С момента основания Второго рейха и до своей отставки в 1890 году пост рейхсканцлера занимал Отто фон Бисмарк (18151898). Выходец из небогатой дворянской семьи, он в молодости пытался сделать карьеру на государственной службе, однако независимый характер и отсутствие самодисциплины помешали ему добиться успеха. Известность пришла к Бисмарку только в период германской революции 1848–1849 годов, сделавшей его одной из ключевых фигур прусского консерватизма. Активно участвуя в политической борьбе, Бисмарк заработал себе репутацию ярого реакционера, был замечен при дворе и пользовался покровительством одной из наиболее влиятельных придворных группировок. В этот период ярко проявились его литературный талант и способность к нестандартному мышлению. В 1851 году Бисмарк был назначен прусским посланником при Союзном сейме Германского союза во Франкфурте-на-Майне. Здесь он проводил линию, направленную на повышение роли Пруссии в Германии, часто вступая в конфликт с австрийскими представителями и следуя принципам «реальной политики»[6]. Неортодоксальность мышления и стремление проводить ту политику, которую он сам считал правильной, привели в конечном счете к охлаждению его отношений с берлинскими покровителями. В 1859–1862 годах Бисмарк занимал пост прусского посланника в Петербурге — почетный, но удаленный от центра принятия политических решений. Только острый внутриполитический кризис начала 1860-х годов позволил ему после кратковременного пребывания на посольской должности в Париже вернуться в Берлин в качестве главы правительства. В течение последующих восьми лет ему удалось не только объединить германские государства вокруг Пруссии, но и разрешить внутриполитический кризис, добившись компромисса с умеренными либералами и одновременно сохранив власть в руках старой элиты. В ходе этих событий особенно ярко проявились несомненные качества Бисмарка как выдающегося государственного деятеля — глубокий ум, способность к стратегическому мышлению, талант дипломата, упорство в достижении поставленных целей, независимость суждений, высокая работоспособность. К сожалению, у этих качеств была и обратная сторона — авторитарный стиль руководства (Бисмарк не терпел возражений и, как следствие, самостоятельно мыслящих людей), упрямство, мстительность.

Конституция 1871 года была написана «железным канцлером» так, чтобы позволить ему находиться в центре всей политической жизни страны. Однако «нервным центром» политической системы должность имперского канцлера делал не краткий и довольно расплывчатый текст закона, а реальное влияние Бисмарка, в первую очередь на императора Вильгельма I. Монарх полностью доверял своему своевольному подчиненному и в конечном счете поддерживал его во всех начинаниях. Отношения между этими двумя людьми носили характер, который позволял многим историкам характеризовать немецкую политическую систему эпохи Бисмарка как «диктатуру канцлера». Однако, окажись на троне другой монарх, а в кресле главы правительства — другой канцлер, соотношение сил вполне могло радикально измениться. Это и произошло после отставки Бисмарка в 1890 году.

Бисмарк стремился лично контролировать внешнюю политику государства, что подразумевало необходимость низведения ведомства иностранных дел до простых исполнителей его воли. Удавалось это далеко не всегда — как уже писалось выше, ключевые дипломатические должности, особенно должности послов в столицах великих держав, традиционно занимали представители прусской аристократии, многие из которых находились в оппозиции к Бисмарку. В силу высокого положения при дворе они были серьезными противниками для «железного канцлера». Весьма показателен в этом плане конфликт Бисмарка с графом фон Арнимом, занимавшим пост посла в Париже[7]. Победить в этом противоборстве главе правительства удалось лишь ценой весьма серьезных усилий. Тем сильнее было его стремление назначать чиновников ведомства из числа полностью зависевших от него и подконтрольных ему людей, низводить их до положения простых исполнителей его воли. Чтобы крепко держать в руках немецкую дипломатию, Бисмарк в 1886 году назначил статс-секретарем ведомства иностранных дел своего старшего сына Герберта. Ставка на лояльных исполнителей впоследствии сыграла с Бисмарком и с дипломатией Второй империи злую шутку.

Эпоха Бисмарка демонстрирует весьма тесную связь между внешней и внутренней политикой страны. 1870–1880-е годы были временем «внутреннего объединения империи», формирования единого государства, и международные дела часто использовались для давления на политических противников или разрешения кризисов внутри страны. Это создавало дополнительные затруднения для германской дипломатии, которая и без того столкнулась со сложной задачей.

После образования Германской империи традиционная расстановка сил в Европе претерпела коренные изменения. Фактически начала складываться новая система международных отношений, основные черты которой были пока едва намечены. На месте традиционного вакуума в центре континента появился новый центр силы. Поэтому образование Германской империи не могло не вызвать определенной обеспокоенности в правящих кругах европейских держав. Международное положение Второго рейха было в определенной степени двойственным. С одной стороны, после 1871 года Германия оказалась в достаточно выгодной ситуации. Один из крупнейших германских историков XX века Ганс-Ульрих Велер вполне справедливо говорил о «позиции, как минимум приближающейся к гегемонии». С большинством великих держав Европы новое государство связывали если не дружественные, то по крайней мере нейтральные отношения. С другой стороны, в традиционной европейской логике баланса сил в ситуации, в которой одна из великих держав начинала приближаться к гегемонии, у нее вскоре появлялся противовес в виде блока других европейских государств. Центром этого блока в данном случае должна была неизбежно стать Франция; ее враждебность и стремление к реваншу превратились в постоянный фактор европейской политики. Особенности географического положения Германской империи, граничившей с тремя великими державами, делали ее особенно уязвимой по отношению к враждебным коалициям. Поэтому угроза «окружения» постепенно становилась доминирующим фактором в восприятии германским обществом и правящей элитой собственной безопасности.

Фактически основная задача германской дипломатии эпохи Бисмарка заключалась в том, чтобы держать Францию в изоляции. Эта задача была практически невыполнимой в долгосрочной перспективе, особенно если учесть, что между потенциальными партнерами Германской империи существовали достаточно серьезные противоречия. Неслучайно «железного канцлера» историки часто сравнивают с жонглером, который умудрялся удерживать в воздухе одновременно несколько шаров. Однако эта игра требовала не только немалого искусства, но и постоянных усилий.

Можно сказать, что избранная Бисмарком стратегия обеспечения безопасности и внешнеполитических интересов Германской империи была изначально обречена на провал, поскольку противоречила логике существовавшей системы международных отношений. Однако вопрос заключается в том, имел ли он реальную возможность избрать альтернативную стратегию. Многие историки более поздней эпохи, особенно писавшие свои работы уже после Второй мировой войны, ставили Бисмарку в упрек то обстоятельство, что он пытался действовать, опираясь в первую очередь на военную мощь Германии и систему альянсов, порой противоречивших друг другу. Однако могла ли новая империя двигаться иным путем, например, сделать ставку на демонстрацию своих мирных намерений, отказ от применения силы и взаимопонимание со всеми соседями?

Нельзя сказать, что Бисмарк не предпринимал никаких шагов в этом направлении. После 1871 года он неоднократно заявлял, что Германия «удовлетворена» и не претендует ни на какие территориальные приращения. Это было особенно актуально, поскольку европейское общественное мнение смотрело на новую державу, родившуюся из пламени трех войн, с большим подозрением. По сути своей заявления Бисмарка соответствовали истине. Он действительно считал, что дальнейшие территориальные захваты Германии совершенно не нужны, более того, были бы нежелательны. Однако с первых месяцев существования империи он избрал активную, наступательную стратегию, которая усиливала недоверие соседей к новой державе. Угроза французского реваншизма, позиция влиятельных военных кругов, необходимость использовать образ «внешней опасности» для успешного проведения внутренней политики — все это толкало Бисмарка по избранному им пути. Вопрос, однако, заключается в том, был ли сам «железный канцлер» тем человеком, который мог избрать иную стратегию? Ответ на него будет однозначно отрицательным.

Бисмарк был лишен любых идеалистических представлений и верил в то, что безопасность государства может быть обеспечена только его сильной позицией. Достигший германского единства военным путем, рассматривавший политику как борьбу, сражение, он не мог действовать иначе, поскольку это потребовало бы кардинального изменения всей структуры его мышления и системы ценностей и приоритетов. Совершенно очевидно, что у зрелого, успешного политика такая перемена была попросту невозможна. Именно поэтому «железный канцлер» сразу же приступил к усилению позиций Германии в Европе.

В рамках этой стратегии, однако, в его руках всегда находился целый набор альтернатив, между которыми он мог выбирать. Эта гибкость во многом и позволила Бисмарку в течение почти двух десятилетий добиваться определенного успеха в своей внешней политике. Впрочем, успеха весьма относительного — вся внешняя политика Бисмарка в 1870–1880-е годы была, по сути, вынужденным переходом от попыток найти долговременное решение проблемы безопасности и утвердить доминирующее положение Германской империи в Европе (что для многих немцев было одним и тем же) к постоянному искусному жонглированию, в процессе которого достигались в основном тактические успехи. При этом пространство для маневра с течением времени медленно, но верно сужалось.

В это же время в сфере внешней политики постепенно нарастало соперничество политического руководства и военной верхушки, проявившееся уже в период франко-германской войны. В кругах военной элиты Второго рейха считалась практически неизбежной новая война, причем на два фронта. Такую войну можно было выиграть, лишь начав ее при благоприятных условиях. В связи с этим концепция превентивной войны стремительно набирала популярность. Бисмарк же, в свою очередь, решительно отвергал превентивную войну — по крайней мере, в качестве основного средства обеспечения безопасности Германии. Военная мощь была в его представлениях важным аргументом в международных делах, однако пускать ее в ход следовало лишь в крайнем случае. Кроме того, он был совершенно не заинтересован во вмешательстве военных во внешнюю политику. В течение всего срока пребывания на посту канцлера Бисмарк успешно защищал от посягательств военной элиты область принятия ключевых внешнеполитических решений.

Еще до окончания франко-германской войны немецкая дипломатия начала выстраивать первую из своих многочисленных комбинаций. Поскольку Великобритания придерживалась политики «блестящей изоляции», на роль основных партнеров могли претендовать Австро-Венгрия и Россия. Бисмарк ни в коем случае не желал выбирать между Петербургом и Веной — для успеха ему нужны были обе империи. Так появилась идея своеобразного возрождения Священного Союза — коалиции консервативных монархий, построенной на общей идеологической базе. «Союз трех черных орлов» должен был обеспечивать существующее статус-кво в Европе и тем самым косвенно гарантировать Германской империи ее новые владения в Эльзасе и Лотарингии. В то же время Бисмарк стремился к тому, чтобы этот союз не сковывал германскую внешнюю политику, оставляя ей достаточную свободу действий.

Идея тройственного соглашения с Россией и Австро-Венгрией возникла еще в 1867 году, но к ее реализации Бисмарк приступил тремя годами позже. 13 сентября 1870 года, в разгар войны с Францией, он в направленной в Петербург телеграмме заявил о желательности «тесного сотрудничества монархи-чески-консервативных элементов Европы». Эта инициатива встретила на берегах Невы достаточно благосклонный прием. В это же время к идее желательности сотрудничества с Германией начала склоняться и Австро-Венгрия, находившаяся в состоянии хронического внутреннего кризиса. Первые признаки «потепления» появились в ноябре 1870 года, когда полное и окончательное поражение Франции стало лишь вопросом времени. 26 декабря глава австрийского правительства Бейст заявил, что составной частью будущей внешней политики Вены станет «забота о лучших дружественных отношениях» с новым государством.

Стремление как России, так и Австро-Венгрии укрепить свое сотрудничество с Германской империей объяснялось не только политическими, но и экономическими соображениями. Львиная доля иностранных инвестиций в империи Романовых была немецкой, Германия была в тот момент и важнейшим торговым партнером России — в середине 1870-х годов на ее долю приходилось 40 % русского импорта (1-е место) и 32 % экспорта (1-е место разделено с Великобританией).

Германский капитал также стремительно усиливал свои позиции в Австро-Венгрии.

В то же время необходимо подчеркнуть, что и в Петербурге, и в Вене предпочли бы двустороннее соглашение с Берлином. Между Россией и Австро-Венгрией существовали серьезные противоречия — в первую очередь, на Балканах. Бисмарк стремился обеспечить Германии независимую позицию и не дать втянуть себя в это противостояние. В июне 1871 года он выступил с официальным обращением к крупнейшим европейским державам с призывом объединиться в борьбе против революционной угрозы. От Англии был получен, как и ожидалось, сдержанно-отрицательный ответ. С Австро-Венгрией начались активные переговоры, вылившиеся в августе-сентябре 1871 года в серию дипломатических рандеву с участием крупнейших государственных деятелей обеих стран.

6-11 сентября 1872 года в германской столице состоялось свидание трех императоров, которое должно было продемонстрировать всему миру силу монархической солидарности петербургского, венского и берлинского дворов. Оно прошло в атмосфере блеска и пышности, под покровом которых состоялись достаточно важные переговоры Бисмарка со своими коллегами — Андраши и Горчаковым. На них было достигнуто взаимопонимание по вопросу о европейском статус-кво и, конечно же, совместной борьбе с «красной угрозой». При этом Бисмарк не стремился закрепить за каждой из сторон далеко идущие обязательства. Встреча трех императоров стала явным успехом германской дипломатии, и называть ее простой демонстрацией было бы ошибкой. Однако в то же время нельзя не отметить, что ни Россия, ни Австрия не собирались мириться с ролью младших партнеров Берлина.

Основы, заложенные в 1872 году, обрели плоть договоров в следующем, 1873 году. Так, 6 мая во время визита «первых лиц» Германии в Петербург была подписана германо-русская военная конвенция. Теперь усилия Бисмарка были направлены на то, чтобы обеспечить австро-русское соглашение. В идеале Австро-Венгрия должна была присоединиться к конвенции Мольтке-Берга. Это удалось лишь частично — дунайская монархия не видела для себя особой выгоды в таком внешнеполитическом решении. 6 июня в Шенбрунне Франц Иосиф и Александр II подписали достаточно абстрактное и расплывчатое соглашение об обеспечении европейского мира. 22 октября Вильгельм I присоединился к этому договору, который в результате получил имя «Союз трех императоров». Соглашение предусматривало взаимные консультации монархов в случае возникновения угрозы миру.

Союз трех императоров стал первым серьезным шагом по обеспечению безопасности Германской империи. Понятно, что у каждой из сторон были свои причины для заключения договора, причем говорить об их полной гармонии было бы преувеличением — противоречия между державами устранены не были. Но, несмотря на то что Союз трех императоров был достаточно абстрактным соглашением и, строго говоря, союзом не являлся, он достаточно надежно гарантировал Германскую империю против любой попытки изолировать ее, демонстрировал солидарность трех великих монархий и укреплял изоляцию Франции. При этом он не связывал руки германской дипломатии избыточными обязательствами. Достаточно свободная форма союза заключала в себе еще и то преимущество, что не давала спорам о первенстве в организации достичь значительного размаха. Тем не менее, соглашение трех держав не было предназначено для серьезных испытаний на прочность.

В том же 1873 году состоялся визит в Австрию и Германию итальянского короля. Хотя в результате не было заключено никакого соглашения, встреча монархов послужила прекрасной демонстрацией хороших отношений Рима и Берлина.

Сохранить Францию слабой — еще одна важная задача, которую преследовал Бисмарк в своей деятельности. К тому же довольно скоро выяснилось, что жупел «внешней угрозы» великолепно подходит для решения целой гирлянды внутриполитических проблем и оказывает буквально наркотическое воздействие на общественное мнение и значительную часть оппозиции. На побежденную Францию была наложена огромная контрибуция, до ее уплаты на территории республики оставались германские войска. Однако необходимость выплаты 5 миллиардов не стала для Парижа тем смертельным ударом, на который рассчитывал «железный канцлер». Не в последнюю очередь благодаря общенациональному подъему контрибуцию удалось выплачивать не только в оговоренные сроки, но даже опережающими темпами. Поэтому Бисмарк стремился не допустить увеличения роли Франции на международной арене всеми доступными ему способами.

Историки долгое время спорили о том, намеревался ли Бисмарк всерьез развязать вторую войну с Францией, чтобы устранить опасность реванша со стороны западной соседки. Сейчас считается, что «железный канцлер» намеревался сохранить мир, но не брезговал угрозами применения силы. Еще в июне 1871 года, когда граф Вальдерзее отправлялся в Париж в качестве немецкого поверенного в делах, Бисмарк напутствовал его словами о том, что он «не станет слишком долго ждать», а нанесет удар сразу же, как только будет уверен в том, что французы готовятся к новой войне. Несмотря на нормализацию дипломатических отношений осенью 1871 года, германо-французские кризисы различного масштаба вспыхивали с завидной частотой. Задача ослабления Франции — в первую очередь, путем дипломатического давления и изоляции — серьезно осложнялась тем, что все крупные европейские державы выступали за ее возвращение в систему «равновесия сил». Поэтому цель, которую ставил перед собой «железный канцлер», оказалась недостижимой. Другое дело, что она далеко выходила за рамки обеспечения национальной безопасности Германии и в большей степени способствовала усилению немецкой гегемонии на континенте.

Объясняя причины жесткого давления на Францию, нельзя не упомянуть о внутриполитических мотивах этих шагов. Призрак внешней угрозы во все времена был прекрасным средством для сплочения нации, и Бисмарк умело использовал французский реваншизм для мобилизации общества на поддержку своей внутренней политики. Прекрасным примером может послужить обострение отношений с Францией осенью 1873 года, произошедшее накануне январских выборов в рейхстаг, имевших большое внутриполитическое значение.

