Имя немецкого историка Леопольда фон Ранке (1795–1886) известно каждому, кто хоть сколько-нибудь знаком с развитием исторической науки. Широко известен сформулированный им принцип научной объективности — описывать прошлое «таким, каким оно было». Ранке считается одним из основоположников современного подхода к работе с историческими источниками — а следовательно, истории как науки в целом. Все его исследования основаны на тщательной, кропотливой работе в архивах.

Ранке, безусловно, относится к числу крупнейших историков XIX века. Он не только формулировал методологические принципы изучения прошлого, но и писал многочисленные труды, посвященные главным образом европейской истории раннего Нового времени — Реформации в Германии, папству, истории Пруссии, Франции, Англии, стран южной Европы XVI–XVII веков. Не чужд он был и изучению других периодов, начав на склоне лет работу над «Всемирной историей», девять томов которой успел завершить. В целом же собрание его сочинений насчитывает 54 тома.

Выступая за строгую научную объективность, Ранке, тем не менее, был не свободен от ряда пристрастий, определявших его взгляд на историю. Он был человеком своего времени и, естественно, разделял многие идеи, принятые в германской интеллектуальной среде. XIX век в Европе был веком национализма, национальной идеи. В раздробленной на множество отдельных государств Германии все громче звучало требование создания единого национального государства. Германская империя была образована в 1871 году, и центром объединения стала Пруссия, где на троне находилась династия Гогенцоллернов; это во многом определило видение прошлого и немецким образованным обществом, и немецкими историками второй половины XIX века.

Как в России представлялось совершенно естественным рассматривать отечественную историю после монгольского нашествия как собирание русских земель вокруг Москвы, выполнявшей национальную миссию, так и в Германии доминирующей стала концепция собирания германских земель вокруг Пруссии. Династия Гогенцоллернов в рамках этой концепции также выступала в роли носителей национальной миссии, действовавших в интересах не только своего государства, но и всей нации. И прусский король Фридрих II Великий, правивший в 1740–1786 годах, выступал в рамках этой картины, если позволительно провести такое сравнение, в роли Дмитрия Донского, Ивана III и Петра Великого в одном лице.

В раннее Новое время в центре Европы находилось достаточно любопытное политическое образование — Священная Римская империя германской нации. Иногда для краткости ее называют просто Империей или Германией. По сути, это была конфедерация, состоявшая из нескольких сотен практически самостоятельных государств — от сравнительно крупных княжеств до карликовых монархий и вольных городов. Император избирался на пожизненный срок так называемыми курфюрстами — князьями, обладавшими соответствующим правом; в XVIII веке их насчитывалось девять. На протяжении последних веков существования Империи на престоле находились австрийские Габсбурги, ставшие самой могущественной из немецких династий. Кроме того, периодически собирался общеимперский сословно-представительский орган — рейхстаг; его полномочия, однако, были крайне ограничены, как и власть императора.

Маркграфство Бранденбург, находившееся на северо-востоке Империи, первоначально мало чем отличалось от других княжеств средней руки. После начала Реформации правившие здесь Гогенцоллерны приняли новую веру. В Тридцатилетней войне 1618–1648 годов Бранденбург не сыграл значительной роли, однако благодаря умелой политике Берлина вышел из нее с территориальными приобретениями. Главной ахиллесовой пятой Гогенцоллернов была география их владений, состоявших из множества отдельных лоскутков, разбросанных от западной Германии до Восточной Пруссии, находившейся вообще вне пределов Империи.

Именно последнее обстоятельство стало причиной того, что курфюрст Фридрих III возложил в 1701 году на себя королевскую корону не в Берлине, а в далеком Кенигсберге, став королем Фридрихом I. Конечно же, повышение статуса Бранденбурга, который теперь официально назывался Прусским королевством, не могло произойти без согласия императора. Пруссия начала XVIII века все еще была в немецкой и европейской политике игроком второго ранга, хотя Гогенцоллерны успешно расширяли свои владения и создавали армию, которая могла бы сыграть значимую роль в поддержании баланса в Европе. Тем не менее, превращение монархии Гогенцоллернов в одну из пяти великих европейских держав пришлось именно на правление Фридриха II.

Перед молодым монархом стояла непростая задача. В XVIII веке умами европейских государственных деятелей владела концепция «баланса сил». В соответствии с ней европейский мир может быть обеспечен только в том случае, если ключевые игроки будут уравновешивать друг друга, не допуская гегемонии одной державы. Именно поэтому XVIII век стал временем сложных дипломатических схем, противостоящих друг другу больших альянсов и общеевропейских войн, итоги которых, однако, оказывались весьма скромными. Ни одно государство не хотело усиления другого, а если один игрок все же получал что-то, другие требовали себе компенсации ради сохранения баланса. Усилить свои позиции в рамках этой системы было весьма непросто. Фридриху II потребовался немалый талант политика и полководца, а также значительная доля удачи для того, чтобы использовать нечастые благоприятные возможности для расширения своих владений и увеличения прусского влияния в системе. При этом он не раз оказывался в критической ситуации, рискуя потерять все достигнутое и быть отброшенным на те позиции, с которых начинали его предки. Особенно опасной была ситуация Семилетней войны, когда Пруссии противостоял блок трех континентальных держав, каждая из которых в отдельности обладала бóльшими ресурсами, нежели Фридрих II. И даже в конце XVIII века, после всех достигнутых успехов, монархия Гогенцоллернов оставалась самой слабой из великих европейских держав. Насколько непрочными были достигнутые ею позиции, совсем скоро показали Наполеоновские войны.

Фридриха II часто рассматривают в первую очередь как гениального военачальника. Полководческий талант прусского короля действительно трудно отрицать; однако называть его непобедимым было бы изрядным преувеличением. Фридрих II не раз терпел поражения, сталкиваясь с достойным противником. Традиционно меньше внимания — и совершенно зря — уделяется его внутриполитическим преобразованиям.

Как и Екатерина II, прусский король являлся ярким представителем эпохи так называемого «просвещенного абсолютизма». Как и его российская современница, он с удовольствием читал книги французских философов, состоял с ними в переписке, обменивался идеями. Вольтер считал себя личным другом прусского короля. Однако это увлечение новыми идеями не выходило за определенные рамки. Скептически настроенный по отношению к религии (Библию он однажды назвал сборником сказок), король, тем не менее, считал ее полезной для управления народом. Абсолютную монархию он, безусловно, полагал идеальной формой государственного устройства. Он увлекался идеями просветителей, однако руководствовался ими в реальной жизни лишь постольку, поскольку они были полезны ему для укрепления и модернизации своего государства. Модернизации, которую он справедливо считал абсолютно необходимой для того, чтобы играть значимую роль на международной арене.

Фридрих II проводил в Пруссии экономические и правовые реформы. Он заботился о развитии промышленности — так, по его приказу в Берлине была основана Королевская фарфоровая мануфактура, существующая по сегодняшний день. Не меньшее внимание он уделял сельскому хозяйству, активно внедряя в Пруссии картофель. По его инициативе было основано множество новых школ. Фридрих II также существенно смягчил цензуру в печати. Стремясь увеличить как население, так и экономический потенциал своей страны, он уделял много внимания привлечению эмигрантов из других европейских стран, в первую очередь квалифицированных ремесленников. Все эти шаги были в значительной степени направлены на достижение одной-единственной цели: обеспечение надежной финансовой основы для армии, достаточно сильной для того, чтобы играть большую роль в европейских делах. Фридрих II понимал, что без сильной армии Пруссия не сможет удержаться в ряду великих держав; поэтому он стремился мобилизовать для решения этой задачи все ресурсы своего королевства. Неслучайно в Европе конца XVIII века широкое распространение получила шутка о том, что у всех государств имеется армия, и только Пруссия — это армия, у которой имеется свое государство.

От своих чиновников Фридрих II требовал бережливости, экономии и рационального расходования средств. Он и сам подавал им пример, заявляя, что король должен быть первым слугой государства. Фридрих II стремился контролировать все отрасли управления; его работоспособность вошла в легенду. Он вел спартанский образ жизни и чуждался светских развлечений; единственной его слабостью был дворец и парк Сан-Суси в Потсдаме, ставший его главной резиденцией. Здесь во время правления Фридриха II был создан прекрасный архитектурный ансамбль, который часто называли «прусским Версалем». Личная жизнь короля также не блистала яркими красками; его брак был навязан отцом, и после вступления на престол он прекратил практически всякие контакты со своей женой.

Детей у Фридриха II не было. И современники, и большинство исследователей уверены, что виной тому был не только несчастливый брак, но и гомосексуальные наклонности прусского короля. Гораздо больше, чем людей, Фридрих любил собак; ему приписываются слова о том, что собаки обладают всеми достоинствами людей, но не их недостатками.

Далеко не все из этих сторон жизни короля затрагивает Ранке в своем биографическом очерке. Эта работа была написана в 1870-е годы как статья для большой биографической энциклопедии и сразу же издана отдельной брошюрой. В ней, как в зеркале, отражены все особенности исторической науки и германского общественного мнения того времени. Для Ранке, как и для его современников, история — это в первую очередь политическая история, а политика — в первую очередь внешняя политика. Именно поэтому внутриполитическую деятельность Фридриха он описывает лишь в самых общих чертах, как и его мировоззрение. Прусский король предстает у Ранке носителем немецкой национальной идеи — в то время как в реальности он заботился в первую очередь об интересах Пруссии. Говоря о связях Фридриха II с Францией, автор каждый раз ищет для этого оправдания — ведь с точки зрения немецких националистов XIX века французы были «наследственными врагами» немцев, мечтавшими лишь о том, чтобы нанести германским государствам ущерб посильнее.

Этот список можно продолжать. Тем не менее, написанный Ранке очерк не утратил полностью своей актуальности, особенно если рассматривать его как рассказ о действиях прусского короля на международной арене, позволивших превратить Пруссию в великую европейскую державу и тем самым во многом заложивших основу дальнейшего развития международной системы. Отнюдь не преувеличивая роли личности в истории, необходимо, тем не менее, констатировать: если бы на месте Фридриха II оказался другой, менее талантливый и энергичный правитель, который довольствовался бы собиранием предметов старины, балами и придворными интрижками, история Европы XIX–XX веков, вероятно, выглядела бы иначе.

В заключение — еще одно небольшое замечание. Как говорил Вольтер, переводы похожи на женщин: они либо красивы, либо верны. Текст, написанный полтора века назад, при точном переводе выглядел бы весьма архаичным с позиций современного читателя. Именно поэтому переводчик взял на себя смелость немного сократить текст и местами отступать от его буквы, не нанося ущерба содержательной стороне и постаравшись, насколько возможно, сохранить литературный стиль выдающегося немецкого историка — стиль, который в его время считался образцовым для исторических трудов.

Король Пруссии Фридрих II родился 24 января 1712 года в Берлинском замке. Его рождению особенно обрадовался дед — Фридрих I, усилиями которого Бранденбургский дом получил королевский титул. Ведь на свет появился сын его единственного сына и прямой наследник недавно обретенной короны.

За пределами семьи это событие, однако, не привлекло большого внимания. Прусская корона была еще слаба и зависима от других игроков. Насколько же изменилась ситуация к тому моменту, как Фридрих II умер 17 августа 1786 года в своем дворце Сан-Суси! В это время вся Европа и Америка взирали на Пруссию — государство, мощь которого теперь соответствовала венчавшей его королевской короне. Фридрих II смог прославить свое имя на весь мир. Было много правителей, названных Великими при жизни, но утратившими это прозвище сразу же после смерти. Однако Фридрих II остался Великим и в глазах потомков.

В этой короткой статье, написанной для «Всеобщей немецкой биографии», невозможно рассказать обо всех событиях его правления и полностью удовлетворить любопытство читателей. Речь может идти лишь о том, чтобы представить общий обзор как политических, так и военных деяний знаменитого монарха.

