Человек, которому через двенадцать часов предстоит умереть, совершает посадку в аэропорту Линате на своем самолете «Dassault Falcon 2000LXS». Его зовут Хесус Мартинес, ему сорок девять лет. В молодости он играл за «Пари Сен-Жермен», но, повесив бутсы на гвоздь, занялся производством спортивных тренажеров и пищевых добавок. И добился успеха. Большого успеха. Помимо экипажа самолета и самого Мартинеса, на борту находятся четверо телохранителей, личная ассистентка и двое сотрудников. Этим вечером он ужинает в ресторане «Булгари» с несколькими друзьями и подчиненными, отмечая с ними свое включение в список пятисот самых богатых людей мира по версии «Форбс». Часть его окружения остается ночевать в отеле, а Мартинес с двумя телохранителями приезжает в центр Милана. У него есть квартира на двадцать пятом этаже одного из двух небоскребов в жилом комплексе «Городские джунгли», названном так из-за фасадов, покрытых вечнозелеными растениями, как в заброшенных городах из «Планеты обезьян», хотя в «Джунглях» каждый листик на своем месте и все углы отполированы и проверены. Конфиденциальность соблюдается так строго, что невозможно узнать, кто проживает здесь на самом деле, за исключением нескольких нынешних и бывших спортсменов вроде Мартинеса, а также управляющих банками, расположенными в тех же зданиях на развалинах прежнего района, чья история понемногу забывается.

Мартинес принимает ночные добавки, произведенные его брендом, – мелатонин, физетин и апигенин, – ложится спать, просыпается в шесть, принимает утренние добавки – хром, цинк, берберин и кверцетин, – выпивает чашку зеленого чая, а затем в течение часа выполняет интенсивные упражнения с гантелями и полчаса медитирует, просыхая от пота. Затем, надев защитные трусы, рукавицы и гольфы, заходит в криосауну. Эта «феррари» от мира криосаун, также созданная его брендом, представляет собой стеклянный куб размером три на три метра, внутри которого находится большой металлический цилиндр полутораметровой высоты с соплами для подачи азота. Мартинес поднимает механический цилиндр, который затем снова опускается на него сверху, оставив открытой только голову. Затем отдает голосовую команду к началу процедуры. Это последнее, что он говорит.

Его двенадцать часов истекли.

Труп Мартинеса лежит ничком на полу сауны. Левая рука, покрытая ожоговыми волдырями, тянется к стеклянной двери в отчаянной попытке выбраться. На ней все еще надета защитная рукавица – вторая, как и гольфы, слезла с него, пока он полз. Все тело испещрено черными язвами и волдырями, фрагменты этнических татуировок на руках и ногах перемежаются участками содранной кожи.

Коломба Каселли просматривает на планшете фотографии покойника, сравнивая их с опустевшей криосауной, которую видит перед собой сейчас. У Коломбы короткие черные волосы, зеленые глаза, оттенок которых меняется в зависимости от освещения и настроения, широкие плечи пловчихи и высокие, неопределенно восточные скулы. Ей уже под сорок, но возраст выдают только морщинки вокруг глаз. Коломба, сосредоточенно прикусив нижнюю губу, приседает, чтобы получше все рассмотреть. От металлического цилиндра в центре тянется полоса запекшейся крови, заканчивающаяся большой лужей. На самом цилиндре тоже остались багровые полосы. Коломба старается не дышать на стекло куба и не касаться его лицом. Хотя все поверхности уже обработали криминалисты, старые привычки берут верх.

После смерти Мартинеса прошло два дня, и она вызвала изрядную шумиху. На бирже подскакивали и обрушивались котировки его компаний, в Сети бурно обсуждают его голы на чемпионате мира и старые рекламные ролики, в которых он снимался, будучи еще только лицом компании по производству пищевых добавок.

Коломба продолжает изучать сауну. Из-за багровых пятен та напоминает высокотехнологичную камеру пыток.

– Что говорит судмедэксперт? – спрашивает она.

– Вроде как сердечный приступ от переохлаждения, – отвечает Донателла Сермонти, убирая свой планшет обратно в кожаный портфель.

Сермонти, женщина лет шестидесяти в серо-голубом костюме, – заместительница директора ДИБ, Департамента информации и безопасности: она подчиняется непосредственно правительству и координирует деятельность спецслужб.

Коломба встает и вытирает руки о джинсы.

– Обычно эти штуки надежны. Что случилось?

Она даже как-то воспользовалась криосауной в новом спортзале, и, как ни странно, пронизывающий холод показался ей терпимым. Нечто похожее она испытывала в детстве, когда летом, насквозь вспотев, открывала дверцу холодильника. Ощущение было такое же – приятное раздражение.

Сермонти указывает на основание сауны: нижнюю панель сняли, и теперь внутри виднеются очертания двух крупных пузатых баллонов и хитросплетение проводов и кабелей.

– Во время процедуры в цилиндре распыляются пять литров жидкого азота. В течение трех минут азот испаряется, понижая температуру до минус ста тридцати градусов. До того как господин Мартинес вошел в сауну, в этих баллонах находилось около двухсот литров газа. А сейчас они пусты, – говорит она.

У нее характерное произношение, как у состоятельных неаполитанских буржуа.

– Весь этот азот попал на Мартинеса?

– Причем под высоким давлением. Азот был выпущен так быстро, что раскололись сопла. Когда господин Мартинес нажал кнопку экстренной остановки, цилиндр должен был подняться автоматически, но этого не произошло, поэтому он выкарабкался наружу…

– Там он и поранился, – говорит Коломба, снова взглянув на пятна на металле.

– Цилиндр был ледяным, кожа прилипла к нему и содралась. – Сермонти сочувственно улыбается. – Страшная смерть, но быстрая. По словам техников, которые осмотрели криосауну, блок управления заклинило. Предположительно, случился скачок напряжения, потому что процессор и память сгорели.

– Есть признаки намеренной поломки?

– Пока ничего не обнаружено.

– Если кто-то повредил сауну, он мог проникнуть сюда хоть месяц назад. А может, ему даже не пришлось приходить лично. – Коломба указывает на значок Wi-Fi на щитке сауны. – Она подключена к Интернету.

– Теоретически – только для дистанционной диагностики. Но поскольку память сгорела, определить, действительно ли кто-то получил к ней доступ, невозможно.

– Даже через провайдера?

– Мартинес использовал спутниковую связь, причем всегда шифрованную. Конфиденциальность – палка о двух концах.

Коломба кивает. Несмотря на то что они встречаются впервые, Сермонти внушает ей инстинктивную симпатию. Коломбе импонируют ее стиль, манера держаться, уверенность в себе.

Чиновница позвонила ей накануне вечером и назначила встречу в Милане. Она не объяснила, в чем дело, однако на следующее утро на рассвете Коломба все равно отправилась туда скорым поездом с римского вокзала Термини. Без особых раздумий. Как когда друг-спортсмен звонит тебе в домофон и зовет в спортзал и ты находишь повод оторвать себя от кресла. И пусть Коломба и так слишком много занимается спортом, а Сермонти никогда раньше к ней не обращалась. Тем не менее она знала, что Сермонти дослужилась от руководительницы отдела по борьбе с терроризмом до префекта. Коломба ожидала, что ей придется прояснить некоторые моменты из своего прошлого, как уже бывало, когда ее вызывали другие чиновники из спецслужб, но, пока она ехала в поезде, ей пришло сообщение с просьбой о встрече в «Городских джунглях».

«Я хочу вам кое-что показать», – сказала Сермонти, ожидавшая ее у входа в сопровождении охраны.

– Вас интересует что-то еще? – спрашивает Сермонти сейчас.

Коломба качает головой. Она уже больше двух лет не проводила осмотр места преступления и нисколько по этому не скучала.

– Зачем вы меня сюда пригласили? – спрашивает она.

– Давайте поговорим на террасе, подышим свежим воздухом, – предлагает Сермонти.

Они снова проходят через квартиру, которую Коломба, сбитая с толку произошедшим, успела оглядеть только мельком. Квартира огромная, двухэтажная, с кинозалом, четырьмя спальнями и джакузи на террасе. Мебель изготовлена на заказ, а на стенах висят картины в стиле поп-арт – Уорхол, Лихтенштейн и так далее. Интересно, кому теперь все это достанется. Есть даже музыкальная комната с усилителем, похожим на инопланетный зонд, – весит не меньше тонны. Сермонти походя упомянула, что он стоит более миллиона евро – она большая поклонница классической музыки и знает толк в таких вещах. Также она добавила, что ей впервые в жизни захотелось что-то украсть. Но если бы она включила его у себя дома, сила звука снесла бы стены.

Сермонти открывает французскую дверь и пропускает ее вперед:

– Здесь неплохой вид.

Коломба выходит. За растениями, окружающими террасу, в честь которых получили свое название «Городские джунгли», виднеется ярко-голубое миланское небо и часть города, простирающаяся от площади и дизайнерского парка до самых шпилей Дуомо, освещенных июньским солнцем. Они прислоняются к балюстраде между двумя вечнозелеными растениями, снизу доносится отдаленный шум дорожного движения и переливчатые отголоски смеха.

– Как, по-вашему, пойдет расследование? – спрашивает Сермонти.

Коломба задается вопросом, испытывает ли ее чиновница по какой-то неизвестной причине, или же это ее обычная манера общения.

– На данный момент официальная версия – несчастный случай, верно?

– Пока что да. Сегодня магистрат проведет следственный эксперимент, затем сауну разберут и отвезут в лабораторию.

– Если вскроются какие-то странности, будет заведено расследование в связи с предумышленным или непредумышленным убийством. В противном случае смерть Мартинеса будет окончательно квалифицирована как несчастный случай, – говорит Коломба.

– Сколько времени обычно требуется, чтобы это установить?

– Минимум несколько недель.

По улыбке Сермонти Коломба понимает, что именно это она и ожидала услышать.

– Вот поэтому я вас и пригласила, госпожа Каселли. Мы хотим узнать, убийство ли это, как можно скорее. И мы хотели бы, чтобы расследованием занялись вы.

Не то чтобы это застало Коломбу совсем врасплох, и все же она слегка ошеломлена. Пару минут она молча прислушивается к веселому визгу детворы, высыпавшей из школы на площадь перед небоскребом.

– Я больше не работаю в полиции.

Сермонти иронично морщится. Ее седые, стриженные под каре волосы блестят на солнце, словно металлические нити.

– Я в курсе.

– И я ушла в отставку не для того, чтобы сменить форму, госпожа Сермонти. Я выжила после двух взрывов и удара ножом в живот. Думаю, я отдала родине достаточно крови.

– Я не пытаюсь вас завербовать. Я бы хотела, чтобы вы занялись этим делом в частном порядке. Семья наняла крупное французское детективное агентство, им нужен свой человек в Италии. Я могу предложить вашу кандидатуру: вы будете работать на них и их клиентов и в этом качестве выясните, убили Мартинеса или нет. А заодно сможете негласно информировать нас о своих подвижках.

– Почему вас интересует Мартинес?

Сермонти грациозно пожимает плечами:

– Когда доходы человека сопоставимы с бюджетом маленького государства, он естественным образом входит в сферу наших интересов. Особенно если у него есть деловые связи в сложных странах – например, в Китае.

– У вас множество сотрудников…

– Только не с вашим опытом и специализацией на расследовании убийств. Мой департамент высоко оценил вашу работу над делом Отца.

При упоминании об Отце у Коломбы всегда екает сердце.

– Не уверена, что я вам подхожу.

– Вы слишком заняты? – с иронией спрашивает Сермонти.

– Подумываю открыть бар.

– Я вам не верю, – улыбается Сермонти. – Вы скучаете по своей работе.

– Вы читаете мои мысли?

– Нет, но я только что видела вас в деле, когда вы изучали место преступления. Вы по ней скучаете, и еще как.

Коломбе вспоминаются ее изнурительные пробежки вдоль Тибра, занятия в спортзале, бессонные ночи, проведенные за чтением, лишь бы не дать себе времени подумать о том, насколько бесполезной она себя чувствует. Но она понимает, что вернуться – значит, скорее всего, совершить ошибку.

– Я не хочу снова оказаться на передовой.

– Для этого есть полиция, Каселли, а мы с вами больше не работаем в полиции. – Сермонти смахивает с рукава пушинку одуванчика. – Давайте обсудим все остальное за обедом. Я уже забронировала столик в ресторане неподалеку отсюда. Миланская кухня. Насколько я знаю, вы любите мясо, а там готовят потрясающее оссобуко[2].

Коломба не знает, что сказать. Они возвращаются в квартиру. Лифт открывается прямо в гостиной, и один из охранников придерживает для них дверцы. Сермонти входит в лифт, но Коломба нерешительно замирает.

– Ну же, Каселли! Не упускайте стоящее предложение, заходите.

Коломба вздыхает. «Данте это не понравится», – думает она, входя в хромированную кабину.

Пятеро ребят из «Последнего поколения» сидят у подножия фонтана Четырех рек, размахивая плакатами и выкрикивая лозунги о глобальном потеплении. По мере того как пищевой краситель забивает фильтры очистки, струя воды, бьющая за их спиной, полностью чернеет. Вода пробудет мутной и грязной по меньшей мере несколько часов, и протестующие надеются, что кто-нибудь из зевак увидит их и поймет, что именно они хотят сказать.

Девушка из группы отошла от фонтана, чтобы раздать листовки, тайком распечатанные в школе, в которых по-итальянски и по-английски объясняются причины их действий. Она обходит столики баров, и, хотя многие настроены враждебно, листовки почти сразу же заканчиваются. Последнюю активистка пытается вручить мужчине в черном, привлекшему ее внимание с самого начала: он сидит, потягивая коктейль. Он не присоединился ни к тем, кто выкрикивает оскорбления, ни к тем немногим, кто, похоже, одобряет их акцию, и, в отличие от остальных, не фотографировал их на мобильник. Мужчина лишь с интересом наблюдал за происходящим, и на девушку, в свою очередь наблюдавшую за ним, произвел впечатление он сам. Высокий, под метр девяносто, худой, в пиджаке поверх футболки с принтом давно забытой рок-группы и шляпе, надвинутой на темные очки, он здорово смахивает на Дэвида Боуи. Или на вампира из «Сумерек», хотя навскидку она бы дала ему лет сорок. Как ни странно, одна его рука затянута в черную, прожженную угольками от сигареты перчатку. Когда мужчина в черном улыбается ей, сигарета в углу его рта подрагивает, осыпаясь пеплом.

– Спасибо, не надо.

– Не верите в глобальное потепление?

– Еще как верю. Я своими глазами видел, как раскалывается и тает многовековой ледник на Северном полюсе. Но я не верю в человеческий разум и тем более в то, что наш вид должен и дальше загрязнять Землю.

Девушка задумывается, уж не издевается ли он над ней, но он кажется искренним. Однако не успевает она ответить, подбегает злой как собака официант.

– А ну, пошла отсюда! Не смей беспокоить клиентов! – кричит он.

– Меня она не беспокоит, – резко произносит мужчина в черном. – А вот вы беспокоите, крича мне в уши.

Официант, ожидавший поддержки, разочарован:

– Извините, но нельзя же…

– Смотрите, вас там зовут, – говорит мужчина в черном, указывая за спину официанта. – Им нужен счет.

Официант отходит.

– Спасибо, – благодарит девушка.

– Если хочешь, можешь подсесть ко мне.

Девушка колеблется. В этом незнакомце что-то есть, но для нее он слегка староват.

– Я к тебе не подкатываю, просто пытаюсь помочь тебе избежать ареста.

Девушка оборачивается. В суматохе она не обратила внимания, что гул голосов вокруг превратился в тревожный ропот. Прибыла полиция. В толпу влетел десяток стражей порядка в шлемах и со щитами, первого парня уже вяжут.

Девушка замирает. Вступая в «Последнее поколение», она понимала, что ее могут задержать, и была к этому готова. Однако при виде того, как представители закона волочат ее друзей по брусчатке, ее решимость тает. Она не в силах ни подойти к ним, ни даже спрятаться. Пока она мешкает, все тот же официант, размахивая руками, указывает на нее полицейским. Двое спецназовцев отделяются от группы и бросаются к ней так рьяно, будто спешат предотвратить разбойное нападение.

– Пожалуй, уже слишком поздно, – говорит мужчина в черном. Затем неожиданно для девушки встает между ней и полицейскими. – Послушайте, она ничего такого не делает, вам не обязательно…

Полицейские отбрасывают его в сторону, как тростинку, и хватают девушку за руки.

– Пошевеливайся, – говорит один из них.

Мужчина в черном снова пытается встать между ними:

– Можно узнать, с чего вы так переполошились? Она раздает листовки, а не поджигает бар.

Один из двух полицейских бьет его в лоб дубинкой. Мужчина в черном падает на столик, опрокидывая бокал с коктейлем и салфетницу. Официант в отчаянии вопит что-то об ущербе, другие полицейские, прибежавшие на подмогу, хватают мужчину в черном, с которого слетели шляпа и очки. Он сохраняет спокойствие, пока не понимает, что его толкают к бронированному фургону на краю площади, куда одного за другим пинками и оплеухами загоняют остальных ребят. Он начинает неистово, судорожно выворачиваться, и ему почти удается вырваться, но тут прибывает подкрепление. Его поднимают над землей, собираясь забросить в фургон. Мужчина в черном не видит ничего, кроме темной пещеры, которая вот-вот его поглотит. Ни фургона, ни полицейских и ребят вокруг… Он даже не осознает, что все еще в Риме. Видит лишь пещеру без света и воздуха, где его запрут через считаные секунды.

– Нет! – кричит он. – Нет! Нет! Нет!

– Не бойся, они тебе ничего не сделают, – говорит девушка, хотя ей самой за него страшно.

Но мужчина ее не слышит. У него обезумевший взгляд. Он упирается ногами в дверцу фургона, сопротивляясь, словно живая пружина. Полицейские усмиряют его ударами дубинок и бросают внутрь. Он падает на спину в кузов, набитый ребятами, которые тут же склоняются над ним, чтобы помочь подняться. Но мужчина в черном их не замечает. Он видит что-то невидимое для других, что-то страшное.

Последний полицейский забирается в кузов вслед за ним и с глухим стуком захлопывает дверцу. Фургон отъезжает, неспешно маневрируя между машинами. Взвывает сирена. Мужчина в черном сворачивается калачиком, обхватив тонкими руками колени и продолжая смотреть лично для него снятый фильм. Он уже не здесь, не с ними. Он уже не взрослый, а испуганный ребенок во власти кошмара.

– Этого придется отвезти в больницу, – говорит один из спецназовцев.

В тот же миг инспектор с бородой, как у Итало Бальбо[3], приглядевшись к лицу мужчины, хлопает себя по шлему.

– Вашу мать! Идиоты, вы что, не знаете, кто это? – обращается он к остальным.

– Нет… – отвечает кто-то из полицейских.

– Вы ведь в курсе, кто такой Отец? Маньяк, который похищал детей? Или вас даже этому не учили?

– Да, конечно… – мямлит другой.

– Так вот, одним из этих детей был он. Когда он вырос, то нашел Отца, и именно благодаря ему того убили. И это не единственное, что он сделал.

Самый молодой спецназовец снова присматривается к свернувшемуся калачиком мужчине:

– Это случаем не Данте Торре?

– Браво.

– Вот черт.

Данте Торре отвозят обратно на ту же площадь, выносят из фургона и оставляют на скамейке.

Там его через час и находит Коломба. И не выпускает его из объятий, пока он не перестает дрожать.

Наконец к Данте возвращается дар речи. Спустился июньский вечер, в китайском ресторане позади них приступили к жарке, площадь опустела, а потом снова наполнилась. Местных жителей сменили подростки со всего южного Рима и буржуазные пары постарше, направляющиеся в этнические рестораны.

– Привет, КоКа, – говорит он, сфокусировав на ней взгляд.

– Привет, придурок. Ты подался в манифестанты?

– В этом нет необходимости, само мое существование – манифест… Но среди них была девушка, и мне стало ее жаль.

– Ах вот оно что, тогда все ясно. Ты хотел сойти за крутого.

– Ты не так поняла.

– Ну да, как же…

На самом деле Коломба подкалывает его только затем, чтобы потянуть время, не зная, как сообщить ему новость. Она покупает два спринг-ролла и возвращается к нему. Не доверяя тому, что написано в меню, Данте тщательно обнюхивает свою порцию, на случай если в ней содержатся продукты животного происхождения.

– Спасибо, что приехала за мной. Но как ты меня нашла?

– Мой номер висит на коммутаторе в полиции, и, если ты вытворяешь херню, они звонят мне.

Данте осторожно откусывает чуть-чуть. Он почти ничего не ест, и Коломба недоумевает, как в нем еще душа держится.

– Я просто пытался помешать этим фашистам, твоим бывшим сослуживцам, применить насилие. А они заодно задержали и меня.

– Ты сказал им, что у тебя клаустрофобия?

– Было как-то не до этого. Что случилось с ребятами?

– Их отпустили до суда. Теперь им есть чем повыпендриваться перед друзьями.

– Вообще-то, они борются за правое дело. Если ты еще не заметила, мир катится в тартарары. – Данте разглядывает Коломбу сквозь треснувшие линзы темных очков, которые сунул ему в карман один из полицейских. Он выпрямил дужки и снова их надел, хотя солнце уже скрылось. – Почему на тебе вчерашняя блузка? – Он откусывает еще один кусочек, еще меньше. – Ты ночевала в Милане? Я думал, ты собиралась на деловую встречу, но, если бы ты занималась с кем-то сексом, на тебе была бы его футболка и его запах. А от тебя только смутно пахнет чужими женскими духами, совсем не похожими на твои. Ты что, стала бисексуалкой?

Коломба удивляется, как Данте удалось уловить запах, которого не чувствует даже она сама. Да еще и поедая китайский рулетик. Устав смотреть, как Данте с ним возится, она отнимает у него рулетик и отправляет в рот целиком.

– Люди ночуют вне дома не только ради потрахушек. Я заночевала в отеле, одна, потому что деловая встреча слегка затянулась.

– Чего ты недоговариваешь?

Коломба фыркает:

– Как же с тобой утомительно общаться. Я согласилась стать консультантом.

– Чьим?

– ДИБ.

Данте вскакивает. Когда его заталкивали в фургон, рукав его пиджака распоролся и теперь развевается при каждом резком движении.

– Спецслужб? Ты забыла, что они с нами сделали?

– Тех, кто скрывал информацию об Отце, давно уволили. К тому же мне ведь не придется становиться шпионкой.

– Но тебе придется на них работать. Тайная полиция! Можно подумать, от обычной полиции мало вреда…

– Ладно, завязывай… – говорит Коломба без раздражения, а только чтобы закрыть эту тему, потому что Данте – это Данте и нужно принимать его таким как есть.

Провожая его пешком домой, она рассказывает об остальном. Всю дорогу до его новой квартиры на улице дей Серпенти, расположенной в районе Монти, в самом центре Рима, они не переставая спорят. До дорогостоящей реконструкции здание представляло собой типичный дом галерейного типа, и лестницы выходят во внутренний двор. Это одна из причин, по которым Данте его выбрал, помимо большой террасы.

Именно там он, по сути, и живет, а спит в просторном зимнем саду, своего рода большой оранжерее, освобожденной от растений, где он повесил занавески и провел электричество. Сверху нет соседских окон, и терраса скрыта от посторонних взглядов.

Саму квартиру он использует только ради ванной и в качестве склада, и, хотя дважды в неделю там прибирается домработница, в ней царит хаос. Комнаты загромождают коробки кофе, блоки сигарет, пепельницы, стойки с одеждой и всевозможный хлам вроде ремней и детских настольных игр в невскрытых заводских упаковках. Рано или поздно они попадут в «капсулы времени», где Данте хранит то, что было произведено или распространено в годы, когда он был пленником Отца. И всюду – по всему полу, поверх мебели – корешками вверх лежат раскрытые старые и новые книги, потому что именно так Данте отмечает страницу, на которой остановился. Коломба привыкла не обращать на это внимания, хотя в то недолгое время, когда они жили вместе, порой готова была его задушить.

Он готовит два эспрессо из панамской арабики в профессиональной кофемашине, которую установил под навесом рядом с оранжереей. Коломба делает вид, будто отличает этот кофе на вкус от того, что продается в дешевом супермаркете, и Данте, выпив еще две чашки, выкуривает две сигареты и смешивает себе «московский мул»[4].

– А тебе что приготовить? – спрашивает он Коломбу.

По сравнению с квартирой терраса выглядит опрятно, как японский сад.

– Что-нибудь съедобное. Я съела только два ролла. Что у тебя есть?

– Овощи. Фрукты. Печенье.

Коломба идет за печеньем – к сожалению, веганским, – а затем, сбросив кроссовки, ложится на диван. Данте, развалившись в плетеном кресле, смотрит на огни Алтаря Отечества.

– Ты же говорила, что не собираешься связываться с убийствами.

– Я просто оказываю услугу ДИБ, консультируя сотрудников. Опрашиваю всех, навожу справки, пишу отчеты. Вдобавок работа на них дает кое-какие привилегии.

– Деньги.

– Платить мне будут не они. – Коломба показывает удостоверение со своей фотографией и печатями, которое ей выдали утром. Теперь она детектив, лицензированный префектурой. Ей до сих пор в это не верится. – Я стала частным детективом.

Данте берет удостоверение больной рукой, которую дома не прячет под перчаткой. Кожа на ней сплошь покрыта шрамами, и он может шевелить только большим и указательным пальцами, но ему и их для всего хватает.

– Похоже на настоящее, – говорит он после быстрого осмотра.

– Оно и есть настоящее.

– Ты говорила, что на получение лицензии уйдут месяцы бумажной волокиты…

– Ну ясно же, что у ДИБ есть свои каналы.

– Так кто тебе заплатит?

– «Crown». Это французское детективное агентство.

– И ты их человек в Гаване[5]. А они в курсе, что ты работаешь еще и на спецслужбы?

– Официально – нет, но, раз они меня наняли, кто-то наверняка об этом знает.

– Арлекино – слуга двух господ.

– Спасибо за комлимент. Как бы там ни было, задача у них одна и та же. Разобраться, была ли смерть Мартинеса убийством.

– Я не доверяю ни тем ни другим. Ни капли. Сотрудники «Crown» – наемники, про спецслужбы я вообще молчу, а вместе они – практически преступное сообщество.

Коломба фыркает:

– Слушай, какая разница, на кого я работаю, если я раскопаю факты, указывающие на убийство? А если ничего не раскопаю, мне все равно заплатят. Чего еще тебе надо?

– Чтобы ты не работала на таких людей. Я рад, что ты решилась на этот шаг: ты прирожденная сыщица, тебе буквально суждено было стать частным детективом, и я сам уламывал тебя, чтобы ты получила лицензию. Ты могла бы открыть свое агентство, самостоятельно выбирать клиентов и пользоваться помощью одного из крупнейших западных криминологов, – говорит Данте.

– То есть твоей?

– Но вместо этого ты выбираешь быть агентом под прикрытием.

– Неправда, я всего лишь источник, частное лицо. И я служу своей стране.

– Трамп говорил то же самое. – Данте допил «московский мул» и готовит себе еще один; на этот раз Коломба просит у него пива: от печенья у нее пересохло в горле. – Значит, у ДИБ есть только ничем не подкрепленные сомнения, что это убийство? Ты всерьез в это веришь?

– Возможно, у них есть какая-то информация, которую они мне не предоставили, но если бы они знали, что Мартинеса убил шпион, то не отправили бы меня.

– Однако они подозревают, что его убили.

– Опасаются, а это не одно и то же. Сермонти показалась мне толковой, я хочу пойти на этот эксперимент. – Коломба притягивает Данте к себе и взъерошивает ему волосы. – Кончай меня доставать. Там продолжение «Бриджертонов»[6] не вышло? Давай посмотрим одну серию, а потом я поеду домой.

– Ты не переночуешь здесь?

– Завтра мне нужно вернуться в Милан, я должна собрать сумку.

– Я категорически против этой затеи, – качает головой Данте. – Так что я еду с тобой.

Братья и сестры, также ищущие истинную правду, вечно голую и вечно обретающую свободу лишь на время!

Читали ли вы в газетах, что шесть самых богатых людей в мире зарабатывают столько же, сколько беднейшая половина человечества? Уверен, вы думали, что к вам это не имеет отношения. Ведь мы не неимущие. Мы не зарабатываем доллар в месяц.

Но эти шесть человек, их друзья и друзья их друзей владеют и вами.

Забудьте то, чему вас учили на географии о границах и странах… Есть только одна большая страна под названием Долларония, и управляют ею самые богатые люди в мире. Первые двадцать обладают абсолютной властью. Управляют только они. Всем. Экономикой, войнами…

Каждый из вас потребляет товары или услуги, которые они предоставляют. Интернет, лекарства, оружие.

Всё.

Думаете, вы избрали своего представителя в какой-нибудь парламент? Ошибаетесь. Они посадили его туда, чтобы создать видимость демократии. Но в Долларонии демократии быть не может. А после этих двадцати есть еще сотня менее богатых, чем первые. Это герцоги, князья и графы Долларонии.

И скорее всего, у вас дома – возможно, в холодильнике – есть что-то купленное у них. Хотя они не настолько могущественны, как предыдущие двадцать, при желании все же могут обрушить экономику целой страны. Или развязать войну. Или вернуть Великобританию в Европу, или снова из нее вывести.

За ними следуют несколько тысяч менее богатых, затем еще менее богатые и так далее, по нисходящей. И чем ниже этаж, тем меньше доход и влияние.

Знаете, где находитесь вы? Примерно на триста миллионов этажей ниже. Перед вами выстроились в очередь за доходами около трех тысяч миллиардеров и триста миллионов миллионеров. Вы очень далеко от вершин Долларонии, так далеко, что никогда туда не доберетесь. Представьте себе здание высотой в миллион километров, в три раза выше Луны. Решения принимаются наверху, а вы находитесь там, внизу. На миллион километров ниже. И жаль вас огорчать, но по большому счету вы абсолютно ничего не значите. Если вы закричите, то побеспокоите разве что своего стоматолога, который живет этажом выше.

Ибо чем ниже этаж, тем хуже воздух и еда, тем ограниченнее жизненные перспективы, тем короче продолжительность жизни. А вы, друзья мои, находитесь на триста миллионов этажей ниже. И то, что, по сравнению с теми, кто находится на миллиард этажей ниже вас, с теми самыми, кто зарабатывает доллар в месяц, вы пребываете на небесах, не особенно утешает.

Однако у меня для вас хорошая новость: освободилось местечко на четыреста пятидесятом этаже, где, бесспорно, живется хорошо. Предыдущий обитатель квартиры решил покинуть нас в нежном возрасте сорока девяти лет, – говорят, его настиг сердечный приступ. Странно, ведь он тщательно заботился о своем здоровье еще с тех пор, как начал зарабатывать игрой в мяч. По иронии судьбы, его нашли прямо на вершине небоскреба, и, похоже, что-то тут нечисто, поскольку с того самого момента в небоскребе толкутся полицейские, магистраты и адвокаты. Он был ледяным королем, и, возможно, кто-то его… заморозил.

Так или иначе, радуйтесь. Теперь у вас больше шансов преуспеть.

Удачного восхождения.

Ваш О. Трейн

Коломба пытается отказаться от предложения Данте, поскольку она осваивает новый мир, где еще не до конца сориентировалась, а Данте никак нельзя назвать сдержанным и дипломатичным. То и дело он превращается из утонченного джентльмена в мистера Бина и обратно. Но, зная, что он действительно может помочь, она уступает.

Так что на следующее утро Коломба садится за руль его кабриолета «тесла», и они с Данте уезжают вместе. Шум шоссе мешает говорить, и им часто приходится останавливаться, потому что Данте нужно поддерживать уровень никотина и кофеина в крови, а это не так-то просто, когда в лицо бьет ветер. Во время остановок Данте листает на планшете фотографии и документы, которые прислала Коломбе Сермонти. Покуривая сигарету, он смотрит на покупателей, входящих и выходящих из придорожных закусочных, как на ползающих по хлебу муравьев и пьет из термоса кофе, который сварил себе перед отъездом: он скорее перережет себе вены, чем станет пить местную бурду, да еще, чего доброго, из бумажного стаканчика.

Коломба находит Данте на стоянке, где заряжается машина. Тот стоит, прислонившись к капоту, в светлой фетровой шляпе, защищающей от солнца, и круглых темных очках, как у Дракулы Копполы. И конечно же, курит.

– Как все прошло?

– Мартинес был мудаком, ему многие желали смерти, но конкретно никто.

– Это его брат тебе так сказал?

– Нет, но это было понятно. Машина заряжена?

– И рвется в бой.

Они отправляются в «Городские джунгли» и паркуются на соседней улице. По пути Коломба рассказывает ему о встрече с Гленном.

– Если клапан сломался, это все меняет, – говорит Данте, выходя из машины. – Блок управления можно испортить удаленно, но электромагнитный клапан закрывается при обесточивании. Чтобы его повредить, кто-то должен был проникнуть в квартиру. А если он туда проник, то оставил какие-то улики, пусть даже твои бывшие коллеги их либо не нашли, либо не искали.

Они подходят к небоскребам, и Данте впервые видит их вблизи.

– Ну как тебе? – спрашивает Коломба.

Данте иронично кривит губы:

– Совсем отрезаны от мира. Никаких имен над кнопками домофонов, тонированное остекление, перед входом наемные охранники в бронежилетах. Если ты обыкновенный человек, то не можешь даже заглянуть внутрь.

Из одной двери, болтая между собой по-английски, выходят две светловолосые девочки лет четырнадцати. На улице их ожидает темный седан с водителем, который сажает их на заднее сиденье и уезжает.

– Их ровесники ездят на скутерах.

– Ты много лет прожил в роскошном отеле, так что не читай мораль другим.

– Но я за него не платил, – возражает Данте. – Когда-то Милан отличало сдержанное богатство, хозяева и рабочие жили бок о бок в одних кварталах… а теперь здесь строят эти памятники деньгам.

– Ну да, ну да, – обрывает его Коломба, не желая слушать эти бредни. – До скорого. Не устраивай сидячую забастовку, пока меня не будет.

Она нажимает единственную подписанную кнопку на панели домофона, гласящую «Швейцарская», объектив камеры нацеливается на нее, и стеклянная дверь отъезжает в сторону, впуская ее. Изнутри стекла прозрачны, оттуда открывается панорамный вид на окружающую зелень. А также на Данте, который ходит кругами, глядя вверх и придерживая шляпу, чтобы ее не унесло ветром.

Когда Коломба показывает удостоверение «Crown», ее пропускают в кабинет начальника службы безопасности позади стойки. Винченци, солидный и идеально выбритый, сидит за столом, таким же белым, как и вся остальная мебель. На стене за его спиной висят несколько вымпелов корпуса карабинеров и, на красном шнурке, их же календарь.

– Господин Мартинес предупредил меня, что вы придете, но я, кажется, уже видел вас здесь несколько дней назад. С другой дамой.

Сермонти.

– Да, я проводила первичный осмотр. У вас отличная память.

– Контроль за всем, что здесь происходит, входит в мои обязанности.

– Вы уже разговаривали с полицией?

– Кратко с господином магистратом. Могу повторить вам то же, что сказал ему. Ни до, ни после смерти господина Мартинеса никаких сообщений о проникновениях в здание не поступало. Не то чтобы это имело значение, потому что он погиб в результате несчастного случая.

– Вы проверили записи с камер наблюдения?

– В соответствии с законом о защите персональных данных записи удаляются через двадцать четыре часа. Так что мы смогли проверить записи, сделанные непосредственно до и после смерти господина Мартинеса, но ничего особенного не обнаружили. – Винченци протягивает ей конверт. – Вот магнитный ключ от квартиры и код от сигнализации. Владельцы пользуются биометрическим доступом, магнитные ключи можно блокировать – их, как правило, дают работникам.

«Вот я и превратилась в работницу», – думает Коломба.

– А главный вход в здание?

– Звоните, и мы вам откроем. Мы всегда на месте.

– Не знаю, говорил ли вам брат господина Мартинеса, но мне нужно побеседовать с другими жильцами.

Винченци смыкает кончики пальцев с идеально ухоженными ногтями.

– Если вы оставите мне свой номер, те, кто пожелает с вами встретиться, свяжутся с вами.

– Вы служили в корпусе карабинеров. – Коломба указывает взглядом на вымпелы. В свое время она бы назвала его собратом по оружию. – И знаете, что так дело не пойдет. Лучше я сама их обзвоню, могу я получить их номера?

– Боюсь, что нет.

Учитывая настрой Винченци, иного ответа Коломба и не ожидала.

– Тогда назовите мне их имена, и я сама их найду.

– Этого я сделать тоже не могу. Мы все опечалены смертью господина Мартинеса и сочувствуем его семье. Но мой долг – соблюдать конфиденциальность других жильцов.

– А если я просто позвоню кому-нибудь в дверь?

– Жильцы пожалуются мне, и я буду вынужден распорядиться, чтобы вас вывели из здания, – отвечает Винченци.

– Могу я хотя бы поговорить с вашими сотрудниками?

– Можете поговорить со мной. Им приказано докладывать мне о любых необычных происшествиях.

Коломба откидывается на спинку кресла:

– Да уж, умеете вы оказать радушный прием…

Винченци ухмыляется:

– Госпожа Каселли, это место существует благодаря своей репутации, а не только потому, что это памятник архитектуры. У нас репутация безопасной резиденции, не разглашающей сведения о жильцах. Верните мне ключ, когда закончите.

Коломба забирает конверт и, вне себя от бешенства, выходит на улицу. В близлежащем сквере Данте развлекает двух дошкольников фокусами с монетами. При виде ее он завершает номер, делая вид, будто вытаскивает из носа два евро. Няня, следившая за его движениями, хлопает в ладоши. Она высокая блондинка, вероятно иностранка, и Коломба задается вопросом, правда ли Данте хочет произвести впечатление именно на детей.

– Не пойму, как тебе это удается, ведь у тебя только полторы руки, – говорит она, когда няня и дети уходят.

– Джанго Рейнхардт был изувечен примерно так же, как и я, а был одним из величайших гитаристов в мире. По сравнению с ним я неуклюжий. Пойдем поедим мороженого. Рядом есть магазин органического мороженого, оно наверняка вкусное.

– Мне некогда.

– Кто-то тебя разозлил. А мороженое решает все проблемы. Кажется, у них есть даже соленая карамель.

Не то чтобы мороженое решало абсолютно все, но ярость немного утихает. Они едят его на обратном пути к машине, и Коломба рассказывает Данте о непродуктивной встрече с Винченци.

– Я не привыкла, чтобы у меня захлопывали двери перед носом.

– Оттуда тебя спровадили бы, даже если бы ты еще служила в полиции.

– Возможно. Я ненадолго поднимусь и взгляну на квартиру. А тебя оставлю здесь выпендриваться перед няньками. Может, у тебя даже получится одну из них склеить.

– Нет-нет, я тоже пойду. Отчего бы и не посмотреть на этого Молоха изнутри.

– На двадцать пятый этаж? Скажи на милость, как ты собираешься туда добраться? Сделаешь над собой усилие и зайдешь в лифт?

– Лифты – это передвижные гробы.

Данте открывает багажник машины, а затем один из своих чемоданов. У него их три, под завязку набитых всякой всячиной, тогда как Коломба взяла с собой только спортивную сумку, куда затолкала вещи. Пока она переобувается из туфель в кроссовки, Данте надевает на лицо что-то вроде металлической маски для дайвинга, застегивающейся на затылке, за стеклами которой едва видны его глаза. Это очки виртуальной реальности.

– В них я могу попробовать, – говорит он.

Чтобы побороть клаустрофобию, Данте пытается убедить себя, что на самом деле не поднимается на двадцать пятый этаж «Джунглей», а идет по тропе, ведущей к озеру Браес в Доломитовых Альпах, на высоте почти полутора тысяч метров, поздней весной, как показывают его очки, посылая ему в уши соответствующие звуки. Для Данте не существует ничего, кроме этой тропы, – по крайней мере, он изо всех сил старается поверить в это, чтобы не думать о железобетонных стенах вокруг. Коломба тянет его за руку, чтобы он не врезался в стену. Или в уборщика-латиноамериканца, который при их появлении тут же скрывается за дверью.

– Кто это был? – спрашивает Данте.

Он услышал скрип тележки, и его чуткое обоняние уловило запах дезинфицирующего средства.

– Один… работник. Он сразу же убежал, его напугала эта хреновина у тебя на лице.

– Да ну. В таких местах работники должны быть невидимыми, делать все, как волшебные гномики, а потом прятаться в яме под землей.

Коломба тащит его дальше:

– Там стена, давай, уже совсем чуть-чуть осталось.

Наконец они на месте. Коломба открывает дверь с помощью ключа для работников и кода, отключает сигнализацию, а затем выводит Данте через гостиную и французскую дверь на террасу. Картины и статуи исчезли, за исключением «жирной» скульптуры Ботеро[8], такой тяжелой, что ее было не унести.

Почувствовав свежий воздух, Данте снимает очки. В слепящем свете настоящего солнца он видит, что вокруг цветущий сад, с краю которого установлено огромное джакузи, и все это на террасе площадью сто квадратных метров, огибающей восточную стену небоскреба, чьи фасады засажены деревьями и растениями.

Он закуривает сигарету, разглядывая растительность.

– Надо же… Если у тебя куча денег, ты можешь поставить в кадке на террасе дикую грушу, которая будет поливаться автоматически. И знаешь как?

– Я-то нет, а вот ты наверняка…

– Cточной водой, которая собирается на первом этаже, фильтруется, а затем распределяется по этажам и деревьям, поочередно. А если нужно срезать листик, с крыши спускаются садовники-альпинисты. Green economy[9] по-миллионерски.

– Расслабься, девушка из «Последнего поколения» тебя не слышит.

– Опять ты за свое…

Данте с опаской осматривает террасу, держась подальше от балюстрады: стоит подумать, на какой он высоте, и он представляет, что падает, и у него перехватывает дыхание. Он доходит до угла здания, за которым начинается южный фасад.

Коломба, вернувшись внутрь, нажатием кнопки открывает окно спортзала.

– Сауна здесь.

Данте осторожно просовывает голову внутрь. Криосауна больше, чем ему казалось по фотографиям криминалистов. Двигатель и металлический цилиндр исчезли, из стены торчит обрезанный трехфазный кабель. Остался только стеклянный куб с полосой запекшейся крови и судебной печатью на ручке. Вход воспрещен, но Данте все равно не собирался туда входить.

Коломба обходит квартиру, ведя для Данте прямую трансляцию с мобильника, которую тот смотрит, оставаясь на террасе. В одной из спален Коломба указывает на чуть заметный след от снятой картины.

– Здесь висел Баския, – объясняет она.

– И ты вот так сходу его узнала?

– Конечно.

На самом деле ей сказала Сермонти.

Данте презрительно фыркает:

– Мартинес купил произведение гениального художника и держал его в квартире, где никогда не бывал. Может, наш покойник и был крутым бизнесменом, но человек он был поверхностный, ограниченный и бездушный.

– Просто он был богат, и ценные картины наверняка висят во всех его домах.

– Вот именно. Такое впечатление, что этот дом придумал искусственный интеллект. «Миджорни, нарисуй мне дом богача»… Знаешь, что это за вставки в эпоксидной смоле, которой залит пол в столовой?

Коломба, наклонившись, присматривается:

– Похоже на кости.

– Кости динозавра. Я думал, такой пол есть только у Николаса Кейджа.

– А я уж решила, что ты увидел что-то полезное…

– Это показалось мне достойным внимания.

Ей поступает звонок, и трансляция обрывается. Это Мари, ассистентка покойного.

– Я позвонила вам, как только смогла. – Представившись, она на хорошем итальянском объясняет, что выгружает из базы данных все полезные имена, чтобы отправить их Коломбе, и будет к ее услугам. – Если нужно, я могу помочь с организацией встреч. Все, кто работал с господином Мартинесом, остались в Милане и сотрудничают со следствием. Где вы сейчас?

– В квартире в «Джунглях»… – Коломба снова подошла к сауне. В памяти у нее отпечатался образ покрытого жуткими язвами трупа. – Послушайте, а вы не могли бы пригласить сюда телохранителей господина Мартинеса? Тех, которые были с ним, когда он погиб. Я бы хотела, чтобы они рассказали мне обо всем, что произошло, и, возможно, возвращение в квартиру натолкнет их на воспоминания.

– Конечно, госпожа Каселли. Через сорок пять минут вас устроит?

Телохранители приезжают через полчаса. Мускулистые и мрачные, в темных костюмах и при галстуках, они похожи на тех, что охраняют Гленна, как клоны. Они говорят по-французски и по-английски, и их зовут Франсуа и Пьер.

Смерть подопечного не столько огорчила их, сколько разозлила. Они боятся, что допустили какую-то ошибку и всю вину свалят на них. Однако Коломба неосознанно располагает их к себе. У них много общего: она – бывшая сотрудница спецподразделения по расследованию убийств, они – бывшие оперативники спецназа французской полиции. Она была в ресторане во Франции, когда террорист взорвал там бомбу, и они это помнят. «Putain quel désastre!»[10] – они потрясены, что Коломба выжила.

«Никто не хочет вас подставить», – дает понять Коломба.

– Как долго вы работали на Мартинеса? – спрашивает она, почувствовав, что обстановка слегка разрядилась.

– Я – год, Пьер – полтора, – отвечает Франсуа. – Он, можно сказать, ветеран.

– А дольше вас кто-нибудь проработал?

– Из личной охраны шефа – никто, – качает головой Пьер.

– Скажем так, у него была сильная текучка кадров, – поясняет Франсуа. – Шеф считал, что со временем телохранители расслабляются и теряют бдительность. Наших коллег перевели на другие работы.

– В том числе к его бывшей жене, – говорит Пьер.

– И к его брату, – добавляет Франсуа.

Телохранители рассказывают о вечере накануне смерти Мартинеса и перечисляют друзей, собравшихся за ужином, – тех же, чьи имена уже предоставила ей Мари, – а затем о его последнем утре. Как и было оговорено, они приехали в девять. Позвонили в дверь, а когда шеф не открыл, вошли со своим магнитным ключом, тем самым, который теперь достался Коломбе. У них было такое распоряжение на случай, если Мартинес все еще будет в спортзале. И нашли его мертвым.

– Вы проверяли квартиру? – спрашивает Коломба.

Пьер кивает:

– Накануне вечером мы изучили ее вдоль и поперек и снова обыскали, когда привезли шефа из ресторана.

– И вы не оставались здесь на ночь?

– В парижском доме мы дежурим посменно, но в Милане в этом не было необходимости.

– К тому же тут слишком мало места, – добавляет Франсуа. – Шефу было бы тесно.

– На площади триста квадратных метров?

– Он так хотел.

– Криосауна ранее использовалась?

– Ее только что установили взамен старой модели, – отвечает Пьер. – Но где бы мы ни были, он всегда придерживался одного и того же распорядка. Каждый день с утра пораньше спортзал и криосауна.

Данте просовывает голову во французскую дверь.

– Извините, можно я тоже задам вам вопрос? – спрашивает он по-французски, и Коломба тут же завидует его уровню владения языком.

– Это мой коллега господин Торре, – поясняет она в ответ на недоуменные взгляды телохранителей.

– Какой вопрос? – спрашивает Франсуа.

– Господин Мартинес был правшой, левшой или амбидекстром?

На мгновение наступает замешательство.

– Правшой, – отвечает Пьер.

– Ясно, спасибо. Кто из вас двоих нашел тело?

– Я, – отвечает Франсуа.

Данте, собравшись с духом, переступает порог. Он в хорошем настроении и сохраняет самообладание, но на него давит тяжесть бетонной массы над головой. Он ощущает себя пловцом, задерживающим дыхание под водой, и знает, что долго не продержится.

– Не возражаете, если мы зайдем туда на минутку?

Франсуа смотрит на Данте с недоверием: он не такой, как Коломба, не принадлежит к их клубу, и телохранитель чует в нем что-то странное, возможно опасное.

Данте не подает виду, что это заметил, хотя он как кот среди охотничьих псов, и ему не привыкать к враждебности нынешних и бывших полицейских. Они все вместе заходят в сауну, где благодаря стеклянным стенам, открывающим вид на террасу, Данте становится чуть легче. Столбик его внутреннего термометра, с помощью которого он оценивает интенсивность тревоги, опускается до средней отметки: он может еще какое-то время потерпеть.

– Кто вошел первым?

– Я, – отвечает Франсуа.

– Позвольте спросить, что вы увидели, когда вошли? Что заметили первым делом?

– Кровь, – сухо отвечает Франсуа. – Потом шефа на полу.

– И что вы сделали?

– Вошел в сауну и посмотрел, дышит ли он. Проверил пульс. Но я сразу понял, что он мертв. Глаза у него были открытые, остекленевшие. Налитые кровью.

– Господин Мартинес лежал ничком, как вы увидели его глаза?

– Я перевернул его на спину, но потом положил в ту же позу. Я не знал, что с ним произошло, и подумал, что в подобных случаях нельзя ничего перемещать.

– Вы уверены, что положили его в точно ту же позу, что и раньше?

– Ну, я постарался как мог.

– И правую руку тоже?

Франсуа колеблется:

– Я немного отодвинул ее назад. Правая рука была слишком близко к двери. Я боялся, как бы ее не раздавило.

– Она была рядом с дверью или касалась двери?

Франсуа морщит лоб, словно пытаясь вернуться в памяти к моменту крайнего волнения.

– Да, дверь билась об нее. Теперь припоминаю, что она была приоткрыта, потому что, подойдя, я почувствовал сквозняк еще до того, как ее распахнул. Но в остальном я уверен, что вернул его в прежнюю позу.

– Вы сообщили об этом судмедэксперту?

– Да, я был весь в крови. Он сказал мне, что это нормально. И потом, это ведь ничего особо не меняет, non?[11]

Данте не отвечает и с задумчивым видом возвращается на террасу, предоставив Коломбе заканчивать разговор с телохранителями. Та провожает их до лифта, благодарит за уделенное время, а затем возвращается к Данте, который всего за пару минут успел налить себе текилы со льдом.

– Бар хорошо укомплектован, – говорит он, удобно улегшись на диванчик.

– Потом помоешь все и поставишь на место. Как они тебе?

– Склонны к насилию, привыкли решать все оружием, растеряны, потому что в данном случае не могут этого сделать. Рассержены, потому что, чем бы все ни закончилось, вот-вот потеряют работу.

– А то, что они рассказали, – правда или ложь?

– Правда. Либо они очень хорошо владеют собой… О таких вещах никогда нельзя судить наверняка.

Коломба с ним согласна.

– Почему ты так настойчиво расспрашивал про руку?

– Я видел положение трупа на фотографиях. Мартинес был правшой, и телохранители это подтвердили. В этом случае нелогично вытягивать вперед левую руку, пытаясь спастись.

– Он умирал от холода.

– Левшами либо правшами рождаются, а не становятся, и это не меняется до самой смерти.

– Часто бывает, что кто-то пытается реанимировать мертвеца, – пожимает плечами Коломба. – Все лучше, чем позволить умереть живому.

– Да, конечно, но я не об этом. Представь себе: ты ползешь, ты на пути к спасению, доползаешь до двери, толкаешь ее и в этот самый момент умираешь. Не успеваешь даже высунуть голову и издать крик, который мог бы спасти тебе жизнь.

– Мартинесу не повезло, но, скорее всего, он бы все равно умер.

– Хочешь услышать другой сценарий? Когда Мартинес доползает до двери, у него еще есть силы, и он ее толкает. Но дверь не поддается, он не может выбраться и замерзает насмерть. А знаешь, почему дверь не поддается?

Коломба понимает, к чему он клонит.

– Потому что кто-то подпирает ее снаружи?

– Да, КоКа, Мартинеса действительно убили. И убийца смотрел, как он умирал.

Данте наливает себе еще одну текилу – недавно полюбившийся ему напиток, пристрастие к которому он безуспешно пытался разделить с Коломбой. Та ждет его на террасе, глядя на закатное небо и вершины парочки небоскребов. Новый Милан кажется ей интересным, но безликим – с тем же успехом она могла бы находиться в любой точке мира.

– Послушай, твоя реконструкция впечатляет, – говорит Коломба, когда Данте возвращается и ложится поперек кресла. – Но она ни на чем не основана. Если кто-то и впрямь проник в квартиру, рискуя быть пойманным, ему стоило бы пустить Мартинесу пулю в лоб. А чтобы повредить клапан, ему нужно было пробраться сюда не позднее чем за сутки. – Она сходила еще раз взглянуть на нижнюю часть двери сауны. Там нет ни царапин, ни характерных отметин, даже с внутренней стороны. На Мартинесе была рукавица, он не мог оставить даже отпечатков пальцев.

– Если бы двое телохранителей увидели шефа с простреленной головой, они тут же подняли бы тревогу, – возражает Данте. – Убийца не успел бы покинуть квартиру или здание. Но поскольку все выглядело как несчастный случай, общую тревогу никто не объявил. Сначала – возможно, неделю или даже месяц назад – он проник сюда, чтобы повредить клапан, а затем вернулся и нанес смертельный удар. Возможно, он сомневался, что холод убьет Мартинеса вовремя, или хотел насладиться зрелищем.

– Ночью его здесь не было – квартиру обыскивали.

– Он пришел утром, пока Мартинес делал свои упражнения, когда сигнализация на террасе была отключена.

– И вот так запросто разгуливал по зданию, несмотря на охрану?

– Знаешь, в чем разница между тюрьмой и бункером?

– В бункере контингент получше?

Данте самодовольно смотрит на нее:

– Тюрьма предназначена для того, чтобы держать людей внутри, а бункер – для того, чтобы не пускать никого снаружи. «Джунгли» похожи на бункер. Посторонним сюда вход заказан, но стоит тебе попасть внутрь, и ты можешь свободно передвигаться. В обыкновенном многоквартирном доме почти все друг друга знают, всюду глаза и уши, а здесь нет. Здесь живут только знаменитости, которые наверняка устраивают оргии, и, как правило, никто не сует нос не в свое дело.

– Однако если все так, как ты говоришь, убийца мог войти в спортзал только с террасы, потому что во всей остальной квартире сигнализация все еще работала.

– Согласен.

– И как же он это сделал? Вскарабкался на двадцать пятый этаж?

– Либо спустился с верхнего этажа, что намного проще. Взгляни на эту павловнию. – Данте указывает на дерево с сердцевидными листьями на краю террасы – верхушка тянется до террасы верхнего этажа. – Посмотри на положение ствола. По нему запросто можно спуститься, например по страховочному тросу, скрытому среди листвы. Терраса выдается вперед, ниже ее не упадешь.

Коломба проверяет: ствол поддерживают стальные канаты, в стены вмонтированы крючья для садовников-альпинистов.

– Она выдается вперед от силы на метр.

– Есть люди, которые проходят по канату между двумя небоскребами. То, что это сложно, не означает, что это невозможно.

– А то, что это возможно, не означает, что кто-то действительно это сделал.

Данте не сводит взгляда с террасы над их головами. Она расположена левее, и они могут смотреть на нее, не сворачивая шею.

– Как думаешь, нас вышвырнут, если мы позвоним в дверь соседям?

– Если мы не будем слишком наглеть, может, и нет.

Так Коломба и поступает. В квартире этажом выше к двери никто не подходит, этажом ниже ей открывает девушка в халате, которая односложно отвечает на вопросы, не отрываясь от переписки в телефоне. Коломба возвращается к Данте:

– В квартире никого нет, владелец неизвестен.

– Значит, в отсутствие жильцов кто-то мог ею воспользоваться.

– Я постараюсь выяснить, кому она принадлежит.

– КоКа, это важно. Мы оба знаем, что след убийцы нужно брать, пока он не остыл.

– Это важно в кино, чтобы у всех был предлог носиться, как курица без головы. – Коломба знаком показывает ему, чтобы вставал. – А пока раздумываешь, надевай свои очки, потому что нам пора. Наш апарт-отель на другом конце Милана.

– А-а, не волнуйся, я только что отменил бронирование, – улыбается Данте.

– На черта ты это сделал?

– Здесь лучше, – отвечает Данте так, словно это очевидно. – Кладовка набита битком, бар тоже. Можешь выбрать любую из гостевых спален, куда Мартинес наверняка никогда не заходил. А в моем распоряжении целый висячий сад. К тому же… мы разведаем обстановку. Мало ли что происходит здесь по ночам.

Коломба досчитывает до десяти, сжав кулаки.

– Данте, это неправильно. Мы не у себя дома.

– Удивительно, как тебе при такой щепетильности удалось сделать карьеру в полиции, – пожимает плечами Данте.

– Я бы и сейчас ее продолжала, если бы не встретила одного психа.

Коломба идет за чемоданами. Она с трудом подавляет искушение оставить его вещи в машине: с Данте станется напялить одежду покойника. 

Коломба предупреждает Гленна, что проведет ночь в квартире для дальнейшего расследования, и тот отвечает телефонным эквивалентом пожатия плечами. Пусть остается там сколько угодно, квартиру уже выставляют на продажу: никто из семьи не хочет туда возвращаться.

– Можете действовать в «Джунглях», как сочтете нужным, что бы ни говорил надзиратель. – Надзирателем Гленн окрестил Винченци, узнав о его несговорчивости, и, когда она рассказала об их интересе к квартире над террасой, вызвался ей помочь. – Завтра я сделаю пару звонков и постараюсь узнать, кому принадлежит квартира. Если возникнут еще какие-то проблемы, дайте мне знать.

– Не беспокойтесь, я стреляный воробей, – отвечает Коломба, но ее радует, что Гленн сразу же встал на ее сторону.