Весной 1875 года во франко-германских отношениях разразился более масштабный кризис, известный под именем «военной тревоги». В начале года в Петербург с особой миссией был направлен прусский дипломат Йозеф Мария фон Радовиц. Формально он должен был временно замещать заболевшего германского посла в Петербурге. «Миссия Радовица» остается одним из самых загадочных эпизодов внешней политики Второй империи, поскольку о ней сохранилось не так много документальных свидетельств. Одна из распространенных версий исходит из того, что Радовиц предложил Горчакову достаточно далеко идущее соглашение, которое обеспечивало бы России свободу рук на Балканах, а Германии — на западных рубежах. Другая интерпретация подразумевает более скромные задачи — стимулирование активной политики России на южном направлении, что заставило бы Петербург искать в перспективе немецкой поддержки. В любом случае, российское руководство, опасаясь утратить свободу маневра, отвергло подобные инициативы.

9 апреля во влиятельной консервативной газете «Пост» появилась статья «Предвидится ли война?». Вывод, который делал автор статьи, был весьма тревожным: вооруженный конфликт между Германией и Францией уже на горизонте. Хотя формально газета была независимой, никто не сомневался в том, что публикация инспирирована правительством. Одновременно из правительственных кругов Германии начали исходить сигналы о том, что страна действительно всерьез собирается начать превентивную войну.

21 апреля вернувшийся из Петербурга Радовиц в беседе с французским послом доказывал всю правомочность превентивного удара по Франции. Глава прусского генерального штаба фельдмаршал Мольтке также принял в «военной тревоге» самое активное участие. В частности, он заявил английскому послу Одо Расселу, что «желает войны не та держава, которая выступает, а та, которая своим образом действий заставляет других выступать» и, таким образом, немецкое нападение было бы вполне оправданным. Бисмарк в этот период старался держаться в тени; это оставляло ему открытым путь для отступления в том случае, если бы события приняли нежелательный оборот.

По сегодняшний день среди историков нет единого мнения по поводу причин «военной тревоги» и намерений имперского канцлера. По мнению одних исследователей, Бисмарк всерьез планировал начать новую войну с Францией, наголову разгромить ее и лишить статуса великой державы. Другие, наоборот, полагают, что кризис спровоцировали влиятельные представители генералитета, а глава правительства имел к нему лишь косвенное отношение. В соответствии с третьей концепцией, канцлер стремился провести нечто вроде «разведки боем», проверив, как другие державы Европы отнесутся к возможности новой войны с Францией, и, при удобном случае, нанеся последней серьезное дипломатическое поражение. Наиболее убедительным представляется мнение о том, что Бисмарк стремился ослабить Францию и не допустить прихода к власти в Париже монархистов (угроза реставрации монархии была в те годы вполне реальной), а также формирования в Европе «католической коалиции». В то же время «железный канцлер» оставлял себе возможность быстро и без потери престижа отступить в случае неудачи.

К концу апреля, когда кризис достиг своего пика, стала вполне очевидна реакция на него других великих держав. Французская дипломатия тоже не дремала, запросив помощи у Петербурга и Лондона. Поскольку все немецкие заявления об «угрозе с запада» были явно надуманными, французским политикам удалось без труда склонить на свою сторону русских и англичан, не желавших нового усиления Второго рейха. 9 мая британский посол в Германии официально заявил, что Лондон в высшей степени заинтересован в сохранении мира. С 10 по 13 мая император Александр II и Горчаков находились в Берлине, где еще раз подчеркнули свою позицию — мир должен быть сохранен. Бисмарку, таким образом, стали совершенно ясны пределы, до которых он мог рассчитывать на поддержку Петербурга. Российская внешняя политика добилась значимого успеха, германская дипломатия потерпела ощутимое поражение.

На этом «военная тревога» была исчерпана. Линия на ослабление Франции проводилась германской дипломатией с этого момента достаточно осторожно, на первое место вышли попытки договориться с западной соседкой, которые достигли своего апогея в начале 1880-х годов.

О «военной тревоге», впрочем, быстро забыли. Более важным событием в европейских международных отношениях стал начавшийся в 1875 году Восточный кризис, столкнувший между собой Россию и Австро-Венгрию. Союз трех императоров дал серьезную трещину. Одновременно в Германии начал разворачиваться серьезный внутриполитический кризис, связанный с отказом Бисмарка от широкомасштабного сотрудничества с либералами. Этот отказ, в свою очередь, был не в последнюю очередь обусловлен требованиями представителей промышленности и сельского хозяйства о введении заградительных пошлин.

На фоне продолжавшегося экономического кризиса в стране одна за другой вырастали влиятельные организации, поддерживавшие защиту отечественного производителя. Первым в ноябре 1873 года образовался Германский союз производителей железа и стали. В январе 1876 года за ним последовало Центральное объединение германских промышленников. Месяц спустя для защиты интересов сельского хозяйства на свет появилось Объединение сторонников экономической и налоговой реформы. Все эти организации активно сотрудничали друг с другом и оказывали серьезное давление на общественное мнение, политические партии и, не в последнюю очередь, на правительство. Изначально Бисмарк достаточно скептически отнесся к идеям о введении протекционистских пошлин, однако через некоторое время вынужден был изменить свое мнение. Наибольшую активность аграрно-промышленное лобби развернуло в 1878–1879 годах, в период так называемого «внутриполитического поворота»[8] и введения «Исключительного закона» против социалистов. Таможенный закон был в конечном счете принят в июле 1879 года.

Процессы, происходившие внутри империи, не могли не находить отражения на международной арене. В первую очередь это касалось новых покровительственных пошлин, которые существенно задевали интересы соседних государств. В частности, заградительные барьеры против аграрной продукции наносили серьезный ущерб России, для которой экспорт зерна в Европу имел огромное значение. Экономические сложности оказывали влияние и на политические отношения двух стран. С другой стороны, именно в конце 1870-х годов в Великобритании начинает появляться беспокойство по поводу потоков германской промышленной продукции, хлынувшей на внешние рынки по демпинговым ценам. В «мастерской мира» увидели появление опасного конкурента.

Все это, безусловно, оказывало влияние на «внешнеполитический поворот», происходивший в это же время. В 1875 году балканские народы начали восстание против турецкого господства, быстро принявшее широкий размах. Если в Петербурге считали необходимым поддержать своих единоверцев в борьбе с давним врагом России, то в Вене с тревогой смотрели на перспективу усиления российского влияния на Балканах, которые Австрия считала своей сферой интересов.

Напряженность между двумя странами нарастала с каждым днем. Германской империи было сложно остаться в стороне от этих событий, поскольку оба партнера возлагали на нее свои надежды. При этом Бисмарк отлично понимал, что у Берлина на данный момент никаких интересов на Балканах нет, и Восточный вопрос его напрямую не касается. Однако пассивность могла привести к утрате контроля над ситуацией, поэтому «железный канцлер» прилагал серьезные усилия для того, чтобы сохранить контакт между Веной и Петербургом. Он не был заинтересован в излишнем сближении двух держав, но еще меньше — в войне между ними.

В мае 1876 года представители государств-членов Союза трех императоров встретились в Берлине. Горчаков прибыл в германскую столицу с требованием предоставить широкую автономию славянским народам Османской империи. Андраши высказывался за гораздо более умеренную реформу. Бисмарк заявил, что «Германию нельзя вынуждать делать выбор между обеими державами», по сути поддержав австрийские предложения. В связи с этим Петербург вынужден был пойти на компромисс с Веной, достигнутый на переговорах в Рейхштадте в начале июля. Однако в сложившейся ситуации он не мог носить долговременный характер. Борьба продолжалась.

В августе 1876 года Горчаков сделал новое предложение — Германия должна вести себя активнее и выступить с инициативой созыва европейского конгресса по Восточному вопросу. Бисмарк отнесся к этому предложению с большим скепсисом — конгресс, по его мнению, мог способствовать только новым столкновениям Петербурга и Вены, а также дать Франции возможность выйти из изоляции. Поэтому «железный канцлер» ответил отказом. Однако портить отношения с Россией Бисмарк не собирался и решил сыграть на симпатиях между династиями. Фельдмаршал Мантойфель был отправлен в Варшаву с личным письмом германского императора к своему племяннику — императору российскому. Письмо должно было засвидетельствовать неизменные симпатии Берлина к Петербургу. Испытывавший весьма теплые чувства к российским родственникам, престарелый Вильгельм I зашел слишком далеко, включив в послание далеко идущее обещание — «Воспоминания о Вашей позиции по отношению ко мне и моей стране с 1864 по 1871 год будут, что бы ни случилось, определять мою политику по отношению к России». Эти слова были восприняты российской политической элитой как карт-бланш. 1 октября 1876 года Александр II через германского военного уполномоченного в России[9] генерала Вердера задал руководству Второго рейха предельно прямой вопрос: как поведет себя Берлин, если между Россией и Австро-Венгрией начнется война?

Бисмарк оказался в крайне сложной ситуации. Прямо отказать Петербургу в поддержке он не мог, обещать ее — тем более. Любой уклончивый ответ также явно вызвал бы неудовольствие российского императора. В конечном счете, канцлер решил отреагировать максимально сдержанно и в то же время корректно. Германия, заявил он, «сначала предпримет попытку убедить Австрию сохранить мир даже в случае русско-турецкой войны, и эти усилия, насколько до сих пор известно о намерениях Австрии, не останутся бесплодными <..> Если, несмотря на все наши усилия, мы не сможем предотвратить разрыв между Россией и Австрией, то Германия не видит в этом повода отказываться от своего нейтралитета». В Петербурге это было воспринято как однозначный отказ в поддержке. Германо-российские отношения демонстрировали тенденцию к охлаждению.

Бисмарк считал необходимым придерживаться в разразившемся кризисе строгого нейтралитета. Выступая в рейхстаге по вопросу повышения Россией пошлин на импорт промышленных товаров, он заверил депутатов в незаинтересованности немецкой дипломатии в Восточном вопросе, который «не стоит костей даже одного померанского мушкетера». В то же время «железный канцлер» собирался использовать Восточный вопрос для того, чтобы отвлечь внимание европейских держав и обеспечить германской дипломатии большую свободу действий.

В апреле 1877 года Россия объявила войну Османской империи. Два месяца спустя Бисмарк составил небольшой программный документ, известный под названием «Киссингенский диктат». Официальное название документа гласило «Восточный вопрос как проблема безопасности Германии». В нем он употребил словосочетание, которое в дальнейшем часто использовалось для характеристики его видения международных отношений в Европе: «Одна французская газета сказала недавно обо мне, что у меня кошмар коалиций. Этот кошмар будет для немецкого министра еще долго, может быть, всегда оставаться глубоко оправданным. Коалиции против нас могут быть образованы на основе соглашения западных держав с Австрией или, что еще опаснее, в форме союза России, Австрии и Франции; сближение между двумя из перечисленных держав позволит третьей оказывать на нас весьма существенное давление». Выходом могла бы стать политика «не приобретения территорий, а создания такой политической ситуации, в которой все державы, кроме Франции, нуждаются в нас и будут воздерживаться от направленных против нас коалиций из-за существующих между ними разногласий». Этот документ стал фактической программой действий германской дипломатии в следующем десятилетии.

После заключения Сан-Стефанского мира Бисмарк попытался выступить в роли посредника между Петербургом и Веной. Австрийская дипломатия, однако, настаивала на созыве конгресса европейских держав по Восточному вопросу. Это решение выглядело далеко не оптимальным для Бисмарка, однако это была едва ли не единственная альтернатива дальнейшему обострению напряженности. В качестве места проведения конгресса был предложен Берлин, с чем к концу мая согласились все заинтересованные стороны. Помимо всего прочего, это дало Бисмарку возможность поднять свой престиж внутри страны в ситуации острого внутриполитического кризиса; нельзя забывать, что именно на данное время пришлись решающие выборы в рейхстаг.

Берлинский конгресс открылся 13 июня 1878 года. Он стал крупнейшей международной конференцией второй половины XIX века. В германскую столицу прибыли такие звезды европейской дипломатии, как глава австрийского правительства Андраши, британский премьер-министр Дизраэли, российский канцлер Горчаков. Однако первую скрипку, конечно же, играл Бисмарк. Перед «железным канцлером» стояла весьма непростая задача. Он должен был примирить соперников, в то же время постаравшись не испортить отношений ни с одним из них. Именно поэтому Бисмарк изначально отказался от роли арбитра, принимающего решения. Свою линию на конгрессе он называл позицией «честного маклера», незаинтересованного посредника, который должен помочь другим участникам переговоров прийти к соглашению.

В реальности Бисмарк, конечно же, отстаивал германские интересы. Он стремился не допустить большой войны в Европе (в которую неизбежно оказалась бы втянута Германия), укрепить позиции своей страны и усилить зависимость от нее других игроков. К примеру, в комиссиях конгресса германским представителям предписывалось придерживаться строгого нейтралитета; это должно было послужить российским властям сигналом о том, что немецкая поддержка не является чем-то само собой разумеющимся и имеет свою цену.

В преддверии конгресса германская дипломатия осуществила достаточно масштабную подготовительную работу, способствуя достижению предварительных соглашений между всеми его участниками. Тем не менее, на конгрессе развернулась достаточно серьезная дипломатическая борьба.

Ее итогом стала существенная ревизия Сан-Стефанского мира. Это был классический компромисс, при котором каждому пришлось идти на уступки и никто в конечном счете не был полностью доволен достигнутым результатом. Исключение, пожалуй, составлял лишь Бисмарк, который смог привести Восточный кризис к благополучному завершению. Благодаря этому он смог превратиться из нарушителя европейского спокойствия в его гаранта.

Берлинский конгресс, помимо всего прочего, означал окончательное восстановление разрушенного Крымской войной «Европейского концерта». Однако германской дипломатии не удалось избежать упреков со стороны Петербурга. Российские политики и общественное мнение обвиняли Бисмарка в том, что он лишил страну плодов ее победы и не оказал России ту поддержку, на которую она была якобы вправе рассчитывать. В итоге германо-российские отношения существенно ухудшились. Возрастающую роль играли и экономические противоречия: в начале 1879 года между двумя странами вспыхнула настоящая экономическая война, когда германские власти под предлогом карантина против чумы запретили ввоз скота из России. Нападки на Российскую империю звучали и в германской прессе. Однако проблемы в отношениях двух стран имели и более глубокие корни; ощутимое охлаждение началось еще в середине 1870-х годов. В Петербурге не хотели мириться с германской «полугегемонией», да и устаревшая традиция рассматривать Берлин в качестве младшего партнера сыграла свою негативную роль.

Имперский канцлер все в большей степени склонялся к сближению с Австро-Венгрией. В чем заключалась причина такого, на первый взгляд, парадоксального решения? Ведь сам Бисмарк несколько десятилетий назад предостерегал от того, чтобы связывать себя с дунайской монархией слишком тесными узами. Однако сейчас ситуация изменилась. На Россию, не желавшую и слышать о возобновлении «союза трех черных орлов», следовало оказать давление. Одновременно соглашение с Веной могло стать той «синицей в руках», которая предупредила бы образование вокруг Германии враждебного альянса. Такая угроза представлялась германской политической элите 1870-х годов вполне реальной. Действительно, механизм формирования коалиций против усиливающегося игрока был естественной составляющей европейской дипломатии; в Пруссии еще жива была память о Семилетней войне 1756–1763 годов.

Нельзя сбрасывать со счетов и то обстоятельство, что к союзу с Австрией Бисмарка толкали многие группы интересов внутри страны. Идея сближения с «братьями по крови» была в высшей степени популярной во всех кругах немецкого общества. На союзе настаивали и военные, которые уже давно исходили из неизбежности войны на два фронта — против Франции и России — и считали необходимым иметь хотя бы одного надежного союзника. В такой ситуации сближение с Веной приобретало для «железного канцлера» большое внутриполитическое значение.

Свою роль сыграли и геополитические соображения. В случае союза с Россией Германия автоматически становилась «щитом» Петербурга в Европе и принимала на себя главный удар противника в любой войне. Это создавало нежелательную зависимость от восточной соседки, что было неприемлемым для Бисмарка, не слишком доверявшего российской правящей элите. С помощью сближения с Веной «железный канцлер» намеревался оказать давление на Петербург, создав угрозу изоляции России.

События начали стремительно развиваться в августе 1879 года, когда Берлина достигли слухи о возможной отставке Андраши. Не желая терять давнего и надежного партнера, Бисмарк немедленно предложил своему австрийскому коллеге встретиться в Гаштейне, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию и перспективы сотрудничества двух стран. Однако еще до того, как эта встреча состоялась, очередной ход сделала российская дипломатия. 15 августа Александр II отправил своему дяде, германскому императору, личное послание, вошедшее в историю под именем «письма-пощечины». Название вполне точно отражает содержание текста. Российский император упрекал своего немецкого родственника в неблагодарности и завершал послание многообещающей фразой: «Последствия могут иметь опустошительный характер для обеих наших стран». Это письмо помогло Бисмарку переубедить императора Вильгельма I, до того момента не желавшего ничего и слышать о союзе с Австрией против России.