В молодости Фридрих II страстно желал обручиться с английской принцессой. Другие думали о том, чтобы женить его на австрийской принцессе или наследнице российского престола. Однако на роду у короля было написано создать самостоятельную державу, находящуюся между этими странами; и сделал он это в борьбе против австрийской и российской императриц.

Средствами для того, чтобы вести эту борьбу, его обеспечил строгий отец, Фридрих Вильгельм I. Не он сформировал прусскую армию, но именно он придал ей тот вид, в котором она досталась его сыну. Он же создал финансовую основу ее существования.

В политическом завещании, которое Фридрих Вильгельм I написал за 18 лет до своей смерти, король отмечал: его дед возвысил Бранденбургский дом, его отец обеспечил династии королевскую корону, сам он поставил армию и страну на твердую основу; теперь его сыну предстоит приумножить наследие предков, опираясь на право и помощь Господа. Фридрих Вильгельм I с детства приучал своего сына к военному ремеслу, стремясь, чтобы он был не хуже самых выдающихся офицеров прусской армии и однажды мог повести эту армию в бой. И в духовной сфере он должен был стать продолжателем дела своего отца — кальвинистом в своем понимании Евангелия, хотя и лютеранином в одной из важнейших догм. Он должен был продолжить отцовскую политику по отношению к императорскому двору, гарантировавшему Пруссии наследственные права в отношении герцогства Бергского.

Однако наследник престола, будучи во многих отношениях послушным и прилежным сыном, в глубине души придерживался иных взглядов. Да, он со всем возможным рвением стремился стать солдатом, но вовсе не считал это своим единственным предназначением. Он стремился к самообразованию, читал главным образом французские книги, в том числе стихи, которым пытался подражать. Юношеские фантазии обращали его взор больше к площади Сент-Джеймс в Лондоне, чем к венскому Хофбургу; между тем эти две политические концепции находились в противоречии друг с другом. Король был верен императору; его сын, как и двор в целом, испытывал больше симпатий к Англии, тем более что его мать София была англо-ганноверской принцессой. Разногласия между вспыльчивым, беспощадным отцом, который правил семьей и страной по своему усмотрению, и принцем, имевшим собственные убеждения, привели к кризису. Исход последнего мог оказаться весьма печальным.

Не собираясь больше выносить давление отца и его оскорбления, сын принял решение покинуть отчий дом. В июле 1730 года король предпринял в интересах императора путешествие на юг Германии. Монарх со своей свитой остановился в деревне Штайнфурт неподалеку от Маннгейма. Здесь принц добыл себе лошадь, чтобы ночью сбежать; однако за ним слишком хорошо следили, и он не смог реализовать свой замысел. Окончательно поставил крест на этом предприятии паж, который привел принцу лошадь, а потом в порыве раскаяния рассказал обо всем королю. Фридрих Вильгельм I увидел в попытке бегства не только акт политического сопротивления, но и нарушение военной дисциплины. Придя в неописуемую ярость, он предал своего сына военному суду. Иногда говорят, что король хотел казнить принца и только вмешательство императора и других князей спасли жизнь Фридриху; однако это не соответствует действительности.

Военный суд не счел поступок наследника престола дезертирством, поскольку план не был реализован. Члены суда не стали вмешиваться в разногласия между отцом и сыном, сочтя, что они как подданные монарха не вправе этого делать. Король не спорил с этой точкой зрения, а Фридриху хватило рассудительности не проронить ни слова по политическим вопросам. Однако совершенно иначе монарх смотрел на поведение приближенного принца, господина Катте, который знал о плане и активно способствовал его реализации. Его обвинили в преступлении против короля и приговорили к смерти. Принц вынужден был смотреть из окна тюрьмы в Кюстрине на подготовку к казни своего друга; Фридрих лишился чувств прежде, чем смог увидеть казнь. Но самому наследнику престола смерть не грозила.

И все же он сознавал тяжесть той потери, которую понес из-за незначительного прегрешения. Было бы сложно придумать лучшее средство показать принцу, насколько серьезные последствия могут иметь его действия. Ужас закалил его душу, но не сломил его. Он вынужден был подчиниться воле отца во всех вопросах и примириться с ним. Он принял ту супругу, которую выбрал ему отец. Однако жить вместе король и принц больше не могли. Фридрих командовал своим полком в Руппине, пунктуально исполняя свои офицерские обязанности. В 1734 году он поучаствовал в короткой кампании императорской армии под командованием Евгения Савойского[1]; в ходе небольших случайных стычек он показал личную храбрость. Но главное — он познакомился с великим полководцем.

После похода он вернулся в свою резиденцию Рейнсберг, чтобы посвятить себя музыке и книгам. Он всерьез занялся изучением истории; его кругозор в результате оказался намного шире, чем у отца. В религиозных вопросах он делал выбор между деизмом и позитивным христианством. Он жадно изучал новые философские доктрины; одно время он увлекался системой Вольфа, но ему оказались ближе идеи Локка.

Тем временем, однако, отношения между императорским двором и Фридрихом Вильгельмом I испортились. Король твердо рассчитывал на Бергское наследство; однако в Вене не считали нужным исполнять его желания. Фридрих Вильгельм I был глубоко разочарован и в этот момент увидел даже некоторое преимущество в политических склонностях своего сына. Возможно, он думал, что наследник в свое время отомстит за него.

Незадолго до смерти отец посвятил сына в тонкости политической ситуации и дал ему совет «опираться только на себя». Впрочем, принц в нем вряд ли нуждался.

31 мая 1740 года Фридрих стал королем. Однако его первые шаги были нацелены отнюдь не на то, чтобы мстить австрийцам. Фридрих давно обдумывал положение страны, которой теперь правил. Он считал, что продолжать прежнюю линию нельзя и необходимо приобрести на востоке Западную Пруссию, находившуюся в руках поляков, а на западе — Юлих и Берг. В противном случае его государство, состоявшее из разрозненных территорий, не сможет добиться должного политического веса.

Первые шаги Фридриха на внешнеполитической арене были направлены на запад; молодой король стремился показать, что будет вести более активную политику, чем его отец. Антиавстрийскую направленность его действия приобрели только после того, как умер император Карл VI.

Эта смерть изменила политическую ситуацию во всей Европе. Дом Габсбургов, когда-то властвовавший в Испании и Индиях, а теперь имевший обширные владения в Италии, южных Нидерландах, Германии, Венгрии и Богемии, пресекся по мужской линии. Когда кончилась старшая, испанская линия, это привело к европейской войне[2]. Нечего было и ожидать, что пресечение младшей пройдет без больших потрясений.

Венский двор сделал все, чтобы обеспечить передачу наследственных земель дочери Карла VI, Марии Терезии. Однако это не соответствовало наследственному праву, общепринятому в немецких землях. Свои претензии на наследство предъявила другая могущественная немецкая династия — баварская. Франция, в свою очередь, не была готова допустить избрание императором супруга Марии Терезии, происходившего из Лотарингского дома, поскольку это подкрепило бы претензии последнего на принадлежавшие французам территории. Вне всякого сомнения, Англия, вновь вступившая в конфликт с французскими Бурбонами, заняла бы в начавшейся битве сторону Австрии, и тогда против Парижа вновь выступил бы «Большой альянс»[3] времен Войны за испанское наследство.

Многие ожидали, что Пруссия встанет на сторону Австрии, как это было в вышеупомянутой войне. В конце концов, Берлин признал Прагматическую санкцию[4]. Однако молодой король придерживался другого мнения, считая, что австрийцы сами нарушили обязательства, которые взяли на себя в обмен на признание Пруссией наследственных прав Марии Терезии. Это нарушение не вызвало в Бранденбургском доме ненависти к Австрии, однако здесь чувствовали себя свободными от ранее взятых обязательств, и Фридрих исходил из общей ситуации и своих собственных интересов.

У Бранденбурга с давних времен имелись династические притязания на три силезских герцогства. Эти притязания были признаны богемскими королями, к владениям которых относилась Силезия, еще до того, как сама богемская корона оказалась в руках Габсбургов. Последние объявили эти притязания недействительными, однако Бранденбург не отказывался от них, и после пресечения Австрийского дома молодой король считал вполне логичным вновь выдвинуть свои требования.

Между двумя династиями существовало и еще одно яблоко раздора. Во время всеобщих религиозно-политических перемен, предшествовавших Тридцатилетней войне, Бранденбург приобрел княжество Егерндорф, имевшее большое стратегическое значение в Силезии и Богемии. Однако в результате успехов католического оружия в Тридцатилетней войне Бранденбург лишился этого владения. Австрийцы никогда не отрицали права Гогенцоллернов; курфюрст Фридрих Вильгельм[5] должен был быть вознагражден за свою потерю округом Швайбус. Однако последний тоже пришлось вернуть, и прежние притязания на Егерндорф восстановились в полном объеме.

Бранденбургский дом никогда не забывал о своих правах. Уже курфюрст Фридрих Вильгельм раздумывал о том, чтобы вторгнуться в Силезию. Проект такого вторжения держался в секрете и переходил от одного монарха к другому; без всякого сомнения, он был известен и Фридриху II. Представим себя на месте молодого правителя, полного энтузиазма и честолюбия, в руках у которого оказались права, не реализованные его предками, и достаточные силы для того, чтобы предпринять энергичные шаги. Разве не естественным выглядит его решение действовать? Фридрих II не оспаривал права Марии Терезии на престол в Вене, но считал, что силезские княжества не являлись законным владением ее отца. Он полагал, что пришло время предъявить права своего дома. Еще в Рейнсберге Фридрих советовался по этому поводу с фельдмаршалом Шверином и министром Подевильсом; обсуждалось не само намерение — здесь решение уже было принято, — а средства достичь поставленной цели. В частности, речь шла о двух возможных вариантах.

В первом случае Мария Терезия, находясь в опасности и нуждаясь в поддержке, могла обратиться к Фридриху и признать его права в Силезии. Однако и король, и его советники считали, что выжиданием и переговорами они не достигнут своей цели. Следовало просто занять княжества; если в Вене это сочтут враждебным шагом, то останется второй путь — вступить в союз с врагами Габсбургов. В этом случае Пруссия будет отстаивать свои права с помощью силы.

Ошибаются те, кто считает, что Фридрих II заранее договорился с французами. Он был совершенно честен, когда, обращаясь к собранным в Кроссене войскам, заявил, что у него нет других союзников, кроме собственных солдат. 16 декабря 1740 года прусские полки пересекли границу и неожиданно для короля обнаружили, что в Силезии у них есть союзники. Образно говоря, Тридцатилетняя война в этом регионе еще продолжалась, и реставрация католицизма в Богемии и Силезии по-прежнему встречала сопротивление. Этому сопротивлению сравнительно недавно придал свежие силы шведский король Карл XII, который вторгся в Саксонию[6]. Однако с началом нового правления австрийцы решили не придерживаться веротерпимости, которая была установлена в этом регионе благодаря шведам. У местного населения появились опасения, что начнется новая волна насильственного обращения в католицизм.

Именно в этот момент началось прусское вторжение. Поэтому многие местные жители относились к войскам своей королевы как к врагам, а к солдатам Фридриха II, хотевшего завоевать Силезию, как к друзьям и спасителям. В столице провинции, Бреслау, к этому добавлялся еще один мотив — стремление сохранить свои городские свободы. Здесь прусского короля также радостно приветствовали. Фридрих II в итоге смог захватить Силезию за несколько недель, и солдаты Шверина заняли позиции в горах, отделявших провинцию от других австрийских земель. Это было самое бескровное завоевание в истории.

После того как пруссаки заняли Глогау, в окрестностях города их победу отмечали евангелическими праздниками. Протестанты смогли вернуть себе права, которых их лишили или, по крайней мере, ограничили Габсбурги. По отношению к католикам соблюдалась веротерпимость, поскольку пруссаки совершенно не собирались разжигать старую религиозную вражду. Фридрих II хотел удержать всю Силезию, и веротерпимость была важна в политическом отношении. Тем не менее, католическое население утратило те преимущества, которыми оно наслаждалось в этой провинции со времени Тридцатилетней войны. Государство, по сути своей протестантское, исходило из полного равноправия конфессий.

