Густой сигарный дым, кислый пот и аромат пива окружают меня. Сильные руки моего отца скользят подо мной и вырывают из моих грез. Он поднимает меня с кровати, я едва успеваю дотянуться до своего плюшевого мишки, прежде чем он прижимает меня к своей груди. Я прижимаю его к себе, утыкаясь носом в грязную шею.

Обычно папа ведет меня в свою спальню, но не сегодня. Вместо этого идет на звук мужского смеха и рок-музыки в гостиной.

Я всегда боялась мужчин, которые приходят к нам домой по средам вечером, когда папа укладывает меня спать. Они большие, вонючие и очень громкие, напоминая мне страшных монстров из книжек, которые папа иногда читает мне.

Прижимая плюшевого мишку к груди, я прячу лицо в папиной рубашке, прижимаясь к его груди его большими руками, когда мы входим в гостиную.

Мне не нравится, что сегодня так тихо.

Мне не нравится, что я чувствую, как они смотрят на меня.

Папа усаживает нас на стул, который скрипит под его весом, и убирает волосы с моего лба пальцами, пахнущими табаком.

— Малышка, я хочу познакомить тебя со своими друзьями. — Когда я крепче сжимаю плюшевого мишку, затаив дыхание, он уговаривает: — Они очень рады наконец-то с тобой познакомиться.

Я украдкой бросаю взгляд и вижу глаза монстра.

Глаза, которые смотрят на меня сквозь клубы сигарного дыма.

Глаза, от которых мне хочется убежать и спрятаться.

Папа указывает на мужчину рядом с нами, который в ответ затягивается сигарой. Я вижу его жёлтые зубы, когда он растягивает губы в пугающей улыбке.

— Поздоровайся с Майклом, Саванна.

Крепко прижимаясь к Тедди, я бормочу в его мягкую шерсть:

— Привет, Майкл.

— Приятно познакомиться с тобой, малышка, — отвечает он, улыбаясь, как волк из сказки о трех поросятах.

— А это, — говорит папа, указывая на высокого и худого мужчину, сидящего напротив. — Марк.

У меня скручивает живот, я смотрю на него, наблюдая, как он тасует карты. В отличие от другого мужчины, он тихо посмеивается.

Прежде чем успеваю поздороваться, папа представляет третьего мужчину, Дэвида, который бросает карты другому мужчине на плечо.

— Не будь придурком.

— А вот и Энди, — папа переводит мое внимание на блондина, который входит в гостиную с банками пива в руках. — Это папины школьные друзья.

Пока Энди ставит пиво на стол, папа ерзает на стуле, собирая со стола карты, отмечающие сдачу. Я замечаю изображение королевы среди карт с червовыми мастями в каждом углу. Папа кладет карты рубашкой вверх на стол и спрашивает:

— Кто за?

Я съёживаюсь, прячась за волосами, и хочу спрыгнуть с папиных колен и убежать в свою комнату, пока мужчины смотрят на меня своими тёмными глазами. Но папины руки обнимают меня, как ремень безопасности в нашей машине или змея, которая преследовала меня во сне по просёлочной дороге. Как бы быстро я ни бежала, я не могла убежать. Во сне впереди был сарай с большими деревянными дверями. Я забежала внутрь и попыталась закрыть их, но змея быстро проползла по дороге. Так, так быстро. Я была недостаточно сильна, чтобы закрыть двери сарая.

Руки моего папы похожи на ту змею, которая сжимала меня до смерти.

Мужчина рядом с нами с волчьей ухмылкой бросает на стол свою первую карту и затягивается сигарой.

Стряхнув пепел в пепельницу, он улыбается.

— Давай сыграем в карты, малышка.

— Простите, повторите это еще раз? — выдавливаю я, когда Эллиот бормочет: «Ни за что!» рядом со мной.

Не обращая на него внимания, смотрю на своего босса Джеймса, который чешет висок, явно испытывая дискомфорт.

Его небольшой офис с новостными статьями вдоль стен, столом, который является его гордостью и радостью, и одинокой книжной полкой, кажется еще меньше теперь, когда гнев Эллиота высасывает весь кислород.

— Я признаю, что это не идеально... — начинает он, но Эллиот его перебивает.

— Почему Робби Хэммонд, один из самых известных серийных убийц в стране, отказался давать интервью кому-либо, кроме неё? — Он машет рукой в мою сторону. — Почему она?

Прикусив губу, я скрещиваю руки на груди, игнорируя вспышку раздражения из-за его хренового отношения. Несмотря на мою неприязнь к нему, в его словах есть правда. Я проработала в газете чуть меньше двух месяцев, и вдруг, казалось бы, ни с того ни с сего, газета получила приглашение на интервью от не кого иного, как от Робби Хэммонда, но с одним условием — это должна быть я.

В обмен на эксклюзив он согласился позволить мне брать у него интервью в течении часа раз в неделю перед его запланированной казнью в следующем году. Это чертовски важное дело, от которого наша маленькая газета не может отказаться. Было бы глупо.

Но почему именно я?

Беспокойство и интрига борятся во мне. Однако я также польщена, что чертовски настораживает. Кому захочется привлекать внимание убийцы? Что еще важнее, как это вообще могло произойти? Он провел за решеткой шестнадцать лет.

В данный момент мое любопытство напоминает заросшую сорняками лужайку. Как бы я ни старалась сдерживать его, оно становится неконтролируемым. Я хочу выяснить, почему он выбрал меня, а не успешного, трудолюбивого репортера рядом со мной, который в данный момент сверлит меня взглядом.

Эллиот всегда был настойчив. Когда я переступила порог этого здания, он первым представился.

Джеймс прочищает горло, поправляя съехавший набок галстук.

— Это не в моей власти, Эллиот. Кроме того, это может стать хорошей возможностью для Саванны. Да, она новенькая, но я уверен, что у нее все получится.

— Позволь мне, по крайней мере, сопровождать ее, — требует Эллиот, заставляя меня прищуриться.

— В чем, черт возьми, твоя проблема? — рычу я.

— А теперь давайте не будем спорить...

Эллиот поворачивается ко мне, расправляя плечи.

— Моя гребаная проблема? Робби Хэммонд — серийный убийца, или ты забыла?

— Не похоже, что я останусь с ним наедине, — фыркаю я.

— Это к делу не относится. Он будет манипулировать тобой.

— Манипулировать мной? — огрызаюсь я, гнев захлестывает меня. — Ты думаешь, я не смогу постоять за себя?

— Как ты думаешь, почему он потребовал тебя?

Джеймс устало наблюдает за нашей перепалкой, положив руки на стол, по виску стекает капелька пота.

У нас с Эллиотом были разногласия с тех пор, как мы впервые встретились, потому что он — упрямый засранец, который никогда не отступит. Я взялась за эту работу от чистого отчаяния, после того как однажды в мой почтовый ящик пришло электронное письмо с рекламой репортера.

Когда пришла на собеседование, Джеймс выглядел удивленным, утверждая, что ничего не знает о рекламе, но признал, что ему не помешал бы такой энергичный человек, как я.

И вот я здесь, не позволяю своему коллеге запугивать меня, потому что он надеялся, что эта работа попадет к нему на стол.

— Ты просто завидуешь, вот и все, — выплевываю я, едва сдерживаясь, чтобы не закатить глаза.

Джеймс наливает себе стакан воды и залпом выпивает его.

Ухмыляясь, Эллиот разворачивается и стремительно выходит, но перед тем, как захлопнуть дверь, указывает на меня пальцем:

— Тебе лучше не упускать такую возможность. Ты хоть представляешь, что это могло бы сделать для нашей газеты?

Я отшиваю его, игнорируя усталый стон Джеймса, когда дверь закрывается.

Проводя руками по вспотевшему лицу, он глубоко выдыхает.

— Однажды вы двое сведете меня с ума.

— Думаю, он воспринял это довольно спокойно, — усмехаюсь я.

Джеймс качает головой, откидываясь на спинку стула.

— Ему пойдет на пользу, если он поумерит свою гордость, — напоминаю ему, но он просто отмахивается от меня.

— Первое интервью завтра, ровно в 10 утра. — Долго изучает меня, его взгляд скользит мимо меня к двери. — Знаешь, он прав. Это отличная возможность для нашей газеты. Ты уверена, что справишься с этой задачей?

Напрягшись, я выпрямляю спину.

— Конечно, справлюсь.

Мое самолюбие уязвляет сомнение на его лице. Насколько сложно может быть взять интервью у осужденного серийного убийцы, даже если он охотится на таких женщин, как я? В конце концов, он взаперти.

Тихий, назойливый голосок в глубине моего сознания шепчет, что я наивна, но упрямая часть меня заглушает этот голос, вместо этого сосредотачиваясь на удушающем любопытстве внутри меня.

Почему я, Робби Хэммонд?

— Ты только и делаешь, что работаешь. Ну и где деньги, Фрэнк? Оглянись! Почему мы до сих пор живём в этом дерьмовом трейлере? В холодильнике даже еды нет. Почему?

Я смотрел в щель шкафа, где прятался. Где прятался всегда, когда мама с папой ссорились.

Мама, с её жидкими коричневыми волосами и размазанной тушью, смотрела на папу ледяными серыми глазами — так она смотрела только перед тем, как сделать мне больно. Но папу она не тронет. Он слишком большой.

Она ткнула его в грудь, искажённая злостью.

— Потому что ты спускаешь всё на бухло и шлюх! Вот почему!

— А ты почему не найдёшь работу? Вылезай из своей спальни, перестань глушиться таблетками! А Робби? — папа огляделся. — Где он? Спорим, ты даже не знаешь.

— Не смей! — зашипела мама. — Не смей выставлять меня плохой матерью, когда тебя никогда нет дома! Когда ты в последний раз проводил с ним время? Когда в последний раз ужинал с нами?

Папа скривился.

— Ты не готовишь, так что не неси эту чушь!

Колени горели. Вчера я упал на улице и теперь не мог перестать ковырять засохшие корочки, пока они снова не начинали кровоточить.

— Может, я бы готовила, если бы ты хоть раз был дома.

— Заткнись. Если бы я не пахал как проклятый, ты бы уже на улице жила.

— Иди ты нахер! — мама завизжала так громко, что наверняка было слышно снаружи. Я прижал ладони к ушам и начал считать до десяти. Сердце колотилось. В шкафу было слишком тесно, чтобы раскачиваться, а это помогало, когда было страшно. Просто качаться и закрывать уши, чтобы не слышать криков.

Но мама не останавливалась, и я молился, чтобы она замолчала.

С последним проклятием папа выбежал из трейлера, хлопнув дверью.

— Тварь! — мама крикнула ему вдогонку, и наконец в комнате воцарилась тишина. Но не спокойная. Её тяжёлое дыхание и сжатые кулаки скрутили мне живот в узел. Я убрал руки от ушей и отполз подальше от щели. Прячась в темноте, старался не шуметь, чтобы меня не заметили. Но мама знала меня слишком хорошо.

Её голос прозвучал как нож.

— Я знаю, где ты, Робби. Выходи.

Я не шевелился. Страх сковал меня.

— Выходи, Робби. Мама больше не будет просить.

Затаив дыхание, я прижал колени к груди и вонзил грязные ногти в кожу. Мама пугала меня, когда злилась. После ссор с папой она всегда делала мне больно.

— РОББИ! — она взревела, и я вздрогнул. — Выходи, маленький ублюдок! Не заставляй меня искать тебя!

Я дрожал, зубы стучали.

Мама вздохнула, провела рукой по лицу, потом рванулась к плите и схватила грязную сковороду.

Она швырнула её на пол. Грохот заставил моё сердце бешено колотиться. Я зажмурился и спрятал лицо в сгибе локтя.

— Неблагодарная мразь! Это всё из-за тебя, знаешь? Из-за тебя мы с папой ругаемся. Если бы ты исчез, у нас бы хоть еда на столе была! — она носилась по трейлеру, хлопая дверцами и швыряя вещи.

По ногам потекла тёплая струйка. Мама будет ещё злее, если узнает, что я описался, но я не мог сдержаться. Не когда так страшно.

Свет в щели между дверцами пропал — мама заглянула внутрь.

— Нашла тебя, гадёныш.

Она распахнула дверцы, схватила меня за лодыжку и вытащила. Я грохнулся на пол, но мама даже не проверила, не больно ли мне. Ей было всё равно. Вместо этого она подошла к раковине, схватила бутылку с жидким мылом и заставила меня открыть рот.

— Нет, мамочка, пожалуйста.

Я захлёбывался, её пальцы впивались в щёки.

— Глотай, сопляк. Вот что бывает за то, что ты испортил мне жизнь.

Горький вкус заставил меня давиться. Но её лицо не смягчилось. Она поставила мыло обратно и потащила меня в крошечную ванную в конце трейлера.

— Описался. Сколько раз я говорила, что это недопустимо?

Её руки причиняли боль, когда она стаскивала с меня одежду. Потом она засунула меня под душ и включила ледяную воду, не выключая, пока я не завизжал и не расплакался.

Я скулил, съёжившись под потоком воды, а она направляла душ мне в лицо. Мама смеялась. Мама всегда смеялась, когда я плакал.

Наконец она выключила воду и встала надо мной, скривив губы.

— Какой же ты уродливый.

Я спрятал лицо в локте, когда она вышла и захлопнула дверь. Щелчок наружного замка пробежал холодом по спине. Иногда она оставляла меня здесь на целые дни — мокрого, голодного, дрожащего от холода.

Губа дрожала, хотя я пытался быть сильным.

Обхватив колени, я тихо плакал, струйки воды стекали с волос. Я ненавидел маму, но всё равно хотел, чтобы она любила меня. Других детей мамы любят. Почему моя — нет?

Густая, тяжёлая тишина повисает в комнате. Слова Робби висят в воздухе. Резкий кашель охранника ненадолго разрывает её, но она тут же смыкается вновь, обвивая моё сердце, словно плющ. Я пытаюсь представить человека перед собой четырёхлетним мальчиком — голым, дрожащим от холода, с окровавленными коленями и слезами на щеках, запертым в ванной.

Беглый взгляд на диктофон подтверждает: запись идёт. Я смотрю на него, пока тихо спрашиваю:

— Когда мама впервые начала причинять тебе боль?

Хотя он сам согласился на интервью, вопросы о его детстве кажутся почти что вторжением. Робби молчит, пока я не поднимаю на него глаза. Его тёмный взгляд пригвождает меня, а пальцы скользят по запястьям, будто он до сих пор чувствует на них следы наручников.

— Мои самые ранние воспоминания — это мама, унижающая меня. Вешанье замков на шкафы, чтобы я не искал еду. Или подгузники, которые не меняли днями. Она была изобретательна в наказаниях.

— Никто не знал?

— Никтоне хотел знать. — Я хмурюсь, но он продолжает прежде, чем я успеваю ответить: — Я вырос в трейлерном парке. Мама сидела на таблетках, отец был алкоголиком, который еле держался за работу. Их ситуация не выделялась. Все там жили одинаково жалко.

Я скольжу взглядом по его лицу, отмечая морщинки у глаз и седину у висков, закусываю губу.

— А отец? Он редко бывал дома, да?

— Сначала пытался, но к моему подростковому возрасту его уже не было.

— Он не спрашивал про замки? Или грязные подгузники?

Робби поскрёбывает короткую бороду и смотрит в окно. Впервые с начала интервью он отводит взгляд, и я чувствую, будто камень свалился с плеч. Но через мгновение его глаза снова на мне, и мне приходится напрячься, чтобы не ёрзать.

— А у тебя, мэм, было идеальное детство? Белый забор, розовые кусты под окнами?

— Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, — отвечаю я, подавляя дрожь в пальцах.

Не смутившись, Робби наклоняется вперёд, локти на столе. Мускулы напрягаются под тканью рубашки.

— Просто интересно… Почему ты на самом деле согласилась на это интервью?

— Это громкое дело. Любой репортёр мечтает заполучить тебя. Глупо было бы отказываться.

— Ты задаёшь не те вопросы.

Я не могу оторваться от тьмы в его голубых глазах, глотаю.

— Какие вопросы мне стоит задать, Робби?

— Самый простой. Почему я запросил именно тебя, а не одного из десятков репортёров вашей газеты?

Сердце дёргается.

— Это не важно.

— Напротив, это единственное, что важно.

Я сжимаю челюсть, выпрямляюсь.

— Хорошо, Робби. Почему ты выбрал меня?

Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он изучает меня так пристально, что по спине бегут мурашки.

Но в этом есть что-то… не отталкивающее. Никто прежде не смотрел на меня так, будто хочет раскопать все тайны — каждый слой под карими глазами и фальшивой улыбкой, которой у меня сейчас и в помине нет.

— Думаю, ты выбрал меня, потому что я подхожу под профиль твоих жертв, — смело говорю я.

Его губа дёргается.

— Вот как?

— Да… — Голос звучит слишком сдавленно. — Карие глаза, тёмные волнистые волосы. Двадцать с небольшим. Женщины, похожие на твою мать.

— На мою мать, — повторяет он, не сводя с меня глаз.

Меня пугает, как мало эмоций на его лице. Совсем ничего.

— Ты думаешь, женщины, которых я насиловал, пытал и убивал, напоминали мне мать?

— Ты оспариваешь моё наблюдение?

Стул скрипит под его весом, когда он откидывается назад, проводит пальцами по бороде. Раздаётся лёгкий скрежет. Я стараюсь не сжимать бёдра под столом.

— И ты предполагаешь, что ты похожа на мою мать?

— Так скажи мне сам, Хэммонд.

Его язык медленно скользнул по нижней губе. Он тянет с ответом, но я могу играть в эту игру не хуже — я жду. Не знаю, почему он запросил именно меня, если только чтобы вывести меня из равновесия. Но я не та неопытная журналистка, что сбежит при первом намёке на давление. Я выдержу. Здесь есть надзирающий офицер. Я в безопасности.

— Ты слишком мягкая, чтобы походить на мою мать.

— Мягкая? — Мне не нравится, что его слова задевают. — И в чём это проявляется?

— Ты дрожишь, как осиновый лист, с тех пор как я вошёл. Едва можешь удержать взгляд, не покраснев, а большой палец у тебя кровоточит — грызёшь кутикулу, да?

Неосознанно я опускаю взгляд. Действительно, на пальце алеет капля крови. Я подношу его к губам, слизывая её. Робби не пропускает ни одного движения.

— Я не всегда такая, — возражаю я, пряча дрожащую руку на коленях. — Умею быть жёсткой.

Уголки его губ вновь дёргаются. Он наклоняется вперёд, локти на столе, и наконец отвечает на мой предыдущий вопрос:

— Отца никогда не было дома, чтобы заметить замки. А в те редкие дни, когда он появлялся, был слишком пьян. Шатался по трейлеру и даже не видел, что я заперт в клетке для собаки.

Мои глаза расширяются.

— Она запирала тебя в собачьей клетке?

Насмешка сходит с лица Робби. Его челюсть напрягается, взгляд снова устремляется в окно. Я слежу за его взглядом — за деревьями за тюремной стеной, колышущимися на ветру.

— Знаешь, — его голос становится гуще, — я не чувствовал солнца на коже больше десяти лет.

Я хмурюсь, отрываясь от окна.

— Тебе же разрешены прогулки?

— Разрешены, — подтверждает он, скула дёргается. — Но солнце туда не попадает. Мой двор — на северной стороне. Вечная тень.

Что-то тяжёлое оседает у меня в животе.

— У меня к тебе вопрос. — Я понимаю, что задаю его не в тот момент, но мне нужно знать.

— Давай.

Теперь я наклоняюсь вперёд, локти на столе. Мы слишком близко. Ожидаю, что офицер сделает замечание, но он молчит.

— Ты считаешь это справедливым наказанием за свои поступки?

— Ты торопишься, — он усмехается, и в этой усмешке внезапно проскальзывает что-то... чувственное.

Тепло приливает к низу живота, когда его взгляд скользит по моим губам. Внутри кричит голос: «Он убийца. Не поддавайся. Именно так он заманивал своих жертв».

— А ты как думаешь, мэм? Человек, совершивший ужасные преступления, заслуживает смертной казни?

Не отводя глаз от его рта, отвечаю:

— Кто говорил о казни? Я говорила о солнце.

Его губы медленно растягиваются в улыбке, обнажая белые зубы с чуть заострёнными клыками. От одного взгляда на них по телу пробегает запретный трепет. Кажется, они могли бы больно впиться в кожу.

— Тебе нравится переигрывать.

Я поднимаю взгляд.

— Тебе тоже.

Он развлекается.

— Продолжай, мэм.

С странным чувством превосходства я прикусываю губу, чтобы не улыбнуться, затем откидываюсь назад.

— Ты серийный убийца, Робби. Ты с детства научился переигрывать. — Когда он молчит, добавляю: — Маскироваться. — Размышляя, спрашиваю: — Ты с детства чувствовал, что отличаешься от других?

— Шаблонный вопрос. Как разочаровывающе.

Я не могу сдержать улыбку, хотя стараюсь сохранять профессионализм.

— Мне нужно угождать начальству. Задавать вопросы, которые ждёт публика.

— Мы ведь не хотим разочаровывать публику, верно?

— Нет, — качаю головой, — не хотим.

Робби открывает рот, но охранник откашливается — время вышло. В лёгком оцепенении я поднимаюсь, поправляю брюки, пока на Робби вновь надевают наручники. Их лязг громко раздаётся в тишине, напоминая: человек, который последний час так легко командовал каждым ударом моего сердца, — приговорённый убийца. В других обстоятельствах он без колебаний обхватил бы мою шею своими длинными пальцами.

Мышцы внизу живота непроизвольно сжимаются, когда мой взгляд скользит по его жилистым рукам.

— Пошли, — офицер выводит Робби. Каждый звук цепей, каждый шаг по грязному полу заставляет моё сердце биться чаще. Хочется что-то сказать, но слова застревают в горле.

В дверях Робби оборачивается:

— Увидимся на следующей неделе, мэм.

Затем он исчезает за углом. Дверь остаётся открытой, в тишине слышны приглушённые звуки ключей охранника. Где-то хлопает ещё одна дверь.

Я опираюсь о спинку стула, борясь с головокружением. Теперь, когда Робби нет, кислород будто возвращается в лёгкие. Плюхаюсь на стул, прижимаю ладонь к груди. Под пальцами — бешеный ритм сердца.

— Он всего лишь человек, — шепчу я. Но знаю, что это не так. Робби — самое близкое, что я чувствовала к вкусу смерти. Я была так близка к свободе, что ощущала её успокаивающее прикосновение вокруг своего хрупкого сердца.

В дверях появляется офицер:

— Провести вас, мэм?

Очнувшись, я спешно собираю диктофон и следую за ним по узким коридорам. Железные двери с грохотом открываются одна за другой, заставляя меня вздрагивать. Ключи офицера позвякивают в его руке — он вот-вот начнёт насвистывать.

Наконец последняя дверь распахивается, и я выхожу из тюрьмы. Погода испортилась: дождь хлещет по лицу, как тысячи острых игл. Прикрываясь сумкой, бегу к своему старому «Хонде», одиноко стоящему на пустынной парковке.

Сажусь за руль, кидаю сумку на пассажирское сиденье. Впереди серая громада тюрьмы — мрачная, как из фильмов ужасов. Ни в одном другом месте страны не приводят столько смертных приговоров. Это знают все. Если ты вошёл сюда осуждённым, то выйдешь только в гробу.

По спине пробегает дрожь. Звук ливня, барабанящего по крыше, отвлекает меня. Роюсь в сумке, нахожу телефон. Одно новое сообщение — от медсестры: дома всё в порядке, папе комфортно.

Долго смотрю на экран, затем гашу его и убираю телефон. Закидываю сумку на сиденье, вставляю ключ зажигания. Двигатель после нескольких попыток оживает, наполняя воздух выхлопными газами.

Дорога домой проходит как в тумане. Я погружена в мысли, перебирая слова Робби, его взгляд. До сих пор чувствую, как его глаза изучали моё лицо — настойчиво, целенаправленно.

За свои двадцать два года я никогда не чувствовала себя настолько увиденной. В тот час, сидя с Робби Хэммондом в тюрьме строгого режима, я была обнажена.

Медсестра папы, Шарлотта, встречает меня улыбкой, когда я вхожу на кухню, промокшая до нитки.

— Как прошло?

Кладу сумку на стол, провожу пальцами по испорченной причёске. Приму душ, как только Шарлотта уйдёт.

— Это было...интересно.

Она смотрит на меня через плечо, тряпка в руке. Шарлотте лет сорок, она худая, с песочно-каштановыми волосами и усталыми глазами.

— Интересно?

Я опускаюсь на кухонный стул. Мокрая одежда липнет к телу, но мне уже всё равно. Вернувшись в наш дом с облупившейся краской и покосившимся забором, который не ремонтировали пять лет, я мечтаю только об одном — рухнуть в кровать.

Шарлотта молча ставит передо мной кофе. Пока я пью, она методично вытирает стол. Она аккуратна и точна в движениях. А ещё — мне всегда было с ней легко.

— Всё, — говорит она, аккуратно складывая тряпку и вешая её на кран. — Ты не против, если я пойду?

— Всё в порядке, — успокаиваю я её.

— Твой отец смотрит запись гонок.

— Спасибо.

Она присаживается передо мной и кладёт руку на моё плечо.

— Саванна, ты всего лишь одна. Ухаживать за отцом в одиночку — огромная ответственность. Ты можешь просить о помощи.

Я улыбаюсь, но глаза остаются пустыми.

— Я знаю.

— Точно? Тебе всего двадцать два. А ты работаешь без отдыха, чтобы заботиться о нём. — Она сжимает моё плечо — так, как это сделала бы мать. — Ты должна жить. Это твоё время. Не позволяй молодости ускользнуть.

Я перевожу взгляд с её глаз на её губы, смахиваю влагу с щёк.

— Кому-то ведь нужно о нём заботиться. Кроме меня, у него никого нет.

Шарлотта смотрит на меня, но вместо ожидаемой лекции просто встаёт.

— Я зайду завтра утром. Ты точно справишься?

— Да. Спасибо.

Мой взгляд скользит к запотевшему окну. Шторы полузакрыты, в комнате слишком темно. Будь у меня силы, я бы распахнула их.

— До завтра, дорогая.

Шарлотта уходит, и я устало вздыхаю. Где-то в глубине я знаю — она права. Я загоняю себя в могилу. Но я не хочу, чтобы отца отправили в дом престарелых. Да и не потяну финансово. Сбережения, которые у него были, почти иссякли. И я не могу думать о том, что будет, когда на лечение совсем не останется денег.

Отец в гостиной. Кровать приподнята, чтобы он лучше видел телевизор.

— Привет, пап.

Ответа нет. С тех пор, как это случилось, он не произнёс ни слова. Теперь он — живое привидение с разрушенным мозгом.

Я беру салфетку со столика, вытираю слюну, скопившуюся в уголке его рта. Он что-то невнятно бормочет. Кладу салфетку обратно и плюхаюсь в кресло в мокрой одежде. Надо бы принять душ, но сил встать нет. Вместо этого я засыпаю под монотонный голос спортивного комментатора.

Я давно потеряла счет ночам, проведенным за изучением каждой статьи о Робби. Чем больше читаю, тем сильнее затягивает. Это должно пугать — но вместо страха во мне разгорается странный, болезненный интерес.

Особенно теперь, когда я сидела напротив него, чувствовала на себе его ледяной взгляд...и мне понравилось, как это — быть единственным объектом его внимания. Как будто по коже провели раскаленным лезвием.

Он — жестокий убийца, получающий удовольствие от мучений своих жертв и надругательств над их телами. Но делает это медленно, почти бережно. В его действиях есть извращенная нежность, словно это его способ любить.

Я представляю, как его грубые, запачканные кровью пальцы скользят по их щекам, смахивая слезы. Как он шепчет что-то успокаивающее, прежде чем прижать палец к дрожащей губе...

Робби — это свет и тьма. Его внимание к деталям, тщательность убийств и при этом дикая жестокость на кончиках пальцев. Он — чудовище, вырезающее свою извращенную красоту лезвием.

В его больном сознании жертвы были избранными: молодые, красивые, способные удовлетворить зверя внутри. Для него это было священнодействие.

— Ты уже прочла все статьи в интернете? Десять? Сто?

Я вздрагиваю: за спиной стоит Эллиот.

Разворачиваюсь в кресле, натягиваю улыбку.

— Подглядываешь?

— Нет, — он подходит ближе, наклоняет мой ноутбук, чтобы прочесть заголовок. Его кудрявые светлые волосы падают на лоб. — Жертва номер пять.

Я молчу, щелкаю ручкой. Эллиот всегда был моим конкурентом. Он до сих пор злится, что интервью с Робби досталось мне, хотя шеф уже поручил ему громкое дело о серии ограблений.

Его изумрудные глаза скользят с экрана на меня — будто он хочет содрать с меня кожу и заглянуть внутрь. От этого взгляда мурашки бегут по спине.

— Я пытаюсь понять, почему он так настаивал именно на тебе.

Избегая его взгляда, я закрываю ноутбук и встаю.

— Не знаю, Эллиот.

Это ложь. Такой убийца, как Робби Хэммонд, ничего не делает просто так. У меня есть догадки, но пока только догадки.

Я тянусь за сумкой, но Эллиот не отходит. Наоборот, сужает глаза.

— Ты не справишься. Дай мне этот материал.

— А как же ограбления?

Он фыркает, засунув руки в карманы, но мы оба знаем: он не шутит.

— Не прикидывайся дурочкой. Ограбления — ничто по сравнению с признаниями Робби.

— Не знаю, что ты хочешь от меня услышать...

Он делает шаг вперед, припирая меня к столу. В его взгляде — ни капли дружелюбия.

— Ты ничем не выделяешься, Саванна. Не зазнавайся. Джеймс даже не посмотрел бы в твою сторону, если бы не требование Робби.

Он прав. Наш шеф всегда ставил Эллиота выше. Может, именно поэтому мне так важно доказать, что я не хуже. Может, Робби Хэммонд сделал мне одолжение.

— Ну... — Я с трудом сдерживаю дрожь в голосе. — Это мой материал. — Пытаюсь пройти мимо, но он неподвижен, как стена. — Пропусти, Эллиот.