27–28 августа 1879 года прошла встреча Бисмарка с Андраши в Гаштейне. Германский канцлер предлагал всеобъемлющее соглашение, которое создавало бы между обоими государствами тесные военно-политические связи. Однако в конечном итоге оба государственных деятеля договорились о подписании оборонительного союза. При этом австрийский дипломат настаивал на том, что союз должен иметь исключительную направленность против России. На первый взгляд, это делало договор неравноправным, поскольку конфликта с империей Романовых следовало опасаться, в первую очередь, Австро-Венгрии. В случае германо-французской войны Вена не обещала ничего большего, чем благожелательный нейтралитет.

Однако на самом деле это условие всецело отвечало интересам Бисмарка. «Железный канцлер», как и военные круги, не опасался войны с изолированной Францией; гораздо страшнее представлялся ему конфликт с участием России, в котором, в соответствии с планируемым договором, Австро-Венгрия обязалась принять участие. Кроме того, договор фактически исключал возможность сближения Вены и Парижа. Суть расчетов Бисмарка весьма метко описал посол в Петербурге Швейниц, говоривший: «Только верхом мы были столь же велики, как русский гигант, и Австрия должна была стать нашей лошадью. Князь хотел скакать на ней, а не вступать в брак».

Тем временем германский император продолжал колебаться. В начале сентября Вильгельм встретился со своим российским племянником в приграничном городке Александрово, где добрые отношения двух монархов были восстановлены. Большую поддержку Бисмарку оказала в данном случае германская военная элита. Мольтке принимал самое активное участие в переговорах с империей Габсбургов. 25 сентября фельдмаршал лично докладывал императору все аргументы в пользу скорейшего заключения союза с Австро-Венгрией.

В итоге усилия Бисмарка увенчались успехом. В конце сентября 1879 года он лично отправился в Вену, где был согласован окончательный текст договора. 15 октября состоялось подписание договора в Вене, а неделю спустя соглашение было ратифицировано Вильгельмом I. Внешнеполитический поворот состоялся. Германская империя заключила свой первый долговременный и содержащий конкретные обязательства союзный договор. Впоследствии он окажется наиболее устойчивым из всех союзов, просуществовав до самого крушения Второго рейха в 1918 году. Одновременно австро-германский пакт положил начало складыванию системы двух противостоящих друг другу военных блоков, которые в 1914 году начали Вторую мировую войну. Важно, однако, подчеркнуть, что этот процесс не был предопределенным; Бисмарк стремился держать открытыми все возможные пути для достижения своих целей и не собирался связывать себе руки. При определенных условиях союз с Австро-Венгрией мог оказаться столь же недолговечным, как и другие соглашения той эпохи. Центральное значение для германской внешней политики он приобрел значительно позднее.

Союз с Австрией был положительно встречен большей частью германской общественности. Кроме того, эти события демонстрируют нам тесную связь внутренней и внешней политики и показывают, насколько серьезным могло быть влияние на германскую внешнюю политику других игроков, кроме имперского канцлера. В частности, речь идет об императоре и военной верхушке. В Большом генеральном штабе войну на два фронта — против Франции и России — к тому моменту считали практически неизбежной. Популярность приобретала идея превентивной войны. Однако окончательное решение в этом вопросе принимало политическое руководство.

1880-е годы еще в большей степени, чем предыдущее десятилетие, стали для германской дипломатии временем искусного лавирования с целью обеспечить себе доминирующее положение в Европе и не допустить формирования враждебных коалиций. Сам Бисмарк неоднократно сравнивал свою внешнюю политику с искусным жонглированием несколькими шарами. В этом непростом деле ему удалось добиться значительных успехов, однако многие из них носили чисто тактический характер и спустя некоторое время полностью обесценивались.

Первой задачей Бисмарка после заключения союза с Австрией было возобновление хороших отношений с Россией. «Мне удалось осуществить то, что я мог бы обозначить как первый этап моей политики безопасности, отгородить Австрию от западных держав. <..> Я не сомневаюсь, что смогу реализовать и второй этап, то есть восстановить Союз трех императоров, единственную систему, которая, по моему убеждению, может гарантировать европейский мир на длительное время», — заявлял «железный канцлер». Однако сказать это было гораздо легче, нежели сделать.

Впрочем, сближению с Россией имелась и альтернатива в виде соглашения с Британией. Несмотря на то что Лондон предпочитал в эти десятилетия проводить политику «блестящей изоляции», Бисмарк не исключал его из своих расчетов. Канцлер считал российско-британское соперничество в Азии одним из долговременных факторов, который предотвратит сближение этих двух стран и будет автоматически делать противника одной из них союзником другой. Недавний Восточный кризис должен был продемонстрировать Британии всю опасность имперских устремлений России и вынудить ее к поиску партнеров.

Осенью 1879 года Бисмарк предпринял соответствующий зондаж в Лондоне, запросив, какой будет реакция Англии, если Германия продолжит оказывать сопротивление амбициям России и в результате окажется в состоянии конфликта с Петербургом. Реакция оказалась сдержанной, но в то же время отнюдь не отрицательной — британские дипломаты ответили, что в таком случае постараются удержать Францию от вмешательства в конфликт. Однако вскоре консерваторов у руля британской политики сменили либералы, которые громогласно заявляли, что не пойдут на коалицию с Берлином, поскольку тем самым будут испорчены отношения с Парижем.

В России тем временем на смену негативным эмоциям, преобладавшим после Берлинского конгресса, приходила трезвая оценка ситуации. В соответствии с ней, Петербургу угрожала реальная опасность оказаться в изоляции. Францию как близкого союзника в тот момент мало кто рассматривал всерьез, к тому же на берегах Невы хорошо отдавали себе отчет в том, что такой дипломатический маневр до предела обострит и без того непростые отношения с Германией. Поэтому было решено обеспечить безопасность страны, пойдя на возобновление «союза трех черных орлов».

Новым российским послом в Берлине был в январе 1880 года назначен Петр Александрович Сабуров, сторонник сближения с Германией. Именно он в следующем месяце предложил Бисмарку создание двустороннего оборонительного и наступательного союза. Российская дипломатия предпочла бы иметь дело только с Берлином, однако «железный канцлер» был категорически не согласен с такой постановкой вопроса. В итоге российское предложение трансформировалось в идею воссоздания Союза трех императоров.

В свою очередь, Бисмарк вступил в переговоры с австрийскими дипломатами, отстаивая идею соглашения с Россией. Всячески подчеркивая особые отношения Берлина с Веной, он в то же время заявлял, что только возобновление Союза трех императоров позволит направить российскую внешнюю политику по пути умеренности и миролюбия. Бисмарк явно стремился к восстановлению конструкции, которая, как он считал, будет гарантировать безопасность Германии и оставит Францию в прежней изоляции.

18 июня 1881 года обновленный Союз трех императоров был заключен сроком на три года. В 1884 году он был продлен еще раз. Стороны обязались сохранять дружественный нейтралитет в том случае, если одна из них окажется вовлечена в войну с четвертой державой. Кроме того, они договорились уважать интересы друг друга на Балканах и предпринимать какие-либо территориально-политические преобразования в регионе только по взаимному согласию. В секретном дополнительном протоколе стороны указывали, что не будут препятствовать объединению Болгарии.

Для Бисмарка это был крупный дипломатический успех — как считают некоторые исследователи, более значимый, чем заключение в 1879 году оборонительного союза с Австро-Венгрией. В отличие от договора 1873 года, который являлся по сути консультативным пактом, Союз трех императоров нового образца представлял собой пакт о нейтралитете. Открытым, однако, оставался вопрос об устойчивости этого альянса. Бисмарк прекрасно сознавал, что подписанный договор не снял русско-австрийских противоречий на Балканах и что просуществует он, скорее всего, лишь до первого крупного кризиса. Однако лучшего решения на данный момент не имелось.

В последующие годы Германия оказывала поддержку балканской политике России, стремясь укрепить отношения за счет сотрудничества в этом регионе. В 1884 году на германском финансовом рынке был размещен крупный российский заем, что должно было, по мнению Бисмарка, способствовать дополнительному сближению двух стран.

Одновременно Бисмарк стремился развить и дополнить свою систему союзов. За пределами альянса трех империй оставались еще три крупные европейские державы — Британия, Франция и Италия. Германский канцлер в начале 1880-х годов стремился направить их энергию в русло колониальных захватов, где они с неизбежностью вступили бы в конфликт друг с другом, в котором им потребовалась бы немецкая поддержка. Бисмарк считал колониальные споры идеальным объектом для того, чтобы ссорить другие державы, оставаясь в роли «третьего радующегося», ввиду полной незаинтересованности в заморских владениях. Он также стремился постоянно держать открытым Восточный вопрос — ведь Германия единственной из великих держав не имела здесь важных интересов. Немцы поощряли австро-русское соперничество на Балканах, англо-французские противоречия в Египте и франко-итальянскую конкуренцию в Северной Африке.

Политика Бисмарка была «мирной» в том плане, что она не была направлена на разжигание большой европейской войны. Однако действительный мир и сотрудничество великих держав были невыгодны Берлину. Соперничество, дипломатическое противоборство, напряженность позволяли немцам не допускать формирования противостоящих альянсов и сохранять свое доминирующее положение в европейской системе. Проще говоря, Бисмарк стремился к ситуации, когда все остальные державы конфликтуют, но не воюют друг с другом. Для этого требовалось постоянно подогревать их споры и в то же время искать компромисса. Такая политика напоминала балансирование на шпагате и не могла привести к созданию прочных конструкций.

По меньшей мере в отношении одной из перечисленных стран план сработал. Речь идет об Италии, которая стремилась усилить свои позиции в бассейне Средиземного моря. Естественной целью итальянской экспансии был Тунис, формально принадлежавший Османской империи и находившийся на побережье Северной Африки, ближе всего к Апеннинскому полуострову. Однако здесь в роли опасного конкурента выступила Франция, которая и захватила лакомый кусок. За помощью и поддержкой итальянцы решили обратиться в Берлин. Однако Бисмарк, верный своей стратегии, заявил в январе 1882 года, что «ключ к двери, которая ведет к нам, находится в Вене». Между Италией и Австро-Венгрией на тот момент еще существовали серьезные противоречия, касавшиеся главным образом региона Южного Тироля, населенного в основном итальянцами. Фактически перед Римом встал тот же выбор, что и год назад перед Петербургом — остаться в дипломатической изоляции или получить поддержку Германии, пойдя на компромисс с традиционным соперником. Как и Россия, Италия предпочла второй вариант.

20 мая 1882 года Тройственный союз был подписан. Стороны гарантировали друг другу благожелательный нейтралитет в случае конфликта с четвертой державой; если одна из участниц договора подвергалась нападению двух и более стран, две другие обязывались оказать ей вооруженную помощь. Кроме того, если Италия оказывалась объектом французской агрессии, Германия и Австро-Венгрия также гарантировали вооруженное вмешательство. В свою очередь, итальянцы обязались прийти на помощь немцам в случае французского нападения. Тройственный союз, как и австро-германский альянс, был изначально тайным соглашением. В 1883 году к нему фактически примкнула Румыния, подписав союзный договор с Германией и Австро-Венгрией. Тройственный союз стал еще одним долговременным альянсом, который просуществовал до начала Первой мировой войны. Впрочем, в ситуации 1880-х годов его значение не стоит переоценивать. Ни в Берлине, ни в Вене Италию не считали великой державой. Только при продлении союза в 1887 году итальянцы, пользуясь обострением ситуации в Европе, смогли добиться более выгодных для себя условий соглашения.

Основные цели германской внешней политики были на какое-то время достигнуты. Даже отношения с Францией, казалось, начали улучшаться. Французское правительство во главе с премьер-министром Жюлем Ферри сконцентрировало свое внимание на колониальных проблемах. Бисмарк был готов поддержать Париж, поскольку такая поддержка не стоила ему совершенно ничего. В итоге сформировалось нечто вроде «колониального альянса» двух стран — едва ли не единственный короткий эпизод сотрудничества за все время после 1871 года.

Вскоре в колониальную эру вступила и Германия. Колониальная политика Бисмарка до сих пор является предметом споров среди историков, пытающихся понять ее мотивы. Дело в том, что Бисмарк резко негативно относился к идеям колониальных захватов. Колонии, говорил он в 1870-е годы, были бы для Германии тем же, чем является соболиная шуба в польском дворянском семействе, где нет денег даже на новые рубашки. Они станут уязвимым местом империи, не давая ровным счетом ничего взамен. «Пока я нахожусь на посту канцлера, мы не будем проводить колониальную политику», — подчеркивал он в 1881 году.

Поэтому на первых порах германская колонизация развивалась на основе частной инициативы. К концу 1870-х годов в империи образовались достаточно влиятельные группы интересов, выступавшие за приобретение заморских территорий. В их число входили представители торговой и промышленной буржуазии, заинтересованные в стимулировании германского экспорта, приобретении новых рынков сбыта и — по возможности — источников ресурсов. Кроме того, колонии в последней трети XIX века считались едва ли не обязательным атрибутом мировой державы, сообщая ей соответствующий статус на международной арене. Соображения престижа играли для адептов колониальной экспансии не менее важную роль, чем экономические мотивы. Именно этим объясняется тот факт, что приобретение колоний быстро стало популярным лозунгом не только среди предпринимателей, но и в рядах широкой публики. Впрочем, достаточно сильны были и позиции противников колониальной экспансии.

6 декабря 1882 года во Франкфурте-на-Майне был образован Германский колониальный союз, в числе членов которого находились многие капитаны экономики, такие, как Крупп, Кардорф, Сименс или Штумм. В рядах Германского колониального союза находились также многие политики консервативного и либерального направления, а также авторитетные общественные деятели.

Непосредственный старт германской колониальной экспансии дало приобретение в мае 1883 года бременским купцом Люде-рицем земель вокруг бухты Ангра Пекена на юго-западном побережье африканского континента, на территории современной Намибии. Быстро расширив границы подконтрольной территории, Людериц осознал, что в одиночку не сможет удержать эти владения, особенно учитывая опасное соседство с Капской колонией англичан, которые вряд ли стали бы всерьез считаться с правами немецкого торговца. Поэтому новоявленный колонизатор обратился за поддержкой в Берлин. Ответом, неожиданно для многих, стала направленная Бисмарком 24 апреля 1884 года германскому консулу в Капштадте телеграмма, в которой канцлер заявлял, что владения Людерица теперь находятся под защитой рейха. Начало формированию германской колониальной империи было положено.

Сам канцлер при этом подчеркивал, что речь идет не о колониях в собственном смысле слова, а о «подзащитных областях», в которых имперское правительство ограничивается тем, что оберегает созданные частными предпринимателями компании от политического давления со стороны иностранных конкурентов. В течение следующего года число «подзащитных областей» стремительно расширялось. В июле 1884 года канонерская лодка «Мёве» совершила стремительный рейд вдоль западного побережья Африки, подняв германский флаг в Того и Камеруне. 27 февраля 1885 года под защиту империи была принята территория в восточной Африке, приобретенная незадолго до этого предпринимателем и авантюристом Карлом Петерсом, — ее границы приблизительно совпадают с границами нынешней Танзании. В мае того же года «подзащитной областью» стало северо-восточное побережье Новой Гвинеи и ряд островов в Тихом океане.

Разумеется, стремительная колониальная экспансия Берлина вызвала недовольство в Лондоне. Сначала поведение немцев не принимали всерьез, продолжая считать, что масштабных действий в этом направлении от Берлина ждать не приходится. Однако вскоре ситуация изменилась. Одновременно Бисмарк считал нужным поддерживать Париж во всех его колониальных спорах с Лондоном. На конференции по Египту в июле 1884 года Германия и Франция действовали единым фронтом, оставив Англию в изоляции. Пик сотрудничества был достигнут на конференции по Конго, состоявшейся зимой 1884–1885 годов в Берлине. Здесь немцы и французы совместно остановили британскую экспансию в Западной Африке, утвердили в бассейне реки Конго принцип свободной торговли и способствовали созданию формально независимого государства под скипетром бельгийского монарха.

Однако в то же время Бисмарк не хотел перегибать палку и идти на слишком серьезный конфликт с Британией. Его задача в значительной степени заключалась в том, чтобы продемонстрировать Лондону свою силу и готовность защищать интересы, показать, что хорошие отношения с Германской империей не есть что-то само собой разумеющееся и не требующее усилий. В марте 1885 года на переговорах, проведенных в Лондоне, было достигнуто соглашение, которое признавало за Германией все уже приобретенные ею территории, однако ставило границы дальнейшей колониальной экспансии Берлина.

На этом история колониальной политики Бисмарка фактически завершилась. Казалось, канцлер вновь полностью утратил к ней всякий интерес. Несколько лет спустя, разговаривая с одним из энтузиастов колониальной экспансии, развернувшим перед ним карту Африки, Бисмарк произнес ставшую знаменитой фразу: «Ваша карта Африки очень хороша, однако моя карта Африки находится в Европе. Здесь Россия, а здесь Франция, а мы в середине. Вот моя карта Африки».

Все это вновь ставит перед нами вопрос о целях германской колониальной политики середины 1880-х годов. Очевидный интерес Германии заключался в том, чтобы не встревать в территориальные споры других держав, а извлекать из них максимальную выгоду для себя. С этой точки зрения колониальная экспансия представлялась действительно бессмысленной и даже вредной авантюрой. Единственное ее значение в контексте внешней политики заключалось в том, чтобы продемонстрировать жесткость по отношению к Англии, сделав ее более склонной к сотрудничеству. Однако добиться реализации этой цели не удалось.