Она устраивается в верхнем этаже квартиры, в самой маленькой спальне, отделанной розовыми панелями из японского лакированного дерева или его дизайнерского подобия, пока Данте в другой комнате висит на телефоне, пытаясь связаться с кем-нибудь из техперсонала. Коломба понятия не имеет зачем, и ей на это наплевать. Она не хочет с ним разговаривать и, принимая душ, обзывает себя дурой. «Ты всерьез рассчитывала, что он будет паинькой? Разве забыла, как он целый месяц прикидывался хромым, а сам прятал в трости клинок? Как можно доверять такому человеку?..»

Тем временем ей прислали из «Crown» кое-что почитать, и, просматривая материалы на планшете, Коломба останавливается на подробном отчете о вскрытии Мартинеса. Это кажется ей отличным способом провести вечер, и она звонит своей подруге Роберте, для всех Барт, судмедэксперту и директору миланской лаборатории криминалистической антропологии. Несмотря на отсутствие предварительной договоренности, Барт освобождается от дел и соглашается поесть с ней пиццу.

– Ты могла бы пригласить ее сюда, – говорит Данте.

Он роется в одной из кадок, осыпая все вокруг и прежде всего самого себя комьями земли. Коломба снова обзывает себя идиоткой.

– Если ты не понял, здесь я чувствую себя не в своей тарелке. Хотя тебе, похоже, на это наплевать, – отвечает она, выходя.

Стоит ей оказаться на улице, как ее раздражение улетучивается: возможно, у нее тоже развилась клаустрофобия. Но жуть на нее нагоняет только этот дом.

Когда Коломба приезжает, тревожная сигнализация уже выключена, но перед зданием еще стоит полицейская машина. Коломба знакома с одним из двух патрульных. Ей приходится поговорить о прошлом, чего она терпеть не может, но в конце концов они отправляются восвояси, не составив протокол.

У лифта ее ждет Винченци:

– Госпожа Каселли, я вынужден попросить вас немедленно покинуть здание.

Коломба нажимает кнопку вызова:

– Да-да… Обсудим это позже.

– Если вы собираетесь на нем подняться, предупреждаю, что ваш коллега заблокировал его на этаже. И запер дверь на лестницу.

Коломба закатывает глаза и звонит Данте:

– Разблокируй лифт, да поживее!

Не дожидаясь ответа, она завершает звонок и протискивается мимо Винченци в кабину.

– Будет лучше, если я поеду с вами, – говорит тот.

Коломба впивается в него ядовитым взглядом зеленых глаз:

– Попробуйте.

Винченци отступает, и Коломба нажимает кнопку этажа.

– А вот и кавалерия! – радостно встречает ее Данте.

Коломба отодвигает его с дороги и выходит сквозь высаженные по периметру деревья осмотреть террасу двадцать шестого этажа, которой достигает верхушка павловнии: стекло балюстрады с ее стороны разбито.

– Что ты туда бросил? – спрашивает она Данте, который ждет в противоположном углу террасы.

– Пустую бутылку из-под текилы.

– А если бы она упала кому-нибудь на голову?

– Я не промахиваюсь с расстояния четырех метров. К тому же она бы все равно разбилась о выступ внизу. До земли долетели бы максимум несколько осколков, но мимо никто не проходил.

– Но почему? – взрывается Коломба. – Почему ты никогда не можешь вести себя как нормальный человек?

– Я подумал, что, может, если запущу сигнализацию, приедут твои друзья-полицейские и скажут тебе, кто хозяин квартиры. А если бы они и не приехали, кто-нибудь отпер бы квартиру, чтобы оценить повреждения и заменить стекло. И мы могли бы воспользоваться случаем.

– Теперь воспользуйся случаем и возвращайся в Рим. Без машины, потому что она нужна мне. Мы провели вместе полдня, а ты уже рискуешь все запороть. Видимо, именно этого ты и добиваешься, ведь тебе не нравятся мои работодатели.

– Погоди, не раздражайся. Знаешь, как устроен полив растений?

В глазах Коломбы загораются зеленые черепа.

– Клянусь, я сброшу тебя отсюда.

Данте делает шаг назад, подняв руки:

– Послушай минутку. Один из тех, кто занимается техобслуживанием, подписан на мой блог о заговорах. Он объяснил мне, что в кадках есть датчики, которые измеряют влажность и регулируют полив. Датчик из кадки с павловнией сломан. Он засыпан керамзитом, и убийца не заметил его, когда разравнивал землю, чтобы скрыть свои следы. – Данте подбегает к столу, чтобы взять какую-то металлическую морковку с раздавленным кончиком. – Но я его нашел!

Коломба вырывает перепачканную землей морковку у него из рук. Она оказывается довольно прочной: сломать такую нужно ухитриться – например, прыгнуть сверху или, карабкаясь, прямо на нее опереться ногой.

– Датчиков тут наверняка полным-полно. Ничего удивительного, если некоторые ломаются, – отмечает Коломба, но уже с меньшим пылом. – К тому же он мог сломаться хоть сто лет назад.

– Они управляются довольно сложным блоком, который сообщает о неисправностях в режиме реального времени. Угадай, когда сломался этот? В тот же день, когда околел наш приятель. И знаешь, в котором часу? В полдевятого утра, когда Мартинес открыл террасу и вошел в криосауну.

Гнев Коломбы остывает еще на пару градусов.

– Данте, я не говорю, что все это не представляет интереса, но ты должен был обсудить это со мной, а не действовать, как в голову взбрело!

– На этот раз я поступил так, чтобы тебя защитить. КоКа, тебя здесь не было, так что никто не мог ни в чем тебя обвинить и, возможно, создать тебе неприятности с «Crown» или мы оба знаем с кем.

– Нет, потому что, если бы ты меня предупредил, я бы не позволила тебе это сделать.

– Это вторая причина.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – бросает Коломба и едет вниз.

Квартира на двадцать шестом этаже, белоснежная и пустая, вдвое меньше, чем у Мартинеса. Коломба направляется прямиком в комнату с разбитым окном. Осколки уже прибраны, а дыра в стекле заделана картонкой, на которой красуется наклейка с надписью: «Пожалуйста, не прикасайтесь». Она открывает французскую дверь и выходит. Отсюда терраса кажется сплошным нагромождением деревьев и веранд. Паркурист мог бы перебраться на нее одним прыжком, а обыкновенный человек средней ловкости – спустившись по павловнии, крона которой покачивается у нее над головой. Коломба хватается за ветку, и дерево склоняется к ней: да, это возможно.

Она осматривает пол, испещренный следами подошв, оставленными охранниками и рабочими. Распознать среди них следы предполагаемого злоумышленника невозможно. Коломба обходит остальные комнаты, но все в них покрыто равномерным слоем пыли. Она заглядывает в санузлы, на случай если ими пользовался гипотетический злоумышленник, но ничто на это не указывает. На раковине в одном из них лежит обмылок. Нижняя часть мыла, непосредственно соприкасающаяся с мыльницей, остается влажной в течение долгого времени, однако этот обмылок сухой, как кость. Она проверяет бачки и подножия унитазов – ничего, отпечатков или брызг нет даже на зеркалах.

Винченци стоит в прихожей:

– Ну что?

– Мне нужно посоветоваться, – отвечает Коломба и звонит Данте.

– Ты молодчина, – тут же говорит он. – Между прочим, одно из испытаний для потенциальных агентов ЦРУ – это напроситься в дом к незнакомому человеку.

– Да, в фильмах с Аль Пачино, – хмыкает Коломба, а затем понижает голос. – Слушай, тут нет ничего полезного. Если кто-то здесь и побывал, ничто на это не указывает.

– Погоди, а там такая же сигнализация, как у Мартинеса?

Коломба возвращается в прихожую, чтобы это проверить.

– Да, такая же. И когда мы вошли, она была включена.

– Значит, наш злоумышленник отключил ее, а потом снова включил.

– Если он вообще существует.

– Это легко выяснить. В буферную память записываются все случаи включения и отключения с самого момента установки. Выгрузи журнал и посмотрим, – предлагает Данте. – Нужно всего лишь подключиться с ноутбука. Приходи за ним, а я пока скачаю тебе программное обеспечение для доступа в качестве администратора.

– Я в этом ничего не смыслю, – возражает Коломба. Подходит Винченци, который уже начинает нервничать. Она обращается к нему: – Возможно, в системе сигнализации произошел сбой.

– Какой сбой?

– Мне только что объяснил это по телефону мой консультант. Возможно, она была повреждена, а если это так, значит здесь кто-то побывал.

– Если вы так уверены, позвоните в поддержку, и пусть они проверят систему удаленно, – говорит начальник службы безопасности.

– Они мне ничего не скажут, и мне придется запросить ордер на получение информации у магистрата. Тогда, как бы вы ни старались, без огласки не обойдется. Но если вы не будете мне мешать, я позову своего ассистента. Он компьютерный гений, так что мы оба сможем развеять сомнения.

– Я и сейчас не испытываю никаких сомнений.

– Да или нет?

– Да, но поторопитесь, – фыркает Винченци.

Коломба снова подносит к уху трубку:

– Данте, ты слышал?

– Ты хотела сказать «ассистент Данте»… Но, КоКа, я не могу сделать это вот так сразу. Тем более уже темнеет, ты же знаешь, как это на меня влияет.

– Тебе нужно пробежать всего один лестничный пролет. Здесь много окон.

– Неужели иначе никак?

– Можешь вскарабкаться по павловнии. Я видела, как ты взбираешься и на более высокие деревья.

– То было на земле, а не на стометровой высоте… Дай мне пять минут, – умирающим голосом говорит Данте.

Через десять минут он появляется с компьютером в руках, бледный как полотно и благоухающий спиртным, едва держась на ногах.

– Доставка на дом! – заплетающимся языком мямлит он.

Эти слова стоят ему таких усилий, что у него начинает кружиться голова. Данте кладет компьютер на блок управления, а сам прислоняется к стене, чтобы не упасть.

– Довольно навороченная штуковина – у меня ушло полчаса, чтобы найти способ войти в качестве администратора, пока ты была на ужине. КоКа, я тебе ничего не говорил… но мне было скучно. Призна́юсь, это намного… легче, когда она выруб… отключена!

– Ваш коллега пьян, – возмущается Винченци.

– Нет, просто… Когда он нервничает… – Коломба не знает, что сказать. Единственное, чего она хочет, – оказаться подальше отсюда. – Ты точно справишься? – спрашивает она Данте.

– Если хочешь, встану на одну ногу. – Пытаясь это сделать, он чуть не падает вместе с компьютером.

Винченци приходит в ужас:

– Хватит.

Но Данте уже подключил USB-кабель к блоку управления, хотя и трижды промахнулся мимо разъема.

– Минуточку, – бормочет он. – Не мешайте нам исполнять… КоКа, как это называется? Свой священный долг вершителей правосудия. – Он пару раз щелкает по клавиатуре. Огоньки сигнализации мигают.

Винченци отсоединяет кабель от сигнализации.

– Я сказал, хватит. Вон отсюда. Не вынуждайте меня повышать голос.

– Я уже все скачал, – объявляет Данте и сует компьютер в руки Коломбе. – Все данные здесь. Пойду опорожню желудок.

Данте чуть ли не на четвереньках выбегает за дверь, и Коломба разворачивает компьютер к себе. На экране отображается список всех случаев включения и отключения сигнализации за последний месяц с указанием дат и времени. Она проверяет дату смерти Мартинеса в надежде найти неопровержимое доказательство, что Данте ошибается. Что сигнализация в этой квартире всегда оставалась включенной, а значит, никто не проникал сюда, чтобы влезть к Мартинесу через окно и совершить убийство.

Но нет. Коломба указывает Винченци на одну из строк.

– Видите? За два дня до смерти Мартинеса сигнализация была отключена. Ее снова включили только через два дня после его смерти. Вы говорили, что сюда никто не приходил.

– Это ничего не значит… – возражает Винченци, растерявший всю свою самоуверенность. – Может быть, мне не доложили…

– Винченци, кончайте! – взрывается Коломба. – У кого есть ключ, кроме вас и нового владельца?

Винченци уступает.

– У предыдущего, – отвечает он.

Предыдущий владелец квартиры, восьмидесятилетний промышленник Франко Мюллер, живет на швейцарском берегу озера Лугано: он был одним из первых, кто купил квартиру в «Джунглях», но затем продал ее, поскольку перестал туда приезжать. Служебный ключ он не вернул, но, так как при заселении новых жильцов код все равно должны были сменить, никто не придал этому значения. Да и зачем беспокоить Мюллера из-за такой ерунды…

Коломба записывает его имя и, волнуясь за самочувствие Данте, возвращается в квартиру. Тот храпит на полу террасы, свернувшись калачиком и источая алкогольные пары. Она затаскивает его на шезлонг, накрывает пледом, подкладывает ему под голову подушку и даже снимает с него обувь, чего никогда не делала ни для одного мужчины. Впрочем, он об этом даже не догадается и решит, будто все сделал сам.

Когда Коломба собирается лечь в постель и почитать, ей приходит сообщение от Сермонти: «Как насчет кофе на ночь? На том же месте через полчаса».

Понимая, что знак вопроса поставлен только для приличия, она отправляется в ресторан, где они обедали в день знакомства.

Они встречаются в барной зоне, где атмосфера такая же строгая, как и во всем остальном заведении. Столы из темного дерева обслуживают официанты в белых пиджаках. Как и в прошлый раз, большинство столиков пустует, и разговоры немногих посетителей заглушает фоновая музыка. Однако, в отличие от прошлого раза, заместительница директора ДИБ сильно не в духе и проясняет Коломбе причину своего недовольства еще прежде, чем ей приносят пиво.

– Будьте любезны объяснить, почему вы привлекли господина Торре, ни черта мне не сказав. Вы вольны поступать по своему усмотрению, но всему есть предел. Подключать к расследованию звезду Интернета безрассудно.

Быстро перебрав в голове варианты ответа, Коломба решает, что лучше всего сказать правду – понять, каково ее пространство для маневра.

– Он предложил мне помощь. И я приняла его предложение. Я впервые расследую убийство, не будучи сотрудницей полиции.

– Нам обеим известно, что это не совсем так.

– Да. Ранее я уже действовала в одиночку, но у меня не было выбора: я не вела расследования, а выслеживала монстров, и к тому же Данте помог мне их поймать. Я надеялась, что на этот раз он тоже даст расследованию какой-то толчок, что и произошло.

– И вы рассказали ему о нашей договоренности?

– Конечно нет, – отвечает Коломба. Она ожидала этого вопроса, и ложь дается ей легко.

Сермонти недоверчиво хмурится:

– Торре – мягко выражаясь, неуравновешенный субъект. Неужели он единственный, к кому вам пришло в голову обратиться за помощью?

Коломба старается не воспринимать сказанное в штыки, но ей не нравится, когда критикуют Данте.

– Как я уже сказала, он сам предложил мне помощь, но, честно говоря, да. Данте живет в своем собственном мире, но он самый умный человек, которого я знаю. Он помог десяткам уголовных адвокатов спасти своих клиентов, а десяткам магистратов – отправить за решетку педофилов и маньяков. И я ему доверяю. Откуда вы узнали, что он там?

– Он разбил окно небоскреба, уж не думали ли вы, что это останется незамеченным?

Коломба жует горстку арахиса, задаваясь вопросом, не похерила ли она уже новую работу.

– Как бы там ни было, он сделал это не зря.

Она рассказывает Сермонти о квартире этажом выше, о Мюллере и обо всем остальном. Та внимательно слушает. Когда официант ставит перед ней ее «олд фэшен»[13], она почти грубо отмахивается от него, чтобы не мешал.

– Эти странности указывают на тщательно спланированное убийство. Вы правильно сделали, что проверили.

– Их недостаточно, чтобы доказать факт убийства, но и игнорировать их тоже нельзя, – говорит Коломба, довольная тем, что ей удалось уйти от разговора о Данте.

– Что вам подсказывает опыт?

– Я никогда раньше не работала в такой обстановке. Одержимость конфиденциальностью, вездесущая охрана… Скажем так, все может быть.

– Тогда поговорите с этим Мюллером. Возможно, он сможет дать вам наводку или успокоить. Какое впечатление у вас сложилось о тех, с кем вы виделись в последние несколько дней?

– Мотив прикончить Мартинеса был у каждого. У брата – потому, что его вытурили из компании, у телохранителей – потому, что он был мудаком, у бывшей жены – потому, что она бывшая жена… Но все это сотрясание воздуха, у меня нет никаких оснований кого-либо из них подозревать. – Коломба морщится. – И мне нужно что-то более конкретное, чтобы убедиться, что это действительно убийство.

– Продолжайте искать, – кивает Сермонти.

Вскоре после этого они прощаются. Вернувшись на двадцать пятый этаж небоскреба, Коломба сразу же проваливается в сон и просыпается только от звона будильника на телефоне. Из-за шума капель, стучащих по деревьям, ей приснилось, что она в джунглях. Погода резко изменилась: разразилась тропическая гроза с молниями и раскатами грома, который здесь, на высоте, грохочет еще громче.

Приготовив на кухне покойника два эспрессо в кофемашине, которую Данте считает оскорблением для производителей кофе, Коломба идет его проведать. Несмотря на бурю, тот все еще спит в той же позе, в которой она его оставила, и она тормошит его, пока он не открывает глаза.

– Выключи свет, – бормочет Данте.

– Это молнии, – говорит Коломба. – Я приму душ, а ты пока собирайся.

– Который час?

– Семь. Ты проснулся?

– Да-да… Дай мне секунду…

Через полчаса, когда Коломба возвращается одетой, Данте, так и не сдвинувшись с места, продолжает храпеть на шезлонге. Гроза закончилась. Коломба относит в машину чемоданы – свои Данте даже не открывал, – после чего надевает на него сначала ботинки, а затем очки виртуальной реальности и, по-прежнему полусонного, ведет его к лифту. Тот не осознает, что к чему, пока кабина не приходит в движение. Тогда Данте начинает стонать и вяло вырываться, но, поскольку он еще в коматозном состоянии, Коломбе удается его удержать.

– Спокойно, мы уже приехали.

Не успевает он ответить, двери лифта открываются в вестибюль. Она тянет его за руку к выходу из «Джунглей». Незнакомый надсмотрщик, сменивший Винченци, не здоровается с ними. Прислонив Данте к стене, Коломба идет за машиной. По пути она звонит Гленну на личный номер, задаваясь вопросом, просыпаются ли уже к этому часу такие люди. Судя по голосу, в котором слышна хрипотца, как будто он еще ни с кем не разговаривал, она его разбудила, но в то же время он кажется бодрым.

– Впервые слышу это имя. А почему это важно?

– Это владелец квартиры, которая нас интересовала, – отвечает Коломба. – Нам удалось выяснить, кто он.

– А, хорошо. – Гленн откашливается. – Раз уж вы позвонили… Завтра в одиннадцать утра мы будем в морге, нам вернут останки моего брата. Буду рад, если вы тоже захотите приехать.

Коломба благодарит его и возвращается к Данте. Тот снял очки, и его лицо, освещенное солнцем, отдает зеленцой, однако в машину он садится самостоятельно.

– Это было неправильно, очень неправильно, – тяжело дыша, повторяет он.

– Спуск на лифте занял меньше минуты.

– Для тебя меньше минуты, а для меня – целую вечность. Смерть этаж за этажом.

– Не разводи трагедию.

– Но куда мы едем?

– В Швейцарию.

– А-а.

Усилия, которые потребовались, чтобы произнести эти несколько фраз, лишают Данте остатков энергии. Он опускает сиденье в горизонтальное положение, и Коломба прокладывает в навигаторе маршрут до Моркоте, где проживает Мюллер. Они останавливаются в первой же придорожной закусочной, где Коломба завтракает и покупает для Данте две банки «Ред булла»: даже в состоянии личинки тот отказывается пить кофе, приготовленный в «Chef Express»[14], – уж лучше химия. Пока Коломба рассказывает ему обо всем, что он пропустил, Данте опрокидывает обе банки залпом, запив ими пару таблеток, не прописанных психиатром, съедает энергетический батончик и выкуривает пять сигарет подряд. Он выкурил бы и шестую, но Коломба запихивает его в машину и трогается дальше.

– Я не собираюсь разбивать здесь лагерь. И кстати, у тебя отвратительная система опохмела.

– Зато эффективная, – почти нормальным голосом возражает Данте. Он поднимает спинку сиденья и принюхивается. – От меня воняет… Могла бы хотя бы позволить мне принять душ.

– Я пыталась. Но в придорожных закусочных есть душевые кабины, – если хочешь, остановлюсь на следующей.

– Уж лучше помоюсь из шланга… Значит, Винченци назвал тебе имя какого-то швейцарца?

– Франко Мюллер. Довольно крупный и очень старый фармацевтический промышленник. Он основал «VitalPharma». И когда я говорю «довольно крупный», я имею в виду, что у него транснациональная компания с десятью тысячами сотрудников. Головной офис в Цюрихе, лаборатории в Милане и по всему миру.

– Я уже слышал это название. Не они, часом, разработали вакцину от ковида?

– Не помню… Может, расскажешь, что ты выпил вчера вечером? Никогда не видела тебя в таком состоянии.

– Знаешь, как говорят, что нельзя смешивать психотропные препараты с алкоголем? Так вот, это правда. Особенно если занюхиваешь растолченные таблетки, чтобы они побыстрее подействовали.

– Хочешь кончить как Эми Уайнхаус?

– Навсегда остаться в памяти людей и в истории музыки? Да, было бы здорово.

– Я не это имела в виду, умник.

Данте лезет в планшет в поисках информации.

– Ты договорилась с фармацевтом о встрече?

– У меня бы ушло больше времени на поиски его личного номера, чем на то, чтобы к нему приехать. К тому же если бы я позвонила и он отказал, у него бы осталось о нас плохое первое впечатление. Он стар и наверняка будет дома, а если нет, постараемся поговорить с его помощниками.

– Думаешь, он был знаком с Мартинесом?

– Брат говорит, что нет.

Данте открывает сайт компании.

– Да, два разных мира. Мюллер из старой фармацевтической индустрии, которая якобы лечит болезни, а добавки Мартинеса – новая школа, стремящаяся исцелить смерть. Их объединяют только деньги. – Он читает дальше: – «Его отмеченная наградами фирма одной из первых выпустила эффективную вакцину против первоначальных вариантов ковида»… которую он отказался бесплатно предоставлять бедным странам. Хотя уже чудовищно богат. – Данте смотрит на нее налитыми кровью глазами. – Но иначе он бы не был чудовищно богат, верно?

Коломба закатывает глаза:

– Я не собираюсь читать Мюллеру мораль, просто задам несколько вопросов. Возможно, он пустил кого-то пожить в квартире. Это точно был кто-то из его знакомых, раз у него был ключ и код. Друг, родственник, сотрудник…

– Вдобавок убийца знал, что никто не застанет его врасплох. Ни новый владелец, ни уборщики. Я так и не прочитал журнал. Когда он вошел в дом? – спрашивает Данте.

– За два дня до смерти Мартинеса. А вышел через два дня после его смерти.

– Он знал, что Мартинес приедет, поколдовал над криосауной и ждал его.

– Но как он попал в «Джунгли»? У него есть сообщник?

Данте убирает планшет. От чтения его укачало.

– Вряд ли.

– Почему?

– Если бы у него был сообщник, он, может, и пришел бы за два дня, чтобы повредить сауну, но не торчал бы там еще два дня после убийства. Сообщник помог бы ему сбежать пораньше.

– Либо с сигнализацией напортачили уборщики. Ну или техники.

– Ты сама в это не веришь. В котором часу была отключена сигнализация?

– Около полуночи. А около девяти вечера ее снова включили.

– Это время походов в кино или на светские мероприятия. В полночь они заканчиваются, а начинаются около девяти. По крайней мере, для бумеров.

– И что? – спрашивает Коломба.

– В «Джунглях» есть зал для мероприятий. Не знаю, какая у них программа, но готов поспорить, что в те дни там что-то происходило. Сатанинские обряды, каннибализм, охота на бедняков…

Коломба снижает скорость перед границей Кьяссо, вспоминая то, что сказала ей Барт накануне вечером.

– Туда можно попасть только по приглашению.

– Возможно, он его получил. Или сопровождал того, у кого оно было. Или был его телохранителем. После мероприятия он не ушел, а поднялся этажом выше и зашел в квартиру Мюллера.

– И охрана ничего не заметила?

Данте качает головой, но тут же об этом жалеет, потому что она снова начинает кружиться.

– Я же говорю, «Джунгли» – это бункер, а не тюрьма. За передвижениями жильцов никто не следит. Наш злоумышленник поднялся на один этаж пешком, пока еще человек сто одновременно спускались по лестнице и на лифтах. Камеры «Джунглей» не охватывают двери в квартиры, следовательно охранники не видели, как он вошел к Мюллеру, и не заметили, что он не вышел из здания. Вдобавок он наверняка был такой не один: чтобы попасть на мероприятие в «Джунглях», нужно знать кого-то из жильцов или сотрудников.

Коломба останавливается на швейцарской границе и платит за то, чтобы ей наклеили виньетку для проезда по шоссе, хотя ехать им осталось совсем недалеко.

– Твоя гипотеза довольно убедительна. Тем не менее это всего лишь гипотеза, – произносит она.

– Тебе не кажется, что ты настроена более скептически, чем обычно? Может, я всего лишь друг детектива, но у меня такое ощущение, что я тащу за собой якорь.

Коломба уже собирается его отбрить, но сдерживается. Данте прав, по крайней мере отчасти.

– Это из-за всего того, что с нами произошло, – искренне признается она.

Отъезжая, она кивает пограничнику, но тот не замечает. «Ах ты, салага», – думает она.

– Не вижу связи, – говорит Данте.

– Пока мы занимались Отцом, я перестала доверять людям. В принципе перестала доверять. Думала, все, что я вижу, может оказаться обманом, что кто угодно может нанести мне удар в спину. Что все лгут и плетут козни.

– Паранойя жизненно необходима, во всяком случае, в нашем деле, – ухмыляется Данте.

– Но есть риск понаделать ужасных ошибок, увидеть то, чего нет.

– Если учесть, что у большинства твоих бывших сослуживцев шоры на глазах… Слушай, а куда конкретно мы едем?

– В замок Моркоте.

– Мюллер живет в замке?

– Похоже на то.

Когда они выезжают на дорогу, которая огибает озеро Лугано, пересекая деревушки, пока еще больше похожие на итальянские, чем на швейцарские, Данте, поборов тошноту, снова достает планшет.

– «Территория замка Моркоте простирается на пятьдесят гектаров великолепных садов во французском стиле, лесов и лугов, – громогласно зачитывает он. – Памятник архитектуры эпохи Возрождения состоит из сорока пяти комнат, среди которых пятнадцать спален, семь просторных гостиных, библиотека со старинными книгами, большая столовая, две кухни, десять современных ванных и частная часовня». – Данте перестает читать и прищуривается, высматривая его за деревьями, но сначала им предстоит объехать озеро. – Неудивительно, что Мюллер продал квартиру в «Джунглях», – по сравнению с замком это гадюшник. Она не соответствовала его уровню богатства.

– Разве у богатства есть уровни?

– А как же, – отвечает Данте. – Бывают обыкновенные богачи, нувориши и сверхбогачи. Первая категория – отпрыски богатых семей: они владеют недвижимостью, землями и оборотными активами на протяжении многих поколений. В некоторых случаях это потомки голубых кровей. Нувориши сколотили состояние на своем бизнесе, у них много домов, но мало земель, а величина их оборотных активов зависит от их способностей. Они знают, что такое бедность или, во всяком случае, обычная жизнь, боятся снова обеднеть и склонны к высокомерию и накопительству.

– Как Мартинес.

– Точно. И наконец, есть сверхбогачи. Это феномен третьего тысячелетия. Они на много порядков могущественнее.

– Такие люди были всегда.

– Нет. Обыкновенные богачи способны лишь ограниченно влиять на страну, в которой живут, на национальную политику и, пожалуй, могут свергнуть правительство какой-нибудь бедной страны, чтобы выращивать там бананы, а сверхбогачи буквально владеют нашим миром. У них есть частные армии, они строят города в пустынях и навязывают всем свои вкусы.

– Как Стив Джобс, когда выпустил айфон?

– Как Стив Джобс, когда упразднил клавиатуры. Они ему не нравились, и теперь мы все тычем пальцами в экраны.

– Насколько богат Мюллер? – спрашивает Коломба.

– Он не дотягивает до списка «Форбс», но, судя по тому, что написано в «Википедии», всего чуть-чуть. Лекарства и вакцины – это глобальный бизнес.

– А Мартинес?

– Сейчас я отнес бы его к нуворишам высокого пошиба. Он не вершил ничьи судьбы, кроме судеб помешанных на фитнесе, но у него было несколько миллиардов. – Данте возвращается к чтению: – «Персонал замка Моркоте составляют двадцать лакеев…» Представляешь, ему до сих пор прислуживают лакеи! Может, у него еще и ius primae noctis[15] имеется… «Дворецкий, три повара, десять камердинеров…» – видимо, лакеев было недостаточно, – «…десять уборщиков, шесть садовников и четыре охранника». – Данте вздыхает. – Вот тебе и доказательство, что Бэтмена не существует.

– При чем тут Бэтмен? – спрашивает Коломба, следуя дорожным указателям, на которых замок отмечен еще и как туристическая достопримечательность.

– У него большой дом над Бэтпещерой. А все хозяйство на одном Альфреде – уборка, готовка… Это неправдоподобно.

Они выезжают на частную дорогу, и из-за деревьев наконец показывается замок. Полностью отреставрированный, он напоминает скорее огромный особняк.

Данте и Коломба еще издали понимают: что-то случилось. Перед воротами в призамковый парк собралось не меньше полусотни человек, и еще больше прибывают, припарковавшись поблизости. Входы незаметно контролирует машина швейцарской полиции.

Пока они тоже припарковываются, толпа растет. Почти все приносят цветы или свечи, какая-то парочка вешает простыню с надписью на итальянском и немецком «Спасибо, профессор», выведенной от руки.

– Твою мать, – говорит Коломба.

Оставив Данте курить, она подходит к кучке собравшихся и получает подтверждение тому, что уже заподозрила.

Накануне ночью Мюллер умер.

Парой часов ранее новость распространилась в чате работников завода, и именно поэтому они один за другим собираются перед воротами. В парке, похоже, весь персонал замка Моркоте получил приказ суетиться. Все носятся туда-сюда, и многие одеты в камердинерские ливреи прошлого века.

Коломба заводит разговор со швейцарскими полицейскими, которые сдерживают толпу. Те рассказывают, что поздно ночью у Мюллера случился инсульт и прибывшему врачу оставалось только констатировать смерть. До этого он уже перенес один инсульт, и у него стояло четыре шунта. Никто не удивился его кончине.

– Профессору проведут вскрытие? – спрашивает Данте.

Он сидит на капоте машины, глядя на скорбящих и пытаясь понять, кто из них действительно скорбит. Судя по тому, как они двигаются и разговаривают, таковых не более десяти процентов. Большинство скрывает скуку или сонливость.

– Вряд ли. Он умер дома, и его врач уже составил свидетельство о смерти от естественных причин.

– Убийце опять удалось всех провести.

– Мюллер был очень стар и очень болен.

– Ты правда думаешь, что он умер сразу после Мартинеса по чистому совпадению?

– Данте, нас привела сюда довольно тонкая нить. Мы не знаем даже, был ли убит Мартинес, не говоря уже о Мюллере. Кто станет убивать сверхбогача, чтобы стащить у него пару ключей?

– Некто очень хитрый, кто запросто бывает в гостях у богачей и чувствует себя там как дома. Ты в курсе, что у Элвиса и Кеннеди был один и тот же поставщик наркотиков? Будь он убийцей, оба они погибли бы раньше.

– Элвиса Пресли никто не убивал. А Мюллер действительно мог умереть естественной смертью.

– КоКа, любые возможные доказательства вот-вот будут погребены и скрыты навсегда.

Коломба сжимает кулаки:

– И что мне сделать? Я не судья и больше не работаю в полиции. Тем более в швейцарской!

Толпу заставляет расступиться гудок фургона похоронного бюро, за которым следует автомобиль сопровождения. Оба они черные с тонированными стеклами. Охрана открывает ворота, и машины исчезают за деревьями подъездной аллеи.

– Они уже устраивают похороны? – спрашивает Данте.

– Нет. Тело Мюллера выставят в траурном зале на первом этаже замка.

– Значит, похоронщики приехали, чтобы подготовить труп… – Данте задумывается. – Кровь и всякие текучие гадости откачают и заменят консервирующей жидкостью. Вероятно, раствором формальдегида.

– И что?

– Куда деваются кровь и прочие жидкости? Как они утилизируются? Не сливают же их в унитаз.

Коломба морщит лоб: она поняла, к чему клонит Данте.

– Их отвезут в бюро и утилизируют как биологические медицинские отходы.

– А если мы предложим им денег за то, чтобы все это взять себе на память? Или если ты помашешь у них перед носом своим новым удостоверением?

Коломба качает головой:

– С таким клиентом, как Мюллер, их за подобное могут уволить. Но, возможно, есть и другой способ.

«Действительно ли я хочу снова перейти рамки закона?» – спрашивает она себя. По правде говоря, нет, но в то же время она чувствует, что вернуться домой, исполненной сомнений, было бы еще хуже. К тому же что она тогда скажет Сермонти?

– Однако он немного рискованный, и тебе придется действовать самому. Ты к этому готов?

– Нет. Но раз для тебя это важно…

– Пока что подождем, когда фургон похоронщиков выедет с территории замка.

Они проводят в ожидании несколько часов, прикончив за это время запасы воды и припрятанных в бардачке веганских снеков, от которых у Коломбы раздувается живот. Ни один из них не представляет, сколько времени занимает омовение и гримирование трупа, и они не могут покинуть наблюдательный пункт. Все утро через ворота въезжают и выезжают дорогие машины с итальянскими и швейцарскими номерами, часто сопровождаемые эскортом, а сотрудники и местные жители приходят возложить свечи и цветы.

Около полудня автомобиль, сопровождавший фургон, уезжает. Прежде чем показывается сам фургон, проходит еще два часа, в которые Коломба изнывает от голода по чему-нибудь более сочному, чем прессованное пшено, а Данте, у которого закончились сигареты, капает ей на мозги.

Дождавшись, когда фургон выедет на общественную дорогу, они заводят машину и следуют за ним. Они уже знают, куда он направляется, поскольку нашли адрес, вбив в поисковик название бюро, написанное на кузове. Это «Похоронное бюро Лугано», находящееся в нескольких километрах от города, ближе к центру кантона.

Они продолжают следовать за фургоном до малолюдной жилой улицы, где тот, к счастью, останавливается на красный свет. Данте выходит, а Коломба тормозит машину вровень с фургоном и резко его подрезает, едва светофор загорается зеленым. Бампер машины врезается в его левую фару и разбивает ее вдребезги. Коломба сползает вниз на сиденье, чтобы подушка безопасности не ударила в лицо, но та не срабатывает.

Фургон съезжает на обочину, и Коломба паркуется перед ним, чтобы он не мог уехать, а затем с покаянным видом выходит из машины:

– Простите, простите, это я виновата. У меня соскользнула нога, я еще не привыкла к автоматической коробке передач.

Двое похоронщиков вылезают из фургона, чтобы осмотреть повреждения. Водитель раздражен, тогда как его коллегу больше интересует Коломба.

– Синьора, вы не ушиблись?

– Нет, все в порядке… Не беспокойтесь, у меня есть страховка. В Италии она тоже обязательна.

Данте выскакивает из-за чистенького мусорного бака, за которым прятался, и подходит к задней части фургона, стараясь не попасть в ракурс зеркал: весь в черном, он и сам похож на могильщика. Данте за свою жизнь успел поднатореть в открытии наручников и замков, и секунд за десять ему удается вскрыть замок фургона отмычкой, которую он соорудил из кусочка жестяной банки.

Он залезает в кузов, держась ниже уровня окон, и снова закрывает за собой дверцы: к счастью, из передних окон падает свет, и он не чувствует себя в заточении. Столбик его термометра достиг отметки «опасность», но Данте следит за дыханием, чтобы сдержать панику.

В фургоне он обнаруживает носилки, много металлических чемоданчиков, как у визажистов, и подвешенные к стене пластиковые контейнеры размером с пивной бочонок со значками биологической опасности. По его чувствительному обонянию ударяет тошнотворная вонь химикатов. Не поднимаясь с корточек, Данте откручивает крышку первого бочонка, но внутри лежит только окровавленная канюля.

Пока он откручивает крышку второго, водитель открывает дверцу, чтобы взять бланки для заполнения при ДТП. Данте растягивается ничком рядом с носилками, пока водитель роется в бардачке, между делом болтая с Коломбой, которой удалось его охмурить.

– Да нет, это хорошая работа… – говорит он в ответ на какой-то вопрос, которого Данте не слышал. – Мы поддерживаем людей в самые тяжелые моменты, делаем доброе дело. – Судя по его тону, он, в свою очередь, пытается охмурить Коломбу, которая ему подыгрывает.

Водитель выходит и захлопывает дверцу фургона, отсекая дальнейший разговор. Данте поднимается на колени и открывает второй контейнер. Оттуда вырывается отвратительный запах начинающей разлагаться крови и фекалий. Данте, дыша ртом, отцепляет бочонок. Он переливает немного загустевшей крови в свой термос из-под кофе, и та забрызгивает ему руки и одежду. Преодолевая рвотные позывы, он закручивает термос, прицепляет бочонок на место, вылезает и закрывает дверцы. Затем, снова спрятавшись за мусорным баком, звонит Коломбе, чтобы дать ей понять, что все в порядке.

Она забирает свой экземпляр европротокола и сворачивает разговор с похоронщиками:

– Мне пора. Извините еще раз за неудобство.

– Ладно, – бормочет водитель.

– Вы не оставите мне свой номер? – разочарованно спрашивает его коллега.

– Как-нибудь в другой раз.

Фургон уезжает, и Данте садится в «Теслу», огорченно оглядев поврежденный кузов. На колесной арке осталась внушительная вмятина, краска ободралась.

– Твое агентство возместит мне ущерб?

– Сомневаюсь.

– Ты же знаешь, что я теперь беден.

– Разве ты недостаточно зарабатываешь на своих подкастах?

– Смотря что понимать под «достаточно».

– Точно. Тебе вечно мало…

От него разит смертью, и Коломба, опустив стекла, звонит Барт.

Барт не слишком радует перспектива исследовать кровь, попавшую в ее лабораторию черт знает откуда, и, по-хорошему, ей следовало бы сообщить обо всем властям. Но если просит Коломба, значит это важно, хотя Барт и предпочитает не знать подробностей.

– Меня за такое могут вызвать в суд, и я не хочу, чтобы мне пришлось лжесвидетельствовать.

Она осведомляется только о возрасте индивида и его состоянии на момент смерти. Коломба рассказывает ей то, что знает, и Барт заверяет ее, что результаты будут готовы через пару дней.

Затем, несмотря на протесты Данте, они заселяются в апарт-отель с террасой в миланском районе Бовиза, где их согласились принять, но без вычета предыдущего задатка. По сравнению с «Городскими джунглями» их вполне приличные двухкомнатные апартаменты кажутся убогим клоповником.

– К роскоши быстро привыкаешь, – вздыхает Данте, накачивая надувной матрас на террасе. Апартаменты находятся в бельэтаже, над парковкой здания. – И я, наверное, умру от выхлопных газов.

Ночью Коломба пытается написать отчет для «Crown», но в два часа сдается. Все эти домыслы и предположения похожи на бред сивой кобылы. Домыслы, изложенные в письменном виде, вызывают у нее, бывшей сотрудницы полиции, тошноту. Факты, факты и еще раз факты – остальное не имеет значения. Коломба выпивает пару бутылок пива на террасе, в кои-то веки поговорив с Данте на другие темы, кроме убийств, и забывается сном на слишком мягкой кровати, над которой висит большая семейная фотография владельца: заснеженный горный лес, мать, отец и двое детей в шерстяных шапках и с румяными щеками. Счастливая семья. Снимок навеял грусть, навел на мысли о том, чего у Коломбы нет и на что она уже перестала надеяться.

Много лет назад Коломба хотела иметь пару детей, мальчика и девочку, и вот такую жизнь, состоящую из отдыха в горах и на море, спокойных вечеров перед телевизором, тихого секса в супружеской постели, годовщин, рождественских елок и поездок на битком набитом автомобиле, во время которых дети бы смеялись и визжали, а она, сидя на пассажирском сиденье, держала бы руку на бедре ведущего машину мужа. Больше Коломба не мечтает обо всем этом, не может даже вообразить себя внутри подобного сценария. Пытаясь сделать это, она представляет себя героиней той старой рекламы по борьбе со СПИДом, в которой зараженного человека окружает яркая смертоносная аура, невидимая для других.

Гленн сидит в том же холле «Амброджо» в компании Мари. Когда приходит Коломба, он вежливо отпускает секретаршу, и та неохотно удаляется.

– Она была очень привязана к моему брату, – говорит Гленн. – Итак, что там за история с окном?

Коломба рассказывает ему все, умолчав только о краже крови. Слушая, Гленн не может усидеть на месте – встает, снова садится, задает сотню вопросов о датчике и квартире Мюллера. Коломба отвечает как может, подчеркивая, что все это может быть никак не связано с тем, что произошло с его братом.

– Господин Мартинес, до тех пор, пока…

Он подходит к комод-бару, чтобы налить себе виски, от которого Коломба отказывается. В этот утренний час она предпочла бы сэндвич, но попросить поесть кажется ей неприличным.

– Не возражаешь, если мы перейдем на ты? Мне кажется, выкать друг другу, обсуждая такие темы, нелепо. Коломба, верно?

– Коломба. Я хотела сказать, что версия об убийстве твоего брата не будет рассматриваться, пока не всплывет что-нибудь посерьезнее, чем металлическая морковка.

– Да-да, ясно. Но пойми, для меня это очень важно. Друзья Хесуса и даже Диана убеждены, что я только зря поднимаю шумиху, которая может повредить нашей компании. А теперь ты доказываешь, что я был прав.

– Гленн, я этого не доказываю.

– Во время нашего первого разговора ты была настроена гораздо более скептически, так ведь?

– Да, но мое мнение не имеет значения. Главное – убедить судей, а пока что у нас слишком мало улик.

Гленн берет ее за руки:

– Спасибо тебе, правда. Как ни странно, поиски доказательств того, что моего брата убили, приносят мне облегчение. Я больше не чувствую себя одиноким в этой истории.

Коломба улыбается, как дурочка, и думает, что, хоть он и брат статусного нувориша, он ей очень симпатичен. Она все еще думает о нем, выходя из отеля через вращающуюся дверь. И в этот момент, по одному из тех совпадений, которые случаются раз на миллион, но рано или поздно случаются со всеми, оказывается лицом к лицу с человеком из своего прошлого, уставившимся на нее из-за стеклянной перегородки.

Поскольку затащить Данте в лабораторию криминалистической антропологии невозможно, они договариваются встретиться на аперитив в Навильи. Данте, охваченному приятным предвкушением, удается провести в ванной достаточно времени, чтобы побриться и принять душ. Он даже надевает галстук, чего в предыдущие дни не делал из-за удушливой жары, и это не ускользает от внимания Коломбы.

– Решил принарядиться?

– Я давно с ней не виделся, – отвечает он. – Хочу показать ей, что для меня это особый случай.

– Может, мне в какой-то момент оставить вас наедине?

– Ревнуешь? – ухмыляется Данте.

– Размечтался, – фыркает Коломба, но тут же об этом жалеет. С ним лучше не шутить на такие темы.

Они находят Барт за одним из столиков бара в Навильи, где готовят большие разноцветные коктейли и начос по-мексикански. Данте снисходит до коктейля, но из еды заказывает только салат из помидоров – единственное вегетарианское блюдо в меню. Первые десять минут он и Барт, ненадолго забыв о причине встречи, взахлеб болтают о прошлом и о трупах. Попивая свою «Корону», Коломба думает, что из них вышла бы отличная пара: оба живут в собственном мире и обожают фильмы ужасов.

О личной жизни Барт рассказывает уклончиво: «вижусь кое с кем…», «один человек, с которым я встречаюсь…», отчего всегда создается впечатление, что ее мужчины немногим больше, а то и меньше, чем друзья. Если это так, Коломба задается вопросом, почему эти двое не завели роман. На мгновение у нее возникает подозрение, что они крутили шашни у нее за спиной, но Барт тут же отвлекает ее от параноидальных мыслей.

– Итак, – говорит она, когда им приносят напитки. – Качество образца, который вы мне принесли, было ужасным. Он загрязнен формальдегидом, фекалиями и бальзамирующими жидкостями. Вы раздобыли его в похоронном бюро?

– Не совсем… – начинает Данте, мысленно напоминая себе сжечь запачканную одежду.

– Вопрос был риторический. Это и так ясно, и больше я ничего не хочу знать. Несмотря на то что образец был в термосе, он пострадал от жары. Термос я помыла, но забыла принести.

– Можешь оставить его себе, – быстро говорит Данте.

– С удовольствием, он получше моего. В общем, ввиду состояния крови биохимический анализ получился неполным и ненадежным, но в ней присутствуют маркеры инсульта и инфаркта, например D-димер и тропонин. Следовательно, мой коллега, составивший свидетельство о смерти, не ошибся.

Коломбу захлестывает волна облегчения, и в то же время она слегка разочарована. У Данте буйное воображение, но реальность куда банальнее. Люди умирают, и этому не всегда есть удовлетворительное объяснение. Однако на лице у Барт написано такое большое «но», что облегчение мгновенно испаряется.

– А вот токсикологический анализ менее однозначен, – добавляет ее подруга.

– Вот оно что! Я боялся, что сделал все это напрасно, – говорит Данте. Пришел его черед испытывать облегчение: он уже готовился смириться с тем, что его самопожертвование ни к чему не привело. – Что ты нашла?

– Салициловую кислоту.

– Если я правильно помню, это аспирин? – спрашивает Коломба.

– Да. В низких дозах его прописывают тем, кто уже перенес инсульт, но концентрация в крови в двадцать раз выше терапевтической дозы. Это может привести к геморрагическому инсульту. К тому же присутствуют следы эфедрина. Этот стимулятор, содержащийся в лекарствах от насморка, оказывает сосудосуживающее действие, но может вызвать ишемический инсульт.

– Может вызвать или вызвал? Как по-твоему? – спрашивает Коломба, снова погрузившись в неопределенность.

Она предпочла бы, чтобы Барт обнаружила цианид: по крайней мере, тогда бы все прояснилось.

– Без других анализов, которые я не могу провести, я не стану с уверенностью утверждать, что причина смерти именно в этих веществах, но уровни, которые я нашла в плазме, указывают, что их постоянно употребляли в течение многих дней. Так что, если бы инсульт не хватил его сейчас, рано или поздно это все равно бы произошло. Он сохранял ясность ума?

– Еще несколько месяцев назад он путешествовал, – отвечает Коломба.

– Старикам немного надо, чтобы слечь. Он наблюдался у врача? – спрашивает Барт.

– Думаю, да. Он был очень богат. Я даже могу тебе сказать, что он занимался лекарствами и хорошо знал, какое действие они оказывают, – говорит Коломба.

– В таком случае, если он не хотел покончить с собой, кто-то сыграл с ним злую шутку.

Данте, словно в судорожном припадке, отталкивается ногами от пола, так что его стул накреняется почти горизонтально, а затем с глухим стуком возвращается в прежнее положение.

– Ты в порядке? – спрашивает Коломба.

– Просто пытался раскачаться, – лжет он.

Затем утыкается в мобильник и в следующие двадцать минут не произносит ни слова.

На сей раз сообщение присылает Коломба. Она не знает, в Милане ли сейчас Сермонти, но, поскольку уже одиннадцать вечера, они могут договориться о встрече на следующий день.

К счастью, та никогда не спит и всегда оказывается поблизости. Через час они уже сидят за тем же столиком в том же баре при ресторане, чьи стены и лица уже знакомы Коломбе. Как и всегда, посетителей мало, музыка громкая, а пиво ледяное. Данте уверен, что ресторан – прикрытие и что все официанты, а может, даже и посетители – переодетые полицейские. Коломба в этом сомневается, но, во всяком случае, место здесь безопасное.

– Как вы добыли кровь Мюллера? – спрашивает Сермонти, выслушав ее рассказ.

– Украла у похоронщиков.

Сермонти и бровью не ведет.

– Я поддерживаю личную инициативу. Тем более что вас не поймали, – говорит она. – Значит, вы полагаете, что обе смерти – дело рук одного и того же человека.

– Я пока не строю гипотез.

– А для чего вам понадобилось вскрытие? Вы и так знаете, что со смертью Мюллера что-то нечисто.

– Оно нужно не мне, а швейцарским органам правопорядка. Я никак не могу покопаться в жизни Мюллера, а они могут. Может быть, выяснится и что-нибудь полезное для нашего расследования. У меня как у частного детектива гораздо более ограниченные возможности, чем у них.

– Но и большее пространство для маневра. Вы вольны действовать так, как считаете нужным, а ваши бывшие коллеги – нет. Возможно, вы недооцениваете преимущества своего положения. – Сермонти недовольно хмурится. – Ладно, организуйте это проклятое вскрытие.

– Я не могу затребовать вскрытие.

– Тогда почему мы это обсуждаем?

– Я надеялась, что мне посодействует ваш департамент.

Сермонти раздраженно вздыхает:

– Госпожа Каселли, позвольте объяснить вам кое-что о наших взаимоотношениях. Вы сотрудница «Crown» и работаете на них и на Мартинеса. Для меня же вы полезный, но независимый источник, и меня не интересует, каким образом вы добиваетесь результатов, при условии, что ваши методы не вредят департаменту. Я ценю, что вы со мной посоветовались, но в этом не было необходимости. Я вам не мать и не начальница: я просто выслушиваю то, что вы говорите, особенно если есть результаты.

– Я согласилась на эту работу только потому, что рассчитывала сотрудничать с вами… – говорит Коломба, стараясь не краснеть.

– Так доведите ее до конца.

В три часа ночи Коломба просыпается рядом с Данте, который сосредоточенно ведет машину. Они почти добрались до границы со Швейцарией, и он всего однажды остановился, чтобы покурить и выпить кофе из нового термоса. Она же, несмотря на «Bourbon Barrel», немного вздремнула.

Поскольку у них уже есть швейцарская виньетка, они быстро пересекают границу и через полчаса выезжают на ту самую частную дорогу, которая ведет к воротам замка Моркоте, покрытым хризантемами и траурной драпировкой. Они выходят из машины, и Коломба, зевая, потягивается – она отвыкла от подобных марафонов. Полиции поблизости не видно, но за воротами совершают обход двое охранников в темной форме, с волкодавами на поводках, которые направляются к новоприбывшим, когда те подходят поближе. Вспыхивает периметральное освещение, собаки с рычанием рвутся с поводков. Коломба поднимает удостоверение «Crown» и на всякий случай тычет им в объектив камеры наблюдения.

Один из двоих охранников спрашивает у нее что-то по-немецки из-за решетки ограды, изучает удостоверение и возвращает ей.

– Что вам угодно? – спрашивает он, на этот раз по-итальянски.

– Мне нужно поговорить с кем-нибудь из семьи Мюллеров.

– Вы же понимаете, что сейчас четыре часа утра?

Данте становится на колени, чтобы быть на одном уровне с собакой, которая разражается лаем ему в лицо.

– Может, хватит? – обращается он к ней. – Я друг.

Он повторяет эту фразу на четырех или пяти языках. Собака успокаивается.

– Осторожно, руку оторвет! – предостерегает его второй охранник.

Данте поднимает больную руку, облаченную в перчатку:

– Со мной это уже случилось, но, представьте себе, это сделал человек.

Просунув здоровую руку между прутьями ограды, он чешет собаку за ушами, и та ворчит от удовольствия. Недовольный охранник тут же оттаскивает ее за поводок.

– Ей же нравится! – говорит Данте на немецком, который знает достаточно хорошо, чтобы объясниться.

– Возвращайтесь завтра, но сначала позвоните, ладно? – говорит охранник.

Данте встает:

– Не беспокойтесь, наш друг уже позвонил семье.

Коломба смотрит на него:

– Ты уверен?

Данте указывает на замок вдали. Окна на первом этаже осветились, и со стороны замка к ним направляется электромобиль вроде гольф-кара, за которым бегут двое камердинеров в ливреях. За рулем сидит дворецкий, одетый в халат поверх полосатой пижамы и явно только что разбуженный. Выглядеть презентабельно в любых обстоятельствах – его работа, и ему это удается.

– Это вы те господа, о которых говорил архидьякон Базельский? – спрашивает он с ноткой сомнения в голосе.

– Они самые, дружище, – отвечает Данте. – Хвала Иисусу…

По запросу швейцарских властей Коломбу допрашивает полиция. Та рассказывает обо всем, кроме участия Данте, разбитого бутылкой стекла в «Городских джунглях» и кражи крови. Она объясняет, каким образом вышла на Мюллера, и отрицает, что показывала какие-либо анализы, – только убедила его семью на всякий случай их провести.

Ее отпускают домой, а на следующий день она в сопровождении магистрата, занимающегося смертью Хесуса Мартинеса, отправляется в Милан. Тот озадачен, но не может пренебречь показаниями Коломбы. Еще через день проводится обыск в квартире Мюллера на двадцать шестом этаже и повторный обыск – в квартире Мартинеса. Проверив сигнализацию и датчики полива, полицейские эксперты вынужденно фиксируют найденные Данте и Коломбой аномалии, которые официально приобщают к делу.

Криминалисты осматривают стену с павловнией на террасе и обнаруживают следы, похожие на отпечатки подошв, в местах, куда не заходят садовники-альпинисты, но то, что они принадлежат убийце, еще предстоит доказать. В том числе потому, что пока смерть Мартинеса по-прежнему считается несчастным случаем. Однако теперь внешний каркас криосауны тоже изымают с целью экспертизы, для чего его приходится разобрать и под наблюдением целой бригады техников спустить с крыши «Джунглей» с помощью подъемного крана.

Тем не менее, если не считать нескольких намеков в прессе, связь между двумя смертями остается всего лишь сомнительной гипотезой, которую прокурор публично опровергает, тогда как тот факт, что Хесуса Мартинеса убило собственное детище, активно вирусится. Биржа приостанавливает торги акциями «EightLives», холдинговой компании Мартинеса, из-за чрезмерного снижения курса, а «Opále» нарекают «смертельной ловушкой».

Гленн срочно прилетает в Италию, чтобы дать новые показания судьям, и Коломба встречает его в зале ожидания частных рейсов в Линате. Напряженный, с неряшливо отросшей бородкой, он нервно сжимает и разжимает кулаки. Его телохранители тоже выглядят нервными, точно скаковые лошади, почуявшие настроение жокея.

– Ты предупреждала о возможных последствиях, – говорит Гленн. – Но такой катастрофы я не ожидал.

– Следствие идет полным ходом. Что бы ни заявлял магистрат, полицейские знают, что в этом деле что-то нечисто.

– И как ты поступишь, если они ничего не найдут?

– Продолжу расследование.

Гленн вздыхает:

– Совет директоров рекомендовал мне не раздувать шумиху. Даже мама говорила, чтобы я был осторожен. Думаешь, я зря это затеял?

– Поиски убийцы своего брата? Как это может быть зря?

– Если никакого убийцы нет или его не вычислят, я наврежу компании и угроблю свою репутацию. Ты можешь гарантировать, что этого не случится?

– Я могу только подтвердить, что ты поступаешь правильно. Я действительно так считаю.

– Спасибо, мне нужно было это услышать, – устало улыбается Гленн и уходит к телескопическому трапу.

Возможно, это всего лишь запах разведенного под открытым небом костра, доносимый ветром, но странностей становится слишком много. Коломба смотрит на Данте:

– Спецэффекты?

– Сценический дым не пахнет.

Коломба и Данте бегут к большой деревянной пружине, когда двойные двери распахиваются и оттуда, согнувшись пополам от кашля, выходят человек десять, среди которых модели в одном белье. Вслед за ними из помещения вырывается облако едкого дыма. Со стороны главного здания доносится вой сирены, и из динамиков, расставленных по саду, раздается громовой механический голос: «Внимание. Пожар. Всем покинуть помещение».

На землю рядом с ними бросается красивый мальчик-подросток с ватными ангельскими крыльями за спиной.

– Что случилось? – спрашивает Коломба.

– Вдруг повалил дым и все заволок. Что-то горит… нечем дышать.

– Где Кристина Ринальди?

– Не знаю… Она была со своей ассистенткой. После того как началось задымление, я ее больше не видел. – Он оглядывает собравшихся. – Не хватает только их, – может быть, они вышли через заднюю дверь.

– Стой здесь, – говорит Коломба, обращаясь к Данте.

– Нет! КоКа, не ходи туда, умоляю!

– Стой здесь, – повторяет она и бежит ко входу в деревянную постройку.

Беглецы побросали все, даже итальянский флаг. Коломба подбирает его и прижимает ткань к носу и рту, смочив водой из фонтана.

Стоит ей открыть дверь, как ее окутывает облако дыма. Закашлявшись, она пригибается как можно ниже и входит.

Павильон, где оборудованы зоны отдыха и съемочная площадка c камерами и осветительными приборами, освещен изнутри слуховыми окнами на волнистом потолке. Из глубины помещения поднимаются большие клубы дыма, застилая все темной пеленой. Благодаря флагу Коломба все еще может дышать, но знает, что продержится здесь не дольше минуты. Дым пахнет едко, как тлеющий пластик.