Итак, цель была достигнута еще до того, как начались собственно военные действия. Некоторое время Фридрих II рассчитывал все же получить согласие Венского двора на свое приобретение, пусть и не в полном объеме. В Австрии старые министры, все еще проникнутые идеями «Большого альянса», также рассматривали возможность признания притязаний прусского короля. Однако их младший коллега, Бартенштейн, был решительно против; он рассчитывал, что Франция поддержит Австрию, и последней не нужен будет союз с Англией.

Той же точки зрения придерживалась молодая королева. От природы она имела все качества, которые необходимы правительнице. Она соединяла в себе достоинства матери семейства с решительностью великого монарха. Она была способна руководить своими министрами, однако личные эмоции влияли на принимаемые ею меры. Она не страшилась радикальных решений, продиктованных сознанием своего монаршего достоинства. Свои наследственные права она считала выше всяческих сомнений, а любое покушение на них — моральным преступлением. В ее жилах текла кровь Габсбургов и Вельфов[7]. Она уже считала своей ту императорскую корону, которую намеревалась приобрести для своего супруга. Гордость за свою династию, которую она считала первейшей в Европе, еще больше усилилась в результате помолвки с князем из Лотарингского дома, отсчитывавшего свою родословную от самого Карла Великого.

Так столкнулись друг с другом молодой король Пруссии и молодая королева Венгрии и Богемии; оба в расцвете молодости, один уверенный в справедливости своих притязаний, другая — своих прав. Король — протестант официально и деист в душе, веривший в движение умов к неведомым целям. Королева — католичка, как это пристало Габсбургам, готовая всеми силами поддерживать единство вероисповедания в своих владениях. Она шла по стопам своего предка Фердинанда II[8], в то время как Фридрих II отошел от традиции своих строго протестантских предков.

Победоносный Фридрих II стоял в Силезии. Русский генерал Миних потом упрекал его в том, что он сразу не двинулся на Вену и не положил конец всему конфликту. Однако подобных амбиций прусский король был лишен. Он хотел лишь реализовать свои наследственные права, пополнить казну за счет поступлений от провинции, которая, как он считал, должна была по праву принадлежать ему, и усилить свое государство настолько, чтобы быть независимым в международных делах; он вовсе не собирался свергать Австрийский дом. Однако ограниченные притязания бывает реализовать сложнее, чем неограниченные, и впереди у Фридриха II была тяжелая борьба.

Уже первая армия, которую австрийцы отправили, чтобы изгнать пруссаков из Силезии, представляла большую опасность. Благодаря умелой стратегии австрийского генерала Нейп-перга пруссаки были вынуждены двигаться в направлении Берлина. Превосходство национальной конницы австрийцев, находившейся в распоряжении Нейпперга, также было несомненным. 10 апреля 1741 года в сражении при Молльвице преимущество было в течение некоторого времени на стороне австрийцев. Прусские генералы даже вынудили своего короля удалиться с поля боя, чтобы не подвергать его жизнь опасности. Но главным оружием пруссаков была пехота, прошедшая школу Старого Дессау[9]. Она отбросила ружейным огнем атакующих австрийцев и убийственными залпами обратила их в бегство.

С этого момента пруссаки господствовали на поле боя. Именно новое прусское военное искусство — можно сказать, военная культура — в столкновении со старым австрийским обеспечило Фридриху II господство над Силезией. Король неустанно занимался тем, чтобы совершенствовать подготовку своей армии. Он вникал в мельчайшие подробности службы и стремился создать конницу, необходимую для продолжения войны. Войны, которая в случае продолжения неизбежно оказывалась частью более масштабного конфликта мировых держав.

Отношения между Австрией и Францией были в течение некоторого времени неопределенными; однако Мария Терезия не позволила убаюкать себя этим мнимым затишьем. В конечном счете Франция поддержала баварские претензии. Однако между европейскими Бурбонами[10] и Англией возник собственный конфликт, так что Мария Терезия могла рассчитывать на поддержку Лондона. В результате Фридрих II оказался вынужден искать контакта с Францией, чего изначально хотел избежать. Однако теперь прусский король опасался, что англо-австрийский союз будет угрожать самому существованию его государства. Именно поэтому он сформулировал требования, выходящие за рамки его династических прав.

В июне 1741 года Пруссия заключила с Францией союз на 15 лет. Условием этого союза была французская гарантия прусских владений в Нижней Силезии и Бреслау. В договоре нашла свое отражение объективная тенденция. Французы сделали ставку на то, чтобы поддержать притязания баварского курфюрста на австрийские территории и посадить его на императорский престол.

Бартенштейн теперь видел спасение от Франции в восстановлении «Большого альянса». Это было выгодно Пруссии, поскольку такой союз был бы невозможен, если бы Берлин и Вена продолжали воевать друг с другом. Австрийцы понимали, что им необходимо признать прусские претензии в определенной форме, поскольку они были не в состоянии отражать двойной натиск Фридриха II и Бурбонов. В этом же заключались британские интересы; под давлением английского посла Мария Терезия вынуждена была уступить. Речь теперь шла о том, должна ли Пруссия помочь Австрии или просто остаться нейтральной. Король, однако, теперь уже не собирался поддерживать Вену, поскольку считал Марию Терезию своей непримиримой противницей.

Однако для Пруссии возникла новая опасность. Заключая союз с Парижем, Фридрих II не чувствовал себя предателем немецкой идеи — в конце концов, с этой точки зрения было не так важно, находились на императорском троне Габсбурги или Виттельсбахи. Он считал, что от французского доминирования удастся быстро избавиться. Однако в Париже полагали иначе. Расчетливый кардинал Флери, добившийся многих успехов благодаря тому, что умел играть на конфликтах интересов, совершенно не собирался усиливать Баварию настолько, чтобы в Германии появилась новая держава, равная по могуществу Австрии. Судя по всему, французы имели реальную возможность нанести удар в самое сердце габсбургских владений и занять Вену; однако они не стали предпринимать подобную операцию.

Французские политики оказались в том же положении, что и Фридрих II: у них были ограниченные цели, и они не собирались уничтожать Австрию. Им мешал не Габсбургский дом как таковой, а любая сильная власть в Германии, которая могла бы соперничать с ними. Замысел французов заключался в том, чтобы в Германии были три-четыре примерно равных по силе государства, ни одно из которых не могло бы им сопротивляться. Король Пруссии осознал эту угрозу — не потому, что в его руки попали какие-то секретные документы, а просто исходя из действий французских политиков. Фридрих II, как он сам говорил, не собирался избавляться от австрийского господства ради того, чтобы дать заковать себя во французские цепи. Исходя из этих соображений, он 9 октября 1741 года заключил договор в Клейн-Шнеллендорфе. В соответствии с ним, Австрия уступала Пруссии Нижнюю Силезию и Бреслау. Даже река Нейс-се, необходимая для проведения устойчивой границы завоеванных земель, была передана Фридриху II. В обмен он обещал не предпринимать никаких действий против армии генерала Нейпперга, развязав последнему руки для действий против французов.

Разве это не было тем, чего от него хотела Мария Терезия — нейтралитетом в войне? Не совсем; по настоянию прусского короля договор был сохранен в глубокой тайне. В противном случае Пруссия вынуждена была бы встретиться с враждебными действиями французов, не имея возможности рассчитывать на австрийскую поддержку. В этом заключалась особенность положения прусского короля: он не мог допустить ни полной победы французов над Австрией, ни успешного отражения австрийцами их натиска. Во втором случае королева немедленно обратила бы свое оружие против него.

Клейн-Шнеллендорфский договор помог австрийцам добиться блестящих успехов. Теперь они могли сосредоточиться на борьбе с французами и баварцами, для которой у них было достаточно сил. Мария Терезия сумела умножить эти силы, заключив соглашение с венграми, которое несколько ущемляло ее монаршие права, однако пробудило энтузиазм этой нации в отношении своей королевы. Она могла теперь опереться и на венгерские войска и успешно отразить атаки французов и их союзников.

Однако ожидаемая после этих событий полная победа Австрии была, как уже говорилось выше, не в интересах Фридриха II. Ему было невыгодно доминирование как французов, так и австрийцев. Он думал о том, чтобы увеличить Саксонию и Баварию за счет австрийских территорий; благодаря этому они попали бы в зависимость от него. Одновременно он считал необходимым укрепить свои позиции в Силезии, добившись от соседей согласия на приобретение графства Глац и части Верхней Силезии. В феврале 1742 года он вновь взялся за оружие и вторгся в Моравию; он чувствовал себя вправе сделать это, поскольку австрийцы нарушили свое обещание сохранить договор в тайне и постарались поссорить его с французами. Фридрих II опасался, что Париж заключит союз со странами северной Европы и даже с Веной против Пруссии. Его политика определялась этим ощущением нависающей со всех сторон опасности. Вместе с Баварией и Саксонией он смог бы удержать позиции как против французов, так и против австрийцев; но эти союзники были ненадежны. Вскоре выяснилось, что без помощи Франции баварцы не в состоянии защитить даже самих себя.

В итоге Фридрих II оказался в сложном положении. Позиции, которые он занял в Моравии, он не мог удержать, не подвергая себя и свою армию большой опасности. В то же время он не был готов согласиться на заключение мирного договора, который гарантировал бы ему только Нижнюю Силезию; он требовал от королевы Верхнюю Силезию и Глац. Однако Мария Терезия не соглашалась и сделала еще одну неудачную попытку разбить прусскую армию. Битву при Хотузице 17 мая 1742 года Фридрих II выиграл уже без помощи обоих своих маршалов, опираясь на подготовленную им самим армию. Здесь впервые проявил себя его врожденный стратегический талант.

Мария Терезия поняла, что не сможет вести войну одновременно против Франции и Пруссии; все ее сомнения постепенно отступили. По совету англичан, которые помогали ей в решающий момент большими субсидиями, она согласилась уступить Силезию в границах, которые требовал Фридрих II, включая Глац и Верхнюю Силезию до реки Оппы. Многострадальный Егерндорф остался в австрийских владениях. Прусский король немедленно согласился на эти условия, уполномочив своего представителя в Бреслау заключить мирный договор.

Бреславльский мир 11 июня 1742 года надолго определил отношения между двумя германскими державами. Династические притязания легли в основу политической концепции. Никогда прежде завоеванная территория не имела столь большого значения для завоевавшего ее государства, как Силезия для Пруссии. Однородное с точки зрения происхождения, языка и в значительной степени религии население этой провинции усилило прусскую корону и дало ей возможность подняться до уровня великой европейской державы, встав на один уровень с Россией и Австрией. Последняя, хотя и проиграла в этом конфликте, смогла укрепить свое внутреннее устройство; весьма ценной была выросшая лояльность венгров, а в самой Австрии и Богемии с новой силой вспыхнули симпатии к правящему дому. Система, созданная в ходе Тридцатилетней войны, оказалась достаточно устойчивой.

Мы посвятили так много внимания этой главе в биографии Фридриха II именно потому, что описанные события имели огромное историческое значение. Сегодня никто не станет сомневаться в том, что риск, на который пошел прусский король, был оправданным. И он, и австрийцы действовали с чистой совестью, с сознанием своей правоты. Однако так устроен мир, что большую проблему невозможно решить одним договором. Неопределенной оставалась судьба императорского престола; Габсбурги не могли позволить себе утратить его. Они обратили всю мощь своего оружия против баварцев, опираясь на поддержку британского короля, который являлся одновременно ганноверским курфюрстом[11]. Англичане не признавали императора из рода Виттельсбахов, всеми силами боролись с его главными сторонниками-французами и устроили последним серьезное поражение в самом сердце Германии. В итоге новый император вскоре после своего избрания оказался в серьезной опасности.