Другой мотив, о котором часто говорится, — интересы германских предпринимателей, оказывавших давление на правительство. Действительно, сторонниками колониальной экспансии выступали, как уже говорилось выше, многие влиятельные деятели из различных сфер. Тем не менее, переоценивать значение колоний для немецкого бизнеса тоже нельзя, критической необходимости для германской экономики в них не было.

Ключом к пониманию действий Бисмарка во многом является внутриполитическая ситуация в Германии. В 1884–1885 годах «железный канцлер» отчаянно искал средство, которое помогло бы ему улучшить свои позиции по отношению к рейхстагу. Естественно, что при этом он не оставлял без внимания ни один популярный лозунг, способный привлечь избирателей. Приобретение колоний, писал он германскому послу в Лондоне графу Мюнстеру, «жизненно важно для нас уже исходя из соображений внутренней политики <..> Общественное мнение в Германии придает сегодня колониальной политике столь значительный вес, что положение правительства в значительной степени зависит от ее успеха». Еще одна вполне вероятная задача заключалась в том, чтобы обострением отношений с Великобританией нанести удар либеральной придворной группировке, сформировавшейся вокруг наследника престола, выступавшего за сближение с Лондоном.

Претворить в жизнь популярный в обществе проект канцлеру помогло «окно возможностей», открывшееся в 1884–1885 годах, когда ни один из крупных игроков не мог всерьез помешать Германии, чьи внешнеполитические позиции были исключительно благоприятными. Однако уже весной 1885 года это «окно возможностей» начало закрываться. На повестку дня встали куда более значительные проблемы, чем приобретение территорий в Африке и Океании.

В апреле 1885 года глава французского правительства Жюль Ферри вынужден был уйти в отставку. На смену ему пришел Анри Брессон, настроенный против всякого примирения с Германией. В отношения двух соседей вернулась прежняя напряженность. В сентябре того же года разразился очередной кризис на Балканах: в Восточной Румелии — южной части Болгарии, остававшейся в соответствии с решениями Берлинского конгресса в составе Османской империи, — вспыхнуло восстание, итогом которого стало объединение страны. Это вызвало резко негативную реакцию России, конфликтовавшей с Болгарским княжеством, а также серьезное обострение отношений между Россией и Австро-Венгрией.

Бисмарк в данной ситуации пытался в течение некоторого времени выступать посредником между обеими сторонами, однако довольно быстро оставил эту стратегию. Нагнетание напряженности необходимо было ему не в последнюю очередь для того, чтобы создать благоприятную обстановку на предстоявших выборах в рейхстаг. Отношения между Берлином и Петербургом стремительно ухудшились. Возобновление Союза трех императоров стало после этих событий практически невозможным. Одна из конструкций, обеспечивавших доминирующее положение Германии в Европе и ее безопасность, рухнула.

Параллельно во второй половине 1880-х интенсифицировались российско-французские контакты, заинтересованность в которых демонстрировали обе стороны. В это же время до предела обострились германо-французские отношения. Во многом это было связано с деятельностью генерала Жоржа Буланже, ставшего в январе 1886 года французским военным министром. Буланже, являясь сторонником войны с Германией, открыто призывал к реваншу и использовал всю свою власть и влияние для того, чтобы ускорить непосредственную подготовку армии к вооруженному конфликту. Для Бисмарка, которому международная напряженность помогала справиться с внутриполитическими проблемами, это оказалось как нельзя кстати. С другой стороны, события 1886 года вызвали к жизни серьезный конфликт «железного канцлера» с военным руководством, на сей раз в лице генерал-квартирмейстера прусского Большого генерального штаба Альфреда фон Вальдерзее, игравшего роль заместителя престарелого Мольтке.

Вальдерзее был назначен на эту должность в 1882 году и сразу же стал претендовать на серьезное влияние в политических вопросах. Он горячо выступал за скорейшую превентивную войну. При этом Вальдерзее питал к политическому руководству страны гораздо меньше пиетета, чем сам Мольтке: «Государственная власть может лишь создать для нации наиболее благоприятную с военно-стратегической точки зрения исходную позицию, поскольку последнее слово все равно скажут мечи».

Идея о необходимости превентивной войны пользовалась значительной поддержкой не только среди военной элиты, но и при дворе и даже в обществе. Она сопровождалась дальнейшим ухудшением отношения к России. В адрес «железного канцлера» все чаще звучала критика за его примирительную и боязливую политику в отношении Петербурга. В 1883 году баденский политик Франц фон Роггенбах писал адмиралу Альбрехту фон Штошу: «Должны ли мы и дальше боязливо избегать столкновения славянского и германского мира, как это делала старая школа прусской дипломатии? Я считаю: нет. Однажды Германская империя должна исправить тот неудачный шаг, к которому Фридрих II был принужден своей изоляцией в Европе, и перестать покупать ненадежную русскую дружбу, жертвуя здоровым развитием на Востоке».

Кризис в отношениях с Францией и Россией сделал идею превентивной войны крайне актуальной. Большой генеральный штаб развернул собственную дипломатическую активность, используя начатые в 1882 году штабные переговоры с австрийцами. Главным действующим лицом на первом этапе стал военный атташе Германии в Вене майор Дейнес, который вышел далеко за рамки своих полномочий, обещая пересмотр договора 1879 года в наступательном духе и советуя австрийцам начать переброску войск к русским границам. Даже Мольтке был вынужден впоследствии признать, что майор «был слишком увлечен своей военной страстью». Однако затем Мольтке и его заместитель Вальдерзее начали прямые переговоры с австрийским военным атташе в Берлине бароном Штейнингером.

Бисмарк резко протестовал против вмешательства в сферу его компетенции; между ним и Мольтке разыгрался в конце 1887 года серьезный конфликт. В конечном счете фельдмаршал был вынужден уступить и выхолостить переговоры с австрийцами, к большому разочарованию последних. Военные официально заверили канцлера, что не собираются вмешиваться в сферу его компетенции.

Таким образом, Бисмарку удалось одержать верх над сторонниками военного решения проблем безопасности страны и разрешить кризис в отношениях с Францией. Весьма кстати пришлось и то, что в конце мая 1887 года Буланже ушел в отставку со своего поста.

В том же 1887 году германской дипломатии удалось добиться двух серьезных внешнеполитических успехов. Первым из них стало образование так называемой «Средиземноморской Антанты» в составе Великобритании, Италии и Австро-Венгрии. Стороны подписали соглашение, в соответствии с которым обязывались поддерживать существующий статус-кво в бассейне Средиземного моря. Кроме того, договор включал в себя гарантии целостности Турции, которая не должна была никому передавать своих прав на Болгарию. Защита целостности и независимости Османской империи должна была осуществляться участниками соглашения даже против ее воли. Договор, таким образом, носил явно антироссийский характер. Хотя Германия напрямую не участвовала в «Средиземноморской Антанте», последняя была в значительной степени плодом усилий Бисмарка. Именно Берлин выступил с идеей подписания подобного пакта, и «железный канцлер» приложил большие усилия к тому, чтобы преодолеть колебания англичан. Он даже продемонстрировал премьер-министру маркизу Солсбери текст секретного австро-германского альянса, чтобы доказать, что Берлин в случае вооруженного конфликта не останется в стороне. Фактически подписание договора означало вовлечение Лондона в орбиту германской системы союзов.

Вторым успехом стало восстановление «провода в Петербург». Несмотря на то что российская дипломатия начала все в большей степени ориентироваться на Францию, окончательно портить отношения с Германией на берегах Невы не хотели. Естественно, ни о каком возобновлении Союза трех императоров с участием Австро-Венгрии речь уже не шла. В январе 1887 года состоялись первые переговоры на предмет заключения двустороннего пакта о нейтралитете. Однако до конструктивного обсуждения дело дошло только в апреле. Между участниками диалога сразу же обнаружились серьезные противоречия. Если российская сторона хотела получить полную свободу рук в отношении Австрии, то Бисмарк подчеркивал, что не бросит Вену на произвол судьбы. В конце концов он даже продемонстрировал российскому послу в Берлине Павлу Андреевичу Шувалову текст секретного австро-германского союза 1879 года.

18 июня после долгих переговоров был наконец подписан документ, вошедший в историю как «Договор перестраховки». Он обеспечивал каждому из партнеров доброжелательный нейтралитет другой стороны в том случае, если он подвергнется нападению третьей державы. В случае войны России с Англией или Турцией Германия обязывалась сохранять нейтралитет при любых обстоятельствах. В секретном дополнительном протоколе Бисмарк признал Болгарию сферой российских интересов, а также не возражал против захвата Россией черноморских проливов. Срок действия соглашения составлял три года, договор являлся строго секретным. Он позволял Бисмарку в значительной степени устранить негативные последствия развала Союза трех императоров, замедлив дрейф России в сторону союза с Францией. Однако «железный канцлер» прекрасно отдавал себе отчет в том, что это соглашение также не пройдет испытания серьезным кризисом. Даже старший сын канцлера Герберт, ставший в 1885 году статс-секретарем иностранных дел, говорил, что «Договор перестраховки» способен «в крайнем случае удерживать русских от войны с нами на 6–8 недель дольше».

И современники, и исследователи достаточно много спорили о том, в какой степени «Договор перестраховки» противоречил австро-германскому союзу. Критики «железного канцлера» нередко высказывали мнение, что он, оказавшись в сложной ситуации, связал Германию противоречивыми обязательствами, совершив предательство по отношению к Вене. Однако в реальности ни Петербург, ни Вена не получили карт-бланш на развязывание конфликта; система союзов Бисмарка была рассчитана не на то, чтобы занять чью-то сторону в случае начала войны, а на то, чтобы не допустить войны в принципе. Могло ли это стремление увенчаться успехом в долгосрочной перспективе, сказать сложно. В любом случае, альтернативных вариантов действий в тот момент не было. Наличие «провода в Петербург» позволяло, помимо всего прочего, сохранять свободу рук в отношении Вены и не становиться заложниками австро-германского союза.

Кроме того, если мир все же оказался бы нарушен, существовавшая система союзов позволяла столкнуть Россию с Англией, Австро-Венгрией и Италией на Балканах, предоставив Германии свободу рук в отношении Франции. Такая возможность тоже рассматривалась Бисмарком, после 1885 года убежденным в том, что вооруженный конфликт с Парижем в высшей степени вероятен. «Для нас станет необходимостью в случае русско-австрийской войны атаковать Францию, так, чтобы одновременно с восточной войной, в которой Австрия, Италия, вероятно, Англия и балканские государства вместе выступят против России, можно было провести германо-французскую войну», — в таком виде записал мысли Бисмарка в октябре 1887 года один из его ближайших помощников. Однако «железный канцлер» по-прежнему делал ставку не на развязывание войны, а на сохранение напряженного мира.

К этому моменту сближение Петербурга и Парижа уже начало набирать обороты. Пытаясь предотвратить это, Бисмарк совершил в конце 1887 года весьма серьезный промах, решив воздействовать на Россию с помощью финансового рычага. 10 ноября Имперский банк перестал принимать российские ценные бумаги в качестве залога. Их курс тут же значительно упал. Поскольку Берлин являлся на тот момент главным финансовым рынком для России, удар получился весьма сильным. Однако вместо ожидаемого эффекта последовал прямо противоположный — русские ценные бумаги переместились в Париж, дополнительно ускорив сближение двух стран.

Историки впоследствии не раз упрекали «железного канцлера» в том, что он не понимал растущей роли экономики в международных отношениях, что внешняя политика навсегда осталась для него, в первую очередь, сферой высокой дипломатии. Однако подобного рода упреки плохо обоснованы. «Железный канцлер» знал и учитывал значение экономики в международных делах. К примеру, в процессе подготовки перехода к протекционистским тарифам в 1878 году Бисмарк разослал германским дипломатическим представителям инструкцию по поводу того, как именно объяснять поворот в таможенной политике правительствам соседних государств. В данном же конкретном случае следует говорить о том, что Бисмарк совершил тот же промах, что и в 1875 году, переоценив возможности «жесткой линии» в отношении оппонента. Кроме того, нужно учесть, что российско-германские отношения в принципе развивались не самым благоприятным образом. Фактически уже в эпоху Бисмарка (а не при его неумелых преемниках, как это часто утверждается) была заложена основа для российско-французского альянса.

К началу 1888 года внешнеполитический кризис, таким образом, был преодолен. На первый взгляд казалось, что Бисмарку удалось сохранить и даже расширить совершенную систему союзов, в которую были вовлечены все европейские державы, за исключением Франции. В реальности дело обстояло далеко не так просто. В течение предпоследнего десятилетия XIX века германская внешняя политика прошла пик своих успехов и начала постепенно клониться к закату. Из-за постоянных международных кризисов, в первую очередь на Балканах, созданная Бисмарком система союзов постоянно грозила обрушиться и нуждалась в новых и новых подпорках, каждая из которых была все менее прочной и надежной. Один из немецких исследователей характеризует эту систему следующим образом: «Все это не являлось долговременным решением германской проблемы безопасности, а было новым искусным вариантом комбинации подпорок, акробатическим трюком на веревке, которая становилась все тоньше».

Однако в 1888 году в Германской империи претерпела серьезные изменения внутренняя ситуация. В течение года трон дважды переходил из рук в руки. В марте скончался престарелый Вильгельм I. Его сын, Фридрих III, был неизлечимо болен и правил лишь 99 дней. Летом 1888 года императором стал 29-летний Вильгельм II.

Молодой монарх имел ярко выраженные консервативные убеждения. Свою власть он считал полученной от бога, а монарха — главой государства во всех смыслах слова. Получив при рождении травму — его левая рука была короче правой и практически парализована, — принц Вильгельм уже в детстве отличался весьма беспокойным нравом и неспособностью держать свои эмоции под контролем. Умный и одаренный, он, тем не менее, страдал от болезненного честолюбия и желания находиться в центре внимания. По меткому замечанию одного из современников, он хотел бы быть женихом на всех свадьбах и покойником на всех похоронах. За этим скрывался, очевидно, глубинный комплекс неполноценности и неуверенность в собственных силах. К упорной и целенаправленной работе Вильгельм был неспособен. Исключительно темпераментный, он часто давал эмоциям управлять собой. К своим родителям он относился с пренебрежением, зато обожал деда и восхищался им. Юный принц питал самые нежные чувства к армии и любил выступать в роли офицера, пытаясь тем самым, очевидно, компенсировать психологическую травму, проистекавшую из травмы физической, которую он в течение всей жизни будет пытаться скрывать на публике.

Новый император с самого начала не собирался быть фигурой второго плана при могущественном Бисмарке. Он хотел править самостоятельно. Вильгельм II собирался придать своему правлению современные, динамичные черты, стать популярным во всех слоях населения. Бисмарк на этом пути мог быть только помехой. Вильгельм уважал старика, но исключительно как символ прошлого, как сподвижника своего знаменитого деда; делить с канцлером власть он вовсе не собирался. На первых порах, однако, молодой император нуждался в поддержке Бисмарка, который остался на своем пост у.

Тем не менее, разногласия между двумя ключевыми фигурами стремительно нарастали. Одним из предметов этих разногласий стала внешняя, точнее, колониальная политика. Вильгельм стремился придать своему правлению как можно больший блеск — в том числе за счет приобретения колоний. Он грезил о «мировой политике», о глобальном влиянии Германии. В этом его поддерживала значительная часть общественности — лозунг колониальной экспансии продолжал набирать популярность. Политика имперского канцлера была, напротив, сконцентрирована на европейском направлении. Бисмарк считал возможным разделить политические и экономические интересы (что, безусловно, не вполне отвечало реальности конца XIX века).

Параллельно Бисмарк искал контакт с Великобританией. В условиях нараставшего сближения Парижа и Петербурга он счел необходимым предложить сотрудничество Лондону, у которого имелись трения по колониальным вопросам и с Россией, и с Францией. В январе 1889 года был предпринят первый зондаж на предмет заключения оборонительного договора против французской агрессии. Однако после двухмесячного размышления британский премьер-министр лорд Солсбери заявил, что не может ответить на германское предложение ни согласием, ни отказом. Тем не менее, в принципе от сотрудничества с Берлином он не отказался. Бисмарк понял это совершенно правильно — как стремление при необходимости опереться на Германию против России, не давая ничего взамен.

Вильгельм II не понимал и не одобрял тонкой дипломатической игры, которую вел канцлер. Он считал Германию достаточно сильной для того, чтобы не заботиться о плетении хитрой паутины дипломатических комбинаций. В этом он опирался на значительную часть немцев, не понимавших, почему великая держава должна вести себя как можно скромнее. В германском обществе существовал спрос на яркую, динамичную, эффектную внешнюю политику, который Бисмарк не мог удовлетворить. Даже в ведомстве иностранных дел канцлера критиковали за его спиной за старческую боязливость и избыточную осторожность.

К тому же к военным кайзер прислушивался в гораздо большей степени, чем к политическому руководству. Вальдерзее, ставший в 1888 году преемником Мольтке, имел на молодого императора в эти годы значительное влияние и смог серьезно укрепить позиции Большого генерального штаба в механизме принятия внешнеполитических решений. Поэтому попытка Бисмарка в 1889 году улучшить отношения с Россией, включавшая в себя допуск российских ценных бумаг на берлинскую биржу, в конечном счете провалилась благодаря действиям кайзера. Вильгельм сознательно занял анти-российскую позицию, провоцируя Петербург своими высказываниями и визитом в Стамбул и обвиняя престарелого канцлера в русофильстве.