Он насмешливо прикусывает губу зубами, затем вытаскивает руку из кармана и цепляет мои волосы. Медленно пропускает прядь между пальцев.

Я задерживаю дыхание.

Не покажу слабости.

— Он безжалостный убийца, Саванна. Как думаешь, о чём он сейчас думает, глядя на тебя? — Эллиот подносит мои волосы к носу, и сердце на мгновение замирает. — Представляет, как ты будешь выглядеть окровавленной и голой, привязанной к его кровати, как те девушки? — Он отпускает прядь и уходит, бросая на ходу: — Он прикончит тебя при первой же возможности.

Я потрясена сильнее, чем готова признать. Эллиот всегда действует на меня так — его презрительная усмешка, тёмный взгляд, в котором даже не скрывается ненависть.

Переводя дух, я жду, пока сердцебиение успокоится, и выбегаю из кабинета. Если не потороплюсь, опоздаю на встречу с Робби.

Дверь трейлера со скрипом открылась, и мама вошла внутрь, впустив с собой холодный ветер. Зима приближалась.

— Робби, малыш, у мамы для тебя сюрприз, — сказала она.

Я оторвался от потрёпанного учебника по математике и широко раскрыл глаза, увидев в её руках маленького пушистого котёнка, который извивался в её крепкой хватке.

— Ну что, поздороваешься?

В груди что-то странно сжалось, когда я вскочил со стула и бросился к ней. Мама никогда не делала для меня ничего хорошего. Я не знал, как реагировать.

Она резко протянула кота мне, будто он вызывал у неё отвращение.

— Бери. — Я осторожно взял его из её рук и прижал к груди, забыв о урчании в животе. Я ничего не ел уже два дня — мама злилась, что мой учитель, мистер Джонс, начал беспокоиться о моём состоянии. В наказание она не пускала меня в школу. — Разве ты не дашь ему имя? — Мама прошла мимо, оставив за собой шлейф алкоголя и дешёвого парфюма.

Уткнувшись носом в шерсть котёнка, я наблюдал, как она открывает ящик. Она обернулась, ожидая ответа, и я лихорадочно соображал.

— Усик.

Она закатила глаза.

— Как оригинально.

Пока она копошилась в кухонных ящиках, я сел за стол с котёнком, проводя пальцами по его свалявшейся, испачканной грязью шерсти.

— Где ты его нашла? — спросил я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Счастье пугало меня сильнее, чем привычный страх. Оно бушевало внутри, такое огромное, что казалось — вот-вот захлестнёт с головой. Я быстро моргнул, сгоняя слабость. Мама ненавидела, когда я плакал.

Она ненавидела меня.

— Бродяга, — бросила мама, с силой захлопнув ящик. — Шлялся тут неделями, рылся в нашем мусоре и писал на стену трейлера.

Когда я заметил в её руке большой нож, пальцы перестали гладить котёнка. Страх сжал моё горло. Конечно, в нашем доме не было места счастью. Это был ад.

Мама подошла к нам с безумным блеском в глазах — тем самым, что светился больной, извращённой радостью. Ей нравилось ломать меня. И сейчас всё шло по тому же сценарию. В свои десять лет я уже понимал: мама вымещала на мне злость за собственные неудачи.

Свою ненависть к миру.

— Мам, нет… — взмолился я, голос сдавлен. Но она лишь крепче сжала рукоять, а губы её растянулись в мерзкой улыбке.

— Ты знаешь, что не так с этим котёнком?

Я покачал головой, пытаясь её успокоить, и прошептал дрожащее:

— Н-нет…

— Он слабый. Прямо как ты.

Котёнок заёрзал у меня в руках, его царапающийся писк разрывал сердце.

— Пора тебе избавиться от своей слабости, сынок.

Глаза расширились, я поднял котёнка со стола и снова прижал к груди. Я не мог позволить ей это сделать… но знал, что решение не за мной. Если я ослушаюсь, кто знает, когда она снова разрешит мне поесть? Она ударит меня. Отлупит папиным ремнём, как вчера — только в этот раз пряжкой, как и обещала. Выживание — это всё, что я знал. Всё, чему научился.

— Положи котёнка на ебаный стол. Хватит нянчиться с ним, как с ребёнком. Думаешь, я хочу, чтобы он гадил у нас дома?

Я замотал головой, и слёзы, которые так храбро сдерживал, хлынули рекой.

— Мам, пожалуйста…

Бесполезно. Мои мольбы всегда разбивались о глухую стену.

— Положи кота на стол и возьми нож.

С комом в горле и пустотой в груди я повиновался, дрожащими руками усадив котёнка на стол.

Я хотел, чтобы мама умерла. Чтобы этот кошмар закончился. Но я был трусом. Как бы ни ненавидел свою жизнь, я не мог покончить с ней. Не тогда, когда миссис Эштон, моя учительница, ласково гладила меня по голове и говорила, что гордится мной за хорошую оценку за тест, к которому я даже не мог подготовиться — потому что мама не разрешала.

Или когда мистер Карсон радовался за меня, что я пришёл вторым на соревнованиях по бегу. Я всегда был таким измождённым, в синяках, и надо мной смеялись из-за сальных волос и измождённого лица. Но на той дорожке я нашёл в себе силу, о которой даже не подозревал.

Где-то в глубине души я знал, что сейчас это всё убьёт. Во мне было лишь столько сил, чтобы выдерживать зло.

Мама, устав ждать, схватила меня за запястье и впихнула нож в руку. Её кислое дыхание обожгло щёку, когда она наклонилась ближе, откинув мои грязные волосы со лба.

— Сделай так, чтобы мама тобой гордилась.

Зубчатое лезвие блеснуло в тусклом свете из запотевшего окна. Если в моей груди когда-то и были чувства, теперь их не осталось — только пустота. Глухая тишина, в которой можно было потеряться.

— Давай же. — Мама улыбнулась, прижавшись губами к моей щеке, потом обняла за шею и вдохнула мой запах.

Во рту стало горько. Котёнок дёрнулся под её хваткой, когда она прижала его голову к столу. Он отчаянно пытался вырваться, но сопротивление было бесполезно. Я знал это.

Её жестокие глаза потемнели, в них вспыхнуло что-то опасное, когда она сжала мой подбородок.

— Сделай. Это. — Прежде чем я успел ответить, она рявкнула мне в лицо: — СДЕЛАЙ ЭТО, МЕЛКИЙ ГОВНЮК!

Нож опустился, разрезая шерсть и плоть.

— Ещё. — В глазах мамы вспыхнул огонёк садистской радости.

Нож опускался снова и снова, вырезая что-то хрупкое внутри меня.

Я не мог смотреть на то, что натворил, но и не мог отвести глаз от мамы, которая захохотала — будто это была просто игра.

— Жалкий ничтожный отброс. — Она вырвала нож из моей дрожащей руки и поднесла к моему лицу, заставляя смотреть на свежую кровь. Запах меди ударил в нос, резкий и тошнотворный. — Ты жив только потому, что я этого хочу. Понимаешь? Ты дышишь, потому что я разрешаю. Никогда не думай, что ты чего-то стоишь.

Когда она отошла, я опустил взгляд на мёртвого котёнка, лежащего в луже крови.

Оцепенение внутри меня превратилось в нечто твёрдое и пустое — настолько, что даже улыбка миссис Эштон больше не могла до меня дотянуться. Ничто не могло.

— На, ешь. — Мама положила передом кусок чёрствого хлеба с маслом.

Я уставился на тарелку, окружённую кровью, и живот предательски заурчал.

Тишина повисает в воздухе, пока я перевариваю его слова. Настойчивый стук часов на стене и внезапный кашель охранника на секунду отвлекают меня. В голове мелькают образы Робби — десятилетнего мальчика, который только что рассказал, как его мать заставила его зарезать котёнка.

До меня доходит: Эллиот был прав. Я не справляюсь. Холоднокровный убийца передо мной только что равнодушным тоном описал, как в детстве убивал животное по приказу матери. Что я вообще должна на это ответить?

Мне не стоило сюда приходить. Я не гожусь для этой работы.

Взгляд скользит к диктофону.

— У тебя ещё есть ко мне вопросы, мэм?

Я сглатываю, пытаясь собраться.

— Думаешь, это сделало тебя таким, какой ты есть? — Делаю неопределённый жест рукой. — Серийным убийцей.

— Ты спрашиваешь, сижу ли я здесь за четырнадцать убитых женщин потому, что мама заставила меня убить котёнка? — Его взгляд становится пристальным, и мне хочется сбросить кожу и выбежать за дверь. Вопрос звучит по-детски наивно. — Думаю, из любого можно сделать убийцу, если правильно подобрать обстоятельства.

— Но тебе было всего десять...

— Зато взрослым, когда я похищал тех женщин.

Я закусываю щёку, вздыхаю и смотрю в окно на темнеющие тучи.

— Ты не стал бы убивать их, если бы не мать.

Он тихо смеётся, заставляя меня снова посмотреть на него. От его взгляда по лицу разливается жар.

— Ты пытаешься оправдать меня, мэм? Найти причину? — Стул стонет под его весом, когда он наклоняется ближе. — Я знал, что делаю. Это не была месть.

Я тоже наклоняюсь, чтобы он видел твёрдость в моих глазах.

— Позволю себе не согласиться. Возможно, ты сам не осознаешь, но, убивая, ты берёшь власть и контроль, которых у тебя не было в детстве. Ты делаешь то, о чём мечтал тот мальчишка.

— Тебе нравится меня анализировать, Саванна? — Его голос звучит низко и вкрадчиво, будто касается кожи. Мы так близко, что дыхание смешивается, но охранник даже не шевелится.

Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, замечая золотистые вкрапления в голубом.

— А я могу спросить то же самое. Что ты успел понять обо мне за это время?

— Хватит ли у тебя смелости узнать ответ, Саванна?

Чёрт...

Мне бы отодвинуться, но его магнетизм непреодолим. Я хочу, чтобы его татуированные руки коснулись меня. Хочу почувствовать, как эти грубые пальцы принесут удовольствие. И даже боль, если он выпустит своего монстра на волю.

Хочу ощутить смерть на кончиках его пальцев.

— Ты живёшь ради одобрения, Саванна. Всю жизнь старалась соответствовать чужим ожиданиям. Почему-то тебе вечно кажется, что ты недостаточно хороша. — Он пожимает широкими плечами. — Держу пари, это связано с твоим отцом в вегетативном состоянии.

Я резко выпрямляюсь.

— Откуда ты знаешь про моего отца?!

Моё сердце, которое рядом с этим человеком никогда не бьётся ровно, теперь яростно колотится в грудной клетке, словно приговорённые за стенами этой тюрьмы.

Его грешные губы трогает улыбка, но в ней нет ничего доброго.

— Я многое о тебе знаю.

Я влипла.

Я вскакиваю, хватаю диктофон и сумку. Мне нужно выбраться отсюда. Нужен воздух. Нужно понять, что вообще Робби знает обо мне и зачем меня выбрал. Зачем заманил сюда обещанием эксклюзивного интервью.

Я уже закидываю сумку на плечо, когда Робби тоже встаёт — медленно, как ленивый кот, и снова напоминает, какой он высокий и мощный. Весь в мышцах и татуировках.

Он наблюдает, как охранник заковывает его наручники, и звон цепей звучит зловеще.

— Увидимся на следующей неделе, Саванна.

Его протяжное обещание заставляет сердце бешено колотиться.

Я не отвечаю.

Пока паника не успевает накрыть с головой, я выскальзываю из комнаты, дрожа под тяжестью его всевидящего взгляда.

Дорога домой сплошное пятно в памяти.

Шарлотт что-то говорит, но я едва слышу. Она списывает всё на усталость и хлопочет вокруг, как наседка.

Когда она наконец уходит, я падаю на потрёпанный диван в гостиной. Отец спит, его щетинистый подбородок уткнулся в ключицу, а слюна медленно стекает по обветренным губам. Я не вытираю её.

Вместо этого достаю ноутбук и резко открываю крышку.

Пальцы лихорадочно выстукивают запросы, пролистывая статьи о Робби — пытаясь узнать хоть что-то о человеке, который видит меня насквозь, будто я стеклянная.

Информации о его детстве почти нет. У Робби не было друзей, в школе его травили. Учителя едва помнят его. Жутко осознавать, что ребёнок мог просто исчезнуть из поля зрения системы. Возможно, всё сложилось бы иначе, если бы кто-то прислушался к мистеру Джонсу. Он бил тревогу, но, похоже, это никого не заинтересовало.

Никому не было дела.

Я знаю это чувство слишком хорошо.

Бросив взгляд на отца, я стискиваю челюсть, слушая его ровное дыхание и тихий храп.

Потянувшись за кружкой кофе на захламленном рабочем столе, я ругаюсь, когда подношу её к губам.

Она пуста.

Я на взводе, выпив больше кофе, чем можно считать здоровым. За последний час я напечатала тысячу слов, а потом удалила их все, потому что они меня не устроили. Как вообще можно осмыслить Робби Хэммонда? Я бросаю взгляд на диктофон, лежащий на сложенной газете рядом с ноутбуком. Такой маленький прибор, а каждый раз, когда я смотрю на него, моё сердце странно сжимается.

А смотрю я на него часто.

Быстро оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не подглядывает в мою кабинку, я вставляю наушники и нажимаю «Воспроизвести».

Дымчатые нотки голоса Робби ласкают мой разум. Я расслабленно откидываюсь в кресле, бессмысленно уставившись в пустоту, представляя его голубые глаза — то, как они смотрят на меня через маленький квадратный столик. Его сильные руки, покрытые татуировками, с редкими волосками на костяшках пальцев, отстукивают ритм по столу в такт моему неровному дыханию, будто выманивая каждый вдох.

Тяжело слушать, как он говорит о своей матери. Его отстранённый голос противоречит тому напряжённому взгляду, которым он меня прокалывает.

Будто его рот говорит на одном языке, а глаза — на другом, и я едва могу сосредоточиться на одном, пытаясь расшифровать второе.

Его хриплый смешок вызывает прилив тепла между бёдер, и я резко выпрямляюсь, хватаясь за наушники. Нехорошо ерзать в кресле, пытаясь облегчить нарастающее напряжение внизу живота.

И уж тем более нехорошо закусывать губу и закрывать глаза.

Но я это делаю.

Давление на клитор чертовски божественно, а в сочетании с медлительным, томным голосом Робби, когда он спрашивает, нравится ли мне его психоанализировать, оно творит со мной такие развратные вещи, от которых любая монахиня перекрестилась бы.

Не успев остановиться, я представляю себя привязанной к его кровати — беспомощную, испуганную, с порванной одеждой, пока он нависает надо мной, покрытый полосами крови, забрызгавшими его щетину.

«Какая же ты грязная девочка», — шепчет он, проводя острым лезвием по моей груди, между вздымающихся грудей. Нож скользит под порванную ткань, и он срезает её, обнажая кружевной бюстгальтер. «Грязных девочек вроде тебя нужно наказывать».

Чья-то рука опускается мне на плечо, заставляя вздрогнуть. Я вскрикиваю и резко оборачиваюсь, встречаясь лицом к лицу с потрясённым Эллиотом. Его взгляд скользит к диктофону на столе, когда я выдёргиваю наушники.

— Не подкрадывайся так! — Мой голос предательски дрожит, выдавая возбуждение, пульсирующее между ног, несмотря на бешеный стук сердца.

— Джеймс хочет поговорить с тобой в своём кабинете.

— Джеймс?

— Наш босс, — отвечает он, приподнимая бровь.

— А, да… — Я встаю и пытаюсь пройти мимо, но он не двигается.

Мне стоило бы уже привыкнуть к этим играм, но нет. Бесит, что приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Немного привязалась, да?

Дрожащей рукой хватаю диктофон, не отводя взгляда от понимающего блеска в его глазах. Ему нравится смотреть, как я ёрзаю.

— Я не знаю, о чём ты.

— Конечно не знаешь, — тянет он, протягивая руку, но я резко отстраняюсь от его прикосновения. Он слишком близко, и его пальцы скользят по моей щеке. Мне стоит пожаловаться на его поведение Джеймсу, но я знаю — это мне ничего не даст. Джеймс мне не поверит, для начала. Последнее, что мне сейчас нужно — быть проблемной сотрудницей. Не сейчас, когда у меня на руках проект, который может дать толчок моей карьере.

Если я справлюсь, то уже в следующем году могу оказаться в куда более крупном издании.

— Так вот что тебя заводит, сладкая? Опасные мужчины, которые разрежут тебя на кусочки и получат от этого удовольствие?

— Пошёл ты, — шиплю я сквозь зубы, сверля его взглядом.

— Осторожнее с желаниями.

Я оскаливаюсь, и он усмехается, отступая, наблюдая, как я выхожу из кабинки.

Чтоб он сгорел со своим богоподобным самомнением.

Джеймс поднимает глаза от бумаг, когда я с чрезмерной силой закрываю за собой дверь. Гнев разогревает кровь в жилах, но я подавляю его, впиваясь ногтями в ладони, позволяя острой боли успокоить нервы.

— Присаживайся, — говорит он, указывая на кресло перед массивным дубовым столом. На кремовой стене за ним развешаны рамки со статьями и сертификатами, а на столе аккуратно стоит фотография его жены в день свадьбы. Не секрет, что Джеймс регулярно изменяет. Пока что он не пытался проверить мои границы, за что я благодарна.

— Как продвигаются интервью?

Его маленькие глазки сверкают заинтересованностью, и что-то в этой жадной любознательности меня настораживает. Хотя я понимаю, что мир будет жадно смаковать историю Робби и, в конечном итоге, его казнь, делиться подробностями его детства кажется неправильным.

Ничего не поделаешь с тяжёлым камнем в животе. Как бы ни было неприятно, я должна рассказать историю умирающего человека.

Он сам попросил об интервью. Его никто не заставлял.

— Всё идёт хорошо, — отвечаю я, стараясь не ёрзать. — Пока три часа записей, но еженедельные встречи будут продолжаться до последнего месяца перед казнью. Я не могу торопиться.

Он хмыкает, кривя губу.

— Ты могла бы писать о Робби Хэммонде в своей колонке. Давать аудитории небольшие намёки.

— Намёки?

— Сочные кусочки. Чтобы они возвращались за новыми. Нагнетали интерес к финальному материалу.

Его красноватое лицо внимательно изучает меня, и я не могу отделаться от мысли, что он ищет слабости — гадает, как и Эллиот, почему Робби выбрал именно меня.

Почему не одну из других женщин в офисе? Более опытных репортёров. Почему я?

— Если ты так хочешь, — отвечаю я, чтобы его успокоить. — Но сначала я должна убедиться, что Робби не против.

Он игнорирует меня, отмахиваясь мясистой рукой, и снова берётся за бумаги.

— Всё. Можешь идти.

Раздражение быстро сменяется облегчением, когда я выхожу в коридор. Не могу дождаться, когда уйду отсюда — подальше от глаз-бусинок Джеймса и мерзких комментариев Эллиота.

Я замираю на пороге своей кабинки. Эллиот роется в ящиках.

Он выпрямляется, когда я кашляю и кладу руку на бок.

— Что ты делаешь?

Он пожимает плечами, без тени раскаяния оглядывая моё рабочее место, будто оно недостойно его.

— Просто интересно.

— Что интересно? Или надеешься украсть мои исследования?

Он фыркает, подходит ко мне и упирается руками в дверной проём. Я не дура — он делает это, чтобы я почувствовала себя маленькой.

— Если бы я хотел перехватить это дело, то сделал бы это без проблем, сладкая. — Его противная усмешка возвращается, заставляя меня напрячься. — Есть что-то завораживающее в такой заурядной женщине, как ты, которая умудрилась заинтересовать известного серийного убийцу за решёткой. В чём твой секрет?

— Не хочу тебя разочаровывать, — отвечаю я с фальшивой скукой, скрестив руки. — Он ничего обо мне не знал, когда запросил интервью. Скорее всего, увидел фотографии всех нас в газете и выбрал наугад.

— Наоборот… — Он опускает руки и сокращает дистанцию, стирая последние сантиметры между нами. Моя кожа покрывается мурашками. — Я готов поспорить на годовую зарплату, что он знал о тебе задолго до интервью. И это заставляет меня задуматься: чья же история на самом деле здесь раскрывается?

Он уходит, а я смотрю ему вслед, не в силах отрицать правду в его словах. По крайней мере, насчёт Робби. Вполне возможно, он знает обо мне больше, чем показывает.

Но как?

«Моя догадка — это твой отец в вегетативном состоянии».

Мама крепко спала в своей постели, ее сальные волосы раскидались по подушке, словно нимб.

Мы оба знали, что она была не кем иным, как чудовищем.

Но большим чудовищем был я. Тот самый уродливый сын, в которого она меня превращала.

Может быть, именно поэтому я стоял у ее кровати посреди ночи с бейсбольной битой в руке, сжимая рукоятку так сильно, что суставы пальцев горели от боли? Синяки покрывали мою руку после утреннего избиения сковородкой — ноющая боль напоминала, что ее пытки никогда не закончатся. Она даже задела меня по спине, когда я бросился на кухонный диван, пытаясь прикрыть голову. Еще три удара последовали за этим, но я уже почти не чувствовал боли.

Не помню, когда научился ее заглушать.

Если живешь во тьме достаточно долго, рано или поздно начинаешь называть ее домом. Как бы ужасно это ни было, мамино насилие стало моей зоной комфорта. Я знал, чего ожидать под ее грязными оскорблениями и ударами. Я знал, как не чувствовать.

Я стоял над ее кроватью, представляя, как избиваю ее бледное, изможденное лицо до кровавого месива, и голова кружилась от мыслей о том, как можно раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Но я не ударил ее. Бита осталась крепко сжатой в моей руке, пальцы впились в дерево. Я не смог заставить себя убить ее.

Не в эту ночь.

Вместо этого я бросил биту на кровать рядом с ней и вышел, прекрасно зная, что утром она меня накажет.

Часть меня даже ждала этого, надеясь, что это будет в последний раз. Может, она переступит грань и наконец прикончит меня. Смерть была бы слабым избавлением. Но, конечно, мама не знала, что такое милосердие.

Она не проявила его и на следующее утро, когда с дикими глазами закричала, чтобы я положил руку на стол. Никогда еще липкая поверхность стола не казалась мне такой отвратительной, как в тот момент, когда я растопырил пальцы.

— Ты думаешь, можешь угрожать мне, пока я сплю? — прошипела она.

Ее запачканная белая ночнушка сползла с плеча, обнажив костлявую, веснушчатую кожу, но она даже не попыталась прикрыться. Ничто не могло унять бурю в ее холодных глазах, когда она шипела на меня, оскаливая пожелтевшие зубы.

— Я дала тебе всё! — Она размахивала битой по комнате. — Ты не на улице только благодаря мне.

Я устал. Устал бороться с ней. Устал от ненависти, пылавшей в ее глазах.

С последним рычанием она замахнулась и ударила битой по моим пальцам. Боль взорвалась, угрожая прорвать плотину, сдерживающую мои эмоции. Слезящиеся глаза упрямо смотрели в ее — в ответ на ее гнилостную ярость.

В тот раз я не заплакал.

Не издал ни звука.

Даже когда она ударила меня битой по голове, и сознание померкло.

— Она избила тебя до потери сознания? — Голос мой дрожит, выдавая непрошеную жалость.

Робби смотрит на меня из-под тёмных ресниц с холодным безразличием, сквозь которое мне отчаянно хочется прорваться.

Я на опасной территории. Прошло ещё три недели, а я по-прежнему заворожена мужчиной напротив.

Что ещё хуже — это трепет в животе перед нашими еженедельными встречами. Жажда узнать о нём больше превратилась в навязчивый зуд. Интернет мало что может рассказать о загадке по имени Робби Хэммонд — о монстре, вылепленном руками собственной матери.

Я кусаю губу, выдерживая его пронизывающий взгляд.

Вместо ответа он наклоняет голову и спрашивает голосом, который скользит по моей коже, как ласка:

— Твой коллега всё ещё доставляет тебе проблемы?

Глаза мои расширяются — он помнит? — но я быстро собираюсь, надевая маску равнодушия.

— Ничего нового.

Одна из его тёмных бровей взлетает вверх, но больше он не шевелится, будто статуя. Я ёрзаю. Напряжение в комнате висит плотным туманом.

— Говорила начальнику?

Фыркаю, не сдержавшись. Мысль приходила мне в голову сотни раз, но толку нет. Джеймс не слушает.

Наклоняясь ближе, я игнорирую, как бешено стучит сердце, когда его запах — дешёвое мыло и лёгкий шлейф пота — заполняет ноздри.

Это должно быть отвратительно.

Но нет.

— Ответь мне на один вопрос, — говорю я.

— Давай.

Его слова заставляют соски наливаться, и я прочищаю горло, нервно ёрзая на стуле.

— Ты знал обо мне что-то, когда попросил, чтобы я вела эти интервью?

В наступившей тишине дождь стучит по окну, а моё несчастное сердце выбивает стаккато под тяжестью его взгляда.

Его губы медленно растягиваются в грешной улыбке, от которой я готова забыть про осторожность и позволить затащить себя в его машину на тёмной дороге.

Может, даже стоит умереть от его рук.

— Ты умная женщина, Саванна. Слушай свои инстинкты.

— В этом-то и проблема… — Осторожно бросаю взгляд на охранника, но тот уставился в стену, явно скучая.

Тянусь вперёд, останавливая пальцы в сантиметрах от его большой ладони на столе. Между нами пробегает искра — или это лишь в моей голове. Я слишком осознаю его присутствие, и это сводит меня с ума.

Он убийца.

Он прикончил бы меня, если бы мог.

Чёрт, почему от этой мысли между ног становится горячо? Мне нужен психиатр.

— Мои инстинкты велят мне бежать навстречу опасности.

Его язык медленно скользит по нижней губе. Прежде чем я успеваю среагировать, он хватает мою руку.

Всхлипываю от неожиданности: его тёплые, грубые пальцы почти нежно сжимают запястье, но достаточно крепко, чтобы вызвать фантазии, которых не должно быть рядом с хладнокровным убийцей. Мурашки бегут по рукам.

— Твои инстинкты хотят тебя убить, Саванна.

Охранник шевелится, и Робби разворачивает мою ладонь, проводя пальцами по каждой линии, прежде чем убрать руку на колени.

Я зажмуриваюсь, ощущая покалывание там, где касалась его кожа.

Резкий звонок телефона разрушает момент, заставляя дёрнуться на стуле. В смятении роюсь в сумке, выуживаю телефон и отключаю звук.

Когда поднимаю взгляд, Робби медленно проводит большим пальцем по губам — плавно, соблазнительно.

— Ещё вопросы, мэм?

Его тёмные волосы отросли, касаясь кончиков ушей, с проседью, которая лишь добавляет шарма.

— Что ты знаешь обо мне? — Смелый вопрос, на который он вряд ли ответит, но игра в его глазах стоит риска.

Я начинаю понимать: он ждёт наших встреч так же, как и я. И часть меня гадает, думает ли он обо мне в своей камере.

Ладно, большая часть.

— Я думал, мы здесь, чтобы говорить обо мне.

Не могу сдержать мягкий смешок и тепло, разливающееся в груди.

Когда снова смотрю на него, он тоже улыбается.

На удивление мягко.

— Ладно, — выдыхаю я, глубоко вдыхая. — Сколько тебе было, когда ты убил первую жертву?

— Шестнадцать.

Брови взлетают. Он был юным.

— Кто это был?

— Это вопрос на другой день.

Раздражённо отвожу взгляд, следя за струйками дождя на решётке окна.

— Ты пока не доверяешь мне.

Возвращаюсь к нему, глаза расширяются от удивления.

— Ты осуждённый убийца. Как я вообще могу тебе доверять? И главное… — Сдерживаю желание пробежаться взглядом по его широким плечам в уродливой тюремной робе. — Почему моё доверие для тебя важно?

Он пожимает плечами с показным безразличием.

— Было бы приятно, если бы хоть одна женщина доверяла мне до смерти.

Морщу лоб, прежде чем из меня вырывается недоверчивый смех.

— Что? — Хихикаю, пока плечи не трясутся. Охранник бросает на меня взгляд. — Это было ужасно пафосно! — дразню его, вытирая слёзы.

— Может, это правда.

— Конечно.

— Всё, что я делал, — причинял женщинам боль. Даже собственная мать не смогла полюбить меня.

Смех застревает в горле. Он наклоняется, подзывая пальцем ближе.

Моё тело движется к нему, как рыба на крючке, а его низкий голос заполняет пространство между нами:

— Правило первое: никогда не ведись на жалобные истории.

Перевожу взгляд с одного его глаза на другой, сглатывая.

— Правило второе?

— Думаю, ты сама догадаешься.

Бесстыдно смотрю на его губы, шепча:

— Не позволяй его харизме затмить разум.

Его чувственные губы растягиваются в опасной улыбке, и я едва сдерживаю стон.

— Умница. — Он откидывается на спинку стула, оставляя меня мокрой и дрожащей.

Проклятье, как постыдно — так реагировать на него без единого прикосновения.

— Время вышло, — говорит охранник, отталкиваясь от стены.

Робби не отводит взгляда. Даже когда охранник останавливается рядом, ожидая, пока тот поднимется.

Он смотрит на меня ещё мгновение, и я задерживаю дыхание, позволяя этому напряжению окутать меня. Когда его стул наконец скрипит, я опускаю глаза на сжатые кулаки на коленях. Разжимаю пальцы, разглядывая полумесяцы, впившиеся в ладони.

— Увидимся на следующей неделе, Саванна.

Поднимаю взгляд, скользя по его длинным ногам, широкой груди, плечам, прежде чем встретиться с голубыми глазами. Сглатываю и киваю, не доверяя себе слово.

— Хочу, чтобы к следующему разу ты знала ответ на третье правило.

Затем он уходит, оставляя после себя лишь запах. Вдыхаю его, сердце колотится.

— Чёрт, — шепчу пустой комнате. — Чёрт!

Иногда я делаю глупости, потому что слишком слаба, чтобы сопротивляться собственному любопытству.

И сейчас, пожалуй, один из таких моментов.

Логичнее было бы развернуться и поехать домой, но я провела за рулём три часа, чтобы добраться сюда. Конечно, можно сослаться на работу, но это слабая отговорка.