Фридрих II принимал активное участие в выборах баварского курфюрста императором и связывал с этим далекоидущие планы по политическому переустройству Германии. Поэтому он в 1744 году вновь вытащил меч из ножен, в первую очередь для того, чтобы спасти Карла VIII[12]. Но одновременно он стремился реализовать планы, выходившие за пределы условий Бреславльского мира. Этот поступок не получил одобрения его министров, которые выдвинули массу возражений. Главное заключалось в том, что император, который сидел на троне благодаря французской поддержке, но одновременно нуждался в армии прусского короля, не был жизнеспособным вариантом. Если бы Фридриху II удалось сохранить императора на престоле и одновременно выстроить с ним такие же отношения, какие были между ганноверским курфюрстом и Австрией, игра бы стоила свеч. Но Карл VIII был слишком слаб для того, чтобы стать ценным союзником — он вечно находился бы в зависимости от Франции. Замысел прусского короля был масштабен, но невыполним; для его реализации нужна была масштабная поддержка со стороны Франции; однако у Берлина и Парижа были не только общие, но и конфликтующие интересы. При любых обстоятельствах Фридриху II пришлось бы в конечном счете задуматься об укреплении независимости императорской короны от Франции, а французам вряд ли понравилась бы самодеятельность союзника.

В свое время прусский король заключил соглашение с австрийцами, чтобы они могли действовать против французов. Теперь, вопреки союзному трактату, французы не испытывали никакого желания громить австрийцев в Эльзасе ради того, чтобы прусский король мог захватить часть Богемии. Последнюю они рассматривали как собственность того императора, которому помогли взойти на престол. Политика держав всегда основана на множестве интересов, не все из которых являются очевидными. Дальнейшее ослабление Австрии в пользу нового императора пошло бы на пользу в первую очередь Пруссии, которая продолжила бы расширять свои владения и приобрела бы доминирующую роль в Германии. У французов больше не было мотивов продолжать войну; их вполне устраивало то, что прусский король отвлекал внимание австрийцев и развязывал Франции руки для вторжения в Южные Нидерланды.

В результате мощная армия королевы, которая должна была действовать против французов, повернула в Богемию против пруссаков. Король был готов сразиться с ними; однако австрийцы заняли у Маршовица столь сильную позицию, что Фридрих II стал сомневаться в целесообразности атаки. Он был вынужден покинуть Богемию, тем более что против него выступили саксонцы. Вскоре после этого, 20 января 1745 года, неожиданно скончался император. Найти ему преемника, независимого от Австрии, было невозможно. В результате вся комбинация рухнула. Сын Карла Альберта в апреле 1745 года заключил соглашение с австрийцами. В Империи вновь доминировала королева, которая рассчитывала не только сделать императором своего супруга, но и отвоевать Силезию.

Однако здесь Фридрих продемонстрировал свою непреклонность. 4 июня 1745 года он разгромил австро-саксонскую армию при Гогенфридберге — одно из самых блестящих проявлений его полководческого таланта. Даже без помощи союзников у него хватило сил, чтобы удержать Силезию. Австрийцы и саксонцы разработали план наступления непосредственно вглубь Бранденбурга; однако прусский король вовремя распознал их замыслы и сорвал их, вторгшись в Саксонию. После этого Мария Терезия была вынуждена прислушаться к настоятельным советам английского посла, требовавшего заключения мира. Вопреки ожиданиям французов, Фридрих II вовсе не собирался привлекать их к мирным переговорам и заключил с австрийцами 25 декабря 1745 года сепаратный Дрезденский мир. Фактически он повторял Бреславльский мирный договор и сохранял за прусским королем его владения. Мария Терезия, в свою очередь, сохранила господствующую позицию в Германии, ее супруг стал германским императором, и Фридрих был вынужден признать его.

Теперь прусской державе противостояла могущественная Австрия, доминировавшая в Германии. После ожесточенной, кровавой борьбы ни одна из двух сторон не достигла в полной мере своих целей. Прусскому королю не удалось обустроить Империю в соответствии со своими интересами, Австрии не удалось вернуть Силезию. Мария Терезия так никогда и не смогла смириться с этой потерей. Однако при заключении Аахенского мира 18 октября 1748 года[13] Фридриху II удалось добиться гарантии Силезии и Глаца всеми участниками соглашения, без каких-либо оговорок, которые позволили бы усомниться в прусских правах на эти земли. Для прусского короля это был прекрасный результат. На какое-то время он был избавлен от необходимости беспокоиться о том, что кто-нибудь из других игроков поставит ему шах на европейской шахматной доске.

К этому моменту он уже занимался внутренними проблемами так же активно, как и военными действиями. Фридрих II стремился преодолеть те ограничения, которые накладывала география его королевства, и сделать последнее независимым от соседей в экономическом отношении. Он не собирался радикально вмешиваться в существующие экономические структуры. Король стремился сохранить крестьянские владения и освободить земледельцев от слишком сильного гнета, не ущемляя в то же время интересы дворян, в шпагах которых он нуждался. Новые задачи ставило перед ним увеличение числа католических подданных. Фридрих II потребовал от папы римского таких же прав, какие получили католические князья Империи, и старался поддерживать хорошие отношения с церковными учреждениями в прусских провинциях. Этому благоприятствовал дух времени, религиозные различия в ту эпоху играли все меньшую роль. Их влияние на политику уходило в прошлое, на первый план выдвигалась идея государства.

Фридрих II говорил, что ставит религию против религии. Что он имел при этом в виду, хорошо видно по его действиям в Силезии. Здесь он противопоставил австрийским иезуитам, оказывавшим огромное влияние на образование и местную администрацию, школу французских иезуитов. Последние были такими же добрыми католиками, однако совершенно свободными от каких-либо симпатий к Вене. Фридрих II сделал веротерпимость главным принципом своего государства. Он гарантировал безопасность и права силезским протестантам, но не собирался передавать в их руки управление провинцией. На всей территории королевства он приказал в самом начале своего правления построить множество церквей. Он в равной степени покровительствовал обеим протестантским конфессиям — лютеранам и кальвинистам, — поскольку вражда между ними могла иметь негативные последствия для государства. Король вообще не видел большого смысла в религиозных разногласиях и давал духовенству разумный совет принимать мир таким, каков он есть, и заниматься изучением Писания.

Хотя король не стремился вмешиваться в управление протестантской церковью, он все же придал своему правлению в этом отношении иной характер, нежели его предшественники. Ему уже не надо было защищать кальвинистов от господства лютеран в прусских провинциях, как это было во времена курфюрста Фридриха Вильгельма. Точно так же у него не было необходимости противодействовать католической пропаганде. Сам король держался в стороне от догматических споров. Он разделял взгляды философов своего времени, хотя и не принимал многие предлагаемые ими системы. Вольтер со своей оппозицией против церковных учений, не выходившей, впрочем, за рамки деизма, был не только собеседником и другом, но и союзником прусского короля.

Когда Фридрих II формировал прусскую академию наук, его взгляды на религию не играли при этом никакой роли. Президент академии, Маупертиус, был верующим человеком и посещал мессу. Самые значимые научные работы создавались в академии немецкими учеными и переводились на французский лишь для того, чтобы приобрести европейскую известность. Французский был в этот период языком образованной Европы; сам Фридрих часто писал свои произведения именно на нем. Академия, в которой он зачитывал многие из своих работ, была в известном смысле его приоритетной аудиторией. Посещение Потсдама Вольтером стало импульсом для появления на свет двух трудов, имевших большое значение. Здесь Вольтер завершил свою «Эпоху Людовика XIV» и начал писать историю военных походов самого Фридриха — с точки зрения скорее европейской, нежели прусской. К этому же периоду относится, возможно, лучшее стихотворное произведение прусского короля — учебник военного искусства в поэтической форме. Его стиль был проработан с помощью Вольтера, а содержание имело практическое значение: Фридрих II обобщил и проанализировал опыт, полученный им к тому моменту.

Однако в первую очередь король заботился о своей армии, численность которой довел до 133 тысяч человек. Армия была прекрасно подготовлена, и король стремился материально обеспечить ее настолько, чтобы она могла выдержать несколько кампаний. Учитывая тесную связь между Россией, Австрией и Саксонией и слабость Франции, Фридрих II не сомневался в неизбежности новой войны. Однако он не мог предвидеть, что союзная Франция не только не поддержит его, но и перейдет в противоположный лагерь. И все же это случилось — по причинам, которые проистекали из изменения общей ситуации.

Конфликты между Лондоном и Парижем, ареной которых стал весь мир, вновь переросли в открытое столкновение. Французы знали, что на море они не в состоянии справиться с англичанами без поддержки других держав, в которых правили Бурбоны. Однако в Париже полагали, что могут компенсировать это превосходством своей сухопутной армии — и, как раньше, защитить свои американские колонии при помощи европейских побед. Французский посол говорил Фридриху II, что Франция займет Ганновер. Но тут между Берлином и Парижем возникло разногласие, которое положило конец прежнему союзу и привело к Семилетней войне. Прусский король не хотел оккупации Ганновера французами, поскольку это создавало бы угрозу ему самому. Русские уже заключили с английским королем договор, по которому они должны были направить свою армию в Германию, чтобы помочь британцам отстоять Ганновер. Но Фридрих II, разумеется, не мог допустить превращения северной Германии в театр военных действий между русскими и французами. Король Англии, являвшийся курфюрстом Ганновера, возможно, и потерпел бы это, но не английская нация; каждый знал, что российская императрица Елизавета ненавидит прусского короля и будет стараться любым путем нанести ему ущерб. А Фридрих II пользовался в Англии всеобщим уважением и почитанием. Кроме того, англичане хотели сохранить полную свободу рук в морской войне; если бы прусский король пообещал им нейтралитет и взял на себя защиту Ганновера, им не оставалось бы желать ничего большего.

Фридриху II пришлось делать нелегкий выбор. Он сознавал, что не может одновременно воевать с Австрией, Россией и Британией. Оборонительная война против этих держав была выше его возможностей. Значит, надо было рвать с Францией, союз с которой до этого являлся одной из основ его политики? Прусский король принимал во внимание, что у него нет никаких обязательств, которые заставляли бы его сражаться за американские владения французов, и что в то же время французская поддержка недостаточна для того, чтобы служить противовесом враждебной коалиции. В конце концов он 17 января 1756 года заключил договор о нейтралитете с Великобританией, целью которого было обеспечение спокойствия в Германии; в соответствии с ним, обе стороны обязались не допустить вторжения в Германию любой иностранной державы. Договор соответствовал и прусским, и британским интересам; Фридрих II даже полагал, что и французы могут с ним смириться, сосредоточившись на морской войне и отказавшись отдействий на континенте.

Однако в Париже строили совершенно другие планы. Французы собирались по-прежнему воздействовать на германские дела и предпочли вступить в союз с Империей. Отказаться от своих планов в отношении Ганновера они не могли, поскольку это усилило бы безопасность Англии, которой не пришлось бы защищать уязвимые континентальные владения своего короля. Этот вопрос издавна являлся камнем преткновения в отношениях Парижа и Берлина. Пруссия не хотела допустить ни роста, ни полного прекращения французской активности в Германии; союз с Францией был нужен ей для обеспечения собственной безопасности, не более того.

В Париже возвышение Пруссии считали в первую очередь своей собственной заслугой. Тот факт, что старый союзник собирался воспретить им действия на важном театре предстоящей большой войны, вызвал очень болезненную реакцию при дворе Людовика XV. По совету маркизы Помпадур, своей фаворитки, которая одновременно была чем-то вроде первого министра, французский король благожелательно отнесся к австрийской инициативе. В Вене обещали в обмен на помощь в возвращении Силезии предоставить Франции свободу рук в действиях против Ганновера. Прусский король не ожидал, что французы зайдут так далеко в своих враждебных действиях. Однако он видел опасность, которая теперь грозила удвоиться: Австрия, Россия и Саксония оставались в союзе против него, теперь к ним могла примкнуть и Франция.