Смутно разглядев вдалеке источник света, она подбегает к нему и оказывается перед бутафорской стеной из гигантских светодиодных мониторов, которые показывают закольцованную видеозапись с изображением водопада. Один из них расплавляется в центре и с шипением гаснет, полыхнув огнем.

Жара становится почти невыносимой, глаза у Коломбы слезятся, она уже с трудом удерживает их открытыми, как вдруг замечает в бутафорской стене служебную дверь. Она распахивает дверь пинком.

Подпитанное кислородом, из проема вырывается облако дыма и пламени. Обратная тяга, так это называют пожарные. Коломба проклинает собственную дурость. Ее опрокидывает навзничь, волосы и рукава жакета вспыхивают, она сбивает огонь ладонями, но что-то опаляет ей спину, и она катается по полу, чтобы потушить себя. Затем становится на колени.

И видит ад.

Это может быть только ад.

На пороге лежит горящее, как головешка, тело женщины. Позади нее пламя лижет диваны и большой киноэкран, который, плавясь, сгибается пополам. В центре комнаты корчится Кристина Ринальди Моретти с пылающей петлей на шее. Надетое на ней сари дымится и загорается, рот раскрыт в беззвучном крике.

Стоящее рядом с ней чудовище из жидкого металла и пламени тянет огненными руками за конец веревки, вздергивая Ринальди над полом. При виде этого зрелища легкие Коломбы сжимаются. «Только не сейчас», – думает она. Но это все равно происходит. Она, задыхаясь, ловит ртом раскаленный воздух.

Начав было подниматься, Коломба снова падает. У нее не было приступов паники два года, и теперь наступил самый мощный в жизни, словно желая оторваться после долгого бездействия. «Ты правда думала, что я тебя отпущу?»

Перед глазами Коломбы мелькают черные мошки, она чувствует, что вот-вот потеряет сознание. Монстр из пламени и металла выпускает веревку, и дизайнерша, чья голова превратилась в факел, оседает. Затем он наклоняется, чтобы подобрать с пола что-то похожее на опрыскиватель, прикрепленный к металлическому рюкзаку, и направляет его на Коломбу.

Она ударяет по полу обожженным кулаком. Один раз, второй, третий. Пронзительная боль придает ей сил, и в последний момент она успевает откатиться. Из опрыскивателя металлического чудовища, едва ее не задев, вырывается струя пламени. Разум Коломбы проясняется, и она понимает, что перед ней не монстр, а человек в зеркальном огнеупорном костюме и кислородной маске, закрывающей лицо. Металлический человек скрывается за стеной огня.

«Ты еще жива, шевелись. Шевелись!»

Обдаваемая волнами жара, Коломба входит в основное помещение. Пламя рвется к деревянному потолку, который трещит и стонет, подобно живому существу. Она останавливается у первого тела. Женщина мертва, ее глаза выжжены, изо рта вывалился черный язык. Кашляя и обливаясь слезами, Коломба пробирается к дизайнерше. Ее тело, переставшее шевелиться, лежит бесформенным догорающим кулем, сверху на нее опрокинулся полурасплавленный киноэкран. Коломба срывает с одного из еще уцелевших диванов плед, но, набросив его на Ринальди, понимает, что та уже умерла. Коломба не может ее поднять и знает, что, если попытается, и сама погибнет.

Огненный монстр исчез.

У ног Кристины Ринальди валяется айфон с треснувшим экраном. Инстинктивно его подобрав, Коломба выбегает наружу. На пороге, обернув лицо футболкой, стоит Данте, набиравшийся духу войти. Она падает в его объятия.

– Никогда больше так не делай! Никогда! – говорит он сквозь слезы.

– Он был здесь, – хрипло выдыхает Коломба.

Один из охранников машет руками коллегам, толпящимся позади павильона, из которого все сильнее валит дым. Языки огня уже пробиваются сквозь крышу.

– Сюда! Смотрите! – кричит он.

Коломба и Данте присоединяются к ним.

На задней стене кое-как, явно наспех, кто-то черной краской написал:

УБИВАЙ БУРЖУЕВ

Братья и сестры по поиску истин, которые от нас скрывают, у меня есть для вас новость, но для начала я подготовил краткую сводку последних событий, ведь я знаю, что у вас много поводов для раздумий и, возможно, кое-что вылетело из памяти.

К счастью, у вас есть я.

Итак, около десяти дней назад бывшего спортсмена, обожавшего холодильники, нашли мертвым в башне, о квартире в которой мечтают все деревенщины с миланских окраин в поддельных «ролексах» на запястье. Сначала полиция поторопилась заявить, что он погиб в результате несчастного случая, затем возобновила дело в о-о-очень конфиденциальной манере. По-видимому, семья покойного оказывает давление на следствие, настаивая на поисках загадочного убийцы. Да, именно так и выразился мой осведомитель.

Загадочный убийца.

Разве не захватывающе?

Затем около восьми дней назад патриарх швейцарской семьи, которая вот уже около века продает змеиное масло, фармацевт, сын фармацевтов и отец фармацевта, умер от неправильного лечения. Странно, не правда ли? Уж не замешан ли здесь еще один загадочный убийца? Так, по крайней мере, я думал до недавнего времени, когда узнал, что – представьте себе! – в связи с обоими несчастными случаями следователи вызывали для дачи показаний одного и того же человека.

И знаете кого? Коломбу Каселли, бывшую заместительницу начальника полиции, нашу любимую scream queen[24]. Если вам неизвестно, кто это такая, почитайте ее биографию на каком-нибудь сайте, посвященном серийным убийцам. Вы поймете: если в дело вовлечены она и ее товарищ Данте Торре, Человек из силосной башни, значит ситуация весьма и весьма непростая.

И теперь я спрашиваю себя: не может ли быть так, что загадочный убийца разделался с обоими бедными скончавшимися миллиардерами? И что жертв было больше двух?

Дамы и господа, братья и сестры, вот вам новость дня, свежая-пресвежая, вернее, горячая-прегорячая. Два часа назад наш мир покинула еще одна выдающаяся представительница топ-0,1 %. Это великая дизайнерша, знаменитая тем, что создала бирюзово-красный цвет (если вы в курсе, что это такое, умоляю, просветите меня), дочь главы транснациональной бетонной компании и короля лобби (его прозвище – Принц. Т-с-с-с, никому не рассказывайте). Так вот, как я говорил, эта прославленная тряпичница погибла при пожаре в своем Maison во время съемок рекламы, которую мы, к сожалению, никогда не увидим.

И знаете, кто присутствовал на месте пожара? Правильно, опять наша бывшая ищейка. Коломба Каселли. Любопытное совпадение, не находите? Неужто загадочный убийца поразвлекся с канистрой бензина?

Одна маленькая птичка напела мне, что полицейские и пожарные поспешили прикрыть надпись, таинственным образом появившуюся на стене Maison после пожара. Кто оставил ее, неизвестно, однако она определенно навела суматоху среди блюстителей порядка. Уж не боятся ли они, что кто-нибудь ею вдохновится? Перейдите по этой ссылке, и вы увидите ее фотографию, которую принесла мне в клювике наша птичка.

«Убивай буржуев».

Интересно, правда? Не открыл ли наш загадочный убийца охоту на наших владык и господ, живущих высоко в небесах Долларонии?

Кажется, нас ждет много увлекательного.

Не забудьте подписаться на телеграм-канал «Скрытые истины», чтобы не пропустить обновления.

Просыпайтесь, детишки!

О. Трейн

Коломба – единственная, кто видел металлического человека, но надпись на стене подтверждает, что она не выдумала все и не пребывает в бреду от шока и ожогов, которые обрабатывают санитары. Ей также сбривают волосы на затылке, где остался чудовищно болезненный ожог второй степени. Силы правопорядка при помощи армии захватывают в тиски всю провинцию Флоренции, проверяя каждый автомобиль и каждого пешехода. Природоохранная полиция прочесывает леса и окрестные холмы. По запаху сгоревшего бензина ищейки выводят кинологов на поляну примерно в двух километрах от Maison. Они находят следы колес внедорожника, которому удалось скрыться, не попав ни под одну камеру в районе. Кроме того, в местный участок являются два велосипедиста, которые видели металлического человека, идущего через поле.

Их это не насторожило. «У него в руках был опрыскиватель, – рассказывают они. – Мы приняли его за дезинсектора».

Поздно ночью, после дачи свидетельских показаний в полицейском управлении Флоренции, Коломбу и Данте отпускают и подвозят до их машины. Впервые увидев в зеркальце солнцезащитного козырька, что за катастрофа у нее на голове, Коломба разражается слезами. Данте ее обнимает:

– Тебе отлично пойдет стрижка под ежик. Но если хочешь, закажу тебе парик у своего постижера.

Коломба его отталкивает.

– Да плевать мне на волосы! – говорит она сквозь слезы. – У этого ублюдка был огнемет!

– У тебя болит голова?

– Да! Руки и спина тоже! Но проблема не в этом! Я по горло сыта монстрами, которые похищают детей и сжигают людей заживо. Я не хочу больше ничего о них знать, хватит! Почему все это происходит именно с нами?

Данте откидывается на спинку сиденья:

– Тебе нужен серьезный ответ?

– А у тебя он есть?

– Да, но я не знаю, хочешь ли ты его услышать.

– Я ничего не хочу слышать, поэтому говори что угодно.

– Я считаю, что мир полон монстров, которые совершают страшные зверства. Просто большинство людей не могут увидеть их без посторонней помощи.

– Почему же их видим мы?

– Потому что мы аномалии. Меня вырастил серийный убийца, ты дважды чуть не погибла от рук серийных убийц. Сколько людей в мире могут сказать о себе то же самое?

Коломба на него даже не смотрит:

– Там, в павильоне, у меня случился приступ. Я перестала дышать в тот самый момент, когда этот подонок попытался сжечь меня заживо. У меня уже два года не было приступов!

– И возможно, не будет еще два. Ты сделала все, что могла, и даже больше, а с остальным пусть разбираются полицейские.

– Ублюдок пытался меня поджечь, теперь у меня с ним личные счеты. «Убивай буржуев»?! Ну, это мы еще посмотрим. Подожди здесь.

Коломба выходит из машины и направляется к въездным воротам Maison. Охрана узнает ее и пропускает: ее имя все еще числится в списке утвержденных посетителей. Подойдя к большой деревянной пружине, опаленной пожаром, она останавливается перед двухцветными лентами карабинеров. Если не считать крыши, снаружи постройка выглядит невредимой, в воздухе стоит вонь горелого пластика и мокрой золы. Притворившись, что завязывает шнурок, Коломба достает разбитый мобильник дизайнерши, который спрятала под двумя крупными камнями у края подъездной дорожки. Затем возвращается к Данте и кладет телефон ему в руку. Экран пересекает длинная трещина, а корпус оплавился.

– Разблокируй.

– Дай его своим друзьям из ДИБ, у них больше ресурсов.

– Я не знаю, что на уме у Сермонти, и уж точно не собираюсь просить ее, чтобы она заглянула в телефон раньше нас. Садись за руль, а то у меня ужасно болят руки.

Гленн отвечает на звонок Коломбы и назначает ей встречу на следующее утро в отеле «Дей Фанти», на самом высоком холме Рима. Он проживает в люксе под названием «Универсум», отделенном от главного корпуса парком, через который постоянно проходит обслуживающий персонал. Коломба бреет голову под ноль, чтобы сравнять волосы, а затем отправляется в отель, где он ожидает ее под утопающей в зелени аркадой с видом на церковь Тринита-дей-Монти. Мускулистый и подтянутый, Гленн одет в шорты и футболку, открывающие взгляду этнические татуировки на руках и ногах. Бородка снова аккуратно подстрижена. По сравнению с их предыдущей встречей, он не так взвинчен и чуть чаще улыбается. Поодаль сидят его телохранители в строгих костюмах. Их больше, чем в прошлый раз, – Коломба насчитывает не менее шести.

– Коломба! Ты сменила прическу. Выглядишь сногсшибательно! – говорит Гленн, вставая, чтобы поздороваться с ней. Потом замечает повязки у нее на руках и телесного цвета пластырь на затылке. – Ты поранилась?

– Ничего серьезного. Не знала, что ты в Риме.

– Меня здесь и не было. Еще три часа назад я был в Париже. Тебе идет новый образ.

Коломба садится напротив него за столик, где стоит хрустальный графин с холодным чаем.

– По словам одного моего друга, я похожа на Фуриосу[26], героиню какого-то фильма, которого я не видела.

Гленн улыбается:

– Наверное, ты чуть ли не единственная в мире не знаешь, кто такая Фуриоса…

Мартинес наливает ей чай и отдает свои мобильники телохранителям.

– Я не хочу, чтобы меня беспокоили, ясно? – говорит он, а затем снова обращается к ней: – Выяснила что-нибудь новое?

Коломба выбирает прямой подход:

– Ты знал Кристину Ринальди Моретти?

– Да! Она была подругой Хеса, – удивленно отвечает Гленн. – То, что с ней случилось, ужасно. Tuez les riches…[27] К сожалению, я уже не впервые такое слышу, но этот безумный металлический костюм – что-то новенькое. Ты видела фотографии, которые гуляют по Интернету?

– Я видела все это вблизи…

– То есть?

– Я была в Maison. Приехала, как раз когда бойня была в самом разгаре. Мне нужно было поговорить с Ринальди, я видела, как она погибла.

Гленн потрясенно замирает:

– Господи…

– К сожалению, я ничего не смогла сделать, мне не удалось ни помешать ему, ни даже увидеть его лицо. На нем была кислородная маска.

Гленн все еще не верит своим ушам:

– Этот монстр мог тебя убить… Повязки у тебя на руках… это из-за него?

Коломба надела блузку с длинными рукавами, но повязки все равно торчат из-под манжет.

– Не совсем, там все горело.

– Почему «Crown» мне не сообщило?

– Они все еще ждут моего отчета и не знали, что тебе сказать, – отвечает Коломба. – Я решила сэкономить время, встретившись с тобой лично.

– Да, конечно… – Он качает головой, не в силах оправиться от удивления. – Почему ты спросила о Кристине?

– Твой брат позвонил Кристине Ринальди, когда прилетел в Милан.

– Это она тебе сказала?

– Нет, но я все равно узнала.

– Ясно… Но даже если они созвонились, что тут такого странного? – Гленн ерзает, словно на раскаленных углях.

– По словам Мари, они не общались несколько лет, и твой брат был очень настойчив. Затем обоих убили.

Гленн резко встает:

– Извини, дай мне минутку, пожалуйста.

Он срывает с себя футболку и ныряет в бассейн. Минут десять он плавает, прикладывая все силы, и Коломба ловит себя на том, что смотрит на него с удовольствием. Наконец он возвращается, насквозь промокший и тяжело дыша. Телохранитель приносит ему халат, и Гленн, обтеревшись халатом, как полотенцем, бросает его на плитку и снова садится. Капли воды, оставшиеся у него на плечах, поблескивают на солнце.

– Еще раз извини, – говорит он. – Но мне нужно было как-то выпустить пар, иначе я бы взвыл.

– Я делаю то же самое, только обычно бегаю, – сочувственно улыбается Коломба.

– Зачем мистеру Алюминию понадобилось убивать моего брата? Только из-за того, что тот был богат?

– Возможно. Либо он за что-то ему мстил.

Гленн на несколько секунд задумывается, болтая кубиками льда в стакане.

– Ты рассказала о своих подозрениях магистратам?

– Только о том, что могла доказать. Но расследованиями трех убийств занимаются три разные прокуратуры. Точнее, двух, потому что официально смерть твоего брата все еще считается несчастным случаем. Так что я ищу какую-нибудь еще связь между Хесусом и Кристиной, помимо старой дружбы. Но я ни в чем не уверена, я действую по наитию.

– Чем я могу тебе помочь?

Коломба роется в сумке в поисках своего нового блокнота, но понимает, что забыла его. Она как ни в чем не бывало застегивает сумку.

– Из-за чего твой брат и Кристина Ринальди поссорились?

– Я об этом даже не знал, ты уверена?

– Так сказала Мари.

– Значит, это правда… Но я не помню, когда он в последний раз о ней упоминал. Она не была нашей общей подругой. В детстве я не тусовался с друзьями Хеса, у нас слишком большая разница в возрасте.

– Ринальди была его подругой детства?

– Они познакомились в художественной академии «École Carnavalet». Кристина была чуть постарше. Она уже получила диплом и работала ассистенткой преподавателя, когда он там учился.

– Он совмещал карьеру футболиста с учебой? В Италии это редкость.

– Во Франции тоже. Первые два года Хес посещал занятия, а потом его продали в Первую Лигу, и это стало невозможным. Он даже дома-то не успевал бывать, не говоря уже о том, чтобы ходить на лекции. И все-таки Хес окончил учебу заочно. По крайней мере, насколько я помню. Надо будет уточнить у мамы.

– И они продолжили общаться?

– Я знаю, что он приходил на ее показы, и, как я уже говорил, я был не в курсе, что они поссорились. Как бы то ни было, он приезжал в Милан на Неделю моды, но я никогда его туда не сопровождал. Мир моды кажется мне слишком поверхностным.

Гленн подает знак официанту принести еще один графин чая. Июнь выдался странным: накануне лило как из ведра, а сегодня палит солнце.

– Думаешь, мой брат что-то подозревал и хотел ее предупредить?

– Если бы он или Ринальди знали, что их жизни что-то угрожает, они бы предупредили своих телохранителей. Или итальянскую полицию. Может быть, они не говорили о мистере Алюминии, а если и говорили, то не считали, что он для них опасен. И…

– …это может быть совпадением, – заканчивает за нее Гленн.

– Да.

– Но ты в это не веришь.

Коломба медленно качает головой:

– Это не дает мне покоя, но в то же время я боюсь, что вижу связи там, где их нет. Кто-нибудь еще может что-то знать? Например, общий друг? Доверенное лицо Ринальди или Мюллера?

– Конечно, кое-кто из друзей Хесуса, в том числе Диана, был с ней знаком, но с ними ты уже говорила.

– Мне нужно побеседовать с кем-то из семьи Ринальди, но у меня уйдет целая вечность, чтобы связаться с ними самостоятельно, можешь мне помочь?

Гленн на мгновение задумывается:

– Сегодня вечером состоятся поминки по Кристине. Рядом с Флоренцией… в Импру… – Он произносит какое-то нечленораздельное слово по-итальянски.

– В Импрунете? – догадывается Коломба.

– Да, точно. Приглашение было для моей матери, и хотя она не захотела идти, но настояла, чтобы я для приличия сходил. Так что мы можем пойти вместе. Что скажешь?

– Я за. Но в таком случае нам нужно выезжать прямо сейчас. До Импрунеты три часа езды, – говорит Коломба.

– На вертолете – полчаса.

– У тебя есть вертолет? Да, конечно… – отвечает она сама себе. – Естественно.

Гленн с улыбкой указывает за деревья на холме внизу.

– Он там. У нас есть еще пара часов, почему бы тебе не остаться здесь и немного не расслабиться? Mi casa es tu casa[28].

Коломба не знает, как поступил бы настоящий детектив, но стоит невыносимая жара, а этот отель бесподобен. По распоряжению Гленна personal shopper[29] привозит ей купальник, и они любуются закатом в бассейне, перекусывая легким ужином с плавающих подносов. Поскольку у нее промокают повязки, Гленн вызывает врача, чтобы наложил ей новые, и тот приходит так быстро, что Коломба задается вопросом, не прятался ли он все это время в шкафу. Вертолет, оснащенный шумоизоляцией и массажными креслами, оказывается самым удобным, на котором она когда-либо путешествовала. Гленн устраивается рядом с пилотом: у него тоже есть летная лицензия, правда для управления аппаратами поменьше.

За ужином он впервые рассказал ей немного о себе, о своей жизни в тени брата, который забрал свою семью из парижского banlieue[30] и превратил ее в одну из самых богатых во Франции. После учебы Гленн позволил себе длительный перерыв, путешествовал по миру и получил сертификат дайвера и лицензию пилота. Почувствовав потребность выйти из этого затянувшегося переходного возраста, он начал работать в семейном бизнесе, но пять лет назад решил найти собственный путь в жизни.

«И как к этому отнесся твой брат?» – спросила Коломба.

«Плохо. В некоторых вопросах мы друг друга не понимали».

В девять вечера они приземляются прямо на траву в парке при резиденции Ринальди в Импрунете, потому что площадка занята другим вертолетом. На лужайке выстроились в ряд еще четыре, а рядом болтают между собой пилоты. Перед посадкой Коломба видела с высоты комплекс вилл и парков, составляющих резиденцию, полностью скрытую из виду лесами и холмами. Оценить реальные размеры этой территории величиной с маленькую страну можно только сверху. Кристина Ринальди Моретти никогда не была самой богатой в семье: в шестидесятых годах ее отец Дуччо «Принц» построил настоящую империю на бетоне и строительном грунте. Сегодняшний вечер – дань уважения скорее ему, чем его дочери. Коломба также видела полицию, защищающую особняк от мистера Алюминия и демонстрантов, собравшихся на главной улице, чтобы сорвать поминки.

Гленн и четверо его телохранителей подходят к столу перед особняком, где хостес раздают черные браслеты.

– Это еще зачем? – спрашивает Коломба, застегивая браслет на запястье.

– Чтобы вы могли свободно передвигаться по резиденции, – заученным тоном отвечает молодая хостес в брючном костюме. – Если вы видите, что вот здесь загорелся огонек, значит вы входите в жилую или служебную зону и присмотреть за вами придут собаки.

– Собаки?

Хостес указывает на шевелящиеся кусты на лужайке в нескольких метрах от них. Коломба ожидает, что оттуда покажется морда добермана, но вместо этого видит черную квадратную голову из пластика и металла. Голова прикреплена к поджарому металлическому корпусу с четырьмя шарнирными лапами. Да, это действительно собака, но из тех робопсов, которых Коломба видела на «Ютьюбе». Выполняя прыжки в видеороликах, они казались неуклюжими и милыми. Однако этот, снова принявшийся патрулировать периметр сада вокруг особняка, производит на нее жуткое впечатление.

– У тебя тоже такой есть? – спрашивает она Гленна, который как раз застегивает на себе браслет.

– Нет. Хес хотел совместно с «Boston Dynamics» наладить производство робопса, который помогал бы людям в тренировках. Например, бегал бы впереди своего владельца, подсчитывал отжимания, записывал выполнение упражнений. Но это так и осталось только в планах.

Во дворе, разбившись на группки, беседуют между собой около пятидесяти приглашенных, сплошь родственники и ближайшие друзья. Официанты в форме разносят прохладительные напитки.

Среди собравшихся много узнаваемых лиц и даже несколько знаменитостей, прилетевших прямиком из Лос-Анджелеса. Один из них – певец, который нравился Коломбе в юности, и она задается вопросом, не усядется ли он за фортепиано, чтобы сочинить по случаю похорон новую песню. Все разговаривают вполголоса, смеха не слышно, но и скорбных речей тоже.

– Сколько людей ты здесь знаешь? – спрашивает Коломба.

– Лично – никого, – отвечает Гленн.

– Подведи меня к кому-нибудь из членов семьи.

– Я пока их не вижу.

Гленн непринужденно бродит среди приглашенных и здоровается с каждым, с кем встречается взглядом, хотя, вероятно, впервые их видит. Коломба делает то же самое. Ее появление привлекает внимание не только из-за бритой головы, но и потому, что маленькое черное платье от «Chanel» и жакет, который она надела, чтобы прикрыть обожженные руки, подчеркивают ее атлетическую красоту.

Когда им пришло время выезжать, personal shopper вернулась с целой передвижной вешалкой платьев и несколькими коробками обуви от «Louboutin».

«Там официальный дресс-код, не можешь же ты прийти в джинсах», – сказал ей Гленн. Коломба почти забавы ради начала примерять наряды при помощи ассистентки, которая аплодировала, когда ей что-то нравилось. Смотрясь в зеркало, она себя не узнавала.

«Я надену это только сегодня вечером. А потом все отдам тебе», – сказала она, чувствуя себя слегка жалкой.

Гленн пожал плечами:

«У нас открытый счет во многих бутиках. Поверь, наш бюджет не пострадает».

«Ты понтуешься?»

«Ну что ты. Просто я так живу».

Гленна останавливает небольшая группа пожилых мужчин, которые знали его брата, и они начинают разговаривать между собой по-французски. Коломба дальше прохаживается по двору, украдкой проверяя, не загорелся ли на ее браслете огонек: она не хочет, чтобы на нее внезапно набросился металлический пес. Петляя между столами, она замечает Оттавию Понти-Орсини, по-видимому пришедшую без мужа Танкреди, а чуть дальше – биопредпринимателя Лоренцо Бьянки. Она улыбается им, проходя мимо, но оба смотрят на нее так, будто в упор не видят.

«Богатенькие снобы», – думает Коломба, но затем понимает, что они ее не узнали. Она и сама едва себя узнает. Но это удается Джо Ланцони, который возникает перед ней с двумя холодными запотевшими бокалами белого вина. Сейчас, когда на ней туфли на шпильках, он едва достает ростом до ее груди.

– Рад тебя видеть, детектив, – говорит Ланцони, протягивая один из них ей. – Прими мои комплименты за новый образ.

Коломба берет бокал, хотя и не собирается пить.

– А ты мои – за наблюдательность, – отвечает она, тоже перейдя на «ты». – Мы виделись только в тот раз в морге.

– Я никогда не забываю такую красивую шею. Что случилось с твоей головой?

– Маленькое происшествие.

– Не ожидал тебя здесь встретить. Тебя интересует еще и мистер Алюминий?

– Нет. Я по-прежнему расследую смерть господина Мартинеса.

– Думаешь, его тоже убил мистер Алюминий?

– Пока что я ничего не думаю. Но раз уж мы об этом заговорили, как вы с господином Мартинесом познакомились?

– Я под подозрением? – Джо лукаво улыбается. – Хочешь меня обыскать?

– Нет, просто поддерживаю разговор. Но если не хочешь, не отвечай.

– Шучу… Я познакомился с ним, когда он финансировал мой первый стартап. Это было восемь лет назад, но с тех пор мы поддерживали общение. Мне жаль, что его постигла такая паршивая смерть. – Джо грустно качает головой. – Так его прикончил мистер Алюминий или нет?

– Я даже не могу с уверенностью сказать, что это было убийство, а ты?

– Раньше я думал, что Гленн немного сгущает краски, потому что не хочет, чтобы история с криосауной подмочила репутацию компании. Но после того, что случилось с Кристиной… и с тем швейцарцем…

– Мюллером.

– Я начинаю менять мнение. Видела демонстрантов на улице?

– Да.

– Они заявили, что протестуют против увольнений, но это чепуха. Они пришли поболеть за мистера Алюминия: только и надеются, что он всех нас переубивает. Представь себе, кто-то сделал ту же самую надпись под окнами моего офиса!

– Тебя это беспокоит?

– Меня – нет. Я всегда принимал меры, чтобы меня не поимели. В отличие от большей части гостей, которые съехались сюда сегодня вечером. – Ланцони оглядывает толпу. – Они родились под стеклянным колпаком и думают, будто им все причитается. Они привыкли к тому, что окружающие лижут им задницы, а теперь, к их ужасу, оказалось, что подавляющее большинство людей их ненавидит. Но я всегда это знал. И знаешь почему?

– Потому что ты не родился богатым.

– Еще десять лет назад я едва сводил концы с концами. Я рискнул всем. Заложил дом, взял огромный кредит. Если бы у меня ничего не вышло, долги загнали бы меня в могилу. К счастью, моя авантюра увенчалась успехом.

– Что ты производишь?

– Программное обеспечение для систем безопасности, как с искусственным интеллектом, так и без него, в зависимости от местных законов. Биометрическое распознавание, распознавание движений, прогностическое программное обеспечение… Понимаешь, о чем я?

– Такие программы анализируют поведение человека и определяют, не собирается ли он совершить преступление. В Италии они запрещены.

– А в Израиле и арабских странах – нет, но прими мое восхищение. Ты не только красивая.

Коломба испепеляет его взглядом зеленых глаз:

– Так о чем ты говорил?

– Я знал, что безопасность станет одним из самых востребованных товаров, особенно среди таких людей, как эти… Я поставил на это все и не прогадал.

– То есть мистер Алюминий, можно сказать, делает тебе рекламу.

– Пока он меня не убьет. – Джо снова одаривает ее лукавой улыбкой. – Мне нужно съездить в Лондон по делам и развеяться. Поехали со мной на пару дней. Пообщаемся поближе.

– Спасибо, к сожалению, как видишь… я работаю.

– Притворись, что тебе нужно последовать за подозреваемым.

– Как-нибудь в другой раз. Приятно было поболтать. – Коломба замечает невдалеке Гленна. – Мне пора.

Джо протягивает ей свою визитку:

– Если передумаешь, звони.

Засунув визитку в клатч CRM (также позаимствованный) и улыбнувшись Ланцони на прощание, Коломба догоняет Гленна у стола с канапе, похожими на цветастую полосатую волну.

– Что говорит… Джо?

– Откуда такой тон? – шутливо спрашивает она.

– Пф-ф-ф… Ты знала, что он сменил имя? Его звали Джованни, но это имя казалось ему слишком провинциальным.

– Это тебе брат рассказал?

– Да. Ему нравился Джо, но он считал его кретином… Я тут поработал за тебя и поговорил с ассистентом отца Кристины. Господину Ринальди не терпится с тобой встретиться.

Коломба оглядывается по сторонам:

– Где он?

Гленн берет ее за талию, разворачивает и указывает в глубину парка, за кромку деревьев:

– Там.

Данте приехал на «делориане», который не выводил из гаража с тех пор, как его в последний раз похитили. Первые несколько километров машина дымила, но единым духом доставила его в место назначения, не потребовав снова заливать полный бак. Он двинулся в путь сразу после звонка Коломбы, которую ждал к ужину: голос у нее был веселый, как после пары бутылок пива, но Данте понял, что она просто расслаблена. Сегодня будут поминки по дизайнерше, подходящий случай разведать обстановку, завести знакомства и так далее и тому подобное. А потом: «Я полечу на вертолете с Гленном». А потом: «Он бы и тебя подбросил, но ты ведь не любишь летать, верно?»

Конечно, он не любит летать, но тогда почему у нее такой извиняющийся тон? Этот тон вызвал у него непреодолимое желание посетить поминки, чего при обычных обстоятельствах он не сделал бы ни под какими угрозами. Данте пустился в дорогу и преодолел блокпост карабинеров благодаря отмашке полковника, которому дал консультацию по поводу пропавшего ребенка. А вот добраться до полицейского кордона, оставив машину в паре километров от особняка, оказалось задачей потруднее. Посреди улицы устроили сидячую забастовку и протестные шествия не менее трех тысяч демонстрантов из самых разных организаций, от «Последнего поколения» (хотя ту самую девушку среди них не видно) до профсоюзов фабрик группы Ринальди, возмущенных сокращениями персонала, которые несут надувную куклу, похожую на мистера Алюминия. Время от времени раздаются лозунги против богачей или против полиции, из динамиков гремит рэп.

Карабинер, экипированный для борьбы с уличными беспорядками, проверяет у него документы и проводит его через большие бронзовые ворота и первые пропускные пункты. Попав в резиденцию, Данте приводит себя в порядок. Чтобы протиснуться сквозь толпу демонстрантов, не будучи принятым за врага, он снял пиджак и расстегнул рубашку. Теперь он снова застегивается и повязывает черный галстук: в темных очках, несмотря на вечернее время, он может сойти как за на редкость субтильного сотрудника службы безопасности, так и за дублера Марчелло Мастроянни из фильма «Восемь с половиной».

Данте останавливается у длинного стола с хостес у автоматического шлагбаума, перегораживающего проход в центральную зону. Дальше у него доступа нет: внутри силы правопорядка не распоряжаются, а его имени нет в списке приглашенных. Ему остается только стоять рядом с шоферами и телохранителями – маленькой армией в темных костюмах и при галстуках, – пока по другую сторону шлагбаума фланируют высокопоставленные гости, облаченные в различные оттенки черного.

Он изучает систему доступа на закрытую территорию: каждому приглашенному выдают браслет, по-видимому своего рода транспондер для открытия шлагбаума. Все это столпотворение его нервирует, и он садится под дерево, чтобы замедлить дыхание, представляя себе девственные горы и необитаемые островки. Затем, подождав, пока температура внутреннего термометра не опустится до приемлемой отметки, снимает перчатку с больной руки, подходит к столу хостес и сует ее ей под нос.

– Извините, мне нужно проехать на грузовике. Мне куда?

Люди, которые неожиданно видят его больную руку, неизменно отводят взгляд, и хостес не исключение.

– На каком грузовике?

Данте быстро засовывает браслет в рукав.

– А, нет, извините, мне нужен другой въезд.

Он отходит, выжидает минут десять, чтобы пульс вернулся в норму, а затем проходит внутрь с помощью транспондера, прибившись к какой-то пожилой паре. Никакая сирена не взвывает, и вот он уже на самой грустной и эксклюзивной вечеринке года. С довольной ухмылкой подойдя к первому ряду столиков, он хватает бокал шампанского, опрокидывает его залпом и сразу же отправляет вслед за ним второй. Им он запивает успокоительное и в надежде, что таблетка скоро подействует, выкуривает сигарету.

Когда вокруг слишком много людей, Данте невольно представляет, как толпа сжимает его в удушающие смертельные тиски. Он боится, что какое-нибудь происшествие вызовет панику, все бросятся бежать, подобно буйволам, и затопчут его до смерти. Зря он сюда приехал, теперь он слетит с катушек на глазах у всех.

На глазах у Коломбы.

Данте успокаивает дыхание, выкуривает еще одну сигарету, выпивает еще один бокал шампанского. Среди маленькой группы гостей он узнает Гленна Мартинеса с его идеально ухоженной бородкой и в темном костюме, идеально сидящем на рельефных грудных мышцах. Данте впервые видит его вживую, но тот выглядит точно так же, как на своих фотографиях в «Инстаграме». «Даже лучше», – мрачно думает Данте. Набравшись смелости, он с натянутой улыбкой вклинивается в группу:

– Извините, на каждой вечеринке бывает хотя бы один зануда. Сегодня это я. Данте Торре. – Судя по выражению лица Гленна, тот никогда раньше не слышал его имени. – Я работаю с Коломбой Каселли, – добавляет Данте по-французски. – Позвольте выразить вам соболезнования в связи с кончиной вашего брата. Коломба здесь?

Двое других отходят, а Гленн пожимает ему руку:

– Она разговаривает с хозяином дома, но мы должны снова встретиться позже, поскольку возвращаемся вместе.

– Точно, на вертолете.

Гленну становится слегка не по себе. Он не может понять, насмехается над ним Данте или же это его обычная манера общения. На самом деле и то и другое.

– Вы тоже из «Crown»?

– Нет, я своего рода частный консультант Коломбы. Время от времени помогаю ей в особо сложных случаях.

Гленн как будто пытается что-то вспомнить, затем его осеняет:

– Вы пишете книги, верно? О великих преступлениях…

– Вы их читали?

– Слушал одну в поездке. Об убийстве Распутина.

– Великий человек… Но раз уж я встретил вас, господин Мартинес, можно задать вопрос, который довольно давно вертится у меня в голове?

– Какой?

– Почему вашего брата убили?

Гленн смотрит на него как на сумасшедшего:

– Вы у меня спрашиваете?

– Я надеялся, что вы сможете меня просветить. Видите ли, когда я думал, что он был единственной жертвой, то полагал, что убийцей двигал какой-то личный мотив или деловые соображения. – Говоря это, Данте следит за его реакцией, но лицо Гленна ничего не выдает. – Даже после смерти Мюллера я был уверен, что его убили, чтобы подобраться к вашему брату. У него был ключ от квартиры с тем самым окном.

– Да, мне сообщили.

– Но то, что Кристину Ринальди тоже убили, меняет все.

– Коломба еще не на сто процентов уверена, что это дело рук одного и того же человека.

Услышав, что Гленн уже запросто зовет ее по имени, Данте чувствует легкий укол в сердце.

– А вот я – да. Почерк тот же.

– Тогда почему вы ищете мотив? Мистер Алюминий ненавидит богачей, а мой брат был богат.

– Убийца задумывает убийства как своего рода изощренную кару для жертв за их злодеяния. Мюллер был наказан за продажу лекарства с незаявленными побочными эффектами, Ринальди – за фабрику детей.

– Какую фабрику?

– Там эксплуатировался детский труд: у одежды цепочка поставок омерзительнее, чем у помидоров. Но ваш брат был чист. Так почему же выбор пал на него?

– Впервые слышу эту версию о каре…

– Коломба обычно не принимает во внимание мои предположения, пока они не подкреплены доказательствами. Но давайте допустим, что я прав. В отличие от остальных двоих, ваш брат не делал никаких гнусностей. – Закурив сигарету, Данте указывает ею на сборище скорбящих. – Уже здесь можно было бы найти жертв получше. Ваш брат совершал что-нибудь ужасное, о чем неизвестно общественности?

– Нет, – отвечает Гленн после секундного колебания.

– Он не замораживал детей, чтобы испытать свои криосауны, или что-то в этом духе?

– Нет, разумеется, нет.

– Были ли у вашей продукции какие-то дефекты или, как у лекарств Мюллера, побочные эффекты, которые нанесли серьезный ущерб тысячам людей?

– Да нет же! И мы не закрыли производство во Франции и не используем детский труд.

Данте пристально всматривается в его лицо. Гленн говорит правду, однако, когда он услышал о модус операнди убийцы, ему что-то пришло на ум. Он не лжет, но чего-то недоговаривает и уже начинает занимать оборону.

– Жаль. – Данте пытается зайти с другой стороны. – До того как ваш брат стал знаменитым футболистом, ваша семья была бедна. Как это случилось?

– Быстро, – с явным облегчением отвечает Гленн. – В какой-то момент мы перебрались из Сартрувиля в дом, который Хес купил нам в Париже, и пошло-поехало… Кажется, это было в девяносто пятом году.

– Сразу после беспорядков в пригородах. Ваш брат случайно в них не участвовал?

– Нет, он уже был известным спортсменом и не мог себе этого позволить. Зато я – да. Я был молод и зол.

Мимо проходит официант с подносом шампанского, и Данте берет два бокала.

– Хотите меня напоить, чтобы выведать у меня несуществующие секреты? – спрашивает Гленн.

– Нет, хочу выпить за разгневанную молодежь, которая спасет мир. И за то, что вы лучше, чем я думал. – Данте отхлебывает глоток. – Как ваш брат перешел от спорта к бизнесу?

– Когда он еще был футболистом, то стал лицом французской компании по производству пищевых добавок, а позже купил ее и раскрутил.

– И предыдущий владелец был не против?

– Все еще ищете мотив убийцы?

– Точно.

– В таком случае вы мыслите не в том направлении. Его звали Жак Буше, и его компания шла ко дну, когда Хес вступил в долю. А потом они работали вместе до самой его смерти в две тысячи пятом. Я тоже знал Жака, он был мне как дядя, и у него была светлая голова. Он был пионером крионики – именно он замыслил первые криохранилища, в будущее которых очень верил. Кстати, теперь мой брат будет покоиться рядом с ним, его женой и дочерью.

– Все они умерли?

– Сначала мать, с которой я не был знаком. Потом, к сожалению, дочь Аннабель. Она училась с моим братом в художественной академии, а умерла, кажется, когда была на втором курсе.

– Как умерла Аннабель?

– Аневризма. Ничего загадочного.

Данте собирается спросить о чем-то еще, но к Гленну подходит поздороваться Танкреди. Гленн представляет их друг другу:

– Марко Танкреди, он дружил с Хесусом. Данте Торре, он работает с Коломбой Каселли.

– Вы тоже расследуете смерть Хеса? – спрашивает Танкреди.

Его отстраненный тон сразу же вызывает у Данте раздражение.

– Я своего рода консультант. Судя по тому, как вы его назвали, вы с ним близко общались.

– Да, много лет. Он уже дружил с моей женой, когда мы поженились.

– С Кристиной Ринальди вы тоже были знакомы?

– Конечно, я ведь здесь.

– А с Франко Мюллером?

– Предпринимателем? Естественно.

– Марко знает всех, – вмешивается Гленн. – И обо всех говорит гадости.

– Только о тех, кто этого заслуживает, – усмехается Танкреди. – И самое главное, только тем, кто этого заслуживает.

– Пожалуйста, расскажите какую-нибудь гадость о Мюллере, – просит Данте.

– Мы можем ему доверять? – то ли в шутку, то ли всерьез спрашивает Танкреди у Гленна.

– Я бы дал ему кредит доверия.

Танкреди смеривает его взглядом:

– Он совершенно выжил из ума.

– Мюллер? – уточняет Данте.

– Да. Болезнь Альцгеймера поражает даже лучших. В последние годы он не покидал своих покоев в замке и мочился под себя.

– Значит, в замке всегда было темно и мрачно?

– Нет. Франко впал в маразм, но его сын Томас – кретин от рождения, к тому же еще и суетный. И обожает эту ужасную компьютерную музыку. Так что по меньшей мере пять-шесть раз в год он устраивал какие-то пошлые вечеринки. Кажется, вы с братом никогда на них не ходили, – обращается Танкреди к Гленну. – Не знаю, то ли из соображений хорошего вкуса, то ли потому, что вас не приглашали.

– Меня-то уж точно, – говорит Гленн.

– А вот мне, к сожалению, приходилось сопровождать на них жену. Потом я был вынужден целую неделю, как одержимый, слушать Баха, чтобы у меня в ушах перестало грохотать. Но почему вас интересует Мюллер? – спрашивает он у Данте.

– Потому что я читал о нем и его отравлении. Это входит в зону моего профессионального внимания.

– Не сомневаюсь, что его отравил сын, чтобы избавиться от расходов на старика. Кстати, сегодня я его не видел, – может, его уже арестовали. Dear Glenn[31], может, принесешь нам всем выпить? Сегодня вечером я так много говорил, что у меня пересохло в горле. И как назло, поблизости нет ни одного официанта.

– Ладно, так уж и быть.

Как только Гленн уходит, Танкреди укоризненно смотрит на Данте:

– Ваши вопросы доставляют ему дискомфорт.

– Я заметил.

Танкреди поднимает ухоженную руку:

– Я вас не упрекаю, делайте свое дело, но будьте с ним помягче. Гленн не такой толстокожий, каким был его брат.

– Похоже, он хороший человек.

– Так оно и есть. Один из немногих, о ком я не могу сказать ничего плохого, если не считать его социальной неловкости. Но нынче она считается почти привлекательной… Можно кое о чем спросить?

– Я к вашим услугам.

– Как вы сюда попали? Вы пришли не с Гленном.

Данте ухмыляется:

– Я взял чей-то браслет, но не знаю, кому он предназначался. Они не именные. – Он запускает здоровую руку в карман и достает оттуда браслет, чтобы показать его Танкреди. На браслете мигают два красных огонька. – Ваш тоже так делает? – озадаченно спрашивает он.

В ту же секунду в кустах перед ними раздается шорох, и оттуда показываются две яркие светодиодные лампочки, похожие на глаза. Затем из-за кустов выскакивает механический пес и бросается к Данте.

Коломба отвечает на звонок Гленна, все еще топчась в передней. Она на вилле, которая дальше всего от места проведения поминок и самая маленькая, площадью менее тысячи квадратных метров, но с собственной часовней с отреставрированными фресками Андреа дель Кастаньо[32]. Даже комната, в которой она ждет, своими остроконечными арочными окнами и антикварной мебелью, пахнущей старым деревом, напоминает ризницу.

– Извини, что пропала, но я дожидаюсь встречи с Принцем, – вполголоса говорит Коломба из-за окружающей тишины.

– Он не настоящий принц, Дуччо просто прозвали так из-за его стиля.

– Элегантного?

– Авторитарного.

– Ты уходишь?

– Хотелось бы, но я подожду тебя. Я хотел спросить… Данте Торре – действительно твой консультант?

Душа у нее уходит в пятки. «Что еще натворил этот слабоумный?»

– Да… А что?

– Пытаюсь понять, поручиться за него или нет. Он проник в резиденцию, и его засекли робопсы. То еще было зрелище: твой коллега, окруженный псами, пытался отключить их десертным ножом. И думаю, если бы не охрана, ему бы это удалось.

– Если хочешь, чтобы его вышвырнули, я вмешиваться не стану.

– Не переживай, я попрошу, чтобы ему выдали браслет, – смеется Гленн. – В конце концов, он заслужил право здесь находиться, скрасив этот грустный вечер. Кстати, не он ли бросил бутылку в окно «Городских джунглей»?

– Он самый.

– Так я и думал. До скорого. – Гленн вешает трубку.

Коломба не знает, смеяться ей или плакать. К счастью, появляется дворецкий и отводит ее в спальню патриарха.

Дуччо Ринальди восемьдесят лет, и он не из тех, кого можно назвать мощным стариком. Жирный, с бульдожьими брылами, он с трудом передвигается, и то при помощи своих лакеев, юных темнокожих парней, которые, переместив его с кровати в кресло, исчезают в полумраке в глубине комнаты. Спальня также расписана фресками, под большим настенным распятием работы Гиберти[33] стоит скамеечка для коленопреклонения.

Коломбу усаживают на банкетку, поставив перед ней на столик кувшин воды и стакан. Напротив, глядя на нее, сидит Ринальди, который кутается в камчатный халат, поскольку в комнате холодно, как в погребе.

– Я принял вас только потому, что хочу задать вам один вопрос. Кто убил мою дочь? – сипло спрашивает он. – Мне нужны не пустые домыслы, а однозначный ответ. Кто это сделал?

– Мне жаль, но я не знаю, – отвечает застигнутая врасплох Коломба.

– Вам известно, почему ее убили?

– Нет.

– Но это связано с Хесусом Мартинесом. Вы заявили об этом прокурору. Не трудитесь отпираться, у меня есть прямые источники.

– Ваша дочь сама связалась со мной, чтобы поговорить о нем. Но я не знаю, о чем она собиралась рассказать. Так что мне неизвестно, имел ли Мартинес отношение к ее смерти. Господин Ринальди, я попросила о встрече как раз для того, чтобы поговорить об этом с вами. Знаете ли вы что-то, о чем не сказали следователям?

Ринальди раздраженно качает головой:

– Мне сообщили, что вы рисковали жизнью, пытаясь ее спасти.

– Любой на моем месте…

– Нет! – Принц слабо ударяет кулаком по подлокотнику. – Никто. Никто этого не сделал, никто, кроме вас, не пытался. Ни у кого из службы безопасности не было вашей решимости, – хрипло произносит он. – Я их всех уволил, не дав даже выходного пособия. Они никогда больше не будут работать в Италии. Никогда. Им придется вернуться в Африку и завербоваться в наемники.

– Вы мстительный человек.

– Конечно! Прощая ошибки, невозможно добиться того, чего добился я. А гибель моей дочери – это не просто ошибка, а смертный грех.

Ринальди подзывает одного из лакеев. Тот приносит оранжевую коробку сигар на серебряном подносе. Достав одну, обрезает ее, удерживая щипцами, поджигает кончик в пламени спиртовки, а затем передает Ринальди, который посасывает ее, прежде чем затянуться.

– Я бы предложил закурить и вам, но женщинам не идет сигара во рту.

– Не больше, чем мужчинам. Так или иначе, я не курю.

– А Торре, насколько мне сказали, – да. Отнесите ее ему. – Принц кивает лакею, и тот достает из коробки еще одну сигару, кладет ее в серебряный футляр и подносит Коломбе. На этикетке изображен герб датского королевского дома. – Пусть считает это премией.

– Премией за что?

– За то, что продемонстрировал: мой начальник службы безопасности никуда не годится. Его четвероногие игрушки не только ужасны, но и бесполезны. Как некрасивые женщины.

– Довольно оскорбительное сравнение.

– Никто никогда не употребит его по отношению к вам, хотя сейчас вы лысая, как бильярдный шар. – Он глубоко затягивается, и Коломбу окутывает облако едкого дыма. – По словам вашего парижского начальства, им ничего не известно о том, как вы выполняете свою работу. Они не знают даже, добиваетесь ли вы результатов или просто сочиняете небылицы, чтобы набить кошелек.

– Мне жаль, что они так обо мне думают, – говорит Коломба. На самом деле ей все равно. – Вы хотели увидеть меня, чтобы понять, правда ли это? И если правда, позаботиться, чтобы я осталась без работы до конца жизни?

На вопрос Ринальди не отвечает. Выдыхает дым.

– Я хочу, чтобы вы сообщили мне, если узнаете что-нибудь насчет моей дочери.

– Я расследую не ее смерть, но обязательно это сделаю. Раз уж я здесь, мне нужно кое о чем спросить.

– Последний полицейский, который пытался меня допросить, теперь работает ночным сторожем. – Ринальди выпускает колечко дыма.

– Всего один вопрос. Я пытаюсь выяснить, почему ваша дочь поругалась с Хесусом Мартинесом, но никто не может сказать мне ничего, кроме того, что их ссора была связана с какой-то инвестицией, от которой ваша дочь отказалась. Уверена, вы можете заполнить этот пробел.

Ринальди саркастично кривит губы:

– Вы католичка?

Резкая перемена темы ошеломляет Коломбу.

– Да.

– В силу привычки или потому, что действительно веруете в Господа?

– Я верующая. Я не так уж часто хожу к мессе, но…

– «Не дивитесь сему, ибо наступает время, в которое все, находящиеся в гробах, услышат глас Сына Божия; и изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло – в воскресение осуждения»[34], – перебивает ее Принц хриплым голосом инквизитора. – Знаете, откуда эти слова?

– Из Евангелия?

– Из Евангелия от Иоанна. Там объясняется, что однажды наши бренные тела вернутся к жизни, чтобы предстать перед Судом, и воскрешать их надлежит Богу, а не человеку. Даже сами попытки это сделать – кощунство. Поэтому я был против того, чтобы моя дочь сотрудничала с Мартинесом.

– Вы говорите о криоконсервации? – непонимающе спрашивает Коломба.

– По-вашему, замораживать мертвецов, чтобы в далеком будущем наука вернула их к жизни, и пытаться жить вечно – это пустяк?

– Значит, господин Мартинес хотел, чтобы ваша дочь вошла в долю «Vault»?

– Если бы. «Vault» – это еще цветочки. Я говорю о его апофеозе. Об «Эоне».

– Что это такое? Какая-то компания?

Ринальди выпускает дым из носа.

– Нет. Город. Которого не существует. И который после смерти Мартинеса никто уже не построит.

Данте останавливается у одного из буфетных столов, привлеченный качественной эспрессо-машиной и ароматом приличного кофе. Он просит три порции, направляя руку бармена, чтобы тот не насыпал в фильтр слишком много, а затем с двумя чашечками возвращается к Гленну, который встречает его с большим вопросительным знаком на лице:

– Кажется, вас чуть не выгнали вон? Я видел суматоху издалека.

– К счастью, благодаря заступничеству вашего друга Танкреди этого не случилось. – Данте подает ему чашку эспрессо. – Я хотел предложить кофе ему, но он исчез вместе с другими английскими лордоподобиями, так что угощайтесь. Это лучший кофе, который у вас будет возможность выпить сегодня вечером.

– Лордоподобие – меткая характеристика Марко. Но его желчность смешит меня до смерти.

– Хоть он и держится так, будто кол проглотил, – говорит Данте.

Оба посмеиваются. Теперь, когда лед треснул, они решают перейти на «ты».

– Почему ты не попросил меня, чтобы я внес тебя в список?

– Не хотел злить Коломбу. Она мне этого не предлагала, и навязываться казалось бестактным.

Гленн присматривается к этому инопланетянину в костюме и при галстуке повнимательнее:

– А без приглашения заявляться на поминки не казалось тебе бестактным?

Данте собирается съязвить в ответ, но, заметив приближающуюся Коломбу в форме Супер Сайяна[35], застывает с отвисшей челюстью. Он никогда не видел ее в таком платье и тем более в таких туфлях. Похожая на футуристическую модель, она разрезает толпу гостей, словно не осознавая, что мужчины оборачиваются ей вслед. Она выглядит потрясающе, но его пугает то, насколько она смешалась с окружающими.

Не успевает Данте сделать и шагу, как Гленн уже идет ей навстречу, берет ее за руку и получает улыбку из тех, которыми Коломба не награждает кого попало. Данте думает, что они смотрятся как идеальная пара с обложки журнала «Vanity Fair».

Сказав что-то Гленну, она отходит и направляется к Данте, но, к сожалению для него, ее улыбка гаснет.

– Я бы достала тебе приглашение, если бы ты попросил, – раздраженно говорит ему Коломба. – Но нет, тебе надо было строить из себя крутого, так что нас обоих чуть не вышвырнули.

– Да ладно, у меня был пропуск от карабинеров, ничего страшного бы не случилось.

– Почему тебе приспичило во что бы то ни стало сюда попасть?

Данте знает, что правдивый ответ выставит его не в лучшем свете, а он и без того уже чувствует себя достаточно жалким.

– Мне было интересно посмотреть, как богачи ведут себя в стае. Когда еще представится такой случай?

– А может, ты хотел встретиться с Гленном и допросить его.

– Мы с ним просто дружески поболтали.

– Не пудри мне мозги, я тебя знаю. Выяснил что-нибудь важное?

Данте сдается:

– Я не уверен, что он рассказал все. Он темнит по поводу брата.

Коломба реагирует слишком равнодушно, и Данте охватывает волнение.

– Ты что-то знаешь, да? Твоя поездка не прошла даром.

– В отличие от твоей. Пока не забыла… у меня для тебя кое-что есть. – Она вытаскивает из клатча, доставшегося ей вместе с платьем, сигару. – Это тебе от отца Кристины Ринальди. Он старый мерзавец, и ты ему нравишься. Ты задаешься правильными вопросами и даже находишь ответы.

Данте вынимает сигару из футляра.

– Ничего себе. «King of Denmark». Знаешь, сколько такая стоит? – спрашивает он, убирая сигару в нагрудный карман пиджака.

– Я понятия не имею, сколько стоят сигары.

– Вот эта – около четырех тысяч евро.

– Сейчас же отдай обратно!

– Слишком поздно, но не беспокойся. Я продам ее на «eBay», и мы разделим выручку. Хотя я не люблю принимать дорогие подарки от посторонних людей. Зато тебя, как я посмотрю, это не смущает, – добавляет Данте, указывая на ее платье, и тут же в этом раскаивается.

Коломба морщится:

– Я его одолжила. Для маскировки.

– Одолжила у Гленна?

– А у кого же еще? Мне что, не идет?

Данте берет себя в руки:

– Очень идет. Я видел, пару стариков из числа гостей чуть не хватил инфаркт…

– Один из них пригласил меня с собой в поездку.

– Я могу предложить тебе только «делориан». Хочешь сесть за руль или не сможешь вести из-за каблуков?

– Я вернусь с Гленном. Мне нужно подгадать момент, чтобы с ним поговорить.

– Я ехал сюда больше двух часов и надеялся, что на обратном пути ты составишь мне компанию.

– В следующий раз, прежде чем что-то делать, спроси мое мнение. Но раз уж ты здесь, постарайся подцепить дочку какого-нибудь толстосума, чтобы мы оба были пристроены.

Коломба целует его в щеку и уходит с Гленном.

Данте смотрит ей вслед, пока она не скрывается из виду. Он чувствует себя ужасно одиноким.

Прежде чем завести разговор об «Эоне», Коломба дожидается возвращения в отель «Дей Фанти». Она не решается заговорить, поскольку у нее сложилось хорошее, даже более чем хорошее впечатление о Гленне, и в зависимости от того, что он ей ответит, оно может измениться. Он предлагает ей что-нибудь выпить перед возвращением домой, и она заказывает бланш[36], устроившись в патио, с высоты которого открывается вид на Рим. Официанты невидимы, телохранители дежурят в парке внизу или на другой стороне люкса. Гленн делает пару звонков – один из них, насколько она поняла, своей матери, – а затем возвращается к ней, сменив смокинг на шорты и футболку.

Коломба пока остается в платье, потому что ей лень переодеваться. Она сбросила туфли, красивые, но неудобные – отвыкла ходить на каблуках, – и упирается босыми ногами в балюстраду. Гленн садится рядом.

– Твой коллега – славный малый. Хотя поначалу немного раздражает.

– Мне все так говорят. Надо было позволить робопсам увести его.

– Они ничего ему не делали, просто окружили, глядя на него глазами-лампочками. Как вы познакомились?

– Пять лет назад в Риме похитили ребенка, а он помог мне в расследовании. Это долгая история, не хочу вдаваться в подробности.

– И вы вместе?

– Нет. Мы просто друзья.

– Не похоже.

– То, через что мы вместе прошли, нас очень связало.

– Это было что-то веселое?

– Ужасное, – обрывает его расспросы Коломба. – Гленн, что такое «Эон»?

Гленн вскакивает. Коломба этого ожидала: она уже видела, как он реагирует на стресс.

– Собираешься нырнуть в бассейн?

– Нет… – качает головой Гленн. – Тебе рассказал отец Кристины?

– Он сказал только, что это город, которого не существует и из-за которого разругались твой брат и его дочь. Он объяснил это религиозными разногласиями.

– Я этого не знал. Если бы я знал, сразу бы тебе рассказал.

– Слушай, не обязательно оправдываться. Я работаю на тебя и не вправе ничего требовать.

– Это не так… – Гленн осекается, затем, помолчав, произносит: – Я не хотел ничего от тебя скрывать. Знаю, тебе нужна полная информация, но два года назад этот проект окончательно свернули, и до сегодняшнего вечера мне даже в голову не приходило, что он может иметь отношение к смерти Хеса.