В марте 1890 года Бисмарк был отправлен в отставку. Это событие не вызвало в политических и общественных кругах германской столицы никаких отрицательных эмоций. Господствовали скорее облегчение и надежда на то, что во внутренней и внешней политике империи наконец-то подует свежий ветер. В европейских столицах, напротив, преобладало беспокойство. Здесь Бисмарка при всех оговорках рассматривали как человека, с которым можно иметь дело, поскольку он все-таки ведет Германию достаточно предсказуемым курсом и стремится сохранить мир, а не пускается в авантюры. Французская пресса, по сообщениям немецких дипломатов, считала отставку Бисмарка «событием, безрадостным для Франции, и высказывала мирной политике канцлера запоздалое признание». Из Петербурга германский военный атташе докладывал, что уход канцлера «произвел повсеместно удручающее впечатление». Казалось, вся Европа была едина во мнении, что отставка Бисмарка создала серьезную угрозу нормальному развитию международных отношений.

С отставкой Бисмарка завершился важный отрезок в истории германской внешней политики. Даже противникам концепции решающей роли личности в истории трудно отрицать ведущую роль «железного канцлера» в формировании внешнеполитического курса Второго рейха. Характерной чертой «эпохи Бисмарка» было стремление обеспечить безопасность страны и утвердить ее доминирующее положение в Европе за счет искусных дипломатических комбинаций. Это было весьма сложной задачей как в силу тенденций международных отношений того времени, так и по причине серьезной оппозиции такому курсу внутри страны. В конечном счете задача, поставленная Бисмарком перед германской дипломатией, не имела долговременного и стабильного решения.

Отставка Бисмарка привела к своеобразной смене поколений в политической жизни Германской империи. Она повлекла за собой, в частности, серьезную перегруппировку сил внутри системы принятия внешнеполитических решений. Вильгельм II, стремившийся к «личному правлению», предпочитал видеть в канцлере лишь покорного исполнителя своей воли. «Лишь один человек может быть повелителем в стране, — заявил он, к примеру, в мае 1891 года. — И этот человек — я. Я никого не потерплю рядом с собой». Все ключевые решения он намеревался принимать самостоятельно, более того, активно участвовать в дипломатической деятельности.

Историки до сих пор спорят о том, какое реальное влияние оказывал Вильгельм II на германскую политику. Одни исследователи полностью разделяют тезис о «личном правлении» монарха, считая, что именно он принимал ключевые решения в сфере внешней и внутренней политики. Не меньшее влияние имеют и сторонники прямо противоположной версии, согласно которой кайзер был лишь марионеткой в руках своего ближайшего окружения, а «личное правление» — не более чем фикцией. По мнению большинства историков, истина лежит посередине; не являясь абсолютным монархом, которого он пытался изображать на публике, Вильгельм II тем не менее оказывал большое влияние на германскую политику. Во-первых, во многом благодаря ему произошло весьма серьезное — по сравнению с эпохой Бисмарка — перераспределение реальных полномочий в механизме формирования внешней политики. Во-вторых, личность и деятельность кайзера задавали определенные правила игры для остальных игроков в рамках этого механизма.

В условиях, когда главе государства не хватало для самостоятельного руководства внешней политикой ни опыта, ни способностей, он неизбежно вынужден был опираться на советников, по большей части неофициальных. Это автоматически увеличивало роль придворного окружения монарха, которое и ранее имело большое значение. Небольшая группа «друзей», деятельность которой была полностью скрыта от общественности, играла в политике «эпохи Вильгельма» не меньшую роль, чем ключевые фигуры правительственного аппарата. До 1907 года большим весом обладал, в частности, так называемый «Либенбергский кружок», центральной фигурой которого являлся один из ближайших друзей императора Филипп, граф цу Ойленбург. Нельзя не упомянуть и три «тайных кабинета» монарха — военный, военно-морской и гражданский. Главы этих структур, созданных для решения кадровых вопросов в соответствующих областях, по сути являлись важнейшими неформальными советниками императора.

Долгое время была распространена точка зрения о том, что расположение, которое Вильгельм II питал к вооруженным силам, значительно увеличивало роль военной элиты в принятии внешнеполитических решений. Лишенная противовеса, которым в свое время являлся Бисмарк, военная верхушка могла проводить собственную внешнюю политику, неподконтрольную «штатским». Однако в реальности пик влияния военных на внешнюю политику страны пришелся на короткую «эпоху Вальдерзее», завершившуюся в 1891 году. Его преемник, граф Альфред фон Шлиффен, получивший большую известность благодаря своему знаменитому плану войны на два фронта, не имел столь масштабных политических амбиций. Хотя военная элита оказывала определенное воздействие на внешнюю политику государства, это влияние являлось скорее опосредованным и не играло решающей роли.

Значение поста имперского канцлера по сравнению с эпохой Бисмарка резко снизилось; Вильгельм II собирался «сам быть своим канцлером» и предпочитал назначать на эту важнейшую должность (как, впрочем, и на все остальные) в первую очередь по принципу лояльности императору. В результате большинство канцлеров эпохи Вильгельма II были весьма посредственными политиками. Всего на этом посту с 1890 по 1914 год сменилось 4 человека, средний срок правления составил, таким образом, 6 лет.

Соответственно, значительную самостоятельность получали чиновники ведомства иностранных дел, которые получили возможность оказывать серьезное влияние на формирование внешнеполитического курса, лишенные мелочной опеки со стороны главы правительства. В первую очередь это касалось статс-секретарей ведомства, однако возрастающую роль играли и чиновники более низкого ранга. Весьма показателен в этом плане пример «серого преосвященства» Фридриха фон Гольштейна. «Человек с глазами гиены», как называли его современники, сделал карьеру во внешнеполитическом ведомстве еще при Бисмарке благодаря тесному сотрудничеству с главой правительства и искусным интригам. Во второй половине 1880-х годов он, однако, перестал поддерживать своего шефа и примкнул к его противникам. После отставки «железного канцлера» он фактически стал «серым кардиналом» германской внешней политики, используя свой огромный опыт, административные способности и связи с людьми из ближайшего окружения императора. Вплоть до своей отставки в 1906 году он оказывал огромное влияние на формирование внешнеполитического курса Германской империи, внося решающий вклад в принятие ряда ключевых решений, но при этом оставаясь в тени. Гольштейн был талантливым администратором, однако его политический талант был гораздо скромнее. То же самое можно сказать и о многих других представителях высшего и среднего звена бюрократического аппарата. В результате Германская империя начала XX века была, по меткому замечанию историка Дж. Рёля, «самой хорошо администрируемой, но самой плохо управляемой державой Европы». Значительной автономией по-прежнему пользовались дипломатические представители Германии в столицах основных европейских государств.

Непосредственное влияние рейхстага на политические процессы, в первую очередь в сфере внешней политики, изменилось мало, оставаясь в целом незначительным. В то же время в формировании общественного мнения германский парламент играл весьма значительную роль. Постепенно он превращался в «форум нации», с которым правящие круги были вынуждены считаться при принятии внешнеполитических решений. Внутри парламента можно отметить постепенное усиление левого фланга (социал-демократы) за счет, в первую очередь, терявших влияние либералов. В то же время роль бундесрата оставалась минимальной.

Возрастающее влияние на формирование внешней политики оказывали общественные организации, в первую очередь предпринимательские союзы. К уже перечисленным выше структурам в начале XX века добавились новые. В 1909 году был сформирован Ганзейский союз ремесла, торговли и промышленности, в рамках которого представители крупного капитала и среднего сословия объединились во имя защиты интересов буржуазии, в том числе принципов свободы торговли и умеренных либеральных реформ. Другим крупным объединением стал образованный в 1913 году Картель производящих сословий, в состав которого вошли Центральное объединение немецких промышленников, Союз немецких сельских хозяев и Имперское объединение среднего сословия. В отличие от Ганзейского союза, Картель поддерживал высокие таможенные пошлины, активную морскую и колониальную политику, консервативный курс внутри страны.

Несмотря на то что эпоха Вильгельма II совпала с общеевропейским экономическим подъемом, она прошла под знаком серьезных внутриполитических кризисов, связанных с противоборством различных политических и общественных сил внутри страны. Это не могло не отразиться на внешней политике, которая часто, как и в эпоху Бисмарка, использовалась для достижения внутриполитических целей, в первую очередь сплочения германского общества вокруг правящей элиты.

То, что такое сплочение действительно часто удавалось осуществить, обусловлено не в последнюю очередь менталитетом общества на рубеже столетий. Практически все исследователи в один голос отмечают, что Вильгельм II являлся в значительной степени воплощением своей эпохи; немецкую нацию в целом отличали такая же импульсивность, стремление к блеску и внешнему великолепию, сочетание архаичных средневековых и ультрасовременных черт. Были очень распространены милитаристские, националистические и шовинистические настроения — что, впрочем, в значительной степени характерно для большинства стран Европы этой эпохи. В то же время необходимо иметь в виду, что германское общество отнюдь не было однородным, и взгляды социал-демократического рабочего, естественно, существенно отличались от взглядов либерального интеллектуала или консервативного чиновника.

Первым канцлером «эпохи Вильгельма» стал 59-летний генерал Лео фон Каприви. Кадровый военный, возглавлявший в период правления Бисмарка военно-морское ведомство, он обладал административными и организаторскими способностями. Однако его политический опыт был явно недостаточен, особенно в сравнении с предшественником. Существует мнение, согласно которому Вильгельм II специально выбрал неискушенного в политических интригах военного, чтобы превратить канцлера в простого исполнителя своих приказов. На деле Вильгельм II нуждался в энергичном политике, способном быстро исправить допущенные Бисмарком ошибки.

Правление Каприви началось с серьезных перемен как во внутренней, так и во внешней политике. Внутри страны новый канцлер сделал ставку на примирение и компромисс, отменив ненавистный многим Исключительный закон против социал-демократов и продолжив социальную политику. Кроме того, он существенно усилил свободу действий отдельных имперских ведомств, которые по сути стали играть роль министерств. Однако достаточно быстро выяснилось, что политика внутреннего примирения не сулит большого успеха в ситуации постоянного острого противостояния влиятельных консервативных сил и требующих перемен либералов и социалистов.

Во внешней политике Каприви также намеревался отказаться от интриг и запутанных комбинаций, характерных для эпохи Бисмарка. Первым значительным актом его «нового курса» стал категорический отказ от продления в какой бы то ни было форме «Договора перестраховки» с Россией. Тем самым было ликвидировано последнее политическое соглашение с восточным соседом, «провод в Петербург», который Бисмарк считал жизненно необходимым для безопасности Германской империи. Итогом этого решения стало формирование первого устойчивого альянса, направленного против Германии — российско-французского союза 1891–1894 годов.

Отказ Каприви от продления «Договора перестраховки» часто считают роковым просчетом, который в конечном итоге привел к международной изоляции Германии и формированию противостоящего ей блока великих держав. При этом политику нового канцлера явно или неявно противопоставляют дипломатии его предшественника, который, как считают апологеты Бисмарка, никогда не допустил бы такого развития ситуации.

При том, что отказ от продления секретного договора с Россией являлся, несомненно, серьезной ошибкой, придавать ему излишнее значение не стоит. Процесс ухудшения российско-германских отношений и, соответственно, сближения России и Франции неуклонно продолжался в течение 1880-х годов. Бисмарк сам в значительной степени способствовал ему, в частности, вытеснив с германского рынка российские ценные бумаги. Российско-французский альянс соответствовал логике европейского баланса сил, и не допустить его формирования было трудновыполнимой задачей.

Мотивы Каприви вполне очевидны: он рассматривал систему противоречащих друг другу по духу тайных соглашений эпохи Бисмарка как не просто сложную, а слишком рискованную для страны. Международные обязательства Германии следовало, по его мнению, сделать четкими и однозначными. Большую роль в принятии решения об отказе сыграл уже упоминавшийся выше Гольштейн, который был сторонником антироссийской политики, рассматривая империю Романовых как главную угрозу германской безопасности.

Заключение альянса между западным и восточным соседями было воспринято в Германии как «окружение», создающее смертельную угрозу безопасности страны. На самом деле, Германская империя оставалась заложницей своего полугегемониального положения в системе европейских великих держав: слишком сильная для того, чтобы быть наравне с другими государствами, но недостаточно сильная для достижения гегемонии. В свою очередь, во многих европейских столицах она воспринималась в качестве главной угрозы миру. В попытках разорвать «вражеское окружение» и одновременно утвердить свою страну в качестве «мировой державы»[10] германская дипломатия отличалась непоследовательностью и импульсивностью, часто бросаясь из одной крайности в другую. Причинами того, что германская внешняя политика приобрела подобный характер, были частое вмешательство императора, а также отсутствие во внешнеполитическом ведомстве стратегически мыслящих людей. Непредсказуемость внешней политики Берлина, в свою очередь, заставляла соседей Германии еще больше опасаться «возмутителя европейского спокойствия».

Параллельно с обрывом «провода в Петербург» Каприви стремился улучшить отношения с Великобританией. Возможность привлечения Лондона к Тройственному союзу всерьез рассматривалась в Берлине. 1 июля 1890 года был подписан договор об обмене колониальных территорий в Восточной Африке на принадлежавший Британии с 1815 года стратегически важный остров Гельголанд в Северном море. Соглашение «Занзибар — Гельголанд» было подготовлено еще при Бисмарке, однако в глазах общественности выглядело как дело рук Каприви. Новый канцлер, как и его предшественник, весьма скептически относился к колониальным завоеваниям. «Чем меньше владений в Африке, тем лучше для нас» — заявлял он. Однако эта точка зрения совершенно не соответствовала духу эпохи, когда владение колониями считалось непременным атрибутом великой державы. Поэтому соглашение 1890 года вызвало негативную реакцию сторонников колониальной экспансии, стремительно усиливавших позиции в германском обществе.

Еще одной группой, которая имела все основания быть недовольной дипломатией Каприви, были прусские землевладельцы. «Новый курс» во внешней политике включал в себя подписание торговых договоров с зарубежными государствами, благоприятствовавших сбыту германской промышленной продукции, но одновременно снижавших таможенные барьеры на пути импорта сельскохозяйственной продукции. В 1891 году Германия заключила договоры с Австро-Венгрией, Швейцарией, Бельгией и Италией, в 1893 году — с Испанией, Румынией и Сербией. В 1894 году, несмотря на ожесточенное сопротивление Союза сельских хозяев, был подписан торговый договор с Россией. Ему предшествовала ожесточенная таможенная война, в результате которой Российская империя оказалась вынуждена пойти на уступки.

Экономические соглашения должны были способствовать и решению политической задачи: укреплять доминирование Германской империи на континенте. В частности, в отношении торгового договора с Россией с немецкой стороны существовала надежда на то, что он поможет восстановить «провод в Петербург». Однако ей не суждено было сбыться. Более того, договор 1894 года, воспринимавшийся в Петербурге как неравноправный и не слишком выгодный для России, способствовал дальнейшему отчуждению между державами, несмотря на то, что германский капитал продолжал сохранять очень сильные позиции в российской экономике, а Германская империя оставалась основным внешнеторговым партнером России.

В 1894 году Каприви вынужден был уйти в отставку. Причиной являлся в первую очередь провал внутренней политики «нового курса», однако и внешняя политика канцлера вызывала все меньшее одобрение императора. Преемником Каприви стал Хлодвиг, князь Гогенлоэ-Шиллингсфюрст — почтенный старик, обладавший большим административным и политическим опытом. Будучи дальним родственником императора, он сам весьма скептически относился к перспективе своего назначения на пост канцлера. В силу преклонного возраста Гогенлоэ был неспособен к энергичному руководству политикой империи. Однако этого от него и не требовалось. Во-первых, император намеревался в большей, чем прежде, степени руководить внешней политикой своей страны; последние годы XIX века стали апогеем его «личного правления». Во-вторых, Гогенлоэ изначально рассматривался придворными кругами как переходная фигура. В реальности его пребывание на посту канцлера продлилось 6 лет.

Эти годы стали эпохой выхода германской внешней политики за пределы Европы и начала так называемой «мировой политики» (Weltpolitik). И император, и значительная часть немецкой общественности считали, что Германия должна вести более активную политику по всему миру, в частности, приобретая новые колонии. «Времена, когда немец оставлял одному соседу землю, другому море, а себе — лишь небо, где царствует чистая теория, — эти времена прошли... Мы не собираемся кого-то отодвигать в тень, но мы требуем и себе место под солнцем», — эта ставшая знаменитой фраза была произнесена в рейхстаге 6 декабря 1897 года Бернгардом фон Бюловом, незадолго до этого назначенным статс-секретарем иностранных дел.