Нет, меня привело сюда чистое любопытство. Моя одержимость опасным человеком.

Прежде чем эти мысли успевают разрастись в насмешливых монстров, я поднимаю руку и твёрдо стучу в дверь.

Под порывом осеннего ветра слева от меня звенит колокольчик, его мягкий перезвон успокаивает тревогу внутри. Когда я переминаюсь с ноги на ногу, деревянное крыльцо скрипит. Замечаю облупившуюся краску и горшки с цветами у входной двери.

Пока щёлкнул замок, позади по дороге проехала машина. Пожилая женщина с седеющими каштановыми волосами, собранными в аккуратную пучку, с любопытством разглядывает меня.

— Здравствуйте, миссис Эштон? — начинаю я. — Я Саванна. Мы говорили по телефону.

— Репортёр?

— Да. Я беру интервью у Робби Хэммонда.

Она секунду изучает меня, затем отступает в сторону, пропуская в дом.

— Я ожидала кого-то постарше.

Я искренне улыбаюсь, оглядывая её небольшой, но уютный коридор.

— Мне часто это говорят.

— Кухня там. — Она указывает вперёд, затем проходит мимо меня.

Стены увешаны фотографиями семьи миссис Эштон.

— Мои дети уже выросли, — говорит она с мягкой улыбкой в дверном проёме. — Старшая ждёт второго ребёнка.

— У вас прекрасная семья.

Я следую за ней на кухню, где занавески в цветочек обрамляют квадратные окна, мраморные столешницы блестят на солнце, будто их только что протёрли, а кофеварка в углу наполняет воздух тёплым, гостеприимным ароматом. В центре стола стоит ваза со свежими лилиями.

Я сажусь на стул и осматриваю уютную комнату, пока миссис Эштон наливает нам по чашке кофе.

— Трудно поверить, что мальчик, которого я знала, способен на такие ужасные вещи. — Она садится напротив.

Я наблюдаю, как она дует на кофе, пытаясь представить её молодой. Морщинки у глаз выдаются, когда она улыбается.

— Каким он был? — спрашиваю я.

— Тихим. — Она ставит чашку, разглаживает скатерть. Возрастные пятна покрывают её руки, вены выпирают под дряблой кожей, а аккуратно подстриженные ногти выкрашены в нежно-розовый цвет. Моя грудь сжимается от печали в её глазах. — Он рос в неблагополучной семье. Мы все об этом знали. — Она делает глоток горячего кофе, чтобы взять себя в руки. Когда она снова смотрит на меня, её глаза блестят от слёз.

— Я слышала, мистер Джонс выражал обеспокоенность.

Она кивает, сжимая чашку обеими руками.

— Да, но это ни к чему не привело. Робби редко бывал в школе. — Она устало вздыхает. — Звучит ужасно, но мы жили в плохом районе. У большинства детей, если не у всех, была тяжёлая жизнь.

— Его мать систематически издевалась над ним. — Нет смысла смягчать правду, и по тому, как миссис Эштон морщится, я понимаю, что ей больно. — Она била его, издевалась морально и физически.

Миссис Эштон дрожащими руками ставит чашку, кофе вот-вот прольётся.

— Поверьте, если бы я могла вернуться в прошлое и что-то изменить, я бы сделала это.

— Вы думаете, его домашняя жизнь толкнула его на убийства?

— Это не для записи, верно?

— Как я сказала по телефону, всё, что вы мне скажете, останется между нами. Я не напишу об этом.

— Тогда зачем вы приехали? — она изучает моё лицо. — Зачем тратить время?

— Не знаю, — честно отвечаю я, пока за окном каркает ворона. — Может, я пытаюсь понять человека, с которым сижу лицом к лицу каждый неделю по часу.

Она ещё мгновение смотрит на меня, затем встаёт и копается в шкафу. Через мгновение передо мной тарелка с печеньем.

— Да, я думаю, его мать ответственна за его импульсы.

— Почему вы так считаете? — из вежливости беру печенье.

— Робби был добрым мальчиком. Один из самых добрых.

— Но вы сказали, что он был тихим.

Она откусывает печенье, стирает крошки с губ и макает его в кофе.

— Он был очень тихим, но мы списывали это на то, что другие дети дразнили его. Сейчас это сложно представить, учитывая… — Она замолкает, сглатывая. — Но тогда он никому не причинял вреда.

Я смотрю, как она рассеянно ест печенье, будто погрузившись в воспоминания.

— Вы заботились о нём.

Её печальные глаза поднимаются на меня.

— Трудно было не заботиться. Он очень старался в школе, но мир был против него.

— Ваши руки были связаны.

— Я была молодой. У меня была своя семья. Как я сказала, Робби был не единственным ребёнком, которому было тяжело. Думаю, никто из нас по-настоящему не понимал, что творилось за закрытыми дверями. — Она снова морщится, откидывается на стул. — Возьмите ещё печенье.

— Спасибо.

— Я виню себя. — Я замираю с печеньем на полпути ко рту. — Если бы я сделала больше. Обратила внимание на его постоянные пропуски… на синяки.

— Вы не можете изменить прошлое, — напоминаю я, хотя знаю, что это бесполезно. Мы все виним себя за то, что было вне нашего контроля.

— Его одежда всегда была грязной, — продолжает она, погружённая в воспоминания. — Почему я ничего не сделала?

Я протягиваю руку через стол и беру её дрожащую ладонь в свою.

— Вы ни в чём не виноваты.

— До его казни остались месяцы.

— Правило номер один: не ведитесь на жалобные истории, — дрожащим шёпотом говорю я. — Робби сам мне это сказал. Что бы ни случилось в его детстве, он понимал, что делает, когда причинял боль тем женщинам. И, что важнее, миссис Эштон, он знал, что это неправильно. — Я осторожно провожу большим пальцем по её венам, а её взгляд проникает так глубоко, будто видит насквозь. — Он всё равно убил их. Боль, которую ему причинила мать… Он взял её и обрушил на других. Вы не могли это остановить. — Я сжимаю её руку, умоляя услышать меня. — Вы ни в чём не виноваты.

— Вы заботитесь о нём. — Её голос едва слышен.

— Думаю, да, — признаюсь я, и боль сжимает сердце. — Возможно, в какой-то момент я проигнорировала его предупреждение и позволила себе поверить в его жалобную историю.

Она качает головой, и в её глазах появляется жалость, когда она убирает руку, чтобы коснуться моей щеки. Её прикосновение нежное, каким, наверное, должно быть материнское.

— Милая девочка. Вы разобьёте себе сердце.

— С уважением, миссис Эштон, но Робби Хэммонд — не самый страшный волк, которого я встречала. Моё сердце разбилось давно. Может, в этот раз я хочу потеряться в кошмаре, который создала сама, каким бы безумным он ни казался.

Её ладонь скользит по моему подбородку.

— Боль заставляет нас чувствовать себя живыми. Иногда даже сильнее, чем удовольствие. — Она отпускает меня, делает глоток кофе и слабо улыбается. — Скажите, милая… Каков он теперь?

Двадцать три часа в сутки. Именно столько я провожу в этой камере площадью тридцать шесть квадратных футов. Узкое окно расположено слишком близко к потолку, так что выглянуть наружу невозможно.

Шесть дней в неделю мне разрешен один час прогулки за пределами камеры. В отличие от заключенных с пожизненными сроками, мне запрещено находиться рядом с другими заключенными. Я ем в одиночестве, справляю нужду в одиночестве и мечусь по клетчатому прогулочному дворику в одиночестве.

Одиночество — это все, что я когда-либо знал. Даже когда я был на свободе.

Никому не было до меня дела, когда я был молод, и уж точно всем плевать на меня сейчас.

Не то чтобы мне нужна была жалость.

Но за эти годы, проведенные в этой унылой камере с бетонной плитой вместо кровати, стальным унитазом и крошечным столом для письма, я завел полезные связи. И сейчас они пригодились.

В замке звякает связка ключей, и я приподнимаюсь с нар, когда тяжелая дверь со скрипом открывается.

Входит надзиратель Миллер, оглядывает пустое пространство, прочищает горло и протягивает газету.

Я беру её и кладу рядом с собой, затем провожу рукой под тонким матрасом.

— Ты знаешь, что делать?

— Это будет стоить тебе. Я и так уже слишком рискую, связываясь с тобой.

Мой низкий смех заполняет маленькое пространство.

— Мы оба знаем, что всем тут плевать, пока мы не устраиваем бунтов.

Он нетерпеливо жестикулирует.

— У тебя две секунды, чтобы отдать это мне, пока я не передумал.

— Расслабься.

Я кладу предмет ему в руку, и он смотрит на него, приподнимая одну из своих темных бровей.

Миллер — худощавый парень с пробором набок, серыми глазами и небольшой шишкой на носу, оставшейся после драки. Он молод и плевать хотел на правила. Поэтому он мне и нравится. Он работает в этой тюрьме чуть меньше двух лет.

— И это всё? — хмурится он.

Я пожимаю широкими плечами и поднимаюсь во весь рост.

— А чего ты ожидал?

Его глаза расширяются. Я крупный парень и мог бы легко сломать ему шею, если бы захотел. Он бы умер, даже не успеть схватиться за пистолет у пояса. Но я не говорю ему этого.

Мне неинтересно причинять ему вред.

— Да что они тебя тут кормят, блять? — ворчит он, поворачиваясь к выходу.

— У меня нет ничего, кроме времени, надзиратель. Я смотрю телевизор, дрочу, сплю и тренируюсь.

— Мне не нужна эта картинка в голове, — бросает он через плечо, прежде чем захлопнуть дверь.

Ключи снова звякают, и я плюхаюсь на потертый матрас. Взгляд падает на газету рядом. Я беру её, листаю страницу за страницей и замираю, когда на меня смотрит ослепительная улыбка Саванны.

Её босс дал ей еженедельную колонку обо мне — и это чертовски забавляет. Она остроумна, несмотря на серьёзность темы, и к тому же наблюдательна. Никогда не думал, что женщина может разглядеть столько оттенков серого.

Она осторожна в формулировках, будто охраняет мою личную жизнь, и мне интересно, почему. Многое мне интересно.

Возможно, потому что у меня нет ничего, кроме времени на размышления.

Саванна Кэмпбелл всё чаще появляется в моих мыслях.

То, как она закусывает свою пухлую нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Когда я закрываю глаза, я вижу её сидящей напротив, с пульсирующей жилкой на шее. Одна только мысль о её манящем аромате — яблок и ванили — заставляет мой член напрягаться.

Она слишком молода для меня, но, возможно, именно её невинность делает её такой чертовски неотразимой. Хотя, если подумать, это ложь, не так ли?

Это то, что она позволяет видеть миру, но за этим — лишь мерцающий мираж. Настоящая Саванна, та, что прячется за этими большими шоколадными глазами, вовсе не хрупкая.

Может, она с детства научилась притворяться слабой, как животные, которые прикидываются мёртвыми, чтобы выжить. Кажущаяся беззащитной, Саванна обладает острыми зубами.

И я вижу её насквозь.

Так было всегда, ещё до того, как она уселась своей милой попкой на тот стул и задрожала, как лист на ветру.

Блять…

Глядя на её улыбающееся лицо, я сжимаю через ткань свой твердеющий член. Я сбился со счёта, сколько раз уже дрочил на мысли о ней, вспоминая, как её дыхание перехватило в тот день, когда я схватил её за запястье. Её бешено стучащий пульс под моим пальцем.

Перемещаясь на койке, я стягиваю штаны и обхватываю свой пульсирующий член, делая одно, два движения. Удовольствие взрывается под веками, и я резко вдыхаю.

Её улыбка смертоносна, словно шепчет: «Подойди ближе, если осмелишься».

Ей не стоит так заманивать меня из тьмы своим сверкающим взглядом. Если только она не хочет себе беды.

Но, возможно, уже слишком поздно. Я не успокоюсь, пока не вонжу зубы в нежную кожу на стыке её шеи и плеча и не заполню каждую её дырку спермой. Я хочу, чтобы она текла из неё, чтобы я мог собрать её пальцами и измазать её лицо, размазав по её поцелуями распухшим губам. Я хочу, чтобы она была грязной и использованной, выебаной до полусмерти.

Медленно и лениво дроча, я представляю её на коленях передо мной, смотрящую на меня сквозь слёзы, с размазанной помадой. Спорю, она чертовски сладко звучит, когда давится.

Стиснув зубы, я ускоряю движения, глухо стону.

Если бы я мог не спеша насладиться её тугеньким телом, причиняя ей боль и доводя до наслаждения, пока она не закричит моё имя, умоляя то ли остановиться, то ли продолжать.

Я совершал ужасные вещи, но то, что я хочу сделать с ней, куда хуже.

Впервые в жизни я хочу заполучить чьё-то сердце.

Её сердце.

— Ох, блять… — хриплю я, костяшки белеют от силы, с которой я долблю свой член.

Помимо моего тяжёлого дыхания и редких стонов, бетонные стены отражают хлюпающие звуки. Вот до чего она меня доводит — до неистового, дикого животного. Яйца напрягаются, подтягиваясь к телу, и я содрогаюсь, когда белые струи спермы падают на её фото.

Я стискиваю зубы, чтобы не зарычать её имя, как одержимый демон, потому что, чёрт возьми, она сводит меня с ума.

Швырнув испорченную газету на пол, я падаю на кровать, всё ещё сжимая свой член.

Руки в сперме, но я слишком измотан, чтобы что-то делать, кроме как содрогаться от остаточных волн оргазма.

В голове всплывают образы: она, покрытая кровью и порезами, её большие глаза наполнены слезами, готовыми пролиться, пока я нависаю над ней. Мой член снова оживает, даже когда дыхание наконец замедляется. Я даже не удивлён. Я ненасытен.

Может, тюремное заключение делает из человека животное?

Херня. Я и раньше был животным. Опасным хищником, с капающей слюной с острых клыков.

Эллиот ждёт меня, когда я врываюсь в свой офисный уголок, представляя собой месиво из нерасчёсанных волос, кое-как собранных в неаккуратный пучок. Мой горчичный шарф вот-вот соскользнёт с шеи, щёки горят от холода, а обветренные губы отчаянно нуждаются в бальзаме. Где-то на столе он есть — под грудой газетных вырезок, выброшенных бумажных стаканчиков и завалявшихся ручек.

— Опоздала?

Я игнорирую самодовольную усмешку Эллиота, протискиваюсь мимо него и плюхаюсь в кресло, наконец позволяя себе пять секунд, чтобы перевести дух. Джеймс бы мне голову оторвал, если бы узнал, что я опоздала. Я и так уже ничего не могу сделать правильно.

По его словам, моя колонка недостаточно «сочная».

Честно говоря, я знаю, чего он хочет.

Он хочет, чтобы я выставила Робби монстром на всеобщее обозрение. Но я отказываюсь.

Это тонкая грань. Джеймс может в любой момент отстранить меня от проекта и передать его Эллиоту. Этот человек, который сейчас стоит, прислонившись плечом к перегородке моего кабинета, просто жаждет возможности перехватить мою историю.

Моё единственное преимущество в том, что Робби попросил именно меня.

Не Эллиота. Не кого-то ещё.

Меня.

Моё сердце тут же предательски сжимается, становясь слишком большим для моей тесной груди.

— Где ты была вчера?

Конечно, он всё ещё здесь.

Я откидываю голову на спинку кресла и бросаю на него взгляд, полный раздражения.

— Полевое исследование.

— Полевое исследование? — Его брови взлетают к волосам.

Я барабаню пальцами по подлокотникам, нарочито выделяя звук «Г» в ответе:

— Ага.

— И это всё, что я получу?

— А ты чего тут торчишь? Ты редко вылезаешь из своего угла, потому что слишком занят подлизыванием к Джеймсу. Но как только мне поручают этот материал, ты начинаешь ходить за мной по пятам.

У него дрожит челюсть, он скрещивает руки и расставляет ноги шире. Что-то в его потемневшем взгляде заставляет меня напрячься. Я уже собираюсь что-то сказать, но тут мой взгляд падает на красное пятно на столе.

Кресло скрипит, когда я встаю и медленно подхожу ближе.

Что за хрень?

Среди хаоса на столе лежит кроваво-красная роза с острыми, смертельно опасными шипами, а под ней — сложенная записка. Я провожу пальцами по нежным лепесткам, восхищаясь их красотой. Откуда она здесь? Неужели Эллиот оставил мне розу? Мысль не только абсурдная, но и крайне неуместная. Я никогда не давала ему повода думать, что терплю его раздражающее присутствие. Никаких двусмысленных сигналов.

Дыхание перехватывает, когда я замечаю записку. Осторожно вытаскиваю её из-под розы и разворачиваю. Мой взгляд скользит по жёстким, явно мужским строчкам.

Правило номер три, Саванна:

Никогда не поворачивайся спиной к убийце.

— Тайный поклонник? — Голос Эллиота, раздавшийся прямо у меня за спиной, заставляет меня вздрогнуть. Я вскрикиваю от испуга и резко оборачиваюсь.

— Чёрт, ты меня напугал!

— Прости. — Он поднимает руки в защитном жесте. — Не знал, что ты такая нервная.

Сердце бешено колотится, и я хватаюсь за стол, чтобы не упасть. Нет сомнений, от кого эта записка. Но как? Он заперт в крошечной камере двадцать три часа в сутки и не должен иметь доступа к внешнему миру.

— Ты в порядке? Ты выглядишь бледной.

Бледной? Я чувствую, как горю.

— Всё нормально. Чего тебе надо? — Я не хотела звучать так грубо, но мне нужно, чтобы он ушёл.

Хотя, кого я обманываю? Я определённо хотела быть грубой. Чем быстрее Эллиот исчезнет, тем лучше.

— Послушай, — он делает шаг ближе, чем мне хотелось бы, — мы как-то не с того начали, и я хочу это исправить.

Я хмурю брови.

— Что?

Он пожимает плечами и выдаёт обезоруживающую улыбку — ту, что, наверное, не раз помогала ему добиваться своего.

— Я был мудаком по отношению к тебе.

Не понимая, к чему он клонит, я сжимаю губы, лихорадочно пытаясь придумать ответ, кроме «отвали». Мой отец был холодным монстром, но хотя бы научил меня манерам.

Для него они были важны.

— Может, сходим выпить после работы?

— Выпить? — я ошарашено переспрашиваю.

— Я просто хочу извиниться.

Он вынимает руку из кармана и протягивает её к моей руке, будто собирается прикоснуться, но останавливается, когда я бросаю взгляд на его пальцы. Опустив руку, он тянется за розой на столе.

Моё сердце замирает — мне жаль хрупкие лепестки.

Он крутит колючий стебель между пальцами, и в уголках его губ играет тёмная улыбка.

— Интересно, что подумает Джеймс, если узнает о твоих...шашнях с убийцей.

— Никаких шашней! — я шиплю, пытаясь выхватить розу, но он убирает её из досягаемости.

— Позволь мне пригласить тебя на ужин.

— Ты говорил про выпивку.

— Теперь это ужин.

Стиснув зубы, я взвешиваю варианты. Он загнал меня в угол. Если Джеймс узнает про розу и записку — мне конец.

Робби получит от меня на орехи, когда мы в следующий раз увидимся. Как он посмел поставить меня в такое положение? Хотя жест был… милым.

Чёрт. Почему у меня такая слабость к монстрам?

Похоже, у меня всё-таки есть вкус к мужчинам.

— Ну что насчёт ужина?

Я сужаю глаза, но прежде чем я успеваю выдать ядовитый ответ, он сжимает розу в своей большой ладони, и моё сердце разрывается.

— Эллиот… — я шепчу, удивляясь собственному дрожащему голосу.

— Заберу тебя в восемь.

Не знаю, сколько времени я уже сижу в этом кресле, упершись локтями в колени и сложив пальцы у губ.

Мой отец уставился в телевизор, пересматривая вчерашние гонки. Шарлотта громко перебирает посуду на кухне, но я не могу отвести взгляд от отца.

Любил ли он меня хоть когда-нибудь? Хотя бы в своем искаженном сознании — заботился ли он обо мне? О своей дочери, единственном ребенке? Я не могу успокоиться с тех пор, как вышла из тюрьмы.

У Робби жуткий талант заползать мне под кожу, как паразит. Не получается стряхнуть с себя то, как его тщательно подобранные слова ранят меня до глубины души, словно отточенные лезвия.

Он владеет ими с хирургической точностью. Может, он и не может привязать меня к кровати и днями пытать орудием по своему выбору, но у него нет проблем вытаскивать наружу тени, что прячутся во мне. Для него я — игра, которую он с удовольствием распутывает слой за слоем.

Я разваливаюсь на части, хочу я того или нет.

Сегодня отец дышит тише, и я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому его вдоху.

Когда его грудь поднимается, я одновременно испытываю и облегчение, и разочарование. Как можно быть настолько противоречивой? Этот человек — хищник. Но иногда куда более страшные монстры ждут своего часа. Монстры вроде…

— Ты в порядке, Саванна?

Я резко поднимаю голову, моргая на Шарлотту. Она стоит у входа в гостиную, сложив руки перед собой. Морщинки беспокойства на ее лбу невозможно не заметить.

— Все хорошо, — успокаиваю я ее. — Просто устала и переживаю из-за денег.

Тихо вздохнув, она заходит в комнату и кладет руку мне на плечо.

— Сбережения заканчиваются. Скоро я не смогу оплачивать индивидуальный уход. — Я поднимаю руку и накрываю ее ладонь своей, бесцельно глядя на отца. — Я не могу быть рядом с ним круглосуточно.

— Я знаю, — тихо отвечает она. — Никто этого от тебя не ждет.

— Ждут. Он мой отец. Я единственный человек, который у него есть.

Как же это иронично.

Когда-то он был всем, что у меня было. Теперь все изменилось, и я — его точка опоры, причина, по которой он еще жив.

Меня внезапно охватывает дикое желание захохотать, но я подавляю его. Сейчас не время терять самообладание.

— Ты хорошая дочь, — говорит Шарлотта, приседая рядом со мной. Она берет мою руку в свои, проводит большими пальцами по моей коже и дарит мне добрую улыбку. — Что бы ни случилось в будущем, какие бы трудности ни ждали, ты была хорошей дочерью.

Если бы она только знала.

Я не хорошая. Во мне нет ни капли доброты. Я такая же бессердечная, как мой отец в свое время.

Робби видит правду во мне. Я не могу скрыть, кто я, когда он рядом.

— Нормально иногда грустить, дорогая. Но нельзя позволять себе погружаться в печаль. Сегодня ты даешь себе прочувствовать все, что тебя тревожит, а завтра снова встаешь и делаешь то, что нужно.

Развалившись на койке и бессмысленно уставившись в громко работающий телевизор, я перевожу взгляд на дверь, когда открывается окошко для передачи.

— Поднос, заключённый.

Я сползаю с кровати, забираю поднос и делаю несколько шагов к двери.

Миллер забирает его, когда я просовываю, а затем показываются его пальцы, зажавшие записку.

— Это тебе обойдётся, — говорит он.

Я хрипло усмехаюсь, забирая записку.

— Ты говоришь это каждый раз.

— Она огонь.

Я замираю, резко поворачивая голову к двери.

— Что ты сказал?

— Репортёрша. Прочти записку. Она отказалась уходить, пока кто-нибудь не согласится передать её лично в твои руки.

— Ты читал?

— Конечно, блять, читал. Ты приговорённый преступник, Хэммонд.

Я сажусь на потертый матрас и разворачиваю записку.

«У меня есть новая информация, которая может тебя заинтересовать.»

Всматриваясь в дверь, я медленно поднимаюсь и подхожу ближе.

— Какая информация, Миллер?

— Для тебя — офицер Миллер, Хэммонд.

Я закатываю глаза.

— Офицер Миллер.

— Так лучше.

— Какая информация? — спрашиваю я, упираясь рукой в стену и приближая лицо к двери.

— Это тебе обойдётся.

— Я не буду сосать твой член, — рычу я.

Его низкий смешок доносится из-за двери.

— Ты же знаешь, я не торгую секс-услугами.

Почесывая бороду, я лихорадочно вспоминаю любые сплетни, которые мог подхватить за время редкого общения в этом месте.

Офицер Миллер любит информацию, которая может пригодиться в будущем, а её здесь предостаточно — в месте, где тонкие стены отделяют сто восемьдесят заключённых, ожидающих смерти.

— Возможно, у меня есть кое-что, — протягиваю я, откидываясь на стену.

— Возможно или есть?

— Я ещё тебя не подводил.

— Верно, — бормочет он, прежде чем я слышу, как он шевелится. — Твоя девчонка вчера ужинала. В шикарном ресторане.

Моя девчонка…

Его шаги удаляются, растворяясь в коридоре. Он потребует расплаты позже. Так всегда и бывает.

Стиснув зубы, я сдерживаю желание ударить кулаком в стену. Охренеть как бесит быть запертым в этой душной камере, но по крайней мере она в безопасности от жгучей ярости, бушующей в моих жилах.

Как капризный ребёнок, она пошла с коллегой, несмотря на мои предупреждения.

Подходя к кровати, я плюхаюсь и разворачиваю письмо.

Правило номер пять: всегда паркуйся рядом с фонарём.

Я скольжу взглядом по её округлому почерку. В груди разливается тепло, смягчая гнев, от которого моя свободная рука сжимается в кулак.

Я представляю, как она писала эту записку, аккуратно выводя буквы, прежде чем сложить её.

Она приехала сюда, чтобы передать её, хотя наше следующее интервью назначено только на послезавтра.

Она была здесь.

Что важнее — она думала обо мне.

Никто раньше обо мне не думал.

И в этот момент я хочу её увидеть. Мне нужно её увидеть.

Я вскакиваю и начинаю метаться по камере, как зверь в клетке. Желание вырваться из этих бетонных стен заставляет меня хвататься за короткие волосы. К чёрту всё. Я умру, если не увижу её снова — эти выразительные карие глаза, как её дыхание прерывается, когда я вторгаюсь в её личное пространство. Я не голоден. Я чертовски жажду. Кровь в жилах требует её присутствия. Мне нужно прикоснуться к ней, причинить боль и сделать своей.

Я не могу выбросить из головы мысль о том мужчине, её коллеге, сидящем напротив в ресторане. Удостоенном её чертовой компании.

Её сладкой улыбки.

Как её глаза вспыхивают, когда она нервничает или возбуждена, или как она закусывает губу, не осознавая, насколько это соблазнительно.

Я подхожу к двери и бью кулаком, преследуя одну цель: мне нужно увидеть её и услышать лёгкую дрожь в голосе, когда я поймаю её взгляд. К чёрту иглу, это настоящая смерть.

Это пытка.

Я бью снова, но никто не приходит.

Всем плевать.

— Робби! — крикнула мама из своей комнаты, растягивая слово. Где-то в последние годы рецептурных лекарств ей стало недостаточно, и теперь она подсела на что-то посильнее и на алкоголь. Отца, как всегда, не было дома. Мама была одинока. — Робби!

Тяжелый камень страха лежал у меня в животе, когда я сбросил тонкое, продырявленное молью одеяло и поднялся с пружинящего матраса на полу. Чего она хотела на этот раз? Еще алкоголя? Таблеток? Может, у нее опять начался один из её приступов, и она собиралась обрушить на меня поток оскорблений, как это часто случалось в последнее время.

— Робби! — что-то грохнуло у нее в комнате.

Я потер глаза, сгоняя остатки сна, распахнул дверь и вышел в темный коридор. Я не смотрел на время, но до утра было еще далеко.

Запах алкоголя ударил в нос, когда я со скрипом открыл её дверь и заглянул внутрь.

— Робби… — голос мамы стал тише. — Иди сюда, милый.

Сжимая ручку двери, я замер на пороге. Её улыбка пугала куда сильнее, чем злость. В ней не было ничего нежного.

Я чувствовал себя в ловушке.

— Иди сюда.

Дверь открылась шире, и я сделал несколько неуверенных шагов вперед. Мама похлопала по месту рядом с собой на кровати.

На тумбочке стояла пустая бутылка водки, искажая цифры на электронных часах за ней. Пузырек с таблетками лежал на боку, его содержимое рассыпалось.

Холодный пол обжигал босые ступни, пока я подходил к кровати. Я лег рядом с ней, стараясь держать дистанцию. Тонкое одеяло почти не грело. Футболка и потертые боксеры тоже не спасали. За окном кружились снежинки. Было так спокойно — резкий контраст с тем, как бешено колотилось сердце, когда мама прижалась ко мне.

— Я скучала по тебе.

— Правда? — в моем голосе явно звучало недоверие.

— Правда.

Я пытался дышать сквозь ледяной страх, сжимавший сердце, когда она провела голой ногой по моей, обвилась вокруг, как коала.

У меня не было ни одного воспоминания о том, чтобы мама меня обнимала. Ни одного. А теперь она прижимала меня к себе и осыпала поцелуями плечо сквозь тонкую ткань футболки.

— Мам? — мой голос звучал глухо, задыхающийся вопрос в ночной тишине.

— Ты уже не мой маленький мальчик.

Она только сейчас заметила? Пубертат уже вовсю хозяйничал во мне — так же, как она хозяйничала в моем страхе.

— Ты становишься мужчиной. — она пошевелилась, и я напрягся, когда её дыхание с примесью алкоголя обожгло ключицу. Она поцеловала это место, а потом перебралась на меня. Её пальцы дотронулись до моих боксеров, и все мышцы в теле сжались. Я задержал дыхание, сдерживая желание оттолкнуть её.

Если бы я это сделал, она убила бы меня.

Нет, это было бы слишком быстро.

Она бы заморила меня голодом.

Самое мерзкое было в том, что во мне всё еще теплилась жалкая, отчаянная часть, жаждавшая её любви и принятия. Ей было всё равно, какой ценой. Мама никогда не говорила, что любит меня. Ни разу даже не погладила по щеке с нежностью. Я знал, что это неправильно, но впервые в жизни она меня не ненавидела. Не говорила, какой я отвратительный, какой неудачник.

Впервые я не разрушил её жизнь.

Слова, которые она шептала сейчас, были другими. Мягче.

— Я скучала по тебе, Робби. Ты хороший сын.

— Я тоже скучал, мам.

Возбуждённый гул встречает меня, когда я вхожу в офис с дорожной кружкой кофе в одной руке и телефоном в другой. Это может означать только одно: в мире медиа произошло что-то стоящее внимания.