– Ты о нем даже не упомянул.

– Мне не слишком приятно о нем рассказывать.

– Почему?

– «Эон» должен был стать самодостаточным городом на сто тысяч человек.

– И в чем проблема?

– Его должны были построить в Антарктиде.

– Ты прикалываешься? – ошарашенно спрашивает Коломба.

– В одном из так называемых сухих оазисов, свободных от постоянного ледяного покрова. Там вдоволь воды, самый чистый воздух в мире…

– По-моему, климат там неидеальный, – отмечает Коломба, которой все это кажется абсурдным.

– В пределах города с этим не было бы проблем: не знаю, каким образом, но в рамках проекта предполагалось создать теплый микроклимат, а под вечной мерзлотой брат хотел выкопать камеры криоконсервации, доступные жителям «Эона» до или после смерти.

– Слушай, я понимаю, что он был твоим братом, но никто не может колонизировать Антарктиду. Есть международные законы.

– Но там можно размещать научные базы, и «Эон» хотели основать под видом исследовательского центра.

– Даже в этом случае кое-какие проблемы наверняка бы возникли, – с сомнением произносит Коломба.

– Брат всегда говорил, что если проблемы можно решить деньгами, то это не проблемы.

– И насколько я понимаю, их требовалось немало.

– Одно только строительство города обошлось бы в триллион.

– В тысячу миллиардов?

– Для осуществления проекта необходимо было найти тысячу семей, готовых заплатить по миллиарду, чтобы застолбить себе место в раю. Остальные места достались бы их сотрудникам и городскому обслуживающему персоналу. Техническим специалистам, рабочим, солдатам… Они расплатились бы за билет своим трудом.

– И твой брат нашел тысячу таких семей?

– План был провальный, их набралось всего двадцать, хотя Хес прекратил поиски всего два года назад. – Гленн вздыхает. – После того как Данте объяснил мне, что убийца использует как бы… не знаю, как это называется по-английски… когда тебя наказывают в соответствии с твоим грехом…

– Я знаю только по-итальянски – принцип «око за око».

– Я подумал, что, возможно, случившееся как-то связано с «Эоном». В Антарктиде холодно. Возможно, именно поэтому убийца разделался с моим братом таким образом. Но, Коломба, клянусь, это был всего лишь проект, который существовал только в голове у Хеса и еще у нескольких человек. И там он и остался.

– А как относился к нему ты?

– Я был против. Несмотря на все заверения Хесуса, воздействие на экосистему было бы разрушительным. К тому же меня смущал вопрос с обслуживающим персоналом. Пожизненный труд в обмен на проживание и питание? Немного похоже на servage…

– Да, смахивает на крепостничество. Как брат воспринял твою позицию?

– Плохо. Сказал, что я должен либо безусловно поддержать проект, либо уйти из его компании.

– И ты ушел. – Коломба сдерживает улыбку облегчения. Ей не должно быть никакого дела до убеждений Гленна, но она рада, что он не мечтает о мировом господстве. – Почему он в конце концов отступился?

– Потому что умер один из самых активных партнеров, вместе с которым Хес начинал. Джеймс Говард Харгрейв. Он был южноафриканским судовладельцем, коллекционировал старые самолеты и вместе со своим сыном разбился на биплане.

Коломбу пробирает озноб.

– А это точно был несчастный случай?

– Вроде бы да. У меня никогда не было оснований в этом сомневаться. И, кроме моего брата, больше никто из «Эона» не умер.

– Ты знаешь их всех?

– Их имена и документы «Эона» хранились в облаке Хеса. Всю остальную полезную информацию я переслал твоим коллегам во Франции. Но ими не поделился…

– Помимо тебя и этих людей, кто еще знал об этом идеальном городе?

– Научный комитет. Но брат обращался ко многим, кто не проявил интереса. Например, к Кристине.

– А те, в свою очередь, рассказали о нем другим. – Коломба вздыхает. – Значит, о проекте известно многим. Тем более после смерти Хесуса. Думаешь, он обращался и к Мюллеру?

– Возможно, но, как ты поняла, я никогда особо этим проектом не интересовался. И я не знаю, кому Хес рассказал о нем, прежде чем прикрыть. По-твоему, убийства могут быть каким-то образом связаны с «Эоном»?

– Я же говорю, я ищу все, чего не знаю. Могу я получить полный список?

Гленн кивает:

– Если он получит огласку, юристы компании меня растерзают.

– Надеюсь, этого не произойдет. Но гарантировать не могу. – Коломба проверяет время на почти разряженном мобильнике. Уже час ночи. – А теперь мне нужно поехать домой и как следует выспаться. Но сначала я переоденусь и оставлю тебе платье.

– Возьми его себе. Я буду только рад.

– Не сто́ит. Знаю, ты можешь себе это позволить, но ты и так достаточно платишь мне за работу.

– Коломба, работа тут ни при чем.

Их разделяет всего около полуметра, и сердце Коломбы начинает биться быстрее.

– Тогда тем более будет лучше, если я верну его тебе.

– Можно я хотя бы помогу тебе его снять? – спрашивает он.

Коломба знает, что должна сказать «нет», но не говорит.

Братья и сестры на долгом и, увы, трудном пути к истине, знаете ли вы, что произошло сегодня ночью? Во время грандиозного праздника скорби по Maison Кристины Ринальди Моретти вспыхнула забастовка, которая до самого рассвета держала в напряжении такое количество блюстителей порядка, что, если бы вы выстроили их всех рука об руку, живая цепь обогнула бы земной шар.

За неприступными воротами резиденции собралось столько друзей Сороса, что они могли бы основать новое государство Израиль прямо на холмах Импрунеты. «Деньги, деньги, деньги», как поется в той песне. Между тем перед неприступными воротами собрались обычные люди, которые протестовали, так как у них денег нет. Пока их лупили дубинками, они пытались объяснить, что виновники их бедности собрались в этой самой резиденции и угощаются икрой. Это люди, которые за одну минуту зарабатывают столько же, сколько мы с вами – за всю жизнь.

Впечатляющая разница, правда? По-вашему, справедливо, что кто-то с утра до вечера гнет спину, но не может позволить себе даже арендовать дом, не говоря уже о том, чтобы его купить? Что после сорока лет работы на фабрике вы вынуждены прозябать на нищенскую пенсию? Они говорят, что денег нет, но забывают упомянуть о том, что денег нет, потому что они всегда оседают в одних и тех же карманах.

Возможно, они правильно сделали, что вчера ночью привлекли военных для охраны праздника, ведь кому-то могло прийти в голову, что, бросив в чашу с пуншем шашку динамита, он решил бы многие наши проблемы.

В ожидании, пока это случится, я пишу вам, чтобы сообщить новость, которой вы не найдете нигде, кроме как на канале вашего покорного слуги. Неделю назад в своем посте я рассказал вам, что суперсыщица Коломба Каселли, похоже, интересуется смертью Кристины Ринальди. Так вот, представьте себе, оказывается, вчера вечером среди приглашенных затесался не кто иной, как Данте Торре, эксперт (на бумаге) по таинственным преступлениям и международным заговорам. Вышеупомянутый Торре вызвал некоторый переполох среди гостей… И это еще больше наводит меня на мысль, что трое покойников, о которых я вам рассказывал, эти бедняжки-миллиардеры, которые теперь там, где деньги уже не нужны, каким-то образом между собой связаны. И что знаменитый Данте Торре выслеживает легендарного мистера Алюминия, оставляющего свою подпись во всех городах.

Кто победит в этом поединке? Как бы мы ни ценили труд Торре, давайте будем честны: мы болеем не за него.

Дорогие боевые товарищи по армии Добра, чтобы и дальше оставаться в курсе событий, не забудьте подписаться на мой канал, нажав кнопку.

Вот уже полчаса Коломба смотрит в потолок, не решаясь пошевелиться. При первых лучах рассвета сомнения, от которых она отмахнулась накануне вечером, лавиной обрушились на нее. Коломба уснула в четыре утра и теперь чувствует себя разбитой и нервозной. Обернувшись, чтобы посмотреть на спящего ничком Гленна, она немного успокаивается. Это было круто, и она скучала по сексу: с тех пор как вернулась в Италию, она вела практически монашеский образ жизни. К тому же если она ненастоящий детектив, то Гленн – ненастоящий клиент, и она не нарушает никакой профессиональной этики. Это не то же самое, как если бы психолог трахался с пациентом.

Тем не менее ей все еще не по себе, и при мысли о том, что Данте наверняка понял, как закончится вечер, тревога возрастает еще больше. Коломба обзывает себя стервой. Не в силах больше ждать, она как можно тише встает. Рим за панорамным окном люкса отливает золотом, в небе кричат чайки. Раз уж она здесь, они с Гленном могли бы провести ленивое утро в патио, она могла бы немного отдохнуть. Вместо этого Коломба берет вчерашнюю блузку и джинсы, которые за это время кто-то постирал и отутюжил, и запирается в ванной. Гигантская душевая кабина оснащена лейкой с приятными массажными струями и укомплектована десятком различных видов мыла и гелей для душа. Когда она выходит, Гленн еще спит, но один из столиков под открытым небом накрыт к завтраку. Двое официантов терпеливо ожидают, пока она сделает заказ. Вероятно, пустив воду в душе, она привела в действие беззвучный сигнал оповещения.

Коломба закрывает дверь спальни и подходит к официантам:

– Я буду только кофе. Если можно, американо. – Данте вечно выговаривает ей за то, что она пьет недостаточно крепкий кофе (черт, она опять подумала о нем). – Если нальете в бумажный стаканчик, я выпью его в дороге.

Официанты уходят. Появляются двое телохранителей, которые здороваются с Коломбой, проверяют, все ли в порядке с Гленном, не разбудив его, а затем возвращаются к ней. Ее присутствие их не удивляет: вероятно, они сотни раз видели женщин, завтракающих после ночи, проведенной с их шефом. Гленн красив, богат, и у него есть вертолет – наверняка женщины на него так и вешаются. Коломбе приходит в голову, что, возможно, он только притворяется спящим, чтобы избавиться от нее без утренней неловкости.

Ей приносят кофе в бумажном стаканчике с логотипом отеля, и один из двух телохранителей провожает ее на стоянку, где припаркована ее машина. По пути Коломба замечает перед главным корпусом отеля пару полицейских автомобилей с включенными мигалками. Телохранитель передает ей то, что услышал от персонала:

– Пока люди завтракали, в ресторан ворвалась кучка идиотов и начала все крушить.

– Они сказали почему? – спрашивает Коломба.

– Потому что, если они не могут есть икру, ее не должен есть никто.

– Что, так и сказали?

– Так мне сообщили… Они скрывали лица под кислородными масками. Как месье Алюминий, – добавил он по-французски.

Коломбе вспоминается «Эон», город среди льдов, который должен был стать убежищем для миллиардеров, где они могли бы делать что хотят без народных акций протеста и ограничений, налагаемых законами остального мира. Это далеко не первый проект города-крепости: основатель «ПэйПал» годами работает над созданием плавучего города-острова, а в Саудовской Аравии строят Линию, город в пустыне длиной в сто семьдесят километров. Однако замысел Хесуса Мартинеса, предполагавший вырубать ледяные пещеры для хранения трупов – идея из репертуара врагов Джеймса Бонда, – кажется ей еще более мегаломанским.

Этот ход размышлений по не самой лестной ассоциации приводит Коломбу к мысли о Сермонти. Сев в машину, она сразу же отправляет чиновнице сообщение с просьбой о встрече.

Та назначает ей встречу в центре Рима, в баре при книжном магазине в галерее Альберто Сорди, где Коломба второй раз завтракает капучино и булочкой, глядя в окно на рабочих, которые заменяют разбитую ночью витрину «Bulgari». На ней все еще видна надпись, оставленная вандалами.

«У. Б.».

Убивай буржуев.

«Что за херня, – думает Коломба. – У народа и впрямь мозги набекрень». Тем временем Гленн, не найдя ее в своем люксе, прислал сообщение, которое взволновало ее еще больше. «Should I Stay or Should I Go? (to Paris)»[37], – написал он, цитируя старую песню, которую Данте ставит на полную громкость в свои панковские моменты.

Ее мысли настойчиво устремляются все в том же нежелательном направлении. Каждый раз, когда она думает о Гленне и их совместной ночи, она не может не думать о Данте, как будто наставила рога мужу. Только вот Данте ей не муж и даже не парень, так что ей нечего стыдиться. Разумеется, ей пришло сообщение и от него: «Ты все еще в вертолете?»

Ни тому ни другому Коломба не ответила.

По лестнице из книжной зоны поднимается Сермонти и, остановившись, смотрит на нее:

– Что вы сделали с волосами?

– Они сгорели при пожаре в Maison CRM, вы не в курсе?

– Ах да, конечно! Я знаю, что вы там были. – Сермонти садится и, подозвав официанта, заказывает фруктовый сок. – Но я не знала, что вы оказались так близко к огню.

– С чего бы мне вам об этом рассказывать? Вы мне не мать.

Если Сермонти и уловила намек, то никак не подает виду:

– У вас есть что сказать мне, помимо того, о чем я уже прочла в протоколах?

– Сначала я хочу кое о чем спросить. Я предоставила магистратам информацию о связях между Мартинесом, Ринальди и Мюллером. Они разрабатывают версию о том, что всех троих убил мистер Алюминий, или по-прежнему думают, что это совпадения?

– Да. Хотя официально они все замалчивают, но опасаются, что за преступлениями стоит один и тот же человек. Тем не менее они будут игнорировать эту версию, пока у них не появятся доказательства, что Мартинеса действительно убили.

– Боятся опозориться?

– Нет. Но они не хотят, чтобы мистер Алюминий раньше времени превратился в медийного героя.

– Он уже им стал. Видели витрину внизу? Теперь «Убивай буржуев» даже не пишут полностью, – говорит Коломба.

– Сегодня ночью произошел акт саботажа на линии высокоскоростных поездов Венеция – Милан. Вандалы сожгли релейный шкаф и парализовали движение на десять часов. А рядом красовалась та же аббревиатура.

– Не ожидала такой реакции, – качает головой Коломба. – Будь оно все проклято, он же убийца. Он сжег заживо не только богатую дизайнершу, но и ее ассистентку и вдобавок чуть не прикончил десяток моделей.

– Пустяки. Для народа главное, что он расправился с представительницей элиты, одной из тех, кто может делать и иметь то, чего не могут делать и иметь они. У вас есть «Телеграм»?

– Да, но я им не пользуюсь.

– Загляните туда, и вы увидите, что существуют десятки каналов, призывающих к насилию против так называемой глобальной элиты или глубинного государства.

– Как и QAnon[38]. Такие движения были всегда, и к ним принадлежат только жирные онанисты.

– Пока они ограничиваются словоблудием, нас это не волнует. Но мистер Алюминий может стать катализатором, который подтолкнет их перейти от слов к действиям. По-вашему, это и правда он убил Мартинеса?

– У меня нет веских доказательств. Но я видела этого человека вблизи и считаю, что он убивает не впервые. Возможно ли, что он также убил Хесуса Мартинеса и Мюллера? Да. Убил ли он их? Не знаю, но это вполне вероятно, хотя непонятно, как ему удалось подобраться к людям с такой внушительной охраной и их убить. Данте уверен, что это кто-то из их окружения.

– Может быть, он действует не один.

– Что вы имеете в виду? – удивленно спрашивает Коломба.

– Его поступки вызвали политические последствия. Возможно, в этом и состоит его цель. Возможно, совершенные им убийства были тщательно спланированы, чтобы достичь этого эффекта.

– Тогда он бы не оставил короткую надпись, а сразу стал распространять листовки или прокламации.

– Это террорист три-ноль, орудующий в эпоху, когда мало кто читает больше двух строк за раз. Возможно, сообщники дали ему полезные наводки, чтобы он мог совершить то, что совершил. Человек, который работал в «Джунглях», на Мюллера, на Кристину Ринальди… Если учесть, с какой легкостью их нанимают и увольняют, недовольных бывших сотрудников наверняка предостаточно.

Коломба качает головой:

– Тот, кого видела я, не политический активист.

– А как же надпись?

– Возможно, он просто хочет пустить нас по ложному следу. Так или иначе, теперь моя очередь.

Коломба утыкается в свой мобильник, и телефон Сермонти, лежащий на столе, вибрирует.

– Вы прислали мне сообщение?

– Файл. Это список известных членов проекта «Эон».

Лицо Сермонти остается невозмутимым.

– Что это такое?

– Вы прекрасно знаете, что это. – Коломба изо всех сил старается не сорваться, но без особого успеха. – И я думаю, именно поэтому вы послали меня совать нос в расследование гибели Мартинеса. Полагаю, секта миллиардеров, желающих колонизировать Антарктиду, интересует вас больше, чем смерть пятисотого номера из рейтинга «Форбс».

– Да, нас это крайне беспокоит. – Сермонти надевает очки и быстро просматривает список. – Многие уже были нам известны, но вы отлично потрудились. – Она снимает очки и смотрит на Коломбу. – Что еще вы знаете?

– Что проект ледяного города заглох два года назад, после того как Харгрейв разбился, черт бы его побрал, на биплане.

– Кто это сказал? Гленн Мартинес?

Коломба кивает.

– Вас беспокоила гибель Харгрейва? Потому что Хесус – второй из группы, кто умер страшной смертью?

– Вражда между людьми, способными влиять на мировые рынки, была бы опасна для всех. К счастью, это, похоже, не наш случай.

– Вам следовало бы рассказать мне о Харгрейве, это могло оказаться важным.

– Я предпочла, чтобы вы действовали с чистой головой.

– Другими словами, вместо того чтобы помогать сотрудникам, вы предпочитаете, чтобы они двигались вслепую. А мне это не нравится, – говорит Коломба. – С этого момента у меня только один работодатель. И это не вы.

– Не будьте так импульсивны… Вы взрослая женщина.

– Я не могу работать с теми, кому не доверяю. Знаю, в вашем мире это обычное дело, но в моем мире довериться не тому человеку – непозволительная роскошь, – отвечает Коломба, вставая.

Она уходит, не забыв предоставить Сермонти платить.

Данте спит мало, но сегодня ночью он не спал вообще. Он дожидался возвращения Коломбы, зная, что она не вернется. Около четырех утра он задремал, но мгновенно проснулся от шума хлопнувшей двери подъезда. Коломба вечно забывает ее придержать, а потом удирает вверх по лестнице, чтобы не увидели соседи. Но это был то ли ветер, то ли другая дверь. Усталый, но встревоженный, в шесть утра Данте встает. Столбик его внутреннего термометра зашкаливает, и он не может опустить его никакими дозами бензодиазепинов, алкоголя, кофеина и табака.

Поэтому он звонит Барт в надежде, что та еще дома и захочет поболтать, но застает ее в институтской прозекторской за работой над выловленным из моря трупом, личность которого она пытается установить.

– В такую рань? – удивляется Данте.

– Эту работу я выполняю как волонтер. Если я не буду делать ее рано утром или в два часа ночи, у меня вообще не хватит времени.

Барт разговаривает с ним через гарнитуру, чтобы не прикасаться к мобильнику грязными руками, и на заднем плане Данте слышит звуки инструментов, которыми она препарирует мертвую плоть.

– Ты что-то пилишь? – спрашивает он.

– Вскрываю черепную коробку.

– Ладно, проехали, – говорит Данте.

Он уже притерпелся к подобным откровениям подруги, но и удовольствия они ему не доставляют.

– Ты чего такой унылый?

– Коломба не пришла ночевать.

– Ну, она ведь не всегда ночует у тебя.

– Да, но, по-моему, у себя дома она тоже не ночевала.

– И тебя это огорчает.

– «Огорчение» – неподходящее слово. Похоже скорее на сочетание боли в животе со ступором, – вздыхает Данте. – Ревность – ужасная штука, мне за себя стыдно. Но мои чувства как будто зажили собственной жизнью.

– По-моему, это нормально.

– Только не для меня. Я всегда держу их под контролем. Кроме как с ней.

– Как странно…

– Что?

– В смысле «что»? Ты в нее влюблен, это видно за километр!

– Я не влюблен. Просто она мне очень дорога, и, когда ее нет рядом, я скучаю.

Барт извлекает мозг из черепной коробки и взвешивает его.

– Данте, если вы не вместе, у нее всегда будут с кем-то более значимые отношения, чем с тобой.

– То есть чтобы иметь близкие отношения, обязательно нужно обручиться?

– Чтобы они были такими, как ты хочешь, – да. И к тому же вы ведь уже пробовали быть вместе, верно?

– Не физически.

Барт чуть не роняет мозг, как Игорь в «Молодом Франкенштейне».

– Вы ни разу не переспали? Даже в круизе?

– Особенно в круизе. Это была катастрофа, когда-нибудь я тебе расскажу.

– Я заметила, что Коломба тоже не настроена это обсуждать… Правильно ли я понимаю, что ты к ней подкатил, а она тебя отшила?

– В этом не было необходимости. Я слишком хорошо знаю ее и язык ее тела. Я бы ни за что не поставил ее в неловкое положение своими, как ты выражаешься, подкатами. В том числе потому, что, как мне кажется, она бы согласилась заняться со мной сексом.

– Разве ты не этого хочешь?

– Я не хочу, чтобы она согласилась, я хочу, чтобы она сама этого хотела, а не просто уступала, чтобы доставить мне удовольствие.

Барт вздыхает. Данте вызывает у нее бесконечную нежность. Ей хочется, чтобы он был рядом и она могла крепко его обнять.

– Ты самый убежденный феминист из всех моих знакомых, но немного инициативности тебе бы не помешало.

– Я инициативный. Но только не с ней…

– Тогда ты должен построить жизнь, которая не будет вертеться вокруг нее. Для твоего же блага.

– У меня уже есть своя жизнь. Мне есть чем заняться, когда Коломбы нет рядом.

– Я имею в виду не работу. – Барт разматывает кишечник, ощупывая его по всей длине в поисках повреждений или раковых образований. – Ты ведь понимаешь, что, если пнуть любые кусты, оттуда выскочат по меньшей мере десять женщин, желающих заняться с тобой сексом, и столько же мужчин?

– Меня не интересуют случайные связи. И мужчины меня не привлекают.

– Не попробуешь – не узнаешь, – шутит она.

– Нет, я проверил. Я скучный натурал, даже не склонный к бисексуальности.

– Что значит «ты проверил»?

– Когда я сбежал из силосной башни, то даже не знал, как рождаются дети. И как устроены женщины. Отец мне этого не объяснял. Я до всего доходил методом проб и ошибок.

Барт на несколько секунд погружается в молчание. Из-за того, что Данте такой умный и веселый, она часто забывает, что он полжизни провел в заключении: сначала с чудовищем, а потом в психиатрических клиниках.

– Итак, что мне делать с КоКой?

– Ничего. Оставайся ей таким же другом, каким был всегда. А главное, не лезь к ней с нравоучениями.

– А если он не тот, кто ей нужен?

– Она должна сама это понять.

На мобильнике Данте появляется уведомление о входящем вызове с парижского номера.

– Мне нужно ответить на звонок по второй линии.

– Это Коломба?

– Нет, это насчет другой женщины, которой давно нет в живых.

Пока она ехала в машине домой, настроение Коломбы с каждым светофором падало все ниже. Она гордилась тем, что впервые дала отпор Сермонти, но теперь не знает, как поступить дальше. Продолжать ли расследование, как будто она настоящий частный детектив, или все бросить? Коломба пытается убедить себя, что это был бы самый простой способ порвать с Гленном, но затем обзывает себя дурой. Она хочет упрятать этого алюминиевого урода с безумными глазами за решетку; от мысли о том, что он разгуливает на свободе с огнеметом, ее бросает в дрожь. И она до ужаса боится, что для кого-то он может стать символом. Если его арестует кто-то другой – прекрасно, но она хочет избавиться от желания навестить его в тюрьме, чтобы убедиться, что все точно кончено.

И потом, с какой стати она должна расставаться с мужчиной, который ей нравится? Только потому, что ей неловко перед Данте? Это вообще не его дело. «Идиотка, создаешь проблему на ровном месте. Это не отношения, а секс на одну ночь. Он уже обо всем забыл». Да ладно, тогда зачем он ей написал? «Может быть, потому, что ты на него работаешь и он не хочет настраивать тебя против себя».

Ее мысли мечутся туда-сюда, как маятник: так она пытается скрыть от себя, что ей было хорошо и что она бы хотела, чтобы эта ночь стала началом чего-то большего.

Когда Коломба приезжает к себе в квартиру, там стоит невыносимая духота, потому что она оставила окна закрытыми, а кондиционер выключенным. Недавно она перебралась из своей берлоги на набережной Лунготевере в квартиру на площади Оролоджо, доставшуюся ей от матери. Здесь она все еще не чувствует себя дома, но после того, как предыдущую пару раз обыскивали, у нее начались нелады с соседями, и ей не оставалось ничего, кроме как съехать. Нынешняя квартира больше, но прежняя мебель не вписывается в интерьер, и Коломба еще не нашла подходящего места для своего кресла для чтения. Она поставила его у окна, выходящего на площадь, но ее отвлекает допоздна доносящийся снизу галдеж, а у окна, обращенного на север, во внутренний двор, в холодное время года слишком темно. Открыв несколько окон, Коломба ложится на кровать с компьютером, чтобы почитать новости о мистере Алюминии и его последователях. Но за спиной у нее всего три часа сна, в крови еще циркулируют эндорфины, и в комнате жарко: она засыпает, а просыпается от звонка Данте.

– Спишь?

– Да нет, я давно проснулась. Прибираюсь дома, а то тут бардак, как на складе… – бормочет Коломба, чувствуя себя дерьмом.

Она ожидает от Данте какой-нибудь шутки, но тот оставляет ее оправдания без комментариев.

– У меня есть горячая новость и холодное пиво. Заедешь ко мне?

– Yes[39]. Все в порядке?

– Да-да, все отлично. До скорого.

Коломба снова принимает душ, думая о том, как трудно лгать человеку, который угадывает твои мысли по тому, как ты завязываешь шнурки.

Когда она одевается, ее взгляд падает на одну из их немногих совместных фотографий: они оба не любят фотографироваться, тем более на телефон – скорее запечатлеют пятно крови, чем собственные лица. На снимке они позируют в халатах в термальном спа-отеле «Баньи Веккьи», где впервые вместе оправлялись от ран. Отец умер, и оба думали, что худшее осталось позади, тогда как на самом деле все только начиналось. Коломба вспоминает, что попросила одного из сотрудников, чтобы тот их щелкнул. Они улыбаются и дурачатся. Когда между ними все стало так сложно?

«Все всегда было сложно, то по одной причине, то по другой», – отвечает она сама себе.

Коломба смотрится в зеркало: она еще не совсем привыкла к новому образу, но ей начинает нравиться стрижка а-ля Фуриоса, чьи фотографии она нашла в Интернете, – та оказалась горячей штучкой. Коломба меняет пластырь, снимает повязки, в которых больше не нуждается, снова все запирает и по дороге к Данте заезжает в булочную на углу, чтобы купить несколько еще горячих фокачч. Когда она приезжает, он как раз собирается сварить кофе на плитке на террасе, и она открывает на журнальном столике пакет с выпечкой.

– Я привезла тебе поесть.

– Фокаччи! – Он берет одну, еще не успевшую остыть. – Что творится в городе? Партизанская война?

– Я видела пару разбитых витрин и несколько надписей. Не представляю, как можно считать этого ублюдка героем.

– Может быть, они просто бедны и рассержены.

– Я бы еще поняла, если бы они воровали еду из супермаркета, но это…

Данте отрывает кусок фокаччи с розмарином, стараясь не заляпать маслом белую рубашку.

– Богачи пускают тебе пыль в глаза своими символами статуса, пока ты либо тоже не захочешь их иметь, либо не возненавидишь. Лично я считаю, что мне подошел бы «роллс-ройс»… Или «астон мартин», как у Джеймса Бонда, понимаешь, о чем я?

– Нет, но кстати… – с набитым ртом отвечает Коломба. – Я расплевалась с Сермонти и ДИБ.

– Когда?

– Перед тем как приехала к тебе… Меня достало, что меня дергают за ниточки, как марионетку.

– И до тебя это дошло только сегодня утром?

Коломба смеривает его холодным взглядом:

– Нет, вчера вечером, когда Гленн рассказал мне о проекте своего брата. – Она передает ему содержание их разговора, давая понять, что он состоялся в вертолете, но не утверждая этого прямо. – Сейчас перешлю тебе список членов «Эона».

Данте все еще переваривает услышанное.

– Мартинес хотел построить город в Антарктиде. Он готов был разрушить экосистему одного из жизненно важных для нашей планеты регионов, чтобы хранить там замороженных богачей. По-моему, вполне весомая причина заморозить его до смерти…

– Если ты психопат, то да.

Данте читает список на своем айпаде. Все члены – иностранцы с состояниями, которые оцениваются в сотни миллиардов долларов. Преобладающая сфера деятельности – возобновляемые источники энергии и новые технологии.

– Джина Томпсон была на поминках Кристины Ринальди, – говорит он.

– Тебя с ней познакомили?

– Нет, но я узнал ее позже, когда увидел ее лицо в Интернете. Она разговаривала с мэром Флоренции.

Зная, что Данте никогда не забывает лиц, Коломба в этом не сомневается.

– Думаешь, они тоже в опасности? – спрашивает она, уплетая последний кусок фокаччи с помидорами.

– Вряд ли наш убийца сможет сблизиться со всеми этими людьми, – отвечает он. – Как видишь, никто из них не живет в Италии, и все они на порядок круче, чем Мартинес. А это подразумевает лучшую охрану и более строгий контроль за состоянием здоровья. Но теперь это забота ДИБ, так ведь?

– Я распрощалась с ДИБ, но пока не бросила расследование.

– Зная тебя, я в этом не сомневался. Ты наверняка уже выгравировала его имя на пулях, которыми будешь в него стрелять.

– Никаких пуль. Мой пистолет лежит в сейфе на стрельбище, и там он и останется. Я больше не на передовой.

– Кроме тех случаев, когда прыгаешь в огонь… Как ты убедила Гленна выложить все начистоту?

– Если честно, его убедил ты, когда объяснил ему методы убийцы, – отвечает Коломба, стараясь скрыть смущение. – Ему не терпелось мне об этом рассказать.

– Видишь теперь, что я не зря приехал на поминки?

– Хм-м… Твоя очередь. Что ты узнал? Но сначала дай попить, а то у меня желудок забит фокаччей.

Данте встает и направляется к комоду-бару.

– «Московский мул» или кофе? Мне пришла партия из Йемена. Кисловатый, с фруктовыми нотками…

– Еще один кофе, и я на стену полезу.

– В таком случае у меня на кухне есть лимонный сок.

Коломба идет за соком и, поскольку он чистый и без сахара, разбавляет его водой со льдом, чтобы ей не разъело желудок. Затем снова садится на террасе.

– Я тебя слушаю.

– Я навел справки об однокурснице Хесуса Мартинеса. Ты знала, что он учился в академии искусств и даже ее окончил? Насколько я понял, это своего рода парковка для юных мажоров с художественными амбициями.

– Да, я знаю. И кто же эта однокурсница?

– Дочь первого партнера Хесуса, с которым тот начинал. Его звали Жак Буше, и у него была компания по производству пищевых добавок. Но он был повернут на крионике. Хесус стал лицом его продукции, а потом купил у него компанию.

– А нам что с того?

– Я к этому подхожу. Дочь Жака звали Аннабель. Дело в том, что она умерла, когда ей не было еще и двадцати, по словам Гленна – от болезни. Но в отчете из архива парижской жандармерии написано, что от передозировки. Точнее, было написано: позже причину смерти исправили на аневризму. Судмедэксперт ошибся.

– Ты все это нагуглил?

– Нет, у меня есть друг в парижской полиции.

– Можешь объяснить, откуда у тебя везде друзья, если ты никогда не выходишь из дома?

– У меня пять миллионов подписчиков, – пожимает плечами Данте. – Кое с кем сложились полупрофессиональные обменные отношения. Я могу продолжить или хочешь поговорить с ним лично?

– Пожалуйста…

– Я считаю, что изначальное заключение судмедэксперта было правильным, но деньги отца Аннабель все уладили.

– Это твой друг тебе сказал?

– Нет. Я сам понял. В архиве остался протокол, потому что кто-то вызвал полицию. Если кому-то стало плохо, звонят в «скорую», а если находят труп со шприцем в вене – в полицию.

Коломба на мгновение задумывается:

– Убедительно, но не факт, что все произошло именно так. В любом случае, нам-то какое дело? Сколько лет прошло?

– Тридцать.

– Вот именно.

– Но Аннабель училась в «École Carnavalet». Как и Хесус Мартинес. Видимо, это она познакомила его с отцом.

– А Кристина Ринальди в те годы работала в той же академии ассистенткой преподавателя, – говорит Коломба. – Но футболистам проводят допинг-тесты, так что вряд ли Хесус тоже сидел на героине, если ты к этому клонишь.

– Возможно, он им торговал.

– Ему мало было заработков по футбольному контракту?

– Они же не сразу стали миллиардерами. Так или иначе, у меня есть и другие версии.

– Например?

– Тусовка богатеньких студентов, Аннабель становится плохо, ее друзья удирают, она умирает. Либо ее накачали наркотиками, чтобы изнасиловать.

– И тридцать лет спустя влюбленный в нее вахтер из академии мстит, убивая их одного за другим. Кажется, ты показывал мне похожий фильм ужасов. Может, даже несколько.

– Не вахтер, а скорее ровесник.

– Мюллеру тогда было уже пятьдесят, едва ли он тусовался со студентами.

– Он побочная жертва. Убийце нужен был ключ.

– А почему вахтер на них не заявил? И почему не отомстил сразу, а дождался, пока они станут богатыми и могущественными?

– Потому что ему нужно было… изучить боевые искусства. – Данте разводит руками. – Слушай, я не знаю всего. Но думаю, ты должна спросить своего друга, известно ли ему что-то еще.

– Какого друга? – притворно недоумевает Коломба.

– Гленна.

– И о чем я должна спросить? Извини, твой брат случайно не закатывал вечеринки? Вдобавок прошло тридцать лет. Никто не мстит спустя столько времени.

Данте собирается что-то возразить, но в этот момент у Коломбы звонит мобильник. На экране высвечивается имя Гленна. Данте подмигивает:

– Легок на помине. Спроси его…

Коломба дает ему знак замолчать, отходит на пару шагов и, понизив громкость телефона до минимума, чтобы Данте не мог ничего расслышать, отвечает на звонок.

– Привет, все о’кей? – нейтральным тоном спрашивает она.

– Теперь, когда ты взяла трубку, – да, – говорит Гленн. – Ты сбежала, не попрощавшись, я тебя чем-то обидел?

Ухо у нее потеет.

– Нет-нет, никаких недоразумений, – произносит Коломба, тщательно подбирая слова.

Гленн понимает:

– Ты на собрании?

– Вроде того.

– Просто скажи, хочешь ли ты снова меня увидеть. У меня для тебя фантастическая новость.

– Да, думаю, нам нужно это сделать. Нужно кое о чем поговорить.

– То есть мы только поговорим, и все?

У Коломбы сводит живот.

– Надеюсь, что нет. Что у тебя за новость?

– Мы получили обратную связь от ЦЕРН.

До нее не сразу доходит, о чем речь.

– А-а, насчет криосауны. Что они нашли?

– Расскажу, когда приедешь сюда, – отвечает он голосом Барри Уайта[40]. – Пока все неофициально, но если это правда… Тебе любопытно?

– До смерти. Во сколько?

– Я весь день буду в отеле. Но если хочешь, вечером можем где-нибудь отпраздновать.

– Все, мне пора. До скорого. – Коломба дает отбой и возвращается в кресло. – Похоже, исследования ЦЕРН выявили что-то полезное, он хочет рассказать мне о результатах сегодня вечером. Может быть, я смогу спросить, знает ли он что-нибудь еще об Аннабель.

Данте кривится:

– КоКа… избавь меня от этой показухи. За километр понятно, что вы переспали. Когда я увидел вас вместе на поминках, я боялся, что вы начнете совокупляться прямо на лужайке.

Коломба с досадой чувствует, что краснеет.

– Ладно. Хорошо. Да. Извини, что не сказала, но с тех пор как мы совокупились, еще не прошло и дня, и к тому же это не твое дело.

– Почему? Мы ведь друзья и можем рассказывать друг другу все, разве нет?

– Можем, но не обязаны. Тем более на данном этапе.

– Как скажешь… Конечно, было бы лучше, если бы ты не спала с тем, кто может оказаться причастен к убийствам.

– Да ладно, Данте… Гленн тут ни при чем.

– Он всего лишь умолчал о городе в Атлантиде. Ой, то есть в Антарктиде.

– Только чтобы не марать память о брате.

– По поводу Аннабель он тоже вряд ли захочет распространяться.

– Теперь понимаешь, почему я не хотела ничего говорить? Я так и знала, что ты начнешь к нему цепляться.

– Я не цепляюсь. Просто отмечаю, что ты больше не объективна.

Коломба обувается, все еще не в силах разобраться в своих запутанных чувствах.

– Я всего лишь с ним трахнулась, а не потеряла от него голову.

– Странно, потому что я давно не видел тебя такой.

– Какой «такой»?

– Не важно, ты права, это не мое дело. Если ты счастлива, я тоже счастлив. Вы собираетесь жить в Париже?

– Данте… Я всего разок провела с ним время, я не выхожу за него замуж!

– Но он тебе нравится.

– Да. Очень.

– Будем надеяться, что этот, по крайней мере, не окажется таким же психопатом, как предыдущий.

– Да иди ты на хрен!

Коломба уходит, хлопнув дверью. Она разрывается между гневом, смущением и сожалением, но, по крайней мере, ей не придется продолжать этот спор. Она едет прямиком в отель и, как только Гленн открывает дверь, впивается ему в губы поцелуем, не дожидаясь даже, пока он отпустит телохранителей.

– Выкладывай скорее свою хорошую новость, – говорит она, отстраняя его рукой.

– Специалисты ЦЕРН провели спектрографирование с помощью нейронного спектрометра. И обнаружили, что от клапана исходит иное фоновое излучение, чем от остальных деталей криосауны.

– Давай ближе к делу.

– В общем, клапан был изготовлен намного позже. Он не оригинальный.

– После сборки проводились какие-то ремонтные работы?

– Нет, никогда.

– Убийца его заменил. Если ученые смогут это доказать, он станет уликой.

– Уж надеюсь, ведь это исследование обошлось мне в миллион евро.

– Отлично, – говорит Коломба и толкает его на кровать.

Они занимаются любовью, заказывают в номер поднос с канапе, снова занимаются любовью, а потом в обнимку нежатся в постели, что гораздо серьезнее, чем секс. Коломба растворяется в этом чувстве, забыв обо всем остальном.

Однако затем происходит случай с самолетом.

Пока Коломба и Гленн заказывают поднос с канапе, так как секс приносит не только наслаждение, но и голод, на взлетно-посадочной полосе аэропорта Женева-Куантран ожидает самолет «Gulfstream G650ER». Полчаса назад он вылетел из Фьюмичино. Это один из самых быстрых частных самолетов в мире, оснащенный двигателями «Роллс-Ройс» и принадлежащий чартерной авиакомпании, которая предоставляет своим клиентам премиальные услуги. Сегодня ночью клиенты – шестеро подростков в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет, которые учатся в колледже «Le Varsey», также известном как «Королевская школа», поскольку плата за обучение в нем составляет около двухсот тысяч евро в год, не считая дополнительных затрат. Один из них позвонил прямо в компанию и продиктовал данные кредитки, потому что ему захотелось слетать в Лондон на восемнадцатилетие подруги. Компания не выдвинула возражений. Оказывать подобные услуги несовершеннолетним незаконно, но сотрудники на собственном горьком опыте узнали, что, отказывая детям, можно испортить отношения с их родителями, поэтому: «Пожалуйста, что вам угодно?»

«Gulfstream G650ER» отличается не только скоростью: его салон представляет собой гостиную с отельным обслуживанием. Два пилота, два стюарда и стюардесса, полная кладовая, отлично укомплектованный бар. Ведь ребята выпивают, и никто из экипажа не спрашивает их о возрасте. Разумеется. Кроме того, они курят, как правило траву. На сей раз они прибыли уже под кайфом: загодя разделили между собой грамм розового кокаина, и буянят вовсю. Ребята проходят в салон, отделанный итальянской кожей и ореховым деревом, смеясь и толкаясь. Встречать их и принимать заказы приходится Альфонсо Донати, на весь месяц назначенному старшим стюардом. И его это не радует, потому что он уже с ними путешествовал. Эти подростки, безнадежно испорченные излишествами и почти бесконечными возможностями, похожи на шумных, избалованных полубогов, сошедших на Землю, чтобы покутить.

Особенно опасна девушка, имени которой он не помнит. Годом ранее она пронесла в сумочке пистолет, и чтобы она оставила пушку на земле, командиру пришлось сказать ей, что он ни за что не поднимет в воздух самолет с оружием на борту. Пистолет двадцать второго калибра остался на земле, а через неделю на землю ссадили командира.

Альфонсо терпит эту работу только потому, что не все клиенты ведут себя как rich kids[41] из колледжа: на самом деле такие составляют меньшинство. Он обслуживал художников, певцов, моделей и множество предпринимателей. Ему доводилось заводить приятные знакомства и выстраивать теплые, иногда даже дружеские отношения.

Один из парней заплетающимся языком подзывает его к себе. Альфонсо никогда не видел этого сына олигарха трезвым и предполагает, что тот умрет от передозировки, не дотянув и до двадцати лет. Парень желает шампанского, только не «того пойла, что в прошлый раз». Он желает марочного – это слово он произносит по слогам, словно Альфонсо слышит его впервые. Затем все ребята начинают хором повторять «марочное», и Альфонсо, оставив их на попечение второго стюарда, спешит в бар. Во Фьюмичино запасы были пополнены, но он сомневается, что там найдется то, чего хотят ребята. Еще не распечатанные упаковки лежат в небольшом отсеке за баром, и Альфонсо собирается заглянуть туда. Командир объявляет, что самолет достиг крейсерской высоты, и раздаются аплодисменты. Открыв нижнюю дверцу отсека, где обычно хранятся запасные бокалы, Альфонсо видит деревянную коробку, запертую на крючок. Выглядит она слишком непрезентабельно для коробки ма-роч-но-го шампанского, но, возможно, это не оригинальная упаковка. Он вытаскивает ее и отцепляет крючок. Еще мгновение его мозг отказывается воспринимать увиденное.

Чип. Брикеты чего-то похожего на пластилин, соединенные проводами.

Альфонсо осеняет.

– Черт, это же…

Бум.

Когда звонит Сермонти, Коломба с Гленном все еще болтают и пьют красное вино. Гленн собирался заказать шампанское, но, зная, что Коломба сочтет это банальным, попросил принести бутылку сассикайи[42], которую она пила с удовольствием, но разбавила водой. Он не подал виду, что заметил.

– У тебя есть женщина в Париже? – спрашивает она.

– Нет. Скоро полгода, как я расстался со своей почти женой.

– Почему?

– Она актриса. Когда работала, она с головой уходила в съемки, вертелась как белка в колесе, и я ее практически не видел. А когда не работала, становилась невыносимой. Так или иначе, все зависело от работы, а мне не близко такое видение мира.

– А после нее?

– Была пара интрижек, но ничего серьезного.

– Как наша?

– Нет, не как наша. А ты проводила много расследований, как наше?

– Нет. Оно для меня первое. – Коломба смотрит на него. – Вообще первое. Я стала детективом за день до нашего знакомства. У меня есть опыт работы в полиции, но я впервые расследую дело в качестве частного лица.

– А что, есть разница?

– Еще какая. Раньше я работала на государство, теперь – на тебя. Я низко пала, – шутит она.

Гленн кусает ее за ухо:

– Petite idiote…[43]

– Каким ты был в юности? Наверняка сердцеедом!

– Лет до двадцати я не умел общаться с девушками. Затем какое-то время развлекался. А ты?

– До восемнадцати я была девственницей, а потом у меня были только долгие отношения и пара ошибок, которых я могла бы избежать.

Коломба старалась подвести Гленна к разговору о том, какой образ жизни вел его брат в годы учебы, не решаясь задать ему вопрос в лоб. Но когда она наконец чувствует, что готова, на тумбочке вибрирует телефон.

Сермонти.

Коломба подумывает не брать трубку, но если та звонит в три часа ночи, значит произошло что-то серьезное.

– Блин… Извини, мне нужно ответить! – Она принимает звонок. – Минутку. – Натянув футболку Гленна, доходящую ей до ягодиц, она выходит в патио. – Что случилось?

– Пропал самолет.

Легкие Коломбы сжимаются.

– Бомба?

На мгновение тени сгущаются вокруг нее, но способность дышать почти сразу возвращается, и тени исчезают.

– По всей вероятности, да. Скоро мы узнаем больше. На борту, помимо экипажа, находились шестеро подростков из колледжа.

– Это ужасно, но я-то тут при чем?

– Некий блогер взял на себя ответственность за теракт. Сейчас пришлю вам ссылку на его пост в «Телеграме». Прочтите и сами все поймете. Я повишу на линии.

«А если я не хочу его читать?» – думает Коломба. Тем не менее она читает.

Братья и сестры, ищущие истину в этом мире лжи и цензуры, слышали ли вы скорбную новость? Почти сразу после взлета с земли Вильгельма Отеля (или как там его звали?) с радаров исчез частный самолет.

На борту находились шестеро подростков, собиравшихся поразвлечься на вечеринке с шампанским и кокаином, однако злодейка-судьба разорвала их на куски и разбросала над Францией.

Вы скажете: «Какая трагедия, шестеро ребят погибли такой страшной смертью!» И будете правы. Подумать только, ведь они могли дожить до двухсот лет!

Нет, они были не инопланетянами, а просто детьми сверхбогачей, наших самых экстравагантных и расточительных соплеменников. Помните метафору с небоскребом? Так вот, они обитали у самой вершины, а там и медицинское обслуживание тоже на высоте. Сверхсверхбогачи желают жить вечно. Они потратили на обследования больше денег, чем Америка на вооружение Израиля. И продолжают их тратить.

У них есть клиники на дому, им ежедневно проводят чекапы, переливают кровь, пересаживают органы. Им не приходится два года дожидаться записи на компьютерную томографию, они не оказываются в заточении в собственном доме, потому что с возрастом ходить по лестнице стало слишком тяжело, они часами не истекают кровью на полу в приемном отделении. Они принимают лекарства, которых не принимаем мы, потому что одна упаковка стоит миллион долларов. Ведь лекарства производят именно они и все лучшее приберегают для себя, а нас используют в качестве подопытных кроликов для проверки на побочные эффекты. Уже сейчас сверхсверхбогач запросто может дожить до ста лет, но с каждым годом они изобретают все новые и новые методы лечения и пилюли, чтобы протянуть еще чуть дольше. Горизонт бесконечен, они желают жить вечно и вечно наслаждаться прелестями Долларонии.

«Но какой смысл пытаться жить вечно, если Земля вот-вот превратится в огненный шар?» – спросите вы.

Не беспокойтесь, у сверхсверхбогачей уже есть план Б. Пока вы бьетесь как рыбы о лед, чтобы расплатиться по ипотеке, родители тех самых ребят, которых мы сейчас оплакиваем, уже строят дома на Марсе или на Северном полюсе, где будут любоваться Апокалипсисом из первого ряда и где после двухсот-трехсот лет жизни их подвергнут криоконсервации. Или клонируют. Неясно, кому дизайнеры будут продавать тряпки, пошитые в Азии, ведь восторгаться тем, как они дефилируют в длинных одеждах, будет почти некому, но в остальном они отлично устроятся.

И эти ребята тоже устроились бы как нельзя лучше. Став взрослыми, они бы вершили ваши судьбы, контролировали правительства, выкупили ваш дом и вышвырнули вас на улицу, чтобы построить на его месте небоскреб. Они бы изобрели что-нибудь такое, что лишило бы вас работы, послали вас на какую-нибудь войну во имя нового миропорядка, выдворили в трущобы на окраинах, изгнав из городов, ставших для вас слишком дорогими. Они бы держали в руках поводок вашей жизни, стали бы вашими хозяевами.

Но теперь им уже этого не сделать. Ибо началась война между теми, у кого ничего нет, и теми, у кого есть все. И у нас есть только один девиз.

УБИВАЙ БУРЖУЕВ

Ваш О. Трейн

Дочитав, Коломба снова подносит трубку к уху:

– Скажите, куда мне приехать.

Сермонти назначает ей встречу в военном аэропорту Пратика-ди-Маре, куда Коломба отправляется с Гленном на его вертолете. Пилотирует, разумеется, он. Во время короткого полета над Римом, сотканным из теней и желтых огней, Коломба перечитывает призыв О. Трейна к оружию. Действительно ли это признание в совершении теракта? О. Трейн и мистер Алюминий – один и тот же человек? Поскольку пост все равно уже гуляет по Интернету, она пересылает его Гленну, не нарушая никакой тайны.

Гленн переводит его с помощью ИИ и читает по-французски.

– По-твоему, он и есть убийца моего брата? – спрашивает он наконец. – Этот псих с бредовым расстройством?

– Человек, который мне позвонил, в этом уверен, иначе не обратился бы ко мне.

– Кто это, твой коллега из агентства?

Коломба мешкает, прикидывая, имеет ли смысл врать.

– Нет. Сотрудница службы контрразведки. Это теракт. Они вступили в игру.

– А ты при чем?

– Ни при чем, хотя и знакома кое с кем из них. – Это почти правда, и совесть ее особо не гложет. – Но у меня свои счеты с мистером Алюминием. Если я могу помочь, мой долг – это сделать.

Они приземляются на вспомогательной вертолетной площадке аэропорта. Периметральные прожекторы освещают участок серого асфальта, на котором ждут военные транспортные самолеты и истребители. Несмотря на поздний час, кругом царит суета: между ангарами ездит спецтехника, по взлетно-посадочным полосам снуют группы сотрудников в форме.

Коломба прощается с Гленном, уже немного подумывая о том, что ее ждет.

– Спасибо, что подбросил.

– А это не опасно?

– Я иду только поговорить. Если учесть все происходящее, ты, возможно, рискуешь больше, чем я. – Она поглаживает его по щеке. – Береги себя.

Они целуются, как в кино: он – высунувшись из окна вертолета, а она – приподнявшись на цыпочки на трапе. Знойный воздух пахнет керосином. Коломбу подвозят на джипе к Сермонти, которая разговаривает по телефону, стоя между двумя ангарами.

В темной одежде, сливающейся с темнотой, Сермонти воплощает в себе образ идеальной шпионки.

– Спасибо, что приехали. Как видите, взрыв все-таки был делом рук террориста.

– Похоже на то. И чего вы хотите от меня?

– Будет создана специальная опергруппа под руководством Центрального следственного управления и ЦОГБ[44]. Я уже поговорила с начальником ЦСУ, я знаю, что вы с ним знакомы, и он согласен принять вас в команду.

Коломба напрягается:

– Зато я не согласна в нее вступать. Я уволилась и не хочу возвращаться в полицию в новом качестве.

– Каселли, вы знаете о мистере Алюминии больше всех. Ваше участие очень важно.

– Изначально мы так не договаривались.

– Расследование пошло не так, как мы ожидали изначально. И вам это известно, – парирует Сермонти.

– А если я откажусь?

– Воля ваша, но было бы жаль. Вы нам нужны. Каселли, он перешел на бомбы. Кого он убьет в следующий раз, если мы его не остановим?

– Ладно, – вздыхает Коломба.

Сермонти протягивает ей гостевой пропуск с печатью вооруженных сил. Коломба вешает его на шею.

– Да, и вот еще что. – Сермонти кивает водителю, оставшемуся ждать у джипа. – Ей, – распоряжается она, когда тот подбегает.

Солдат поворачивается к Коломбе и вручает ей пистолет в кобуре. Это «глок» одной из тех пластиковых моделей, которые Коломба терпеть не может. Отдав ей честь, парень бегом возвращается к машине.

– Мне не нужна пушка. Я ведь говорила, что не хочу выходить на передовую, – пытается отказаться Коломба.

– Каселли, вы уже на передовой. И вызвались добровольно. Но в следующий раз, когда кто-нибудь попытается сжечь вас заживо, вы, по крайней мере, сможете пустить пулю ему в лоб.

Брифинг проходит на первом этаже двухэтажного здания со стенами из необработанного бетона, непроницаемыми для радиоволн. У дверей выставлены полицейские, на потолке горят неоновые лампы, перед большим экраном, на котором красуется эмблема военно-воздушных сил, расставлены стулья. На боковых стенах висят мониторы, где в режиме реального времени транслируются съемки со спутников.

Все стулья заняты: в зале собралось человек тридцать, среди которых военные, сотрудники правоохранительных органов, а также люди в штатском – Коломба понятия не имеет, кто это такие, но предполагает, что они тоже из спецслужб. Несколько человек, в том числе Сантини, вполголоса переговариваются, стоя у стены. Рубашка у Сантини измята, изо рта свисает незажженная сигарета. Увидев Коломбу, вошедшую вслед за Сермонти, он издевательски улыбается ей, как бы говоря: «Так и знал, что ты связалась со шпионами».

Коломба отходит в противоположный угол. Сермонти занимает место в первом ряду, освобожденное полковником ВВС, который встает рядом с экраном. Гул разговоров стихает.

– В 23:30 «Gulfstream G650ER» вылетел из аэропорта Женева-Куантран в пункт назначения Лондон-Лутон. На борту находились шесть пассажиров, учеников колледжа «Le Varsey», и пять членов экипажа, – без лишних предисловий начинает полковник. – Но посмотрите на это.

Он кивает военному за компьютером, и на экране появляется топографическая карта Альп с красной линией, отмечающей курс самолета. Полковник снова кивает, и изображение сменяется на график.

– Здесь вы видите последний радиолокационный контакт. Самолет летел на высоте 12 500 футов со скоростью 560 миль в час. Как вы можете заметить, он не отклонялся от плана полета и не подавал диспетчерской службе ни сигнала бедствия, ни сообщений о каких-либо происшествиях, а погодные условия были оптимальными.

На экране возникает трехмерная симуляция курса самолета.

– В 23 часа 47 минут 32 секунды транспондер прекратил передачу, – продолжает полковник. – Одновременно с этим мы потеряли сигнал радара. Мы незамедлительно инициировали поисково-спасательные процедуры. Местность патрулируют французские и итальянские вертолеты, однако поиски затрудняет темнота. На данный момент сигнал ELT, аварийного радиомаяка, не засечен, и обломки не обнаружены.

Руку поднимает полицейский чиновник:

– Возможно ли, что проблема в технической неисправности?

– Внезапная потеря всех сигналов обычно указывает на катастрофическое происшествие. А вот что зафиксировали спутники в 23:47.

На экране появляется растровое изображение в сине-голубых оттенках, в центре которого виднеется красная область. Полковник указывает на нее:

– Вот самолет, но, как видите, его окружает обширная зона высокой температуры. Это значит, что керосин в баках загорелся. Во время полета произошел взрыв. И не поступало сообщений ни о каких неисправностях, которые могли бы привести к тому, чтобы «Gulfstream», только что прошедший все проверки, взорвался прямо в воздухе.

На минуту поднимается ропот, тем временем полковник и Сермонти снова меняются местами.

– Добрый вечер, – здоровается Сермонти, оглядывая присутствующих. – Прежде всего, вот еще кое-какие данные. Будьте добры…

На экране появляется список погибших подростков.

Закари Томпсон, 17 лет.

Анастасия Волкова, 15 лет.

Альберто Росси, 16 лет.

Филиппо Танкреди, 14 лет.

Эмма Дюбуа, 14 лет.

София Рейтер, 16 лет.

– Все они были детьми влиятельных финансистов, за исключением Росси, сына итальянского сенатора. Учитывая личности пассажиров, мы согласны с ВВС: это, безусловно, акт агрессии. – Сермонти нажимает что-то на планшете. На экране появляется пост О. Трейна. – Вероятно, многие из вас уже видели этот пост в «Телеграме». Им поделились несколько крайне правых и крайне левых каналов примерно через час после исчезновения самолета, сразу после того, как Государственное управление гражданской авиации выпустило первое коммюнике, не упоминая о версии теракта и не раскрывая состав пассажиров. – Сермонти указывает на экран. – Вы также можете заметить отсутствие опечаток и четкое структурирование по абзацам, подчеркивающее смысловые акценты: прежде чем составить пост, автор размышлял над ним не один день. Следовательно, мы полагаем, что О. Трейн является либо исполнителем теракта, либо пособником террористов.

– Разве нельзя выяснить, кто он такой? – спрашивает кто-то.

– «Телеграм» отказывается предоставлять властям данные пользователей, что делает его идеальной площадкой для террористов, но аналитическое бюро просматривает все его предыдущие посты в поисках дополнительной информации. По предварительной гипотезе, его псевдоним – аллюзия на песню Дюка Эллингтона «Take the „A“ Train»[45]. Это песня о линии метро, соединявшей Манхэттен с Гарлемом, самый богатый район Нью-Йорка с самым бедным. Таким образом, это метафора, означающая, что он защищает самых слабых. – Сермонти прихлопывает комара на запястье. Зал наполнился ими, и многие начали почесывать щиколотки. – Вероятно, он меломан или музыкант.

– Почему он не признался в содеянном прямым текстом? – спрашивает полковник.