«Мировая политика» в условиях, когда мир был практически полностью разделен, приводила к многочисленным столкновениям с другими державами, в первую очередь Великобританией. Однако германские руководители не видели в этом особой проблемы, полагая, что могут проводить политику «свободных рук», играя на неразрешимых по своей сути противоречиях между Российской и Британской империями. Что было еще важнее — «мировая политика» оказалась крайне популярной в германском обществе. В 1891 году в результате общественных дискуссий вокруг соглашения «Занзибар — Гельголанд» сформировалось Всегерманское объединение, спустя три года сменившее название на Пангерманский союз. Число членов союза было относительно невелико и редко превышало 20 тысяч человек, однако его влияние на общественное мнение оказалось значительным. Программные установки союза носили отчетливо националистический и экспансионистский характер; кроме того, для Пангерманского союза была характерна ненависть к славянам и евреям. В 1898 году на свет появился Немецкий флотский союз, пропагандировавший идею постройки большого флота и быстро ставший поистине массовой организацией. Знаменитый ученый Макс Вебер, выступая в 1895 году с лекцией во Фрайбургском университете, заявил: «Объединение Германии было юношеским порывом, совершенным стареющей нацией. Цена этого порыва такова, что от него стоило бы вообще отказаться, если рассматривать его как завершение, а не как начало германской мировой державы». Важным аргументом сторонников германской колониальной экспансии являлось стремление найти новое «жизненное пространство» для немецкого населения. В конце XIX века население Германской империи росло быстрыми темпами, соответственно весьма высоким было число эмигрантов — десятки тысяч человек каждый год отправлялись в поисках лучшей доли за рубеж, в первую очередь в Америку. Хотя во второй половине 1890-х гг. эмиграция явно пошла на спад, в националистических кругах проблема считалась острой. Весьма популярной была идея перенаправить этот миграционный поток в заокеанские владения самой Германии.

Большой военный флот, способный бросить вызов британскому, стал непременным атрибутом «мировой политики» и любимым детищем императора. Летом 1897 года статс-секретарем военно-морского ведомства был назначен энергичный и амбициозный Альфред фон Тирпиц. Он приступил к созданию «флота риска» — подразумевалось, что флот должен быть настолько силен, чтобы нападение на него было слишком рискованным для любого противника. В 1898 году был принято, первый морской закон, предусматривавший постройку в течение 6 лет двух эскадр по восемь линейных кораблей в каждой, а также большого количества других боевых кораблей. Спустя два года был принят второй закон, предусматривавший среди прочего удвоение линейного флота. Тирпиц практически не скрывал, что в качестве основного противника рассматривает Великобританию.

В последние годы XIX века развернулась также германская колониальная экспансия на Тихом океане. В 1895 году Германская империя активно вмешалась в процесс урегулирования последствий японо-китайской войны 1894–1895 годов. При этом германская дипломатия действовала совместно с российской, выступая за ограничение японского влияния в Китае. Одним из результатов стало растущее отчуждение между Берлином и Токио. Логическим продолжением этой политики стало приобретение собственного опорного пункта на побережье Поднебесной. В 1897 году Германия в числе других великих держав захватила часть китайской территории — бухту Цзяо-Чжоу с городом Циндао в южной части Шаньдунского полуострова. Формально территория была взята в аренду на 99 лет, кроме того, прилегающий район — провинция Шаньдун — становился зоной особых экономических интересов Германии. Поводом для этого стало убийство двух немецких миссионеров в ходе народных волнений.

В дальнейшем Германская империя приняла активное участие в подавлении «Боксерского восстания» в Китае. В 1900 году был отправлен на Дальний Восток Восточноазиатский экспедиционный корпус, который должен был войти в состав многонациональных экспедиционных сил, сформированных из контингентов великих держав. Главой многонациональных сил стал немецкий фельдмаршал граф Вальдерзее, которого германская пресса немедленно окрестила «мировым маршалом»; это событие преподносилось как свидетельство роста авторитета Германской империи в мире. Правда, серьезного участия в подавлении восстания ни Вальдерзее, ни германский контингент принять не успели. Запомнился этот не слишком значительный эпизод другим — речью, произнесенной Вильгельмом II в Бремерхафене перед готовящимися к отправке немецкими солдатами 27 июля 1900 года. Император, в частности, произнес: «Врага следует громить! Не давайте пощады, не берите пленных!.. Как тысячу лет назад гунны под предводительством короля Аттилы создали себе славу, которая гремит еще сегодня, так же и вы должны запечатлеть имя Германии в Китае таким образом, чтобы ни один китаец никогда больше не решился даже косо посмотреть на немцев!» Несмотря на немедленно предпринятые чиновниками меры, оригинальный текст выступления императора все же попал в прессу. Оно стало широко известно под названием «гуннской речи» и может служить прекрасным примером того, как риторика Вильгельма II негативно влияла на имидж Германии за рубежом.

Тем временем колониальная экспансия продолжалась. В 1899 году у Испании была куплена группа островов на Тихом океане (Марианские, Каролинские и Палау). В том же году завершился длительный спор с Великобританией и США вокруг островов Самоа; Германия получила западную часть архипелага. Территориально это были не слишком большие приобретения, однако как внутри-, так и внешнеполитические последствия экспансии оказались достаточно значимыми. Характерной чертой германской «мировой политики» была ее хаотичность; немецкие интересы не были хоть сколько-нибудь четко очерчены, отдельные шаги были слабо связаны между собой и выглядели спонтанными. Это вызывало в европейских столицах отношение к германской экспансии как к непредсказуемой, лишенной ограничительных факторов и в силу этого особо опасной.

Говоря о движущих факторах «мировой политики», нельзя не остановиться на том влиянии, которое на нее оказывали процессы в германской внутренней политике и экономике. Активная внешняя политика рассматривалась ее творцами не в последнюю очередь как средство консолидировать политические и общественные силы. «Сильным средством против образованных и необразованных социал-демократов» называл активную морскую политику Тирпиц. Сторонником колониальной политики и строительства сильного военно-морского флота как факторов, которые будут способствовать сплочению германского общества вокруг императорского трона, являлся и прусский министр финансов Иоганн Микель — один из самых влиятельных государственных деятелей 1890-х годов. Помимо всего прочего, строительство флота позволяло ограничить влияние парламента в бюджетных вопросах — принятые законы фактически освобождали расходы на постройку боевых кораблей от необходимости ежегодного утверждения в рейхстаге.

Это было тем более актуально, что в 1896 году правители Второй империи окончательно отказались от «Нового курса» и совершили резкий поворот вправо. В придворных кругах активно обсуждалась возможность «холодного государственного переворота» с запретом социал-демократов, роспуском рейхстага и введением ограниченного избирательного права по образцу прусского. Очевидно, что такие шаги не способствовали разрешению внутренних конфликтов.

Свою роль в развитии «мировой политики» сыграло и «первое немецкое чудо» — стремительный взлет промышленного производства в Германской империи после 1895 года. Одновременно быстрыми темпами рос экспорт как товаров, так и капитала. По многим показателям экономического развития Германия начала обгонять прежнего лидера — Великобританию. Клеймо «Сделано в Германии» стало всемирно признанным знаком качества. Активность германских предпринимателей за рубежом, в том числе на европейской периферии и в Азии, значительно увеличилась, и правительство не могло не учитывать это при проведении своего внешнеполитического курса. Кроме того, строительство железных дорог в колониях и крупного флота было исключительно выгодно германской тяжелой промышленности. Известно, что Немецкий флотский союз в значительной степени финансировался одним из магнатов германской металлургии, Фридрихом фон Круппом.

Ярким примером «экономической дипломатии» эпохи Вильгельма II стало состоявшееся осенью 1898 года путешествие императора на Ближний Восток — в Стамбул и Палестину. Обставленное с большой помпой, оно символизировало начало активной ближневосточной политики Германской империи. В ходе визита Вильгельм II обсуждал с турецким руководством в том числе экономические вопросы. Далеко не случайно в конце 1898 года банковскому консорциуму под руководством «Дойче Банк» османским правительством была выдана предварительная концессия на строительство Багдадской железной дороги. Как обычно, не обошлось и без громких заявлений со стороны императора — в одном из выступлений он провозгласил себя другом и покровителем 300 миллионов мусульман. Это было воспринято в Европе как претензия на доминирующую роль на Ближнем Востоке.

Багдадская железная дорога (от Конии до Багдада с возможностью продления до Басры) стала одним из крупнейших инфраструктурных проектов своего времени и преподносилась общественности как часть более крупной магистрали, протянувшейся от Берлина до побережья Персидского залива. Эта железная дорога не просто значительно усиливала германское экономическое влияние в Османской империи, но и имела большое политическое значение. Хотя банковский консорциум, получивший в 1903 году окончательную концессию на строительство железной дороги, носил международный характер, доминирование в нем германского капитала и германских интересов являлось очевидным. Строительство Багдадской железной дороги вызвало серьезную обеспокоенность как британских, так и российских правящих кругов, усмотревших в нем вторжение нового конкурента в свою традиционную сферу влияния.

Возобновление колониальной политики, строительство большого флота, проникновение на Ближний и Дальний Восток беспокоили, в первую очередь, Великобританию, где отношение к Германии было раньше скорее благожелательным. Еще больше осложнила отношения телеграмма Вильгельма II президенту республики Трансвааль Крюгеру в январе 1896 года, вошедшая в историю под названием «депеши Крюгера». Германский император поздравил главу маленькой бурской республики с отражением так называемого «рейда Джеймсона» — попытки захвата ее территории британскими колониальными властями. Это вызвало возмущение британской общественности; впоследствии «депеша Крюгера» рассматривалась как пример неудачной личной дипломатии Вильгельма II, хотя на самом деле ее текст был подготовлен чиновниками ведомства иностранных дел во главе со статс-секретарем Маршаллом фон Биберштейном. Немецкие дипломаты рассчитывали таким образом обозначить свои претензии на влияние в регионе и намекнуть британской стороне на необходимость уступок.

В ситуации, когда Британия оказалась одновременно вовлечена в серию дипломатических и военных конфликтов по всему миру — от Южной Африки до Фашоды и Дальнего Востока — этот замысел увенчался определенным успехом. В 1898 году министр колоний Великобритании Джозеф Чемберлен сообщил германскому посланнику в Лондоне графу фон Гатцфельду о желании заключить соглашение с Тройственным союзом. Как и другие английские политические деятели, Чемберлен понимал, что политика «блестящей изоляции» в ее прежнем виде во многом исчерпала себя. Однако германская сторона реагировала сдержанно, продолжая придерживаться доктрины «свободных рук». Кроме того, немецкие политики полагали, что они находятся в более сильной позиции и затягивание переговоров приведет к тому, что Великобритания будет вынуждена сделать более заманчивые предложения.

Тем не менее, определенные соглашения были достигнуты. В августе 1898 года стороны подписали секретный договор о возможном разделе португальских колоний в том случае, если испытывающий финансовые трудности Лиссабон решит их продать. В соответствии с договором, Германская империя должна получить северный Мозамбик и южную Анголу, Британия — северную Анголу и южный Мозамбик. При этом, правда, правящие круги двух держав по-разному относились к договору: если германская сторона рассматривала его как важный шаг на пути к непосредственно предстоящему переделу португальской колониальной империи, то британские дипломаты считали его скорее страховкой на крайний случай. Это привело к неизбежному разочарованию германских политиков.

В начавшейся в 1899 году англо-бурской войне Германская империя придерживалась строгого нейтралитета. Несмотря на то что общественное мнение в Германии, как и во многих других европейских странах, было на стороне буров, Вильгельм II занял по сути пробританскую позицию. Германские дипломаты фактически заблокировали российский план международного посредничества. Официальный визит Вильгельма II в Британию в ноябре 1899 года был также воспринят как негласная поддержка англичан. Большую роль сыграла в этом позиция Гольштейна, который весьма скептически относился к колониальной политике и решительно выступал за сближение с Британией. В октябре 1900 года стороны заключили договор о разграничении своих сфер интересов в Китае.

Впоследствии некоторые историки рассматривали сдержанную реакцию германских политиков на инициативу Чемберлена в качестве серьезной ошибки. Однако необходимо учитывать ряд факторов, негативно влиявших на возможность достижения масштабного соглашения между Берлином и Лондоном вне зависимости от позиции немецких дипломатов. Во-первых, далеко не все в британском кабинете министров были согласны с точкой зрения Чемберлена; премьер-министр маркиз Солсбери весьма прохладно относился к переговорам с Германией. Во-вторых, непременным условием английской стороны стало бы ограничение колониальных и военно-морских амбиций Германской империи, что, как показали последующие события, представлялось в Берлине неприемлемым. В-третьих, соглашение с Великобританией могло направить Германию по пути дальнейшего усиления напряженности в отношениях с Россией.

О том, насколько серьезное значение придавалось германскими политиками сохранению своей военной и развитию военно-морской мощи, свидетельствует позиция германских представителей на первой Гаагской конференции 1899 года. Созванная по инициативе России, эта конференция рассматривала в числе наиболее важных вопрос об ограничении вооружений. Германские дипломаты с самого начала заняли резко негативную позицию по отношению к подобным проектам, блокируя любое движение в сторону ограничения национального суверенитета в этой области. Столь же скептически они относились к идеям арбитража. Во многом благодаря германской позиции первая Гаагская конференция не принесла значимых результатов в этой области.

В 1900 году канцлером Германской империи был назначен Бернгард фон Бюлов. Опытный дипломат, не лишенный талантов и хорошо приспособленный к постоянным интригам, он стремился демонстрировать преданность монарху и в то же время ограничить влияние Вильгельма II на внешнюю политику. Сам император называл его «моим Бисмарком». Это было верно в том отношении, что новый канцлер стремился вернуть себе то ключевое положение, которое занимал его великий предшественник в системе властных институтов Германской империи. В частности, статс-секретарь ведомства иностранных дел был низведен им фактически до роли простого исполнителя. Бюлов, вполне в духе времени, считал внешнюю политику важнейшим из направлений своей деятельности. Большое значение он придавал взаимодействию с рейхстагом, которое должно было обеспечить ему определенную независимость от императора.

Представления Бюлова о международных отношениях вполне соответствовали взглядам общества и политической элиты того времени. Отношения между европейскими державами воспринимались им через призму культа силы и социал-дарвинизма. Как и многие германские дипломаты, он считал российско-британские противоречия непреодолимыми и собирался играть на них, обеспечивая Германской империи свободу рук на международной арене. Эта внешнеполитическая линия иногда воспринималась зарубежными наблюдателями как хаотичная и непоследовательная. На самом деле, германские дипломаты стремились избежать тесного союза как с Британией, так и с Россией, полагая, что альянс с одной из этих держав неизбежно повлечет за собой войну с другой.

Тем временем ситуация на международной арене менялась отнюдь не в пользу Германской империи. Британские политики, оказавшиеся на рубеже веков в ситуации противостояния сразу с несколькими великими державами, постепенно понимали необходимость отказа от «блестящей изоляции». При этом в Лондоне Германия в эти годы стала восприниматься как наиболее опасный и непредсказуемый конкурент — во многом благодаря стремительному наращиванию германского флота и быстрому подъему экономики. Италия, несмотря на продление в 1902 году Тройственного союза, все больше склонялась к сотрудничеству с Францией. Противоречия Рима и Вены, наоборот, нарастали. В Берлине на первых порах недооценивали исходившую от этих процессов угрозу; в марте 1903 года Бюлов назвал Германию «самым желанным союзником в мире».

В реальности империя воспринималась в большинстве европейских столиц не как желанный союзник, а как наиболее опасный противник. Отчасти понимая это, Бюлов стремился ограничить размах «мировой политики». Тем не менее, заключение в 1904 году англо-французского договора (Антанты) стало для германской политической элиты во многом неожиданным и весьма болезненным ударом. С иллюзией «свободы рук» было покончено, положение Германии на мировой арене впервые стало восприниматься как «окружение» кольцом враждебных держав.

Причиной этого «окружения» немецкие политики и общественные деятели считали зависть, которую другие страны испытывают к стремительно усиливающейся молодой империи. Одним из факторов этого усиления являлся бурный экономический рост, продолжавшийся в течение практически всего периода правления Вильгельма II и прерывавшийся лишь короткими спадами. Весьма важную роль в этом процессе играл рост германского экспорта, причем значение последнего прекрасно осознавалось германским обществом. В общественном сознании реализация внешнеэкономических интересов страны приобретала очень большой вес. Поэтому германские политики уделяли экономической дипломатии большое внимание.

Основными направлениями германской экономической экспансии были Балканы, Ближний Восток, Китай и Латинская Америка. При этом львиная доля германского экспорта приходилась на европейские страны, а важнейшим торговым партнером оставалась Великобритания. Это создавало объективную основу для сотрудничества двух держав, однако в общественном сознании обеих стран на первый план выходила жесткая конкурентная борьба. Как известно, восприятие политиками и общественностью сложившейся ситуации играет при принятии решений не меньшую роль, чем объективные факторы, и в отношениях между Германской империей и другими великими державами сложившиеся устойчивые представления друг о друге имели огромное значение.

В 1903–1904 годах настало время продления торговых договоров эпохи Каприви, заключенных, как правило, сроком на 10 лет. Внутри страны существовали определенные противоречия между представителями промышленности (требовавшими низких ввозных пошлин для немецких промышленных товаров в странах-партнерах) и сельского хозяйства (настаивавшими на заградительных пошлинах для аграрной продукции). Объединить эти требования было сложно, и немецкой дипломатии пришлось пустить в ход все свое искусство для того, чтобы добиться выгодных условий. Параллельное проведение переговоров с несколькими партнерами позволяло играть на противоречиях между ними, шантажируя каждую из сторон возможностью заключения более выгодного договора с конкурентом. В 1903 году после сравнительно недолгих переговоров были подписаны торговые соглашения с Италией и Румынией. Переговоры с Россией оказались непростыми, однако на фоне начавшейся на Дальнем Востоке войны российская сторона оказалась вынуждена в конечном счете пойти на уступки. Подписанный 28 июля 1904 года договор был выгоден для германской стороны, поскольку пошлины на немецкие промышленные товары выросли незначительно, что позволило Германии в последующие годы значительно (в 3 раза) увеличить свой экспорт в Россию. Наиболее сложными оказались, однако, переговоры с Австро-Венгрией. Лишь после долгой борьбы в начале 1905 года договор был подписан на выгодных для Берлина условиях.