— Кэмпбелл! — зовёт Джинин слева, приближаясь ко мне, её каблуки громко стучат по мраморному полу. Её облегающий карандашный юбки цвета угля выглядит мучительно тесным.

Разматывая шарф с шеи, я быстро заскакиваю в свою кабинку, а она следует за мной по пятам.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете.

Отлично, что ему теперь нужно?

— О чём все шепчутся? — спрашиваю я, ставя сумку на стул у стола.

Джинин на секунду замирает, не замечая пятна помады на передних зубах, а затем из её груди вырывается смешок.

— Для репортёра ты удивительно не в курсе новостей.

Я закатываю глаза и отхлёбываю тёплый кофе.

— Мне не нужно читать новости, если я работаю в газете.

— Ну, — начинает она, следуя за мной, когда я выхожу из кабинки, — если бы читала, то знала бы, что в Этли-Хилл объявился новый серийный убийца.

Я резко останавливаюсь, и она меня нагоняет. Мой нос щекочет её сладковатый парфюм, опережающий стук каблуков.

— Серийный убийца?

Она сияет и кивает.

— Захватывающе, да?

Я моргаю.

— Не уверена, что назвала бы это захватывающим.

Дверь кабинета Джеймса открывается, и он сам рявкает:

— Кэмпбелл!

— Кто-то сегодня не в духе, — шепчет Джинин, наклоняясь ко мне заговорщически.

— Интересно, что ему нужно?

— Все мечтают заполучить этот материал.

— Но я работаю над историей Хэммонда.

Она пожимает плечами.

— Есть только один способ узнать.

— Замечательно, — бормочу я, выпуская воздух, когда Джинин уходит.

Я не особо дружу с коллегами. Не потому, что не хочу. Просто предпочитаю держаться особняком. Так проще.

Когда я открываю дверь кабинета Джеймса, он нетерпеливо жестом приглашает меня войти, что-то записывая в блокнот. Я уже собираюсь закрыть дверь, как Эллиот хватает её, выглядывая безупречным в идеально сидящем костюме и с уложенными до совершенства светлыми кудрями. В то время как я уверена, что моё бельё наизнанку, а на чёрных брюках точно осталось пятно от огурца, выпавшего из сэндвича по дороге на работу. Надо перестать жать кнопку «Отложить» на будильнике.

— Доброе утро, Саванна, — говорит он с обезоруживающей улыбкой, проходя мимо в облаке лимонного одеколона и занимая единственный свободный стул в комнате.

Мудак.

Я неловко стою рядом с его креслом, наблюдая, как Джеймс откладывает ручку. Его взгляд метается между нами, как маятник.

— Если вы не живёте под камнем, то уже слышали новости.

Я клянусь, эти слова адресованы именно мне.

Всегда стремящийся блеснуть, Эллиот сияет улыбкой.

— Полиция созвала пресс-конференцию сегодня утром после того, как на железнодорожном мосту нашли мёртвую женщину, связанную по рукам и ногам, с вывалившимися внутренностями.

Я давлюсь кофе. Теперь он кажется мне отвратительным.

— Метод убийства повторяет два других, совершённых ранее в этом году. Саманта Адамс, 19 лет, была задушена в марте, — Эллиот бросает взгляд на меня. — Ребекка Бёлер, 23 года, была обнаружена в похожем состоянии в конце июля.

Я сужаю глаза, и его самодовольная ухмылка растёт.

Чёртов выскочка.

— Полиция сначала списала их на несвязанные инциденты. До сегодняшнего дня.

Джеймс кивает, сложив пальцы на столе.

— Отлично, Эллиот. Именно поэтому я поручаю тебе это дело.

Теперь закатываю глаза я. Делаю ещё глоток кофе, но желудок сжимается при мысли о мёртвой девушке, висящей на мосту. Выбрасываю полупустую кружку в урну у окна.

— Я вообще-то нужна на этом совещании?

Джеймс почесывает бровь, с виска вот-вот скатится капля пота.

— Мне нужен апдейт по делу Робби Хэммонда.

Мой взгляд сталкивается с Эллиотовым, и он приподнимает бровь.

Я раздражённо прикусываю зубы. К чёрту его. Робби расскажет мне свою историю. Я уверена.

Ладони покалывают при мысли о нём, о том, как он сжал меня под столом. Нежно, а затем грубо. Уверена, щёки сейчас покрываются пятнами.

— У меня всё под контролем, — уверяю я Джеймса.

Не убеждённый, он смотрит на меня так, что удержаться от ёрзанья физически больно. Эллиот прикрывает смешок кашлем.

— Поверь, Кэмпбелл. Если к дедлайну у тебя не будет материала, ты уволена. Мне нужна вся история. Каждая кровавая, жуткая. Каждый момент.

— У тебя будет материал.

— Хорошо. Пришли отчёт до конца дня.

Внутренне вздыхаю.

Эллиот преследует меня до кабинки, как тень, от которой не избавиться. Как только мы оказываемся вне зоны слышимости, он скрещивает руки:

— Признай, ты тонешь, Саванна. Робби никогда не даст тебе интервью.

— Тебе больше некуда идти?

Он копается в беспорядке на моём столе, и мне приходится кусать язык, чтобы не послать его.

— Ещё не поздно сдаться. Можем поменяться материалами.

— Ты хочешь, чтобы я взяла твоё текущее дело?

Он пожимает плечами, бросая смятый фантик обратно.

— Мы оба знаем, что это громкая история, но Робби Хэммонд — легенда.

— Каждая легенда с чего-то начиналась, — парирую я.

— Ты не понимаешь, дорогая. — Он прижимает меня к столу, уперев руки по бокам. Мне приходится откидываться, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты знаешь, сколько серийных убийц активно в любой момент? — Его дыхание касается моих губ. — Много. Но лишь единицы становятся такими же известными, как Хэммонд. Его имя будет вселять страх в людей ещё поколения.

— Отойди, — рычу я, но он не шевелится.

— Скорее всего, этот убийца канет в небытие.

— Твоя карьера — сейчас, Эллиот. Не через пятьдесят лет. Освети громкое дело сегодня, и тебя переманят в более крупное издание.

— Может, дело не в карьере? Думала об этом? Может, я просто хочу получить шанс поговорить с Хэммондом.

Наконец он отступает, и я показываю ему средний палец в спину. Он оборачивается у входа в кабинку и, оперевшись о дверной косяк, бросает:

— Подумай об этом.

Гнев жжёт мне внутренности, и я выбегаю за ним, крича:

— Когда ты отстанешь? Робби не хочет давать тебе интервью!

Взгляд, который он бросает через плечо, заставляет меня отступить на шаг. Он резко разворачивается и шагает ко мне. Теперь у нас есть зрители. Любопытные глаза выглядывают из-за перегородок.

— Забыл, что ты для него особенная. Должно быть, обидно, да? Что можешь только смотреть на него через стол. — Он наклоняется, понижая голос: — Тебе никогда не переспать с ним, Саванна. Через год он будет холодным в земле.

Моя рука взлетает, и я бью его по щеке. Его голова дёргается в сторону, и мы замираем: я с поднятой рукой, дыша, как разъярённый бык, а Эллиот — с повёрнутой головой, его кудри растрёпаны от удара.

Его жестокий, ледяной смешок пробегает холодком по спине. Он выпрямляется, проводит рукой по волосам.

— На чьей ты стороне? С ходячим мертвецом или своей карьерой? Ты слышала Джеймса: защитишь Хэммонда — и ты уйдёшь отсюда. Никто не возьмёт тебя на работу, когда узнает, что ты не можешь оставаться объективной.

— Мисс Кэмпбелл?

Я вздрагиваю от незнакомого голоса за спиной. Эллиот скользит взглядом за моё плечо и уходит.

Обернувшись, я вижу курьера, протягивающего мне письмо. Козырёк кепки скрывает его глаза, но улыбка вежлива.

— Спасибо.

Рука ещё горит от удара, когда я беру конверт и возвращаюсь в кабинку. Сажусь на скрипящий стул, провожу пальцем под клапаном и вскрываю его.

Внутри — сложенный листок.

Сердце тут же трепещет, как крылья бабочки. Как один человек может так на меня влиять?

Правило номер шесть: Не думай, что в безопасности, лишь потому что знаешь человека перед собой. Знакомство не равно безопасности.

Я едва слышу тиканье часов за спиной. Прошло уже четыре недели. Дни сливаются в один. Я без устали работаю над своей статьей, ухаживаю за отцом и навещаю Робби. Этот человек по-прежнему скрытен, давая мне ровно столько, чтобы я оставалась на краю, привязанной ко всему, что он не договаривает. Но правда в том, что у меня до сих пор нет того, чего хочет Джеймс.

Признания Робби.

Никаких подробностей. Ничего.

Мы по-прежнему говорим о его детстве, но меня это устраивает. Я могла бы слушать, как он рассказывает о себе, вечно. Даже если детали трудно принять. Это последнее откровение о сексуальном насилии бьет слишком близко. Но в этом есть и странное утешение — знать, что человек передо мной, который пленяет мое сердце с каждым новым кусочком правды, разделяет мои самые страшные кошмары. Мы гораздо больше похожи, чем я осмеливаюсь признать даже себе.

— Как часто она звала тебя в свою спальню?

Робби разводит руки и проводит пальцами по мускулистой шее. Его голос низкий и хриплый, будто он бережет слова для этого одного часа в неделю, когда мы вместе, и позволяет им возбуждать каждый нерв в моем теле. Одной улыбки достаточно, чтобы мое сердце бешено застучало.

На самом деле, в последнее время Робби стал щедрее на улыбки. Каждый раз, когда он направляет на меня это оружие, я добровольно сдаюсь сладкой смерти, которую он обещает блеском своих голубых глаз. Порой трудно забыть, что он — хищник, который охотится на женщин ночью, заманивает их к своей машине, а затем увозит и убивает.

Но я, кажется, не убежала бы от него.

Уже нет.

Он проводит пальцами по губам, будто погружен в мысли.

— Сначала только иногда. Но когда мой отец наконец ушел навсегда, я заполнил пустоту в ее жизни.

Меня тошнит.

Впиваясь ногтями в ладони под столом, я изо всех сил стараюсь сохранить ровный, профессиональный тон:

— Твой отец всегда отсутствовал. Как он мог заполнять пустоту, если его никогда не было дома?

Его голубые глаза сталкиваются с моими и задерживаются.

— Он возвращался в трейлер, чтобы трахнуть ее, а потом снова исчезал. Скажем так, вне спальни он не выносил общества моей матери.

Я не могу смотреть ему в глаза, когда они становятся холодными, как арктический лед, поэтому опускаю взгляд на стол. На диктофон.

— Как ты выжил?

— Я выжил, потому что у меня не было выбора.

Я осмеливаюсь взглянуть на него сквозь ресницы. Его слова проваливаются в самое нутро, вызывая мучительное беспокойство. Мне тоже пришлось выживать.

Стул скрипит, и его запах — чистого мыла и чего-то неуловимо его — окутывает меня, как сигаретный дым вокруг покерного стола моего отца. Он снова опасно близко. Пятнышки орехового в его голубых глазах плывут передо мной.

— Ты хочешь правды, Саванна? Хочешь, чтобы я говорил откровенно?

— Только если ты сам захочешь. Ты не обязан делиться.

Мой голос едва слышен. Дрожит. Я не знаю, хочу ли слышать то, что он сейчас скажет. Что бы ни сорвалось с его прекрасных губ, это отзовется болью во мне. Не знаю, достаточно ли я сильна, чтобы выдержать это. Неслезы жгут глаза.

— Мои дни сочтены, Саванна. Девяносто три, если точно. Правда — это все, что у меня осталось.

Горло сжимается.

— Я ненавидел, когда мать прикасалась ко мне. Меня тошнило до глубины души. Но знаешь, что происходит с собакой, которую всю жизнь били и игнорировали? Она все равно ползет к хозяину, надеясь и моля о принятии. Она просто хочет быть любимой, несмотря ни на что. Просто хочет одного нежного прикосновения к загривку.

Он ждет, пока я подниму взгляд, и затем шепчет:

— Но со временем я стал жаждать, чтобы она звала меня по ночам. Потому что хотя бы тогда она обнимала меня и хвалила.

Я моргаю, и слезы катятся по щекам. Не могу их остановить. Да и не хочу. Я истекаю кровью вместе с ним. Мои собственные эмоции вырываются на поверхность, обвиваясь вокруг горла.

— Хотя бы на мгновение ее прикосновения были ласковыми, а не карающими.

Больше не в силах терпеть, я закрываю глаза. Не могу это слушать.

— Почему ты плачешь, Саванна?

Шмыгая носом, я отодвигаюсь, создавая дистанцию. Его присутствие затуманивает чувства, мешает думать, когда он так близко, что я вдыхаю каждый его выдох.

— Что бы ты ни совершил, Робби, ты все равно человек. Ты вырос, зная только жестокость. Конечно, я плачу.

Его глаза пробуравливают меня, пока я не чувствую себя обнаженной, уверенная, что он видит каждый стук пульса в моей шее. Я чертовски хорошо чувствую это, когда он смотрит на меня так.

— Я не думаю, что ты плачешь из-за меня, Саванна.

Я хмурюсь, но он еще не закончил вскрывать меня — по своим извращенным причинам.

— Ты плачешь из-за себя. Моя правда кружит вокруг твоей, говоря на том же языке, что и боль в твоих глазах. Ты тонешь.

Я отворачиваюсь, скрещиваю руки, защищаясь от нахлынувших эмоций, которые вызвала его правда, и стискиваю зубы.

— Боль узнает боль.

Я смахиваю слезы, проклиная их и горечь внутри. Затем резко бросаю:

— Кто была твоей первой жертвой, Робби? Как это произошло? Мы здесь, чтобы говорить о тебе. Не обо мне.

— А я говорил: расскажу все, когда ты мне доверишься.

— Как?! — почти кричу я, вскакивая со стула, который громко скрежещет по полу.

Охранник закатывает глаза на мой всплеск эмоций, затем снова утыкается в стену.

— Я доверяю тебе, Хэммонд. Понимаешь, в том-то и дело: я доверяю тебе больше, чем готова признать даже себе. Не путай знакомство с безопасностью. Это ведь ты мне сказал, да? — слова вырываются потоком боли и злости. — Мы давно прошли эту стадию. Я доверяю тебе настолько, что позволила бы подойти к себе на темной дороге. Я та самая «хорошая девочка», которая согласилась бы помочь донести твой хлам до машины, потому что ты притворился бы раненым. Помнишь, как ты подошел к той девушке с тростью, притворяясь слепым и чертовски потерянным? Да, я бы тоже тебе помогла. Я. Доверяю. Тебе.

Грудь тяжело вздымается, и прядь волос взлетает с губ с каждым прерывистым выдохом.

Откуда, черт возьми, взялась эта вспышка? Сердце колотится, как загнанная лошадь, которую мне никогда не догнать. Оно уже ускакало за холм.

Я возвращаюсь в реальность, когда скрежет стула Робби по полу разрезает мой внутренний хаос. Он такой высокий, широкоплечий и чертовски красивый. Мне едва доходит до его ключиц.

Он упирается татуированными руками в стол и пронзает меня взглядом такой силы, что каждое мое дыхание теперь подчинено ему. Я дышу, потому что он так хочет. Мое сердце — потерянный случай, грохот в ушах.

— Ты еще не доверяешь мне, Саванна. Скоро сама это поймешь.

— Я не понимаю. Как я могу это доказать?

— Ты все еще была бы здесь со мной, если бы за моей спиной не стоял офицер Гарсия, отсчитывающий часы до конца смены, чтобы пойти домой и трахнуть жену? Позволь перефразировать: ты боишься меня, Саванна? Твой пульс бешеный. Я вижу это отсюда. Это от страха или желания? Ты религиозна, Саванна?

Я хмурюсь.

— Я произвожу на тебя впечатление религиозной?

— Нет, — его беспечный тон выводит меня из себя. — Но если бы ты была, то знала бы, что Иисус говорил о любви и доверии как о едином. В идеальной любви есть доверие, а в доверии нет места страху.

— К чему ты клонишь?

— К тому, — он тянется к моей пряди волос, — что ты не сможешь доверять мне, пока не перестанешь бояться.

Легкие горят от нехватки воздуха.

Когда он выпрямляется, я жадно вдыхаю.

— Ты просишь меня не бояться самого опасного хищника в лесу. Это невозможно.

— Разве? — Он поднимает подбородок, покрытый щетиной, в сторону скучающего офицера, без слов требуя отвести его обратно в камеру. У нас еще осталось двадцать минут. От этого отказа больнее, чем должно быть.

Обессиленная, я плюхаюсь на стул, пока охранник заковывает его. Робби больше не смотрит на меня, не говорит ни слова. И почему-то это ранит еще сильнее.

Я перестаю печатать на ноутбуке, когда слышу тихий стук позади меня. Писать эту еженедельную колонку о Робби с каждым днём становится всё сложнее. Как оставаться беспристрастной, когда я — всё что угодно, только не беспристрастная? Как придерживаться сухих фактов и не позволять своим эмоциям просачиваться в текст на экране?

Закрыв ноутбук, я разворачиваю кресло. Жанин выглядит как кот, который съел канарейку, — одета с иголочки в брючный костюм и очки в тонкой оправе, чисто для стиля. В прошлом году она сделала лазерную коррекцию зрения.

— Ты на свидание собралась?

— В деловом костюме? — Её красная помада контрастирует с белоснежными зубами, когда она улыбается. Она поправляет собранные в хвост волосы, проверяя, не выбилась ли хоть одна прядка. — Я выгляжу презентабельно?

— Презентабельно? — Я указываю на её наряд. — Ты выглядишь так, будто баллотируешься в президенты. Какой повод?

Она хохочет, будто мой вопрос — самое смешное, что она слышала за год.

— Ох, Саванна. Ты точно живёшь под камнем.

— Мы это выяснили давным-давно, — бормочу я, тянусь к кружке с кофе и понимаю, что она пуста. История моей жизни.

— Я серьёзно, Саванна. Ты пишешь о самой желанной теме в этом городе, но до сих пор ничего не понимаешь.

— Ну и? — Переворачиваю кружку вверх дном. Ни единой капли. — Ты собираешься меня просветить? — Ставлю кружку на место и делаю своё лучшее фальшивое лицо «я заинтересована». Мне точно не любопытно.

— Казнь Дерека Ричарда Джеймсона назначена на сегодня. Угадай, кто поручил мне освещать это как прессе?

— Ненавижу, когда они так делают.

— Что именно? — спрашивает она.

— Используют полные имена. Никто так не говорит. Я же не зашла на интервью к Джеймсу со словами: «Я — Саванна Клэр Кэмпбелл».

— Твоё второе имя — Клэр?

Закатываю глаза и разворачиваюсь, чтобы снова включить ноутбук. Мне правда нужно закончить колонку до того, как Джеймс начнёт стоять у меня над душой. Он и так уже достал меня по полной.

— Ты будешь следующей, когда придёт очередь Робби.

Хмурюсь и резко поворачиваюсь к ней.

— Джеймс захочет, чтобы ты освещала казнь Робби… — Она замолкает, когда мои глаза становятся круглыми, как блюдца. Наверное, видит, как меня это потрясло. — В смысле, это же логично, да? История Робби — твоя. Джеймс захочет, чтобы ты была там и записала его последние слова.

Я не могу говорить. Горло сжалось наглухо. Что Робби сказал на днях? Девяносто три ночи? Значит, сейчас… сколько? Восемьдесят девять? Ещё пара секунд — и у меня начнётся гипервентиляция, но Жанин неловко смеётся. Наверное, я выгляжу так, будто вот-вот заплачу.

— В общем, — говорит она, указывая большим пальцем за спину, — мне пора. Не могу опоздать на свидание Дерека со смертью.

Машу ей рукой, упираюсь локтями в колени и опускаю голову между ног. Ногти впиваются в кожу головы. Меня сейчас вырвет. Я не могу смотреть, как умрёт Робби — тот самый человек, который держал мою руку под столом и заставлял меня чувствовать то, что не мог заставить чувствовать никто другой. Эти чёртовы глаза могут удерживать меня в плену часами. Его улыбка… и эта очаровательная ямочка на щеке.

На что я подписалась, согласившись писать эту историю? Я была такой, блять, наивной, думая, что не попаду под чары человека, чья загадочная личность — его главное оружие, чтобы заманивать жертв поближе. Он мастер манипуляций. Ни одна женщина не стала бы добровольно помогать ему искать что-то в его машине, если бы он вёл себя как жуткий сталкер посреди ночи.

За десять минут он может убедить женщину, что она в безопасности. Или, по крайней мере, заставить её проигнорировать инстинкт «бей или беги».

Я знаю это не понаслышке. Я доверилась ему с первой же секунды, когда села напротив на шатком стуле и посмотрела ему в глаза.

— Наивная, — шепчу. — Чёртовски наивная.

— Да, именно так.

Я вскрикиваю и подпрыгиваю на месте.

Эллиот смеётся, входя в моё пространство.

— Какого чёрта! — почти кричу я. — Не пугай меня так!

— Прости, — усмехается он, поднимая руки в жесте капитуляции, но в его сверкающих глазах нет ни капли раскаяния.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, потирая переносицу. Теперь у меня болит голова. Просто замечательно.

— Я должен извиниться перед тобой ещё раз.

Опускаю руку и поднимаю взгляд.

— У меня жёсткий дедлайн, Эллиот. Без обид, но не трать силы. Извинения не нужны. Ты был мудаком, я дала тебе пощёчину. Мы в расчёте.

Он проходит мимо, разворачивается и прислоняется к моему столу, обхватив пальцами край. Смотрит вниз на свои скрещённые лодыжки, сжимая челюсть. Я жду.

— Почему ты наивная? — неожиданно спрашивает он.

— Что? — Смешок вырывается у меня из груди. — Никаких извинений?

Он пожимает плечами, глядя на меня.

— Ты не хочешь их. Приму как намёк сохранить свою гордость.

Я поднимаю бровь.

— Ты пробормотала что-то о том, что наивная.

— Пустяки, — вздыхаю я, потирая левый висок. — Жанин сказала, что Джеймс захочет, чтобы я присутствовала на казни Робби. И, ну… вроде я это предвидела, но я никогда раньше не видела, как умирает человек. Не уверена, что смогу просто сидеть и смотреть на такое. Говори что хочешь о смертной казни, но хочу ли я видеть, как кто-то умирает? — Рискну взглянуть на него, удивляясь, чёрт возьми, зачем я ему это рассказываю. — Нет, не хочу.

— Ты не обязана.

Я замолкаю, наблюдая, как он смотрит на меня.

— Джеймс не может тебя заставить.

— Он меня уволит.

Эллиот разъединяет лодыжки, и мой взгляд падает на его блестящие оксфорды.

— Похоже, впервые нет правильного ответа. Пока Жанин может относиться к чужой казни как к походу в кино, где она сама себе награда за тяжёлую работу, не все разделяют этот уровень бесчувственности.

— Она не бесчувственная.

Он встаёт, хватает подлокотники моего кресла и притягивает меня к себе так, чтобы мы оказались на одном уровне.

— Может, это не твоё решение. Робби сам попросил тебя взять у него интервью, помнишь? Как бы сильно ты к нему ни привязалась, факты остаются фактами. Робби Хэммонд — осуждённый серийный убийца. Дата его казни назначена. Когда этот день наступит, от нашей газеты там будет представитель. Может, он попросит, чтобы это была ты. Тебе никогда такое в голову не приходило? Сможешь ли ты отбросить свои чувства и быть рядом с ним, когда придёт время?

Он уходит, оставляя меня моргать, сдерживая предательские слёзы.

— Ты уверен в этом? — Офицер Миллер откидывается на дверь, скрестив руки, в одной из них — сложенная газета.

— Разве я когда-то ошибался? — Я сижу на кровати, в руках потрёпанный экземпляр «Дюны».

— Бакли признался в убийствах тех девушек?

— Ты же знаешь, зеки болтают через стены. Стены чертовски тонкие.

— Чёрт… Олден всегда заявлял о своей невиновности.

Я молчу, пока он потирает переносицу.

— Они перепроверят доказательства, но приговор Олдену, скорее всего, останется в силе, если только не найдут ДНК Бакли.

— Бакли всё ещё не дал официального признания.

Его взгляд полон веселья.

— Ты же понимаешь, я обязан действовать, даже если это окажется всего лишь болтовнёй между заключёнными. Олден уже провёл за решёткой добрую часть десятилетия. — Он замолкает, бормоча себе под нос: — Полный пиздец. — Потом, словно вспомнив о договорённости, разводит руки и протягивает мне газету.

Я откладываю потрёпанную книгу и беру её, сразу же листая страницы, пока не нахожу её фотографию.

— Плохая идея — привязываться к девушке, Хэммонд. Ты же знаешь, здесь ни у кого нет хэппи-энда.

— Пощади меня с нравоучениями, ладно? Я и так знаю… — Я замолкаю, взглянув на телевизор.

Офицер Миллер делает шаг вглубь камеры.

— Сегодня рано утром нашли ещё одно тело, повешенное вниз головой на подвесном мосту возле сталелитейного завода. Ей отрубили голову.

Я резко поворачиваюсь к нему.

— Четвёртая жертва?

— Ага… — Он тяжело вздыхает, его щёки слегка зеленеют. — Мерзкое дерьмо. — Его выражение меняется, и он усмехается. — Похоже, у тебя появился конкурент, Хэммонд.

Я фыркаю, сдерживая смешок.

— Они даже не пытаются быть осторожными или скрыть преступление, так что их поймают — дело времени. Скорее всего, это молодой парень лет двадцати с небольшим, который слишком высокого мнения о себе.

— Иногда забываю, что ты эксперт, — бурчит Миллер, направляясь к двери.

Я показываю ему средний палец, и он, хихикая, выходит.

Офицер Гарсия снимает наручники и отходит к стене. За последние пару месяцев я провёл вне камеры больше времени, чем с момента вынесения смертного приговора.

Это было чертовски давно.

Мой адвокат, мистер Нидхэм, со мной с самого первого дня. Теперь он на шестнадцать лет старше и чертовски устал. Мы оба.

Снимая очки, он кладёт их на стол, потирает глаза и снова надевает, прежде чем достать из сумки папку. Его тёмная рубашка помята после долгой поездки, а галстук нужно подтянуть. Но у меня плохое предчувствие: похоже, новости плохие, и он ослабил галстук ещё до моего прихода.

Он откашливается и говорит:

— Мне жаль.

Тишина.

Упираясь локтями в стол, я подпираю подбородок сложенными руками и смотрю в зарешечённое окно слева. Пушистые облака плывут по голубому небу, а вдали видны заснеженные горные вершины.

Я глубоко вздыхаю и снова смотрю на Нидхэма. Он сделал для меня всё, что мог. Давайте начистоту: он мог бы бросить меня годы назад. Но вот он, сражается в проигрышной битве за такого монстра, как я.

— Мы исчерпали все апелляции.

— Всё в порядке.

— Мы будем просить губернатора о помиловании. Битва ещё не проиграна. Было множество случаев, когда казнь останавливали в последний момент.

Я делаю то, чего никогда не делал: протягиваю руку и беру его ладонь. Он не отстраняется, сжимая её.

— Спасибо, Нидхэм.

— Тебе досталась паршивая карта, Хэммонд.

Мой смешок выдаёт тяжесть на душе.

— Я сам заправил эту постель. Я не хороший человек.

Он сжимает мою руку сильнее. Наверное, он единственный, кто верил в меня, несмотря на мои чудовищные преступления.

— Монстр или нет, ты заслуживаешь, чтобы кто-то был на твоей стороне. Для меня честь быть этим человеком. Я знаю, ты этого не видишь. Ты слишком зациклен на своих ошибках, но ты прошёл долгий путь с тех пор, как я впервые встретил того юношу, выплёскивавшего свою боль на весь мир. Что-то должно было сломаться, Хэммонд. Никто не может страдать вечно и не дать трещину. Рано или поздно это должно было случиться.

— Это не оправдание.

— Ничто не оправдывает то, что ты сделал с теми женщинами. Я не пытаюсь обелить твои поступки, но говорю тебе: ты заслуживаешь чертовски отдохнуть от своих мыслей. Да, мы опоздали на двадцать лет, но тот парень, которым ты был, заслуживал хоть каплю сострадания за то, что ему предстояло. Я здесь, чтобы поддержать того ребёнка. Может, я и опоздал, но сейчас я держу за руку юного Робби. Он не был одинок, и ты — он тычет пальцем в меня, — тоже не один.

Моя челюсть напрягается.

— Я не говорю, что ты изменился, но Бог, в которого я верю, учил, что любовь свободна от осуждения. Мы, жалкие люди, даже не способны постичь такие высокие слова. Они вне нашего понимания.

— Так ты теперь мой проповедник? — подкалываю я, потирая висок.

— Очень смешно. — Его взгляд смягчается. — Как ты держишься?

Я откидываюсь на стуле, ковыряя ногти, слишком уставший, чтобы сохранять маску. Я просто чертовски устал.

— Есть одна девушка.

Он широко раскрывает глаза, открывает рот, но тут же закрывает. Что он может сказать? Ничего. У меня нет будущего с ней. Мы оба это знаем.

Я облизываю губу, раздумывая.

— Та репортёрша, о которой я тебе говорил.

— Хэммонд… — В его голосе звучит предостережение.

Я тяжело вздыхаю, потираю лицо и меняю тему.

— Жаль, что тебе пришлось ехать сюда зря.

— Это никогда не зря. — Нидхэм изучает меня. — Я понимаю, жизнь за этими стенами, должно быть… — он замолкает, вглядываясь в меня, — …скучная. Но у этой девушки вся жизнь впереди. Ты уверен, что хочешь разбить ей сердце, если у нас не получится, Хэммонд?

Я стискиваю зубы, сверля его взглядом, затем наклоняюсь ближе.

— Вот в чём дело, Нидхэм. Я — монстр. Если я что-то хочу, я это беру. Ты можешь держать за руку того мальчишку, но он всё равно пойдёт за тем, чего желает. А я хочу эту женщину. Я хочу её так сильно, что каждая клетка моего тела дрожит. Она у меня в крови, Нидхэм. — Я тычу пальцем в висок. — Она здесь, сводя меня с ума. Нет ничего, чего я не сделал бы. Никаких пределов… Я сделаю её своей.

Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, неуверенный, но заинтригованный.

— Рад снова видеть в тебе огонь, Хэммонд. Она возвращает тебя к жизни.

Разве это не величайшая шутка вселенной? Как недельная жара весной, которая гаснет от нового холода. Бабочки вырываются из коконов, только чтобы замёрзнуть насмерть.

Я следую за охранником по коридорам, один за другим. Его ключи позвякивают на поясе. Белые стены мелькают перед глазами, пока я собираюсь с духом, чтобы совершить нечто настолько безрассудное. Мне уже нечего терять, и я готова рискнуть. Не знаю, что такого в Робби, но он заставляет меня забыть об осторожности. Как ещё я могу убедить его, что доверяю ему? Как ещё показать это?

— Офицер? — начинаю я.

— Миллер, — отвечает он, скучающим тоном, оглядываясь через плечо.

Я специально нарядилась для этого случая: узкая юбка-карандаш, обтягивающая настолько, чтобы вызвать панику, и шелковая блузка с тремя расстегнутыми пуговицами вместо двух. Даже накрасила губы красной помадой. Назовите это авантюризмом или просто глупостью. Если Жанин умеет флиртовать так легко, то, чёрт возьми, и я смогу. Но это нелегко, и когда его взгляд скользит по моему телу, я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать ему. Вместо этого мне как-то удаётся лишь кокетливо прикрыть глаза.

Сердце колотится сильнее, когда он поворачивается и бросает взгляд на камеру в углу коридора.

— Я тут подумала… — заставляю свой голос не дрожать, как ножки новорождённого ягнёнка. — Что убедит вас позволить мне сегодня провести интервью с Хэммондом наедине?

Теперь я привлекла его внимание, и, судя по всему, он вот-вот разразится истерическим смехом.

— Дайте-ка уточнить. Вы хотите остаться наедине с серийным убийцей? С человеком, который получает удовольствие от хладнокровного убийства женщин? Чёрт… — Он усмехается, приближаясь. — Вы что, ещё одна безумная фанатка, которая шлёт ему голые фото?

Меня тошнит, а ревность поднимает свою уродливую голову. Я сужаю глаза.

— Я не фанатка. Если Хэммонд когда-нибудь признается в своих преступлениях, он должен мне доверять.

— Не могу решить, наивная вы или глупая, — говорит он, прижимая меня к стене и играя прядью моих волос, которые я сегодня специально оставила распущенными.

Почему я всегда оказываюсь в таком положении? Это бесит меня до чертиков, но в этот раз удар в пах не поможет. Нужен… более мягкий подход.

Так что я делаю единственное разумное, что может сделать женщина в моей ситуации. Хватаю его за ширинку, подавляя позывы вырвать завтрак.

— Я сделаю так, что вы не пожалеете, офицер.

Мой отец был бы так горд.

Его член твердеет, всё ещё небольшой, но уже не совсем тростинка.

Каждая мышца в его теле напрягается, когда я слегка сжимаю его.

Отвратительно. Чёртово отвратительно, но назад пути нет. Если мне придётся отсосать этому типу, чтобы завоевать доверие другого… что ж, я делала и похуже.

— А если я вернусь и обнаружу, что вас задушили?

— Просто оставьте его в наручниках. Он не сможет мне навредить, если будет обездвижен. Когда час истечёт, я высосу из вас всё до капли, офицер.

Он кряхтит, двигая бёдрами в моей руке.

— Я могу потерять работу.

— Без обид, офицер Миллер, но мне тоже есть что терять. Хотите лучший минет в вашей жизни или нет? Время идёт.

На его лице мелькает нерешительность, но после ещё одного сжатия он сдаётся.

Мужчины так предсказуемы.

Он отходит, поправляя эрекцию.

— Хэммонд останется в наручниках.

— Абсолютно.

Он не поверит, что я ему доверяю, если он будет в наручниках, но это проблема для будущей меня.

Победа сладка на вкус, когда офицер направляется к комнате для допросов.

Когда я сажусь на стул и роюсь в сумке в поисках диктофона и блокнота, он прочищает горло.

— Сейчас приведу его.

Моя сладкая улыбка могла бы окаменеть даже самые возбуждённые члены.

— До скорого, офицер.

Я считаю секунды, глядя в окно. Сердце бешено колотится в груди, то замирая, то стуча с новой силой. Я могу потерять сознание от волнения, но в то же время странно возбуждена самой мыслью, что Хэммонд будет принадлежать только мне.

Дверь открывается — и вот он здесь, заполняя собой всё пространство своими широкими плечами, пронзительным взглядом и растрёпанными волосами, ещё влажными после душа.

— Хэммонд сегодня не в духе, потому что его распорядок изменился после казни Джеймсона, — в голосе надзирателя Миллера слышится насмешка.

— Хотя бы предупреждать заранее, блять, — бормочет Хэммонд, не отводя от меня глаз. Я горю под этим взглядом.

— Ты потерял право на информацию в тот день, когда был осужден за убийство, заключенный.

Я вздрагиваю.

Робби отрывает взгляд от меня, чтобы спросить:

— А как насчет наручников?

Надзиратель Миллер усмехается, затем толкает его на стул и подмигивает мне.

— У вас есть час, мэм.

Он выходит, и щелчок двери разрывает оглушительную тишину, как выстрел.

— Что. Ты. Наделала? — Робби рычит так тихо и яростно, что я почти отшатываюсь.

Почти.

— Я доверяю тебе, Робби. — Впервые я называю его по имени.

Я отодвигаю стул и обхожу маленький стол. Сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Я чертовски жива в этот момент, и до меня доходит, что до сих пор была мертва и никогда не чувствовала вкуса жизни.

Он сладкий и сочный, не говоря уже о том, что чертовски болезненный. Моя грудь не может его вместить. Я боюсь, как никогда раньше — но не его.

Никогда его.

Какая же я дура.

— Я доверяю тебе. — Мой голос едва слышен, и его челюсть дергается в ответ.

— Ты доверяешь мне, Саванна?

Я рядом с ним, мои пальцы жаждут отвести волосы с его темного лба.

— Теперь ты мне веришь?

— Легко доверять тигру в наморднике и на цепи. — Он кивает на наручники, но тут же возвращает взгляд на мои пальцы, когда я показываю ему маленький ключ, который стащила из кармана надзирателя Миллера.

Его темный смешок полон похоти, и я кусаю губу в ответ.

— Хочешь, чтобы я освободила тебя, Робби? — шепчу я, поддаваясь желанию и проводя пальцами по его волосам. Они такие мягкие, как я и представляла. Даже мягче.

— Это зависит от одного, — отвечает он хрипло. — Какую сделку ты заключила с Миллером?

Моя улыбка невинна, и он сужает глаза.

— Это не твоя забота.

Возможно, я самая глупая женщина на планете, но я игнорирую страх, который шепчет мне сесть обратно на стул. Ключ поворачивается в замке с громким щелчком. Робби не сводит с меня глаз.

Дрожащими руками я снимаю наручники и бросаю их на пол. На мгновение я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме громкого стука сердца.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды сталкиваются.

Одним быстрым движением он обхватывает меня за зад, ставит на стол и прижимает к поверхности. Моя спина встречается с жесткой столешницей, но этот удар — ничто по сравнению с ощущением его больших грубых рук на моих бедрах.

Он задирает юбку до талии и низко рычит.

Так вот… сегодня утром я не надела трусики.

— Блять, — шепчет он, раздвигая мои дрожащие бедра и глядя на мою киску. — Ты меня убьёшь…

— Тут убийца ты, Робби. Так что разрушь меня.

Наши взгляды встречаются, но вместо ответа он опускается на колени, притягивает меня к своему рту и резко шлепает по моим набухшим половым губам, заставляя меня вскрикнуть. Он вдыхает мой запах, проводит носом по моей щели и стонет, как голодный зверь, готовый разорвать плоть.

Боже, мне нужно, чтобы его рот был на мне. Мне нужно, чтобы он поглотил меня.

— Я доверяю тебе, Робби. Трогай меня.

— Правило номер семь… — его хриплый голос скользит по моему клитору. — Никогда не доверяй приговоренному убийце.

Он кусает мой клитор зубами, заставляя меня выгнуться и громко застонать так, что это наверняка слышно снаружи. Удивительно, что надзиратель не врывается в комнату.

Робби покрывает мою киску своим горячим ртом и начинает лизать и сосать, пока я не начинаю дрожать под его умелыми руками и языком. Его пальцы впиваются в мои бедра, сжимая их. Я и правда его последняя трапеза.

Эгоистичная часть меня ликует от осознания, что Робби не пробовал киску почти два десятилетия. Теперь он просто яростен и ест меня так, будто хочет поглотить мою душу — саму мою суть.

Его язык кружит у входа, собирая соки, и он глубоко стонет, шепча:

— Идеально, блять.

— Робби… — стону я, хватая его за волосы. — Блять, еще… Пожалуйста, Робби.

— Продолжай стонать мое имя так, детка. — Он раздвигает мои половые губы двумя пальцами, обнажая набухший клитор.

Его пьяные глаза поднимаются к моим, и его грешная улыбка с оскалом клыков заставляет меня прикусить губу и запрокинуть голову. Я скоро умру, если он не заполнит меня своими татуированными пальцами. Мне нужно, чтобы он был внутри, сверху, везде, черт возьми.

— Робби, пожалуйста.

Он засасывает мой пульсирующий клитор между губами, вводит два пальца внутрь и изгибает их именно так, как нужно, его борода приятно царапает мои бедра. Перед глазами мелькают звезды, и из моего горла вырывается глухой стон. Я никогда не была так громка, но этот мужчина переносит меня в места, о которых я лишь мечтала.

Он совсем не нежен, и мне это нравится. Жесткая поверхность стола трет мою спину, пока он почти жестоко трахает меня своими толстыми пальцами под звуки моей мокрой киски.

— Моя, блять, — рычит он с дикой собственнической ноткой.

Он сосет мои половые губы, затем возвращается к клитору, пока пружина внутри меня не натягивается до предела. Еще одно грязное слово из этих прекрасных губ или болезненный укус этих острых зубов — и я взорвусь, разлетевшись на миллионы осколков, как звездное небо холодной зимней ночью.

— О, Боже, да! — я хныкаю, сжимая его голову бедрами.

Удовольствие почти невыносимо. Его ответный стон заставляет меня вздрогнуть.

— В этих стенах нет Бога, Саванна. Только я, который ест твою мокрую пизду. — Он дует на мою блестящую щель, его рот и подбородок мокрые от моего желания, глаза тяжелые от похоти. — И поверь мне, это лучшая еда в моей жизни.

Два пальца становятся тремя. Я сжимаюсь вокруг них, каждую мышцу в моем теле сводит от напряжения. Удовольствие нарастает. Я не могу дышать.

Я задыхаюсь, хватаясь за край стола для опоры. Это так чертовски приятно, что больно. Моя киска сжимается, пульсирует.

— Кончи для меня, Саванна. Будь хорошей девочкой и подари мне этот оргазм.

Я взрываюсь.

Святое дерьмо. Мир исчезает, удовольствие затопляет меня, как прорванная плотина. Крик вырывается из моих губ, но звучит далеким. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме пульсации между дрожащих ног, пока разваливаюсь на части вокруг пальцев Робби.

Я едва перевожу дух, как он встает, хватает меня за горло и поднимает со стола, приближая мои губы к своим.

— Ты моя. Не сомневайся. Теперь у тебя есть выбор, Саванна. — Его пальцы перекрывают мне дыхание, губы шевелятся у моих. — Когда живешь в этом месте достаточно долго, понимаешь, что услуги не бывают бесплатными. Так что… — Его чувственные губы растягиваются в холодной, грязной улыбке, и он кусает мою распухшую нижнюю губу, разрывая кожу острыми зубами. — Если ты позволишь ему прикоснуться к тебе, я не буду отвечать за последствия. На мне уже один смертный приговор, а дважды убить меня не смогут.

Его хватка ослабевает, позволяя мне глотнуть воздуха. Мои раздвинутые бедра дрожат, а оголенная киска покалывает от остаточных ощущений. Я обжора для него и с радостью стану его грязной шлюхой.

— Мне нужно было показать, что я доверяю тебе. Это стоило мне цены, Хэммонд. — В его груди раздается злобный рык, он оскаливает зубы, но я его не боюсь. Больше нет. — У меня нет выбора, кроме как заплатить.

Его хватка снова сжимает мое горло до боли, и меня охватывает паника. Я борюсь, царапая его запястье ногтями.

— Тронь его — и он умрет. Выбор за тобой. Если только… — его дыханье смешивается с моим, — ты не хочешь, чтобы я его убил. Поверь, детка, мне это доставит удовольствие.

С этими жестокими словами он отталкивает меня, садится обратно и надевает наручники, будто не пировал между моих ног пять минут назад.

Я сижу, широко раздвинув ноги, пытаясь перевести дыхание. Робби не отводит взгляда от моих глаз. Не опускает его на мою мокрую киску. Мне бы сомкнуть ноги. И я делаю это — только когда дверная ручка поворачивается.

Я спрыгиваю со стола, чуть не падаю, и снова сажусь на стул, отбрасывая волосы со лба.

Робби не сводит с меня взгляда, в уголках его губ играет намек на ухмылку. Я так взволнована, что едва могу усидеть на месте, когда надзиратель хватает Робби за руку и поднимает его.

— Помни, что я сказал, — мрачно предупреждает Робби, пока надзиратель Миллер тащит его к двери. — У тебя есть выбор, мэм. Я с радостью сожгу для тебя весь мир. И сделаю это без колебаний. Вопрос в том… хочешь ли ты, чтобы он сгорел?

— Ладно, Хэммонд, пошли. — Надзиратель Миллер закатывает глаза.

Робби наконец позволяет увести себя обратно в камеру.

— Господи, блять, — выдыхаю я, опуская локти на стол и проводя пальцами по волосам.

Я не сомневаюсь, что Робби сдержит слово. Но как мне теперь выкрутиться из сделки с надзирателем?

В кандалах или без, мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не свернуть Миллеру гребаную шею, пока мы идём обратно в камеру. Только вкус Саванны на моём языке не даёт мне потерять связь с реальностью.

Хотя ни для кого не секрет, что здесь каждый сам за себя — включая охранников — я всё же удивлён, что у этого ублюдка хватило яиц принять то предложение, которое ему сделала Саванна. И судя по тому, как она нарядилась, у меня нет сомнений в методах, которые она использовала, чтобы заставить Миллера с улыбкой подписать себе смертный приговор. Теперь мяч на её стороне. Посмотрим, как она сыграет.

Усмешка скользит по моим губам, пока мы проходим через очередную дверь. Если я знаю свою маленькую Саванну, внутри неё дремлет чудовище, которому нужен лишь лёгкий толчок, чтобы проснуться и устроить пир на весь мир.

Вот в чём дело: тьма узнаёт тьму. Она преодолевает время и пространство, чтобы найти вторую половину своей души, как сгущающиеся, зловещие тучи, собирающиеся над зелёным полем. Рано или поздно молния ударит и спалит долины дотла.

Зло во мне зовёт её зло. Я готов отбросить всё, лишь бы выманить его из неё. Человек передо мной, с его самоуверенной походкой, размахивающимися плечами и дурацким пробором, не понимает, что настоящая опасность — не в мужчине, идущем за его спиной, а в женщине, ждущей его в комнате для допросов.

Челюсть напрягается, когда я сжимаю кулаки. Наручники впиваются в запястья, а цепь между лодыжками гремит с каждым моим размеренным шагом. Я не свожу глаз с его тощей шеи, представляя, как приятно она хрустнет, если Саванна отпустит мой поводок.

Теперь всё в её руках.

Хотя мне ненавистна мысль о том, что она прикасалась к нему — от этого мне хочется проломить гребаную стену — мне нравится идея разбудить ту тёмную часть её, которая спала всю её жизнь.

Или нет?

— Чему ты ухмыляешься? — Миллер нервно оглядывается через плечо, когда мы заходим в мой блок.

Я не отвечаю, и его плечи поднимаются к ушам. Он ещё раз бросает на меня взгляд, прежде чем повернуться вперёд, но я не пропускаю лёгкую дрожь в его пальцах.

Прежде чем убить, я отрежу ему эти пальцы. Это точно. Он что, думает, что может трогать мою женщину без последствий? Думает, что в безопасности за этими стенами, среди камер, камер и цепей? Думает, что дубинка на поясе защитит его от самых опасных хищников, которых только может предложить эта страна?

Чёрт, не зря нас приговорили к смерти. Ни у кого из нас уже нечего терять, а у меня впервые в этой жалкой жизни появилось, что выиграть. Это делает меня самым опасным заключённым в камере смертников, но я не стану действовать, пока Саванна не даст мне отмашку. Мне дико интересно, решится ли она выпустить свою тьму — любопытно узнать, достаточно ли глубока моя одержимость ею, чтобы убивать хладнокровно.

Я убивал и за меньшее. Она должна это понимать.

Я искупаюсь в его крови ради неё.

Миллер останавливается у моей камеры, бросает на меня неуверенный взгляд, затем отпирает дверь и распахивает её.

Я фыркаю, прохожу мимо него, поворачиваясь спиной к двери, пока он торопливо захлопывает её.

— Эй, Миллер! — Поворачиваю голову на долю градуса, позволяя дикой ухмылке раскрыть мою истинную сущность — каждую трепещущую тень и кошмар, выползающий вперёд, чтобы поглотить дрожащий страх в его глазах. — Скоро увидимся.

— Ты что, убегаешь от меня?

Я взвизгиваю и резко оборачиваюсь, спиной упираясь в закрытую дверь. Миллер приближается ко мне тем самым шагом, который я узнаю с детства. Медленные шаги, тяжелые ботинки со стальными носками, большие пальцы, зацепленные за пояс, и хищный блеск в глазах.

— Я выполнил свою часть сделки. Ты получила свой час, и, судя по звукам, он тебе очень понравился. Должен сказать, я ожидал, что ты будешь тихонько постанывать. Но нет, у меня в руках оказалась крикунья.

Мое сердце прыгает к горлу, когда он останавливается передо мной и прижимает меня к двери, уперев ладонь в поверхность чуть выше моей головы.

— Было ошибкой делать тебе это предложение, — отвечаю я, облизывая губы.

Робби — опасный мужчина, и я так сильно хотела завоевать его доверие, что даже не подумала о последствиях. Теперь у меня нет сомнений: человек передо мной — ходячий мертвец, если я не убежу его, что это плохая идея.

— Ошибка, — он протяжно гудит, пристально наблюдая за мной. Слишком пристально.

— У тебя же должно быть хоть какое-то чувство самосохранения. Он покалечит тебя, если ты тронешь меня.

— Если ты не заметила, красотка, он заперт в своей камере. Здесь мне никто не указ.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я, когда он надавливает на ручку.

Дверь со скрипом открывается, и я спотыкаюсь, отступая в комнату. Офицер Миллер шаг за шагом следует за мной, закрывает дверь и щелкает замком.

— Вот в чем дело насчет одолжений. Я всегда возвращаю долги.

— Ты меня не слушаешь! — почти кричу я, отступая за стол, чтобы создать дистанцию между нами. — Хэммонд убьет тебя!

Он игнорирует мое предупреждение и продолжает преследовать меня.

— Насколько сильно тебе нужно его признание? Настолько, чтобы предложить мне отсосать, да? Вот в чем дело: больше никаких встреч, если ты не опустишься на колени, как хорошая маленькая шлюха.

Мое сердце проваливается в желудок.

Он сокращает расстояние между нами за три шага.

— Власть в моих руках, дорогая. Я могу прекратить эти встречи.

— Ты не сделаешь этого.

С насмешливым цоканьем он заправляет мои волосы за ухо и проводит большим пальцем по нижней губе. Он размазывает оставшуюся помаду между пальцами.

— Я сделаю кое-что похуже, милашка. — Его взгляд сталкивается с моим. — Не только встречи прекратятся, но и Хэммонд отправится в карцер до конца своей жалкой жизни. Это то, чего ты хочешь? Чтобы его лишили ежедневного часа на прогулке во дворе? Чтобы он гнил в темной камере без окон, пока мы не введем ему яд в вены?

Мое дыхание сбивается, пока я мечусь взглядом между его глаз, отчаянно пытаясь найти хоть каплю человечности.

Ничего.

— Ты чудовище.

Миллер издает одобрительный звук.

— Здесь выживает сильнейший. Хэммонд оказался более слабым хищником.

Тошнота сжимает мой желудок.

— В этой камере должен быть ты.

— Хватит болтать, красотка. Давай займем этот милый ротик чем-то более полезным.

— Ты заслуживаешь смерти.

Его ладонь со свистом рассекает воздух и больно шлепает меня по щеке. Затем он хватает меня за плечи, брызгая слюной в лицо, и рычит:

— Либо ты добровольно опускаешься на колени и даешь мне то, что так щедро предлагала раньше, либо Хэммонд сгниет в карцере. Здесь вся власть у меня, дорогая. Я решаю, будет ли он есть или спать. Поверь, я сделаю его оставшиеся дни адом, если ты вздумаешь перечить мне.

Я отталкиваю его и отбрасываю волосы с лица.

— Хорошо. Успокойся.

Мое сердце болезненно колотится в груди, когда я наклоняюсь и шепчу ему на ухо:

— Я сделаю тебе хорошо.

Дрожь пробегает по его телу, и хватка на моих плечах ослабевает. Я хватаю его член через штаны, оставляя легкий поцелуй на шее — ровно настолько, чтобы отметить его для смерти.

Опускаясь на колени, я смотрю на него снизу вверх, пока он проводит руками по моим волосам.

Вот для чего меня готовил мой отец.

Только теперь я взрослая и ношу в себе чертову обиду.

Я поднимаю руку и расстегиваю его ширинку, зрение заволакивает ненависть.

Лучше бы мне сделать ему действительно хорошо, потому что это последний минет в его жизни.

Одна только эта мысль пробегает по моей коже сладостной дрожью, прежде чем осесть между ног, как обещание.

Робби ждет, чтобы увидеть, какую карту я разыграю.

С сладкой улыбкой, пропитанной фальшью и жестокостью, я кладу свою королеву.

Тик-так. Ты мертв.

Я стягиваю его штаны и трусы с волосатых бедер и обхватываю пальцами его тонкий ствол, игнорируя тошноту в животе.

— Возьми в рот. — Его хватка в моих волосах становится болезненной.

Я покорно беру его в рот, глубоко засасываю, цепляясь за его бедра для опоры. Моя голова начинает двигаться в его руках, и я отключаю все вокруг.

Я просто теплый рот. Ничего больше. Я просто еще одна дырка, в которую он может засунуть свой член. Меня здесь нет.

— О, черт, — он рычит, толкая бедра. — Вот так. Кто бы мог подумать, что ты такая грязная?

Я знала.

Я точно знаю, насколько грязная.

Мои мысли уносят меня далеко, пока его член снова и снова бьет в горло.

Я лежу на тонком матрасе Робби в его камере, хохочу, пока он размазывает голову Миллера о стену.

— Сдохни, ублюдок!

Кровь и мозги разлетаются во все стороны, пока его череп не превращается в раздавленную банку.

Неузнаваемый.

Бесполезный.

Чертовски мертвый.

— Достаточно мертв для тебя, детка? — спрашивает Робби, его лицо залито кровью, словно мои самые любимые кошмары стали реальностью.

Я провожу рукой между ног, затем кусаю губу и качаю головой.

Я чертовски мокрая.

— Не совсем.

— Нет? — Глаза Робби сверкают от удовольствия.

Он бросает тело на пол, поднимает смятую голову за спутанные волосы. Пробор теперь не разглядеть, особенно когда он топчет окровавленную шею.

Он топчет, топчет, черт возьми, топчет, наблюдая, как я пальцами довожу себя до предела.

— Не смей кончать, детка. Твой оргазм будет моим, когда я оторву эту голову.

Она отрывается с мокрым, удовлетворяющим хрустом, и тогда он поднимает ее с темной улыбкой, от которой мой клитор дрожит от электрических всплесков удовольствия.

— Разве я не говорил, что подарю тебе весь мир, Саванна?

Он небрежно бросает голову в сторону, и она со стуком ударяется о стену.

Он подходит ко мне решительными шагами, и я визжу от восторга, когда он поднимает меня с кровати, словно я ничего не вешу.

Мой позвоночник ударяется о стену, а затем его рот накрывает мой, поглощая мои стоны и мольбы трахнуть меня жестче.

Его скользкая ладонь размазывает кровь по моей киске, когда он погружает пальцы между моих ног и вводит два мокрых пальца внутрь, вызывая у меня взвизг.

— Чертовски идеальная, — рычит он между поцелуями, играя моим языком своим. Мы — сплетение зубов, тяжелого дыхания, рвущейся одежды. — Мне нужно быть внутри тебя. Сейчас же.

— Трахни меня, Робби. Я твоя.

Когда наша одежда оказывается на полу, он хватает меня за горло и проводит головкой члена по клитору, скользя между моих губ.

Он входит, и я впиваюсь ногтями в его плечи.

Восхитительное жжение вырывает у меня дыхание, когда он проникает внутрь.

Я смотрю ему в глаза, видя в них собственное желание — первобытную потребность, пульсирующую между нами.

Его губы прижимаются к моим, язык проникает в рот, сплетаясь с моим. Он сосет его, затем ласкает, пока у меня не начинает кружиться голова.

Резким толчком бедер он входит до предела.

Он такой большой.

Чертовски большой, растягивающий меня до предела.

У меня нет времени перевести дыхание, прежде чем он выходит почти полностью и снова входит.

Он жестко трахает меня о стену, сжимая горло, его бедра бьются о мои снова и снова.

Я впиваюсь пятками в его задницу, чтобы было легче отталкиваться, затем прерываю поцелуй и откидываюсь назад, так что только мои плечи принимают на себя всю силу его жестокости.

Он убирает руку с горла, чтобы поиграть с моими сосками, крутя и зажимая их до твердости.

Затем он тянет, причиняя мне боль самым приятным образом, прежде чем закрыть мне рот и нос ладонью.

Его губы находят мое ухо, а другая рука упирается в стену, пока он держит меня на месте своими толчками.

— Ты такая хорошая маленькая шлюха, да, детка? Принимаешь мой член так, будто создана для того, чтобы тебя трахали до полусмерти.

Мой пульс бьется повсюду.

Я смотрю ему в глаза, когда он откидывается и делает еще один жесткий толчок, от которого моя спина скользит по бетонной стене.

У меня нет выбора, кроме как принимать все, что он дает.

Каждый толстый дюйм его пульсирующего члена, разрывающего меня на части, медленно крадущего мою жизнь, пока его рука закрывает мои губы и нос.

— Хочешь дышать, Саванна? Хочешь выжить? Тогда кончай. Ты либо сожмешься вокруг моего члена, либо умрешь. Я не позволю тебе сделать ни единого вдоха, пока ты не кончишь на мой член, как моя идеальная маленькая шлюха.

Паника охватывает меня, усиливая жжение в груди.

Я пытаюсь стряхнуть его руку, но он слишком сильный.

Его член проходит каждый дюйм внутри меня, растягивая, трахая насквозь.

— Что ты выберешь, детка? Жизнь или смерть? Решение за тобой. — Его голос гремит вокруг, как гром.

Я просовываю руку между ног и трусь клитором, стоня под его прикосновениями. Зрение меркнет, края затягиваются тьмой.

— Вот моя хорошая девочка, — темно шепчет он, облизывая горячий след на моей шее, смешивая слюну с кровью, размазанной по коже. — Смерть сладка, правда, детка? Это только ты и я, Саванна. Вместе мы можем стать великими.

Когда он вонзает зубы в мочку уха, я разваливаюсь на части, крича в его ладони. Моя киска сжимается вокруг его члена, вытягивая из него каждую каплю спермы, и он падает вместе со мной, трахая так сильно, что грудь бешено подпрыгивает.

— Блять, блять, блять, — хрипит он, убирая руку ото рта. Воздух снова наполняет легкие, я жадно глотаю его, пока он отбрасывает волосы с моих мокрых щек. — Ты чертовски идеальна, детка. Ты справилась просто прекрасно.

Меня вырывает из фантазий и жестоко швыряет в реальность, когда соленая сперма Миллера заполняет горло. Я давись, впиваясь ногтями в его бедра. Его мерзкие, потные руки сжимают мои волосы. Я хочу, чтобы он достал член, пока меня не вырвало прямо на него, но он удерживает меня на месте, широко расставив ноги.

— Тебе же нравится тут, да? На коленях, с членом в глотке. — Его смешок жесток. — Было весело.

Наконец он отступает, и я падаю на пол, вытирая слюну и сперму, затем смахиваю тушь с щек рукавом.

Миллер усмехается, направляясь к двери. Его взгляд скользит по мне:

— В это же время на следующей неделе, дорогая. Это будет наш маленький секрет.

Затем он исчезает, оставляя меня планировать его убийство — если Робби не доберется до него первым.

Если он думает, что я позволю шантажировать себя ради минета раз в неделю, он ошибается. Я больше не беспомощная девочка. Она выросла. И готова развести ад.

Я выхожу из душа и тянусь за полотенцем, как вдруг замечаю своё отражение в зеркале. Мокрые пряди каштановых волос прилипли к плечам и груди. Капельки воды поблёскивают на коже вокруг ключиц.

Я медленно приближаюсь, не узнавая женщину, которая смотрит на меня. В её глазах — новая холодность, которую я раньше не замечала. В глубине зрачков мелькает что-то жестокое, почти звериное.

Я сжимаю край раковины и наклоняюсь ближе, игнорируя мурашки на руках. От моего дыхания зеркало запотевает. Резко склоняю голову — неестественно быстрый жест, который почти пугает меня, но не до конца. То, что пробуждается во мне, всегда было здесь.

Всегда ждало этого момента, чтобы вырваться наружу.

То, что раньше было тихим, гладким озером, теперь покрыто рябью мелких волн, накатывающих на берег, а что-то внутри меня поднимается к поверхности.

Робби увидел это, едва взглянув на меня, а может, даже раньше. Тени внутри него сгустились в узнавании.