– Причин может быть много. Одна из них – самозащита: если его раскроют, он сможет назваться всего лишь приверженцем. Либо он социопат мессианского типа. Он говорит метафорами и собирается продолжить шоу после ареста. Лично я склоняюсь к этой версии. Но есть еще кое-что, о чем вы должны знать: мы считаем, что О. Трейн ответственен не только за этот теракт, но и за убийства дизайнера Кристины Ринальди, французского предпринимателя Хесуса Мартинеса и швейцарского предпринимателя Франко Мюллера. Возможно, вы уже слышали эту следственную версию, но теперь мы можем быть в ней уверены.

Ропот в зале резко усиливается.

– Извините, но что общего между убитыми? Только то, что они были богаты? – спрашивает Сантини, даже не вынув изо рта сигарету.

Он единственный из присутствующих, на кого заявление Сермонти, похоже, не произвело никакого впечатления.

Та, раздраженно передернув плечами, выделяет фразу на экране. «…на Северном полюсе, где будут любоваться Апокалипсисом из первого ряда и где после двухсот-трехсот лет жизни их подвергнут криоконсервации».

– Это явно намек на Мартинеса. Мы не считаем, что это случайность. – Она выделяет другую фразу: «Неясно, кому дизайнеры будут продавать тряпки, пошитые в Азии». – А это явно намек на Ринальди. Затем он упоминает о продавцах лекарств, то есть о Мюллере.

– Но и здесь он тоже выражается не совсем прямолинейно. Хотите, чтобы мы сыграли в охотников за сокровищами[46]? – снова спрашивает Сантини.

– В предыдущих постах он писал о них прямо, но здесь находится человек, который может развеять ваши сомнения. – Сермонти кивает Коломбе, и та замирает в оцепенении. – Госпожа Каселли, отставная заместительница начальника полиции, которую многие из вас уже знают, сотрудничает с европейским детективным агентством. Она расследовала смерть Хесуса Мартинеса по поручению его семьи и первой догадалась, что за преступлениями стоит один и тот же человек. Госпожа Каселли, подойдите, пожалуйста…

Все присутствующие оборачиваются на Коломбу, и она с трудом подавляет порыв сбежать. После сегодняшнего брифинга ее всю жизнь будут ассоциировать с разведслужбами: именно этого она и боялась больше всего. Коломба подходит к Сермонти, пробираясь между стульев, – словно проходит Путь Позора из «Игры престолов»[47]. «Помнишь, как тебя бесило, когда объявлялись эти проклятые спецслужбы со своими секретами? Теперь они считают тебя одной из них». Испепелив Сермонти горящими зелеными глазами, она вкратце рассказывает об основных обстоятельствах своего расследования. Она привыкла в сокращенном виде излагать содержание отчетов, и это занимает не дольше минуты, но ее еще добрых полчаса забрасывают вопросами, на многие из которых она не может ответить. Сантини насмешливо смотрит на нее, но не произносит ни слова. Бо́льшая часть информации ему уже известна, и он выходит покурить, не дожидаясь, пока Коломба закончит. Она сталкивается с ним на крыльце, когда выходит проветриться под предлогом срочного звонка.

– Донателла заклеймила тебя огнем, ш-ш-ш-ш-ш. – Сантини изображает шипение.

– Донателла – это Сермонти?

– Мы давние знакомые. Она не промах, скажи? Чрезмерно амбициозна, но умна.

– Насколько амбициозна?

Сантини и сам в этом отношении не ангел.

– Не до такой степени, чтобы подложить бомбу, если ты об этом подумала.

– Мне такое и в голову не приходило.

– Она знает свое дело, но ее задачи не совсем совпадают с нашими. По крайней мере, с моими. Я по-прежнему полицейский. Насчет тебя не уверен, но, как бы то ни было, ты принадлежишь ей.

– Я не принадлежу никому.

– Ты официально вступила в их ряды. На следующем этапе тебя познакомят с каким-нибудь руководителем резидентуры на неформальном ужине, оценят… Это как посвящение в секту саентологов.

– Я просто хочу поймать этого выродка.

– Донателла считает, что за преступлениями стоят новые Красные бригады[48]. Или надеется на это. Жаждет повышения до директора ДИБ. А ты что думаешь?

– Я не верю в версию о подпольной ячейке.

– То есть он серийный убийца.

– Возможно.

– А Торре углядел очередной международный заговор?

При упоминании о Данте у Коломбы слегка сжимается сердце. Они расстались не на лучшей ноте, и она чувствует себя виноватой, хотя, возможно, и зря.

– Нет… Значит, я в твоей команде?

– Только в качестве наблюдателя и консультанта, так что особо не обольщайся. Первое собрание состоится через час в участке…

Коломба зевает:

– Я ужасно хочу спать, и мне нужно, чтобы меня кто-нибудь подвез.

– Да что ты…

– Что я могу сказать? Я прилетела на вертолете.

Сантини сурово смотрит ей в глаза:

– Я надеялся, что мне больше не придется иметь с тобой дело. От тебя одни неприятности, а Данте – магнит для несчастий.

– Неужели ты настолько суеверный?

Он показывает ей брелок для ключей в виде красного рожка[49].

– Только с тобой рядом, но надеюсь, что это меня защитит. Пошли, можешь вздремнуть у меня в машине, а в участке есть кофейные автоматы, – говорит он.

При слове «кофе» Коломба снова думает о Данте. Это похоже на наваждение.

Прежде чем совершить посадку в Женеве и принять на борт богатых пассажиров, взорвавшийся самолет вылетел из Фьюмичино, где пополнил запасы провизии и оставался в течение длительного времени. Пока швейцарская полиция выясняет, каким образом подростки провели последние часы своей жизни, и обыскивает аэропорт Женева-Куантран, опергруппе, в состав которой входит и Коломба, предстоит не только пересмотреть старые убийства в поисках новых зацепок касательно личности мистера Алюминия, но и проверить тех, кто мог иметь доступ к взлетно-посадочной полосе и ангарам для частных самолетов в Риме. Таковых предостаточно: наземный и летный персонал, пассажиры, технические специалисты, сотни людей, среди которых немало иностранцев. Чтобы опросить всех, manu militari[50] захвачен бизнес-зал аэропорта, и при имеющихся ресурсах опрос займет как минимум неделю. Воздушное сообщение, приостановленное на несколько часов, возобновляется с огромными задержками из-за новых проверок, сотни рейсов по всей Европе отменены.

Между тем Коломба еще находится в участке. Все утро она разговаривает с полицейскими, участвующими в расследовании, и любезничает с бывшими сослуживцами, которые приходят поздороваться, узнав о ее приезде, а после полудня вместе с магистратом допрашивает директора компании по аренде самолетов, который в разгар дачи показаний отчаянно разражается слезами.

– Вам не следовало перевозить этих подростков, – говорит Коломба, глядя на него ледяными зелеными глазами. Этот человек не вызывает у нее ни малейшего сочувствия. – Тем самым ваша компания нарушила невесть сколько законов.

– Знаю… – всхлипывает он. – Меня разорвут на куски. Мне конец.

Коломба не знает, так ли это, но с его компанией точно покончено. Компенсации семьям будут астрономическими. Ознакомившись с биографиями погибших и их родителей, она обнаруживает, что Филиппо Танкреди не однофамилец, а сын Марко и Оттавии. Мальчик, который был для нее всего лишь именем в скорбном списке, обретает плоть и кровь. Это последняя эмоция, которую она испытывает за этот день, потому что к шести вечера Коломба слишком устает, чтобы продолжать, и начинает заговариваться. Она поручает какому-то новобранцу отвезти ее домой на гражданской машине и, рухнув на кровать в своей душной спальне, перед сном звонит Гленну.

Гленну тоже не спалось от волнения. Сейчас он в Париже, куда улетел сразу после того, как подбросил ее в аэропорт. Он уже слышал о случившемся с сыном Танкреди, потрясен и не может прийти в себя.

– Представляешь? Отправляешь сына в лучший колледж в мире, а эти бестолочи позволяют ему умотать на самолете посреди ночи. Да за такое сажать надо!

– Насколько я поняла, ребята часто так делали.

– Путешествовали без ведома родителей? Моя мать меня бы убила.

– Моя тоже.

– По-твоему, настоящей целью был его сын? Подожди, беру свой вопрос обратно – я уже знаю, что ты ответишь «может быть» или что-нибудь в этом духе.

Коломба улыбается впервые с пробуждения:

– Такая уж я тупая ищейка.

– Но ты моя тупая ищейка.

«В последнее время все хотят мною владеть», – думает Коломба. Однако то, что этого хочет Гленн, вызывает у нее другие чувства, хотя она сама не понимает какие.

– Целью мог быть любой из этих ребят или они все, либо преступник действовал наугад, зная, что на самолете полетит кто-то при деньгах. Судя по всему, ребята забронировали рейс в последний момент, иначе в шесть утра следующего дня он повез бы генерального директора итальянской издательской группы на конференцию в Лондоне.

– Тогда, возможно, взрыв устроил какой-нибудь писатель, разозлившийся из-за отвергнутой рукописи.

Коломба невесело хмыкает:

– Неудачливых писателей опрашивают, и список наверняка получится довольно длинный. Ты когда-нибудь пользовался услугами этой чартерной компании?

– Да, не раз, и Хес тоже. У нас есть два самолета, но они часто стоят на техобслуживании, либо одним из них пользуется моя мать, а другой ремонтируется. Хес собирался купить третий, чтобы не приходилось летать чартерами, но не успел.

– Теперь его купишь ты?

Гленн вздыхает:

– Нет, мне кажется, двух более чем достаточно… Совет директоров хочет, чтобы я остался.

– И стал генеральным директором компании?

– Да. У моей семьи контрольный пакет, но просьба исходит и от представителей миноритариев. Поскольку я был прав насчет брата, мои котировки выросли, – грустно добавляет он.

– А чего хочешь ты?

– Чего угодно, кроме этого. Но я не знаю, как отвертеться. Боюсь, если я откажусь, все развалится. Мне придется управлять еще и «Vault», и это мне меньше всего по нраву. Но в свое время покойники заплатили кучу денег за то, чтобы там хранились их тела, и, если я прикрою лавочку, с компании взыщут гигантские неустойки.

– Ты ведь можешь уволиться когда угодно, да? Не обязательно решать сейчас.

– Я боюсь увязнуть в этом болоте, но ты права, именно так я и собираюсь поступить. Согласиться, но с оговоркой.

Коломба вместе с Гленном проходится по другим именам из списка жертв, но тот почти уверен, что его брат не был знаком ни с кем из них лично и никто из их родственников никогда не просил, чтобы его тело заморозили.

Данте тоже звонит ей, но Коломба слишком устала, чтобы искать примирения. Она ограничивается голосовым сообщением, в котором, еле ворочая языком, рассказывает о сыне Танкреди, затем проваливается в сон без сновидений до шести утра, а когда просыпается, не помнит, где находится.

Она снова бреет голову, потому что ее раздражают волосы, начинающие отрастать вокруг пластыря, заезжает в участок и выпивает с Сантини кофе в курилке, расположенной на балкончике комнатки с питьевыми автоматами. Сантини поручает ей помочь коллегам в аэропорту вместе с целым отрядом новоиспеченных сержантов, которые «даже шнурки завязывать не умеют».

Выходя из участка, чтобы отправиться во Фьюмичино, Коломба сталкивается с Танкреди и его супругой, приехавшими на встречу с магистратом. Это душераздирающее зрелище: он физически поддерживает жену, несмотря на ее слабые попытки его оттолкнуть, двое телохранителей провожают ее в туалет, и муж потухшим взглядом смотрит ей вслед. С его губ исчезла саркастическая усмешка, щеки обросли щетиной – сегодня он совсем не похож на лордоподобие, каковым окрестил его Данте.

Коломба заставляет себя подойти к нему и выразить соболезнования. В свое время, расследуя дела об убийствах несовершеннолетних, она повидала множество родителей в подобной ситуации, и ей трудно было приучить себя не принимать их горе близко к сердцу. Он пожимает ей руку и какое-то время держит ее ладонь в своей, словно ища утешения.

– Мне очень жаль, господин Танкреди, – говорит Коломба. – Могу только пообещать вам, что мы сделаем все возможное, чтобы найти виновного.

Тот качает головой, глядя в никуда.

– С одной стороны, я надеюсь, что он умрет как можно более мучительной смертью, – бормочет он. – С другой стороны, я знаю, что настоящий виновник – я сам.

– Вы не в ответе за действия сумасшедшего.

– Это я выбрал колледж. Это я сказал сыну, что мне некогда отвезти его в Лондон к подруге. Я и представить не мог, что… – Танкреди осекается и снова сжимает ее ладонь. – Я рад, что к расследованию подключились и вы. Если вам что-то понадобится, что угодно, пожалуйста, обращайтесь ко мне.

В этот момент возвращается Оттавия, и он, собравшись с духом, идет ей навстречу, но жена, словно не видя его, продолжает шагать вперед, погруженная в свое горе.

За ночь новость разнеслась по миру гораздо быстрее, чем новость о пожаре в Maison Ринальди, которая уже попала на все первые полосы. Газеты напечатали экстренный выпуск, чтобы сообщить о теракте, по телевизору только о нем и говорят. А пост О. Трейна, которым поделились сотни миллионов раз на всех языках, стал самым популярным в соцсетях.

В то время как средства массовой информации приняли скорбный, осуждающий тон без всяких «но» и «если», реакции в Сети оказались намного разнообразнее. Многие не пролили ни слезинки. Чтоб они все сдохли, эти паразиты, набитые деньгами. Да здравствует О. Трейн, да здравствует мистер Алюминий.

Фьюмичино охраняет отряд по борьбе с беспорядками, сформированный профсоюзами аэропорта, но, когда приезжает Коломба, он уже отбивается от кучки молодежи, одетой в серебристые комбинезоны и кислородные маски. Спецназовцы применяют слезоточивый газ, и Коломба ускоряет шаг, чтобы не попасть в едкое облако. В лифте, ведущем в бизнес-зал, кто-то нарисовал черным фломастером человечка с огнеметом, а сверху надпись «У. Б.».

Зал на этаже вылета окружен людьми, ожидающими допроса, внутри установлены столы с перегородками, чтобы можно было опрашивать больше народу одновременно. Поскольку Коломба знает английский, ей доверяют беседовать с экипажами, вернувшимися с континентальных маршрутов, пока молоденький полицейский ведет запись показаний и вносит их в протокол.

Примерно во время обеда ей в очередной раз звонит Данте, и она наконец берет трубку.

– КоКа, я боялся, что ты злишься, но просто не мог с тобой не поговорить, – нерешительно произносит он.

– Не бойся, ты всегда будешь моим любимым придурком. Но я сейчас не могу долго висеть на телефоне.

– Вы правда думаете, что это дело рук О. Трейна?

Коломба щелкает пальцами и просит бутылку воды у юнца в форме, который все это время не сводил с нее восхищенного взгляда: она задается вопросом, какие слухи о ней ходят.

– Данте, так думают все, – отвечает Коломба, выпив глоток.

– Где ты?

– Во Фьюмичино.

– Давай встретимся на парковке для коротких остановок, я постараюсь остановиться как можно ближе к шлагбауму, ты меня сразу увидишь.

– У тебя что-то срочное или ты просто хочешь потрещать? Потому что я сейчас в жутком раздрае.

– И то и другое. Буду через час, не приведи хвост.

Она не приводит хвост. Данте сидит на капоте «Теслы», а при виде ее вскакивает, подбегает и заключает ее в объятия. Коломба вдыхает цитрусовый запах его лосьона после бритья, который изготавливают в бутике в соответствии с его указаниями и гиперчувствительным обонянием.

– Ты расстроена, – говорит он.

– Еще бы.

– И вооружена.

– В конце концов я позволила себя в это втянуть.

– Мы оба позволили себя в это втянуть… Послушай… – на одном дыхании выпаливает Данте. – Я прошу прощения. Я никогда больше не стану говорить ни о Гленне, ни о других мужчинах, с которыми ты будешь совокупляться, кроме как в позитивном ключе, восхваляя их мужскую силу.

Коломба издает вялый смешок:

– Я тебе не верю, но ладно.

– Значит, мир?

– Мир.

– Хорошо, потому что я не хотел, чтобы это выглядело как способ купить прощение. – Данте открывает багажник и достает оттуда корзину для пикника. – Тут веганские, но очень питательные сэндвичи, пачка «Орео» и литровый термос гватемальского кофе с лошадиной дозой кофеина и, естественно, холодного.

– Спасибо. Не стоило заморачиваться, правда.

– Конечно стоило. – Данте раскрывает облаченную в перчатку руку: на ладони у него лежат две капсулы и таблетка. – Это тебе для бодрости. Капсулы содержат экстракт психоделических грибов в низкой концентрации. Никаких галлюцинаций, только приятный прилив энергии.

– Не говоря уже о том, что черта с два я стану глотать эту дрянь. Представь, если мне придется воспользоваться оружием и мне сделают анализ крови. Кто будет доказывать, что они не галлюциногенные, ты?

– Хм-м, я понял твою позицию. Но таблетка – это модафинил. Он разрешен почти во всем мире, его принимают люди с обструктивным апноэ, чтобы не валиться с ног в течение дня…

– Знаю-знаю. Ты принимаешь его горстями. Но мне достаточно и кофе.

– Как хочешь. – Данте как ни в чем не бывало проглатывает пару капсул, не запивая. – А теперь к делу: вы действительно охотитесь за О. Трейном?

– У тебя есть идеи получше? – спрашивает Коломба.

– К сожалению, нет. У меня никак не складывается логичная картина. Но согласись, странно, что серийный убийца или террорист выбрал в жертвы людей, которые были друг с другом знакомы и вместе учились.

– Таких было только двое, и они никак не были связаны с ребятами из самолета. Но мы не знаем, как он их выбрал. Возможно, он видел их всех вместе на вечеринке. Либо это совпадение.

– А то, что Хесус перед смертью позвонил Кристине Ринальди, – тоже совпадение? А то, что Ринальди позвонила тебе?

– Нет. Но мне пока некогда над этим раздумывать. Он может заложить другие бомбы или… да что угодно.

– Его профиль составили?

– По мнению Сермонти, он психопат с манией величия, – пожимает плечами Коломба.

– Если она сделала такой вывод из поста, твоя бывшая начальница – тупица. – Данте пристально смотрит на нее. – Она ведь бывшая, да?

Коломба колеблется:

– Сейчас это не имеет значения.

Данте приподнимает брови:

– О боже! Я бы так не сказал, но я приехал сюда с посыпанной пеплом головой и не собираюсь к тебе цепляться. Я только отмечу, что при мистическом бреде люди выражаются высокопарно. Обычно у них также нет чувства юмора, они слишком самовлюбленны. А О. Трейн саркастичен, ироничен и неизменно рационален.

– А как же твоя идея про принцип «око за око»?

– Им мог бы руководствоваться человек с расстройством личности, но автор поста от него не страдает.

– И все же он узнал о теракте раньше всех. Если он не сам его совершил, то был соучастником.

Данте грустно кивает:

– Не могу этого исключать. Хотел бы, но не могу.

– Тогда просто пожелай, чтобы мы быстро его нашли. Мы даже не знаем, в Италии он или за границей. По мнению аналитиков, пост написан итальянцем, но он может жить где угодно.

– Нет, он в Италии. Либо был здесь до недавнего времени.

Коломба прищуривается:

– Ты взял это с потолка.

– Нет. Я тебе кое-что скажу, а ты потом сама решай, стоит ли делиться этим с органами.

– Ладно. Выкладывай.

– Знаешь, кто такой Джон Браннер? – спрашивает Данте.

Коломба собирается ответить «нет», но затем вспоминает одну из книг, которые по дешевке скупала на развалах.

– Писатель?

– Английский писатель-фантаст. Очень неплохой.

– Фантастику я сразу выбрасываю в мусорку.

– Ну и зря. Он был еще и пацифистом и создал несколько шедевров, в том числе «Овцы смотрят вверх». Этот роман он написал в начале семидесятых, и, поверь, ему удалось предсказать многое из того, что творится в нашем мире сегодня. Одного из главных героев зовут Остин Трейн, и он вроде как экотеррорист.

Коломбу пробирает легкая дрожь возбуждения.

– Конечно… звучит и впрямь похоже… но…

– В своем посте в «Телеграме» О. Трейн употребляет выражение «нашие самые экстравагантные и расточительные соплеменники» – точную цитату из романа в переводе на итальянский. Это не совпадение. Я проверил. Так что версия с песней «Take the „A“ Train» – чушь собачья.

– Значит, наш О. Трейн – любитель научной фантастики?

– Эта книга уже много лет не переиздавалась по-итальянски. Он не просто любитель научной фантастики, а фанат, – отвечает Данте.

– То есть один из миллионов.

– В Италии научно-фантастическая литература всегда была нишевой, и сегодня ее читают в основном люди за шестьдесят, хотя ему я дал бы от сорока до пятидесяти. Будь он моложе, он бы использовал отсылки к фэнтези или манге, но он вряд ли старше, судя по тому, как ты его описала.

Коломба восстанавливает в памяти то, как двигался человек с огнеметом.

– Да, я тоже так считаю. Но хорошую форму можно сохранять и в шестьдесят.

– Ладно. Он точно самоучка или почти самоучка, вряд ли окончил университет или лицей, потому что никогда не прибегает к более классическим цитатам или метафорам, и его круг чтения весьма ограничен. Он читает книги, переведенные с английского, и подражает стилю старых переводчиков. Подумай о его манере обращаться к аудитории: она не имеет ничего общего со средиземноморской риторикой и характерна скорее для американских телеведущих пятидесятых годов. Тех самых, которых полно в старых научно-фантастических романах. Мужчина, белый, вероятно, держит рукопись в ящике стола.

– О. Трейн – гик?

– Джон Гейси[51], клоун-убийца, тоже любил научную фантастику. Так что почему бы и нет?

Действительно, почему бы и нет… Коломба открывает корзину, достает термос, открывает его и делает глоток. Она ожидает обычной горечи, но кофе оказывается сладким, да еще и со льдом.

– Ты его подсластил!

Для Данте подсластить кофе – то же самое, что для патриота – плюнуть на флаг.

– Должен же я был заслужить прощение.

Сделав еще один глоток, на этот раз побольше, Коломба закрывает термос и убирает обратно в корзину.

– Но как нам найти гика, который любит научную фантастику?

– Поколение Икс любит еще и старый добрый Интернет. Например, форумы, блоги… «Фейсбук» для них – уже квантовый скачок.

– Хочешь сказать, его стоит поискать там? Иголка в стоге сена…

– Я его уже нашел, – отвечает Данте. – Если он не переехал, то живет в Риме.

Коломба на несколько секунд теряет дар речи.

– О. Трейна разыскивает весь мир, а ты вот так запросто его нашел? – спрашивает она, взбудораженная приливом адреналина и кофеином.

– Это заняло некоторое время. Как я уже сказал, люди старше сорока любят Веб один-ноль. О. Трейн участвовал в форуме любителей научной фантастики. Но тогда он еще так себя не называл, – улыбается Данте. – Взбодрилась немного?

– Рассказывай, что узнал.

Данте открывает дверцу машины, берет планшет и заходит на незамысловатую черно-белую страницу обмена сообщениями. Надпись «Forum Science Fiction Italy»[52], поверх нее – маленький звездолет. Данте указывает на несколько сообщений:

– Вот он, под ником Звонарь. Довольно активный участник.

– У него был другой ник?

– Да.

– Откуда ты знаешь, что это именно он?

– Потому что Звонарь – персонаж другого романа Браннера, журналист, который обличает грязные делишки власть имущих[53]. Мне потребовалось время, чтобы его найти, потому что я выбрал штук двадцать знаменитых героев Браннера, и Звонарь был не первым, о ком я подумал.

– А ты знаешь, как на самом деле зовут Звонаря?

Данте ухмыляется:

– Знал бы – сразу бы сказал. Не буду нагнетать интригу… Нет, я знаю только, что он из Рима, потому что в некоторых сообщениях он пишет на темы, актуальные для римлян.

– Например?

– Парковка, статуя папы. Но он и прямо упоминает о Риме, года четыре, нет… пять лет назад он организовал встречу форумчан в римском ресторане. Я съездил туда, перед тем как отправиться к тебе, надеялся найти групповую фотографию на стене, но после ковида ресторан уже не открылся.

– Ты уверен, что ник – не совпадение?

– Я прочитал все его сообщения за последние десять лет. Сначала Звонарь писал исключительно о книгах и фильмах, не давая никаких сведений о себе. Понятно было только, что он выполняет какую-то низкоуровневую работу в сфере информационных технологий и живет на юге Рима. Загружает данные и все такое. Шесть лет назад работу он потерял. И стал чуть менее сдержанным. Посмотри, вдруг стиль этих сообщений покажется тебе знакомым?

Коломба читает сообщения, на которые показывает Данте. «На заре сорокалетия я остался ни с чем и не знаю, куда податься, но теперь ясно, что до моей жизни никому нет дела». Затем: «Я бы бросился в Тибр, но с моей невезучестью я, скорее всего, только подхвачу какую-нибудь заразу». И сразу после этого: «Мои бывшие начальники предпочитают передать работу в Индию, и я скажу вам почему: они надеются реинкарнироваться в золотой слиток». И так далее.

– Лексика немного отличается и более виктимна, чем у О. Трейна, – отмечает Коломба.

– Но он отпускает саркастичные шутки, – возражает Данте.

– Форум еще существует?

– Нет. Он мало-помалу затухал, а потом администратор умер, и его закрыли. Есть только страницы, хранящиеся в «Wayback Machine» – это своего рода кладбище мертвых сайтов. Метаданных там нет, так что выяснить имена форумчан или адреса их электронной почты невозможно.

– Может, у почтовой полиции[54] получится?

Данте возмущенно фыркает.

– Если думаешь, что они справятся лучше меня, – пожалуйста, – ледяным тоном говорит он.

– Нет-нет, извини, – смеется Коломба.

– Надо искать его вне Сети. Обычная работа филеров, как они когда-то назывались.

Прежде чем затевать полномасштабную поисковую операцию, Коломба хочет спросить его, уверен ли он в своих выводах, но сдерживается. Данте говорит только то, в чем уверен. Да, иногда он ошибается, но ни к чему не относится легкомысленно.

– Попробую что-нибудь с этим сделать. Ты проделал огромную работу за эти несколько часов.

– В компьютерные времена двадцать четыре часа – целая вечность. Но когда я не знаю, чем ты занимаешься, мне не спится.

Коломба берет корзину для пикника, плетеную, типично английскую и довольно тяжелую.

– Спасибо за еду. Я позвоню, как только что-нибудь выясню, хотя мало что смогу рассказать по телефону.

– КоКа, я всегда буду прикрывать тебе спину, что бы ни случилось, – говорит Данте.

Коломба обнимает его:

– Спасибо, ты меня бесишь, но я тебя люблю.

– Я собирался сказать то же самое, – говорит он, скрепя сердце отпуская ее обратно в хаос аэропорта, путь в который завален разорванными плакатами и транспарантами, оставшимися после двух утренних демонстраций. Один из них гласит: «К черту минимальную зарплату, нам нужны деньги банков».

Вернувшись в бизнес-зал, Коломба звонит Сантини, оставшемуся в здании ЦСУ. Она ожидает, что тот пошлет ее куда подальше, но он для этого слишком устал – от многочасового сидения на телефоне у него звенит в ушах.

– Это идея Торре, правда? – спрашивает он.

– Да. Но мне она не кажется такой уж бредовой, если ты на это намекаешь.

– Вы двое вечно превращаете все в абсурд. Приезжай сюда, создадим подразделение опергруппы, посвященное научной фантастике. Я выделю тебе четверых или пятерых бедолаг.

Полчаса спустя Коломба встречается в переговорке ЦСУ с пятью агентами в штатском в возрасте от тридцати до шестидесяти лет. После утра, проведенного в аэропорту среди постоянного фонового шума, ее радует возможность говорить, не повышая голоса.

– Итак, мы ищем фаната научной фантастики, мужчину лет пятидесяти, который живет в Риме. Я сделала распечатку с форума, на котором он сидел, – там он называл себя Звонарем. Я выделила его сообщения.

Агенты передают друг другу листы.

– Извините, госпожа Каселли, а почему он нас интересует? – спрашивает старший из них.

– Возможно, ему известна важная информация, так что найти его нужно срочно. Есть идеи, как это сделать?

– Вроде бы каждый сентябрь проводится фестиваль комиксов? Я водил туда внука, – снова говорит старший.

– Ему нравятся книги. Он никогда не упоминает о комиксах.

– Книги там тоже есть…

– Мы не можем дожидаться сентября, – возражает Коломба.

– Тогда как насчет специализированного книжного магазина? – предлагает самый молодой агент.

– Ты знаешь такие?

– Так сразу не вспомню.

– Ладно. Я надеялась найти более быстрый способ, но в таком случае нам придется обойти их все. В Риме их около ста пятидесяти, – говорит Коломба. – Обзвоните их, спросите, есть ли у них раздел научной фантастики. Потом зайдите лично. Придумайте какой-нибудь предлог – например, что вы ищете подарок или роман, название которого вы не помните. Главное, чтобы это звучало правдоподобно для человека в теме.

– Типа Азимова, – говорит один из остальных.

– Нет, его знают все. Лучше найдите в «Википедии» кого-нибудь, кто написал только одну книгу. – Коломба видит, что ее собеседники озадачены. – Подойдите к продавцу, поболтайте и попытайтесь выяснить, любит ли он научную фантастику и слышал ли о форуме.

– И если продавец знает этот форум, надо выспросить у него, кто такой Звонарь? – спрашивает старший.

– Как можно окольнее. Скажите, что вы находили на форуме рекомендации что почитать, но теперь, когда он закрылся…

– А если Звонарь – это сам продавец?

– Посмейтесь, пошутите, потом выйдите и позвоните мне. Но если он скажет, что знает этого человека, приведите его сюда, даже если волоком придется тащить.

– Есть, госпожа Каселли! – отзываются агенты и встают, когда она уходит.

Пока Коломба возвращается во Фьюмичино, чтобы продолжить опрос экипажей и пассажиров, команда обходит книжные магазины и киоски до самого закрытия, но без особых результатов. Она подбадривает их, звонит Данте, чтобы ввести его в курс событий, и Гленну, потому что хочет услышать его голос, а затем опять, смертельно усталая, проваливается в сон. На сей раз ей снится, что она пилотирует самолет, но, обернувшись, видит, что осталась лишь кабина, в которой сидит она, а позади нее только небо.

На следующее утро та же машина без опознавательных знаков снова отвозит Коломбу в аэропорт. По дороге она жует «Орео», подаренные ей Данте, и читает новости онлайн. Публикацию О. Трейна перепечатала даже «Вашингтон пост», и сторонники MAGA его безоговорочно поддержали. Они не выступают с откровенными призывами делать то же самое, но и не расценивают как злодеяние расправу над коррумпированными и безнравственными элитами, которые правят миром. Последователи QAnon считают О. Трейна частью подпольного движения сопротивления рептилоидам или что-то в этом роде.

Коломба переходит к чтению списка преступлений-подражаний, счет на которые по всей стране пошел на десятки, пока что без жертв. Сожженные роскошные автомобили, разбитые витрины, испорченные банкоматы, массовое нападение на свадебную вечеринку сына сверхбогатого индийца, который арендовал целый лигурийский городок и украсил его как съемочную площадку для болливудского фильма. Нападавшие, почти все одетые в серебристые комбинезоны и маски, подрались с телохранителями и украли огромное количество еды и бутылок шампанского. Сын сверхбогача вместе с новобрачной уже покинули Италию, которая теперь считается страной, опасной для туристов.

После утренних встреч и допросов Коломба идет перекусить с Сермонти в один из самых дорогих баров в зоне вылета, набитой пассажирами задержанных рейсов.

– Поисковые группы обнаружили во Франции первые обломки, – говорит Сермонти. – И несколько фрагментов тел. Но черный ящик пока не найден.

– Есть ли хоть какая-то вероятность, что это была не бомба?

– Нет. У вас появились новости, еще не попавшие в официальные отчеты?

– Никаких. Если О. Трейн заложил бомбу здесь, во Фьюмичино, он большой ловкач.

– Возможно, это сделал кто-то из членов экипажа. Мы их проверяем, – говорит Сермонти.

– Первое, что я сделала, – это сопоставила их график полетов с убийствами Мартинеса и Ринальди, так как мы точно не знаем, когда был отравлен Мюллер. Но пилоты и экипажи находились в заграничных рейсах.

– Мы тоже это сделали, но, если это подпольная группа, они могли поделить работу между собой.

– И один из них стал камикадзе?

– Каселли, есть фанатики. Есть люди, страдающие от депрессии. Были случаи, когда пилоты разбивали самолет, чтобы покончить с собой.

– О. Трейн точно не был одним из них, ведь он выложил пост в «Телеграме» после взрыва.

– Если только он не запланировал отложенную публикацию перед смертью. Он уже три дня ничего не пишет.

– Старые посты выходили редко, с промежутками не меньше недели.

– Учитывая все, что сейчас творится, мы ожидали одного поста в день. Но все еще ждем. Продолжайте в том же духе.

Коломба собиралась рассказать об охоте за гиком, но в итоге передумала. Если будут какие-то результаты, Сермонти все равно узнает. Как нарочно, сразу после того, как она уходит со встречи с чиновницей, ей звонит молодой человек из группы филеров, которые обходят книжные магазины.

Агент уверен, что хозяйка книжного магазина по соседству знает Звонаря.

– Вместо того чтобы и дальше действовать наобум, я поискал книжные, которые устраивали мероприятия, связанные с фантастической литературой, и нашел парочку. Сегодня утром я первым делом зашел туда. Хозяйка здорово разбиралась в классике научной фантастики, и я упомянул о форуме. Она тоже писала там под ником Молли Миллион[55].

Коломба вспоминает, что видела посты, написанные под этим ником.

– Что она тебе сказала?

– Ничего существенного, госпожа Каселли, но она заявила, что познакомилась со Звонарем на ужине форумчан в ресторанчике, который больше не работает.

– Немедленно привези ее сюда. Не говори зачем, просто объясни, что нам нужна ее помощь. Если она откажется ехать, надень на нее наручники и запихни в машину, ясно? Привези ее сюда прямо сейчас, даже если ей придется закрыть магазин.

Коломба звонит Сантини, который возвращается с совещания по обеспечению общественного порядка.

– Очередная гениальная догадка? – осведомляется он.

– О. Трейн раньше писал в Сети под ником Звонарь. Мы нашли женщину, которая знает, кто он такой.

– Где она сейчас? – спрашивает Сантини уже совсем другим тоном.

– Едет сюда.

Он приезжает первым и выгоняет всех из помещения для персонала при бизнес-зале.

Несмотря на волнение, Молли Миллион, женщина лет шестидесяти с наращенными дредами, выражается четко и ясно.

– Я познакомилась с ним пять лет назад на ужине форумчан, – рассказывает она. – Это был первый и последний раз, когда мы собрались вместе. Он представился как Сильвио. Но почему вы его разыскиваете?

– Мы не можем вам сказать. Какая у него фамилия? – спрашивает Сантини.

– Не помню, не уверена, что он ее называл.

– Вы видели его после этого? Он покупал у вас книги?

– Пару раз, но с тех пор уже года два-три прошло… Мы не были друзьями, я только читала его посты на форуме.

Молли Миллион встревоженно озирается. В комнате нет никого, кроме них троих, но полицейские и карабинеры, привлеченные сарафанным радио, собираются за дверью и заглядывают внутрь через окно в стене бизнес-зала. Женщина чувствует всеобщее напряжение и слышит нарастающий гул голосов.

– Может быть, мне стоит обратиться к адвокату? То есть извините, но я немного…

– Синьора, вы просто помогаете нам, – говорит Коломба. – Вам нечего опасаться. Простите, что притащили вас сюда, но вы нам нужны.

– Из-за Сильвио?

– Да. Мы просто пытаемся его найти. Вы когда-нибудь переписывались где-то еще, помимо форума?

– Насколько я помню, нет.

– Вы знаете, где он живет?

– На юге Рима. Но что он сделал?

– Синьора, просто ответьте, пожалуйста, – перебивает ее Сантини.

– Не обязательно грубить…

– Извините его, – говорит Коломба. – Мы почти не спим. У вас есть фотографии с того ужина?

– Да. Наверное, у меня осталось несколько снимков в мобильнике.

Они просят ее поискать. Молли Миллион долго тычет в экран пухлыми пальцами, но в конце концов находит групповую фотографию. Всем форумчанам за шестьдесят, почти все они мужчины, в большинстве своем пузатые, бородатые и в очках с толстыми линзами. Среди них затесались несколько парней помоложе и мужчина средних лет со стрижкой под ежик. Лица Сильвио почти не видно, рост чуть выше среднего, телосложение крепкое, но не грузное. Тот ли он человек, который пытался сжечь ее заживо? Невозможно определить.

Коломба и Сантини передают друг другу мобильник.

– Синьора, позже мы попросим вас описать его для составления фоторобота, но после этого вам придется загрузить фотографии на один из наших компьютеров, – говорит Коломба. – Вы знаете кого-нибудь еще из форумчан, кто мог бы помочь нам установить его личность?

Женщина знает преподавателя на пенсии. Тот знает переводчика на пенсии, с которым Звонарь переписывался за пределами форума. Получив эту информацию, Сантини и Коломба едва не дают друг другу пять. Адрес электронной почты – имя и фамилия через точку. Сильвио Корнеа.

Они его нашли.

Рассвет. В районе Мальяна гаснут уличные фонари. Гаснет и энергосберегающее освещение в старом, облупившемся шестиэтажном многоквартирном доме с балконами, утыканными спутниковыми тарелками.

На прилегающих улицах незаметно припарковались три черных фургона ЦОГБ, спецподразделения по борьбе с терроризмом. Около двадцати оперативников, одетых в черные бронежилеты и балаклавы, тихо передвигаются по зданию, переговариваясь с помощью гарнитур с шумоподавлением микрофонов. На крыше соседнего здания лежат два снайпера из СГВ, спецназа карабинеров, с винтовками, нацеленными на окна квартиры, где живет Сильвио Корнеа, он же Звонарь, он же О. Трейн, он же палач богачей. Из одного из припаркованных фургонов в направлении окон объекта запускают бесшумный тепловизорный дрон размером с небольшого сокола.

Коломба ждет в двухстах метрах от здания, в белом фургоне без опознавательных знаков, где размещено командование операцией. Она стоит за спиной командира ЦОГБ, сидящего за пультом управления рядом с помощником, и следит за мониторами, на которые выводится прямая трансляция с нагрудных камер оперативников. Помимо Коломбы, на месте в качестве наблюдателя присутствует Сантини. В участке осталась дополнительная группа наблюдения, состоящая из магистрата, помощника министра внутренних дел и Сермонти.

Один из мониторов показывает инфракрасную съемку с дрона. За изображением призрачной стены виден красный силуэт лежащего человека: О. Трейн дома и спит. Операция, названная «Ртуть» из-за чьей-то страсти к химии (химик-любитель объяснил, что ртуть разрушает алюминий), была наспех разработана после того, как Сантини представил отчет магистрату, который побледнел, узнав, что Сильвио Корнеа, специалиста по топливным насосам, имевшего доступ к взлетно-посадочной полосе, еще не вызывали следователи.

«Это вообще нормально? – спросил Данте, с которым Коломба ненадолго встретилась, перед тем как отправиться на операцию. Они увиделись в переулке в двух шагах от штаб-квартиры ЦСУ, где в четыре утра не было ни души, даже всегдашних пьяных туристов. – Такого, как он, надо было сразу же допросить».

«Таких, как он, с допуском в закрытые зоны аэропорта, по меньшей мере сотня. Это все сотрудники, не говоря уже о летном персонале и охранниках. И он работает техническим специалистом не во Фьюмичино, а в компании, производящей горючее для самолетов, причем внештатно. Сильвио Корнеа раньше был электротехником, а после того как перестал работать в фирме по разработке программного обеспечения, переквалифицировался».

«И никогда не проявлял задатки потенциального убийцы?»

«Видимо, нет. Мы бы в любом случае его вычислили. Когда ищешь свидетелей, расширяешь радиус и рано или поздно выходишь на нужного человека. Компания уже предоставила нам список внештатных сотрудников, в котором было его имя, но при том темпе, в котором мы двигались, мы бы добрались до него на следующей неделе».

Данте фыркнул, уронив на себя сигаретный пепел.

«Твои бывшие сослуживцы, может, и не поняли бы, что он тот, кто им нужен».

«Сразу – может, и нет. Но он уже на карандаше у следствия. Понемногу те, у кого есть железное алиби, исключались бы, и остался бы только он в числе все более малочисленной группы подозреваемых. И тогда, покопавшись в его подноготной, его бы разоблачили. Но ты сэкономил нам время, а время всегда на стороне беглецов».

«Разве ты не сказала, что его обнаружили в собственном доме?»

«Да».

«Он никуда не сбежал», – отметил Данте.

«Может быть, он собирался устроить еще черт знает сколько взрывов. Ты, скорее всего, спас много жизней, найдя Звонаря», – предположила Коломба.

«У меня всего лишь возникла смутная идея. А ты ее осуществила», – мрачно произнес он, потушив сигарету о подошву.

«С каких пор ты стал таким скромным?»

«Я не скромный, просто я представлял его совершенно по-другому. Как заправщик мог попасть в дом Хесуса?»

«Сермонти уверена, что он действовал в составе группы. Возможно, среди них был и какой-нибудь бывший сотрудник „Джунглей“».

«Тот, кого мы ищем, не гик. Это человек, способный сойти за члена высшего общества. Возможно, даже один из них».

«Скоро мы его арестуем, и он нам все объяснит».

«А почему Хесус позвонил Кристине Ринальди, он тоже объяснит?»

«Я у него спрошу. Пожелай мне удачи».

«Нет, я не верю в удачу. Не делай глупостей. И позвони мне сразу, как только закончишь».

Коломба пообещала это ему, затем, само собой, дала такое же обещание Гленну и уехала с Сантини, которого, как и ее, слегка обескураживала перспектива находиться на первой линии, не принимая прямого участия в операции. «Вот по этому я вообще не скучаю», – сказал Сантини. Коломба с ним согласилась, но теперь уже не была уверена, что это правда. Она хотела бы первой добраться до О. Трейна, хотела бы посмотреть ему в глаза в момент, когда вся его жизнь рушится, чтобы понять, действительно ли он тот самый человек, которого она видела сквозь пламя.

Однако теперь дело за взрывотехниками. Другие оперативники ЦОГБ сопровождают их, одетых во взрывозащитные костюмы, на второй этаж здания, и оба останавливаются перед дверью Корнеа. На его коврике изображена черная кошка. Взрывотехники устанавливают сейсмические датчики и детекторы химических веществ. Старший взрывотехник просовывает под дверь оптический зонд. Он показывает небольшой темный коридор, закрытую дверь спальни.

Тем временем его коллега использует нюхач, портативный прибор для химического анализа воздуха. Прибор издает в наушниках оператора звуковой сигнал. Взрывчатка. С одной стороны, это подтверждение, с другой – опасность.

– Думаешь, он заминировал дверь? – спрашивает командир из фургона.

– Возможно, это просто следы, оставшиеся с тех пор, как он изготавливал бомбу, – шепчет взрывотехник в микрофон. – Но я бы не стал на это полагаться. Нужно эвакуировать здание.

Коломба одной из первых входит в развороченную квартиру, после того как взрывотехники и пожарные объявляют, что это безопасно. Взрыв не разрушил несущие стены, но бо́льшая часть потолка и, следовательно, квартиры этажом выше, обвалилась. Взрывотехники поясняют, что бомба была осколочная – заряд пластичной взрывчатки в металлическом контейнере. Взрывом выбило стекла во всем здании и снесло внешнюю стену квартиры, но благодаря экстренной эвакуации единственной жертвой стал террорист.

Тело Сильвио Корнеа, он же О. Трейн и так далее и тому подобное, почти уничтожено взрывом, изрешечено осколками металла, раздавлено ударной волной и опалено жаром. Устоявшие стены коридора и обломки потолка забрызганы его кровью, к ним прилипли куски обугленной плоти. Вонь сажи и химических веществ проникает под маску Коломбы, ее горло сжимает спазмом, и ее переносит назад, в далекое прошлое, когда она, одна из немногих выживших, очнулась среди развалин разрушенного взрывом ресторана. Ей чудятся крики, на периферии зрения мерещатся картины того дня, обугленные трупы. Она до крови кусает губы, чтобы не потерять над собой контроль, и дышит полной грудью, бродя как лунатик среди хаоса и стараясь не мешать криминалистам. Ее взгляд задерживается на обгоревших страницах книги, экране компьютера, изголовье кровати, к которому все еще приклеены флуоресцентные пластиковые звезды, уцелевшей обложке с изображением космической ракеты, какой ее представляли в пятидесятые годы.

В груде кирпичей и обгоревшей ткани что-то поблескивает, колеблемое сквозняком. Коломба просит одного из криминалистов взять блестяшку щипцами и рассматривает ее вблизи: это обрывок огнеупорного костюма, такого же, как у человека с огнеметом.

«Это он, – думает она. – Все кончено».

В следующие два дня Коломба трижды дает показания прокурору и участвует во встречах с шишками из полиции и прочих структур. Она рассказывает то же, что уже рассказывала слишком много раз, не упоминая только о Данте, и Сантини ее не выдает. Ей показывают фотографии Корнеа в надежде, что она опознает в нем мистера Алюминия, но Коломба не может. Телосложение более-менее такое же, но лицо кажется ей слишком круглым, а взгляд – слишком добрым.

Но кто еще это может быть?

Тем временем поступает подтверждение, что труп принадлежит Корнеа. ДНК останков совпадает с его, а значит, он не сбежал, оставив вместо себя говяжью тушу. Взрывчатка, которая разнесла квартиру, также была идентифицирована: химический состав соответствует остаткам, найденным на одном из обломков самолета. Из-под развалин дома извлекают все: магнитный ключ от квартиры Мюллера в «Городских джунглях», запчасти от криосауны «Opále», жесткий диск с постами О. Трейна и даже огнемет, из которого в Коломбу выстрелил мистер Алюминий.

Корнеа приобрел «Not-A-Flamethrower»[56], маленький маломощный огнемет производства «Boring Company» Илона Маска, и модифицировал его, оснастив авиационным бензобаком и соплом, позволяющим пускать струю дальше. Если шуточный гаджет, выпущенный в нескольких сотнях экземпляров, годился только для того, чтобы валять дурака на вечеринке, то версия Корнеа – это смертоносное оружие. И недешевое – на «eBay» его продавали за три тысячи евро. Но по словам следователей, есть кое-какие неясности. Сообщников найдут, и они объяснят то, чего не хватает для полноты картины.

На третий день магистрат ограничивается приветственным рукопожатием.

– Пожалуй, вы нам больше не нужны, – говорит он Коломбе.

Она рассказала, что знала, остальное – задача следователей.

Коломбу не отпускает странное, неприятное ощущение. Служи она по-прежнему в полиции, она бы еще как минимум два месяца работала над закрытием дела, опрашивая всех свидетелей и строча бесконечные отчеты. Она бы нашла ответы на все вопросы, которыми продолжала задаваться. Почему никто не видел Корнеа в дни перед терактом? Почему ни одна камера не засекла, как он пробрался в зону стоянки частных самолетов? Как ему удалось проникнуть в дом такого затворника, как Мюллер, и подменить лекарства? Почему он дожидался прибытия полиции, прежде чем взорвать себя, и не оставил видеозавещания, как всегда поступают камикадзе?

Но рано или поздно кто-нибудь расставит все кусочки пазла по местам, верно? Только это будет не она, ей придется отойти в сторону. Директор «Crown» звонит Коломбе с поздравлениями и присылает бутылку шампанского. Он говорит, что ожидает от нее итогового отчета и счета за услуги, и выражает надежду на дальнейшее сотрудничество.

Сермонти шампанского не присылает, но приглашает Коломбу на ужин, чтобы отпраздновать ее успех. Не во всегдашний бар при миланском ресторане, а к себе домой, в пентхаус здания с элементами рококо в римском квартале Коппеде. Муж Сермонти, хирург на пенсии, тепло встречает ее и знакомит примерно с тремя десятками гостей, которых представляет как профессоров и чиновников. Никто не говорит о работе, а только о приятных темах. Никаких прямых упоминаний мистера Алюминия, разве что обиняками, вполголоса, с улыбками и подмигиваниями. Но Коломба кипит от негодования и, воспользовавшись случаем, остается наедине с Сермонти на кухне.

– Вы их нашли? – спрашивает Коломба, помогая ей достать из холодильника торт.

Сермонти удивленно округляет глаза, словно увидев на кондитерском креме дохлую муху:

– Кого?

– Сообщников Корнеа. Тех, кто ему помогал.

– Для этого есть полиция, а мы свое дело сделали, вам так не кажется?

– А как же «Эон»?

– Вы сами сказали, что члены проекта перестали встречаться два года назад. К тому же они в этом не замешаны. Есть и другие дела, о которых я хотела бы поговорить с вами в ближайшие дни.

– По-моему, вы слишком торопитесь. С этой историей еще не покончено. Пока мы не узнаем, как ему удалось сделать то, что он сделал, Корнеа – всего лишь мертвый подозреваемый.

Сермонти ставит торт на стол, улыбка исчезает с ее лица.

– Коломба, почему вы упорно плывете против течения?

– Я не плыву против течения.

– Из-за убийств, совершенных Корнеа, наша страна была на грани кризиса, под прицелом международной дипломатии, ее поливали помоями в прессе по всему миру. Банды идиотов в респираторах громили магазины. Теперь же, в том числе благодаря вам, все изменилось. Причем в кратчайшие сроки. Хотите снова поставить все под сомнение?

– Нет. Просто хочу убедиться, что не упустила ничего важного.

– Когда расследование закончится, будет видно, а сейчас смотрите в будущее. – Глаза у Сермонти слегка затуманенные, она выпила пару бокалов и рассуждает позитивнее, чем обычно. – Дракон убит, народ спасен, и это во многом ваша заслуга. Радуйтесь.

Гленна тоже переполняла радость. В ночь взрыва он пытался дозвониться Коломбе и оставил взволнованное голосовое сообщение о том, что кошмар окончен. Убийца его брата мертв, он может оставить горе позади, подумать о будущем. И похоже, ожидает, что их будущее будет совместным. Коломба перезвонила ему только через два дня, лежа в постели, опустошенная и уставшая от всей этой пустой болтовни и встреч.

«Ты хочешь меня увидеть?» – спросил Гленн в какой-то момент.

«Ты же знаешь, что хочу».

«Тогда, может, приедешь? Париж в это время года бесподобен».

«Мне еще нужно кое-что закончить. Отчеты, допросы и все такое, – соврала она. – Но это недолго».

«Насколько недолго?»

«Не знаю…»

«Моя мама хочет с тобой познакомиться».

По спине Коломбы пробежал холодок страха.

«Тебе не кажется, что для этого пока рановато?»

Гленн рассмеялся:

«Она ничего о нас не знает! Она хочет познакомиться с детективом, а не с моей…»

«Подругой».

«У меня на уме было другое слово».

«Вот пусть оно там и остается».

Он снова рассмеялся.

«Я сказал матери, что смерть убийцы Хеса – целиком и полностью твоя заслуга…»

«Неправда, я сделала только малую часть работы», – возразила Коломба.

«Самую необходимую часть».

«К тому же без Данте у меня бы ничего не получилось. Это была частичка от частички».

«Ладно, понял, ты не хочешь, – сказал Гленн. – Тогда, если приедешь, обещаю, все останется между нами. Тебе не придется даже проезжать мимо моего дома или офиса, никто из моих родственников, а тем более друзей о тебе не узнает. Мы будем только вдвоем».

«Плюс толпа твоих телохранителей».

«Нет. Только вдвоем. Мы сбежим от всех, обещаю. Охранников тоже оставим дома, ведь меня сможешь защитить ты».

Коломба боялась согласиться, поэтому не ответила ничего. Прошло еще два дня, в которые они только переписывались, и она всегда врала, что занята. Или что спит, хотя и просыпалась по много раз за ночь.

Вернувшись с ужина у Сермонти с фантомной болью в животе, она снимает костюм и бросается на кровать, но ей не спится. Ее одолевают сомнения, она разрывается между тем, как хочет поступить, и тем, что считает разумным. Но в чем смысл ее сомнений? На чем они основаны, кроме как на сугубо личных переживаниях, вероятно вызванных тем, что она чувствует себя за бортом? Не она должна все проверять и ставить печати. Это обязанность магистратов, полицейских и спецслужб. Она не относится ни к тем, ни к другим, ни к третьим. И не желает этого.

Коломба встает, снова надевает костюм, берет обувную коробку и достает из сейфа пистолет ДИБ. Затем садится в машину и едет обратно в Коппеде. Из подъезда выходят последние гости. Сермонти с мужем спустились их проводить, по пустой улице гулко разносится пьяный смех. Увидев, что Коломба вернулась, Сермонти замирает от удивления:

– Я уж думала, с вами что-то случилось.

Коломба сует ей в руки коробку, чуть сдвинув крышку, чтобы та не решила, что внутри бомба.

– Спасибо за предоставленную возможность. До свидания, – говорит она, прежде чем Сермонти успевает отреагировать.

Затем садится в машину и возвращается домой. Она чувствует облегчение, но ее по-прежнему мучает бессонница.

Теперь она беспокоится еще и за свое будущее.

Снова переодевшись, Коломба отправляется к Данте и в два часа ночи звонит ему в домофон. Тот говорит, что не спал. В предыдущие дни она держала его в курсе событий, но они редко созванивались, хотя он был первым, кто позвонил ей сразу после взрыва, единственным, кто позвонил. Кому еще она могла рассказать о своих чувствах, о том, как на мгновение вернулась в прошлое и оказалась среди других развалин, после другого взрыва, от которого чуть не погибла?

– Кофе? – предлагает Данте.

– Лучше алкоголь.

Он готовит для них обоих по «московскому мулу». Они устраиваются на террасе, и Коломба не открывает рта, пока не выпивает половину своего коктейля.

– Корнеа был просто, сука, гиком, – произносит она наконец.

– Знаю.

– Все сходится, улики налицо, но никто не знает, как он все провернул, и, похоже, никого это не волнует. И меня тоже не должно волновать.

– Но тебя волнует. Что-то не стыкуется, и ты это знаешь.

– Кто-то снабжал его контактами и информацией. Он не мог сделать все в одиночку.

– Если он вообще что-то делал, помимо написания постов, – подчеркивает Данте. – Он либо сообщник, либо жертва, но не убийца. Даже с лучшей информацией в мире он не смог бы набиться в друзья к жильцам «Джунглей». Они чуют бедность за километр.

– А как же улики? – спрашивает Коломба.

– Их подбросили. Не хватало только винтовки, из которой убили Кеннеди. Точнее, ему подбросил их тот самый человек, который играет в «око за око», когда кого-то убивает. Не группа вооруженных активистов, а просто человек, который теперь думает, что победил.

– Серийные убийцы так не поступают.

– Он убийца, у которого есть мотив. Ему это нравится, и он не боится действовать лично.

– Если это так, его найдут.

– Ты сама сказала, что его даже не ищут. Но это можем сделать мы.

– Следуя интуиции, без доказательств… – качает головой Коломба.

– Доказательства кроются в прошлом Хесуса и Кристины Ринальди. Я обратился в парижскую академию, мне прислали ежегодник со всеми студентами времен их учебы там. Если мы с ними свяжемся…

– Нет. Я не могу. Хватит. Когда я соглашалась на эту работу, я хотела чего-то спокойного, а уж точно не такого дерьма.

– Это твоя работа.

– Это ничья работа.

– КоКа, это то, что ты умеешь, и то, чем ты хочешь заниматься.

Коломба допивает коктейль.

– Еще один. – Она стучит пустой кружкой о стол, изображая ковбоя в салуне.

– Сию минуту, мадам. Видимо, у вас какой-то особый повод.

Данте готовит еще два коктейля. Дома он не носит перчатку и достает кубики льда из формы больной рукой.

После первоначального потрясения Коломба постепенно начала восхищаться его способностью делать все только двумя подвижными пальцами. Она выпивает еще полкружки.

– Повод в том, что я говорю «хватит». Я выхожу из игры. Есть много хороших полицейских, которые не удовольствуются удобной версией. И если убийца все еще на свободе, они скоро это поймут.

– Возможно, он уже сделал то, что планировал. Раз уж он не серийный убийца и у него есть какая-то цель.

– В таком случае он больше не будет ни для кого проблемой.

– Большинство людей, которые совершают убийство, никогда не повторяют содеянного. Но тот, кто уже убил два, три, четыре раза, не останавливается. Он найдет другую причину, чтобы продолжить убивать.

Коломба дует на него через бумажную соломинку.

– Дай мне доказательство, что этот человек существует. Тот телефонный звонок не считается.

– Говорю же, Хесуса и Кристину Ринальди связывало что-то такое, из-за чего они стали мишенями убийцы. Я не знаю, что это была за связь, но знаю, что она существовала, и хочу ее найти.

– Почему? Ты ведь просто хотел помочь мне. Моя работа окончена, и твоя тоже.

– КоКа, теперь для меня это уже вопрос принципа. – Данте прикуривает сигарету от окурка предыдущей. – Отец лишил меня всего, что у меня было. Детства, юности, моей семьи… Я даже не знаю своего настоящего имени. Когда ты со мной познакомилась, я был просто жертвой, пытающейся выжить, но ты вытащила меня из дома. И показала, что таких, как Отец, можно остановить.