Такова была судьба Фридриха II: находясь в центре европейской системы, он должен был защищать завоеванное в борьбе то с одной, то с другой коалицией противников. В изменившихся условиях имелось, по крайней мере, то преимущество, что союз с Британией и Ганновером являлся в определенном смысле более естественным — с этой стороны Пруссии нечего было опасаться за свою самостоятельность, как это было все время в отношениях с Францией. Однако пока что на британскую помощь рассчитывать тоже не приходилось. Шторм, угрожавший ему, он должен был выдержать в одиночку и не строил себе на этот счет никаких иллюзий. Если Пруссия хотела сохранить свои позиции, ей предстояло вступить в борьбу с Россией, Францией, Австрией, Саксонией и Польшей.

Заключая договор с Англией, Фридрих II пытался избежать ситуации, при которой ему пришлось бы обороняться по всем азимутам. С тех пор опасность только усилилась, и не стоило ожидать, что прусский король спокойно даст себя окружить. Чтобы не быть атакованным, он решил атаковать сам. Враги еще не были готовы, еще была надежда, что агрессивными действиями удастся их отпугнуть. Именно исходя из этого прусский король поставил перед Марией Терезией, являвшейся главным двигателем враждебной коалиции, вопрос: может ли она гарантировать ему мир в этом и следующем году? На более долгий срок загадывать не имело смысла, поскольку расстановка сил быстро менялась. Однако в Вене царила враждебность; императрица дала уклончивый ответ, и Фридрих решил не откладывать войну ни на мгновение.

Многие впоследствии утверждали, что войны можно было бы избежать; нередко полагали, что Фридрих руководствовался исключительно желанием захватить Саксонию. В доказательство последнего приводится позднейшее высказывание прусского короля, которое, однако, касалось совершенно иной ситуации. Его армия двинулась через Саксонию, как и в 1744 году, с целью атаковать противника в Богемии. Фридрих собирался упредить своего главного врага, нанеся ему первый удар, прежде чем в Вене успеют завершить подготовку. Даже когда кампания уже началась, он повернул бы назад, если бы получил из австрийской столицы удовлетворительный ответ на свой настойчивый запрос. Однако в Вене лишь повторяли уже сказанное и были совершенно не напуганы прусским вторжением в Саксонию — ведь теперь можно было уверенно рассчитывать на помощь России и Франции. Оккупация Саксонии нарушила европейский мир и привлекла всеобщее внимание.

В 1744 году Саксония занимала колеблющуюся позицию; в 1756 году саксонцы активно вооружались. Они не смогли отразить натиск, но сумели задержать пруссаков. Тем не менее, Фридрих оккупировал Саксонию и весной 1757 года вторгся в Богемию, где одержал победу в кровопролитной битве под стенами Праги 6 мая. Сам город, однако, ему взять не удалось. Фридрих двинулся навстречу австрийской армии, шедшей на выручку Праге, и потерпел свое первое крупное поражение при Коллине 18 июня. Прусскому королю пришлось перейти к обороне, и Саксония оказалась здесь весьма кстати. Пробил решающий час: Пруссии предстояло отстаивать свою самостоятельность между двумя великими континентальными державами.

Завоевание Силезии потребовало таланта и умения правильно выбрать удачный момент, чтобы реализовать старые претензии. Теперь, в обороне, нужны были длительные усилия и неиссякаемая выдержка. Дело Фридриха имело не только прусское, но и национальное значение — французы, пользуясь союзом с австрийцами, заполнили всю западную и северную часть Германии. Когда они продвинулись в Тюрингию, Фридрих нанес им поражение в битве при Россбахе 5 ноября. Эта неудача глубоко уязвила честолюбие французов, дальнейшую борьбу с которыми прусский король поручил своему племяннику, Фердинанду Брауншвейгскому. Сам он поспешил в Силезию, где австрийцы уже начали восстанавливать свою власть. Здесь ему снова помогли протестантские симпатии части населения — также как в союзе Австрии и Франции, значительную роль сыграл католический фактор.

Сражение при Лейтене 5 декабря 1757 года является, наверное, последним, в котором религиозные противоречия сыграли решающую роль. Его можно считать реваншем за битву на Белой Горе[14], в результате которой Силезия оказалась в свое время под властью католиков. Австрийцам пришлось вновь покинуть Силезию. Протестантизм и немецкая идея умножили силу пруссаков. Однако теперь на театре военных действий появилась русская армия; ее действия на востоке были даже опаснее, чем действия французов на западе. Король отбросил русских при Цорндорфе 25 августа 1758 года, однако при Ку-нерсдорфе 12 августа 1759 года он потерпел поражение.

В жизни, наполненной большими событиями, неизбежно случаются неудачи. В иные моменты кажется, что все потеряно. Именно такой момент пережил Фридрих после Кунерсдорфа. Он усомнился в конечном успехе своего дела и был полон решимости не пережить падения Пруссии. Еще не раз эта мысль приходила ему в голову. Трудности, с которыми удавалось справиться в один день, возвращались на следующий. И первая искра надежды на спасение появилась в лагере самых заклятых врагов Пруссии.

Союз Франции и Австрии был слишком тесен; из Парижа в австрийскую столицу был направлен совет не настаивать на возвращении Силезии. Французы несли в своей войне с англичанами потери столь тяжелые, что были не в состоянии помогать Марии Терезии в осуществлении ее планов. В Париже ограничивались тем, чтобы противостоять храброму принцу Брауншвейгскому в западной Германии. Однако тем теснее была связь между русским и австрийским дворами. Императрица во многом шла навстречу своему союзнику, пообещав оставить России Восточную Пруссию в том случае, если Силезия вернется Австрии.

О том, какое значение имел этот союз, красноречиво говорят следующие цифры: в 1760 году Фридрих мог выставить в поле только 70 тысяч человек, в то время как австрийская и русская армия вместе насчитывали 300 тысяч. Прусский король одержал блестящие победы при Лигнице 15 августа 1760 года и при Торгау 3 ноября 1760 года, однако они не принесли ему спокойствия: он сознавал, насколько его силы уступают противнику. Своему брату Генриху он говорил о том, что нужно служить Отчизне, даже когда дела идут плохо. Если раньше он думал в первую очередь об интересах династии, то теперь — о своей стране. Мысль о Пруссии и ее независимости руководила его действиями; он был готов скорее умереть, чем отказаться от нее.

Однако угроза, созданная комбинацией независимых друг от друга обстоятельств, исчезла, как только обстоятельства изменились. Самым важным событием стала смерть российской императрицы в январе 1762 года. Именно личная враждебность Елизаветы была причиной того, что война против Фридриха приняла столь ожесточенный характер. Ее преемник, Петр III, придерживался полностью противоположных взглядов; он восторгался прусским королем в той же степени, в какой его предшественница ненавидела Фридриха. В результате угроза с севера исчезла.

Хотя действия Петра III вызвали к жизни оппозицию, которая вскоре поставила точку в его правлении, однако от новой правительницы, его супруги, можно было не ожидать возвращения к старой политике. Разумеется, Екатерина II действовала не из чувства благодарности к прусскому королю, при посредничестве которого был заключен ее российский брак. Она руководствовалась исключительно российскими интересами; однажды она сказала, что занимает свой трон именем народа и всегда исходит из нужд последнего.

Однако именно эти интересы не требовали ни уничтожения Пруссии, ни безусловного союза с Австрией. В результате Австрия, мощь которой и без того ослабла, утратила русскую поддержку, а вслед за этим и французскую.

Французский народ наконец осознал, что несет неисчислимые потери в морской войне. Конечно, перемена на испанском троне была выгодна Парижу, и казалось, что прежний альянс Бурбонов против Англии возобновится в полном объеме. Однако в Лондоне политики видели в этом не столько угрозу, сколько возможность добиться новых блестящих успехов. Британское правительство чувствовало себя достаточно сильным для того, чтобы справиться и с французским, и с испанским флотом. Однако английский народ, основная цель которого была достигнута, уже устал от войны. В Лондоне смена фигуры у руля также имела в конце концов решающее значение. Молодой король Георг III собирался усилить свою власть, избавившись от партии, которая до этого руководила британской политикой.

Итогом стало начало мирных переговоров между Англией и Францией. Фридрих с глубокой горечью воспринял тот факт, что англичане покинули его после того, как он оказал им неоценимые услуги. Однако британцы не отказывались от заключенного договора; они твердо придерживались тех гарантий, которые дали прусскому королю в отношении Силезии. Французы к этому моменту уже тоже отказались от идеи отобрать Силезию у Пруссии; однако в Париже опасались, что, если они договорятся с англичанами на этот счет, отношения с Веной будут испорчены. Последнее же было невыгодно Людовику XV, который видел в Пруссии своего врага.

Вопрос для французов заключался в том, как можно одновременно заключить мир с Англией и сохранить альянс с Австрией. И здесь им на помощь пришла сама Мария Терезия. Испуганная тем, что после вступления на трон Петра III русские примут участие в войне на стороне Пруссии, захватят Ганновер и тем самым приведут к власти в Лондоне сторонников Пруссии, она решила отказаться от намерения вернуть себе Силезию. В любом случае без поддержки России и Франции это было невозможно. Марии Терезии нужно было, в первую очередь, сохранить нормальные отношения с Лондоном и Парижем, что было несовместимо с планами отвоевания Силезии. К тому же закончился срок мирного договора с турками, и это заставляло стремиться к миру на других направлениях.

В результате 15 февраля 1763 года был заключен Губертусбургский мир. Инициатором выступил венский двор; предложение было передано через Саксонию. Главным условием Фридриха был отказ от уступки какой-либо территории. Он хотел сохранить то, что сумел удержать ценой невероятных усилий, в борьбе не на жизнь, а на смерть.

Именно это упорство и делает Фридриха Великим. Не он сам выдумал себе это прозвище — таким его запомнили потомки. Это, разумеется, нельзя считать одобрением всех его действий; не все поступки великого человека велики, и не только завистники и недоброжелатели находили в них недостатки. Велик был именно военный талант Фридриха, его способность принимать гениальные полководческие решения даже в обстановке крайней опасности. Не менее велик был его трезвый взгляд на политику, всегда устремленный к цели и не позволявший обмануть себя. Велик был дух, который заставлял его пускаться в рискованные предприятия, если они отвечали его интересам, — и одновременно не позволял рисковать попусту. Наконец, к его великим чертам относились внутренняя решимость, умение сохранять спокойствие и не отступать ни на шаг даже под сильнейшим давлением обстоятельств. Благодаря этому он сделал Пруссию европейской державой, не уступающей другим.

Народ хорошо знал эти черты своего монарха. Им не просто восхищались, его почитали, и это чувствовалось всякий раз, когда король, на челе которого уже были видны следы прожитых лет и минувших схваток, возвращался в Берлин.

После войны перед ним встала новая, не менее сложная задача. Он должен был восстановить благосостояние своей страны и интегрировать новые приобретения, чтобы они стали частью единого целого. Он не верил в то, что мир будет длительным. Некоторые из прусских провинций были в ходе войны оккупированы врагом, в других разворачивались военные действия, многое лежало в руинах. Фридрих II должен был невольно вспомнить о разрушительных последствиях Тридцатилетней войны, восстановление после которой заняло почти целый век.

Но в этот раз все было иначе. Тридцатилетняя война разорила и князей, и народ. Теперь у короля еще оставались средства на новую кампанию; он не замедлил использовать их для восстановления своей страны. Лошади, которых он хотел направить в артиллерию, были запряжены в плуги. Со складов, предназначенных для солдат, кормили народ.