Мои губы медленно растягиваются в едва заметную улыбку, от которой сам дьявол побежит обратно в ад. Чёрт, я чувствую себя потрясающе.

Выдохнув, я провожу пальцем по запотевшему зеркалу, оставляя медленные, скрипящие следы, и всматриваюсь в темноту, которая смотрит на меня в ответ.

Высушив волосы и переодевшись в шёлковую пижаму, я прохожу мимо храпящего отца в гостиной и заглядываю на кухню.

Живот урчит.

Сосать член и планировать убийство — утомительная работа.

Я щёлкаю выключателем и замираю.

На кухонном столе стоит свежая банка колы, но то, что лежит рядом, повергает меня в ужас.

Паника сжимает моё горло корявыми пальцами, пока я уставилась на это, не моргая.

Очнувшись, я бросаюсь вперёд, хватаю предмет и направляюсь к мусорному ведру. Слёзы застилают глаза, когда я швыряю его внутрь, но этого недостаточно. Оно всё ещё здесь, дразнит меня.

Я знаю, что ты сделала.

Я вырываю его обратно, затем босыми ногами выбегаю из дома, с грохотом слетая с крыльца. Снег хрустит под ногами, но ледяной холод внутри меня куда страшнее, чем мороз снаружи.

Кто-то знает.

Я срываю крышку мусорного бака, засовываю туда ненавистный предмет и захлопываю её. Но этого мало. Поднимаю крышку и с силой бью её три раза, пока буря эмоций внутри не начинает утихать.

Только теперь я замечаю ледяной ветер и боль в босых ногах. Опускаю взгляд — пальцы погружены в снег. Я внезапно замерзаю до костей, дрожа от холода.

Оглядываю тускло освещённую улицу и дома соседей, с трудом сглатывая. Шея покрывается мурашками, будто за мной следят.

Я обхватываю себя руками, пытаясь согреться, и кричу: — Я знаю, ты здесь!

Тишина отвечает мне, скользя по обнажённой коже, как угроза. Я подавляю всхлип. Ужас сжимает сердце ледяной хваткой, и внезапный порыв ветра подхватывает пластиковый пакет, закручивая его по тротуару, пока он не запутывается в вечнозелёном кусте мистера О'Харта. Я медленно отступаю, приближаясь к крыльцу.

Кто-то был в моём доме.

Кто-то знает.

Страх наконец побеждает, и я бросаюсь обратно в дом, захлопывая дверь на засов. То же самое делаю с задней дверью. Затем проверяю все окна, не успокаиваясь, пока не убеждаюсь, что все двери и окна надёжно заперты.

Этой ночью меня преследуют кошмары, я ворочаюсь, пока назойливый звон будильника наконец не вырывает меня из сна. В попытке дотянуться до него я опрокидываю пустой стакан воды, прежде чем шлёпаю рукой по кнопке. Я измотана.

Я выбрал этот пешеходный мост в соседнем городке из-за плохого освещения. Большинство фонарей вдоль песчаной дорожки не работают; их лампы разбиты в острые осколки стекла. Полагаю, скучающие дети устроили здесь тренировку по метанию камней. К тому же, здесь адски холодно и скользко. В такую позднюю ночь вряд ли кто-то решится на прогулку.

Так или иначе, это идеальное место для подготовки моего нового произведения искусства. Она была стервой — отказалась садиться в мою машину. Это самая сложная часть охоты: убедить их, что я не представляю угрозы. Я симпатичный, не то что эти лысеющие старики с пивными животами, так что обычно мне легко удаётся обойти их инстинкты с помощью флирта. Но эта… Она чуть не сбежала от меня, чёрт возьми.

Мне пришлось втащить её в машину силой, что не лучший вариант в людном месте.

Единственная причина, по которой она не рванула прочь, как испуганный кролик, как только я припарковался, — это «Глок» в моей руке. Я никогда не использую его для убийства жертв. Никто не станет знаменитым убийцей, о котором говорят в каждом доме, если будет просто стрелять.

Оружие — для убийств по страсти. А это не тот случай. Я тщательно планирую каждое убийство заранее, выбираю идеальное место для демонстрации тел и провожу бесчисленные часы, визуализируя свой шедевр. Как лучше всего врезать образ в память людей.

Планирование почти так же приятно, как и исполнение. Сам процесс убийства меня не особо волнует, да и я не какой-то долбаный насильник. Но вот этот момент — мой любимый: прекрасная тишина, наступившая после того, как она рыдала и умоляла всю дорогу, пока я наконец не задушил её, выжимая последний хриплый вздох из её избитого горла. Ничто не заставляет меня чувствовать себя более живым, чем этот миг, когда она смотрит на меня пустыми, мёртвыми глазами.

Страх всё ещё там, даже в смерти.

А теперь у меня стояк.

Она так похожа на неё — каштановые волосы, бледная кожа.

Раздражённый собой, я отпускаю её и вскакиваю на ноги. Снег покрыл мои колени, и я стряхиваю его. Моя сумка с инструментами лежит на земле.

Достаю всё необходимое и приступаю к работе: отпиливаю голову от тела, каждый проход зазубренного лезвия рассекает плоть и кости. Липкая кровь покрывает мои руки в кожаных перчатках, пока я отбрасываю её волосы от зияющей шеи. Последнее, чего я хочу — обрезать эти прекрасные пряди.

Пряди, которые должны пахнуть яблоком и ванилью, но не пахнут.

Над головой мерцает Пояс Ориона. Действительно, атмосферная ночь, чтобы раскрасить снег в красный.

Голова наконец отделяется, и я достаю верёвку из сумки. Меня осеняет, когда я собираю окровавленные, спутанные волосы в высокий хвост: надо было сделать это до отрезания головы, потому что теперь она болтается, вдвое усложняя работу.

Я ворчу, раздосадованный тем, как сильно спутались её волосы. Так не пойдёт. Они должны быть идеальными, как и всё остальное в ней.

Кладу голову, аккуратно совмещая её с телом, и тянусь к рюкзаку, чтобы найти расчёску.

Полиция будет фотографировать мой шедевр. Я не могу позволить, чтобы её волосы были чем-то менее чем идеальными. Смерть прекрасна. И эта женщина, хоть и была привлекательной при жизни, теперь выглядит просто божественно.

Я опускаюсь на колени над телом, прижимая лицо, чтобы голова не скользила в окровавленном снегу, и расчёсываю спутанные пряди. Зубья застревают, и я снова ворчу, раздражение нарастает. Это должно было быть легко.

Меняю тактику: поднимаю голову и зажимаю её между коленями, чтобы она не соскальзывала. Стиснув зубы от сосредоточенности, я собираю волосы в высокий хвост. Начиная от линии роста, провожу расчёской, разглаживая каждую неровность. Продолжаю, пока они не станут совершенно гладкими, как причёска балерины. Затем снимаю резинку с запястья и завязываю волосы.

Вообще, я выбрал её именно за длинные каштановые волосы, чтобы создать идеальную сцену для всего мира. Это вознесёт меня на новые высоты.

Привязываю верёвку к резинке, ближе к коже головы, тщательно следя, чтобы пряди не выскользнули под действием силы тяжести. Затем поднимаюсь и иду обратно к мосту, где привязываю верёвку к перилам.

Хватаюсь за поручень, сбивая с него снег, и заглядываю вниз. Голова болтается там, глядя на высохшую реку, теперь укрытую белым покрывалом.

Моя губы медленно растягиваются в улыбке, снег хрустит под ботинками.

Такой шедевр.

Совещания в переговорной — адская скука. Джеймс настаивает, чтобы мы проводили их дважды в неделю: по понедельникам и средам. Благодаря моим еженедельным встречам с Робби мне удалось выкрутиться из середины недели, но я всё равно вынуждена высиживать целый час, пока Джеймс болтает во главе стола. По крайней мере, есть кофе и печенье. Оно мне нужно.

— Жанин, — говорит Джеймс, ставя чашку на стол и проводя мясистой рукой по светло-голубой рубашке и тёмно-синему галстуку. — Я был впечатлён твоим отчётом на прошлой неделе. Теперь, когда Эллиот работает над делом «Убийцы с моста», мне нужно, чтобы ты взяла на себя освещение ограблений.

— На этом фронте пока тихо, — замечает она напротив меня, делая движения руками, которые подчёркивают её новый маникюр. Ну, выглядит неплохо.

— Читатели всё ещё жаждут подробностей. Раскопай что-нибудь интересное о жертвах, пока грабители снова не нанесли удар. Или, ещё лучше, про систему безопасности, которую установили банки. Они ведь все пользовались услугами одного поставщика, верно?

— Да, — подтверждает Эллиот рядом со мной, рисуя что-то в блокноте.

Я закатываю глаза. Уверена, он читает газеты перед сном.

Джеймс печатает на ноутбуке, затем переключает внимание на Марка, самого опытного репортёра в нашей газете.

— Как продвигается расследование скандала с изменами?

— Джексон Клифтон, знаменитый женатый футболист, попался с голой задницей в стриптиз-клубе, — шепчет Эллиот, и я показываю ему средний палец.

— Ты, должно быть, очень скучный человек, — сладко говорю я, прежде чем потянуться за ещё одним печеньем.

Джеймс продолжает делать заметки, пока я считаю тикающие секунды, стряхивая крошки с брюк. Мне нужно написать свою колонку. Я даже не приступила к ней на этой неделе — настолько выбита из колеи последними событиями, что даже не знаю, о чём писать.

— Эллиот, по твоей истории появились новые детали. Вчера вечером было ещё одно убийство. Мне нужно, чтобы ты отправился на место преступления и задокументировал всё, что сможешь. И сделай несколько эффектных фотографий. Капля крови на снегу, снимок моста… О! — Он поднимает палец, глаза горят. — И обработай их так, чтобы выглядело мрачно и зловеще. Читатели это сожрут.

— Будет сделано, — кивает Эллиот.

— Саванна, дай отчёт.

Ну, у меня ничего нового, кроме того, что я отсосала у тюремного надзирателя. Живу на полную катушку.

Я прочищаю горло и выпрямляюсь на стуле, игнорируя лимонный аромат одеколона Эллиота, когда он тянется за своей чашкой кофе. У него ещё осталось немного. Я осушила свою через пять минут после начала совещания.

— Всё идёт отлично. Я провела выходные, работая над статьёй для колонки.

Ложь. Откровенная ложь.

— А как насчёт финального отчёта? Хэммонд уже рассказал тебе об убийствах? О местах захоронения пропавших тел? Признался ли в других убийствах? В методах умерщвления, когда тела были слишком разложившимися, чтобы установить причину смерти?

— Так много вопросов… — бормочу я, заставляя Эллиота подавиться кофе. — Как я уже сказала, я добиваюсь хорошего прогресса.

Я не добиваюсь, но готова блефовать до победного конца.

— Пришли мне то, что у тебя есть по отчёту. Я хочу ознакомиться.

Отлично…

— Конечно, сделаю. — Я сохраняю максимально вежливую улыбку.

Но Джеймс ещё не закончил. Он явно решил разрушить мою жизнь.

— Раз у тебя такой прогресс с отчётом и еженедельной колонкой и есть свободное время до следующей встречи с Хэммондом, мне нужно, чтобы ты сегодня сопровождала Эллиота. Его проект оказался куда масштабнее, чем мы предполагали. Ему понадобится вся возможная помощь в документировании этой истории по мере её развития.

Мой рот открывается. Плечи Эллиота дёргаются рядом со мной.

— Тебе стоило просто сказать ему, что у тебя проблемы с историей, — говорит Эллиот, отъезжая от обочины.

Я отрываю взгляд от его безупречного заднего сиденья и замечаю освежитель воздуха — жёлтую ёлочку.

— Мы оба знаем, что он уволит меня, если я буду честной.

— Ты ошибаешься, — Эллиот бросает взгляд в зеркало заднего вида. — Он не может тебя уволить. Не когда Хэммонд не допускает к себе никого, кроме тебя. Теперь тебе придётся весь день таскаться за мной вместо работы над той статьёй, которую ты, как мы оба знаем, даже не начала.

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь, что я не начала?

Он смотрит на меня.

— Ты начала?

— Ну, нет… — Когда его улыбка растёт, я торопливо добавляю: — Но ты не мог этого знать.

— Ты всё делаешь в последний момент.

Скрестив руки, я корчу рожицу.

— Может, я и не самый организованный человек.

— «Организованный» — это слово, которого вообще нет в твоём словарном запасе. Ты видела свой рабочий стол? Это готовящаяся биологическая угроза. И это ещё не всё — ты до сих пор используешь кассетный диктофон, будто это семидесятые.

— Что не так с моим диктофоном?

Эллиот обгоняет красный Hyundai, одной рукой на рычаге переключения передач, а другой свободно лежащей на руле.

— Он мне нравится, — продолжаю я, защищая свои древние технологии. — Мы не все можем быть такими, как ты.

— Как я? — Его изумрудные глаза сверкают от смеха. — А какой я?

— Ты, во-первых, слишком успешный. Вечно пытаешься украсть мои истории.

Он открывает рот, чтобы ответить, но я перебиваю:

— Ты настолько организован, что я даже дышать в твоём пространстве боюсь. Твоя машина пропахла чистящими средствами, и твой офис, кстати, тоже. Твои волосы… Ну, блин… Сколько времени у тебя уходит, чтобы эти кудри выглядели так?

— У тебя очень много мнений. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

— И твоя одежда, — продолжаю я. — Ты репортёр или работник с Уолл-стрит?

— Ты закончила?

Я тяжело вздыхаю.

— Прости. В последнее время я под большим давлением.

— Я с радостью возьму твою историю на себя.

— Пошёл ты.

Он смеётся, и мои губы тоже дрогнули.

Остаток пути мы едем в комфортном молчании. Я пока не прониклась к Эллиоту симпатией, но по крайней мере он не ведёт себя как мудак. Однако рядом с ним меня что-то настораживает. Он слишком идеален. Слишком контролирует себя.

В отличие от меня. Я больше не контролирую себя вообще. Я с трудом узнаю женщину в зеркале. Она как новорождённая, но в то же время древняя. Я знаю её, но она мне чужая.

Я закрываю глаза, погружаясь в мысли и чувства. Всё — полный бардак. Я сижу в машине со своим заклятым врагом, а мужчина, о котором я не могу перестать думать — тот самый, перед которым я опустилась на колени и предала собственную душу, чтобы защитить его, — теперь идёт на смертельную инъекцию. В довершение всего, кто-то знает мой секрет. Именно поэтому эта вещь была оставлена на кухонном столе, чтобы я её нашла. Я перебирала всё в голове. Единственный человек, у которого есть ключи от дома, — это Шарлотта.

Нет. Это не она.

— Мы приехали. — Эллиот глушит двигатель и открывает дверь.

Подняв голову с подголовника, я оглядываюсь.

— Отсюда идти минут десять, — говорит Эллиот, выходя из машины.

Я присоединяюсь к нему под ослепительным солнцем, снег хрустит под моими зимними ботинками.

Он достаёт сумку из багажника, перекидывает её через плечо и идёт вперёд, ожидая, что я последую за ним.

Вскоре становится понятно, почему мы припарковались так далеко. Это место кишит репортёрами, полицией и любопытными зеваками. Эллиоту приходится уговаривать очень сердитого офицера впереди, который потратил большую часть дня, отгоняя публику.

Надо отдать Эллиоту должное. Каким бы невыносимым он ни был, он эффективен — знает, куда втиснуться, чтобы сделать лучшие снимки. Я тоже делаю несколько фотографий, но мои навыки в этом деле не то чтобы выдающиеся. Писать — вот где я сияю.

— Я хотел бы подобраться ближе к месту преступления, — ворчит Эллиот. — Они никого близко не подпускают, но у меня есть вот это… — Он нажимает несколько кнопок на камере и показывает мне фотографию пятен крови на снегу.

Я хмурю брови.

— Полиция знает об этом?

Эллиот пожимает плечами, уже высматривая, кого бы ещё опросить. Меня отталкивает в сторону, когда мимо проходит криминалист в белом костюме и защитных очках.

— Попробуй вытянуть информацию у того офицера, — указывает Эллиот на мужчину с усами и авиаторами, будто мы в плохом полицейском фильме.

Я оборачиваюсь, чтобы ответить, но Эллиота уже нет. Похоже, мне придётся опрашивать человека на другом конце поля.

Подойдя, я одариваю его своей лучшей улыбкой, наблюдая, как его усы дёргаются, когда он шмыгает носом.

— Здравствуйте, я Саванна из «Atley Hill News».

Он работает челюстью, жуя жвачку так, будто соревнуется за приз.

— Вы не слишком молоды для репортёра?

Моя улыбка теперь не такая дружелюбная.

— Хорошие гены. Что вы можете рассказать об убийстве?

— То же самое, что я сказал пятидесяти репортёрам до вас. — Он приспускает очки по переносице и смотрит на меня. — Женщина, двадцать с небольшим. Прохожий нашёл её голову, свисающую с моста.

Я моргаю, затем быстро достаю блокнот из кармана.

Офицер выглядит не впечатлённым.

Наконец я вытаскиваю его и начинаю лихорадочно писать.

— А остальное тело?

— Всё ещё не найдено.

Я замираю.

— Не найдено?

Его пухлая куртка шуршит, когда он указывает кожаной перчаткой в сторону берега под мостом. Белый тент скрывает его от глаз.

— Он отрезал голову там. Мерзкое дело. Много крови.

Моё сердце тяжело стучит, когда я снова смотрю на офицера. Я прочищаю горло, пытаясь собраться с мыслями.

— На земле снег. Если он унёс тело, что очевидно, раз его здесь нет… — Я болтаю. — Разве не должно быть кровавых следов или капель, ведущих от места преступления?

— Скорее всего, он завернул тело в ткань, чтобы скрыть следы.

— А следы обуви?

— Утром шёл снег, прежде чем голову обнаружили. — Он наклоняется ближе, будто делится секретом, и я задерживаю дыхание, поражённая возбуждением в его глазах. — У нас есть основания полагать, что он вводит следователей в заблуждение.

— Каким образом?

— Использует обувь, которая ему велика, чтобы затруднить его профилирование.

Мои глаза расширяются.

Офицер достаёт зубочистку из кармана. Я едва сдерживаюсь от глазного вращения — настолько это клишировано. Но, может, и я клиширована? Молодой наивный репортёр, который выпрашивает информацию, чтобы впечатлить босса.

Я уже надоела сама себя.

— Как они определили, что убийца носит обувь не по размеру?

— Ну… — Зубочистка двигается у него во рту, прежде чем он усмехается. Вынув её, он говорит: — По распределению веса на отпечатке подошвы. Хотя утренний снег не помог криминалистам, у нас достаточно данных для сравнения с отпечатками с предыдущих мест убийств.

Я пишу быстро, кивая.

— И он эскалирует, верно? — Я поднимаю взгляд. — Убийства учащаются. Становятся более изощрёнными.

— Верно.

— Он инсценирует сцену. — Я указываю на мост за его спиной, окидывая взглядом хаос из людей, собак-ищеек и камер. — Это то, чего он жаждет. Дело не в убийствах. Убийства — это средство. Он хочет славы. Освещения. — Мои глаза загораются, хотя по спине бежит холодок. — Спорю, он здесь. Он не хотел бы пропустить это. Не после того, как устроил всё так… чтобы создать этот хаос.

Брови офицера взлетают выше очков.

— Подумайте. Убийства не сексуально мотивированы. Он не получает садистского удовольствия, как, например, Робби Хэммонд. Он душит их, верно? Кажется, я читала… — Я больше говорю сама с собой. — Зачем ему так тщательно инсценировать место преступления, если не для того, чтобы его заметили? Спорю, ему нравится подготовка. Ожидание того, что произойдёт. Новостные сводки. Страх, который эти преступления вселяют в людей. Он не стал бы так стараться, чтобы просто сидеть дома и смотреть это по телевизору. Говорю вам — он здесь, наслаждается зрелищем.

— Вы уверены, что не ошиблись профессией, мэм? — спрашивает офицер, когда подходит Эллиот.

Моя грудь распирает от его комплимента.

— Репортёры тоже профилировщики.

— Что выяснила? — спрашивает Эллиот, бросая взгляд на офицера.

— Убийца носит обувь не по размеру, чтобы скрыть свою личность.

Бровь Эллиота взлетает, а офицер прочищает горло.

— Мэм, мне не следовало говорить вам этого. Эта информация ещё не раскрыта публике, так как может помешать расследованию.

— Это не для печати. Поняла.

— Ваша подруга-репортёр ошиблась профессией, — говорит он Эллиоту. — Ей бы больше подошла работа профилировщика.

Эллиот переводит взгляд между нами, сдерживая смех.

— У неё есть интересные теории, — продолжает офицер. — По её мнению, убийца сейчас в толпе.

Кровь отливает от лица Эллиота. Он комично моргает на офицера, затем осматривает мост и окрестности.

— Ты в безопасности, — шучу я. — Кстати, ты рассказал им про кровь, которую нашёл?

Эллиот резко поворачивается ко мне.

— Ах, да. — Он уводит офицера к пятнам крови, а я позволяю своему взгляду скользить по толпе. Вот чем я хочу заниматься, когда закончится история с Хэммондом. Распутывать улики и использовать все свои репортёрские навыки в поле.

Моё сердце не вовлечено в это снежное пространство под сломанным фонарём. Не так, как когда я сижу напротив самого загадочного человека, которого когда-либо видела.

Тяжёлая, удушающая грусть оседает на груди, когда я позволяю мыслям унестись к тому дню, когда мне больше не придётся сидеть напротив него и слушать каждый глубокий звук его голоса.

Я упираюсь носком ботинка в свежий снег, сдерживая слёзы. Мои замёрзшие пальцы горят в карманах — жёсткое напоминание, что нужно купить перчатки. В голове всплывают образы улыбки Хэммонда. Я — безнадёжный случай, готовая умереть за шанс увидеть её снова. Удостоиться редкой ямочки, от которой моё сердце пропускает удары. Спорю, немногие заставляют Хэммонда улыбаться. По-настоящему улыбаться. На моих бёдрах до сих пор остались жёлтые следы от его татуированных пальцев.

Я падаю.

Так сильно падаю.

Убить. Убить. Убить. Покончить с ней. Положить конец страданиям.

Эти мысли звучали в голове всё громче с каждым днём, возникая, когда я меньше всего ожидал, призывая дать отпор. Чтобы заткнуть её раз и навсегда. Показать, что у неё больше нет власти надо мной.

Но это была ложь. Вся власть была у мамы. Я был как тот заброшенный пёс, который отказывается уходить от хозяина, надеясь и молясь, что его полюбят. Но не полюбит. Мама никогда не изменится.

И всё же, даже после всего детства, полного жестокого обращения, было больно смотреть, как она угасает в этом трейлере. Я хотел её спасти.

Я хотел её убить.

Блять.

Я тряхнул головой, пытаясь изгнать голоса, которые не умолкали, и открыл холодильник в поисках чего-нибудь съестного. Он был пуст, если не считать пачку пива и кусок сыра. Хлопнув дверцей, я провёл пальцами по волосам и сжал их, пока кожа головы не заныла от боли.

Мне нужно было убираться отсюда.

Мой взгляд зацепился за подставку с ножами на столешнице.

Я вытянул шею и вгляделся в короткий коридор. Дверь в мамину комнату была приоткрыта.

Сделав шаг к столешнице, я склонил голову набок. Голоса звучали всё громче, пока я уже не мог их заглушить. Они кричали, как демоны в моей голове.

Вспори ей глотку и смотри, как она истекает кровью.

Я упёрся руками в столешницу и опустил голову, сжав челюсти.

— Прекрати.

Прикончи её. Она в последний раз тебя ударила.

— Заткнись.

Сделай это!

— Заткнись. — Мышцы на шее напряглись, я яростно стиснул зубы. — Просто заткнись.

Она в последний раз заставляла тебя трахать её. УБЕЙ ЕЁ!

— ОТЪЕБАЛИСЬ! — закричал я, оттолкнувшись от столешницы и прижав ладони к ушам. — ПРОСТО ЗАТКНИТЕСЬ НАХЕР!

Послышались тихие шаги, и из-за угла вышла мама, с неуверенностью глядя на меня. Моя футболка висела на её тощем теле мешком, и в тот момент я возненавидел себя за то, что вижу её в своей одежде.

Я ненавидел её.

Какого хуя я вообще родился? Что это за жестокий Бог, который обрекает своих «детей» на такие муки, пока счастливчики потягивают мартини на своих яхтах в Карибском море?

— Ты вернёшься в постель?

Ножи позади меня манили подойти ближе. Мои босые ноги попятились, скользя по колючему коврику.

Зарежь её.

— Малыш?

С каких это пор я заменяю отца?

— Хватит меня так называть. — Я вцепился пальцами в край столешницы позади себя и закрыл глаза.

Голоса звучали громче, всё настойчивее.

Она шлюха, которая заслуживает смерти. Она никогда тебя не любила. Ты просто стоячий член, не более того. Она не мать. Никогда ею не была.

Сильная пощёчина вернула меня в настоящий момент, и мама прошипела:

— Возвращайся в кровать, Робби.

Когда я не пошевелился, она ударила меня снова, сильнее, и я принял удар, подавляя каждый инстинкт внутри, который рвался воткнуть ей нож в грудь. Изрезать её на гребаные куски.

От следующего удара по щеке стало больно. Затем она царапнула меня, до крови. Всё равно я ничего не сделал.

Мама начала смеяться — холодный, жестокий звук, который преследовал меня в кошмарах.

— О, ты только посмотри на себя.

Мои глаза распахнулись, когда её рука сжала мой член.

— Такой твёрдый.

Дыша через подступающую ярость, отвратительную ненависть, что прожигала каждую вену в моём теле, я молчал. Мама заметила, как раздулись мои ноздри, но я не стал ждать, пока она просунет руку внутрь моих боксёров.

Я оттолкнул её и направился прямиком в спальню — её спальню — где моя одежда лежала кучей на полу. Мама влетела вслед за мной, её глаза дико блестели от ужаса, которого я раньше никогда не видел.

Она понимала, что это конец.

— Не уходи. — Её голос дрожал и срывался. — Не бросай меня.

Игнорируя животную боль в её голосе, я натянул свои грязные джинсы и застегнул ширинку. Мне было плевать, выживу я или умру. Я лучше буду спать под мостом, чем останусь в этой долбаной дыре ещё на мгновение.

Я никогда не смогу её спасти.

Теперь мне нужно было спасать себя и молиться, что ещё не слишком поздно.

— Робби, — она попыталась снова, приближаясь, пока я наклонялся за своим чёрным худи. — Мамочка простит, ладно?

Я просунул голову в горловину, продев руки в рукава, и натянул худи на напряжённый пресс.

— Ты опоздала на шестнадцать лет, мам. — Даже сейчас было больно это говорить, как бы сильно я её ни ненавидел.

— Пожалуйста! — Она ухватилась за мою руку, её ободранные ногти зацепились за ткань, пока я пробирался мимо неё в дверях. — Ты мне нужен, Робби! Я не могу без тебя жить.

Я фыркнул и зашагал по короткому коридору на кухню. Мои кроссовки стояли у входной двери — единственная аккуратно стоящая вещь в этой дыре. Я поднял их и начал натягивать, подпрыгивая на одной ноге, пока мама рыдала, словно я вырвал её сердце из груди.

Выпрямившись, я бросил на неё последний взгляд. Взгляд, в котором между нами было сказано всё.

Я устал защищать её и оправдывать то зло, что в ней было. Она была сломана не меньше меня, но я таким не рождался. Нет. Это она во всём виновата.

— Я люблю тебя…

Вот они. Слова, которые я мечтал услышать всю свою жизнь.

Мышца на скуле дёрнулась, я прервал зрительный контакт и опустил взгляд на пол, уставившись на окурок. Всего три простых слова — и она меня прикончила. А вот и она сама, похожая на щепку, с жёлтой дряблой кожей от многолетнего употребления наркотиков и с моей липкой спермой между оголённых бёдер.

Это было неправильно.

Больно.

Я не мог больше на неё смотреть, так что просто прошептал: «Прощай, мама», — и вышел, не обернувшись ни разу.

Голоса замолкли, притихшие на какое-то время, и я с облегчением выдохнул, натянул тёмный капюшон на голову и зашагал по дороге, не имея направления. Не имело значения. Я наконец-то был свободен.

Страшно, но я не могу перестать улыбаться.

Я кладу диктофон на стол, поправляю его, стараясь установить идеально ровно, больше чтобы занять себя в ожидании, чем из-за реальной необходимости. Я нервничаю, но не по обычным причинам. Я не могу дождаться, когда снова увижу Робби — впервые с тех пор, как он устроил мне тот незабываемый урок оральных ласк прямо на этом столе на прошлой неделе. Воспоминание заставляет мои щёки гореть, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы не расплыться в глупой улыбке, когда Робби войдёт.

Я и правда дура, влюбившаяся в приговорённого к смерти.

Я вздыхаю, глядя в окно слева от меня. Снова прекрасный, безветренный зимний день. Голые тощие деревья колышутся на ветру, а солнце играет бликами на снегу, укрывшем площадки для отдыха снаружи. Каждая из них — клетка в заборе, словно предназначена для собственного опасного тигра, расхаживающего по цирковой арене. Безумие думать, что заключённым даже не разрешают проводить время вместе без решёток, разделяющих их в таком месте повышенной безопасности.

Мои глаза скользят по маленькой комнате, в которой я нахожусь. Одинокий стол, пустой стул напротив. Голые белые стены и одинокие часы над дверью.

После стольких недель, проведённых в этой комнате, их тиканье стало источником утешения, напоминая, что Робби всё ещё жив. У него ещё есть время.

У нас ещё есть время.

Глядя на свои руки на коленях, я ругаю себя. Я готовлю своё сердце к разбитию. Будь я умной женщиной, а я нет, я бы собрала свою сумку и ушла. Я уже слишком глубоко в этом. Поезд давно ушёл, и я теперь не в состоянии написать беспристрастную статью о Робби. Но он хочет, чтобы я была здесь, так что я здесь, позволяя ему покорять меня своей редкой улыбкой, которая рассеивает удушающую тьму этого места, словно свеча в безнадёжной ночи, в то время как он играет с моими собственными тенями тщательно подобранными словами и взглядами.