– Я хотела остановить его. Но блин, я не хотела, чтобы охота за монстрами превратилась в дело моей жизни. И твоей тоже.

– Меня это пугает, но так оно и есть. По крайней мере, для меня. Если у меня и есть какая-то цель в жизни, так это не допустить, чтобы такой человек остался на свободе.

– Несмотря на то, что он убивает богачей, которых ты презираешь?

– КоКа, мое презрение не имеет имущественного ценза. И если бы насилием можно было чего-то добиться, мы бы жили в лучшем из возможных миров.

– Мы погрязли в насилии. Подвергались ему и сами его применяли.

– Знаю, иногда это было неизбежно, и мне от этого противно. Однако не настолько, чтобы все бросить. Но один я ничего не смогу. КоКа, я не могу выходить во внешний мир без тебя.

Коломба качает головой:

– На этот раз я пас.

– Почему?

– Потому что одержимость поиском истины уже слишком дорого мне обошлась. Она слишком дорого обошлась нам обоим. А еще потому, что я уже замучилась ходить по кругу. У тебя есть хоть одно доказательство?

– Ты меня уже спрашивала, и ответ – нет.

– Тогда хватит. – Коломба опустошает свою кружку. – Можно я переночую здесь? – спрашивает она чуть погодя.

– С каких пор ты просишь разрешения? Я не сдавал твою комнату в аренду.

– Можно я посплю на диване в оранжерее?

– Конечно, – улыбается Данте.

Он уносит книги и пепельницы, и она забирается под плед, глядя на небо сквозь стеклянную крышу. В какой-то момент он впадает в дремоту, а когда просыпается, Коломба спит как младенец, обнимая его сзади. Данте замирает не дыша, чтобы она не отодвинулась.

Коломба просыпается засветло и начинает складывать в сумку свои немногочисленные вещи. Он, сделав вид, будто только что проснулся, наблюдает за ее сборами:

– Ты уезжаешь, да? Во вчерашнем вечере было что-то прощальное.

– Мне нужно кое в чем разобраться. Я потом тебе позвоню.

Коломба садится на скоростной поезд до Милана, где покупает билет в Париж. Она не хочет лететь самолетом, чтобы оставить себе время подумать, чем и занимается всю дорогу. Сделав пересадку, она засыпает, а просыпается уже на Лионском вокзале. Затем сразу же звонит Гленну.

– Я принимаю твое предложение, – говорит она ему.

CORRIERE DELLA SERA

Токсикологический анализ крови Корнеа: обнаружены опиаты и галлюциногены

Эксперты: «Определить величину принятой дозы невозможно»

Гленн и Коломба все так же стоят перед Данте.

– Что ты здесь делаешь? – первым обретает дар речи Гленн.

Почти все постояльцы умолкли, прислушиваясь к их взволнованному разговору, и многие понимают по-английски. Официанты тоже два-три раза подходили принять у них заказы, но отходили, поняв, что они не вовремя.

– Мне нужно поговорить с Коломбой.

– О чем?

– О типе, который заложил бомбу в самолет rich kids.

– Он умер.

– Не совсем.

– Данте, я уехала в том числе для того, чтобы сбежать от твоих навязчивых идей, – вздыхает Коломба.

– Это наши общие навязчивые идеи, КоКа. К тому же я бы назвал их скорее смелыми гипотезами…

– У которых должны быть основания.

– Теперь они появились. Раз уж ты не хочешь слушать теории, я буду говорить только о фактах, а выводы оставлю на твое усмотрение. И если они будут отличаться от моих…

– Ты попытаешься меня переубедить, – заканчивает за него Коломба.

Данте ухмыляется:

– Я собирался сказать, что уеду и больше тебя не побеспокою. Но да, сначала я, естественно, постараюсь тебя переубедить.

– То есть ты здесь не только потому, что тебя разозлило мое исчезновение.

– КоКа, я бы ни за что на тебя не разозлился. Твой отъезд меня расстроил, но я приехал только по той причине, которую тебе назвал.

Коломба кивает. Она верит ему. Иногда – часто – она думала о том, что Данте остался в Риме совсем один, и каждый раз у нее сжималось сердце. Она думала о нем чаще, чем о мистере Алюминии, и он нередко ей снился.

– Ладно, давай поговорим. Но не забывай о своем обещании. Только факты.

– Слушаюсь. Гленн, ты побудь здесь, а мы с КоКой отойдем прогуляться.

– И думать забудь, – отрезает тот.

Коломба хмуро смотрит на обоих:

– Уймитесь. Пошли отсюда, не будем устраивать спектакль.

Данте встает, достав из-под стола свой термос.

– Я только делал вид, будто пью их кофе, а сам вылил его в кусты, – доверительным шепотом сообщает он. – Не хотел их обижать.

– Знал бы ты, насколько мне наплевать, – раздраженно отзывается Гленн.

Не так он планировал провести этот день.

Все трое отправляются в парк за отелем, откуда открывается вид на средневековый замок в городке и где среди деревьев расставлены скамейки, обеспечивающие достаточное уединение. Пропустив Данте вперед, Гленн отстает на несколько шагов, чтобы вполголоса поговорить с Коломбой:

– Почему ты не сказала, что позвонила ему?

– Я ему не звонила, – отвечает Коломба.

– Тогда как он нас нашел? – спрашивает Гленн с чувством, что ввязался в игру, которой не понимает.

– Гленн… Это Данте.

– Неубедительно…

Данте машет им, что нашел в парке рядом с вековым дубом подходящую скамейку, и садится, глядя им в лицо.

– Откуда ты узнал, что мы здесь? – спрашивает Гленн.

Коломбе приходится потянуть его за руку, чтобы он сел.

– Коломба не сказала, что уезжает к тебе, но мне показалось, что это единственное объяснение. Твоя ассистентка сказала, что ты вне зоны доступа. Мари, которой я представился сотрудником «Crown», сказала мне, что ей ничего не известно. Ты не брал ни самолет, ни вертолет, я проверил в Direction générale de l’aviation civile[60], выдав себя за итальянского оператора авиации, и получил твои планы полетов. Ты не был на борту ни одного самолета своей компании. Поскольку ты исчез в тот же день, что и Коломба, а ей вряд ли захотелось бы совершать еще одно долгое путешествие, я предположил, что вы остались во Франции. По крайней мере, первые несколько дней.

– Погоди-ка, – останавливает его Гленн. – Ты за мной шпионил?

– Найти тебя было легче, чем Коломбу. Но прими мои поздравления: из твоих сотрудников информацию клещами не вытащишь, хотя я и засыпал их звонками и письмами под всевозможными предлогами и именами.

– Еще раз так сделаешь, и мои юристы тебе все кости переломают, – говорит Гленн.

– Деньги и правда размягчают. Некогда ты бы сделал это сам.

Гленн вскакивает, Данте отступает на два шага, готовый пуститься бежать, Коломба встает между ними. Они говорили по-французски, но она поняла достаточно.

– Может, остынете? Гленн, нет смысла злиться. Ты хотел получить объяснение, и я тебе его дала.

– Но ты слышала, что он мне сказал?

– Да, он засранец. Но у него отлично получается находить вещи и людей, не выходя из дома. Хотя мне и не нравится, когда он проделывает это со мной, – говорит Коломба, испепеляя взглядом Данте.

Тот ухмыляется, чтобы скрыть смущение:

– В следующий раз не отключай телефон. Я могу продолжить?

– Нет, – отвечает Коломба.

– Да, – отвечает Гленн. – Как ты понял, что мы в Рёньи?

– В интервью, которое твой брат два года назад дал журналу «Challenges», был раздел, посвященный тебе и твоей матери, под названием «Вот кто другие члены клана Мартинесов». Ты заявил, что долина Луары – твой любимый уголок мира. Особенно это место. И куда еще ты мог отвезти Коломбу в первое романтическое путешествие? Тем более что она любит горы. Я искал вас в роскошных романтических отелях, начиная с самого дорогого.

– Ты и впрямь немало обо мне знаешь, – признает Гленн, который не чувствовал себя так некомфортно даже на осмотре у проктолога.

Данте пожимает плечами:

– Я интересовался твоим братом и собрал полно материала, а тебя много цитировали. – Он смотрит на Коломбу. – Этого объяснения достаточно или я покажусь невежливым, если приступлю к сути дела?

– Приступай, – говорит Коломба, боясь того, что может услышать.

Гленн тоже боится, хоть и скрывает это за раздраженным выражением лица а-ля Уилл Смит.

– Ладно, минутку, а то атмосфера слишком напряженная. – Данте достает какой-то пузырек, отклоняется назад и закапывает себе в нос несколько капель. Затем выпрямляется, используя только мышцы пресса. – Через нос бензодиазепины действуют быстрее. Но их нужно сдобрить кофеином. – Он наливает себе кофе из термоса, безуспешно предложив его остальным. – Когда Коломба приехала сюда с тобой, расследование еще только начиналось. Было неизвестно, как Корнеа удалось все провернуть, ходили разговоры о сообщниках и подпольных организациях. И сейчас, месяц спустя, мы так и не сдвинулись с исходной точки, потому что полиция ведет расследование в неправильном направлении.

– И какое же направление правильное? – спрашивает Гленн.

– Жертвы. Правильное направление – это всегда жертвы. Нужно прислушаться к тому, что они говорят. Наша подруга-судмедэксперт говорит, что голос мертвых – это мы, те, кто ими занимается, и она права. Начнем с самой очевидной жертвы – Корнеа.

– Что, прости? Ты называешь убийцу жертвой? – спрашивает Гленн, готовый снова вспылить.

– Бывают убийцы, которые также являются жертвами, и жертвы, которые также являются убийцами, но в данном случае он только жертва. Думаю, вы слышали о результатах токсикологического анализа его крови.

– Меня не удивляет, что он был наркоманом, – говорит Гленн.

– Ты так в этом уверен? Компания, в которой работал Корнеа, проводила всем сотрудникам анализы мочи, не предупреждая заранее. Три месяца назад его анализ вышел чистым, – говорит Данте.

– За три месяца может много чего случиться, – возражает Коломба, но не слишком убежденно.

– И с ним определенно случилось. Но если раньше он не употреблял, а потом начал, почему его манера письма не изменилась? Если человек подсаживается на наркоту, его манера письма меняется, а его стиль остался прежним.

– Ты еще и литературный критик? – с сарказмом спрашивает Гленн.

Данте ухмыляется:

– Нет, но я разбираюсь в наркотиках. И читаю Стивена Кинга. С тех пор как он перестал употреблять кокаин и алкоголь, его стиль изменился. А уж если изменился стиль Короля… Но если почитать посты О. Трейна, они все похожи друг на друга. Никакого бреда. Коломба не хочет слушать теории, но это факт, по крайней мере для меня. Кто-то накачал его наркотиками и подорвал после того, как подбросил к нему в квартиру улики.

Раздражение Гленна сменяется тревогой. Кошмар, который он считал оконченным, начинается снова, и Гленн этого не хочет.

– Это может быть фактом только для тебя…

Коломба молчит, но слова Данте бередят ее раны.

– Ладно. Перейдем ко второй жертве, которой я занимался, – продолжает Данте. – Альфонсо Донати.

– И кто же это? – спрашивает Гленн.

– Он был стюардом, членом экипажа самолета, – отвечает Коломба. – Почему именно он?

– Потому что, согласно графику Хесуса, который Мари предоставила следователям, в мае он на два дня приезжал на Сицилию, чтобы побывать на выставке и увидеться с друзьями.

– Да, помню, – кивает Коломба.

– В те же дни Донати летал в Катанию. Все планы полетов за последний год с указанием соответствующих клиентов были предоставлены следствию и прессе. Мне не составило труда их увидеть.

Коломба не скрывает замешательства:

– И ты считаешь, что они там встретились? Данте, по-моему, даже по твоим меркам это немного притянуто за уши. Сицилия – большой остров.

– Донати сопровождал на Сицилию художницу по имени Вероника Болдини. Он забрал ее из Рима, отвез на Сицилию, а через два дня – обратно в Рим. И она была подругой твоего брата, Гленн.

– Ты уверен?

– Узнав, что и Ринальди, и твой брат учились в «École Carnavalet», я раздобыл студенческий ежегодник. Болдини училась там в те же годы, что и твой брат, причем на том же факультете, и ее имя бросилось мне в глаза, когда я увидел его рядом с именем Донати. Непохоже на совпадение. Они с Хесусом были в Катании в одни и те же дни и как прилетели, так и улетели практически в одно и то же время.

– Это еще не значит, что они действительно встретились. Ты с ней разговаривал? – спрашивает Коломба.

– Нет, потому что через две недели после поездки на Сицилию она погибла, упав в машине в Тибр. Это тоже вряд ли можно списать на совпадение. Свидетелей нет, в крови у нее было много алкоголя, но смерть Хесуса тоже выглядела как несчастный случай, так ведь?

– Бывают и настоящие несчастные случаи, – неуверенно возражает Коломба.

– Знаю, но Кристина Ринальди, Хесус и Вероника Болдини умерли насильственной смертью в течение всего одного месяца. Все они – выпускники «École Carnavalet». Несколько недель спустя та же участь постигла и стюарда, который сопровождал Веронику. Закономерность очевидна.

Гленн сжимает и разжимает кулаки:

– Это была самая обыкновенная школа, а не логово преступников. Даже не знаю, почему мы вообще это обсуждаем…

– Вероятность того, что трое товарищей по учебе, которым не исполнилось еще и шестидесяти, умрут таким образом за один месяц, невелика. Если убийца расправлялся с богачами наобум, то почему выбрал именно их? Почему твой брат позвонил бывшей жене и заговорил о прошлом? Почему твой брат позвонил однокашнице, с которой поссорился несколько лет назад, как раз накануне того, как его убили?

– Не знаю… Откуда мне знать?

– Этого не знает никто! И никто не ищет ответов! – почти со злостью выпаливает Данте, обсыпав себя пеплом от сигареты. – Вероника умирает. Через две недели после смерти Вероники убивают твоего брата. Затем не проходит и двух недель, как убивают Кристину Ринальди. Вскоре после этого умирает Донати, который путешествовал с Вероникой… То, что полицейские не видят закономерности, меня не удивляет: они тупоголовые и смотрят только туда, куда им приказывают. Но вы?

На минуту наступает молчание.

– То есть, по-твоему, настоящий убийца взорвал самолет только для того, чтобы убить стюарда? Это довольно трудно уложить в голове, – наконец произносит Коломба.

– Потому он так и поступил, что никто бы этого не заподозрил и не стал доискиваться.

– Кроме тебя, гений… – мрачно говорит Гленн.

Данте опять ухмыляется:

– Обычно напрашивается вопрос, была ли у теракта конкретная мишень, но в данном случае были убиты подростки, и подозревать, что они стали побочными жертвами, казалось абсурдным. Особенно после поста-признания О. Трейна. Но если О. Трейн был не настоящим террористом, а всего лишь последним погибшим в списке, использованным, чтобы отвести подозрения, то и признание – тоже фейк.

– Данте, это не факт, – выходит из себя Коломба.

– Но все остальное – факты. И давайте не будем забывать, что есть и четвертая жертва – Аннабель, дочь партнера Хесуса. Что на самом деле произошло тридцать лет назад в этой академии?

– У Аннабель случился инсульт. Не понимаю, почему ты пытаешься приплести сюда ее, – говорит Гленн, ерзающий как на раскаленных углях.

Коломба берет его за руку:

– Гленн, она умерла от передозировки.

– От передозировки?

– Да, – подтверждает Данте. – По-видимому, все замял ее отец.

– Гленн, судя по всему, это правда, – говорит Коломба.

– Но даже если и так, что с того? – растерянно спрашивает он.

– Кто продал ей наркотики? Кто бросил ее умирать? Ты уверен, что твой брат и остальные были ни при чем и кто-то не решил их наказать? – добивает его Данте.

Гленн вскакивает:

– Да, уверен. Мой брат не был преступником. Он был хорошим человеком!

Коломба удерживает его, не подпуская к Данте, свернувшемуся калачиком на скамейке.

– Данте, это не факты. Это твои домыслы.

Тот пожимает плечами:

– Ладно. Но мне это кажется правдоподобным.

– Только потому, что, когда ты говоришь о состоятельных людях, у тебя глаза наливаются кровью. А у меня – нет. Ты прав, кое-какие странные совпадения указывают на то, что тридцать лет назад что-то произошло. Но мы не знаем, что именно.

– Я… был маленьким и не могу вам помочь, – бормочет Гленн.

– Конечно… Пожалуй, тебе пора познакомить меня с матерью, – говорит Коломба.

Гленн перестает изображать из себя страдальца и вызывает вертолет на аэродром в нескольких сотнях метров от отеля. Данте уже уехал в Париж на машине, и Коломба надеется, что они не пролетят над ним по пути, потому что Гленн вполне может сбросить что-нибудь ему на голову.

– Твой друг покопался в моей жизни и в жизни моей семьи, – говорит Гленн, идя с ней по усаженной деревьями тропе к вертолетной площадке. – И из-за чего? Из-за того, что тридцать лет назад Аннабель, возможно, умерла от наркотиков?

Коломба притягивает его к себе и обнимает:

– Послушай, я не такая, как Данте, и не строю догадок. Я складываю кусочки пазла и смотрю, что выходит. А здесь кусочков не хватает. Почему утаили передозировку Аннабель? Что за этим скрывается?

– Разве за этим обязательно должно что-то скрываться? – спрашивает Гленн.

– Нет. Но это трагическое событие объединяет жертв.

– А если мама не скажет тебе ничего полезного?

– Тем лучше. Мы сможем оставить в прошлом академию и сосредоточиться на настоящем, – отвечает Коломба.

Они идут дальше. Гленн отодвигает торчащую ветку, пропуская Коломбу вперед.

– Ты действительно думаешь, что Корнеа невиновен?

– Если версия Данте верна, он самое большее соучастник.

– Только если в том, что он нам рассказал, вообще есть хоть капля правды…

Коломба хмурится:

– Зачем ему лгать о таком?

– А почему нет? Он лгал десяткам людей, чтобы узнать, где ты. Для него это обычное дело.

– Мне он не стал бы врать.

– Может, и стал бы, если бы это помогло ему тебя вернуть.

Коломба останавливается и дожидается, пока Гленн обернется. В ее глазах кружатся иззелена-черные вихри.

– Я никому не принадлежу. Я не вещь, которую вы отвоевываете друг у друга.

Гленн понимает, что облажался:

– Прости. Я не это имел в виду. Но я не понимаю, что у вас за отношения. Вы подхватываете фразы, понимаете друг друга с полуслова… Я не могу проникнуть в эту часть твоей жизни…

Коломба целует его, потому что Гленн прав и она чувствует себя виноватой.

– Мы закроем эту историю, а потом подыщем другую гостиницу. Выберем место, которое оба ненавидим, и Данте нас не найдет.

Гленн усмехается:

– Ты уверена?

Не успевает Коломба ответить, с неба доносится характерный рокот лопастей приближающегося вертолета, и оба бегут к большой букве «Н» в центре лужайки. Когда вертолет приземляется, оттуда выходят четверо телохранителей, которые окружают их, чтобы защитить при посадке на борт, что довольно нелепо, учитывая, что минутой раньше они спокойно шли по лесу без какой-либо защиты.

Поздоровавшись с охранниками и пилотом, Гленн садится рядом с Коломбой и опускает спинку сиденья почти горизонтально.

– Я боюсь впутывать маму. Она перенесла смерть Хесуса тяжелее, чем я. Неужели без этого никак?

– Если не хочешь, я поищу однокашников или родственников Аннабель и Вероники. Это будет дольше и труднее.

– Но ты не сдашься.

– Нет. Только не сейчас, когда чувствую, что могу разобраться, что к чему. Я уехала из Италии в основном от отчаяния. Я не знала, что предпринять, чтобы рассеять сомнения, которые не давали мне покоя.

– Я не хочу, чтобы Данте разговаривал с ней и проделывал над ней свои психологические фокусы.

– Данте приедет гораздо позже нас. Он невыносимо медленно водит, – говорит Коломба.

– И я не хочу, чтобы она волновалась. Не говори ей, что в расследовании полно дыр и все такое.

– Ты ведь тоже там будешь, верно? Сможешь ее успокоить.

Гленн неуверенно кивает и наливает себе коньяка из мини-бара.

Мать Мартинеса зовут Фернанда. Она живет в особняке в Шестнадцатом округе Парижа, между Фондом «Louis Vuitton» и стадионом «Пари Сен-Жермен». Ее красивый трехэтажный дом с мансардой, баснословно дорогой не только по меркам Коломбы, но и по меркам сверхбогачей, стоит посреди прекрасного сада, где нет даже частной вертолетной площадки.

Поэтому они приземляются в Булонском лесу и преодолевают последние километры в бронированном автомобиле с двумя машинами сопровождения и агентом муниципальной полиции на мотоцикле, пролагающим им путь. Хотя Коломба и знала, что у Гленна солидная охрана, на ее памяти такая усиленная защита предоставлялась только судьям, за которыми охотилась мафия. Однако причина этих предосторожностей становится по крайней мере отчасти понятна, когда они останавливаются на светофоре: кучка подростков в толстовках с надвинутыми капюшонами закидывает машины помидорами и яйцами, а затем разбегается по улицам.

– Буржуи сраные! – кричит один из них, сложив из пальцев пистолет.

– Это происходит сплошь и рядом, – поясняет их водитель. – В последнее время те, у кого дорогие автомобили, предпочитают держать их в гараже, опасаясь вандализма.

Фернанда не настолько ревностно печется о безопасности своего особняка: она ограничивается всего двумя охранниками и вездесущими камерами. Прислуга также сокращена до минимума и состоит из одной-единственной горничной без формы, которая провожает их по светлому, благоухающему цветами коридору в главную гостиную. В этой комнате, увешанной полотнами латиноамериканских художников и обставленной мебелью светлого дерева, на Гленна с лаем и визгом напрыгивают два пуделя, после чего, скача на задних лапах, пытаются лизнуть в лицо Коломбу. Оба они белые и мохнатые, и у обоих вокруг правого глаза по черному пятну. «Полные близнецы», – думает Коломба. К ее удивлению, Гленн с недовольным видом отгоняет их, хотя она точно знает, что он любит собак.

Фернанда утихомиривает пуделей и поручает их заботам горничной, а затем обнимает Гленна и пожимает руку Коломбе. Это крупная седовласая женщина в зеленом шелковом балахоне и с босыми ногами. Гленн сказал Коломбе, что его матери недавно исполнилось семьдесят два года, но подтяжка лица разгладила все ее морщины и подняла уголки глаз.

– Вы говорите по-французски? – спрашивает она Коломбу.

– Плохо. Приятно познакомиться, синьора. Соболезную вашей утрате.

– Спасибо. Я немного говорю по-итальянски. – Она поглаживает сына по щеке. – Ты загорел, вы оба загорели. Вы вместе отдыхали?

– Нет, мама. Мы встретились только сегодня, – отвечает Гленн, покрывшись холодным потом.

– Располагайтесь, Каселли, – предлагает Фернанда, присаживаясь на белую оттоманку. Коломба садится в кресло. – Гленн рассказал мне обо всем, что вы сделали для нашего Хесуса и всех остальных. Если хотя бы половина из этого правда, вы необыкновенная женщина, – говорит она на смеси французского, итальянского и португальского, к которой Коломба быстро приспосабливается.

Когда одна из них не понимает какое-то слово, Гленн выступает переводчиком, но его помощь почти не требуется.

– Я работала только в тылу – по мере возможности собирала информацию и предоставляла ее следователям, – говорит Коломба.

– Она скромничает, мама. Если бы не она, Корнеа никогда бы не нашли, – вмешивается Гленн.

– Я всего лишь ускорила процесс. Но многое еще предстоит выяснить.

– Главное, что он мертв. Каждую ночь перед сном я представляю, как он жарится в аду, где будет вечно расплачиваться за то, что сотворил. Я бы и сама отправилась в ад, лишь бы увидеть, как он страдает. – На глаза Фернанды наворачиваются слезы, но она сдерживается. – Мой сын был великим человеком. Он спас нашу семью от нищеты, помог сотням людей. Тысячам. А какой-то жалкий подлец отнял его у меня только потому, что ему завидовал. Потому что не добился такого успеха в жизни.

Коломба ждет, когда Фернанда успокоится.

– Однако нам все еще предстоит найти всех его сообщников. Кто-то снабдил Корнеа информацией о вашем сыне и других жертвах. Помог обойти охрану, сигнализацию… повредить криосауну…

– Вы правы. – Фернанда смотрит на Гленна, который сидит как на иголках. – Эта девушка очень умна. Почему бы тебе не нанять ее к себе? Нам нужно сменить главу службы безопасности, верно? On doit mandar embora esse fils de pute incapable[61].

– Да, мама, но она здесь не в поисках работы.

– Конечно-конечно. Чем я могу вам помочь?

– Пока полиция занимается более важными вопросами, я немного расширяю круг поисков, – отвечает Коломба, продолжая мешать ложь с полуправдой. – Я собираю информацию среди людей, с которыми ваш сын встречался перед смертью. Даже тех, кто не внушает подозрений.

Фернанда кивает.

– Ваш сын… За месяц до смерти Хесус побывал на Сицилии, чтобы встретиться с друзьями. Вы говорили с ним об этом?

Фернанда сохраняет невозмутимость, но Коломба улавливает в ее глазах тень беспокойства.

– Нет. Не помню такого. А что?

– Он встречался в том числе с Вероникой Болдини. Они вместе учились.

Между бровей Фернанды появляется едва заметная складка.

– Гленн, ты ее помнишь?

Тот качает головой.

– Не знаю, что вам сказать. Хотите, чтобы я с ней связалась?

Гленн бросает быстрый взгляд на Коломбу.

– Нет, не нужно, мы знаем, что Вероника тут ни при чем, – лжет она. – Но мы не знаем, какие у них мотивы, так что сообщниками Корнеа могут оказаться даже старые товарищи Хеса по учебе… которые завидовали его успеху.

Фернанда качает головой:

– Только не однокурсники из академии «Carnavalet». Туда ходили только хорошие ребята. По крайней мере, когда там учился мой сын. Вы знали, что он выпустился с отличием? Он был необычайно способным и даже помогал с домашними заданиями Гленну.

– Несколько раз… – бормочет тот.

– Ты получил школьный аттестат и смог поступить в университет только благодаря ему… Но все товарищи Хесуса были из прекрасных семей.

– Да, синьора. Но видите ли, даже в лучших семьях бывают проблемы. Например, в семье Аннабель Буше.

– Дочери Жака?

– Да.

Глаза Фернанды вспыхивают. Она насторожилась.

– Ей не повезло. Помнишь ее, Гленн? Иногда она приходила к нам домой с твоим братом, но ты был маленьким и, наверное, ее забыл.

– Я помню ее имя только потому, что вы об этом говорили. Послушай, мама… Ты уверена, что Аннабель была больна?

– А ты разве нет? О чем ты вообще? – спрашивает Фернанда.

– Оказывается, она умерла не от инсульта, а от передозировки.

– Кто сказал тебе такую глупость? – Она указывает на Коломбу. – Вы?

– Да, синьора. Я нашла старый отчет Интерпола о ее смерти. Изначально в свидетельстве о смерти значилась передозировка, и начались поиски тех, кто мог продать ей наркотики. Затем причина смерти была изменена, и расследование прекратили.

Фернанда снова переводит взгляд на Коломбу. Теперь она уже не выглядит моложавой: глядя на ее окаменевшее лицо, ей можно дать тысячу лет.

– Если ее изменили, значит на то была причина, так ведь?

– Да, кто-то спустил расследование на тормозах. Не знаю, кто выдумал инсульт, но, возможно, ему было что скрывать.

– Чего вы добиваетесь, очерняя Аннабель спустя столько лет?

– Я ее не очерняю, а делаю все возможное, чтобы понять, кто убил вашего сына. Возможно, непосредственным убийцей был кто-то один, но ответственность лежит и на других. И если тридцать лет назад произошло что-то странное, мне нужно об этом знать, – говорит Коломба. – Это может показаться чрезмерным, но иногда месть вызревает очень долго.

– Месть за что? – спрашивает Фернанда.

– Может быть, кто-то считает, что ваш сын и его тогдашние друзья были ответственны за ее смерть. И что они вышли сухими из воды благодаря деньгам родителей.

Гленн напрягается:

– Перестань, Коломба… Мы же договорились ее поберечь.

– Скажите мне, синьора… Я ошибаюсь? – спрашивает Коломба, не сводя глаз с женщины.

– Да! – выпаливает Фернанда. – Мой сын тут ни при чем. Все было совсем иначе!

– Как именно?

Несколько секунд женщина молчит, успокаивая сбившееся дыхание.

– Жак был близким другом нашей семьи, – хрипло произносит она. – Для Хесуса он стал вторым отцом, ведь родного он никогда не знал. И он любил Аннабель. Она была хорошей девочкой, но связалась с подонком. Вероятно, ей захотелось попробовать наркотики, потому что она постоянно видела их дома, но она не была наркоманкой. Никогда не угадаешь, что творится в голове у молодежи…

Гленн изумленно смотрит на нее:

– Ты знала об этой истории?

Его мать кивает:

– Да-да, естественно. Она была дочерью Жака, я знала о ней все. Тебе мы ничего не рассказывали, потому что ты был маленьким. Но тут нет никакой тайны. Барыга дал ей наркотики, она умерла по глупости. И Жак не мог с этим смириться!

– Почему вы сказали, что наркотики уже были в доме? – спрашивает Коломба.

– Потому что парень, который с ней жил, был барыгой. Он называл себя Хавьер. Но это не его настоящее имя.

Гленну с трудом удается усидеть на месте:

– Не могу поверить, что я ничего не знал!

– Ты был маленьким, – повторяет Фернанда, не глядя на него.

– Простите, но откуда вам это известно, если расследование прикрыли? – спрашивает Коломба.

– Официально – да, но Жак пытался его разыскать. Он нанял частного детектива вроде вас. Сначала он хотел только поговорить, понять, почему его дочь погибла такой глупой смертью. Он думал, что ее парень тоже наркоман, хотел то ли помочь ему, то ли надавать по морде – он и сам не знал. А потом… когда детектив выяснил, что он преступник, привлекать полицию было уже поздно. К тому же детектив говорил, что они и пальцем не пошевелят, а вот ему это выйдет боком. Так что Жак продолжил его разыскивать, но это ни к чему не привело. После того как он умер, мы с Хесусом решили, что продолжать поиски – бесполезная трата денег. Хавьер уже много лет как сбежал бог знает куда – кто-то говорил, что в Южную Америку. Мы даже не знали, жив ли он еще.

– Мама, почему ты мне ничего не сказала? – спрашивает Гленн.

– Говорю же, ты был маленьким.

– Но потом-то я вырос!

– Гленн, пожалуйста… Вы знаете, как зовут детектива, который разыскивал Хавьера? – спрашивает Коломба.

– Он уже на пенсии.

– Тем лучше, его будет легко найти. Синьора, я знаю, что вы хотите послать меня куда подальше, но прошу вас. Это может оказаться важным.

Еще немного поотнекивавшись, Фернанда уступает.

Данте перспектива встретиться с детективом пришлась не по нутру, но Коломба не оставила ему выбора.

«Если хочешь и дальше копаться в этой истории, вноси свой вклад», – сказала она ему по телефону, пока он варил себе кофе на плитке в машине.

«Я не умею расспрашивать людей», – запротестовал Данте.

«Ты обзвонил тысячу человек, чтобы меня найти, и всем навешал лапши на уши».

«Так то было по телефону! Вживую – совсем другое дело. И я не пытался выведать их гнусные секреты».

«Если он на пенсии, ему наверняка захочется почесать языком… – сказала Коломба. – И вообще, какого черта! Ты сам приперся во Францию и меня допекал».

«А-а, так ты это в отместку…»

«Нет, идиот, но я не могу находиться в двух местах одновременно».

Данте позвонил своему другу из французской полиции с просьбой выступить в качестве посла, и тот устроил ему обед с детективом, к которому Данте полчаса готовился при помощи медитации, сигарет и ксанакса. Они обедают в Двенадцатом округе, на веранде вьетнамского ресторана в Берси, торговом центре под открытым небом, с кинотеатром и ресторанами, где в обеденное время полно туристов, гуляющих по этническим магазинам. Детектив, бывший агент уголовного розыска, представляется как Беру. В свои под семьдесят этот тучный старик с волосатыми руками не утратил профессиональной хватки, так что Данте старается вешать ему на уши как можно меньше лапши после того, как отстегнул запрошенную таксу: полсотни евро плюс стоимость обеда. В пересчете на сегодняшние деньги примерно столько же брал в день Марлоу[62]. Единственное, в чем Данте лукавит, так это в том, что у него есть официальное задание.

– С чего вдруг «Crown» заинтересовала эта давняя история? – спрашивает Беру в ожидании, пока остынет пад-тай[63], который они запивают красным вином, чтобы отбить запах тамаринда.

– Не знаю, мне платят – я делаю, – отвечает Данте. – Итак, что ты можешь рассказать об Аннабель Буше?

– Она тусовалась с ребятами, которые воображали себя художниками. Наркотики, секс… Родители делали вид, что ничего не знают, преподаватели закрывали на все глаза, лишь бы за обучение платили. И ее это погубило.

– Каким образом?

– Она ширнулась героином. Чистым – такая доза угробила бы даже конченого торчка.

– Почему это не попало в отчет о вскрытии?

– Потому что судмедэксперт был другом семьи. Сначала врачи «скорой» поставили диагноз «смерть от передозировки», и эта версия продержалась несколько дней. Сыщики начали разнюхивать, что да как. Потом состоялось вскрытие, и все изменилось.

– Этот судмедэксперт еще жив?

– Если и жив, ему сейчас лет сто, но я его больше не искал.

– Ну а эта история с передозировкой… Девушка жила с толкачом – неужели он не умел отмерять наркоту? – удивляется Данте.

– Наркоманы тупые, но, возможно, Хавьер, ее парень, хотел свалить без лишнего багажа и… – Беру показывает жест, изображающий укол.

– По-твоему, это был не несчастный случай? – с интересом спрашивает Данте.

– Руки у нее не были исколоты, как у настоящих наркоманов. Я видел фотографии трупа.

– В отчете о вскрытии?

– Вроде бы да.

– Он у тебя еще есть?

Беру почесывает плешь:

– Надо глянуть в архиве, а он в коробках в подвале. Но я храню все. Если крысы не съели, где-то он должен лежать.

– Полиция так и не искала Хавьера?

– Нет. Она умерла от наркоты, чего возиться? Пара лопат земли – и дело с концом. То есть не земли, а льда. Ее не похоронили, а положили в холодильник. Ты же в курсе темы с криоконсервацией? Отец Аннабель был пионером.

– Ты про «Vault»?

– В те времена он так не назывался, это был всего лишь эксперимент. После Жака Буше его развили Мартинесы. Меня бы устроили обычные похороны. Темный гроб и повозка, запряженная лошадьми. И оркестр. А тебя?

– Предпочитаю смерть в сиянии славы… По-твоему, Хавьер готовился свалить?

– В доме не осталось ни одной его вещи, ни грамма наркоты. Иначе полиция бы за него взялась. А так – подумаешь, девчонка со шприцем.

– Хесус Мартинес был ее другом. Он тоже кололся? – спрашивает Данте.

– Футболист? Да они не особо дружили. Настоящие друзья у Аннабель были другие.

– В том числе Вероника Болдини?

Беру достает из кармана пиджака старую школьную тетрадь, свернутую и смятую.

– Я принес свои записи, потому что с тех пор немало воды утекло, а с годами память лучше не становится. – Он, послюнив палец, несколько секунд листает страницы. – А-а, итальянка! Конечно! Они были не разлей вода. Вот уж кто был конченой наркоманкой. Ее отец позволял ей строить из себя художницу, но она спала с кем ни попадя и принимала наркоту. Но я не знаю, что с ней стало, – я перестал держать ее в поле зрения двадцать лет назад.

Данте делает подсчеты в уме:

– Ты разыскивал Хавьера десять лет?

– Около того. Куда только не наездился. – Беру допивает кувшин с вином и заказывает еще один. – В Париже никто не знал, кто он такой и где он жил до того, как перебрался к Аннабель. Хавьер продавал в основном студентам, и у него было все, легкое и тяжелое. Иногда он принимал оплату натурой, и я даже узнал, что с ним трахалась Вероника. Тем временем мне удалось отправить его отпечатки в разные европейские базы данных, и в конце концов мы получили ответ. Из Италии.

Данте чувствует, как столбик его внутреннего термометра поднимается все выше. Ему стоит немалых усилий изображать невозмутимость перед этим человеком.

– Он был итальянцем?

– Да, дружище. Как выяснилось, его настоящее имя – Мануэле Россетти. И когда я понял, кто он, я начал подумывать, что, возможно, несчастный случай не был несчастным случаем. Послушай, что это за фрукт… – Беру сверяется с тетрадью. – Итак… Отец неизвестен, мать-потаскуха погибла в автомобильной аварии, когда ему было всего пять лет. Россетти сидел на заднем сиденье и чудом уцелел. Другой родни у него не было, и в итоге его приютил дядя по матери, полубомж, который захватил заброшку в Риме рядом с шоссе.

– Ты так говоришь, будто видел ее своими глазами, – отмечает Данте.

Беру кивает, высасывая пад-тай прямо из тарелки.

– Дядя уже умер от рака, в его лачуге жили двое цыган, но я нашел тех, кто его знал. Племянника он не поколачивал, но и не следил за ним, и в школу мальчик почти не ходил. Россетти начал обносить окрестные дома.

– Когда его поймали?

– В четырнадцать лет. Он шарил в буфете какой-то виллы, хозяин его застукал, и парень размозжил ему голову. Его арестовали и дали ему десять лет. Я разговаривал с одним из сотрудников колонии для несовершеннолетних, и тот сказал, что Россетти никогда не мучила совесть за содеянное. Он изображал раскаяние, но на самом деле ему было наплевать.

– А как он вел себя в колонии?

– Умел заводить полезных друзей, хотя и презирал их. Очень головастый, читал по книге в день, изучал языки… – (Официантка подает на стол второй кувшин вина.) – По мнению педагогов, при желании он мог бы стать ученым, но ему было наплевать на экзамены и тому подобное. После совершеннолетия его перевели на остаток срока в тюрьму для взрослых с облегченным режимом, практически пансион. Там содержались только cols blancs, сечешь? Те, кто занимается махинациями с деньгами и у кого их достаточно, чтобы вскоре выйти. Например, лечь на лечение в какую-нибудь клинику.

– Да. Мы называем их так же – белыми воротничками.

– Россетти отлично поладил с этими людьми, стал их лучшим другом. Если им было что-то нужно, он это доставал, объяснял, как все устроено за решеткой, добывал им наркоту и все необходимое, а они давали ему деньги, относились к нему как к талисману, рассказывали немного о своих уловках, доверяли. Еще одна психиатрическая экспертиза… погоди, сейчас прочитаю… «Хитрый и склонный притворяться, чтобы угодить собеседнику, а затем воспользоваться этим». А еще психиатр говорил, что Россетти «скрывает презрение к тем, кто имеет больше его, и считает их всего лишь паразитами, которым незаслуженно повезло». Он только прикидывался их лучшим другом. Ну как тебе?

– Типичный индивидуум с антисоциальным расстройством личности, – заключает Данте.

– Я бы назвал его выродком, но у тебя образование получше. В общем, в двадцать лет Россетти перевели в полусвободный режим, и он жил в приюте, пока итальянская полиция не заподозрила, что он кидает стариков на деньги, выдавая себя за банкира. Затем он скрылся, и больше его не видели.

– Вот для чего он снюхался с белыми воротничками – чтобы сойти за бизнесмена, – говорит Данте, гася «Голуаз» без фильтра. Ему нравились «Капорал»[64], но их больше не выпускают. – Настоящий вампир.

– Loucette, солитер. Так прозвал его не я, а его товарищи по колонии. Кто-то понял, из какого он теста. Ну так вот… перед арестом он сбежал, и больше его никто не видел до тех пор, пока четыре года спустя он не объявился здесь, в Париже, в доме Аннабель Буше.

– И никто не догадался, что Солитер не испанец?

Беру стреляет у него сигарету, и Данте дает ему прикурить.

– Вообще-то, курить мне нельзя, доктор накостылял бы, если б узнал. Так что я говорил?

– Я спросил…

– …не раскусил ли его кто. Видимо, нет. Он поселился у Аннабель и использовал ее квартиру как склад для товара, а с другими встречался только для того, чтобы продать им дозу. Никаких групповых сборищ. У меня есть только вот эта фотография, довольно старая… Еще с тех времен, когда его посадили.

Беру достает выцветший факс, лежавший между страниц тетради, и протягивает его Данте. Солитер – всклокоченный черноволосый подросток с большим шрамом на лбу, перебитым носом, скошенным подбородком и ушами, похожими на пельмени. Он похож на бывалого боксера в миниатюре.

– С тех пор он, наверное, изменился, – говорит Данте.

– В Париже он носил бороду и длинные волосы, как у хиппи. Но нос все еще был таким. Я составил его описание. – Беру снова облизывает палец и принимается листать им тетрадь. Данте мысленно подыскивает предлог, чтобы не пожимать ему руку при прощании. – «Рост примерно метр восемьдесят, перебитый нос, черные волосы», – зачитывает Беру.

– У тебя нет фотографий его поддельных документов? Или снимка паспорта, сделанного на границе?

– Нет. Тридцать лет назад не все делалось на компьютере… Мне пришлось потрудиться, чтобы узнать, куда он подевался. В конце концов я выяснил, что Россетти отправился в Аргентину на грузовом корабле. И что он в розыске еще и в Италии.

– За те аферы, о которых ты говорил?

– Нет, за убийство, которое произошло, когда Солитер еще был в Риме, между приютом и побегом, – отвечает Беру, разом опрокинув в себя бокал вина. – Убит был некий marchand de sommeil, который находился под следствием за дачу взяток, фиктивное банкротство, уклонение от уплаты налогов… Кто-то прикончил его и обчистил сейф.

– Кто такой «продавец снов»?

– Так называют тех, кто строит убогие дома и селит там по десять человек в комнате. Это был один из белых воротничков, которые завели дружбу с Солитером в тюрьме. Но на Солитера никто не думал, пока несколько лет спустя не появилась какая-то новая криминалистическая технология и не всплыли его отпечатки. Скорее всего, деньги этого типа понадобились Россетти как раз для того, чтобы покинуть страну и купить наркоту на продажу.

– Ты сообщил об этом итальянской полиции? – спрашивает Данте.

– Если бы я знал, где он, но не мог поймать его силами своих людей, я бы, конечно, сообщил. Но я не знал ни хрена, а потому ни хрена и не сообщил. Сам знаешь, как все устроено.

На самом деле Данте не знает, но кивает. Его голову наполняют образы Солитера, тени, которая убивает Корнеа, закладывает бомбу в самолет, убивает Хесуса, подпирает дверь криосауны ногой, подменяет лекарства старику, поджигает Кристину Ринальди, стреляет из огнемета.

– Как был убит marchand de sommeil?

– Кажется, его задушили… Погоди. – Беру перелистывает страницы тетради. – Ах да. Его сунули лицом в ведро с цементом. Итальянская полиция сначала решила, что с ним разделалась мафия в наказание за какое-то проваленное дело.

Цемент для строителя.

Снова «око за око».

Прежняя комната Гленна, где он жил до окончания учебы, находится на верхнем этаже особняка. Ставни увиты плющом, мебель осталась прежней, а в рамках на стенах все еще висят два плаката с изображением Хесуса: на одном тот одет в футболку «Пари Сен-Жермен», а на другом – в футболку «Реал Мадрид». Оба надписаны шуточными автографами.

Они пообедали с Фернандой на террасе, а затем та ушла прилечь, и Гленн, сдерживавшийся в ее присутствии, дает волю тревоге. К счастью, он нашел свой старый эспандер, одну из тех стальных пружин, которые нужно сжимать, чтобы укрепить (возможно) мышцы предплечья, и стискивает его то одной рукой, то другой, чтобы снять напряжение.

– Каждый день всплывает какой-то новый бред. Аннабель была наркоманкой, Хесус якшался с барыгой, мать до сих пор относится ко мне так, будто мне два года…

– Моя мать до самой смерти вела себя так же, а я тогда уже служила в полиции, – говорит Коломба.

– Ты считаешь правильным ворошить прошлое моей семьи?

– Я считаю правильным искать правду о смерти твоего брата, Аннабель и всех остальных.

– Я думал, что уже нашел правду. Но вы с моей мамой устроили мне холодный душ реальности. – Гленн бросает пружину на пуф, но она, недолетев, с громким стуком падает на пол. Гленн подбирает ее и кладет обратно на старый письменный стол. На паркете осталась вмятина. – Извини.

Коломба садится с ним рядом и обнимает его:

– Здесь нет бассейнов…

– Есть, но под открытым небом… и у мамы он зарос кувшинками, потому что, по ее словам, Природа наполняет ее энергией, когда она купается… А если я попрошу тебя отступиться?

– Я этого не сделаю.

– Почему?

– Потому что, возможно, убийца существует и орудует вот уже тридцать лет. Кому-то пора его остановить.

– Ты же говорила, что больше не хочешь об этом думать, что для тебя это пройденный этап.

– Я пыталась, Гленн. Я цеплялась за надежду, что мои сомнения безосновательны. Но у них есть основания.

– Если бы не приехал твой друг…

– Но я знала, что он приедет, если что-нибудь найдет. Я каждый день ждала, что он появится, потому что таков уж он, ни за что бы не отступился.

– Но ты все еще можешь.

Коломба прикусывает нижнюю губу. Она не любит говорить о себе, о прошлом.

– Однажды Данте похитили. Я говорю не о том, что случилось с ним в детстве, а о времени, когда мы уже были знакомы.

– Ясно…

– Похититель ввел его в искусственную кому и держал в таком состоянии много месяцев, привязав к специальной кровати, которая переворачивала его и обеспечивала вентиляцию легких…

– Боже…

– Он не мог пошевелиться. Не мог позвать на помощь. Ему становилось все хуже, он так бы и умер. Но я нашла его, потому что упрямо продолжала поиски. Хотя все считали, что я спятила.

– То есть ты хочешь продолжить расследование из упрямства.

– Это хуже, чем просто упрямство. Если бы я не нашла Данте, то, наверное, сама бы умерла, ища его. Я бы не смогла остановиться. Я никого бы не послушала и не прекратила бы поиски, потому что была убеждена, что где-то меня ждет правда. – Коломба смотрит на него. – Когда я от тебя сбежала, я сбежала от этой части себя. Я боялась, что потеряю себя, что гоняюсь за собственными призраками, а не за чем-то реальным. А теперь что-то реальное появилось – убийца, который обманул всех в своих целях, который лишил жизни подростков только ради того, чтобы замести следы. Я не могу позволить ему остаться безнаказанным.

Гленн целует ей руку.

– Если ты так решительно настроена продолжать поиски, давай искать вместе, – говорит он. Почти те же слова ранее произнес Данте. – Я не оставлю тебя одну.

Коломба напрягается:

– Это моя работа, а не твоя.

– Вот именно, ты работаешь на меня. И я хочу быть рядом. Речь о моем брате, о моей семье.

Взгляд Коломбы изменился, выдерживать его стало тяжело. В ее зеленых глазах сверкают молнии.

– Ты должен выбрать, кем ты хочешь быть для меня. Хочешь ли ты быть моим шефом или кем-то еще.

– Я не приказываю тебе, а просто прошу.

– Гленн, я не могу выполнять свою работу в окружении отряда телохранителей. И никуда не возьму тебя без охраны. Какое-то время мы притворялись, что ты обычный человек, но это не так. Ты управляешь многомиллиардной империей, у тебя есть обязанности, отличные от моих.

– А кто защищает Данте? Его втянуть ты не побоялась, – возражает Гленн.

– Его защита – это я, но я не могу защищать еще и тебя. И не хочу. Я хочу, чтобы у тебя была другая роль в моей жизни.

Клацая когтями, входит то ли один из пуделей с черным пятном, то ли их точная копия. Он с трудом переставляет слабые лапы, волоча живот, свисающий почти до пола, и лает еще слабее – похоже на кашель. Гленн тут же встает и, присев перед ним на корточки, гладит его и целует в голову, называя Тюльпаном.

– Это третий пес из того же помета? Что с ним случилось? – спрашивает Коломба, удивленная его жалким состоянием.

– Он просто старый. Моему лапочке почти двадцать лет, – отвечает Гленн, позволяя пуделю медленно лизать его подбородок.

– А остальные – его детеныши? Такие одинаковые?

– Мама не могла смириться с мыслью, что Тюльпан умрет. Поэтому Хесус подарил ей две новые версии.

Коломба непонимающе смотрит на него.

– Он взял биоматериал Тюльпана и заморозил достаточно для создания сотни клонов, – объясняет Гленн. – Первых двух ты уже видела, а остальной материал хранится в «Vault», чтобы вырастить новых, когда эти тоже состарятся.

– Господи, Гленн, я никогда не слышала большей жути.

– Мне эта идея показалась дикой, но Хес считал иначе. – Пес свернулся клубком у его ног. – Проблема в том, что теперь маме невыносимо видеть настоящего Тюльпана. Она говорит, что он наводит на нее грусть. Я забрал бы его к себе, но знаю, что он бы мучился. Он хочет умереть там же, где жил. – Гленн поднимает на нее повлажневшие глаза. – Это была не моя мечта, а мечта моего брата. Я чувствую себя в ловушке.

Коломба целует его, и они занимаются любовью на его узкой студенческой кровати. На закате она намеревается уйти, пока Гленн спит, не прощаясь, как после их первой совместной ночи. Но уже почти на пороге комнаты замирает, разрываясь надвое. Она могла бы остаться и изменить свою жизнь, но вместо этого бросается во мрак. Против воли, переступая через себя, и все же…

Пока она стоит, точно парализованная нерешительностью, дверь перед ней начинает деформироваться, и ее слух наполняют звуки, которых не существует. Она, задыхаясь, падает на пол, вокруг танцуют завывающие тени.

Гленн, проснувшийся от шума падения, подбегает к ней:

– Коломба, что такое? Тебе плохо…

Она отталкивает его, вонзает зубы в нижнюю губу и кусает ее до крови. Боль изгоняет тени, воздух возвращается.

– Я вызываю «скорую», – говорит Гленн.

Но она, хрипло дыша, встает:

– Я в порядке.

– Но что случилось… Mon ange…[65] что…

Коломба улыбается ему перепачканными кровью губами:

– Я ненормальная, Гленн. Вот почему мы с Данте так хорошо ладим. Внутри у нас обоих что-то сломано, и мы не можем излечиться.

Она пытается убежать, но он почти насильно заключает ее в объятия:

– Мне все равно. Пожалуйста, не исчезай.

Она, не отвечая, выбегает на улицу, к машине Данте, который дожидается ее вне поля обзора камер особняка.

– На этот раз не полетишь на вертолете?

Коломба грубо отпихивает его и садится за руль.

По дороге в Рим, сменяя друг друга за рулем, они бо́льшую часть времени разговаривают, хотя из-за опущенного верха часто приходится кричать. Они ненадолго созванивались, когда Коломба передавала Данте контакты Беру и после их встречи, но теперь они могут рассказать все друг другу как следует, особенно когда нужно снижать скорость. В багажнике лежат три коробки и два мусорных мешка, набитые бумагами, – архив Беру.

– Он обошелся мне в две тысячи евро. Как думаешь, твое агентство возместит мне расходы?

– Постараюсь этому поспособствовать, если поможешь мне со счетом. Не знаю, с чего начать… Там есть досье на Солитера?

– И на Аннабель. Надо будет хорошенько все изучить, но уже то, что я знаю о Солитере, наводит на мысль, что он тот, кого мы ищем.

– Подожди. Его похождения увлекательны, но выводы делать пока рано.

– КоКа, это он. Его биография – это биография человека с антисоциальным расстройством. Умный, бессовестный, двуличный… Он начал убивать в четырнадцать лет. И уже убивал по принципу «око за око».

– Допустим, он действительно остался жив и его не прикончили в каком-нибудь притоне в пампасах. С чего он вдруг решил открыть охоту на старых друзей своей девушки? Уж точно не из мести, ведь либо он сам убил Аннабель, либо она умерла по его вине. Он слышит голоса? – спрашивает Коломба.

– Социопаты не слышат голосов. Они лишены эмпатии и чувства вины, но когда убивают кого-то, то делают это по определенной причине. К тому же они отличаются непомерным себялюбием. Они не рискуют без необходимости и уверенности, что их не поймают.

– Ты сам сказал, что он презирал богачей, – возражает Коломба, уперев босые ноги в лобовое стекло. – Поднажми на газ, пожалуйста.

– Я еду на пределе допустимой скорости.

– Ну да, на нижнем пределе… – Когда машину ведет Коломба, средняя скорость возрастает.

– Такие, как он, не станут рисковать оказаться в тюрьме чисто из презрения. Они могут убить в приступе ярости, но на холодную голову не планируют так изощренно, рискуя своей шкурой. И кроме того, если мы что-то о нем и узнали, так это что он убивает ради выгоды. Или чтобы обезопасить себя, как в случае с Аннабель.

– Ему нужно было скрыться, и он не хотел, чтобы она о нем рассказала.

– Вот-вот. Если ты убиваешь по такой причине, ты точно социопат.

Коломба отпивает из стаканчика кофе с сахаром, который Данте взял специально для нее в баре при заправке.

– Кто-нибудь еще из тех, кто учился в академии, умер? Ты читал ежегодник и, наверное, проверил.

– Насколько мне удалось узнать, нет. Если не считать того, что произошло тридцать лет назад с Аннабель, Вероника – первая, так сказать, исходная точка.

– Извини, а где тут «око за око»? – спрашивает Коломба. – Ему следовало бы размозжить ей голову какой-нибудь статуэткой, раз она была художницей.

– Я пока недостаточно о ней знаю и могу только догадываться. Она была алкоголичкой, и гибель в пьяной аварии явно соответствует принципу «око за око».

– С чего бы Солитеру их всех убивать?

– Солитер живет под фальшивым именем, Хесус узнал его, и он испугался.

– Либо его узнала Вероника и рассказала Хесусу.

– Он узнаёт, что его бывший приятель-барыга, убивший Аннабель, все еще на свободе, но не сдает его, а закрывает на это глаза.

– Но он встревожен, он думает об этом. Вместо того чтобы позвонить в полицию, звонит своей подруге-дизайнерше, которая тоже знала Солитера еще в годы учебы. Возможно, чтобы посоветоваться, как поступить. Но пока он раздумывает – вжик! Солитер добирается до него первым, – подхватывает Данте.

– И, узнав о его смерти, Кристина Ринальди звонит мне. Но она тоже не догадывается, что Солитер ее подстерегает.

– И он сжигает ее заживо. Мы не знаем, встречались ли Вероника и Хесус раньше, но точно знаем, что они вместе были на Сицилии, а сразу после этого начались убийства. По всей вероятности, с Солитером они столкнулись там. – Данте краем глаза поглядывает на Коломбу – это самое большее, на что он отваживается во время вождения. – В чем дело?

Коломба фыркает:

– Фернанда Мартинес солгала насчет Сицилии. Она сказала, что ничего не знает, но я ей не верю. Я пыталась выпытать у нее что-нибудь еще, но она удалилась в свои покои…

– Ты обсуждала это с Гленном?

– Нет.

– Разумеется, ты же не хотела ранить его чувства, – произносит Данте самым нейтральным тоном.

Коломба замахивается на него термосом:

– Я с ним не обсуждала, потому что он ничего не знает. Мать до сих пор считает его маленьким мальчиком. И я спрашиваю себя, что она от него скрыла. Мари на Сицилии не было, правильно?

– Нет, она не поехала. Это единственные выходные за тысячелетие, когда она не была с начальником, что само по себе интересно.

– Возможно, кому-то известно об этом больше, – говорит Коломба. – Мне нужно сделать пару звонков.

Коломба и Данте почти добрались до швейцарской границы, но разворачиваются и едут обратно, хотя и не до самого Парижа. Останавливаются они на aire de service[66] под Бельфором. Здесь живет Пьер, телохранитель Хесуса – точнее, бывший телохранитель.

– Меня уволили, – рассказывает он, сидя за столиком под открытым небом рядом со стоянкой для грузовиков. На дворе час ночи, и все пьют кофе Данте из пластиковых стаканчиков. – И не только меня, а всех коллег, которые охраняли Мартинеса. В том числе Франсуа. Он живет в Лионе и тоже вернулся домой, чтобы немного отдохнуть.

– Мне очень жаль, – говорит Коломба, хотя и понимает, что это было неизбежно.

– Все в порядке. Мы бы все равно ушли. Если ты не уберег клиента, пусть даже от серийного убийцы, это всегда позор. Франсуа сказал, что, если он вам понадобится, вы можете ему позвонить.

– Это зависит от того, что ответишь на наши вопросы ты, – говорит Коломба.

– Это зависит от того, зачем мне отвечать. Следствие нас оправдало, ясно, что мы ни в чем не виноваты, но ты продолжаешь расследование. Кого ты ищешь? Крота?

– Сообщников Корнеа. Не знаю, читал ли ты о нем, но я ищу их не среди вас, – отвечает Коломба. – Ты не зеленый новичок и по вопросам поймешь, пытаюсь я тебя подставить или нет.

– Ладно, валяй.

– За месяц до смерти господин Мартинес на два дня летал на Сицилию.

– Да, конечно. После чемпионата страны по теннису. На собрание.

– Что это было за собрание?