Не все население провинций в ходе войны повело себя согласно ожиданиям короля. В частности, Фридрих был недоволен дворянством Восточной Пруссии. Усилия других король высоко оценил — к примеру, крестьян в районе Миндена, которые добровольно явились на военную службу. Однако Фридрих II не стал после войны поминать былое, простив тех, кто провинился. Он рассматривал все провинции как части единого целого, которое теперь нужно было укрепить. Его страну по-прежнему окружали со всех сторон могущественные и с ревностью взиравшие на нее государи; он должен был иметь возможность дать им отпор.

К числу самых сложных задач принадлежала необходимость поддерживать армию в хорошем состоянии. Фридрих II считал, что Пруссии нужно постоянное войско численностью 160 тысяч человек. Такую армию немыслимо было сформировать из жителей королевства; пределы возможного составляли 70 тысяч солдат. Король оставил в силе кантональную систему, введенную его отцом, поскольку высоко оценивал ее эффективность[15]. На крайний случай Фридрих составил проект введения всеобщей воинской повинности. Так, в одной только Восточной Пруссии он рассчитывал в случае войны призвать 20 тысяч человек, присоединив их к регулярной армии.

Головной болью для короля являлась география его владений. Провинции были отделены друг от друга и слишком легко могли оказаться в руках противника. Фридрих понимал, что избежать частичной оккупации в случае войны невозможно. Даже всеобщий призыв в Восточной Пруссии был нужен не для того, чтобы попытаться удержать эту провинцию; в его задачи входила оборона переправ через Вислу, чтобы прикрыть основную часть королевства. Большого внимания требовали марки[16], особенно их разоренная войной восточная часть, население которой за время войны уменьшилось на 57 тысяч человек. Фридрих не успокоился до тех пор, пока через двенадцать лет после подписания мира население этих районов не только полностью восстановилось, но и насчитывало на 30 тысяч человек больше, чем до войны.

Король был убежден, что мощь государства зависит от числа его жителей. Его очень впечатлила история о том, как маленькая Голландия в XVI столетии победила самого могущественного короля тогдашнего мира[17]. Именно численность населения, считал он, давала Англии преимущество перед Швецией, а Германии — перед Польшей. Отсюда происходило увлечение переселением и колонизацией земель, которое проявило себя еще в самом начале его правления и которому он отдавался с растущим, возможно, даже излишним рвением.

Другой основой могущества он считал мануфактуры, особенно ткацкие, необходимые для процветания как городов, так и деревень. Импорт он ограничивал при помощи высоких пошлин. Король понимал, что его таможенные тарифы превосходили принятые в ту эпоху размеры; он был не настолько проникнут меркантилистскими идеями, чтобы полностью закрыть глаза на преимущества свободной торговли. Однако он полагал, что высокие пошлины абсолютно необходимы для выживания его государства. При этом он исходил и из моральных соображений. Сельское дворянство очень бедно, считал Фридрих, но при этом склонно к расточительству; надо удалить из страны все предметы роскоши. Если этого не сделать, дворяне разорятся и одновременно станут изнеженными; в Пруссии же надо поддерживать старые германские добродетели — чувство чести, жажду славы, любовь к Отчизне. Изнеженность похоронит эти добродетели, необходимые на войне, и тогда дворянство не сможет поставлять хороших офицеров. Перед глазами у Фридриха был пример Франции, где небогатое дворянство перестало быть источником офицерских кадров.

Прусский король считал одной из своих главных задач сохранение дворянского сословия; именно поэтому он сохранял за дворянами монопольное право владеть поместьями. Нельзя сказать, что он не думал об облегчении участи крестьян. Крепостное право внушало ему отвращение, но отменять крестьянские повинности он не стал, считая это слишком серьезным нарушением прав дворян. В то же время он старался не допускать скупки крестьянских участков помещиками, поскольку считал, что это ведет к уменьшению численности населения, как происходило во многих других странах. Крестьяне нужны были ему для армии в той же степени, что и дворяне. Он видел особое преимущество в кантональной системе, благодаря которой в одной роте оказывались жители одной местности. Это укрепляло связь между солдатами, каждый из них сражался за другого, часто они соревновались в своем рвении.

Фридрих делил жителей своего королевства натри большие корпорации: дворянство, крестьяне и горожане (бюргеры). Бюргеры должны были заниматься торговлей и деловыми операциями. Король хотел, чтобы «третье сословие» вкладывало свои деньги именно в эти занятия и не думало о приобретении поместий, которые должны были оставаться в руках дворянства. В свою очередь, дворяне не должны были становиться торговцами.

Таким образом, король оставил на будущее разрешение тех вопросов, час которых пробил в 1807 году[18]. Он не выходил за рамки, очерченные им для самого себя. Залог единства государства он видел в своей собственной персоне — персоне монарха. Однажды он упомянул «общественный договор»[19], однако не разделял популярных толкований этой доктрины. Долг оборонять страну в любом случае возлагался на монарха, а исполнить его он считал возможным в рамках лишь той системы, к которой привык. Фридрих не делал различий между благом государя и благом государства; подданные должны отдавать государству больше, чем необходимо в данный момент, однако и монарх должен бережно обходиться с казной, чтобы иметь ресурсы для обороны. Король должен в первую очередь заботиться о том, чтобы армия была достаточно сильна; ведь именно под защитой солдат крестьянин может спокойно распахивать свое поле, суды — выносить приговоры, торговец — продавать свои товары. Любая деятельность может осуществляться только в том случае, если обеспечена безопасность. Заслуги монарха и народа Фридрих считал одинаково важными и дополняющими друг друга. Он понимал, что многие его распоряжения казались окружающим слишком жесткими; иногда говорили, что он приставляет своему народу нож к горлу. Но нужно помнить, что он никогда не стремился ни к чему иному, кроме благополучия своих подданных. Он руководил страной, отчетливо осознавая цель, сохраняя чистую совесть и опираясь на полученный опыт. Фридрих понимал, что не может требовать от людей половины их доходов; однако платить налоги должен каждый. Государство должно быть богато, но и народ должен быть счастлив.

Фридрих II считал монархию необходимостью, в первую очередь для прусского государства. В том, чтобы сохранить ее, он видел свой долг. Он был уверен, что прилежный, трудолюбивый и дисциплинированный монарх имеет решающее преимущество перед бездельником на троне. Монарху надлежит стоять во главе всех министерств — ведь каждый министр видит лишь свою часть целого. Король должен быть центром всей государственной машины. Если монарх не хочет править сам, он должен выбрать первого министра. Фридрих подробно рассматривал деятельность первых министров прошлого; ни один из примеров не казался ему удовлетворительным, даже Ришелье, которого он ставил выше других, даже Мазарини. Блеск правления Людовика XIV прусский король объяснял тем, что этот монарх сам был своим первым министром.

Фридрих считал свою манеру править наиболее соответствующей природе государства. Поэтому он даже не рассматривал возможные альтернативы. Король признавал, что его правление напоминает командование армией; но в этом-то и заключалась его идея. Даже если война сама по себе и не является благом, в ней есть и положительные черты; порой она бывает неизбежной. Король в своих сочинениях перечислял те случаи, когда, по его мнению, войны невозможно избежать — для сохранения престижа и безопасности государства, для поддержки союзников и против тех, чьи действия на международной арене наносят ущерб интересам страны. В последней из перечисленных ситуаций, как он сам полагал, находилась Пруссия накануне Семилетней войны.

Фридрих придавал большое значение качеству стратегического руководства и предусмотрительности полководца. Невозможно, говорил он, изучить до конца ремесло войны; каждая кампания приносила ему новый опыт, из которого он делал новые выводы. Он не сомневался, что многого еще не знает и что его полководческое мастерство нуждается в дальнейшем развитии. Те принципы, которые король формулировал на основе собственного опыта, он доводил до сведения своих генералов. Фридрих считал величайшим несчастьем, если монарх не может командовать своими войсками.

Конечно, можно привести весомые аргументы против перечисленных выше убеждений прусского короля; некоторые из них оказались опровергнуты позднейшей практикой. Однако эти убеждения соответствовали тому историческому моменту, на который пришлась деятельность Фридриха II, и можно сказать, что они с неизбежностью вытекали из событий его правления. Примечательно, что королю нередко приписывали далеко идущие завоевательные планы; но в его сочинениях, предназначенных для преемника, мы можем найти лишь беглые упоминания о подобных намерениях. В общем и целом речь шла о сохранении достигнутого. В Вене казалось подозрительным сближение Пруссии с Францией. В реальности Фридрих подписал с французами торговый договор, совершенно искренне утверждая, что последний имел только экономическое значение и должен был стимулировать экспорт продукции мануфактур и приток денег в страну. Никаких иных намерений у прусского короля не было.

А что касается его союза с Россией, не была ли его цель аналогичной? Здесь ответ точно будет отрицательным. Король сам объяснил свои мотивы. Опыт последней войны показывал, что нужно найти союзника среди великих держав Европы, от которого можно было не ожидать нарушения мира. Россия, которая первая вышла из большого антипрусского союза, казалась оптимальным вариантом. Позиция английского правительства при Георге III наполняла Фридриха негодованием и отвращением. Против союза с Россией также имелись аргументы, обязанность пруссаков платить своему союзнику субсидии в случае войны ложилась на них тяжелым бременем. Но другого варианта не было. Нет оснований предполагать также, что прусский король был согласен с российской политикой в отношении Польши. Он не одобрял средства, с помощью которых русские добились избрания королем Станислава Понятовского[20], а также изменений в польской государственной системе, произведенных Екатериной II. Ему была неприятна позиция российской императрицы по вопросу диссидентов[21], однако он вынужден был согласиться с ней ради достижения своей главной цели.

Австрийский канцлер Кауниц в это время продумывал большую комбинацию с целью вернуть Силезию Австрии. Он рассчитывал компенсировать Пруссию большими территориями в Польше; Турция должна была поддержать Австрию. Император Иосиф[22] обоснованно указывал на то, что для исполнения этих планов необходим разрыв российско-прусского союза, о чем прусский король вряд ли помышляет.

Конечно, Фридрих заключал союз с Россией не без задней мысли. В оставленных им записках содержатся планы, исполнение которых он считал необходимым для блага своего государства. Большинство из них, впрочем, являлось скорее игрой ума; все эти планы могли реализоваться только в случае предшествовавших им больших потрясений. Один план, однако, был вполне серьезен и занимал короля на протяжении долгого времени; речь шла о возвращении старых владений Бранденбургского дома, Ансбаха и Байрейта, которое казалось вполне реальным и могло бы привести к серьезному изменению положения в Германии. В 1768 году Фридрих II хотел продлить союз с Россией на десять лет, чтобы вернуть себе упомянутые владения, чему должна была неизбежно воспротивиться Австрия.

Именно потрясения открыли прусскому королю дорогу для новых приобретений. Главным в Восточной Европе был вопрос русско-турецких отношений; он вновь встал во весь рост, оказывая влияние и на Восток, и на Запад. Пока османы были могущественными и опасными, русские и австрийцы держались вместе против них. Но когда Порта перестала внушать ужас, в вопросе о ее приграничных территориях между Петербургом и Веной возникли разногласия. Австрийский двор не хотел ни при каких условиях позволить русским захватить княжества Молдавию и Валахию[23], на которые те положили глаз.

Все эти процессы не могли не затрагивать интересы Пруссии. В первую очередь велико было их влияние на польские дела. Против короля Станислава, возведенного на престол русскими, подняла восстание мощная конфедерация дворян, опиравшаяся на Турцию. Этот вопрос был связан с другими проблемами, существовавшими в Европе, в том числе с вновь обострившимися англо-французскими противоречиями. Итогом могла стать новая большая война. Франция находилась в союзе с Австрией и склонялась к поддержке турок.