В это время внимание европейских дипломатов было приковано к происходившему на Дальнем Востоке. Стремительное обострение российско-японских отношений вызвало в Берлине противоречивую реакцию. Вильгельм II практически открыто подталкивал российского кузена к войне, надеясь тем самым добиться улучшения германо-российских отношений. На встрече монархов в Ревеле в августе 1902 года он обратился к Николаю II как к «адмиралу Тихого океана», оставив себе титул «адмирала Атлантического океана». В правительственных кругах реакция была более сдержанной. С одной стороны, германские дипломаты приветствовали переключение внимания России с Балканского полуострова на Средний и Дальний Восток, поскольку это снимало остроту российско-австрийских и, соответственно, российско-германских противоречий. К тому же война России с Японией, союзницей Англии, могла бы вызвать серьезный кризис не только в российско-британских, но и в российско-французских отношениях — Париж в этом случае оказался бы между двух огней. С другой стороны, Гольштейн прозорливо указывал на то, что ослабление России может, напротив, привести к тому, что она пойдет на компромисс с Британией. Поэтому на начальном этапе конфликта Германская империя соблюдала строгий нейтралитет.

Сдержанность германской дипломатии объяснялась не в последнюю очередь тем, что в рядах политической элиты не было единой точки зрения по вопросу о дальнейших действиях. Если антироссийски настроенный Гольштейн выступал за сближение с Великобританией, то Вильгельм II и Бюлов стремились восстановить «провод в Петербург». Свою роль играла и позиция вооруженных сил. Тирпиц воспринимал Британию как основного противника и выступал за ускоренное строительство флота. Это практически не оставляло надежд на компромисс с Лондоном. Армейское руководство все более пессимистически смотрело на перспективы войны на два фронта, особенно если Британия вступит в нее на стороне Франции. Итогом дискуссий стал проект «континентального блока», в который Германия должна была вступить вместе с Францией и Россией.

На первый взгляд эта идея может показаться очевидной утопией, однако необходимо учесть, что никаких лучших вариантов у германской дипломатии попросту не имелось. Оценивая планы и действия немецких политиков начала XX века, необходимо помнить, что их пространство для маневра было достаточно незначительным и постоянно сужалось. Именно этим, а не глупостью или недостатком реализма объясняются многие на первый взгляд непродуманные шаги германской дипломатии. Значительную роль играла и внутренняя ситуация в стране. В начале XX века империя находилась в состоянии затяжного внутриполитического кризиса. Он был вызван борьбой между консервативными силами, поддерживаемыми государственным аппаратом, либералами и социал-демократами; ни одна из сторон не являлась достаточно сильной для того, чтобы одержать верх, однако любые две могли легко заблокировать действия третьей. Так, из-за сложившейся расстановки сил в тупике оказалась давно назревшая финансовая реформа. В этой ситуации правительству не оставалось ничего лучшего, как прибегнуть к давно испытанному средству — решать внутренние проблемы за счет внешних успехов. Если смотреть на германскую дипломатию сквозь призму внутренней ситуации в стране, то нужно отметить, что альтернативы активному, наступательному внешнеполитическому курсу просто не существовало.

Усилия по созданию «континентального блока» германские политики планировали прилагать по двум направлениям. С одной стороны, следовало поддержать Россию, оказавшуюся в сложной ситуации — война на Дальнем Востоке развивалась не слишком успешно. С другой стороны, требовалось продемонстрировать свою силу и тем самым склонить к уступчивости Париж.

Осенью 1904 года Берлин наконец отошел от позиции строгого нейтралитета в русско-японской войне. Немцы начали снабжение углем кораблей русской Балтийской эскадры, двигавшейся на Дальний Восток. Одновременно германские дипломаты выступили с предложением подписать союзный договор, направленный против Великобритании. Однако этот «пробный шар» остался без положительного ответа. Необходимо отметить, что французская дипломатия также не бездействовала, стараясь оттеснить германских конкурентов и склонить Петербург к скорейшему окончанию войны.

Начавшаяся в России революция обеспокоила германские правящие круги, в первую очередь Вильгельма II. Император справедливо опасался, что ослабление консервативной правящей элиты и усиление позиций либеральных сил в российской политике приведет к еще большей ориентации Петербурга на сближение с державами Антанты. Поэтому деятельность германских дипломатов также оказалась направленной на окончание русско-японской войны. Венцом усилий германской дипломатии на российском направлении стал Бьеркский договор, подписанный 24 июля 1905 года в ходе встречи двух императоров.

Договор, являвшийся, по сути, пактом о взаимопомощи и предусматривавший последующее подключение к нему Франции, был заключен благодаря личным усилиям Вильгельма II, который уговорил российского монарха подписать документ после поверхностного ознакомления и без каких-либо консультаций со своим правительством. Впрочем, германские дипломаты также были поставлены перед свершившимся фактом. Тем не менее, протесты Бюлова касались в первую очередь излишней самостоятельности монарха в дипломатической сфере, а не самого факта подписания соглашения. «Этот договор является большим успехом при условии, что царь останется в живых и у руля», — заявил Гольштейн. На самом деле все зависело от того, согласится ли Париж с этим документом. Поскольку во Франции Германия по-прежнему рассматривалась как основной противник, шансов получить такое согласие в реальности не было. К концу осени 1905 года Бьеркский договор усилиями российских дипломатов утратил всякое практическое значение.

Между тем на французском направлении германская дипломатия спровоцировала серьезный международный кризис, получивший название Марокканского. Поводом для него стали претензии Франции на Марокко, противоречившие существующим международным соглашениям, касавшимся статуса этой территории. В ситуации начала XX века большинство великих держав не имело никаких возражений против французской экспансии в регионе. Однако немецкие дипломаты решили использовать удобный повод для того, чтобы нанести западной соседке ощутимое дипломатическое поражение и склонить Париж к уступчивости. Свою роль играли и интересы германских деловых кругов, стремившихся расширять экономическое проникновение в Марокко.

31 марта 1905 года Вильгельм II нанес визит в марокканский порт Танжер, встретился с султаном и пообещал ему поддержку со стороны Германии. Этот шаг, позднее представленный как один из монарших экспромтов, в реальности был тщательно подготовлен германскими дипломатами. Одновременно немецкая пресса, следуя негласным указаниям правительства, развернула антифранцузскую кампанию. Официально германская сторона заявила, что не допустит нарушения соглашения 1880 года и готова защищать независимость Марокко.

До сих пор среди исследователей ведутся споры о целях германской политики. Существуют версии, что в Берлине хотели непосредственно поучаствовать в разделе Марокко или что немецкая сторона стремилась, используя благоприятную ситуацию, нанести Франции военное поражение. Отчасти таким разногласиям среди исследователей способствовали аналогичные разногласия среди ключевых действующих лиц германской дипломатии. В частности, немецкие представители в Марокко, не посвященные в планы Бюлова, выступали за получение от Франции территориальных компенсаций. Что касается немецких военных, то Большой генеральный штаб именно в этой обстановке разработал знаменитый «план Шлиффена». Суть его заключалась в том, чтобы, оставив минимальное количество войск на востоке, стремительным ударом основной массы германской армии через территорию Бельгии окружить и вынудить к капитуляции французскую армию. Нужно отметить, что основные черты этого планы были продиктованы сложившейся ситуацией. Россия после войны на Дальнем Востоке оказалась серьезно ослаблена, а нарушение бельгийского нейтралитета объяснялось уверенностью в том, что Великобритания вступит в войну на стороне Франции (а возможно, и вовсе станет инициатором войны). Однако именно последний фактор сдерживал стремление немецких военных начать боевые действия — флот оказался не готов к схватке с Британией, а сухопутная армия была бессильна против островного противника.

Германский демарш действительно произвел сильное впечатление на французскую общественность и политическую элиту. Общим было стремление избежать войны с Германией. Французская сторона обратилась к немецким дипломатам с предложением урегулировать конфликт на двустороннем уровне, не исключая возможности компенсаций. Однако согласие на это предложение не только заставило бы немцев отказаться от своего главного аргумента — защиты международного права, — но и противоречило основной цели Бюлова: нанести Франции дипломатическое поражение, продемонстрировать ей уязвимость ее позиции и вынудить к сотрудничеству в рамках «континентального блока». Поэтому германская дипломатия выступила с проектом международной конференции, на которой рассчитывала изолировать Францию. Заключенный вскоре Бьеркский договор дополнительно подпитывал подобные надежды.

Французская сторона вынуждена была пойти на уступки. В июне 1905 года в отставку ушел министр иностранных дел Делькассе, известный своим враждебным отношением к Германии. В Берлине эта новость была воспринята с ликованием. В июле французы дали согласие на проведение конференции. Однако постепенно становилось ясно, что и Британия, и Россия будут поддерживать свою союзницу. Даже Италия — член Тройственного союза — склонялась к поддержке Франции. Поскольку на реализацию «континентального блока» оставалось все меньше надежд, в германских правящих кругах становились популярными идеи получить территориальную компенсацию, чтобы не оставаться с пустыми руками. В итоге германская дипломатия оказалась без единой, четко сформулированной задачи, что еще сильнее снижало ее эффективность.

Перед открытием конференции представители ведомства иностранных дел провели встречу с германскими предпринимателями, заинтересованными в экономической деятельности в Марокко. Целью встречи было учесть интересы деловых кругов в работе германских представителей. К этому моменту основной задачей немецкой дипломатии осталось сохранить лицо. Однако даже это удалось с большим трудом.

Конференция по проблеме Марокко открылась в Альхесирасе 16 января и продолжалась до 7 апреля 1906 года. Германия фактически оказалась в изоляции, из всех великих держав ее поддержала лишь Австро-Венгрия. В итоге конференция признала формальный суверенитет Марокко, однако Франции удалось добиться определенных привилегий, в том числе совместного с Испанией контроля над полицией в портовых городах и банками.

В Германии результат конференции был преподнесен общественности как убедительная победа. Однако внутри политической элиты господствовало понимание того, что страна потерпела тяжелое стратегическое поражение. Итогом усилий по созданию «континентального блока» был не просто провал германских планов, но еще более тесное сплочение в рядах антигерманской коалиции. Этот шаблон стал в следующие годы повторяющимся — попытка Берлина с помощью демонстрации силы разорвать «кольцо окружения» каждый раз приводила лишь к укреплению Антанты.

Политическое руководство Германской империи прекрасно осознавало необходимость смены курса во внешней политике страны. В 1906 году ушел в отставку Гольштейн. Бюлов, оставшийся на своем посту, выступал за прекращение «мировой политики» и разрядку отношений с другими великими державами. Ставку теперь следовало сделать на экономическую экспансию. В этом отношении Германская империя могла похвастаться значительными успехами — с 1902 по 1907 годы промышленное производство в стране выросло почти на треть, а экспорт — почти в полтора раза (с 4,7 до 6,8 млрд марок).

После окончания Марокканского кризиса германской дипломатией был сделан ряд шагов, направленных на нормализацию отношений с державами Антанты. Высказывалась даже идея присоединения Германии к системе англо-французских соглашений. Политика «разрядки» имела определенный успех, однако достичь своих целей она могла лишь в долгосрочной перспективе. В правящих кругах европейских держав господствовало недоверие к Германской империи, которую считали агрессивной и опасной державой.

Это недоверие было усилено внутренними процессами в Германской империи. В конце 1906 года Бюлов распустил рейхстаг, мешавший проведению необходимой ему внутренней политики. Ему удалось сформировать блок из консерваторов и правых либералов, цементирующим элементом которого не в последнюю очередь являлся агрессивный национализм. На выборах в январе 1907 года «блоку Бюлова», известному также как «Готтентотский блок»[11], удалось получить большинство мест в рейхстаге. Однако сопровождавшая предвыборную борьбу шумная националистическая кампания в прессе лишь усилила недоверие к Германии со стороны других великих держав. Свою негативную роль сыграло и поведение германских делегатов на Второй Гаагской конференции 1907 года, где немцы категорически выступили против любых проектов разоружения и обязательного международного арбитража.

Подписанное в том же году российско-британское соглашение оказалось весьма неприятным сюрпризом для германского руководства. Хотя признаки сближения двух стран наблюдались уже некоторое время, в Берлине его потенциал оценивали скептически, полагая, что дело ограничится компромиссами по частным вопросам. Теперь стало очевидно, что политика «разрядки» не принесет быстрого результата.

Отношения с Великобританией в эти годы дополнительно осложнялись новым витком военно-морского соперничества. Произошедшая в 1906 году «дредноутная революция»[12] была воспринята современниками как обнуление прежних линейных флотов и начало военно-морской гонки со стартовой отметки. Принятый в 1908 году германский военно-морской закон расширил масштаб строительства новых линейных кораблей и вызвал весьма болезненную реакцию в Великобритании. Хотя Бюлов прекрасно понимал, что Германия «не может иметь одновременно самую сильную армию и самый большой флот», он не видел альтернативы наращиванию сил как инструменту усиления позиций страны на международной арене. Германское общественное мнение также не было готово к уступкам. К этому моменту представление о стиснувшем страну «железном кольце» врагов стало доминирующим в обществе и разделялось практически всеми политическими силами. Даже среди традиционных противников войны, социал-демократов, все более популярным становился лозунг защиты страны с оружием в руках. Милитаризация общественного сознания, сочетающаяся с ощущением вражеской угрозы, являлась в немалой степени результатом действий политического руководства, однако и настроения в обществе во многом влияли на действия германских политиков. Получался замкнутый круг, оказывавший губительное влияние на внешнюю политику Второй империи.

Бюлов в этот период стремился взять руководство германской внешней политикой целиком на себя. Ввиду ухудшавшихся отношений с императором он постарался ограничить возможности последнего. Для этого он использовал, казалось бы, малозначительный эпизод — интервью, данное Вильгельмом II иностранному журналисту. 28 октября 1908 года в британской газете «Дейли Телеграф» было опубликовано интервью с германским императором, в котором последний допустил целый ряд бестактных высказываний. Публикация, изначальной целью которой было улучшение англо-германских отношений, вызвала в итоге бурю возмущения как германской, так и английской общественности. Текст интервью был согласован с императором, а также должен был пройти согласование с правительством. Однако ключевые фигуры, в том числе Бюлов, не ознакомились с текстом до его публикации. Согласно наиболее убедительной версии, канцлер умышленно пропустил скандальное интервью в печать, чтобы подставить под удар монарха и усилить свои позиции в системе органов власти.

Ситуация стала предметом обсуждения в рейхстаге. Депутаты потребовали от императора отказаться от любых действий в сфере внешней политики, полностью передав ее в сферу ответственности канцлера. Часть германской общественности выдвигала еще более радикальные требования отречения Вильгельма II. Напуганный происходящим, император вынужден был дать обещания вести себя более сдержанно, которые в общем и целом соблюдал в течение следующих лет. Однако тот факт, что Бюлов публично дистанцировался от императора, полностью разрушил отношения этих двух людей, и так оставлявшие к тому моменту желать лучшего. Его отставка фактически являлась с этого момента делом времени.

Разразившийся в 1908 году Боснийский кризис стал очередной сложной проблемой для германской дипломатии. После произошедшей в Османской империи младотурецкой революции правительство в Стамбуле приступило к выработке новой конституции. Это вызвало беспокойство в Австро-Венгрии, которая, согласно решениям Берлинского конгресса 1878 года, оккупировала две османские провинции — Боснию и Герцеговину — и фактически полновластно распоряжалась ими. Введение в действие новой конституции, считали в Вене, может стать основанием для пересмотра статуса провинций, что делало необходимым их аннексию. Однако последняя, в свою очередь, неизбежно должна была вызвать болезненную реакцию Сербии и России.

Министр иностранных дел Алоиз фон Эренталь развил бурную активность, договорившись с Османской империей о денежной компенсации и заручившись поддержкой Италии и Германии. С российской стороной в сентябре 1908 года было заключено предварительное неформальное соглашение. Это позволило Эренталю 5 октября официально объявить об аннексии Боснии и Герцеговины и о согласии на этот шаг России. Заявление Эренталя немедленно привело к острому международному кризису.

Хотя изначально германские политики без особого энтузиазма смотрели на перспективу очередного обострения отношений на Балканах, вскоре они перешли к безусловной поддержке австрийского союзника. Помимо желания укрепить отношения с Веной, это было продиктовано стремлением нанести дипломатическое поражение России. Такое поражение, считал Бюлов, продемонстрирует российским политикам бесполезность Антанты и в идеальном варианте приведет к сближению Берлина и Петербурга. При всей очевидной маловероятности подобного развития событий никакого лучшего варианта германские дипломаты просто не видели. В то же время в военных кругах было распространено мнение о необходимости использовать кризис для развязывания войны, пока Россия еще не успела оправиться от поражения 1905 года. Против вооруженного конфликта выступало руководство флота, заявлявшее, что пока не в состоянии противостоять Британии на море. Противоречие между «вечно готовой» армией, опасавшейся усиления соперников, и «вечно неготовым» флотом, требовавшим отложить вооруженный конфликт, являлось перманентным фактором в течение последнего предвоенного десятилетия.