– Не знаю, шеф нам не сказал. Он никогда не рассказывал нам о своих делах. Но оно было закрытым и проходило на курорте. Мы оставили его в аэропорту Катании. А потом прилетели его забрать.

– Разве вы его не сопровождали?

– Нет. Его сопровождала местная служба безопасности.

– То есть он летал не на выставку?

– Ни о какой выставке я не слышал.

– Мари сказала, что он собирался встретиться с друзьями.

– Может быть, они были на том собрании.

– Почему ты не рассказал нам об этом раньше?

– С какой стати? При чем тут Сицилия, если он умер в Милане в криосауне? Пока не объявился этот сволочной серийный убийца, все думали, произошел несчастный случай! – Пьер повышает голос, наклонившись к ней. – Мы ни хрена не знали, ясно?!

Данте украдкой подбирает с земли камень, но Коломба и бровью не ведет:

– Не ори мне в лицо. Я под тебя не копаю, так что не нарывайся.

Пьер тяжело откидывается на спинку стула:

– Ладно.

– Часто ли бывало, что вы, телохранители, его куда-то не сопровождали?

– До этого случалось всего однажды. Я тогда только недавно начал на него работать. Но в тот раз мы были не на Сицилии, собрание проходило в нью-йоркском отеле. Туда он тоже нас не взял. Но мы тогда не улетели, а ждали в отеле с другими коллегами.

– Ты знаешь, кто еще был на Сицилии? Кто присутствовал на собрании, помимо господина Мартинеса?

– Нет. Он нам не сказал.

– А на собрании в Нью-Йорке?

– Тоже не знаю. В отеле мы видели только некоторых из их телохранителей.

– А имен своих работодателей вы друг другу не называли? Типа «я охраняю такого-то» и тому подобное?

– Какие-то имена вроде бы звучали, но так сразу и не вспомнишь…

Данте роняет камень, который все это время держал в руке. Камень со стуком ударяется о ножку стола, отчего дребезжит пепельница. Оба оборачиваются на него.

– Извините, можно мне вклиниться в ваш дуэт? Месье Пьер, если я зачитаю список имен, вы скажете мне, какие из них кажутся вам знакомыми?

– Давайте попробуем.

Данте начинает читать вслух с планшета, и примерно на четвертом имени до Коломбы доходит, что он задумал. Но она помалкивает. Пьер узнает двоих. Оба – крупнейшие предприниматели.

– Это был список членов «Эона», – говорит Коломба, после того как они снова сели в машину, на этот раз чтобы отправиться в Италию; ведет она, а Данте упирается в лобовое стекло ногами. – Проект еще в силе!

Данте кивает:

– Хавьер, или как там его сейчас зовут, один из них.

В расписанной фресками передней Коломба щипает себя, чтобы не уснуть в полумраке и тишине. Она выехала из Рима после всего четырех-пяти часов сна. Ее тошнило при мысли о том, чтобы снова сесть за руль и отправиться в Импрунету, но Принц назначил ей аудиенцию на шесть утра. Данте ехать отказался: после пребывания среди людей он нуждался в отдыхе и уединении.

Дворецкий открывает дверь, и Коломба следует за ним в спальню, откуда выходят несколько человек в белых халатах. Принц сидит в том же кресле, что и в прошлый раз, с прикрепленным к подлокотнику деревянным подносом с капучино и хрустящими хлебцами, которые он намазывает джемом. На нем все тот же камчатный халат.

– Я видела врачей… Все хорошо? – спрашивает Коломба.

– Они говорят, что у меня здоровье как у сорокалетнего, но делают это только потому, что я им плачу́… – Он едва удостаивает ее взглядом. – Они просто насыщали мою кровь кислородом. Попробуйте такую терапию – и почувствуете себя крепкой, как львица. И аппетит появится звериный. Сделайте лицо попроще и садитесь! Вас покормили?

– Да, спасибо.

Ринальди кивает одному из лакеев в дальнем конце комнаты.

– Приготовь для нее.

– Серьезно, не стоит… – отказывается было Коломба, но лакей уже готовит для нее такой же поднос, как у Ринальди, и прикрепляет его к ее креслу. Ей даже подают такие же угощения.

– Кухарка делает этот джем из фруктов, выращенных в моем поместье в Марке. Единственное, что не произвожу я сам, – это сахар, но его туда кладут мало, – говорит Принц. – Попробуйте. Я уверен, что вы не любите сосиски, как американцы.

Коломба пробует кусочек хлебца с джемом. Он и впрямь оказывается вкусным, но она, когда голодна, готова есть что угодно.

– Спасибо. – Коломба отпивает глоток капучино, чтобы сполоснуть рот. – Извините… Вы просили держать вас в курсе, если появятся новости касательно смерти вашей дочери.

– Знаю я эти новости. Уже больше месяца как знаю. Но если вы здесь, варианта может быть только два. Либо вы дура, которая надеется на мне нажиться, либо это я дурак, который чего-то недопонял. И я не уверен, который из них мне больше нравится.

– Мне не нужны деньги, и вы не дурак, но мне нужна помощь, чтобы разобраться, не упустило ли следствие по делу Корнеа возможного соучастника.

– Разве сообщников не разыскивают?

– Его – нет. Тридцать лет назад ваша дочь познакомилась в Париже с парнем, который называл себя Хавьером. Она тогда работала ассистенткой преподавателя в «École Ca…»

– Да-да. И что? – перебивает ее Ринальди.

– Я полагаю, что он сменил личность, что Хесус Мартинес встретил его перед смертью и что тот, возможно, убил его, чтобы себя обезопасить.

– А моя дочь?

– Думаю, Хесус перед смертью рассказал обо всем ей, и это поставило ее под удар. Вероятно, она тоже была знакома с Хавьером еще с парижских времен.

– Хотите сказать, что вина за смерть моей дочери лежит на этом проклятом безбожнике?

– Нет, Принц, виноваты всегда убийцы.

Лакеи убирают с подносов, унося даже то, что Коломба еще ела. Затем подают им яйца всмятку.

– Не понимаю, чем я могу быть вам полезен.

– Если Мартинес и Хавьер встретились, это могло произойти только на Сицилии, на собрании «Эона» за несколько недель до его смерти. Мне нужен свидетель, который там присутствовал, чтобы задать ему несколько вопросов.

– Ничем не могу вам помочь, я не общаюсь ни с кем из «Эона».

– У меня есть список членов.

– У меня тоже. Никто из этих людей не находится, так сказать, на моей орбите. Обратитесь к Мартинесам. Разве вы не на них работаете?

– Гленну Мартинесу об этом ничего не известно. Его матери – возможно, но она молчит как рыба.

– А другие ваши друзья? Те, что из спецслужб? – Ринальди довольно смеется. – Не удивляйтесь. Когда сто́ишь несколько процентов ВВП твоей страны, органы расположены к сотрудничеству.

– Если раньше я с ними и сотрудничала, то сейчас это уже не так. И я сомневаюсь, что они были бы со мной полностью откровенны. А вот вы хотите выяснить правду о своей дочери и чтобы все до единого виновные в ее смерти были наказаны.

Ринальди хочет что-то сказать, но его губы начинают дрожать, и он прикрывает рот салфеткой. Коломба делает вид, что увлечена своим яйцом.

– Я открою вам секрет, – произносит Ринальди чуть погодя еще не совсем твердым голосом. – В известном вам списке числятся члены «Эона», но в собраниях участвовали не только они. Вокруг них вились еще человек сто, готовых заплатить до миллиона за то, чтобы бывать там каждый раз. Возможно, этот нечестивец Мартинес и верил, будто сможет заменить Господа Бога, но остальные делали это, только чтобы заключать сделки и проворачивать дела. Либо потому, что не знали, куда девать деньги.

– Похоже на какое-то масонство для богатых, – говорит Коломба.

Ринальди грозит ей ложечкой для яйца:

– Не обижайте масонов. Они создали Италию и до сих пор поддерживают ее на плаву. Но давайте не будем углубляться в эту тему… Я знаю трех-четырех человек, которые регулярно присутствовали на собраниях, и, думаю, один из них может вам подойти. Он нищий.

– Джо Ланцони?! – смеется Данте на террасе за окном ванной.

Коломба принимает душ за пластиковой занавеской, создающей хоть какую-то видимость уединения. На случай, когда там моется Данте, в квартире есть еще один санузел с постирочной, которым пользуется только домработница, и он отодвигает занавеску, чтобы видеть небо. Но Коломба стыдливее, хотя от Данте ей уже особо нечего прятать.

– Это его-то он назвал бедным?

– Нищим, – уточняет Коломба, намыливая отросшие сантиметра на два волосы шампунем без этикетки.

Если она сама не закупается в супермаркете, в ванной Данте ей светят только органические уходовые средства, не содержащие ГМО, не проходившие испытания на животных, но и не имеющие этикеток с составом. Пена у шампуня желтоватая и довольно густая.

– Но я не знаю, имелся ли в виду доход или уровень духовного развития. Гленн тоже его недолюбливает.

– Ну, если так говорит Гленн…

– Не начинай… – Коломба нюхает пену. – С чем этот шампунь? С морковью?

– С пастернаком.

– А-а, с пастернаком… – Она не помнит, что это такое, но не хочет спрашивать. – У него что, какие-то особенные свойства?

– Понятия не имею. Мойся.

– Ладно.

Коломба накидывает халат, который Данте купил для нее в Интернете, как и все остальное, с надписью «Её» на нагрудном кармане. Он новее того, который она носит в другом доме. «Это не другой дом, а твой дом», – говорит себе Коломба. И если ее отношения с Гленном продолжатся, несмотря на то что она много чего от него скрывает, дом Данте снова станет только домом Данте. То есть это и сейчас дом Данте, но он в первый же день дал ей ключи. Теперь придется их вернуть? Она знает, что он никогда об этом не попросит, но как она будет ими пользоваться? А вдруг Данте тоже начнет с кем-то встречаться? С одной стороны, это бы все упростило, с другой – то, что это может случиться, навевает на нее грусть. Будто услышав ее мысли, он стучится, а затем осторожно открывает окно.

– Я не смотрю! – Данте просовывает в проем бутылку ледяного пива. – Но по-моему, тебе не повредит вот это.

Коломба берет бутылку, со вздохом подумав, что ей будет не хватать подобных моментов. Но в то же время ей не хватает Гленна, который залез бы прямиком к ней в душ. Отхлебнув пива, она надевает рваные на коленях джинсы и футболку Данте с Джейсоном из фильма «Пятница, 13-е». Затем возвращается на террасу и ложится рядом с ним, глядя на заходящее солнце. Дни становятся короче, но погода еще теплая.

– Ты ему расскажешь? – спрашивает он через какое-то время, закуривая сигарету.

Наверное, излишне пояснять, кого он имеет в виду.

– Об «Эоне»?

– Yesss.

– Расскажу, но не сейчас. Мне много о чем нужно ему рассказать.

– Например, о том, что ты спецагент… Но что ты собиралась делать, если бы не приехал я? Так и продолжала бы играть в герлскаута на Луаре?

– Я не задавалась этим вопросом. Я знала, что рано или поздно ты приедешь.

– А если бы не приехал?

– Это означало бы, что с тобой что-то случилось, и я бы сама поехала тебя искать, – отвечает Коломба.

На самом деле она ни в чем не уверена, но сейчас этот ответ кажется ей наиболее правильным. Данте с улыбкой встает, чтобы смешать себе очередной коктейль из водки и кофе с колотым льдом: у него есть все, что нужно хорошему бармену. Коломба отказывается от коктейля и еще одного пива, ей и так хорошо.

– Мне все еще не верится, что Солитеру/Хавьеру/Россетти удалось проникнуть в одно из самых высокоранговых тайных обществ в мире. Может, он кто-то из охранников?

– КоКа, перестань смотреть на нищих, как сказал бы Железобетонный Принц. Солитер сколотил капитал. Он явно удачно вложил свои доходы от торговли наркотой.

– Настолько, что может потратить миллиард на дом среди льдов?

– По словам Принца, есть еще и очень крупные лоббисты. Может быть, он один из них, – говорит Данте.

– В любом случае он не твой мстительный вахтер.

– Согласен. Отличная была версия, но она оказалась ошибочной. – Данте прикуривает сигарету от окурка предыдущей. – Предполагая, что он кто-то из членов «Эона», я недооценивал его интеллект. Он гораздо умнее этих богатых извращенцев. Это человек, который научился прикидываться одним из них, и теперь он так же богат, как они, если не богаче.

– Да ладно?

– Слушай, Солитер промышляет почти сорок лет, раз он начал в четырнадцать. Самоучка, круглый сирота, а вскарабкался по всем ступеням социальной лестницы. Ему удалось проникнуть в самый могущественный мафиозный клан на планете – «Эон». По-твоему, он не мог отложить внушительную сумму?

– Тогда почему, отложив деньжат, он не сбежал, вместо того чтобы убивать? – спрашивает Коломба.

– Потому что деньги его не интересуют, он стремится добраться до вершины. Если ему удалось пролезть в «Эон», значит он завсегдатай всех важных приемов. Возможно, на этот раз он не хочет сбегать с деньгами. Он хочет в полной мере стать одним из них. Говоришь, он сделал пластику лица?

– Видел, на что он был похож подростком? Достаточно было слегка подлатать, и он стал другим человеком.

Данте садится с большим бокалом, полным льда и мутно-черного напитка.

– Дай попробовать. – Коломба отпивает глоток. – Неплохо. Но уверены ли мы, что он до сих пор не выдает себя за иностранца? – продолжает она, вернув ему бокал. – В «Эоне» есть люди со всего мира.

– Он убил Хесуса в Италии, где тот бывал очень редко. То же касается нашей любимой дизайнерши, которая вечно разъезжала по всему свету, и Вероники, которая половину времени жила во Франции. Может, он и выдает себя за иностранца, но базируется точно здесь. К тому же трудно выдавать себя за иностранца, когда вертишься в международных кругах. Думаешь, солдат Джо действительно может нам помочь?

– Если он действительно там бывал…

– Не терпится с ним поговорить.

– Данте… Завтра утром я улетаю на его вертолете. Он у берегов Сардинии, мы не доберемся туда на машине.

– Доберемся. Переправимся на пароме из Чивитавеккьи. А потом он, может, пришлет за нами тендер.

– Не говоря уже о том, что путешествовать по воде ты боишься почти так же, как летать на вертолете, дорога в тендере займет целую вечность. Я позвоню тебе по видео.

– Ты только что вернулась, я не хочу так быстро тебя отпускать. Ты точно не откажешься от вертолета?

– Точно.

Данте залпом допивает коктейль и отставляет бокал:

– Тогда мне придется пойти на самопожертвование. Позвони синьору Джо и спроси, есть ли у него толковый врач. Я сам дам ему указания.

С вертолета мегаяхта Джо Ланцони похожа на костяной нож длиной в девяносто метров. Сверху можно разглядеть бассейн с водопадом, затененные окна и искусственный плавучий пляж, где полдюжины человек загорают на поверхности бирюзового моря. Из двадцати членов экипажа видно только двоих, драящих палубу, но кругом бегают официанты и хостес с подносами и полотенцами.

Вертолет приземляется на большой букве «Н» на корме. Две девушки в бикини и больших деревянных сардинских масках танцуют под техно, ожидая, пока остановятся винты. Надев на шею Коломбы гирлянду из цветов, они отходят, пропуская Джо Ланцони, одетого в белые шорты и рубашку.

– Я же говорил, что мы еще увидимся. – Он расцеловывает ее в обе щеки. – Тебе не обязательно было подключать Принца.

– Интересное смешение культур, – с сарказмом произносит она. – Кто эти танцовщицы?

– Клянусь, я не помню, как их зовут, мне их присылает агентство. – Ланцони хлопает в ладоши, и девушки, сняв маски, ныряют в водопад. – И они оживляют атмосферу. Разве у тебя не было спутника?

В этот момент пилот и врач выгружают из вертолета носилки, на которых глубоким сном спит Данте.

– Вот он, – говорит Коломба. – Наденьте ему тоже гирлянду, ему это понравится. Он абсолютно убежден, что мертв.

– Он уже приходит в себя. Выносливый, как конь, – говорит врач, отвязав его и похлопав по ноге.

– Дело не в выносливости, а в привычке, – с закрытыми глазами мямлит Данте. – Вы отлично отмеряете дозу пропофола. Будь рядом вы, Майкл Джексон остался бы жив.

– Я добавлю эту фразу в свое резюме.

– Не забудьте указать автора цитаты.

Врач отходит, и Коломба склоняется над Данте:

– Ты помнишь, что случилось?

– Сколько минут я был мертв?

Коломба гладит его по волосам:

– Ни секунды. Пожалуй, в следующий раз тоже попрошу дать мне наркоз.

Данте надевает темные очки и оглядывается по сторонам:

– Мы на лодке.

– Да, – отвечает Коломба.

Он ловко садится. На нем белый костюм с длинными брюками: короткие он отказался надеть, даже зная, что ему предстоит поездка на Сардинию, где сорокаградусная жара. Тем не менее он взял с собой соломенную шляпу. Коломба же одета в купальник под легким платьем в цветочек, которое она даже забыла, что покупала.

Ланцони наклоняется над Данте и протягивает ему руку:

– Я Джо, добро пожаловать. Если ты любишь море, ты в правильном месте.

– С морем у меня сложные отношения.

– Можешь наслаждаться всем остальным. – Он подзывает ожидающего распоряжений официанта. – Если пойдете с ним, он покажет вам ваши каюты, чтобы вы могли оставить сумку.

– У нас есть сумка? – спрашивает Данте у Коломбы.

– Мы собирались почти сразу уехать, – говорит она.

– Хорошо бы. КоКа… мне нужно прочитать еще две коробки бумаг…

– Я настаиваю, чтобы вы остались хотя бы на ночь. Какой смысл иметь столько места, если не делишься им с друзьями? К тому же вертолет, к сожалению, занят другими гостями… – говорит Ланцони.

– Тогда мне достаточно шезлонга, – заявляет Данте.

Коломбе шезлонга недостаточно, и она оставляет сумку в одном из гостевых люксов, невероятно огромном с учетом того, что находится он на лодке, пусть даже и на суперъяхте водоизмещением три тысячи тонн. Это двухуровневая каюта с двумя гигантскими двуспальными кроватями и собственным мини-бассейном, выдержанная в жемчужных тонах и расположенная под главной палубой, практически в центре судна.

Будь ее воля, Коломба так и смотрела бы на море из панорамного окна, тем более что из-за всей этой свистопляски продолжает не высыпаться, но она разувается и находит Джо на искусственном пляже, где тот болтает с кучкой гостей. Коломба узнает среди них Диану, бывшую жену Хесуса, и пару человек, которых видела на поминках Кристины Ринальди. Две девушки, которые танцевали в масках, теперь загорают нагишом. «Того и гляди начнут натирать друг друга маслом и устроят шоу», – думает Коломба.

К пляжу ведет удобная выдвижная лестница, а когда сходишь на него, кажется, что ступаешь по настоящему берегу, хоть и поддерживаемому понтонами и лебедками. Джо спорит по-английски с парой голландцев в жутких узких плавках. Диана, одетая в откровенный огненно-красный купальник, машет Коломбе, чтобы та подошла. Красивая, как с обложки, она присматривает за двумя худенькими мальчиками трех и четырех лет с тонкими чертами лица. У старшего глаза Гленна – точнее, глаза Хесуса, ведь они его дети, но Коломба не может не подумать о нем.

Они не виделись два дня, но она все еще чувствует тепло его тела. Чувствует его запах на своей коже даже после душа. Они провели месяц в каком-то симбиозе, и теперь ей кажется странным не слышать, как он ходит за стенкой, не видеть его краем глаза, оборачиваясь. Черт, как же паршиво они расстались. Она повела себя как бесноватая. И теперь не знает, что ему сказать, поэтому просто отправляет сообщения: «Прости, Гленн, но твоя семья скрыла от тебя, что „Эон“ до сих пор в силе, чтобы от тебя отвязаться. И да, я говорю „семья“, потому что твоя мать явно тоже об этом знала. И я разглядываю твоего брата под микроскопом. И если мы правы насчет Солитера, все тайны твоей семьи станут достоянием общественности, включая тот факт, что тридцать лет назад твоя мать и брат помогли Жаку Буше скрыть правду о предполагаемом убийстве Аннабель. И тем самым они помогли Солитеру выйти сухим из воды, и тридцать лет спустя он убил Хесуса и заложил бомбу в самолет тех ребят».

– Вы только что прилетели? – спрашивает Диана по-английски.

– Да. У вас красивые дети.

– А у вас дети есть?

Коломба садится рядом с ней:

– Пока нет. Ну как вы?

Диана берет бокал белого вина, который поставила рядом, и отпивает небольшой глоток.

– Детям тяжело. Особенно старшему. Младший, кажется, воспринимает все спокойнее. Но думаю, когда они вырастут, обоим придется потратить кучу денег на психоаналитиков. Их отца убил серийный убийца, о котором кто-то, вероятно, однажды выпустит подкаст, и с этим будет непросто смириться. В том числе и мне. – Она салютует Коломбе бокалом. – Пью за то, чтобы вы ускорили этот процесс. Вы были там, когда он подорвал себя бомбой?

– Причем так близко, что у меня еще несколько часов шумело в ушах, – отвечает Коломба.

– Вы рады, что он умер?

– Я по нему не скорблю, но предпочла бы взять его живым… Хесус когда-нибудь рассказывал вам о женщине по имени Вероника Болдини?

– Единственная Вероника, о которой он мне рассказывал, это итальянка, с которой он встречался, когда еще был футболистом. Вы имеете в виду ее?

– Кажется, да.

– Он говорил, что она была совершенно неуправляемой. Отпетой наркоманкой. – Диана смотрит на нее поверх солнечных очков. – Вы продолжаете расследование, несмотря на то что все уже позади?

– Мне еще нужно кое-что проверить…

Джо прощается с друзьями и подходит к ним, сложив из пальцев фотоаппарат:

– Две красотки! Можно я сделаю плакат и повешу его в своей спаленке?

– Давай без сальностей, Джо, – бросает Диана.

– Коломба, мы можем идти. Данте ждет нас на sun deck[67].

– Что это?

– Панорамная палуба. Там есть бар.

Коломба встает и прощается с Дианой:

– Рада была встрече.

– Приходите потом, выпьем чего-нибудь вместе. Расскажу вам о радостях материнства.

Ланцони вприпрыжку шагает по лестнице впереди Коломбы.

– Ты теперь работаешь на Принца? – оборачивается он.

– Нет.

– Тебе уже доводилось присутствовать при его завтраке? – будто не слыша, продолжает Джо. – Он вызывает тебя рано утром и вынуждает стоять и смотреть, как он ест. А тебе даже стакан воды не предлагает.

Коломба сдерживает улыбку при мысли о том, как по-разному принимал их Ринальди.

– Тогда зачем ты к нему ходишь? Разве ты не богатый предприниматель?

– Он имеет большое влияние на банки. А я мелкий богатый предприниматель.

Тем временем они поднялись на верхнюю палубу, sun deck, величиной с футбольное поле. Данте уже устроился за большим центральным столом с коктейлем и сигаретой в руке, и они подсаживаются к нему.

– Итак, – говорит Ланцони. – Я знаю, что вы хотите поговорить об «Эоне». Я подписал соглашение о неразглашении и не хочу перетруждать своих адвокатов, так что буду отрицать, что с вами разговаривал. Что вас интересует?

– Что вы делали на Сицилии три месяца назад? – спрашивает Коломба. – Это были выходные.

– Собрание. Последнее. Два дня, сука, на курорте. Много разговоров с интересными людьми.

– Разговоров о городе во льдах? – спрашивает Данте.

– Будущее начинается сегодня. Нужно быть к нему готовым. Но там говорят обо всем понемногу, заключают союзы, обмениваются идеями.

– И часто вы проводите эти собрания?

– Два-три раза в год, всегда в разных местах. Не знаю, когда будет следующее, поскольку Хесус умер. Это он открыл их для чего-то другого, кроме сбора денег на великий проект. Пока был жив южноафриканец…

– Джеймс Говард Харгрейв? Тот, что умер два года назад?

– Да. Говорят, при Джеймсе все было куда строже. Надеюсь, они к этому не вернутся.

– На Сицилии были новые люди?

– Новички бывают всегда, в тот раз нас было человек пятьдесят. Но я никого конкретно не помню.

– А не было ли там женщины по имени Вероника Болдини?

Ланцони усмехается:

– Кого, художницы? Да, была. Очень заводная, даже слегка чересчур. Пила не просыхая, зато по вечерам становилась душой компании. Хесус позвал ее под предлогом того, что она сможет выставить свои картины, но на самом деле хотел пригласить ее в клуб миллиарда.

– О чем ты? – спрашивает Коломба. – О тех, кто платил за дом в Антарктиде?

– Черт, ну ты и детектив! Умоляю, работай на меня. Я дам тебе втрое больше, чем Гленн, – говорит Ланцони.

– КоКа, три миллиона могли бы нам пригодиться, – произносит Данте таким серьезным тоном, что Ланцони успевает на мгновение забеспокоиться.

– Прекрати… И она в него вступила? – спрашивает она, обращаясь к Джо.

– Какое там. Не то чтобы это имело значение. Вы ведь знаете, что она умерла?

– Да.

Ланцони пожимает плечами:

– Послушайте, меня это совсем не удивляет. Она пила как лошадь. Ей нравилось быть художницей, но на продажи картин ей было наплевать, а уж на криоконсервацию в Антарктиде и подавно. Она завещала, чтобы ее прах бросили в Марианскую впадину.

– Значит, вы с ней дружили.

– Можно сказать и так. А что?

– Она не говорила тебе ничего странного? Ее что-нибудь беспокоило? – спрашивает Коломба.

– Так ты думаешь, что ее тоже убил Корнеа? Она была богата, это да, ее отец владеет довольно крупной компанией по производству комплектующих. Но такое мне и в голову не приходило.

– Нет, я не думаю, что ее убили, – лжет Коломба. – Но мне нужно расставить галочки, – слегка невпопад добавляет она.

– Так или иначе, нет. Ничего странного я от нее не слышал.

– А с Хесусом ты о ней говорил?

– Тебе не кажется, что это уже похоже на допрос? Я-то предполагал, что мы мирно поболтаем.

«Брехня», – думает Коломба. Затем заставляет себя улыбнуться:

– Извини, Джо, я просто пытаюсь разложить все по местам, и твои ответы мне очень помогают.

– Ладно, но потом мы с тобой выпьем без твоего… защитничка. В качестве вознаграждения.

– Потом. А сейчас не сбивай меня. Что говорил о ней Хесус?

– Что она его подруга по учебе. И клянусь, он мне сказал, что она уже тогда была оторвой. Типа королевой экстази.

– И часто они встречались?

– Нет. Насколько я понял, они случайно пересеклись спустя много лет, и она его напрягала. Виду он не показывал, потому что хотел, чтобы она вложилась в проект, но по характеру они были совершенно несовместимы. Хесус рано ложился, вставал на рассвете, чтобы сделать зарядку, и говорил только о двух вещах – о бизнесе и о долголетии. А она – сама понимаешь… Тем не менее он тоже пришел на ее похороны.

Коломба навостряет уши:

– Ты туда ходил?

– Да. Там было полно народу, все с прибабахом. Сколько-то художников, но и просто ее знакомые тоже. Одеты все были кто во что горазд, чуть ли не как на маскараде. Представь себе, один, босой, был одет как индеец, а еще один – как пилот.

– Может, как стюард? – спрашивает Данте, стоящий у фальшборта.

Его силуэт четко вырисовывается на фоне солнца. Шляпу он снял, и блики придают его волосам оттенок плавленого золота.

– Возможно.

– Ты разговаривал с Хесусом после похорон? – спрашивает Коломба.

– Нет, мы разделились. Он ненадолго остался с родней Вероники, а я был не настолько близко с ней знаком.

– А в последующие дни ты его видел?

– Нет. То есть да. Я видел его за ужином. Так сказать, на последней вечере, но это ты уже знаешь.

Ланцони подзывает официанта и заказывает колу без сахара. Данте еще не допил свой «московский мул», от которого, судя по выражению его лица, остался не в восторге. Тем не менее он расправляется с ним одним большим глотком и просит бутылку водки «Белуга» и немного льда, заявив, что нужные пропорции отмерит сам. Коломба заказывает кофе, за что Данте вполголоса ее осуждает.

– Хорошо, мы почти закончили. Давай на минутку вернемся назад. Кто был на собрании «Эона»?

– Нас было человек пятьдесят.

– Ты всех знал?

– Я не знал почти никого. Потому-то я и присоединился к клубу миллиона – столько стоил доступ. Я же говорю, я богатый бизнесмен, но с некоторыми людьми я не мог бы познакомиться иначе. Как бы тебе объяснить… Я занимаюсь бизнесом, который придумали они.

– Ясно, – не особо впечатлившись, говорит Коломба. – Мне нужен полный список.

– Дорогуша, это уже куда серьезнее, чем несоблюдение конфиденциальности, – качает головой Ланцони. – Если я назову определенные имена и об этом станет известно… скажем так, передо мной закроется много дверей.

– Расследование неофициальное, никто ничего не узнает.

– Скажи мне, кого ты ищешь и почему, и посмотрим, чем я могу тебе помочь.

– Мы ищем сообщника Корнеа, – отвечает Коломба, прибегая к своей обычной отговорке. – Мы полагаем, что кто-то из окружения Хесуса снабжал его информацией.

– Но ведь на собрании клуба были только мы, – потрясенно произносит Ланцони.

– Кто «мы»?

– Люди при деньгах, КоКа, – объясняет Данте, тряся шейкером. – Кто-нибудь хочет «водку-мартини» с капелькой мартини?

– Нет, спасибо. Если я хочу коктейль, я доверяю его приготовление своему бармену. Вон он там, я переманил его из нью-йоркского бара «5ive Spices», – говорит Ланцони.

– Я учил барменов из нью-йоркского «5ive Spices». Само собой, на онлайн-курсе. Если когда-нибудь еще там будешь, глянь на мою фотографию с автографом. Она висит у них за стойкой, – говорит Данте.

– Это тоже туфта, верно? – спрашивает Ланцони у Коломбы.

– Нет, правда, – отвечает Коломба, которая понятия не имеет, так ли это. – Значит, ты считаешь, что все члены клуба миллиона и миллиарда выше всяких подозрений?

– Да.

– Давай вместе пройдемся по списку.

– Ни за что. Ты меня не заставишь. И ты не там копаешь. Ей-богу, – говорит Ланцони.

Коломба в очередной раз жалеет, что больше не может посветить жетоном. Или даже пистолетом.

– Джо, ты усложняешь мне задачу. Так не пойдет. Да, я не могу тебя заставить, зато могу заложить. Я знаю, что ты связан с «Эоном», и перед тобой у меня нет никаких обязательств по неразглашению. Данте, можешь рассказать об этом в своем блоге?

– У меня пять миллионов подписчиков. – Данте подходит к ним и опирается на канат толщиной со свою руку. – Но я склонен к компромиссам. Давай ты назовешь нам всего одно имя. Только, чур, без вранья, иначе никакого пряника.

– Всего одно имя… Чье? Как я могу назвать имя одного конкретного человека? Откуда мне знать, что он именно тот, кто вам нужен?

Коломба озадаченно смотрит на Данте:

– Хочешь описать его?

– Нет, мы будем действовать методом исключения. Так эффективнее. Описания слишком сильно влияют на опрашиваемых. Можешь сказать всем, чтобы приглушили свет, и пусть включат расслабляющую фоновую музыку, – говорит Данте.

– За кого ты меня принимаешь? За свою служанку? – ворчит Коломба.

Но делает это, и через минуту sun deck превращается в зону отдыха.

– Что я должен делать? – спрашивает Ланцони, забавляясь.

– Закрой глаза. Обещаю, я тебя не трону.

– Если кто-то меня и потрогает, надеюсь, это будет твоя коллега. – Ланцони опускает веки. – Ладно.

Голос Данте становится теплым и дружелюбным. Он говорит медленно, почти шепотом.

– Вдыхай и выдыхай, очисти разум. Мое дыхание спокойное и ровное. Повторяй за мной. Мое дыхание спокойное и ровное. Почувствуй, как вес твоего тела давит на стул…

Минут пять Данте продолжает в том же духе. Ланцони медленно расслабляется, вызывающее выражение сходит с его лица. Коломба же начинает клевать носом. Мимо с криком проносится чайка, отчего она вздрагивает, но Ланцони будто не слышит.

– Не спеша представь себе всех присутствовавших. Тех, кого видел в первый день, во второй день, когда приехал и перед отъездом. Представь, что снимаешь их на фото.

– На фото, хорошо, – сонно произносит Ланцони.

– Задача такова, – продолжает Данте. – Нужно удалять по человеку за раз. Но для этого ты должен хорошенько их представить. Вспомни собрание, обеды. Тех, кто был приветлив, и тех, кто тебя игнорировал.

– Ладно. – На губах Ланцони появляется намек на улыбку.

– Отбрось всех, кто старше шестидесяти. Удали их с фотографии. Знаю, трудно вспомнить всех, кто тебе встречался. Твое дыхание все еще спокойное и ровное. Может быть, есть люди, которых ты видел всего пять минут. Может быть, есть люди, которых ты видел мельком. – Данте все таким же теплым голосом перечисляет еще с полсотни «может быть».

– Готово, – говорит Ланцони.

– Удали женщин.

– Жаль, – говорит Ланцони. Но его тон по-прежнему отрешенный.

– Убери тех, кто моложе сорока. А теперь представь, что видишь всех, кто остался на фотографии. Сколько их?

Глаза Ланцони двигаются под веками.

– Пятеро.

– Теперь удали с фотографии иностранцев. Сколько осталось?

– Четверо.

Данте смотрит на Коломбу в поисках вдохновения. Та разводит руками.

– Отлично, Джо… Дай себе время хорошенько их рассмотреть.

– Да.

– Теперь удали с фотографии всех, у кого знаменитые родители. Которые разбогатели и основали собственные компании, затем передали их детям.

– Это сложно… Так, нет… И не он тоже… Остался только… Марко, – говорит Ланцони обыденным тоном. Затем резко распахивает глаза. – Нет-нет, извините. Не знаю, кого вы, черт возьми, ищете, но это не может быть он. Корнеа убил его сына!

Марко Танкреди кланяется папе римскому, который медленно удаляется из зала, напоследок погладив по голове его дочь Елену. Ей три года, и она понятия не имеет, где она. Время от времени она лепечет что-то по-английски, потому что они растят ее билингвой. Он помогает жене, все еще стоящей на коленях, подняться: та плачет, не всхлипывая, а лишь протяжно вздыхая. Подождав, пока папа покинет зал, личный секретарь понтифика провожает их к выходу. Дверь из массива дерева бесшумно открывается, пропуская их в главный коридор Апостольского дворца, освещенный естественным светом из высоких окон.

Пока монахиня ведет группу по коридору, Елена цепляется за ее подол, как за лошадиный хвост.

Поддерживая жену под руку, Танкреди размышляет, как он мог бы устроить для нее в этих священных стенах несчастный случай со смертельным исходом. Здесь полно крутых мраморных лестниц, на которых можно сломать шею, окон, из которых можно выброситься, не говоря уже о швейцарских гвардейцах. Удар алебардой, как в старые добрые времена.

Во дворце пахнет ладаном, Историей. И Солитер под личиной Танкреди дышит ею. Личная аудиенция у папы – роскошь, которую нельзя купить, а можно только заслужить. И он ее заслужил.

Но он стремился к этому не просто для галочки. Он хотел посмотреть папе в глаза, потому что был уверен: тот такой же, как он, и несет пургу, лишь чтобы держать в узде глупцов и бедняков, а как только представление заканчивается и камеры выключаются, он снимает сутану и наслаждается жизнью. Потому что нет никакого Бога, который судит людские поступки, и нет ничего после смерти. Однако папа его разочаровал. Посмотрев ему в глаза, Солитер понял, что перед ним всего-навсего больной старик, который верит в ангелов и во всю эту лабуду. Никогда не употребляй наркоту, которую продаешь.

Они спускаются по короткой мраморной лестнице, где достаточно было бы небольшого толчка, чтобы Оттавия упала и сломала позвоночник. Но это всего лишь игра, Оттавия – бремя, которое он должен нести, но бремя легкое. Она хрупкая недалекая женщина, рожденная в богатстве и неспособная распоряжаться своими деньгами. Рожденная для него, уважающая его личное пространство и терпящая его постоянные отлучки. Солитер задается вопросом, когда закончится ее траур и он сможет перестать изображать скорбь.

Двери на улицу открыты, во дворе Святого Дамаза, залитом предвечерним светом, ждут их машины. В нескольких шагах от автомобиля секретарь и монахиня останавливаются и призывают на них Божие благословение.

Танкреди устраивается на заднем сиденье, а Оттавия с дочерью садятся во второй автомобиль. Он объяснил ей, что людям вроде них всегда лучше путешествовать по отдельности. Если с одним из них что-нибудь случится, второй сможет позаботиться о детях и бизнесе. И разумеется, малышка при этом остается с ней. Не то чтобы Солитеру не нравилась дочь, – вообще-то, ему было бы любопытно посмотреть, какой она вырастет, пойдет ли в него или в мать. Говорят, девочки обычно идут в отца. Сын-то явно пошел не в него. Изнеженный, пустоголовый. Ничего хорошего из него не получилось. Солитер расслабленно откидывается на спинку сиденья, когда машина плавно, как ему нравится, трогается с места, по миллиметру набирая скорость. Водители либо учатся этому, либо вылетают с должности.

Солитер снова надевает личину Танкреди, напрягается, меняет направление своих мыслей. Он должен закончить начатое, остается заключительный этап. Заключительный этап работы, которой он в последние месяцы посвящал всего себя и к которой готовился годами с учетом всех возможных вариантов развития событий. Как в случае с криосауной. Когда Хесус ее установил, Солитеру сразу пришло в голову при необходимости использовать ее на хозяине. Но Хесус был его союзником, и он повременил. Он был готов вообще этого не делать. Однако миром правит хаос, вопреки педантичному Богу. И он привел свой замысел в исполнение.

Он берет мобильник и звонит брату убитого.

Коломба и Данте сидят на диване на панорамной палубе, откуда виден остров Таволара – коричневая полоса в море. Они успокоили Ланцони, заверив, что это, конечно же, была ошибка. Марко Танкреди не может быть шпионом. «Ты ведь не соврал, да, Ланцони? Не покрываешь же ты кого-то действительно подозрительного». Ха-ха.

– Зачем понадобился этот фокус в стиле Гарри Поттера? – спрашивает Коломба, когда они остаются одни.

– Если бы я описал, кого мы ищем, он бы понял все раньше нас. И успел бы решить, солгать нам или нет. А так проговорился машинально. Если бы это не сработало, я бы предоставил его тебе.

– В том самолете был сын Танкреди.

Данте, полулежа, набирает что-то в планшете. Пальцы его больной руки бегают по сенсорной клавиатуре с такой же скоростью, что и пальцы здоровой.

– М-м, – отзывается он, не поднимая глаз.

– К тому же ты с ним разговаривал и ничего не заподозрил.

– На поминках? Условия там были неидеальные. Слишком много людей, сильный стресс. А этот тип обманет даже детектор лжи. Но это нетрудно, КоКа, я и сам могу его пройти. Что касается сына, для таких это второстепенная проблема.

– Он один из самых богатых людей в Италии.

– Потому что женился на деньгах, – возражает Данте. – А до свадьбы, пятнадцать лет назад, никто его не знал. Смотри. – Он показывает ей скудную официальную биографию на новостном сайте. – Родился в Аргентине у итальянских эмигрантов. Родители умерли. Окончил экономический факультет университета Мендосы. Университет закрылся.

– А если справиться в отделе регистрационного учета?

– Он родился в маленькой деревушке. Попробуй найди оригиналы документов спустя пятьдесят лет, да еще после аргентинского кризиса. И деревня-то вряд ли осталась, что уж говорить об отделе регистрационного учета. Тут написано, что он заработал свои первые деньги на электронной бирже, живя то здесь, то в Южной Америке. Это невозможно ни доказать, ни опровергнуть. А с женой познакомился, когда оба совершали паломничество по пути святого Иакова. Это, кажется, единственная правдивая деталь из всей биографии, – говорит Данте.

– Я бы сказала, единственная поддающаяся проверке. – Коломба совершенно не по сезону пьет чай с фенхелем. Данте в кои-то веки ограничился нефильтрованным пивом. – Но послушай, Танкреди перебрался в Италию по меньшей мере лет десять назад, так?

– Да. Незадолго до свадьбы с девушкой, которая, до того как он на ней женился, считалась слабым звеном в семье. А вот после смерти отца управление компанией перешло к ним двоим. Точнее, к Танкреди.

– И Хесус его так и не узнал?

– Они виделись только изредка, верно? Он был футболистом. Пластика лица, двадцатилетний перерыв в общении… Другие повадки… Не у всех ведь наметанный глаз. Не знаю, виделась ли с ним Кристина Ринальди, но и она, возможно, в свое время встречалась с ним нечасто. А вот Вероника в молодости с ним спала. И не принадлежала к кругу богатых франко-миланцев. Вероятно, в тот раз она увидела Танкреди впервые.

– И что дальше?

– Вероника рассказала об этом Хесусу, а Хесус – дизайнерше. И он их всех прикончил. А раз он подорвал Донати бомбой, значит в какой-то момент тот тоже попал в круг любви и доверия.

– Я пытаюсь представить Танкреди в костюме мистера Алюминия. По-моему, он худее. Но если он и есть Солитер, он знает, где достать бомбы.

– Или нанял какого-нибудь умельца, чтобы тот изготовил бомбу, а потом убил и его. Денег у него полно, и он всю жизнь занимался криминалом. – Данте нажимает на фотографию какой-то фабрики. – Семье Понти-Орсини принадлежат еще и металлургические цеха, он может раздобыть любой инструмент. А клапан… У него достаточно денег, чтобы установить у себя дома хоть тысячу криосаун «Opále».

– Но у нас нет доказательств.

– Теперь, когда мы знаем, кто он, их будет легче найти.

Коломба прикусывает нижнюю губу:

– Хм-м. Если он спрятал концы в воду, как поступал до сих пор…

– Что-то ты приуныла. Я сделаю тебе кофе. У них приличная арабика. Сварю его в турке, а то не доверяю я их кофеварке, – предлагает Данте.

– Спасибо, не надо. Я уже и так на нервах.

Данте достает из кармана пиджака таблетницу и открывает ее перед Коломбой. Внутри дюжина таблеток разных цветов и форм.

– S’il te plaît[68].

– Нет, спасибо.

Данте достает одну и, запив ее глотком пива, убирает таблетницу обратно в карман.

– Ты в полиции когда-нибудь вела расследования в отношении настолько состоятельного человека?

– Пару раз и только в связи с преступлениями типа отмывания денег, совместно с финансовой гвардией. За всю свою карьеру я никогда не видела, чтобы такие люди попадали под следствие за уголовные преступления. Отчасти потому, что им это не нужно, а отчасти потому, что они загребают жар чужими руками.

– Он действует самостоятельно.

– Почему?

– Потому что ему это нравится, потому что он никому не доверяет. А еще потому, что это остается незамеченным. Он знает всех своих жертв и может, не вызывая подозрений, входить и выходить из их домов. Ведь он Танкреди, генеральный директор того и сего, президент финансовой компании и так далее. Между прочим, у него полно общих деловых интересов с Мартинесами. И еще с половиной людей, с которыми мы познакомились. Он вложился даже в холдинг Ринальди. Никто его не останавливает, не контролирует. Это он контролирует других.

Появляется Джо с двумя разноцветными коктейлями:

– Дорогая Коломба, ты обещала со мной выпить. Как насчет пляжа?

Коломба встает:

– Пойду схожу – может, заодно поговорю с кем-нибудь еще…

– Не торопись, я пока почитаю, – бормочет Данте, уткнувшись в планшет.

Он видит, как они спускаются к пляжу, оазису яркого света в темноте, где гости продолжают выпивать, вертолеты приземляются и взлетают, доставляя и забирая людей, а девушки гоу-гоу, снова надевшие маски, начали танцевать. И даже слегка прикрыли наготу из-за возмущения некоторых гостей. «Какого черта, Джо, держи их у себя в каюте, но не показывай детям…»

Данте снова открывает файл на айпаде, который Коломба оставила ему, перед тем как пойти купаться, и представляет, как Солитер из малолетнего преступника становится крупным бизнесменом, лжет, ворует, убивает, но прежде всего – учится. Он оставил позади личности Мануэле Россетти и Хавьера и мало-помалу создал новую, более соответствующую его представлению о себе. Деньги, заработанные на убийствах и торговле наркотиками, превратились в доходы новоиспеченного миллионера, источник которых невозможно отследить, а книги, прочитанные в тюремной библиотеке, – в годы обучения в университете, которого больше не существует, и сирота, выросший за решеткой, постепенно исчез, перевоплотившись в гениального предпринимателя.

И благодаря этой новой личине ему, как настоящему солитеру, удалось проникнуть в чрево того мира, который он презирал. Вместо того чтобы убить очередную женщину, он на ней женился. И вот миру явился Марко Танкреди, благородный победитель, денежный герой, индустриальный магнат без страха и упрека.

«Гений и бессовестность – смертельно опасное сочетание», – думает Данте.

У него закончилось пиво, а все официанты заняты на пляже. Данте собирается встать и пойти выпить в другом баре, как вдруг понимает, что он уже не один. Ощущение, будто за спиной у него кто-то есть, настолько сильно, что он готов выпрыгнуть за борт.

Он оборачивается. Ему улыбается прислонившийся к фальшборту Танкреди.

Внутренний термометр Данте закипает. Адреналин заглушает все мысли, кроме одной – о бегстве. Сам не зная как, он оказывается на ногах, в метре от Танкреди, изо всех сил пытаясь успокоить мозг. «Если бы он хотел меня убить, он бы уже это сделал, – думает Данте. – Если бы он хотел взорвать яхту, его бы здесь не было». На уме у него что-то другое.

– Ты пришел рассказать мне о своем плане по захвату мира?

– Не понимаю, о чем вы. Я просто хотел с вами поздороваться, господин Торре, – говорит тот.

Но его личина тут же сползает, потому что он улыбается так, как не улыбается Танкреди. Это улыбка Россетти, Хавьера, Солитера.

– Боже, как мне нравятся умные люди. – Он показывает Данте то, что держит в руке. Это пистолет-электрошокер прямиком из научной фантастики, стреляющий гарпунами, которые цепляются за одежду и выпускают разряд тока в несколько миллионов вольт. – У тебя ведь нет проблем с сердцем?

– Нет, – отвечает Данте.

– Но это все равно больно, так что будь паинькой.

За фальшбортом сияет искусственный пляж. Коломба сидит, опустив ноги в воду, и разговаривает с Джо. Его не видно в темноте. Что, если он закричит? Там шум моря, музыка… В баре нет ни души, официанты…

– Сядь, пожалуйста, – говорит Танкреди, прервав вихрь его мыслей.

Сам он садится на шезлонг напротив.

Мимо проходит матрос в форме, но не обращает на них внимания – слишком привык к порокам гостей.

– Полагаю, это Ланцони сказал тебе, что мы здесь.

– Он считает меня своим другом, – говорит Танкреди.

– Но Солитер никому не друг, – говорит Данте, делая упор на этом прозвище.

– Человеку, который прозвал меня так в колонии, я выпустил кишки. Будь паинькой. Не все, что я сделал, вышло наружу. – Он кладет пистолет на колени и откидывается на спинку шезлонга. – Человек из силосной башни… Похищения, психиатрические клиники… Ты провел больше времени взаперти, чем на свободе.

– Это не секрет.

– Ты фрик. С чего тебе взбрело встать мне поперек дороги?

– В двадцатые годы в Великобритании был такой альпинист – Мэллори. Он хотел покорить Эверест. Когда его спрашивали почему, Мэллори отвечал: «Потому что он есть». Вот и ты просто есть. А я считаю, что такие, как ты, не должны находиться на свободе.

– Я твой Эверест. Красивая метафора.

Голос у него все еще тот же, что у Танкреди, но манера говорить изменилась. В ней нет никакого жеманства, исчезло и слегка испанское звучание некоторых согласных. Манера движений тоже другая. Если от Танкреди исходило спокойствие и отчужденность, то Солитер похож на зверя, готового обнажить когти.

– Я начал изучать тебя после того, как увидел на поминках Кристины. Я очень быстро разбираюсь в людях и сразу настраиваюсь на их частоту. Но в твоем случае я фиксировал только помехи. Ты не похож на… – Танкреди указывает на группу на пляже, – одного из них.

Они. Социопат и нарцисс с комплексом превосходства и иллюзией всемогущества. Данте решает придерживаться этого направления. Он должен понять.

– А ты – да. Причем чересчур.

– Если говорить как они и вести себя как они, они принимают тебя за своего. Это легко, тебе стоит попробовать.

– С чего ты взял, что я хочу стать одним из них? – Притворяясь, что перечит ему, Данте на самом деле провоцирует его на откровенность. – И для меня это не так легко, как для тебя.

– Не думай, что это так уж легко. В молодости мир был для меня супермаркетом, где я ни за что не платил. Но потом это стало работой. – Танкреди выдает улыбку, которую видели немногие. Улыбку, которой он обязан скальпелю, не оставившему от обезображенного парнишки и следа. – Мне пришлось выкопать много ям и трахнуть много шлюх, чтобы стать тем, кто я сейчас. Но теперь мне больше не нужно это делать. Я не более опасен, чем любой другой миллиардер на Земле. – Солитер наклоняется к нему и дружески похлопывает его по колену. Данте с трудом удерживается от того, чтобы снова не вскочить. – Вот почему ты должен был оставить меня в покое.

«Солитер по-своему пытается договориться», – думает Данте.

– В обмен на что?

– На то же, что я даю всем остальным, кто на моей стороне. Экономическое благополучие, защита. Даже этому кретину Корнеа я давал информацию о кругах, о которых он мог только мечтать. Разумеется, потом мне пришлось его убить, чтобы он меня не выдал. Он считал меня архитектором олигарха.

– Почему же ты не предложил экономическое благополучие Веронике, вместо того чтобы сбросить ее в Тибр?

– Потому что она была наркоманкой. На наркоманов нельзя положиться. Узнав меня в аэропорту, она съехала с катушек. Я успокоил ее, мы весело провели вечер. Я угостил ее коксом, мы снова подружились. Но этот идиот стюард видел, как мы ссорились, а потом она сделала странный звонок Хесусу. Мне пришлось уладить ситуацию, которая начала выходить из-под контроля. Я не мог этого допустить.

– Только из-за звонка Хесусу…

– Звонку он не придал никакого значения. Он рассказал мне, что она звонила, и мы посмеялись. Но после того как я убил Веронику… Хес стал подумывать, что я превращаюсь в проблему.

Данте не может разгадать этого человека. Правда или ложь?

– Хесус знал, кто ты?

– Конечно. Он узнал меня, когда мы встретились на моей свадьбе. Лицо я изменил, но он был единственным из той кучки слабоумных недохудожников, кто меня действительно интересовал. Он был знаменитым футболистом, и мне показалось полезным завести такого друга. Когда ему было что-нибудь нужно, я ему это доставал.

– Почему он не сдал тебя полиции, когда увидел снова?

Танкреди поднимает брови:

– Что за странный вопрос? Сразу видно, что ты так и не приспособился к жизни во внешнем мире. С чего бы ему?

– Потому что ты убил Аннабель.

– Грехи молодости, и я не был его врагом. Скорее, то, что он знал, кто я, давало ему надо мной преимущество. Я был практически вынужден помочь ему с «Эоном», но после смерти южноафриканца он прислушался к моим советам сделать из «Эона» что-то толковое.

Данте понимает, что для Солитера «Эон» не случайное недоразумение, а часть его стратегии.

– Ты обзавелся собственной сектой.

– Это все еще work in progress[69], но, если будешь хорошо себя вести, я приму в нее и тебя. Видишь ли, я великодушен, а у тебя светлая голова, и ты можешь мне пригодиться.

– Кристина Ринальди тоже знала, кто ты на самом деле? – спрашивает Данте.

– Нет. Но этот кретин Хесус позвонил ей и поделился своими сомнениями. Кажется, на похоронах он разговаривал со стюардом. Угадай, кто сразу же позвонил Кристине?

– Ты.

– Браво. Она вела себя по-дружески, но после Хесуса мне пришлось разобраться и с ней, – философским тоном говорит Танкреди. – Когда я увидел среди пламени твою подружку – кстати, очень сексуальную, – я понял, что был прав. Кристина ведь с ней связалась?

– Да. Но не успела ничего ей рассказать.

– Обычные люди так медленно соображают… Но ты-то более смышленый, верно? Итак, Человек из силосной башни, что ты собираешься делать?

Данте выдерживает его пугающий взгляд, не отводя глаз:

– Я мог бы рассказать все сначала Коломбе, а потом в подкасте.

– Ох уж эти твои дурацкие подкасты… В отличие от Хесуса, ты не можешь рассказать ничего, что действительно доставит мне неприятности, и у тебя нет доказательств, одна болтовня.

– Доказательства можно собрать.

– Нет. У тебя ничего не выйдет. Ты навредишь мне, но недостаточно. Вероятно, я потеряю руководство компанией и семья может от меня отвернуться. Мне, возможно, придется покинуть «ледяной клуб», но я останусь богатым и могущественным и отомщу. – Солитер пожимает плечами. – Я не смогу убить тебя сразу, потому что это тем самым доказало бы твою правоту. Так что сначала я разрушу тебя финансово, а затем разрушу твою репутацию.

– Она и сейчас не ахти, – подначивает его Данте.

– Но тебя поддерживает множество конспирологов. Однако поскольку ты псих, я придумаю, как заставить тебя потерять контроль. Наркотики, газ, агрессия… Тебя запрут в какой-нибудь психушке. И твою подружку Каселли постигнет та же участь. Бывшая сотрудница полиции с посттравматическим синдромом, которая убивала при исполнении. Я добьюсь пересмотра всех дел, подделаю результаты экспертиз, подкуплю магистратов, и ее упрячут за решетку как убийцу. Затем, года через три-четыре, когда из СМИ исчезнет даже эхо ваших имен, я убью вас. Сначала твою подругу. Я похищу ее, изнасилую и посажу на кол, как делали в Румынии. Потом задушу тебя прямо в клинике, если ты будешь еще жив после радикального лечения, которому тебя с моей подачи подвергнут психиатры.

Данте слушал с нарастающим ужасом:

– Есть люди, которые помогут нам…

– Кто? Мартинесы? Они во Франции. В Италии они не имеют никакого веса.

– Дуччо Ринальди.

– Он покрепче, но сколько еще он протянет? И стариков легче убить, что я уже и сделал с Мюллером. Он был маразматиком, но вдруг бы он вспомнил, что дал мне ключ от «Джунглей»…

– Ты ведь заранее планировал их убить, верно? Тех, кто знал. В случае если они окажутся опасными.

– У меня всегда есть план, как убить кого угодно, – мне нужно только решить, реализовать его или нет. – Солитер снова наклоняется к нему. – Не делай глупостей, Данте Торре. Хоть раз в жизни выбери сторону победителя.

– Ладно, ты меня убедил.

– Брехня. – Танкреди отталкивается от подлокотников и встает. – Пошли.

– Куда?

Он взмахивает электрошокером:

– Пошевеливайся.

Данте встает.

– Туда, – указывает Танкреди. – Иди впереди меня.

Данте повинуется, и так они добираются до кормового фальшборта на нижней палубе. Он думает, что, если Солитер в него выстрелит, он не умрет, но, извиваясь в судорогах, может быть, сможет сбросить Солитера за борт. Хотя это будет нелегко. Возможно, у Солитера есть нож… А если прыгнуть в воду? Он поднимает взгляд. С этого борта среди синевы двух разных оттенков просматривается далекая, прерывистая береговая линия мыса Черазо, вид на которую частично заслоняет сложенная шлюпбалка перед гаражом для тендеров. Пловец из него так себе, он, скорее всего, утонет.

Танкреди нажимает кнопку управления дверью гаража, и та начинает отъезжать в сторону. Когда открывается полуметровый проем, он снова блокирует ее. Внутри виднеется нос лодки из стеклопластика, гораздо более комфортабельной, чем обычные шлюпки.

– Хочешь отправить меня домой на ней? Лучше уж так, чем на вертолете.

– Кончай паясничать и заходи, – говорит Танкреди.

– Я не могу туда зайти. Ты сделал мне предложение, и я его принимаю, не нужно перегибать палку. – Данте уже всерьез беспокоится.

– Думаю, пора дать тебе понять, чем ты рискуешь. Заходи.

– Нет.

Танкреди бьет его электрошокером по подбородку, затем подхватывает под мышки и бросает в гараж.

Данте ударяется головой о борт тендера, из пореза у него на лбу сочится кровь, он с трудом ловит ртом воздух. Танкреди просовывает голову в проем:

– Боязнь темноты, клаустрофобия. Должен напомнить тебе, что ты слаб и хрупок.

– Ты чудовище, – чуть слышно шепчет Данте. – Но и ты допускал ошибки. Ты убил своего сына.

– Неужели ты думаешь, что я не знал, чем занимался мой сын? – улыбается Танкреди.

С этими словами он запирает Данте в темноте.

По счастливой, почти чудесной случайности через час его находят. Вернувшись после бесполезной болтовни с Ланцони, Коломба обыскалась его всюду на палубах и во внутренних помещениях яхты, а затем, в маске и с фонариком для дайвинга, нырнула за борт, чтобы поискать его под водой. Море теплое, но она давно не погружалась с задержкой дыхания, у нее болит живот и ноют шрамы. Через секунду рядом кто-то проносится, нырнув вслед за ней. Это две девушки гоу-гоу, которые плавают как дельфины и поочередно с Коломбой всплывают и опускаются в темную глубину, пока остальные гости беспокойно толпятся на главной палубе.