Я в полной жопе.

Мои несущиеся мысли обрываются, когда дверь открывается, и моё лицо озаряется, несмотря на все внушения, которые я себе читала по дороге сюда. Я беспомощна перед лицом своих вышедших из-под контроля эмоций.

Но входит не Робби.

Входит мой собственный кошмар.

Моя улыбка гаснет, и я замираю на стуле. Этого не может быть. Мои кошмары не выползают из-под кровати после того, как я изгнала их в тот судьбоносный день.

Я больше не та испуганная маленькая девочка. Я отказываюсь ею быть.

Но глаза всё равно наполняются слезами, когда офицер Миллер закрывает дверь и поворачивает ключ. Я знаю, что он сейчас скажет, ещё до того, как он произнесёт это.

Его ключи бренчат у пояса, и он с показной медленностью, размеренными шагами приближается ко мне, похожий на кота, съевшего канарейку.

— Хэммонд не сможет принять тебя сегодня. Он проводит столь необходимое время в карцере.

Нет…

Моя голова мотается в отрицании.

Нет… Робби обещал убить его. Я пометила Миллера для жнеца. Я оставила свою помаду на его шее.

Я отсосала у него, чтобы обезопасить Хэммонда. Я опустилась на колени перед очередным больным и ублюдковатым мужчиной, хотя клялась себе не позволять никому заставлять меня чувствовать себя той маленькой девочкой, у которой отняли плюшевого мишку. И вот я здесь, дрожа как осиновый лист.

Миллер отводит мои волосы с плеча, прежде чем взять меня за подбородок.

— Ты красивая, когда плачешь.

У меня даже сил нет, чтобы бросить на него злой взгляд. Впервые я просто сломлена.

— Не всё так плохо, детка. Я здесь, чтобы позаботиться о тебе.

— Нет… — Это слово срывается с моих губ, едва слышный сломленный шёпот.

Его пальцы впиваются в мой подбородок, и он принуждает меня смотреть на него, когда я пытаюсь взглянуть в окно на тощие деревья.

Они так прекрасны, качаясь на ветру, тишина окутывает их кривые ветви.

— Смотри на меня.

Я смотрю. Какой у меня ещё выбор? Он разыграл свои карты.

— Я почувствовал некоторое нежелание с твоей стороны на прошлой неделе, и мне нужно было, чтобы ты поняла, кто здесь главный, детка. Жизнь Хэммонда в моей власти, и если ты хочешь снова увидеть его, если хочешь спать спокойно по ночам, зная, что у Хэммонда есть доступ к еде по расписанию и телевизору, или даже к той потрёпанной книжке в мягкой обложке, которую он так любит, тогда ты раздвинешь для меня ноги.

Когда я пытаюсь высвободить подбородок, он хватает меня всей ладонью и впивается пальцами в щёки.

Он наклоняется и рычит мне в лицо:

— Смотри на меня, шлюха. За каждую жалкую слезу, что ты прольёшь, я добавлю ему лишний день в карцере и отниму один приём пищи.

Он отпускает меня, дёргает за руку, заставляя встать, и перегибает через стол. Я даже не сопротивляюсь, когда он стаскивает с меня штаны и трусы. Я знаю, он выполнит своё обещание. Последние дни Хэммонда на этой земле драгоценны для него, и мысль о том, что он, возможно, никогда больше не вдохнёт свежего воздуха на воле, душит меня сильнее, чем тугая хватка Миллера на моей шее.

Миллер расстёгивает ширинку, и брюки падают ему на щиколотки.

Я уперлась в стену, оперевшись руками на край стола, и отшатнулась, когда Миллер вторгся в мое тело и разум своим особым брендом зла.

Я просто дырка. Меня здесь нет. Я где-то далеко, сижу рядом с одиноким осуждённым человеком с измученной душой в темноте. Он смотрит на меня своими печальными голубыми глазами, едва видимыми в полумраке, а я провожу костяшками пальцев по его щеке с щетиной, шепча: «Я твоя».

«Я отомщу за тебя, детка. Просто продержись ещё немного».

Я заставляю его замолчать, водя пальцами по щетине, поражаясь тому, как моё сердце бьётся чаще от её ощущения под кончиками пальцев. Мои пальцы скользят по его верхней губе, и я поднимаю взгляд.

Он ловит моё запястье, наклоняется и покрывает мою челюсть нежными поцелуями. Я едва могу дышать, ресницы трепещут, а он шепчет мне на ухо: «Я здесь, детка. Это я, кого ты чувствуешь. Всегда я».

«Мне страшно», — признаюсь я, пока он успокаивающе проводит большим пальцем по точке пульса на моём запястье.

Его губы вновь скользят по краю моей челюсти и ниже подбородка. Он целует меня в губы, его губы идеально совпадают с моими. «Не бойся, детка. Бояться нечего. Я позабочусь о тебе. Просто продержись для меня ещё немного».

— Блять, какая тугая, — хрипит Миллер, кончая.

«Так вот каково это — умирать?» — спрашиваю я Робби, который заставляет меня замолчать очередным поцелуем.

«Я верну тебя с того света снова, обещаю».

Резкий шлепок по моей голой заднице, затем сперма стекает по моим бёдрам, с каждой секундой становясь всё холоднее.

Миллер засовывает свой член обратно в штаны.

— Я подожду за дверью, пока ты приведешь себя в порядок.

Он оставляет меня здесь, согнутую над столом, с истекающим кровью сердцем, льющейся на пол красной рекой.

Он и сам убийца, по-своему.

Я дышу, но внутри я мертва.

За окном деревья продолжают свой мирный танец, их корни простираются далеко и широко под этой преисподней на земле.

— Когда твоя мама впервые начала тебя обижать?

— Мои самые ранние воспоминания — это то, как мама унижала меня: вешала на шкафы замки, чтобы я не рылся в поисках еды, или по несколько дней не меняла мне подгузник. Она была очень изобретательна в наказаниях.

— И никто не знал?

— Никому не было дела.

Рука опускается мне на плечо, и я чуть ли не подпрыгиваю на месте от испуга. Я срываю наушники и пытаюсь шлёпнуть Эллиота по руке, но он ловко уворачивается.

— Я же просила! Не подкрадывайся ко мне так.

Он выглядит не то чтобы раскаивающимся, но и его самодовольный вид тоже куда-то пропал. К моему раздражению, он усаживается своей задницей прямо на мой стол, рядом с ноутбуком, и захлопывает крышку. Я слишком устала для этого.

Облокотившись на подлокотник кресла, я потираю переносицу и смотрю на него.

— Мне жаль, что так вышло с твоим отцом.

А, это… Весь день ко мне подходят коллеги и выражают соболезнования.

— Я слышал, он умер во сне?

Я издаю согласный звук и тихо вздыхаю.

— Как там дела с серийным убийцей?

— С прошлой недели новых убийств не было.

— Должно быть, тебе уже нечего печатать в ежедневных выпусках.

Я могу себе представить, как Джеймс постоянно сидит у него на шее, требуя новый материал. Я прямо слышу его голос у себя в голове: «Держи руку на пульсе. Делай материал интересным. Если не можешь найти новую информацию, немного изогни истину».

По крайней мере, сегодня, после смерти моего отца, он проявил достаточно такта и оставил меня в покое.

Эллиот пожимает плечами, смахивая невидимую пылинку с брюк.

— Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай знать.

Я хмурюсь.

— Мне не нравится эта твоя добрая версия.

— Твой отец только что умер. Я могу снова стать мудаком на следующей неделе. — На выходе он кладёт мне руку на плечо, и я тяжело выдыхаю.

Завтра я еду в тюрьму. Что, если Робби ещё не вышел из карцера? Что, если Миллер снова подставит меня? Так или иначе, он прижмёт меня к стенке, прежде чем я успею уйти. Он уже распробовал вкус плоти и вернётся за добавкой.

Позади меня в перегородке кабинки раздаётся стук. Жанин неуверенно улыбается мне.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете. Это, эм-м… срочно.

Я насупливаюсь, встаю и оставляю кресло медленно вращаться позади себя, следуя за ней в главный зал.

— Ты не знаешь, по какому поводу? — спрашиваю я, чтобы прощупать почву. Жанин ведёт себя необычно нервно.

Её улыбка извиняющаяся, но она молчит.

Странно…

Вообще, весь офис затих. Из-за перегородок по всей комнате за мной следят глаза, а Грейс, стоящая у кофемашины, отводит взгляд, когда я ловлю её взгляд.

Это чертовски странно.

Я вхожу в кабинет Джеймса и замираю на месте как вкопанная.

Возле стола стоят два детектива, сложив руки перед собой.

— Присаживайся, — говорит мне Джеймс.

Я медленно подхожу, не сводя глаз с копов. Я опускаюсь на стул, и Джеймс бросает взгляд на детективов, прежде чем провести рукой по поседевшей бороде. Он указывает на мужчину слева от меня, одетого в брюки и серую рубашку на пуговицах.

— Не представитесь?

— Мисс Кэмпбелл. Я детектив Чепмен, а это мой коллега, детектив Брим.

Они знают, что это я убила своего отца, и теперь они здесь, чтобы арестовать меня.

Моё сердце начинает яростно колотиться, но снаружи я спокойна, как озеро. Я молчу, ожидая, когда они продолжат.

Они переглядываются, и затем детектив Чепмен присаживается на корточки передо мной и смотрит мне прямо в глаза.

— Робби Хэммонд сбежал из тюрьмы ранним утром, и мы полагаем, что вы в неминуемой опасности.

У меня сердце падает, а может, взлетает. Я не знаю. Эмоции разом накатывают на меня, их слишком много, чтобы разобрать, — волнение, предвкушение, тревога, страх.

— Он сбежал?

Чепмен кивает.

Я часто моргаю и смотрю на Джеймса. Он выглядит почти извиняющимся, как будто это его вина.

С губ срывается слово:

— Как?

Я снова смотрю на Чепмена.

— Он убил двух тюремных охранников и украл их форму. Вооружившись ключами и удостоверением, ему было нетрудно улизнуть.

Я должна моргнуть раз десять, пытаясь осознать, как чёрт возьми заключённый в камере смертников мог провернуть такое.

— И он смог это сделать?

Чепмен потирает шею и снова кивает мне.

— Теперь у них тут форменный бардак, и им придётся отвечать за то, что один из самых опасных серийных убийц в стране теперь на свободе.

— Боже мой… — выдыхаю я, до меня наконец доходит вся серьёзность ситуации.

— Мне жаль, что мне приходится вам говорить, но мистер Хэммонд собирал ваши газетные колонки. Мы обнаружили… — Он кашляет, быстро взглянув на коллегу, прежде чем признать: — Мы обнаружили следы спермы на ваших фотографиях.

У меня дёргается губа.

Не смейся.

Ни за что не смейся, Саванна. Сейчас не время.

— Спермы? — глупо переспрашиваю я и прикусываю язык.

Чепмену явно неловко.

— У нас есть основания полагать, что он к вам привязался и может попытаться вас разыскать.

— С чего бы ему меня разыскивать? — молюсь я Богу, чтобы он этого не делал. Это небезопасно для него самого. Полиция будет пристально за мной следить.

Джеймс вставляет:

— Саванна, почему бы тебе не взять выходной до конца недели? Я даже представить не могу, каково тебе — смерть отца, а теперь ещё и это.

Я так долго смотрю на Джеймса, что Чепмен кладёт мне руку на плечо, словно пытаясь вернуть меня в настоящий момент. И, возможно, так оно и есть.

Мне нужно увидеть Робби.

С ним всё в порядке?

— Давайте мы вас определим под защиту.

— Под защиту?

— Это для вашей же безопасности.

— Но мой дом…

— Это ненадолго. — Улыбка Чепмена добрая, но твёрдая. Он не примет «нет» в качестве ответа.

— Ладно, — мой голос — дрожащий шёпот. Как я встаю — загадка, но Чепмен и его коллега оказывают мне поддержку по обе стороны. Хотя в голове у меня только одна мысль: Робби сбежал. Он где-то там, и ждёт меня.

Вода, льющаяся из душевой лейки, скорее холодная, чем нет, но к этому быстро привыкаешь, когда провёл в смертной камере столько же, сколько и я. Мы потеряли право на горячую воду в день вынесения приговора, и они любят напоминать нам об этом при каждой возможности.

После того как я смываю с волос мыло и запах одиночки, я выключаю душ и тянусь к полотенцу. Офицер Хейс кивает подбородком в сторону Гарсии, потом Миллера и уходит, оставляя нас одних, пока я вытираюсь. Я тру лицо грубым полотенцем, стоя к ним спиной. Я уже не тот тощий пацан из моего детства, и Миллер связался не с тем зэком, возомнив себя богом в этих четырёх стенах.

Он и не подозревает, что у меня есть только время.

Время, чтобы изучать охрану и всё вокруг. Изучить их повадки.

Я не тот, кто ищет неприятностей, но одна темноволосая девчонка всё изменила.

Они говорят вполголоса, и мои глаза ненадолго встречаются с взглядом Гарсии, прежде чем он уходит. Я усмехаюсь.

Гарсия, может, и не осознаёт, насколько он предсказуем, но его тайные встречи с Хейсом стали уже обычным делом. Вот если бы его жена знала, какой он тут непослушный мальчик на работе.

— Ты куда? — спрашивает Миллер, когда Гарсия уходит.

Положив руку на дверь, Гарсия говорит:

— Мне нужно кое-что проверить. Вернусь через пять. Одень его и наручники.

Глаза Миллера вспыхивают страхом, и он бросает на меня взгляд, пока я завязываю полотенце на талии. Я провожу пальцами по волосам и опускаю руку. Мне это нравится.

— Ты слышал офицера Гарсию. Одевайся. — Он изо всех сил пытается сохранить самообладание.

— Я провёл в карцере почти неделю из-за тебя без какой-либо причины, кроме как потешить твое самолюбие.

Миллер замирает, когда я приближаюсь.

— Но сейчас не об этом.

— Я предупреждаю тебя, Хэммонд. Одевайся. — Он бросает взгляд на камеру в углу, но тут же смотрит на меня, когда я тихо и мрачно усмехаюсь.

— Мы оба знаем, что она отключена уже несколько месяцев. — Я непочтительно пожимаю плечами. — Тонкие стены. Зэки болтают.

Его глаза расширяются.

— Ты думал, что можешь тронуть мою девочку без последствий? Что я за тобой не приду? Неужели ты настолько наивен, чтобы думать, что наручники и цепи помешают мне прикончить тебя?

— Отвали нахуй! — рычит он, и тянется за пистолетом в кобуре, но я слишком быстр, хватая его в захват. Свободной рукой я вытаскиваю оружие из кобуры и прижимаю к его виску. Он, блять, так напуган, дрожит и рыдает у меня в руках, отчаянно пытаясь ударить меня локтем в живот. Я сильнее вдавливаю ствол в его висок.

— Ты станешь на колени, понял?

— Я убью тебя за это, Хэммонд.

— Я уже и так ходячий мертвец. Ты так напуган сейчас потому, что, в отличие от меня, ты не привык жить под пристальным взглядом смерти. Ты думаешь, я боюсь смерти, Миллер? Мне на неё плевать. Но я убью всех, кто посмел прикоснуться к моей девочке, прежде чем кто-то успеет влить мне в вены яд. Мы все умрём рано или поздно, Миллер. Твой день расплаты просто наступил раньше, чем мой.

Я отпускаю его, он разворачивается, поднимая руки к голове в знак капитуляции, но его глаза выдают ненависть, которую он испытывает.

— Раздевайся. Снимай свою форму и клади туда. — Я жестом показываю на небольшой столик у дальней стены.

— Тебе это с рук не сойдёт, — выдыхает он, срывая с себя одежду резкими движениями, которые выдают его ярость и неослабевающий страх.

Я взвожу курок, и его храбрый фасад рассыпается у меня на глазах.

— Давай поговорим, Хэммонд. Я могу помочь тебе. Я могу повлиять на ситуацию.

— На колени, блять, Миллер. Повернись. Руки за голову. Покажи мне, где твоё место.

Нехотя его колени касаются мокрой плитки, и я прижимаю пистолет к затылку. Он резко вдыхает.

— Ты хочешь, чтобы я извинился? Это всё? Извиниться за что? За карцер или за то, что я трахнул твою малышку?

Я замираю.

Он либо самоубийца, либо просто тупой, потому что продолжает говорить.

— О, она сама умоляла. Ты её для меня разогрел, Хэммонд. Тебе стоило почувствовать её киску. Такая, блять, мокрая и тёплая.

Я бью его рукояткой пистолета по голове, и он падает на пол. Похоже, что быстрая смерть теперь превратится в медленную и мучительную. Жаль, что я не могу возиться с ним, как раньше, оставить его в живых на несколько дней, пока я показываю ему истинное значение страдания, но у меня мало времени. Пройдёт совсем немного, и Гарсия поднимет тревогу. Мне нужно торопиться.

Этот парень не заслуживает милосердной смерти.

Хватаю Миллера за руку, выкручиваю её под неестественным углом, и он вскрикивает, тяжело дыша сквозь зубы.

— Ты её трахнул?

Он начинает смеяться, и я увеличиваю давление на его руку. Его безумный смех превращается в рыдания.

— Блять, ладно. Просто остановись.

Я не останавливаюсь. Одно небольшое движение моим запястьем — и его рука сломается.

— Что ты с ней сделал?

— Ладно, ладно, прости, — выдавливает он сквозь мучительные рыдания. — Я сказал ей, что она должна отдаться мне, иначе ты никогда больше не увидишь солнечного света. Я сказал, что буду держать тебя в карцере.

Хруст!

Я оставляю его кричать на полу с поджатыми к груди коленями и прижатым к мокрой плитке лбом. Я прохаживаюсь туда-сюда, адреналин бушует в венах.

Я буду убивать за тебя, детка.

Я заставлю его страдать.

Усмехнувшись, я ставлю босую ногу на его сломанную руку и прилагаю достаточно давления, чтобы он завизжал как поросёнок.

— Это ничего личного, Миллер. — Я наступаю на неё. — Хуй там, это больше чем личное.

Я сжимаю его волосы, захватывая хорошую прядь его дурацкого пробора сбоку. Он тяжело дышит сквозь стиснутые зубы, но вскоре замолкает, когда я вдавливаю его лицо в плитку. Зубы разлетаются. Кровь хлещет из носа и рта.

— Хотя я бы с удовольствием провёл больше времени, экспериментируя с твоим болевым порогом, меня ждёт девушка, так что нашу сессию пыток придётся сократить. Увидимся на той стороне, Миллер. — Я снова вмазываю его лицо в плитку. Убить человека, избивая его лицо в кашу об пол душевой, на удивление легко. Не нужно много времени, чтобы его череп провалился внутрь. Это лучший, блять, звук на свете.

Кровь стекает в слив, окрашивая заплесневелую плитку.

Миллера не узнать, когда я заканчиваю вымещать на его бездыханном теле накопившуюся ярость. Мне даже нравится он таким — со сплющенным, залитым кровью лицом, окружённый зубами и мозговым веществом.

А вот чего я не люблю, так это кусочки плоти и волосы под ногтями. Крови повсюду.

Я быстро принимаю ещё один душ и одеваюсь в форму Миллера. Она маловата, но сойдёт.

Я натягиваю кепку пониже на лоб, когда в дверном проёме раздаётся громкий вздох Гарсии.

— Какого хуя, Хэммонд? Ты убил его…

— Конечно, убил. Я же осуждённый серийный убийца. — Я навожу на него ствол. — Это ничего личного.

Выстрел!

Он падает как подкошенный, тёмно-красная кровь струится из отверстия точно между бровей.

В этот раз это действительно не было личным.

— Прости за это, — говорю я, обыскиваю его, забирая пистолет и ключи. Затем я выхожу оттуда, словно я здесь хозяин, и никто не поднимает глаз. Это, блять, слишком просто; я почти разочарован. Но затем солнечный свет впервые за два десятилетия ударяет мне в лицо, и я теряю нить мыслей. Я жмурюсь от света, снег хрустит под подошвами, я поднимаю руку, чтобы прикрыть глаза.

На моих губах появляется улыбка.

Мне нужно найти одну девчонку.

Я провела неделю под защитой властей. Целую неделю гадая, где Робби и всё ли с ним в порядке.

Целую неделю медленно сходя с ума.

Сосульки свисают с края крыши, тая в полуденном солнце, создавая живописную картину. Я никогда не думала, что буду так рада снова видеть свой собственный дом, и не могу сдержать улыбку, глядя на крыльцо. Позади меня офицеры захлопывают двери машины. К сожалению, от них мне не избавиться совсем. Детектив Чапман настаивает, чтобы у моего дома постоянно дежурила полицейская машина, но это всё же лучше, чем защитная опека.

Передняя дверь открывается, и Чапман выходит, за ним по пятам следует Брим.

— Территория обыскана. — Они спускаются с ступенек крыльца и останавливаются передо мной. Чапман предлагает мне ободряющую улыбку — которая мне не нужна. — Вы в безопасности, мисс Кэмпбелл. Мои офицеры будут присматривать за домом. Вот мой номер, если вспомните какую-либо информацию, которая может быть нам полезна.

Я из вежливости беру его визитку, поглядывая на дом, пока Чапман и Брим идут по подъездной дорожке.

Когда их машина уезжает, я делаю глубокий вдох и поднимаюсь на крыльцо. Я уже почти собираюсь положить руку на дверную ручку, когда мои пальцы замирают в нескольких сантиметрах от неё. Я замираю, отказываясь смотреть на линию деревьев у края сада. У меня мурашки бегут по шее, и приятные мурашки растекаются между лопатками.

Я задерживаю дыхание.

Проходит мгновение.

— Мэм? С вами всё в порядке? — спрашивает офицер позади меня. Ступеньки крыльца скрипят, когда он поднимается, чувствуя изменение энергии вокруг меня.

Моё сердце сильно стучит, и мне приходится сдерживать волнение, распирающее мою грудь. Во мне нет ни капли сомнений. Робби здесь.

— Всё в порядке. — Я ободряюще улыбаюсь офицеру. — Просто… — Я прочищаю горло, мельком взглянув на покрытые снегом ели. Я не вижу его, но знаю, что он там. Моё сердце знает это. — А что, если он в доме? — Оглядываюсь на офицера, делая самые невинные глаза.

— Территория была обыскана и взята под охрану. Вы в безопасности, мисс Кэмпбелл. Я могу сопроводить вас внутрь, если это поможет вам чувствовать себя в большей безопасности?

Прикусив нижнюю губу, я киваю. Мой лучший шанс — поддерживать притворство и надеяться, что Робби умён. Он должен держаться подальше.

Мы входим в дом, и я останавливаюсь в гостиной. Кровати моего отца нет.

Как будто его здесь и не было вовсе.

Я подхожу к тому месту, где стояла кровать, и провожу рукой по гладкой кожаной кушетке, стоящей напротив телевизора. На подлокотнике аккуратно сложен плед в клетку, а на кофейном столике стоит стеклянная ваза со свежими цветами.

Шарлотта.

В груди кольнуло.

Офицер кашляет позади меня, выглядя неловко и не в своей тарелке.

— Я в порядке, — успокаиваю я его, и он кивает, прежде чем выйти и закрыть за собой дверь. Как только щёлкнул замок, я несусь через всю комнату и отодвигаю бордовые занавески. Я смотрю налево и направо, пытаясь его заметить. Никаких признаков его нет. Одеяло снега нетронуто, если не считать следов животных.

Моё сердце падает.

Подавив разочарование, я иду на кухню. Я открываю холодильник, и улыбка появляется на моих губах при виде того, что я вижу — неудивительно обнаружить его полным еды. Мне будет не хватать Шарлотты. Она ангел.

Когда у меня урчит в животе, я выбираю пачку винограда и закрываю холодильник, замечая записку, прикреплённую к нему.

«Я всего лишь на одном звонке от тебя.

Шарлотта».

После того как я шлёпаю рукой по тумбочке как минимум три раза в тщетных попытках попасть по кнопке повтора будильника, оглушительный звук наконец прекращается. Не в силах уснуть, я всю ночь ворочалась до раннего утра, пока истощение наконец не погрузило меня в сон.

Переворачиваясь на спину, я потягиваюсь, как ленивая кошка, раскидывая руки и ноги в утреннем солнце, которое заглядывает в щель между занавесками. В воздухе чувствуется холодок, поэтому я подтягиваю одеяло до подбородка и переворачиваюсь на бок.

Ещё пять минуточек.

Я закрываю глаза, но они тут же распахиваются.

Одинокая красная роза с хрупкими лепестками и острыми шипами лежит на подушке рядом с моей. Но это не всё.

Моё сердце заработало, я резко сажусь и тянусь к розе, поднося её к носу. Я вдыхаю её цветочный аромат, и нежные лепестки касаются моих губ, когда я поднимаю запачканный кровью жетон.

Офицер Миллер.

Там же и записка, смятый и порванный листок из моего блокнота на столе перед окном.

Я сглатываю, когда мой взгляд падает на предмет, выглядывающий из-под неё.

Игральная карта. И не простая карта.

Дама.

Я роняю жетон и осторожно тянусь к записке. Моё сердце замедляется, лаская рёбра тяжёлыми ударами, которые отдаются в груди. Я закусываю губу, позволяя острой боли вернуть меня в реальность.

Волнение кружится вокруг меня, как торнадо, вырывая с корнем мою рассудительность. Робби Хэммонд — безжалостный убийца. Я не должна быть так рада, узнав, что он был в моей комнате, пока я спала. Мне должно быть страшно, но мне не страшно — ни капельки.

Бумага тихо шуршит в тишине, пока я дрожащими пальцами разворачиваю её.

«Он коснулся того, что принадлежит мне».

Жанин стучит в перегородку кабинки, с виноватой улыбкой глядя на меня.

— Джеймс хочет видеть тебя в своём кабинете.

— Что ж, ничего нового, — отвечаю я, откатываясь на стуле назад и поднимаясь.

Я провела последний час, уставившись в экран, не в состоянии написать ни слова. Мой мозг лихорадочно перерабатывает слишком много мыслей, чтобы их можно было упорядочить.

Хотя мой босс и сказал мне брать столько времени, сколько нужно, и не торопиться возвращаться к работе, я не могла сидеть дома и волноваться о том, что Робби снова арестуют или что кто-то узнает, что я убила своего отца. Тишина пожирала меня заживо, пока я не выдержала больше. Мне нужно было чем-то себя занять.

В главном зале воцарилась тишина, когда я вхожу, и все головы поворачиваются в мою сторону.

Вздохнув внутренне, я толкаю плечом дверь кабинета Джеймса и вхожу. Он разговаривает по телефону, подняв один палец, чтобы я подождала. Свет сверху отражается от его лысеющей головы, а его густые брови нахмурены от концентрации.

Я сажусь на стул напротив и позволяю своему взгляду побродить по комнате, по сертификатам и статьям в рамочках на стене за спиной Джеймса. Моих там ещё нет, но две статьи Эллиота и одна Жанин там висят.

Джеймс наконец вешает трубку, поправляет галстук и откидывается на спинку кресла. Его оценивающий взгляд скользит по моему телу и возвращается назад, но не по-пошлому. У меня явно сложилось впечатление, что теперь я заставляю его чувствовать себя неловко, ведь я, по всей видимости, стала новым объектом одержимости серийного убийцы.

Может, он думает, что его изрубят на куски за то, что он дышит со мной одним воздухом.

— Вы хотели меня видеть, — напоминаю я ему, когда тишина затягивается, и его глаза расширяются в ответ.

— Как ты держишься?

— Ну, мой отец мёртв, и я не могу выйти из дома без полицейского сопровождения. — Я саркастично показываю ему большой палец вверх, затем хихикаю при виде выражения его лица. — Извините. Я использую юмор как защиту, когда нервничаю.

— Очень сомнительный юмор, — бормочет он, потирая переносицу, словно моя шутка вызвала у него головную боль.

— Я в порядке, — успокаиваю я его. — Я рада вернуться.

Он смотрит на меня оценивающе.

— Ты уверена, что готова вернуться к работе? Я серьёзно, когда сказал, что ты можешь взять столько выходных, сколько нужно.

— При всём уважении, — отвечаю я, — я не хочу больше сидеть дома.

Он кивает, задумавшись, а затем трясёт головой, словно чтобы прочистить мысли.

— Мне некомфортно от того, что ты пишешь о Хэммонде, теперь, когда… — Он замолкает, прочищает горло. — Это конфликт интересов.

Я выпрямляюсь.

— Но это моя история. Я много над ней работала. Вы не можете просто отдать её кому-то другому.

— Я знаю, что ты привязалась к этой истории, но, по словам полиции, у Хэммонда нездоровая одержимость тобой. Я не могу позволить тебе рисковать. Я попросил Эллиота взяться за…

Я вскакиваю с места.

— Абсолютно нет. Эллиот не приблизится к моей истории.

— Кэмпбелл… — начинает он, но я перебиваю.

— Робби Хэммонд соглашался давать интервью только мне. Я месяцами брала у него интервью и анализировала информацию.

— С этого момента Эллиот возьмёт всё на себя.

Я качаю головой, и злые слёзы застилают глаза. Я не приму это. Этот ублюдок охотился за моим проектом с первого дня. Это был мой шанс написать что-то, что выведет меня из этого городка.

— Саванна, — начинает Джеймс, поднимаясь на ноги и расправляя галстук. — Может, тебе стоит постепенно возвращаться к работе. Пола позвонила и сообщила, что больна всю неделю. Может, ты хочешь временно взять на себя раздел гороскопов.

— Гороскопов… — Внезапный смех вырывается у меня из горла, но так же быстро и затихает. Я фыркаю. — Вы шутите, да? Раздел гороскопов?

Джеймс молчит. Он принял решение, и я ничего не могу сделать, чтобы изменить его. Я смотрю на него мгновение, отгоняя обжигающие слёзы гнева.

Качая головой, я сжимаю губы.

— Невероятно.

— Я думаю, это к лучш…

Ярость застилает мне глаза, и я указываю в его направлении обвиняющим пальцем.

— Иди к чёрту, Джеймс. К чёрту! Ты же Весы, верно? Что ж, вот твой гороскоп на сегодня: можешь взять свой раздел гороскопов и засунуть его себе в задницу. Я всё.