Германские дипломаты сыграли большую роль в посредничестве между Австрией и Османской империей. Своим венским коллегам они настоятельно советовали сформировать блок балканских государств против Сербии. В дальнейшем они оказывали возрастающее давление на Россию с целью заставить ее согласиться на аннексию и отказаться от поддержки Белграда. 22 марта 1909 года германский посол в Петербурге граф Пурталес вручил министру иностранных дел Извольскому ноту, по своей сути напоминавшую ультиматум: российской стороне было предложено дать четкий ответ на вопрос о том, признает ли она аннексию, и прекратить дипломатическую поддержку Сербии. При этом не скрывалось, что отрицательный ответ приведет к австро-сербской войне, которая легко может вылиться в войну России против Австрии и Германии. Российская сторона вынуждена была уступить. Общественность окрестила эти события «дипломатической Цусимой».

Российская империя действительно потерпела тяжелое дипломатическое поражение. Однако австро-германскую победу можно с полным на то основанием назвать пирровой. Ни о каком ослаблении Антанты речь идти не могла. Боснийский кризис привел ко всплеску антигерманских настроений в российском обществе. Теперь Берлин, а не Вена рассматривался в качестве главного геополитического противника.

В Германии Боснийский кризис вызвал подъем националистических настроений. Тезис о том, что только демонстрацией силы можно добиться реализации своих интересов и уважения на мировой арене, казалось, полностью подтвердился. Однако в то же время германские дипломаты стремились улучшить отношения с Великобританией и Францией. И в том, и в другом случае использовалась одна и та же модель: Германская империя готова была пойти на определенные уступки в обмен на отход соответствующей державы от противостоящего Германии блока. Однако эти попытки были заранее обречены на провал: возможность опереться на союзников и в Париже, и в Лондоне ценили гораздо выше, чем любые уступки со стороны Германии. Компромисс с Берлином по отдельным вопросам здесь были готовы рассматривать лишь в качестве первого шага на пути к постепенному улучшению отношений.

В отношении Великобритании предметом переговоров, разумеется, являлись германские кораблестроительные программы. Здесь ситуация для ведомства иностранных дел осложнялась тем, что и император, и военно-морское руководство были категорически против действительно серьезного сокращения темпов строительства флота. Предлагавшиеся ими незначительные уступки совершенно не устраивали английскую сторону, к тому же немцы требовали за них слишком высокую цену — заключение англо-германского соглашения, которое обеспечило бы нейтралитет Британии в возможной войне. Несколько переговорных раундов, продолжавшихся до 1912 года, не принесли в этой связи никакого результата.

Несколько дальше продвинулись германо-французские переговоры. Здесь немецкая сторона была готова пойти на уступки в марокканском вопросе, рассчитывая использовать их как рычаг для улучшения германо-французских отношений в целом. В феврале 1909 года было подписано двустороннее соглашение по Марокко, которое обеспечивало Франции дополнительные преимущества в политической сфере, однако оговаривало равные возможности для экономической деятельности двух стран. Впрочем, дальнейшего развития эта линия не получила — французские дипломаты не собирались превращать свою страну в младшего партнера Германской империи.

В 1909 году в парламенте вспыхнул очередной конфликт по вопросу большой финансовой реформы, в результате которого «Блок Бюлова» раскололся. Канцлер лишился столь важной для него опоры в рейхстаге и в июне был отправлен в отставку. Его преемником стал Теобальд фон Бетман-Гольвег. Новый глава имперского правительства сделал блестящую административную карьеру, однако был новичком на дипломатической арене. В фокусе его внимания оказалась, в первую очередь, внутренняя политика. В связи с этим внутри государственного аппарата значительно возросло значение статс-секретаря иностранных дел. В июле 1910 года на эту должность был назначен Альфред фон Кидерлен-Вехтер. Деятельный, энергичный, склонный к интригам, он стремился оттеснить канцлера от принятия ключевых внешнеполитических решений.

В начале своего правления Бетман-Голь-вег придавал большое значение внешнеэкономическим интересам Германии. В апреле 1910 года он назвал их защиту одной из главных задач внешней политики. Германская общественность разделяла эту точку зрения; парламент требовал от правительства защищать интересы предпринимателей за рубежом.

В это время экономические вопросы все чаще становились источником конфликтов. В частности, развитие российской экономики привело к обострению противоречий между двумя странами. Благодаря торговому договору 1904 года германский экспорт в Россию с 1909 по 1913 год вырос почти в 2 раза — с 450 до 880 млн марок. Это вызывало все более острую реакцию российских промышленников, которые болезненно воспринимали германскую экспансию на отечественном рынке. Интересы германского бизнеса в Персии (сами по себе довольно незначительные) также стали источником трений.

Впрочем, в персидском вопросе в эти годы наметилось определенное сближение интересов двух государств. Оно было вызвано, в первую очередь, обострением российско-британских противоречий в Азии. Между Петербургом и Берлином начались переговоры, вершиной которых в ноябре 1910 года стала Потсдамская встреча двух императоров. Несмотря на торжественную атмосферу, большие ожидания и громкие декларации, реальный результат переговоров оказался незначительным. Причиной было несовпадение интересов: если германская сторона была заинтересована в изменении отношений двух стран в целом, то российским дипломатам нужно было ограниченное соглашение по ряду конкретных вопросов, связанных с Персией. В итоге такое соглашение, касающееся железнодорожного строительства, было заключено в августе 1911 года.

Попытки сближения с Россией и Британией, предпринятые германскими дипломатами, вызвали болезненную реакцию в Париже. В мае 1911 года французы приступили к военной оккупации Марокко; не последнюю роль при этом играло желание «проверить Антанту на прочность», мобилизовать союзников для собственной поддержки. Германская сторона, в свою очередь, вновь стремилась использовать ситуацию для получения от Франции определенных уступок. Однако, в отличие от 1905 года, большую роль теперь играло стремление немецких деловых кругов защитить свои экономические интересы в Марокко, а сторонников колониальной политики — получить территориальную компенсацию.

Германо-французские экономические связи были в данный период весьма тесными. В частности, немецкая тяжелая промышленность была важным потребителем французской руды. Это играло определенную стабилизирующую роль в диалоге двух стран. Тем не менее, в целом отношения между Берлином и Парижем по-прежнему имели характер конфронтации. Ответом на французские действия в Марокко стал так называемый «прыжок Пантеры». 1 июля 1911 года германская канонерская лодка «Пантера» прибыла в гавань Агадир в южной части Марокко; несколько дней спустя за ней последовали еще два боевых корабля. Это послужило началом Второго Марокканского кризиса.

Целью немецких дипломатов во главе с Кидерленом было продемонстрировать свою силу и тем самым склонить Францию к уступкам. В реальности действия германской стороны вызвали только новую волну опасений в правящих кругах европейских держав. Великобритания, не желавшая укрепления германских позиций, целиком и полностью встала на сторону Франции.

Оказавшись в изоляции, немцы оказались вынуждены пойти на уступки. 4 ноября 1911 года был подписан германо-французский договор, в соответствии с которым Германия отказывалась от любых претензий на Марокко, получая взамен часть французского Камеруна. Прозванная за свою форму «утиным клювом», эта территория не имела ни экономического, ни стратегического значения и лишь отчасти позволяла германскому правительству сохранить лицо.

Необходимо отметить, что к этому моменту весьма значительную роль в принятии политических решений стало играть давление со стороны националистически настроенной общественности Второй империи. Усилия правительства, направленные на формирование широкой поддержки «мировой политики» на рубеже XIX–XX веков, в значительной степени увенчались успехом. Однако этот успех имел и свою обратную сторону; германские правящие круги оказались в роли «ученика чародея», будучи не в состоянии контролировать настроения, которые они сами же и создали. Сторонники активной экспансионистской внешней политики, наибольшее количество которых присутствовало в рядах Национал-либеральной партии, оказывали на политическое руководство серьезное давление. Любая уступка или проявление слабости на международной арене служили поводом для ожесточенной критики с их стороны. В частности, в ходе Второго Марокканского кризиса большую популярность приобрел лозунг «Лучше война, чем уступки», а одним из результатов этих событий стала значительная потеря правительством престижа внутри страны. В прессе ноябрьское соглашение окрестили «новым Ольмюцем»[13]. Идея колониальных приобретений вновь получила популярность; пангерманцы громко требовали создания немецкой «срединной Африки» и единого экономического пространства от Эльбы до Евфрата. В итоге германские правящие круги оказались в ситуации, когда им было жизненно необходимо добиваться громких успехов во внешней политике, чтобы не спровоцировать внутренний кризис. Это, в свою очередь, еще сильнее сужало пространство для маневра, имеющееся у немецких дипломатов.

Ситуация осложнялась и тем, что в 1911 году началась итало-турецкая война. Она поставила германское правительство в весьма неприятное положение — в состоянии вооруженного конфликта друг с другом оказались союзница Германии по Тройственному союзу и держава, которая рассматривалась как основной партнер Берлина на Ближнем Востоке. В итоге Германия обошлась умеренной поддержкой Италии, прилагая максимальные усилия для скорейшего завершения войны. Этот курс не удовлетворил ни итальянских политиков, ни германское общественное мнение, которое в значительной степени поддерживало Османскую империю.

В такой обстановке состоялись выборы в рейхстаг 1912 года. Убедительную победу на этих выборах одержали социал-демократы, которые сформировали самую крупную фракцию в рейхстаге. Партии бывшего «блока Бюлова», напротив, понесли весьма серьезные потери. В правящих кругах это было воспринято как поражение; внутренний кризис в стране усиливался. Результаты выборов являлись не в последнюю очередь итогом неудачной внешней политики, хотя главную роль играли внутриполитические факторы. Необходимость громких успехов на международной арене становилась настоятельной. В обстановке, когда объективные возможности для таких успехов практически отсутствовали, все большее количество представителей политической, военной и общественной элиты склонялось к мысли о необходимости и неизбежности войны. Представление о «железном кольце врагов», стиснувшем Германию со всех сторон, стало к этому моменту предметом широкого консенсуса в немецком обществе. В такой ситуации мысль о том, чтобы разрубить «гордиев узел» мечом, оказывалась все более популярной.

В декабре 1912 года Вильгельм II провел совещание с представителями военного и военно-морского руководства. Примечательно, что политики, включая канцлера, на нем не присутствовали. К этому моменту роль военных в механизме принятия решений существенно возросла. Темой совещания была предстоящая война. Глава Большого генерального штаба Гельмут фон Мольтке (младший) считал ее неизбежной и рекомендовал начать как можно скорее. Тирпиц, в свою очередь, просил сохранить мир еще как минимум полтора года, пока не будет расширен Кильский канал и достроена база подводных лодок на острове Гельголанд. В итоге никакого четкого решения принято не было. Историки по сегодняшний день дают весьма различные интерпретации этому военному совету. Однако не вызывает сомнений тот факт, что с конца 1912 года подготовка к возможной войне ускорилась.

В частности, Мольтке в конце 1912 года потребовал от политического руководства принятия нового военного закона, который бы беспрецедентно (на 300 тысяч человек) увеличивал численность армии мирного времени. Он мотивировал это значительным усилением армий России и Франции. Бетман-Гольвег считал такое усиление неосуществимым ни по политическим, ни по экономическим причинам. В конечном счете стороны достигли компромисса. В июне 1913 года законопроект был принят рейхстагом; он предусматривал сокращение срока службы с трех до двух лет и одновременное увеличение численности армии мирного времени с 663 тысяч человек в 1913 до 816 тысяч в 1915 году.

К этому моменту на Балканах вспыхнул очередной кризис, непосредственно затрагивавший интересы Германии. Осенью 1912 года блок балканских государств начал войну против Османской империи. Эти события вновь поставили германскую дипломатию в сложное положение. Во-первых, в Берлине не хотели дальнейшего ослабления, а тем более распада Османской империи. Во-вторых, германские дипломаты вынуждены были считаться с интересами своих австрийских коллег, которые болезненно реагировали на возможность усиления Сербии. На завершающем этапе конфликта, когда победа балканских государств стала свершившимся фактом, в Вене подумывали о возможности жесткого нажима на Белград. В-третьих, у Германии были свои, в первую очередь экономические, интересы на Балканах, и портить отношения с Болгарией, Румынией, Сербией и Грецией немцы не собирались. В этой ситуации германская дипломатия прилагала усилия к локализации и скорейшему завершению конфликта. В определенной степени союзниками немцев оказались англичане, которые видели угрозу усиления влияния России в зоне Проливов.

Итогом Первой Балканской войны стало поражение Турции, которая, согласно Лондонскому договору 30 мая 1913 года, теряла практически все свои владения в Европе. Однако теперь со всей остротой встал вопрос о разделе полученной добычи. В конце июня между недавними союзниками началась Вторая Балканская война, в которой Болгария выступила против Сербии и Греции. Распад единого блока балканских государств был, с одной стороны, выгоден Германии, с другой — еще больше осложнял действия дипломатов в регионе. Налицо оказались и противоречия между Берлином и Веной. Если австрийцы заняли отчетливо проболгарскую позицию, то германская сторона была склонна скорее поддержать Грецию, а также Румынию, которая вступила в войну против Болгарии в середине июля вместе с Османской империей. Быстрое поражение болгарских войск до предела взволновало австро-венгерское руководство, которое всерьез рассматривало возможность вмешательства в конфликт.

Германия в этой ситуации не поддержала своего союзника. Среди немецких военных уже с 1910 года доминировало представление о том, что австро-сербская война с высокой долей вероятности перерастет в общеевропейский конфликт. Готовности ввязаться в мировую войну из-за балканских проблем у политического и военного руководства Германии на тот момент не было. Все более распространенной здесь становилась скептическая оценка своего главного союзника. Военные невысоко оценивали боеспособность австрийской армии, а Кидерлен подозревал своих венских коллег в том, что они в случае германо-российской войны способны пренебречь союзными обязательствами. Однако другого, более надежного союзника у Берлина не было; к тому же «верность Нибелунгов» по отношению к Вене являлась предметом консенсуса в германском обществе.

Еще одной причиной, по которой германское руководство стремилось ограничить конфликт на Балканах и не допустить его перерастания в европейскую войну, была очередная серия переговоров с Великобританией. С ними немецкие дипломаты в очередной раз связывали надежду на возможное сближение двух держав. Переговоры проходили с 1912 года и касались широкого круга вопросов — судьбы португальских колоний в Африке, Багдадской железной дороги и сфер интересов в Китае. Германская сторона стремилась обеспечить себе, в первую очередь, равные возможности экономического проникновения на заморские территории. Стремление поддержать немецкий экспорт, игравший важную роль в экономике страны, а также использовать экономические инструменты для усиления политического влияния находилось при этом на первом плане. Необходимо отметить, что Германия не располагала достаточными свободными капиталами для того, чтобы организовать полномасштабную финансовую экспансию на всех возможных направлениях. Экспорт капитала по-прежнему значительно отставал от товарного экспорта. Поэтому обращенные к деловому миру пожелания немецких дипломатов об организации займа иностранному правительству или масштабного инвестиционного проекта часто оставались без ответа. В этом отношении возможности Берлина были серьезно ограничены по сравнению с Лондоном и Парижем. К примеру, именно нехватка капиталов заставляла германскую сторону стремиться к компромиссу с англичанами по вопросу Багдадской железной дороги — единственного крупного инвестиционного проекта Германской империи.

Несмотря на достигнутые соглашения в частных вопросах, общая картина взаимоотношений между Лондоном и Берлином практически не изменилась. В то же время в очередной раз ухудшились российско-германские отношения. Это было связано с так называемым «кризисом Сандерса». В 1913 году Османская империя обратилась к Германии с просьбой помочь ей в реформировании армии; в ответ на берега Босфора была направлена военная миссия во главе с генералом Лиманом фон Сандерсом. Необходимо отметить, что отправкой миссии занимались исключительно немецкие военные, министерство иностранных дел практически не участвовало в процессе. Протест российской стороны вызвал тот факт, что германский генерал был назначен командиром 1-го армейского корпуса, дислоцировавшегося в районе Проливов. Это назначение рассматривалось как фактическое утверждение германского влияния в стратегически важной для России точке. После российских протестов Лиман фон Сандерс стал генеральным инспектором османской армии, то есть формально в его сфере ответственности находились лишь вопросы обучения личного состава. Кризис привел к наиболее серьезному обострению российско-германских отношений с начала XX века. В немецком обществе и кругах политической и военной элиты именно Россия стала восприниматься в качестве главной угрозы, опасной своей агрессивностью и своим быстро растущим потенциалом.

В итоге к 1914 году Германская империя была в гораздо худшем международном положении, чем на рубеже веков. Страна фактически находилась в международной изоляции, ее единственным надежным союзником была Австро-Венгрия, пребывавшая в состоянии глубокого кризиса. Германской империи противостоял альянс трех великих держав, который с течением времени становился все более прочным. Пространство для дипломатического маневра сузилось до предела. И в политической элите, и в обществе был распространен тезис о кольце враждебных держав, окруживших страну; война с ними считалась практически неизбежной. В такой обстановке разразился Июльский кризис, послуживший толчком к Первой мировой войне.