Наконец капитан приказывает спустить тендер и открывает гараж. Коломбе, обняв ее за плечи, сообщает об этом одна из танцовщиц гоу-гоу, когда та набирает воздуха перед очередным погружением. Легкие у нее горят, в ушах шумит от воды, но она стремглав взбирается по трапу.

Данте лежит на диване, окруженный толпой людей, среди которых и Джо: его белый костюм, ставший почти прозрачным от пота, перепачкан лодочной смазкой, невидящий взгляд устремлен в небо. Врач приклеивает Данте на лоб пластырь.

– Он в порядке, я наложил на порез два шва. Это всего лишь царапина, но у него шок. Если вы не против, я вколю ему валиум.

– Не надо, он и так глотает достаточно дряни. – Коломба, переводя дыхание, приседает на корточки рядом с Данте и берет его за руку. Он словно ничего вокруг себя не замечает.

– Точно? – спрашивает врач.

– Да-да. Сейчас он оправится, но, пожалуйста… Проваливайте все отсюда! – Последняя фраза обращена к зевакам, и те расходятся. – Это я не вам, доктор, не знаю, как вас и благодарить.

– Ну что вы, не за что. – Врач отходит.

Остановив официанта, Коломба просит его принести эспрессо. Она поит Данте кофе по глотку за раз, и тот постепенно приходит в себя.

– Я видел рождение Вселенной, – бормочет он. – Я летал и был невесомым. Я был уверен, что попал на тот свет.

– Кто тебя запер? – спрашивает Коломба.

Данте ни за что бы не заперся в гараже по своей воле.

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что я собираюсь его убить и не хочу тебя впутывать.

– Данте…

– Он защищен, но я найду какой-нибудь способ. Он умен, но не настолько, как считает сам. И он девиант, у него есть слабости. Надо только их найти, и я их найду.

– Данте, ау! О ком ты говоришь? – Коломба вспоминает, что, когда она поднималась на панорамную палубу, над яхтой взлетел вертолет. Ее мокрая спина холодеет. – Танкреди? Он был здесь?

Данте сжимает зубы, глаза его наполняются слезами.

– Не скажу. Он… причинит тебе боль, КоКа. Я не могу этого допустить. Я убью его, ничего другого не остается.

– Данте…

– Я стану тенью, ниндзя, но я…

Она целует его. Он отвечает на поцелуй, и они долго удерживают друг друга в объятиях, обмениваясь теплом и солью.

– Ты ведь помнишь, что у тебя есть парень? – спрашивает Данте через некоторое время.

– У меня нет парня, и я просто обнимаю своего друга-придурка.

– Тут есть укромный мостик, можем пойти туда, и нас никто не увидит.

Коломба садится:

– Завязывай и расскажи мне все.

Данте рассказывает все, и теперь уже ему приходится ее успокаивать.

– КоКа, мы можем добиться, чтобы его арестовали?

– Если кто-то к нам прислушается, может, и получится подвести его под следствие. Но закончится все именно так, как он сказал. Долгий процесс, нехватка улик, и он останется на свободе.

– Даже если мы отступимся, он все равно постарается нам навредить. Он не ожидал, что мы вмешаемся, не был готов и теперь тянет время. Но скоро он подготовится. Если ему понадобится полоний или термобарическая бомба, он может их купить.

– Или обратиться к наемникам… – говорит Коломба.

– Если он почувствует, что загнан в угол, может дойти и до этого. – Данте тоже садится и грустно смотрит на соломенную шляпу у себя в руке, продавленную при падении. – Мне нравилась эта шляпа…

– У нас есть только один шанс, – говорит Коломба. – Мы должны найти достаточно доказательств, чтобы засадить его за решетку. Если не получится, мы этот шанс упустим.

– А если мы упустим этот шанс, нам придется его убить. КоКа, я серьезно. Это единственный рациональный выход.

– Данте, я даже слышать о таком не хочу!

Данте встает:

– Кстати, о доказательствах…

Он бежит на панорамную палубу. Коломба следует за ним, боясь, что у нее вот-вот снова случится приступ. Особенно когда Данте хватает один из шезлонгов и начинает расколачивать его о внешнюю переборку.

– Весь шезлонг мне не нужен, – говорит он.

Какой-то матрос собирается его остановить, но Коломба заступает ему дорогу:

– Не знаю, что он делает, но дайте ему это сделать, ладно?

– Синьора…

Вернулся и Ланцони в сопровождении еще нескольких матросов и кучки гостей с разноцветными коктейлями в руках, которые с любопытством наблюдают за происходящим.

– Скажи ему, чтобы не мешал. Я возмещу тебе ущерб.

– Все в порядке, ты делаешь этот вечер незабываемым. Исчезновения, обнаружения, захватывающие зрелища… Я мог бы даже обойтись без танцовщиц, – говорит Ланцони.

Разбив шезлонг, Данте подходит к Коломбе с подлокотниками, свисающими с лоскута парусины.

– Я закончил.

– Шоу тоже окончено. Ты не мог бы подбросить нас в Рим? – спрашивает Коломба, обращаясь к Ланцони.

– Да ладно, Коломба, расслабься. Завтра мы собираемся плыть в бухту Кала-Катерина.

– Хорошо, тогда я возьму тендер. И если ты мне его не дашь, я позвоню в береговую охрану и скажу, что ты удерживаешь нас силой. Сам выбирай, какой вариант предпочитаешь.

Ланцони озирается в поисках поддержки, но немногие оставшиеся гости смущенно отводят глаза. За исключением Дианы, которая по-кошачьи наблюдает за этой сценой с балюстрады.

– Ладно, я распоряжусь, чтобы вас доставили в Рим, – холодно говорит он. – Вот что бывает, когда приглашаешь людей, которые этого не заслуживают.

– В Милан, если не возражаешь, – уточняет Данте.

– Наглости вам не занимать, – говорит Джо. – Но да, черт вас дери, куда угодно, только отвяжитесь.

– А еще мне нужен врач, иначе я туда не полезу, – добавляет Данте.

– Хорошо! – кричит Джо. – Я возвращаюсь на танцпол, – заявляет он, отворачиваясь от них. – Кто со мной?

Немногие оставшиеся гости следуют за ним.

Кроме Дианы.

– Милая, это змеиное гнездо. Хес всем этим упивался, но такое не каждый выдержит, – говорит она Коломбе.

За полчаса, пока подготавливают вертолет и план полета, Коломба вытирается и переодевается. Данте же, хотя и выбросил соломенную шляпу, остается в костюме, превратившемся в подобие половой тряпки. Диана машет им на прощание с самой высокой палубы и, глядя на Коломбу, жестом изображает телефон: «Позвони мне».

Незадолго до полуночи они приземляются на вертолетной площадке в Брессо и вскоре уже подъезжают на такси к дому Барт, которая живет со своими четырьмя собаками в здании в стиле лофт в бывшем пригороде. Псы просыпаются первыми и заливаются лаем. Барт, несмотря на жару одетая в комбинезон, открывает дверь и шикает на собак.

– Тихо, а то соседи будут жаловаться… Вы ко мне на поздний ужин или на ранний завтрак?

– Прости, что так поздно, – извиняется Коломба.

– Я бы тебя обнял, но я весь грязный, – говорит Данте, опустившись на колени, чтобы погладить воющего мастифа между лодыжек Барт. – Нам нужна помощь. Мы можем прямо сейчас поехать в твою лабораторию?

– Я только что оттуда уехала. Это важно? – Она закатывает глаза. – Да, разумеется, важно. Зайдете?

– Я – да. У тебя случайно не найдется чего-нибудь, во что Данте мог бы переодеться? – спрашивает Коломба.

– Да, вижу. Он похож на мороженщика, свалившегося в выгребную яму. Заходи и поищи. А ты не играй с собаками, даже если я оставлю дверь открытой, ладно?

– Ладно, – отвечает Данте, уже сидя на полу в окружении псов.

Они вводят Барт в курс дела в машине, в которой Данте, переодевшийся в слишком большой комбинезон с надписью «Полиция», едет, высунув голову в окно.

– Есть военные яды, которые идеально имитируют смерть от инфаркта, – говорит Барт. – И если не знать, что искать, их трудно обнаружить в крови.

– А ты могла бы их раздобыть? – спрашивает Данте.

– Вряд ли, но, возможно, их удастся синтезировать…

– Блин, Барт, и ты туда же! Может, хватит уже, а? – протестует Коломба.

– Он хочет вас убить, а я не хочу, чтобы вас убили, – говорит Барт. – Ты ведь уже убивала в целях самозащиты, так? И Данте тоже, пусть вы и не любите об этом говорить.

– Вот именно! – кричит Данте. – Не поднимай эту тему.

– Это называется не самозащитой, а преднамеренным убийством, – говорит Коломба.

– Когда речь идет о самозащите, я бы не назвал это насилием. Я бы назвал это разумной мерой, – декламирует Данте.

– И кто это сказал? – спрашивает Коломба.

– Малкольм Икс.

– Отличный пример…

В конце концов Данте устраивается на балконе кабинета Барт на втором этаже, между двумя умирающими фикусами.

– А мы с тобой поедем ко мне. Если получится, я хочу поспать хотя бы до девяти. Можешь, как обычно, лечь на диване, – говорит Барт Коломбе.

Та качает головой:

– Нет, я не оставлю его одного.

– По-твоему, Солитер может добраться до него даже здесь?

– Не знаю, и мне плевать. Я останусь здесь.

– Хочешь, чтобы я тоже осталась?

– Нет, не стоит, правда. Спасибо. – Коломба обнимает ее на прощание.

– Ладно, как хочешь, – говорит Барт, слишком уставшая, чтобы спорить. – Запрись, а то придет уборщик.

Коломба запирает дверь кабинета и ложится на диванчик, среди душераздирающих фотографий трупов, висящих на стенах, но, хотя она вымоталась до изнеможения, стоит ей прилечь, как сонливость проходит. На мобильнике у нее два сообщения от Гленна. Хотя уже три часа ночи, она посылает ему в ответ: «Спишь?»

Он тут же перезванивает, и, прежде чем взять трубку, Коломба забегает в туалет при кабинете.

– Я тебя разбудила, да? – спрашивает она.

– Нет, я только что проводил исполнительниц танца живота. Где ты? Я слышу какое-то странное эхо, – отвечает Гленн.

Коломба уже собирается сказать ему правду, но потом понимает, что тогда пришлось бы рассказывать все, а она к этому еще не готова. Тем более сейчас, когда он узнал, что Хесусу было известно, кто такой Танкреди на самом деле.

– В туалете, – отвечает Коломба, в очередной раз ограничившись полуправдой.

– Как романтично… Я хотел сказать, что завтра, то есть уже сегодня, лечу в Италию. Не хочу на тебя давить, но хотелось бы воспользоваться случаем тебя увидеть.

– Что тебе нужно сделать? – уклончиво спрашивает она.

– Я должен съездить к Оттавии и Марко – по правде сказать, на печальное мероприятие. Им передадут останки сына, и они хотят поместить их в хранилище. Во время перевозки мое присутствие не требуется, но я ведь, помимо прочего, еще и новый управляющий «Vault»… Они поддерживали меня после смерти Хеса, и я чувствую себя обязанным…

Коломба сунула в рот кулак, чтобы не закричать.

– Конечно… – говорит она. – Но неужели его тело полностью сохранилось?

– Нет, не совсем, только разрозненные останки. Голова почти не повреждена. Мне тяжело об этом даже говорить. По словам Марко, Оттавия надеется, что в будущем…

– Его клонируют, как твоего пса.

– Я не могу отказать, ведь они были лучшими друзьями Хесуса.

– Когда состоится передача? – спрашивает Коломба.

– Сегодня в два часа дня у них дома. Это недолго, но я точно не знаю, во сколько освобожусь…

– Давай встретимся там. Я тоже с ними познакомилась и хочу приехать.

– Уверена, что стоит? Там будет не слишком весело.

– Уверена. Дай мне адрес, пожалуйста.

Они еще какое-то время болтают, но из-за всего того, что ей приходится скрывать, Коломба не может разговаривать с ним так ласково, как ей хотелось бы, так что она сворачивает разговор под предлогом усталости, хотя позже об этом и сожалеет. Гленн не заслуживает такого отношения.

Она возвращается на диван, ставит будильник на мобильнике на шесть, и, когда он начинает звонить, ей кажется, будто она только что закрыла глаза. Балкон уже залит солнцем, Данте за отсутствием шляпы прикрыл лицо старой газетой. Она будит его, одновременно разговаривая по телефону с компанией по прокату автомобилей, в которой ей, к счастью, хотя и за бешеные деньги, удается арендовать кабриолет.

– Почему мы так торопимся? – спрашивает Данте.

Коломба объясняет ему, и он мрачнеет:

– Ладно, я поеду с тобой.

– Нет. Ты уже поговорил с ним начистоту, теперь моя очередь. Есть вещи, которые получаются у тебя лучше, чем у меня. Но противостояние преступнику лицом к лицу не твой конек.

К тому времени, когда приезжает Коломба, цирк уже начался. Черный фургон без логотипа «Vault», тот же, который она видела у морга полтора месяца назад, маневрирует, чтобы протиснуться в ворота парка виллы на холме Авентин, принадлежащей семье Понти-Орсини более века. Чтобы попасть сюда, ей пришлось миновать заставу из двух патрульных, контролирующих выезд на частную дорогу, а затем и более суровый блокпост, состоящий из охранников Гленна и Танкреди, что ей легко удалось благодаря тому, что полицейские узнали ее и были предупреждены, что она приедет. Это также избавило ее от личного досмотра и прохождения через металлоискатель, и она шагает через парк, чувствуя, как спину ей согревает пистолет.

Коломба продолжает об этом думать. Она вооружена, там будет человек, который угрожал упрятать Данте в психушку и посадить на кол ее саму. Коломба не собирается этого делать, совершить хладнокровное убийство было бы для нее так же противоестественно, как для льва – обратиться в вегетарианство. Она не притворялась, когда укоряла Барт и Данте. Но, как и все нежеланные мысли, эта мысль навязчиво лезет ей в голову.

Коломба оказывается на площадке с усыпальницей размером с баптистерий. Перед открытой бронзовой дверью, отделанной серебром, стоит такой же гроб из синего металла, как у Мартинеса, а по бокам дожидаются двое мужчин в зеленых халатах. Помимо охранников, рядом топчутся несколько незнакомых ей людей и Гленн, сказочно красивый в темном костюме и голубой рубашке, подчеркивающей загар. Охваченная робостью, Коломба останавливается, не решаясь к нему подойти. Она чувствует себя последней сволочью из-за всего того, что от него скрывает.

Она даже поцеловала Данте… Что, черт возьми, на нее нашло?

В этот момент, то ли ощутив ее присутствие шестым чувством влюбленного, то ли узнав ритм ее шагов, Гленн поднимает на нее взгляд. От его улыбки ее сердце наполняется счастьем и еще большей болью. Видеть себя его глазами почти невыносимо, и, на мгновение забыв, где она и зачем, Коломба уже готова броситься в его объятия, но он сам подходит к ней, в шутку протягивая руку. Она, улыбаясь, пожимает его ладонь.

– Как добрались, господин Мартинес?

– Лучше, чем вы, госпожа Каселли. Выглядишь совсем измученной… Серьезно, ты хоть немного спишь?

– Не особо, я мотаюсь по всей Италии.

– А что, если я затащу тебя в эти кусты?

– Я не стану сопротивляться, так что лучше не надо, а то потом стыда не оберемся, – отвечает Коломба.

У двери в усыпальницу возникает какое-то оживление, и они оборачиваются. Это Танкреди. Он выходит, держа в руках мешок с останками сына, с таким выражением лица, словно едва сдерживает слезы.

– Бедняга, мне так его жаль, – шепчет Гленн. – Но Оттавии еще хуже.

Коломба не может выдавить из себя ни слова. Она не отрываясь смотрит на эту маску сдерживаемой боли, зная, что это всего лишь маска. Солитер одурачил бы любого, но она-то знает. Она представляет его в алюминиевом костюме. С его паскудным огнеметом. Мужчины в халатах хотят забрать у него мешок, но он отшатывается, не подпуская их к себе. Точь-в-точь безутешный отец, не желающий, чтобы у него отняли сына.

Танкреди кладет мешок в холодильный гроб, на несколько мгновений становясь на колени. Потом целует мешок и встает, позволяя двум санитарам-гробовщикам опустить крышку, которая герметично закрывается с шипением выпускаемого воздуха. Затем гроб погружают в кузов, и черный фургон уезжает. Танкреди скорбно улыбается ему вслед. Собравшиеся по очереди подходят обнять его и постепенно расходятся.

– Пойду тоже подойду, я ненадолго, – говорит Гленн.

– Скажи ему, что, если он не против, я бы тоже хотела с ним поздороваться.

– Разумеется.

Гленн отходит, и Коломба смотрит на них, стоя в сторонке, пока он не машет ей, чтобы она к ним присоединилась.

– Госпожа Каселли. – Танкреди протягивает ей руку. – Спасибо, что приехали.

Борясь с гневом и отвращением, она пожимает ему ладонь.

– Я хотела еще раз выразить вам соболезнования.

– Спасибо. Я также хочу поблагодарить вас за то, что вы помогли найти убийцу моего сына, – говорит он, задержав ее руку в своей. – Я уже говорил об этом с господином Торре – не знаю, рассказал ли он вам.

– Да. Он сказал, что вы встретились. И…

Мобильник Гленна вибрирует.

– Извините, извини, Марко. – Гленн отходит, говоря что-то в трубку по-французски.

Коломба и Танкреди остаются наедине.

Она, не меняя выражения лица, понижает голос:

– И он рассказал мне, что ты с ним сделал.

– Я мог сделать с ним и кое-что похуже.

– Посмотри на меня, мудак. Посмотри мне в глаза.

Танкреди вперяет в нее взгляд, блестящий и твердый, как стекло. Коломба не может прочесть в нем ничего.

– Вот, пожалуйста.

– Я могла бы пристрелить тебя прямо сейчас. Я вооружена. Могу вытащить пушку и выстрелить за секунду. За полторы, так как я немного потеряла сноровку.

Взгляд Танкреди слегка подрагивает, но глаз он не отводит.

– И ты думаешь, что уйдешь живой?

– Нет. Но главное, что ты тоже умрешь. Пистолет в кобуре у меня за спиной. Хочешь его увидеть, Солитер? – Когда она называет его этим прозвищем, его взгляд снова подрагивает. – Давай я тебе его покажу. Попробуй досчитать до полутора… Готов?

Коломба резко дергает правой рукой, и Танкреди отпрыгивает назад, раскрыв рот, чтобы закричать. Затем останавливается, потому что в руке у Коломбы ничего нет. Она всего лишь положила руку на бок и улыбается, глядя в его горящие ненавистью глаза.

– Проклятая сука, – выплевывает он.

– Никогда больше не смей приближаться к Данте, Солитер. Иначе в следующий раз я это сделаю, и мне наплевать, будь у тебя хоть тысяча телохранителей, ясно?

Тем временем Гленн, завершив звонок, возвращается к ним.

– Извините еще раз, но я хотел попрощаться с вами, потому что мне уже пора. Марко, пожалуйста, что бы тебе ни понадобилось…

Они обнимаются.

– Я знаю, что могу положиться на тебя так же, как мог положиться на твоего брата, – говорит Танкреди, глядя через его плечо на Коломбу.

Улыбка сползает с ее лица. Неужели Танкреди понял? Теперь Гленн тоже в опасности? Или же он намекает ей, что Гленн с ним заодно? Легкие у нее сжимаются, она пытается восстановить самообладание, но ей нечем дышать. Коломба быстро отворачивается и, вонзив ногти в ладони, идет прочь. Удерживая на лице приклеенную улыбку, она начинает задыхаться, покрывается потом, и все меркнет. В ушах завывают тени, она знает, что вот-вот упадет без сознания. Но ее подхватывает под локоть чья-то рука. И откуда-то с космического расстояния до нее доносится голос Гленна:

– Тебе плохо?

Коломба не падает, голос Гленна возвращает ее в реальность, она снова чувствует свое тело, тени исчезают. Ладони у нее кровоточат, она дышит.

– Господи, – бормочет она.

Гленн рядом, они почти у ворот, никто на них не смотрит. Коломба высвобождает руку и вытирает лоб:

– Все в порядке, спасибо.

– Как ты? У тебя был приступ, как тогда, в Париже?

– Не совсем, благодаря тебе. Меня кто-нибудь видел?

– Вроде бы нет. Но что это за приступы?

– Паника. Когда я… напугана… напряжена, со мной такое бывает. Последние дни выдались тяжелыми. Спасибо, что был рядом.

– Я только этого и хочу.

Коломба вместе с Гленном шагает к выходу.

– Куда мы идем? Или, если хочешь, что между нами? – спрашивает тот.

– Гленн, прости, но сейчас мне правда не до этого. Слишком многое нужно уладить…

Он останавливается перед воротами, его лицо омрачается.

– Это из-за того, что произошло?

– Нет-нет… Теперь я в порядке.

– Тогда что не так? Чего ты недоговариваешь?

– Да просто работа…

– Может, для тебя это нормально, но мне тяжело привыкнуть к режиму «все или ничего». Месяц мы круглые сутки были вместе, а теперь от тебя ни звонка.

– Мне тоже тяжело.

– Ладно, так давай не будем друг друга мучить, – говорит Гленн.

– Ты можешь дать мне время?

– Сколько?

– Не знаю. – Коломба вздыхает. – Но ты мне очень нравишься, Гленн. Честное слово, и мне плохо без тебя. Скажи, что ты мне веришь.

– Да. Да…

– Хорошо.

– Я влюбился в тебя, Коломба.

«Твою мать, – думает она. – Только не это».

– Я тебе позвоню, клянусь, позвоню. – Она, не оглядываясь, направляется к машине.

Данте превратил террасу в свалку, высыпав содержимое всех коробок и мешков Беру, чтобы нырнуть в документы, как Дядюшка Скрудж – в золотые монеты. Он нашел все: старые фотографии Аннабель и ее однокурсников, записные книжки, памятки, квитанции, переписанные с диктофона показания знакомых и соседей, даже MiniDV-кассету с художественным видеоэссе академии, где появлялись все, кого убил Солитер. Уже прославившийся Хесус, у которого ребята просят автографы, Кристина Ринальди, одетая как готка, и Аннабель, начало всей этой истории. Хотя ей тогда было почти двадцать лет, манеры и внешность у Аннабель были совсем девчачьи, а движения неуклюжие. «Сейчас ты была бы старше меня, – подумал Данте. – Но ты попала в медовую ловушку монстра, который притворялся, что любит тебя, и пожирал тебя по кусочку за раз. Чтобы потом перейти к следующей и следующей жертве…»

Коломба открывает дверь, не позвонив, как всегда, когда она на нервах. Она сбрасывает обувь и бросается на диван.

– Тебе алкоголь или кофе? – спрашивает Данте.

– Алкоголь. Только не слишком крепкий. Я бы надралась до отключки, но сейчас не время. У меня снова был приступ.

– Зря ты туда поехала.

– Нет, Данте, не зря. Меня накрыла паника при мысли о Гленне, о том, какая опасность ему угрожает, о том, что́ я от него скрываю.

– Если бы ты все ему рассказала, он оказался бы в еще большей опасности. Что сделал Солитер?

– Разыграл целый спектакль. Изображал из себя то ли Иисуса на Голгофе, то ли Тамбери[71] на Олимпиаде. Прижимал к себе мешок с останками сына, не отдавал никому, целовал… Сына, которого сам же и разорвал бомбой на куски! Вот ведь подонок.

– В некотором смысле он не виноват, что он такой…

– Ты совсем сдурел?

Данте принимается возиться со стаканами и кубиками льда из комода-бара на террасе.

– Таким уж он родился, без эмпатии: это не его выбор. При правильном воспитании он мог бы, как говорится, стать продуктивным членом общества. Хорошего человека из него бы не вышло, но и серийного убийцы тоже. Из него получился бы отличный детектив.

– Слушай, если ты начнешь убеждать меня, что во всем виновато общество, я закричу. В мире полно больных, но они не убивают людей ради денег. Его нужно загнать в клетку и выбросить ключ. Или в могилу, – говорит Коломба.

– Склоняешься к моей точке зрения?

Коломба не отвечает.

– Интересно, для чего ему понадобился этот балаган. Много там было народу?

– Двое мужчин, которые, как я потом поняла, занимают какие-то посты в холдинге, Гленн и куча телохранителей.

– Ты же держалась от него подальше, да?

– Нет, я с ним поговорила. Но только чтобы посмотреть на его реакцию.

– Как раз этого-то и нельзя делать!

– Мы должны отправить его за решетку, я должна его изучить. Нашел что-нибудь среди макулатуры Обеликса?

– Беру! Полно всего интересного, но далеко я не продвинулся. Я искал то, чего не знаем мы и что знали другие, – отвечает Данте.

– Не пойму, ты о чем?

– Я обдумывал то, что он сказал мне на яхте. Мне это запало в память. Он сказал, что у нас нет доказательств и что мы не знаем того, что знал Хесус. То есть прямо он этого не говорил, но смысл был такой. – Данте приносит ей «московский мул». – Значит, есть что-то такое, чего мы не знаем и что важно выяснить.

Коломба отпивает глоток коктейля – некрепкий, черта с два! – а затем снова устремляет взгляд в потолок:

– Что такого они знали, чего не знаем мы?

– Возможно, давным-давно они были свидетелями какого-то преступления, которое он совершил.

– Если у них были еще и доказательства, что он его совершил, то да. В противном случае мы в равных условиях.

– А может, у Хесуса в сейфе было что-то спрятано?

– Тогда Гленн нашел бы это и рассказал бы мне, – возражает Коломба. – И к тому же… что там могло быть спрятано?

– Не знаю… его признание?

– Возможно. – Она высасывает через соломинку полкоктейля. – Единственный способ прижать его к ногтю – это доказать, что Танкреди – Солитер. А единственный способ сделать это – его ДНК, но мы не знаем, с чем ее сравнивать. Отец неизвестен, мать кремирована…

– Дедушка и бабушка со стороны матери тоже кремированы. Я справился в базе данных похоронных бюро.

– У похоронных бюро есть база данных?

– Она называется «Национальный реестр умерших», ею пользуются в организационных целях, и получить к ней доступ можно, только если состоишь в профессиональной ассоциации похоронщиков либо, как в моем случае, если кто-то из них – твой хороший друг.

– Один из них – твой подписчик.

– Не один, а многие. Так вот, об умерших… Данных о далеком прошлом там нет, но тех, что есть, достаточно, чтобы увидеть, что в том же году, когда эксгумировали и кремировали мать Танкреди, были также эксгумированы и кремированы его дедушка, бабушка и дядя.

– Его рук дело. Он замел следы.

– Говорю же, он скрупулезен и у него есть деньги, чтобы сделать что угодно… Среди, как ты выражаешься, макулатуры я также нашел отчет о липовом вскрытии Аннабель. Или липовый отчет о подлинном вскрытии. Даже смешно, насколько его перекроили. Целых страниц не хватает, а вместо них вложены другие, на которых написано об аневризме, с неправильной нумерацией. Как бы там ни было, я отправил его Барт.

– Бедная Барт. Если мы выживем, надо будет подарить ей огромный подарок, – говорит Коломба.

– Профессиональную эспрессо-машину.

– Она даже не пьет эспрессо… – Мобильник Коломбы вибрирует, и, как иногда бывает, она догадывается, кто прислал ей сообщение, еще прежде, чем взглянуть на экран.

«На том же месте через полчаса?» В кои-то веки Сермонти поставила знак вопроса.

Данте перестал просматривать документы и растянулся навзничь на полу в гостиной перед открытой французской дверью. Мысленно он анализирует образ действий Танкреди, его слова, его поведение по отношению к другим, аномалии… особенно аномалии. С точки зрения убийцы, желающего стереть свое прошлое, все убийства, которые он совершил и о которых стало известно Данте, полностью оправданы. Танкреди не хотел рисковать, что кто-то его выдаст, даже те, кто, вероятно, никогда бы так не поступил. Аномалия – гибель его сына в самолете.

Знал ли он и позволил сыну умереть либо манипулировал им, чтобы мальчик полетел на этом самолете в ночь взрыва? В любом случае это было крайне рискованно. Расследование смерти мальчика могло обнажить какую-то семейную тайну, раскрытие которой было ему невыгодно. Этого не произошло, и все же такой риск существовал.

Вторая аномалия: почему он решил заморозить останки сына? Вряд ли по желанию жены. Судя по группам, в которых состоит Оттавия, она ревностная католичка, чуть ли не фундаменталистка. А католики, как недвусмысленно дал понять Дуччо Ринальди, осуждают крионику. Для кого он устроил эту показуху? Потому что какой-то мотив должен был иметься. Если только нарциссизм, он бы позаботился о том, чтобы собрать побольше зрителей. Деловые интересы? Договоренности с Мартинесами, о которых он, Данте, не знает? С Гленном?

Есть и третья аномалия – смерть Аннабель. По словам Беру, Россетти/Солитер/Хавьер часто уезжал из Парижа в «деловые» поездки, что позволяло ему покупать наркотики для перепродажи. Почему он не сделал то же самое в последний раз? Почему просто не уехал, чтобы больше не возвращаться, пусть даже и оставив в отчаянии свою девушку, но не богатую семью, готовую заплатить частному детективу, чтобы тот его выследил? Полиция могла задержать его до того, как он успел бы сесть на корабль.

И Солитер убил Аннабель не в приступе ярости, иначе способ убийства был бы более жестоким: он бы забил ее до смерти или зарезал, а не продумывал бы, как и когда ввести ей смертельную инъекцию героина. На трупе не было никаких внешних повреждений, Данте видел полароидные снимки, и некоторые из них были подлинными.

И Хесус знал что-то такое, что позволяло ему держать Солитера за яйца.

Данте задается вопросом, не привела ли к смерти Аннабель та же самая причина, которая давала Хесусу Мартинесу такое преимущество над Танкреди, что тот был вынужден поддержать проект «Эон». Та же причина с разницей в тридцать лет.

Он все еще лежит на полу, когда ему звонит Барт, и он преодолевает пару метров до телефона ползком.

– Коломба считает, что, если подарить тебе профессиональную кофемашину, ты не станешь ею пользоваться, – говорит он.

– Данте, кофе я пью из автомата и только по утрам. Но спасибо за заботу. С чего ты взял, что должен мне что-то подарить?

– Потому что ты моя подруга. Это что-то вроде ритуального подношения для духов, чтобы снискать их милость. Кстати, я последовал твоему совету и проявил инициативу.

– Теперь, когда у нее появился парень?

– Не сказал бы, что между ними все серьезно.

– И каким образом ты проявил инициативу?

– Спросил, не хочет ли она пообниматься со мной в темноте на палубе яхты.

Барт на несколько секунд погружается в молчание.

– Ну, хотя бы оригинально… Вы нашли родственников Солитера?

– Все сожжены, по крайней мере те, кто родился в двадцатом веке. А у тебя какие новости? Что-нибудь пришло в твою ученую голову? – спрашивает Данте.

– Нет, но послушай, тот мой коллега, который проводил вскрытие Аннабель Буше, все еще практикует?

– Его давно нет на свете.

– Что ж, тем лучше. Потому что иначе его следовало бы засудить. Мало того что диагноз «геморрагический инсульт» ни на чем не основан, потому что я не вижу гистологических исследований, так еще и внутренние органы с фотографий, прилагавшихся к отчету, никак не могут принадлежать девушке. Этот врач – преступник.

– Преступник справился бы получше. Скорее всего, он впервые делал нечто подобное. По словам детектива, он был другом семьи Аннабель.

– Ну, его нужно было как минимум лишить медицинской лицензии. Если он допустил такую небрежность, когда должен был действовать незаметно, боюсь вообразить, какую халатность он проявлял во время обычной практики. Представь себе, кишечник, матка и желудок, которые он сфотографировал, принадлежат женщине в возрасте не менее пятидесяти лет. Интересно, не скрыл ли он еще что-то, помимо передозировки. Например, колотую рану или травму.

– Насколько я знаю, на теле Аннабель не было заметных повреждений, но…

Внезапно Данте осекается и замирает с открытым ртом. Кишечник, матка и желудок. Его внутренний термометр подскакивает до небес, он чувствует себя на грани обморока.

– Какой же я идиот, – бормочет он. – Извини, Барт, мне нужно бежать.

Данте вешает трубку и звонит Гленну.

Он надеется, что еще не слишком поздно.

Солитер под личиной Танкреди отдыхает на диване в своем кабинете, закинув ноги на пуфик. Из тумбы выдвигается телевизор. Солитер включает португальский спутниковый новостной канал и вырубает звук. На экране бесшумно мелькают кадры последних событий. Весь день с того момента, как из его дома выехал фургон «Vault», он мысленно отсчитывал время. Около часа на то, чтобы холодильный фургон прибыл в аэропорт Фьюмичино, чуть менее часа на погрузку герметичного гроба в транспортный самолет и еще два часа на перелет в аэропорт Лиссабона и погрузку в другой фургон. Не более тридцати минут на дорогу оттуда до «Vault», четырехэтажного железобетонного промышленного здания почти кубической формы с плоской черной крышей.

Там гроб был передан техникам и подключен к трубам и датчикам контроля. В «Vault» нет так называемых дьюаров – стандартных двухметровых цилиндров, заполненных жидким азотом, где замораживают тела в других криохранилищах. Там жидкий азот закачивают прямо в гробы, и после подготовки в морге трупы больше не подвергаются обработке. Гробы размещают в специально отведенном помещении, похожем на обычное кладбище с надгробиями с той разницей, что контейнеры не закапывают, а подсоединяют к трубам и датчикам. То же самое, несомненно, случилось и с гробом его сына. Согласно подсчетам Солитера, температура в гробу уже приближается к финальной отметке -190 градусов.

И что-то должно произойти. Вероятно, уже произошло.

Солитер нервничает, снова и снова производя подсчеты в уме. Он, выругавшись, отказывается от предложенного дворецким аперитива и не прощается на ночь с Оттавией, прежде чем та удаляется в свою спальню, с каждым днем все раньше, пока однажды, как он надеется, уже никогда больше оттуда не выйдет.

Когда они познакомились, Солитер, не щадя себя, наполнял каждое мгновение ее жизни своим вниманием и заботой. Он превратился в броню, удерживающую ее на ногах, позволил полностью на него опереться, стал необходим ей как воздух. Затем понемногу лишил ее поддержки. Подобно ноге, привыкшей к разгрузочному тутору и потерявшей способность выдерживать вес тела, Оттавия сломалась. Она становилась все менее энергичной и все более замкнутой, неуверенной и слабой. Пустой оболочкой, призраком, которого он вытаскивал из чулана перед неизбежными светскими мероприятиями. По крайней мере, до взрыва самолета. Теперь она больше не пригодна даже для светской жизни. Под этим благовидным предлогом он либо отклоняет приглашения, либо посещает приемы один. «Простите, она еще не оправилась. Я стараюсь не падать духом ради нас обоих и ради малышки».

Время близится к ужину, а бегущая строка новостей все еще не сообщает ничего нового. Солитеру хочется взять один из своих огнеметов «Not-A-Flamethrower» и спалить телевизор.

Но вот наконец и они, подчеркнутые красным слова: «ÚLTIMA NOTÍCIA: TERRÍVEL EXPLOSÃO»[72]. Затем, когда он вскакивает от волнения, на экране появляется фасад «Vault». В прямом эфире показывают белый, как пар, гейзер, извергающийся из центра кубического здания. Это жидкий азот из большого центрального резервуара, который превращается в газ под высоким давлением, проламывая высокие стены и осыпаясь льдом и химическим снегом. Звук отключен, но Солитер воображает грохот разлетающихся окон и обрушивающихся стен, снесенных смерчем ледяного газа.

Самая низкая крыша взлетает на воздух и раскалывается на куски. Гробы взрываются от давления, выстреливают сквозь все больше увеличивающуюся центральную трещину, подобно ракетам, разлетаются на несколько десятков метров и разбиваются о землю. Репортерша, напуганная громом взрывов, кричит в микрофон, описывая то, что ей удается разглядеть. Солитеру хотелось бы увидеть происходящее вблизи, но ракурс камеры остается далеким и осторожным, и видно только гейзер. «Это я, – думает Солитер. – Это мое всесокрушающее дыхание. Я воплощение силы. Неудержимый. Всемогущий».

Когда струя иссякает и территорию заполняют аварийно-спасательные машины, Солитер тоже чувствует себя опустошенным, лишенным энергии, и ему приходится снова сесть. «Не это ли и есть счастье?» – спрашивает он себя. Не это ли то самое чувство, которое другие испытывают, гладя собаку или целуя любимую женщину?

Солитер продолжает созерцать самого себя в телевизионной трансляции, пока в изнеможении не засыпает. Проснувшись на рассвете, он чувствует себя молодым и сильным, словно напитался энергией от своей победы. Он звонками поднимает с кроватей нескольких подчиненных – они всегда должны быть активными – или до свидания, – приносит жене чай с успокоительным, а затем оставляет ее, все такую же ослабленную, в постели. Он не желает, чтобы она мешалась у него под ногами в день его абсолютной победы. Он приказывает секретарше отменить все встречи. Он не желает, чтобы что-то отвлекало его от наслаждения своим триумфом. После завтрака и тренировки в спортзале он снова просматривает новости о «Vault», подхваченные всеми международными изданиями. «Взорвался самый передовой в мире центр криоконсервации»; «Гленн Мартинес, генеральный директор „Vault“: „Мы выясняем причины аварии“»; «Взрыв разбросал обломки и тела на сотни метров».

Никто не погиб, но все замороженные тела уничтожены, сотня трупов потеряла шанс на воскрешение в далеком будущем. «Возможно, имел место саботаж», – пишет одна из онлайн-газет. «Возможно», – смеется Солитер. Когда он смотрит на большом экране видео взрыва на «Ютьюбе», жадно впитывая новые подробности, в дверь кабинета стучится дворецкий.

– Господин Танкреди, вы хорошо себя чувствуете?

Солитер замечает, что насквозь промок от пота, побагровел в лице. Он прогоняет дворецкого, но понимает, что должен снова натянуть на себя личину Танкреди, обрести отстраненность. Изображая недовольство и гнев, он звонит Гленну. Судя по голосу, француз очень занят и куда-то спешит, – возможно, ему стыдно.

– Мне очень жаль, – говорит Гленн. – Но боюсь, останки твоего сына уже не восстановить.

– Какое несчастье. Хотя бы причины известны? – спрашивает Танкреди.

– Нет. Здание полностью рухнуло, позже мы во всем разберемся.

– А что с телом твоего брата? – спрашивает он, хотя его это нисколько не интересует.

– От павильона моей семьи ничего не осталось… Прости, я должен с тобой попрощаться. Мои юристы свяжутся с твоими насчет компенсации.

– Меня заботит не это. Я не знаю, как сказать Оттавии.

– Понимаю… Прости, мне пора.

Танкреди думает, что Гленн и сам вот-вот рухнет, как здание. Его обвинят и в плохом управлении «Vault», и во всем остальном. Ему придется выплатить компенсации на сотни миллионов, не говоря уже об ущербе репутации.

Переодевшись, Танкреди отправляется на ужин с заезжим индийцем, занимающим высокое место в рейтинге «Форбс». Идеальный кандидат в члены обновленного «Эона». Днем позже Танкреди летит в Милан, чтобы получить вручаемую в отеле «Four Seasons» награду за этичные решения при интеграции своих компаний. Он со слезами на глазах произносит короткую речь, посвящая награду своему сыну. Весь зал встает и разражается аплодисментами. Он пожимает несколько рук, а затем откланивается под предлогом жены. В окружении телохранителей он направляется к выходу, но у двери сталкивается с двумя-тремя людьми, остановленными полицейским, который громко объявляет:

– Нам поступило сообщение, что в припаркованной на улице машине заложено взрывное устройство. Тревога почти наверняка ложная, но вам придется либо подождать, либо выйти через задний ход.

Телохранитель, шедший впереди Танкреди, указывает ему на задний выход:

– Сюда.

Задняя дверь ведет прямо во двор. Телохранитель сообщает водителям автомобилей новое местоположение. Открыв дверь, чтобы проверить обстановку, он видит патрульную машину с двумя вооруженными полицейскими и усатого мужчину, стоящего на тротуаре. Он показывает зажатое в руке удостоверение:

– Сантини, полиция.

– Что происходит? – спрашивает Солитер.

– Люди, которые вас сопровождают, – ваши телохранители? – спрашивает полицейский.

За спиной у него останавливается еще одна патрульная машина.

– Да. Что они сделали?

– Они вооружены. Как и ваш водитель, который припарковался перед зданием.

– У нас есть разрешения на ношение оружия, – вмешивается один из телохранителей.

– Ваши документы, пожалуйста. Посмотрим, какие у вас разрешения.

Солитер предоставляет дальнейшие разбирательства телохранителям и уже собирается уйти, как вдруг его тянут назад и через дверь, оставшуюся открытой, затаскивают обратно в здание. Он пытается закричать, но получает удар коленом в пах, такой сильный, что к глазам подступают слезы. Подняв взгляд, он видит нацеленный ему в лицо пистолет Коломбы.

– Полтора… Бах. Ты труп, – говорит она.

Затем что-то вонзается ему в шею, и все меркнет.

Когда он снова открывает глаза, двое мужчин под руки собираются погрузить его в фургон. «Пропофол», – думает Солитер. Он знает эффект этого препарата. Мужчины, которые только что протащили его по безлюдному заднему двору, тоже кажутся знакомыми, но на лицах у них банданы, как у бандитов с Дикого Запада. Распоряжается ими Коломба.

– Какого черта вы творите? – возмущается Солитер.

– Он проснулся, – говорит по-французски один из мужчин в банданах.

– С добрым утром, – говорит другой. – Ты выставил нас лохами, паскуда.

– Что вы хотите со мной сделать?

Коломба смотрит на него. В свете фонаря этого паршивого двора ее зеленые глаза мерцают, как лед.

– Вижу, ты нервничаешь, Солитер.

Ему связывают руки за спиной пластиковыми стяжками, и Коломба бросает его в грузовой отсек фургона. Забравшись вслед за ним, она закрывает дверцу, а Пьер и Франсуа снимают банданы и садятся в кабину.

Фургон освещен только тусклой светодиодной лампочкой.

– Что ты собираешься делать, Каселли? Убьешь меня? Тебе дадут пожизненное вместе со всеми этими оборванцами, которых ты за собой таскаешь. Похитишь? Меня уже ищут.

– Пока нет. Центральное следственное управление проверяет всех твоих людей. Слишком много оружия, ношение которого не оправдано. На некоторые вещи итальянское законодательство смотрит очень строго. Думаю, через пару часов все закончится ничем. Нам этого хватит.

– А что потом?

– Потом ты уже не будешь моей проблемой, – отвечает Коломба.

Фургон резко тормозит под опорной колонной восточной объездной дороги.

Солитер, не удержавшись, валится вглубь грузового отсека и ударяется носом о лонжерон.

– Десять минут, – говорит Коломба, вылезая из фургона.

Но обращается она не к нему. Солитер оборачивается. Огни города на другой стороне поля, мчащиеся машины, самолеты, вылетающие и приземляющиеся в Линате. И Данте. «Разве он мог такое упустить?» – думает Солитер.

– Тебе тоже дадут пожизненное. В твоем случае оно будет очень коротким. Сколько ты протянешь в тюрьме?

Данте достает из пачки две сигареты, одну из которых закуривает, а другую протягивает Солитеру.

– Хочешь? Нет? Лучше возьми. Это последний добрый жест, на который ты можешь рассчитывать в обозримом будущем.

– В психушке тебе не разрешат курить, – говорит Солитер.

– Посмотрим. Коломба дала мне десять минут, но мне понадобится меньше.

– Что ты, мать твою, хочешь мне сказать?

– Что я решил не убивать тебя.

Солитер пытается рассмеяться, брызгая кровью из разбитого носа:

– И как же ты собирался это сделать, чертов калека?

– Есть тысяча разных способов. Если ты готов рисковать жизнью, умен и терпелив, ты можешь убить кого угодно. Во всех системах безопасности есть бреши. Есть яды. Дроны. Можно взломать электронные системы, взорвать мобильники. Но не мне тебе это объяснять, верно? Ты виртуоз. Однако если бы я хотел это сделать, то не стал бы никого впутывать, так что успокойся, мы тебя не убьем.

– Тогда зачем ты меня похитил?

– Чтобы устроить тебе путешествие в Париж, – отвечает Данте.

– Ты мог бы прислать мне билет.

– Вместо этого тебя погрузят в вертолет, у которого не будет проблем с планом полета или какими-либо досмотрами ни при вылете, ни по прибытии. Когда убийца пытается прибрать к рукам клуб миллиардеров, это, как правило, вызывает беспокойство у спецслужб. Они делают кое-какие звонки. Выключают кое-какие радары.

– Почему? Да вы что, все с ума посходили?! – Солитер испытывает неподдельное волнение. Захваченный врасплох, он не может рационально мыслить.

– Когда ты угрожал мне на яхте, я обвинил тебя в том, что в случае со своим сыном ты допустил ошибку, но помнишь, что ты мне сказал?

– Что я всегда знал, чем он занимается, – отвечает Солитер, взвешивая каждое слово.

– Точно. Ты нарцисс и до такой степени неспособен признавать свои ошибки, что невольно говоришь правду. Следовательно, ты знал, что он был в самолете, и все равно убил его. А может, ты использовал его для организации перелета, кто знает. Но это не имеет значения. Благодаря сыну у тебя появился труп, который ты мог использовать. Так что ты засунул в мешок с останками немного «С-4» с термодетонатором. Когда температура в гробу опустилась ниже определенного порога… Бум. Остальное ты видел по телевизору. И призна́юсь, я тоже.

Солитер изображает подобие улыбки:

– С чего бы я захотел разрушить криохранилище?

– Чтобы уничтожить труп Аннабель. Девушки, которой ты морочил голову и которую убил тридцать лет назад.

Солитер все больше нервничает. Но даже если этот калека все понял, он ни черта не может доказать.

– Как ты додумался до этой… идеи? – спрашивает он.

– Тридцать лет назад ее отец договорился с судмедэкспертом, чтобы тот скрыл ее передозировку. Однако судмедэксперт также избавился от фотографий внутренних органов Аннабель. Почему? Это нужно было не для того, чтобы скрыть передозировку, а для того, чтобы скрыть то, о чем знали Хесус и остальные. Что она была беременна от своего парня Хавьера, исчезнувшего после ее смерти. Иными словами, она была беременна от тебя.

– Это всего лишь твои домыслы.

– У эмбриона, который остался у нее внутри и был подвергнут заморозке вместе с ней, была твоя ДНК.

– Но теперь тело Аннабель уничтожено. – Солитер смотрит на Данте, и инстинкт, все эти годы помогавший ему выживать в бегах и под чужой личиной, вопит ему, что нет, здесь таится какой-то подвох. – Что ты сделал? – с подозрением спрашивает он.

– Ты не задумывался, почему, когда здание «Vault» взлетело на воздух, внутри никого не было?

Солитер уже собирается ответить, что ему наплевать, но осекается. Это аномалия. Он не хотел замечать ее, чтобы не портить свой момент триумфа, но теперь к нему приходит понимание.

– Ты их предупредил. Ты, жалкий калека, предупредил их.

– Браво, – ухмыляется Данте. – Спасти все хранилище я не мог, зато людей, которые там работали, – да. И тело Аннабель тоже. Эмбриону уже провели генетическую экспертизу и сравнили его ДНК с твоей. Они совпадают.

– И что? Я трахал ее. И что? – кричит Солитер.

– Тебя подозревают в ее убийстве, и один славный французский магистрат выписал на твое имя европейскую повестку в суд. Ты мог бы долго отлынивать, оставаясь на территории Италии. Поэтому мы доставим тебя во Францию. А поскольку тебя также подозревают в организации взрыва хранилища «Vault» и, следовательно, в международном терроризме, тем временем будет обыскана вся принадлежащая тебе недвижимость, компании и предприятия. Выяснится и все остальное – где ты изготовил бомбы, где повредил «Opále». Когда речь идет о международном терроризме, власти действуют очень жестко даже в Италии.

Солитер впивается в него взглядом:

– Ты ведь понимаешь, что на этом все не закончится? Я найду способ убить тебя, даже сидя в тюрьме.

– Посмотрим… – Данте отбрасывает окурок. – Ты растратил себя даром. С твоим умом и способностями ты мог бы стать тем, кем хотел, никого не убивая, мог бы создать что-то хорошее. Если бы только тебя научили управлять своей природой.

– Так же, как научили тебя? – презрительно спрашивает Солитер.

Данте пожимает плечами:

– Я нашел свое место в мире, а теперь и ты отправишься в свое. Мне жаль тебя. Правда. Где-то в глубине души ты ребенок, который потерял все и не заслуживал того, что с ним произошло. Система подвела тебя, не дала тебе шанса на спасение. Но ты мог принимать другие решения. Если не инстинктивно, то из рациональных соображений, но нет. И ты заслуживаешь только забвения.

С этими словами Данте уходит.

Солитер начинает кричать. Он кричит, пока Коломба не забирается в фургон и не делает ему еще одну инъекцию.

Когда он снова открывает глаза, он лежит на тротуаре и над ним склоняется толстый старик.

– Наконец-то! – говорит Беру и протягивает руки, чтобы его схватить.

Пьер и Франсуа уже ретировались, а Коломба, Данте и Сантини дожидаются новостей с вертолета, сидя на скамейках в небольшом парке рядом с Линате. В это время суток там околачивается только какой-то гопник, да и тот инстинктивно держится от них подальше. Сантини медленно покуривает сигару, которую Коломба узнала моментально. Когда от сигары остается только огрызок, ему звонит пилот:

– Все в порядке, Пьер и Франсуа доставили посылку.

Прежде чем Сантини садится в свою машину, Коломба пожимает ему руку:

– Спасибо, что поверил нам.

– Я сделал это ради сигары. – Сантини указывает окурком на Данте. – Она была отменной. Если еще такую раздобудешь, имей меня в виду…

– Можно тебя кое о чем попросить? – обращается к нему Данте. – Можешь зажать ее в зубах и улыбнуться?

Сантини подчиняется:

– Вот так?

– А теперь скажи: «Люблю, когда план сходится»[73].

– Да пошел ты на хрен со своей «Командой „А“». – Сантини садится в автомобиль и уезжает.

Данте и Коломба, пошатываясь от усталости, бредут к своей машине. Последние семьдесят два часа они трудились без сна, чтобы добиться ареста Солитера. Барт была отправлена в Португалию для проведения генетической экспертизы, пока Сантини и лучшие сотрудники ЦСУ подготавливали операцию. Они до сих пор не могут поверить, что все позади.

– Ну как, доволен? – спрашивает Коломба.

– Я делал это не ради удовлетворения, уж поверь. Но я должен был засадить его за решетку. Иначе думал бы о нем до конца жизни.

– Он все еще опасен…

– Без своей семьи – нет. К тому же он международный террорист, взрывать криохранилище Гленна было серьезной ошибкой. Поехали домой?

Коломба, не двигаясь с места, качает головой:

– Мне не хотелось сейчас это обсуждать, и извини, что поднимаю эту тему, но я устала. Гленн рассказал мне, что, прежде чем позвонить мне, ты позвонил ему. Ты сказал ему, что хранилище заминировано и он должен незамедлительно провести эвакуацию.

– К счастью, он мне поверил.

– А еще ты попросил его вынести гроб Аннабель, потому что Солитер хотел уничтожить именно его, – продолжает Коломба.

– Только в случае, если бы это не замедлило эвакуацию. Но там все было автоматизировано. Они нажали кнопки, и гроб выехал на конвейер. Все прошло хорошо.

– Гроб сына Солитера взорвался через полчаса.

– Мы же не знали этого заранее.

– Взрывотехники могли бы обезвредить бомбу. Если бы знали, где ее искать.

– Только с риском для жизни, – возражает Данте.

– Но ты об этом не сказал. Гленн не помнит, чтобы ты об этом упоминал. И у меня возник один вопрос, Данте. Я хочу, чтобы ты ответил искренне.

Смущение Данте заметно даже в тусклом свете уличного фонаря.

– КоКа, я никогда тебе не лгал.

– Ты сделал это специально? Позволил ему взорваться?

– Они бы ни за что не успели ее обезвредить…

– Но могли бы вывезти гроб сына Солитера с помощью того самого конвейера, чтобы он взорвался под открытым небом. Итак, я повторяю свой вопрос: ты сделал это специально?

Данте вздыхает.

– Почему?

– КоКа, я не мог рисковать, что Солитер поймет, что мы разгадали его план… Он бы насторожился.

– Если бы ты велел открыть гроб его сына, взрывчатку бы нашли. Все получилось бы быстрее. Есть и другая причина, верно?

– Ты сама все видела. «Эон», жизнь, которую ведут такие, как Гленн… Чудесную, полную безграничных возможностей. Они хозяева мира, и, вероятно, когда-нибудь их внуки будут жить на Марсе, в то время как Земля превратится в огненный шар. Вряд ли возможно сделать мир более справедливым. – Он затягивается сигаретой, и в отсвете уголька его лицо становится похоже на восковую маску. – Но пусть хотя бы смерть будет равна для всех.

Полуголого Солитера находят в бредовом состоянии на тротуаре в Париже, где Беру бросил его, накачав алкоголем и ЛСД, отвозят в больницу, опознают и задерживают. Несмотря на его путаные объяснения о том, что его похитили, французский прокурор арестовывает его за убийство. За несколько дней, прошедших после взрыва, отчет о повторном вскрытии Аннабель, выявившем, что ее убили, инсценировав передозировку, попал на стол к судье, очень внимательному к некоторым вопросам и очень близкому к семье Мартинес. В Италии Мартинесы действительно не пользуются большим влиянием, однако во Франции все с точностью до наоборот. Вскрытие свидетельствует об убийстве, а ДНК эмбриона свидетельствует о том, что его отец – Солитер, ранее живший под фальшивым именем во Франции. И пока адвокаты пытаются добиться, чтобы его освободили под залог, из Португалии приходит постановление о его задержании в связи со взрывом «Vault», поскольку на обломке того самого гроба, в котором покоились останки его сына, были обнаружены следы взрывчатки. Данте и Коломба не знают, действительно ли этот обломок существовал, или же его намеренно подбросил какой-то иностранный коллега Сермонти, но он становится решающей уликой в деле. Потому что в домах Солитера в Италии проходит обыск, и вскрывается все остальное.

На закрывшейся фабрике, которая все еще принадлежит ему и ключи от которой были только у него, находят его мастерскую. Там и в семейной усыпальнице обнаруживают следы взрывчатки и даже криосауну «Opále», разобранную и частично пересобранную заново. А также десять различным образом модифицированных огнеметов «Not-A-Flamethrower». Обвинения против Солитера накапливаются, из половины мира поступают запросы об экстрадиции, его личность окончательно устанавливают: прощай, Танкреди, с возвращением, Мануэле Россетти.

Оттавию помещают в клинику на детоксикацию после многолетнего приема психотропных препаратов с пищей, и там к ней постепенно приходит понимание, кем на самом деле был ее муж, и желание сотрудничать со следствием. Пока же ее сестра, которая всегда презирала и остерегалась Танкреди, из-за чего рассорилась с семьей, взяла на себя управление компаниями Понти-Орсини и первым делом отрезала Солитеру доступ ко всем активам.

Объявилась и Сермонти, пригласив Коломбу на кофе в их обычное место.

– У нас с вами остался незавершенный разговор, – говорит она, похвалив Коломбу за выполненную работу.

– Не сейчас, – отвечает Коломба. – Есть еще один разговор, который мне нужно окончить перед этим.

Гленн разбирался с последствиями взрыва в Португалии, но через неделю он наконец возвращается в Италию, и Коломба встречает его в их отеле с видом на церковь Тринита-дей-Монти. Он устал и осунулся, Коломба грустно улыбается.

– Гленн, я должна много о чем тебе рассказать, – говорит она, отстранившись от него после первого поцелуя.

И на сей раз говорит без утаек.

Он слушает не перебивая, и, после того как Коломба заканчивает свой рассказ, они еще долго сидят молча и неподвижно, опустив ноги в бассейн и глядя на закат.

Гленн ошеломлен:

– Мой брат знал о Солитере и солгал мне об «Эоне». А ты все знала и ничего мне не сказала. И ты шпионка.

– Ну, не совсем. И уже нет. Думаю, эта часть моей жизни закончилась.

– Твой друг позволил, чтобы тело моего брата разорвало взрывом, а теперь ты разрушаешь и память о нем.

– Мне очень жаль.

– Почему ты не рассказала мне правду?

Коломба болтает ногами, пропуская воду между пальцев.

– Я хотела бы сказать, что у меня не было другого выбора, но это не так. Я просто не хотела рисковать.

– Ты считала, что я тоже замешан? – спрашивает Гленн, глядя на ее ноги в воде и думая о том, как они красивы. Нет ни частички Коломбы, которая бы ему не нравилась. Ни молекулы.

– Нет. Я никогда так не считала. Но это не важно, верно?

– Не особо…

– И что нам теперь делать?

– Не знаю.

Коломба смотрит на него:

– Я люблю тебя, Гленн.

Он молчит, не сводя взгляда с воды.

Затем берет ее за руку.