Фридрих изначально собирался держаться в стороне от назревающих масштабных потрясений. «Мы немцы, — сказал он однажды австрийскому дипломату, — разве нас касается то, что англичане и французы воюют друг с другом в Канаде, а русские, поляки и турки выясняют отношения между собой?» В Австрии в тот момент желали сближения с Пруссией — хотя бы потому, что французские дипломаты начинали лучше обращаться с Веной, если последняя примирялась с Берлином. Австрийцы, как и Фридрих II, склонялись к тому, чтобы создать в Германии систему нейтралитета. Молодой император Иосиф, руководимый в равной степени восхищением и любопытством, встретился с прусским королем в 1769 году в Нейсе и в 1770 году в Мериш-Нойштадте. Во время второй встречи, на которой присутствовал Кауниц, австрийский государственный канцлер и прусский король обменялись заявлениями, которые устраивали обе стороны.

В частности, было решено попробовать выступить в роли посредников между русскими и турками. Однако Вена и Берлин все же занимали в этом вопросе разные позиции.

Фридрих II не хотел усиления России, однако события на Балканах не создавали для его страны такой угрозы, как для Австрии. Любое продвижение русских воспринималось в Вене как собственное поражение. В ответ на вопрос о том, какие условия окончания войны ставит Россия, Петербург озвучил требования столь тяжелые для Османской империи, что последняя вряд ли смогла бы существовать после их выполнения. Австрийцы, в свою очередь, заявили, что не желают видеть на Балканах иного соседа, кроме турок, и готовы применить оружие для сохранения существующего положения. Англо-русское сближение казалось им тем опаснее, что оно могло обеспечить русским господство на Черном море, а союзный британский и российский флоты могли контролировать все побережья континента.

Условия мира с Турцией, которые озвучила Екатерина II прусскому королю, заставили последнего отказаться от мысли о посредничестве. Он был убежден, что Европа стоит на пороге австро-русской войны. Его самого это затрагивало только постольку, поскольку рознь между Петербургом и Веной должна была непосредственно отразиться на польских делах. Станиславу, которого Фридрих обязался поддерживать, угрожала опасность со стороны польских конфедератов и Франции.

Австрия находилась скорее на стороне конфедератов и уже оккупировала часть польской территории, которую считала принадлежащей венгерской короне. В Петербурге тоже были убеждены, что ситуация в Польше неразрешима, и обязательства, которые взял на себя Станислав в отношении диссидентского вопроса, не смогут быть выполнены. В марте 1770 года с российской стороны была высказана мысль о том, что Россия и Пруссия должны по примеру Австрии занять прилегающие к ним участки польской территории. Это предложение можно считать первой инициативой по разделу Польши; в его основе лежало убеждение в том, что принятые Екатериной II меры не достигнут успеха, если польское государство сохранится в прежнем виде.

Фридрих II, однако, не согласился с этим предложением. С австрийской стороны также была сделана попытка привлечь прусского короля на свою сторону, предложив ему компенсацию за счет Польши — Курляндию и Земгалию. Однако предложение так и не было сделано — в Вене поняли, что Фридрих вряд ли согласится на это. Прусский король оказался в ситуации, когда он был вынужден выбирать между Австрией и Россией; ни одна из этих держав не хотела видеть Пруссию в числе своих противников. Если австрийцы не имели прусского короля на своей стороне, они не могли пойти на риск конфликта с Россией по турецкому вопросу. Кроме того, что могли предложить турки австрийцам? В Вене хотели получить Сербию — Белград и Виддин. Однако при первом же упоминании этих претензий турецкий представитель начал умолять императора Иосифа не выдвигать таких требований — если султан пойдет на них, это может стоить ему головы. Турки, со своей стороны, предлагали австрийцам компенсировать себя за счет Польши; они предложили разделить польское государство между Австрией и Османской империей. Однако это было невозможно — в таком случае против Вены выступили бы одновременно Пруссия и Россия, а на помощь от турок в их тогдашнем положении рассчитывать не приходилось.

В этой запутанной ситуации Фридрих II действительно составил план частичного раздела Польши. Он не хотел ссориться ни с Веной, ни с Петербургом; для этого надо было убедить Россию отказаться от наиболее неприятных для австрийцев требований, касавшихся Молдавии и Валахии. Прусский король считал, что мир удастся сохранить, если три державы договорятся по поводу Польши. Не подлежит никакому сомнению, что еще одним поводом стала оккупация австрийцами Ципса и прилегающих польских территорий, где они уже успели назначить свою администрацию. Екатерина II высказалась по этому поводу в том смысле, что позволенное Вене должно быть позволено и другим державам; а претензии к Польше были у всех ее соседей. Фридрих считал австрийские приобретения значимым усилением монархии Габсбургов, меняющим соотношение сил между обеими монархиями; усилению Австрии он считал необходимым противопоставить усиление Пруссии. Конечно, при этом ему было важно не только сохранить равновесие, но и значительно расширить свою державу.

Прусский король считал, что настал момент сделать территориальное приобретение, которое значительно улучшит неблагоприятное начертание границ его государства. Собственно, это была идея, которой руководствовался еще в XIV веке Тевтонский орден: непосредственно соединить Восточную Пруссию и Силезию, заняв расположенные между двумя этими провинциями польские земли. В те времена этот план провалился; напротив, благодаря союзу с Литвой поляки стали господствовать над Тевтонским орденом, вытеснив с указанных земель немецкий элемент. Впрочем, Фридрих II руководствовался не забытыми старыми проектами. Он считал присоединение территорий между Пруссией и Силезией необходимостью, продиктованной самой географией.

Еще будучи кронпринцем, он объявлял в высшей степени желательным приобретение Западной Пруссии, которая уже до этого находилась под немецким влиянием. Своими мыслями он поделился с Евгением Савойским, который увидел в этом признак амбициозности молодого князя. Однако с тех пор Фридрих не вспоминал всерьез об этом плане, поскольку не имел надежды осуществить его, не вызвав всеобщую бурю. В написанном в 1768 году политическом завещании он передавал этот замысел своим преемникам. Однако теперь европейские потрясения открывали перед ним возможность все же приобрести желаемые территории.

Принцу Генриху Прусскому, который находился с визитом в Петербурге, Екатерина II задала прямой вопрос: почему прусский король не хочет со своей стороны оккупировать, например, Эрмланд[24]? Узнав об этом, Фридрих II вновь задумался над своими старыми планами. Эрмланд был слишком мал для того, чтобы предпринимать ради него какие-либо действия. Однако ради приобретения большой провинции, которая соединила бы между собой Восточную Пруссию, Бранденбург и Силезию, он был готов пойти на риск.

В данном случае речь не могла идти о каких-либо династических претензиях. Это был чисто политический акт, и оправдать его Фридрих пытался лишь тем, что видел в нем единственное средство избежать войны между Австрией и Россией, в которой Пруссии пришлось бы принять участие и которая стала бы европейской, поскольку конфликт между Францией и Англией обострялся. Он претендовал на те области, которые в свое время вынуждены были отдать Польше Тевтонский орден и Германская империя. Прусский король теперь собирался начать обратный процесс; одновременно он надеялся приобрести границу, которая будет более благоприятной для обороны против России, и предотвратить опасность, которая могла бы исходить от Польши, если бы к власти в ней однажды пришел деятельный король.

С точки зрения прусских интересов Фридрих II был не против умеренно сильной Польши. Однако когда оба больших соседа предлагали ему территорию, которую он сам считал необходимой для консолидации своих владений, он был готов предоставить России в пять, а Австрии в три раза больше того, что получала Пруссия. Он знал, что освоение этих земель потребует больших усилий; однако король исходил из того, что человек рожден для работы, а самая лучшая работа — та, которая идет на пользу Отечеству.

В сентябре 1772 года приобретение Западной Пруссии стало свершившимся фактом. Для прусского государства это было важным условием его дальнейшего существования. Однако имелось и другое условие, связанное с положением Пруссии в Империи и вышедшее в тот момент на первый план.

В результате Силезской войны Фридрих II не имел влияния в Германии, соответствующего его мощи. Австрия доминировала в Империи, господствовала в имперских структурах, на ее стороне были духовные князья, она опиралась на союз с Францией, все еще оказывавшей большое влияние на германские дела. Это была неприятная ситуация для прусского короля, основные владения которого находились на территории зависимой отАв-стрии Империи. Главный интерес Фридриха II заключался в том, чтобы Австрия не усилила свои позиции в еще большей степени — однако, похоже, именно это и собирались сделать в Вене. Заключив договор с турками без ведома России и Пруссии, Австрия получила Буковину. Существовали опасения, что и на территории Империи австрийцы будут с помощью односторонних соглашений и выгодных им обменов расширять свои владения.

После пресечения правящей линии династии Виттельсбахов австрийцы извлекли на свет старые договоры, правомочность которых была весьма спорной, и предъявили права на Нижнюю Баварию. Фридрих II без колебаний начал войну, чтобы сохранить целостность Баварии и существующий баланс сил[25]. Он не смог договориться с правившим баварским курфюрстом, но добился взаимопонимания с его предполагаемым наследником, обладателем династических прав Виттельсбахов.

Венский двор не ожидал такой реакции. Действия прусского короля легко могли бы привести к всеобщей войне, если бы Франция поддержала Австрию. Но политика Людовика XVI отличалась от политики его предшественников и преемников тем, что он избегал активного вмешательства в немецкие дела. Еще свежи были воспоминания о Россбахе, еще внушало страх имя великого короля, которого считали главным героем столетия.

Мария Терезия, однако, не была готова вести в одиночку войну против Пруссии. Она вступила в мирные переговоры с Фридрихом — не без посредничества России, которая поддержала Пруссию. 13 мая 1779 года был заключен Тешенский мир, по которому австрийские войска покинули оккупированные ими части Баварии, а последняя смогла восстановить свои позиции в Германии. Бесспорные претензии прусского короля на франконские маркграфства[26] были признаны, Мария Терезия обязалась не препятствовать их воссоединению с основной территорией Бранденбургского дома. Однако намного большим выигрышем было усиление позиции Пруссии в германских делах; авторитет Фридриха II вырос неописуемо. Ранее немецкие князья боялись его, теперь они видели в нем свою опору. Именно благодаря этому самые выдающиеся немецкие государственные деятели следующего поколения, Штейн и Гарденберг, поступили на прусскую службу — они были убеждены, что Пруссия защищает правое дело. Беспокойный Иосиф II, наследовавший своей матери, однако отринувший старую осторожную консервативную политику Габсбургов, вынуждал остальных князей искать у Пруссии поддержки против него.

Великое событие эпохи — получение независимости американскими колониями Англии — также не осталось без влияния на европейские дела. Фридрих II всем сердцем сочувствовал американцам. Английский король, он же курфюрст Ганновера, использовал свое положение в Германии для того, чтобы нанимать немецких солдат, которые должны были сражаться в Америке за интересы британского парламента. Фридрих II выражал горячее неодобрение этих действий, способствуя тем самым пробуждению немецкого национального чувства. Правители и народы теперь доверяли ему.

Тем временем старая опасность возникла в новой форме. В Вене решили обеспечить себе свободу рук, не оглядываясь на позицию Пруссии; поскольку Франция в этом деле была ненадежной опорой, австрийцы решили искать союза с Россией. Ради этого Габсбурги готовы были согласиться с планами Екатерины II и ее фаворита Потемкина в Восточном вопросе. В Вене вернулись к идее старого союза России и Австрии против Турции. Иосиф II лично предпринял в 1780 году путешествие ко двору Екатерины II, которая в этот момент находилась в Могилеве. Изначально они обсуждали лишь взаимную гарантию существующих владений. Однако когда императрица задала вопрос о том, будет ли эта гарантия распространяться на будущие приобретения, Иосиф II не ответил отказом, поставив лишь условие, что Австрия должна быть вознаграждена приобретениями в таком же объеме. Конечно же, у императора были свои амбиции на Балканах; но в первую очередь он хотел разлучить Пруссию и Россию. Иосиф II сам говорил, что Австрия поддерживает действия России в отношении Османской империи лишь потому, что Россия была раньше союзницей его врага, прусского короля.

Екатерина II, однако, не собиралась бросать прусского короля на произвол судьбы. Планируя совместную с Австрией войну против Турции, она не затрагивала чувствительные для Пруссии точки. Впрочем, даже по поводу совместных действий против Османской империи не было полного согласия. На первом плане в данный момент находился практический вопрос: Екатерина II хотела не просто обеспечить независимость крымских татар от Турции, но и лишить их независимости от России — то есть захватить Крым. Без этого, как она считала, ее страна не сможет жить в мире.

Вся Европа отреагировала на захват Россией Крыма. Все выступили против, кроме императора Иосифа, который не видел ничего плохого в ослаблении Турции. Впрочем, Россия тоже взяла на себя определенные обязательства. В своем письме Иосифу II от 8 июня 1783 года Екатерина заявляла, что если она присоединит к своей империи Крым, Кубань и Тамань, то в знак благодарности будет всеми силами поддерживать австрийские интересы. Однако эти интересы касались не Балкан.

Иосиф II отказался от идеи присоединить одну из турецких провинций, понимая, что это приведет в движение всю Европу. Речь могла идти только об австрийских интересах в Италии или в Германии.

Главным образом благодаря активности австрийского посланника в Турции Герберта султан согласился изменить свои договоры с Россией таким образом, что приобретения Екатерины II в них хотя и не упоминались открыто, но фактически признавались. Тем самым Вена оказала Петербургу неоценимую услугу. Чего же требовали австрийцы взамен? Их планы в отношении Баварии пока что не увенчались успехом, однако не были сданы в архив. Император и Кауниц выдвинули проект обмена Австрийских Нидерландов на всю Баварию. При этом они преследовали двойную цель: освободиться от неудобств, которые проистекали из обладания Австрийскими Нидерландами, и приобрести соседнюю территорию, которая позволила бы им значительно усилить свою власть и влияние в Германии. В мае 1784 года австрийцы обратились к российской императрице с просьбой поддержать их план; Екатерина II согласилась в знак благодарности за оказанные услуги.

Это была большая комбинация: в то время как Россия усиливала свои позиции в Восточном вопросе, Австрия должна была доминировать в Империи. Имелись все основания рассчитывать, что баварский курфюрст Карл Теодор, озабоченный лишь внешним блеском, согласится на обмен. Он с удовольствием покинул бы Баварию, чтобы поселиться в Брюсселе в качестве бургундского короля и играть большую роль в европейской политике. Однако император Иосиф II не собирался довольствоваться только Баварией; ссылаясь на более высокую ценность Австрийских Нидерландов, он претендовал на Зальцбург, Берхтесгаден, Верхний Пфальц и Нойбург. Серьезным препятствием, впрочем, была необходимость добиться согласия наиболее вероятного наследника баварского престола — герцога Цвайбрюккенского. Курфюрст не хотел вести с ним переговоры, а венский двор вообще был с герцогом в плохих отношениях. Первая услуга, оказанная Екатериной II австрийскому императору в этом вопросе, заключалась в том, что она поручила своему посланнику Романцову вести переговоры с герцогом. Посланник назвал обмен свершившимся фактом и настоятельно порекомендовал герцогу присоединиться к достигнутому соглашению.

Прусский король в своем дворце Сан-Суси ничего не знал о происходящем. На него произвело очень неприятное впечатление сближение России и Австрии; поведение Иосифа II в германских делах вызывало его возмущение, и Фридрих уже говорил, что должен ему что-то противопоставить. Однако переговоры двух императорских дворов были окружены таким туманом, что король ничего не знал о них; до него доходили смутные слухи, но Фридрих им не верил. Когда герцог Цвайбрюккенский сообщил ему о происходящем, это было как удар грома; теперь сомнений в правдивости слухов не оставалось. Охваченный возмущением, Фридрих назвал Иосифа II одержимым бесами.

Однако австрийский замысел казался слишком хорошо продуманным; пользуясь своими спорами с Голландией, Иосиф II мог, по мнению Фридриха, отправить в Австрийские Нидерланды армию, которая по пути займет Баварию и создаст угрозу Пруссии с запада. С востока аналогичную угрозу создаст русская армия в Лифляндии; в таких условиях пруссаки не смогут наступать в Богемию. Французский посланник дал понять, что Париж склоняется к поддержке Австрии. Какое, в конце концов, право имел Фридрих противиться добровольному обмену?

Единственным поводом для вмешательства могла быть угроза нарушения существовавшей в Империи правовой системы. Тешенский мир гарантировал баварское наследство, и изменить его по собственной воле не мог даже сам правитель Баварии. Фридрих II решил призвать других имперских князей, Империю в целом к сопротивлению планам императора. Еще раньше он думал о том, чтобы противопоставить активности Иосифа II объединение князей наподобие Шмалькальденского союза[27]. Теперь лишь такой образ действий мог спасти Империю и укрепить позиции Пруссии. Однако придумать такой план было легче, чем исполнить его. В конце концов, Фридрих находился в плохих отношениях с английским королем Георгом III, который обладал большим влиянием в Германии благодаря тому, что являлся ганноверским курфюрстом и был тесно связан с Гессеном и Мекленбургом. Без его участия не удалось бы ничего сделать. Действия Австрии вызвали недовольство в семье Георга III и повсюду в Германии, однако этого было бы недостаточно, если бы одновременно не оказались задеты собственно британские интересы.

В ходе конфликта с голландцами Иосиф II нарушил старые европейские договоры, предоставлявшие Голландии право держать гарнизоны в некоторых крепостях на территории Австрийских Нидерландов. В свое время эти крепости должны были не допустить захвата Австрийских Нидерландов французами; однако с тех пор, как между Веной и Парижем существовала тесная связь, они утратили свое значение. Но как раз именно этот альянс делал данное право особенно ценным не только для Голландии, но и для Англии.

Когда австрийцы захватили крепости, в Англии не собирались спокойно смотреть на это. И вышло так, что уния Ганновера и Великобритании вновь оказалась полезной для Германии в целом. В интересах своей страны и всей Европы Георг III присоединился к Фридриху II в противодействии австрийцам; именно ганноверские государственные деятели подготовили текст договора с Пруссией, что сделало его приемлемым для остальных князей. Саксония без особых колебаний примкнула к этому союзу. Целью трех курфюрстов была защита договоров, лежавших в основе устройства Империи, и прав имперских сословий обсуждать важнейшие вопросы. Они договорились сначала вынести дело на рассмотрение рейхстага, а если это не приведет к желательному результату, пустить в ход более действенные средства.

Во всей Империи опасались усиления австрийского владычества. Заявление трех курфюрстов в этой ситуации выглядело как защита общих интересов — не только светских, но и духовных князей. Майнцский архиепископ, занимавший особое положение в Империи, также примкнул к союзу. Против императора, которого опасались все, выступил союз сословий во главе с прусским королем — единственным, кто был полностью независим от Австрии. При этом исчезла разница между двумя конфессиями, так долго разделявшая Германию надвое. Это был еще один шаг на пути к национальному единству, готовивший пришествие национальной идеи.

В результате план обмена вскоре рухнул. Льву достаточно было потрясти своей гривой, чтобы заставить противников отступить.

В свои последние годы Фридрих II думал в первую очередь о сохранении мира. Он находился в дружественных отношениях со всеми великими державами. Его не беспокоила возможность войны на Балканах, поскольку это только помешало бы императору вмешиваться в другие вопросы. 15 августа 1786 года он еще указывал своему представителю в Петербурге не придавать большого значения мелким разногласиям с тамошним двором, поскольку это неуместно там, где речь идет о масштабных вопросах. Все еще занятый политикой, он умер 17 августа 1786 года в своем кресле. Кипучую деятельность от вечного покоя отделяла лишь краткая болезненная дремота.

Он прожил самую героическую жизнь, какая только была возможна в XVIII веке. Она была полна высоких помыслов, воинских подвигов, напряженной работы и драматической смены событий. Бессмертно то, чего он достиг — возвышения Пруссии и ее превращения в великую державу. Неоценимо то, что он сделал для немецкой нации и для всего мира.

Речь идет о событиях Войны за польское наследство (1733–1738).

Имеется в виду Война за испанское наследство (1701–1714).

Антифранцузская коалиция, основными членами которой являлись Австрия, Великобритания и Нидерланды.

Документ, гарантировавший Марии Терезии все права на наследство австрийских Габсбургов.

Фридрих Вильгельм, вошедший в историю Пруссии как «Великий курфюрст» (годы правления 1640–1688). Приходился отцом первому королю Пруссии Фридриху I и, соответственно, прадедом Фридриху II.

Речь идет о событиях Великой Северной войны (1700–1721).

Вельфы — одна из старейших династий в Европе; в описываемое время потомки Вельфов правили в Британии и Ганновере.

Император Фердинанд II Габсбург (годы правления 1619–1637), сторонник католической Контрреформации, одна из главных фигур Тридцатилетней войны.

Прозвище «Старого Дессау» получил князь Леопольд Ангальт-Дессау (1676–1747), фельдмаршал прусской армии, внесший большой вклад в ее формирование и подготовку.

Династия Бурбонов в описываемый период правила как во Франции, так и в Испании.

В 1714 году на британский престол взошла Ганноверская династия. С этого момента Ганноверское курфюршество и Великобритания были связаны личной унией.

Баварский курфюрст Карл Альберт из династии Виттельсбахов был в 1742 году избран императором под именем Карла VIII.

Аахенский мир завершил Войну за австрийское наследство (1740–1748), включавшую в себя множество переплетающихся конфликтов в разных частях Европы и мира. Описанные выше Силезские войны были частью Войны за австрийское наследство.

Битва на Белой Горе (8 ноября 1620 года) — одно из важнейших сражений Тридцатилетней войны. В этом сражении императорские войска наголову разбили армию чешских протестантов, свергнувших Габсбургов и пригласивших на богемский престол протестантского монарха. В результате Габсбурги восстановили контроль над Чехией.

Кантональная система была введена в 1733 году и действовала до 1813 года, когда ей на смену пришла всеобщая воинская повинность. Суть кантональной системы заключалась в том, что территория страны делилась на округа (кантоны), в каждом из которых набиралось определенное число рекрутов для прикрепленной к нему воинской части.

Марками назывались наследственные земли бранденбургских курфюрстов, «сердце» прусского государства с центром в Берлине.

Имеется в виду Война за независимость Нидерландов от Испании, также известная как Нидерландская революция (1568–1648).

Имеются в виду так называемые «Великие реформы» 1807–1814 годов в Пруссии.

«Общественный договор» — одна из важнейших идей Просвещения. Подразумевала, что государственная власть имеет не божественное происхождение, а опирается на договор между правителями и обществом. Разные мыслители делали из этого тезиса разные выводы относительно оптимальной формы государственного устройства.

Станислав Август Понятовский (годы правления 1764–1795), последний король Речи Посполитой. В молодые годы был фаворитом Екатерины II. Его избрание королем благодаря российской поддержке можно считать высшей точкой российского влияния в Польше.

Диссидентами в Речи Посполитой называли не-католиков (православных и протестантов), права которых были ограничены. Екатерина II требовала уравнять в правах представителей всех конфессий.

Иосиф II, старший сын Марии Терезии, был избран германским императором в 1765 году. В австрийских землях, однако, он вплоть до смерти своей матери в 1780 году являлся соправителем и не имел решающего влияния на венскую политику.

Дунайские княжества, находившиеся в вассальной зависимости от Османской империи.

Исторический район Пруссии юго-западнее Кёнигсберга; сегодня северная его часть находится в составе Калининградской области РФ, южная — в составе Польши.

Речь идет о так называемой Войне за баварское наследство (1778–1779), названной также «Картофельной войной» в связи с тем, что стороны старательно избегали столкновений и наносили больший ущерб посевам картофеля, чем противнику.

Имеются в виду уже упомянутые выше Ансбах и Байрейт.

Союз протестантских князей, заключенный в 1531 году для защиты своей религиозной и политической свободы от императора Карла V.