Я выбегаю, не дав ему сказать ни слова. Дверь с такой силой захлопывается за мной, что некоторые дамы в кабинках взвизгивают.

Эллиот таки получил своё чёртово желание. Но я не останусь здесь, чтобы видеть его самодовольное лицо. Это неблагоразумно. Я могу его ударить.

Войдя в свою кабинку, я собираю свои вещи. Если Эллиот думает, что я дам ему доступ к моим многочасовым записям, он может идти к чёрту. Впервые я рада, что пользовалась старомодным диктофоном — никаких электронных файлов, которые он мог бы украсть.

Я вытираю слёзы рукавом, пытаясь впихнуть чёртов ноутбук в сумку, когда сам виновник появляется в дверном проёме.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не швырнуть в него настольной лампой.

Он прислоняется плечом к косяку.

— Тебе не обязательно уходить.

Я в последний раз яростно заталкиваю ноутбук, затем разворачиваюсь так быстро, что пряди волзос прилипают к слёзам на щеках.

— Ты пришёл поиздеваться? Что ж, ты победил. Доволен теперь?

Моя челюсть сжимается, пока он молча изучает меня чуть дольше, чем следует, прежде чем протянуть пакет.

— Это пришло на твоё имя.

Озадаченная, я опускаю взгляд. Я была слишком зла, чтобы раньше заметить посылку.

— Я выброшу, если хочешь, — говорит он.

Я выхватываю её у него.

— Можешь идти.

Он опускает взгляд, шаркая оксфордами по полу, а затем снова смотрит на меня. У него двигается мышца на челюсти.

— Признаю, я хотел эту историю… Но не так.

— Разве это важно? — Я ищу ножницы в беспорядке на своём столе. — Она твоя. А тем временем меня понизили до раздела гороскопов.

— Правда?

Недоверие в его голосе выводит меня из себя ещё больше, и я усмехаюсь ему.

— А чего ты ожидал, Эллиот? Я новичок в газете. Никакого предыдущего опыта. Не то что ты. Вообще-то, сколько я работала в газете? Меньше двух месяцев, когда Хэммонд попросил меня взять у него интервью? Я изначально не была квалифицирована для этой задачи. Джеймс никогда бы даже не взглянул на мою кандидатуру, если бы Хэммонд не потребовал именно меня. Мой гнев быстро уходит. — Просто… уйди. Мне уже и так стыдно.

Потирая затылок, Эллиот задерживается, выглядит так, словно хочет что-то сказать, но не знает что.

Я наконец нахожу ножницы под всем этим беспорядком и использую их, чтобы вскрыть пакет, извлекая море упаковочной стружки.

— Я могу поговорить с ним, если хочешь. Ведь ещё есть Убийца с Моста. Я не могу освещать обе истории… — Он замолкает, когда я замираю.

Мои руки яростно трясутся, когда я достаю бутылку колы. Она выскальзывает у меня из пальцев, и я прижимаю руку ко рту, чтобы подавить рыдание. Я не могу даже смотреть на оставшийся предмет. Меня сейчас вырвет.

— Ты в порядке? — Голос Эллиота — это симфония искажённых звуков, смесь высоких и низких нот, которые то нарастают, то затихают.

Я смутно осознаю, что он подходит ко мне и убирает мою сумку со стула. Он помогает мне сесть, прежде чем присесть на корточки передо мной и забрать пакет из моих рук. Он ставит его на пол, и я пытаюсь встать, но он заставляет меня снова сесть, твёрдо положив руку мне на плечо.

— Саванна? Что случилось?

Когда я не отвечаю, он смотрит то на меня, то на злополучные предметы на полу, то снова на меня. Придерживая меня за предплечье, чтобы поддержать, а может, чтобы утешить, он поднимает предмет и читает текст. Его взгляд находит мой, и его брови сдвигаются от недоумения.

— Мне нужно уйти.

Не дав ему вымолвить и слова, я вскакиваю на ноги и выбегаю из комнаты.

— Саванна! — зовёт он мне вслед, но я не жду, пока он догонит.

Я бегу так, словно от этого зависит моя жизнь.

Мисс Нокс, которая должна была следить за экзаменом, перевернула очередную страницу своего любовного романа, игнорируя всех нас.

— Ты такой урод, Хэммонд, — прошептал за моей спиной Кит Кэмпбелл, и я сжал карандаш так сильно, что он переломился. Я зажмурился, мысленно считая до десяти, чтобы держать эмоции под контролем. Теперь я не смогу закончить тест вовремя, да и вообще, блять, не смогу его закончить.

Такая уж моя жизнь. Мне просто никогда не везёт.

— Джексон видел твою мамашу вчера на площади, она умоляла всех подряд дать ей денег. Думаю, она не отказалась бы трахнуться за наличные или пивка. Уверен, я могу стырить немного из запасов моего отца.

Великолепно, если учесть, что его собственная девушка сидела несколькими рядами впереди. Кит был мудаком, который отказывался оставить меня в покое. Он был бичом моего существования в школе с самого, блять, детского сада.

— Ты меня слушаешь, урод? — Он толкнул меня в плечо, и я напрягся, но он не унимался, толкая снова. — Ты глухой, что ли? Мамаша повредила тебе слух, когда избивала? Да, мы знаем, — он издевался. — Все, блять, знают, что твоя мамаша бьёт тебя до синяков, а ты слишком малодушный засранец, чтобы дать ей сдачи.

Я резко развернулся на стуле.

— Заткнись нахер, Кэмпбелл.

— У-у-у, — рассмеялся он, ища поддержки у своих друзей. — Урод всё-таки слышит.

Снова повернувшись вперёд, я встретился взглядом с подругой Кита, Самантой, которая уже смотрела на меня с сочувствием в глазах. Она была слишком хороша для такого, как он, и было загадкой, почему такая девушка вообще связывается с кем-то вроде Кита Кэмпбелла.

Мои щёки пылали от унижения. Я взглянул на сломанный карандаш и стиснул зубы. Зачем я вообще стараюсь? Прошло две недели с тех пор, как я ушёл от мамы. Я ночевал под мостом с другими бездомными местными, а потом приходил в школу на час раньше, чтобы успеть помыться в раздевалке, надеясь, что никто меня не заметит. Мне пришлось пару раз прокрадываться в трейлер, чтобы забрать немного одежды и еды, так что хоть это у меня было. Но доступа к стиральной машине у меня не было, а река плохо справлялась с пятнами.

А теперь вот это.

Подняв сломанный карандаш, я швырнул его на пол, схватил свою сумку со спинки стула и вышел. Мисс Нокс перевернула ещё одну страницу, проигнорировав меня.

Зазвенел звонок как раз в тот момент, когда я выходил из класса. Стулья заскрежетали по полу, и я заторопился по коридору, с напряжёнными плечами и сжатыми кулаками.

Мне никогда не удавалось уйти от погони.

— Хэммонд!

Я замедлил шаг и остановился, на мгновение закрыв глаза, прежде чем повернуться. Кит и его банда направились прямо ко мне. От них исходили волны жестокости. Все остальные сторонились их. Я заметил Саманту позади них. Она прижимала книги к груди, выглядея неуверенной и пристыженной. Но больше всего ранило сочувствие в её карих глазах.

Я не хотел сочувствия других. Выживать в этом мире и так было достаточно тяжело.

Кит, Марк, Дэвид, Майкл и Энди окружили меня, словно я был раненым животным, в которое они не могли дождаться, чтобы вонзить зубы.

Я уставился на Саманту через коридор, стиснув зубы так сильно, что боялся, что они превратятся в порошок. Кэмпбелл заметил это, проследив за моим взглядом. Он издал восхищённый смешок.

— Моя девушка, Хэммонд? Серьёзно? Ты думаешь, она когда-нибудь опустится настолько, блять, низко?

Остальные тоже засмеялись.

Кит плюнул на меня, и другие последовали его примеру. Затем их заводила, который был на несколько дюймов ниже меня, но лучше питался и поэтому был мускулистее, толкнул меня на шкафчики и навис над моим лицом.

Я был не просто уродом. Я был тощим уродом, и они не давали мне забыть об этом.

Первый удар всегда был худшим. Дальше становилось легче. В конце концов, я привык к физическому насилию. Я мог блокировать боль, но чего я не мог сделать, так это подавить стыд, который чувствовал, зная, что другие видят, как меня бьют и пинают.

Я оттолкнул Кита, но он вернулся за добавкой, ударив меня в челюсть. Мои зубы сомкнулись так сильно, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Губа была разбита, и на языке ощущался вкус меди. Я показал ему кровавую улыбку, отказываясь позволить ему увидеть бурю, бушующую во мне.

До ответки оставалось две секунды, и я боялся, что я это сделаю, уже ничто не остановит тьму внутри меня.

Они наконец ушли, и их громкий смех эхом разносился по коридору. Кит остановился, пытаясь уговорить Саманту пойти с ними, но она покачала головой, приводя какое-то оправдание, которое я не расслышал.

Её глаза метнулись в мою сторону, когда остальные зашли за угол, но мне уже было достаточно этого жалостливого взгляда.

Я двинулся по теперь уже пустому коридору и толкнул дверь в лестничный пролёт. Я уже собирался спуститься по ступенькам, когда тихий голос Саманты пронзил мою гордость.

— Робби…

Схватившись за металлические перила, я взглянул на неё через плечо. Она, казалось, боялась меня, но не убегала.

Переминаясь с ноги на ногу, она прижала книги к груди и закусила нижнюю губу.

— Ты в порядке?

Я полностью развернулся, стоя на второй ступеньке, левой ногой на верхней. Она колебалась, поэтому я тоже замедлился.

Чего она хотела?

— Прости, — прошептала она извиняющимся тоном. — Конечно, ты не в порядке. У тебя кровь. — Она сделала шаг ко мне, но остановилась, неуверенная в себе.

Тишина затянулась. Она ерзала, но не уходила.

— Ты не очень разговорчивый, да? — Она взглянула на меня сквозь свои пушистые ресницы.

Я поднялся на последнюю ступеньку, и её глаза расширились в ответ. Никто раньше не заставлял меня чувствовать себя диким цирковым животным, пока не появилась она. Пока Кит называл меня уродом, она заставляла меня чувствовать себя им.

Но я не ушёл.

Она едва достигала моих ключиц.

— Прости за Кита. Он может быть…

— Кем? — У меня дёрнулась мышца на челюсти. — Мудаком?

— Да, — её голос был едва слышен, и она с трудом смотрела мне в глаза. Возможно, потому что я не мог оторвать от неё взгляд.

Её пульс трепетал на шее, привлекая моё внимание к стройному, бледному изгибу.

— Он не мудак, — попыталась она защитить его, но в её голосе не было убеждённости.

Я сделал шаг вперёд, и она отступила, шаг за шагом, пока её спина не упёрлась в бетонную стену позади, вырвав у неё вздох.

— Робби? — В её голосе послышалась новая нота, оттенок страха в ответ на тени, что сгущались, словно грозовая туча, в моих глазах. Она была уже не Самантой. Она была мамой.

— Зачем ты здесь? — подозрительно спросил я, поднимая руку, чтобы провести тыльной стороной пальцев по точке её пульса.

Моё сердце забилось сильнее в ответ на её резкий вдох.

— Ты думаешь, я урод, как все остальные. Я вижу это в твоих глазах. Так зачем ты здесь?

— Я просто хотела проверить, в порядке ли ты.

Заперев её, уперев руку в стену, я обхватил пальцами её горло и наблюдал за каждой вспышкой эмоции, пробегавшей по этим прекрасным, напуганным глазам. Мне нравился её страх. Он будоражил что-то подавленное во мне. Что-то, чему не должно быть позволено жить. Что-то тёмное и опасное.

Но я был уже слишком далеко, чтобы продолжать бороться.

Впервые это был не я, кто боялся. Власть была в моих руках.

— Робби? — Теперь её голос стал громче, поэтому я сжал хватку, пока все звуки не прекратились, а её глаза не вылезли из орбит. Она вцепилась своими розовыми длинными ногтями в мои руки.

«Ты, блять, бесполезный, Робби. Поэтому твой отец и ушёл. Он тоже не мог тебя видеть».

«Какой ты жалкий мелкий дерьма. Хватит быть ребёнком и вставай; я же не сильно тебя ударил».

Я сжал сильнее, кровь заструилась по венам.

«Детка, да, продолжай делать это. Сильнее».

Я был болен.

Болен, болен, болен.

Извращенец. Зло!

Борьба Саманты ослабла, и в её глазах лопнули капилляры. Я наблюдал за всем этим, слушая демонов в своей голове.

«Она на самом деле не заботится о тебе. Никто не заботится. Она расскажет своему парню, какой ты жалкий, потому что сбежал. Она сука. Она заслуживает смерти. Приятно, не так ли? Впервые быть тем, кто контролирует ситуацию. Бьюсь об заклад, её киска сейчас тёплая и тугая».

Наклонившись, я уткнулся носом в её пахнущие кокосом волосы. У меня встал. Мои пальцы дёрнулись на её шее. Она перестала бороться.

— Блять, — прохрипел я, снова вдыхая её запах, отмечая аромат её сладкого шампуня. Отстранившись, я изучил её лицо и пустые, налитые кровью глаза. Её губы были синими и такими, блять, идеальными, что я чуть не наклонился и не поцеловал её. Я хотел ощутить её вкус в смерти. По крайней мере, теперь она не могла сказать мне, какой я урод. Так мне не пришлось бы видеть отвращение в её глазах. То, как она во мне разочарована. Теперь она была моей.

Прижав лоб к её лбу, я позволил своим губам зависнуть на расстоянии волоса от её губ. Я оставался в таком положении, с соприкасающимися носами и своим дыханием, овевающим её посиневший рот.

Я уже собирался ощутить её вкус, когда по коридору донеслись приближающиеся шаги. За ними последовал смех.

Испугавшись, я отпустил её и в шоке смотрел, как она сползает по стене.

Она была мертва.

Мертва...

Что, блять, я натворил?

Вцепившись в свои волосы, я запаниковал.

Я убил кого-то.

Я был монстром.

По мере того как голоса приближались, я рванул с места.

Расставив последнюю тарелку на сушилке, я вытираю мокрые руки полотенцем.

Вглядываюсь в окно. Одинокий фонарь освещает ничем не примечательную полицейскую машину через дорогу, что затаилась в тени. Я начинаю подозревать, что они здесь не для моей безопасности. Нет, они надеются, что Робби может меня разыскать. Щемящая боль в сердце подсказывает, что я и сама этого хочу. По правде говоря, я готова послать всё к чёрту и сделать что-то чертовски безрассудное.

Готова поспорить, Робби где-то рядом, ждёт и наблюдает. И ещё поставлю на то, что он пойдёт за мной, если я выйду из дома.

Это плохая затея.

Худшая из всех.

О чём я вообще думаю?

Было бы правильно остаться здесь, в безопасности. Не выходить из дома и не выманивать серийного убийцу из тени.

Отбросив полотенце, я протягиваю руку, чтобы закрыть занавески, потом разворачиваюсь и прислоняюсь спиной к столешнице. Смотрю на холодильник, на пол, на метлу, прислонённую к стене.

Что со мной не так? Почему я тоскую по психопату? Почему я цепляюсь за нелепую мысль, что между нами была какая-то связь?

Какая связь может быть у меня с бессердечным убийцей? Способен ли он вообще на чувства? Хотя роза, оставленная на моей кровати, даёт мне слабую надежду. Зачем ему оставлять розу, если он ничего не чувствует? Зачем ему лишние хлопоты?

К чёрту всё! Я отталкиваюсь от столешницы и устремляюсь в коридор.

У меня будут огромные проблемы, если кто-то узнает, что я пытаюсь ускользнуть наружу. Чапман не замедлит вызвать меня на допрос.

Но риск того стоит. Я не могу вечно сидеть взаперти, как принцесса в башне. Рано или поздно мне придётся встретиться лицом к лицу с монстром из моей сказки.

— Глупо, это так чертовски глупо, — бормочу я себе под нос, надевая пальто и протягивая руку к своему горчичного цвета шарфу. — Ты себя убьёшь, Саванна. — Я свободно обматываю его вокруг шеи, потом вставляю ноги в туфли и возвращаюсь в гостиную, лишь чтобы увидеть собственное отражение в панорамных окнах. На улице так темно, что я не вижу ничего.

Пока не передумала, я пересекаю комнату, отпираю стеклянную дверь на террасу и быстро выскальзываю наружу, в тёмную ночь.

Снег хрустит под ногами, пока я спешу вдоль стены дома в направлении, противоположном полицейской машине.

Я не оглядываюсь. Тёплое дыхание вырывается из моих лёгких облачками пара с каждым шагом, удаляющим меня от безопасности моего дома. Вскоре кончик носа немеет, и я зарываюсь глубже в свой шерстяной шарф.

Я сворачиваю на другую дорогу, ещё более тёмную. Мои шаги ускоряются, пока холодок бежит по спине, а волосы на затылке встают дыбом. Я сознательно сбиваюсь с главной тропы, подальше от любопытных глаз и назойливых копов.

Добравшись до реки, я чувствую, как сердце тяжело бьётся о грудную клетку. Я направляюсь по посыпанной песком дорожке без определённого направления. Фонари стоят далеко друг от друга. Тени передо мной вытягиваются длинными и широкими, словно чёрные провалы или уродливые монстры.

Вокруг меня тишина сгущается.

Зловещая и удушающая.

Снег хрустит под сапогами, а моё учащённое дыхание соперничает с громким стуком сердца. Я оглядываюсь, вглядываясь в пустую дорожку и пихты.

Слишком тихо.

Я сглатываю комок в горле, инстинкты кричат мне, чтобы я пустилась бежать. Снова повернувшись вперёд, я ускоряю шаг, когда скрип шагов нарушает безмолвие ночи. Адреналин вызывает приступ тревоги. Я больше не одна на этой пустынной тропинке у реки.

Я иду быстрее, и сердце бешено колотится, пока я борюсь с желанием снова оглянуться.

Несмотря на проблеск надежды внутри меня, страх — это эмоция, которая кричит громче, грозя вырвать воздух из моих лёгких.

Все эти месяцы напряжённый взгляд Робби подавлял моё здравомыслие и сжигал мой инстинкт самосохранения дотла. Теперь он вернулся, крича мне, чтобы я бежала. Чудовище позади меня выпущено на свободу.

Я срываюсь с места и бегу слепо по посыпанной песком тропинке. Следующий фонарь слишком далеко.

Он играет со мной, намеренно затягивая погоню, выжимая каждый испуганный, прерывивый вздох из моих лёгких своими длинными, тяжёлыми шагами.

Когда я рискую оглянуться, я поскальзываюсь. Острые камушки царапают ладони, когда я падаю на обледеневшую землю. Резкая боль на секунду вышибает из меня дыхание, прежде чем я вскакиваю на ноги и продолжаю бежать.

Я несусь по тёмной тропинке, пытаясь убежать от теней. Я выбегаю под тусклый жёлтый свет фонаря, но он тут же исчезает позади. Я не могу думать, потому что сердце ревёт в ушах, как разъярённый океан. Грудь пылает, даже когда ледяное дыхание с трудом пробивается в мои лёгкие, словно рваные ногти.

Наворачиваются слёзы, я спотыкаюсь снова, едва успеваю подняться, как сзади раздаётся его тяжёлый топот.

Слишком близко, и всё же слишком далеко.

Из меня вырывается испуганный, безнадёжный всхлип.

Я напрягаюсь сильнее. Бегу быстрее. Но он всё равно настигает. Его тень становится выше, преследуя мою, пока мы приближаемся к следующему островку тусклого света. Слёзы затуманивают зрение, а ноги угрожают подкоситься. Я не могу вдохнуть кислород достаточно быстро.

Когда он налетает на меня сзади, крик разрывает тихую ночь. Мы падаем на землю, и мои руки принимают на себя основной удар, скользя по камням и льду. Но жгучая боль тонет в море страха, пока я пытаюсь выползти из-под него.

Схватив мои волосы рукой в перчатке, он приподнимает мою голову с земли.

Боль пронзает кожу головы, и я взвизгиваю, но звук так же быстро обрывается, когда холодный металл впивается в моё горло.

Его бёдра прижимают меня к земле, холод просачивается сквозь джинсы, пропитывая плотную ткань. Моё сердце перестало биться. Я задерживаю дыхание.

Его собственное дыхание опаляет мою щёку, он прижимает свои холодные губы к моему уху и сквозь зубы шепчет:

— Правило номер восемь: Никогда не беги от хищника. Не бросай испуганных взглядов через плечо.

Я не могу понять, возбуждён он или зол. Возможно, и то, и другое.

— Это инстинкт, — возражаю я, игнорируя пульсирующую боль в ладонях.

— Это выдаёт в тебе слабую и соблазнительную добычу. — Его тёмный, хриплый голос согревает меня изнутри.

Я скучала по нему.

Влага пульсирует глубоко внизу живота, обострённая острым лезвием у горла.

— Если ты подозреваешь, что на твоём следу охотник, выпрями спину и иди уверенно. Заставь его думать, что ты точно знаешь, куда идешь.

— Ты отступаешь от своего обычного сценария. — Мой прерывистый голос выдаёт меня.

Его бёдра двигаются, сквозь его грудь прокатывается стон, полный муки. Я сдерживаю всхлип, болезненно возбуждённая, несмотря на животный ужас, танцующий на моих обветренных губах. Или, возможно, именно из-за него.

— Ты не преследуешь женщин. Ты заманиваешь их к себе.

Робби вдыхает мой запах, словно скучал по нему, лезвие у моего горла впивается в кожу. Одобрительный гул скользит по моей щеке, прежде чем он впивается зубами в мою мочку уха и кусает достаточно сильно, чтобы вырвать у меня крик боли.

— Игра изменилась с тобой, Саванна. Ты заставляешь меня желать гнаться за тобой до края земли, если это позволит мне вкусить твой страх в воздухе. Он взывает ко мне, как отчаянная молитва о прощении глубокой ночью.

Перекатив меня на спину, он прижимает ледяное лезвие к моим губам, а затем проводит им по линии подбородка и вниз по горлу. Следом идёт восхитительно острое жжение, и мой тихий, эротичный стон заставляет его замереть неестественно неподвижно. Каждая мышца в его мощном теле напрягается. Он сдерживает себя, внимательно наблюдая за мной.

Мне до боли хочется ухватиться за отвороты его куртки и притянуть к своим губам, желая и жаждая вкусить его грешные уста.

— Ты боишься? — спрашивает он, и раскатистый голос напоминает мне о глинтвейне на Рождество — тёплом, насыщенном и пряном.

— Да, — выдыхаю я и взвизгиваю, когда он усиливает нажим на нож.

Его твёрдая эрекция впивается в моё бедро. Тени скрывают его, лицо спрятано под капюшоном. Я так хочу увидеть его глаза.

— Ты боишься, что я убью тебя? — Он подносит лезвие к моим губам, смазывая их медным, скользким кровяным налётом — моей кровью, — а затем наклоняется и проводит тёплым языком по моей нижней губе, они скользят будто огонь по льду. Я стону от этого жара, жаждая большего. Такого большего.

Когда я пытаюсь потянуться к нему, он захватывает мои запястья своей свободной рукой и резко закидывает их мне за голову.

Извиваясь, я пытаюсь либо вырваться, либо прижаться к нему ближе. Я сама не знаю, чего хочу. Робби — как опасный наркотик, что ползёт по моим венам, и мне позарез нужна эта вспышка страха и полное безумие от того, что внимание известного серийного убийцы приковано ко мне и только ко мне. Ни один мужчина ещё не заставлял меня чувствовать себя настолько живой и безрассудной.

Он прерывает поцелуй, засасывает мою губу между своих зубов, а затем кусает что есть силы. Боль взрывается, и рот наполняется вкусом крови. Я пытаюсь высвободиться из его хватки, бесстыдно постанывая.

Мне так холодно.

Так тепло.

Меня разрывает на части.

— Ответь на вопрос, Саванна. Ты боишься, что я убью тебя?

— Да… — Моё до невозможности прерывистое, дыхательное признание проносится шёпотом по его губам, в то время как я приподнимаю бёдра от земли. Чёрт, мне нужно чувствовать его.

— Хорошо. — Низкий тембр его баритона окутывает моё затуманенное сознание, словно клубящиеся тени.

Одним резким движением он переворачивает меня на живот, стаскивает джинсы до середины бёдер, подставляя мою голую кожу ледяному порыву ветра.

Я взвизгиваю от неожиданности, но он хватает меня за волосы, не давая отползти, и с силой прижимает мою щёку к утоптанной снегом земле. Он ладонью охватывает мою киску и большим пальцем с нажимом проводит по анусу.

Скованная его абсолютной властью, я задерживаю дыхание, в то время как он преодолевает кольцо мышц.

— Тебе стоит меня бояться, — сурово и грозно предупреждает он, чувствуя, как я вздрагиваю, его дыхание опаляет моё ухо.

Я подаюсь назад навстречу его пальцу, киска пульсирует в пустоте, бесстыдно возбуждённая, несмотря на обжигающую боль.

— Я тебе доверяю. — Моё тяжёлое, с хрипом дыхание вырывается клубами пара передо мной, пока щека горит и ноет, вдавленная в снег.

Его тихий низкий смешок ласкает изгиб моей шеи, словно смертоносное обещание — холодное, безжалостное, бесчувственное.

— Не стоит.

— Ты убил офицера Миллера… — начинаю я и зажмуриваюсь, услышав его рык.

Он резко выдёргивает палец и с силой шлёпает меня по заднице. Удар настолько внезапный и резкий, что я почти кончаю, пока волны боли расползаются по обнажённой коже.

— Не смей произносить имя другого мужчины, когда я в тебе. Если только ты не хочешь, чтобы я выпустил на волю нечто поистине тёмное, блять. — Он бьёт снова — на этот раз так сильно, что у меня перехватывает дыхание и голос срывается на сдавленный стон.

— Пожалуйста… — я дёргаюсь, стараясь высвободиться из его сильной хватки, но это бессмысленно. Он намного сильнее и крупнее.

— Проси как надо.

— Пожалуйста, трахни меня, Робби.

Его жёсткий смешок отправляет прямо в живот волну жара.

— Ты хочешь, чтобы я тебя отымел, как шлюху, на заснеженной общественной тропе посреди ночи? Это то, чего ты хочешь? — Он совершает движение бёдрами, облизывает мочку моего уха, затем отпускает запястья, чтобы приставить остриё ножа к моему горлу.

Я замираю, постанывая от страха. Боюсь, что он порежет меня, боюсь, что он наконец убьёт меня, боюсь, что он остановится. Его бёдра движутся, выманивая из горла совсем другой звук чистого вожделения.

— Ты мне нужен.

— Детка, — он тяжело дышит, сжимая ладонью мою ягодицу. — Я опасен. Я могу сделать тебе больно.

— Пожалуйста…

— Мне нравится, когда ты вся изошлась и умоляешь. — Он снова запускает пальцы между моих ног и проводит одним по всей длине влажной щели. — Вся мокрая от меня.

— Робби…

Он заставляет меня замолчать, водя пальцем вокруг входа, а затем проникая внутрь. Нарастающее удовольствие разливается между бёдер, и я кусаю губу, пытаясь сдержать стон, рвущийся наружу и способный разрезать тишину ночи, но он непроизвольно вырывается. Хриплая, сиплая мольба о большем.

Щека онемела, вдавленная в заснеженную, посыпанную песком тропинку.

— Копы найдут тебя, — хриплю я, в то время как киска пульсирует в такт движениям его пальца, который скользит вдоль внутренних стенок в соблазнительном, сводящем с ума ритме. Внизу живота разгорается жар, и по мере того как напряжение в теле нарастает, у меня перед глазами начинают плясать звёздочки.

— Никто не сможет удержать меня подальше от тебя, Саванна. Не теперь, когда я уже распробовал вкус.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Я так напряжена, что его прикосновения граничат с болью. Мне нужна разрядка. Очень-очень нужно.

Высвободив палец, он начинает водить вокруг воспалённого клитора.

— Не надо было тебе искать монстра.

— О, чёрт! — я вся сжимаюсь, напрягая каждую мышцу.

— Я могу попросту съесть тебя живьём. — Он резко вводит два пальца и шепчет: — И оставить истекать кровью на снегу после того, как ты вся изойдёшься на мой палец и на мой член, как жадная шлюха.

Его грязные слова становятся последней каплей.

Я кончаю, взрываясь вокруг его пальцев в мёртвой тишине ночи на заснеженной тропе. Он продолжает свои манипуляции с моей содрогающейся киской, пока последние отголоски оргазма не утихают, оставляя меня в блаженном забытьи и почти не осознающей, как холодно моей коже под отступающей волной наслаждения.

Я открываю рот, чтобы предложить ему остаться у меня, копы ничего не заподозрят, но он уже растворяется в тенях.

Её ноги скользят по обледеневшей дорожке, пока она пытается вырваться из моей железной хватки на её горле. Всё происходит быстро. Интенсивно. За одно мгновение. Сначала она царапает мои толстые рукава. А потом её сопротивление прекращается, и тело обмякает.

Воцаряется тишина.

Я похрустываю шеей, сжимая её стройное горло. Её бешено стучавший пульс остановился. И теперь под моими пальцами ничего нет.

Моё тело наполняет мощная сила. У меня стоит, и это чертовски раздражает. Я не насильник. Я не опускаюсь так низко. Но это желание войти в неё по самую плоть заставляет меня стискивать зубы. Я с рыком раздражения отпускаю её, штаны промокли от снега, в котором я стоял на коленях.

С каждой убитой жажда осквернить мои жертвы становится всё сильнее. Мне хочется трахаться. Тереться своим членом о её киску, чтобы утолить это отвратительное влечение. Особенно когда она так похожа на неё. Я же лучше этого, чёрт возьми. Я сам прокладываю свой путь. Я не поддаюсь таким низменным желаниям, когда у меня есть куда более великая цель.

Я быстро стаскиваю с неё одежду, и от вида её бледных грудей у меня ноет член. Они идеальны.

Слишком идеальны.

Я сжимаю одну, наблюдая, как плоть поддается моей хватке. Будь она жива, она бы вскрикнула от боли, но она мертва.

Откинувшись, я мысленно снимаю её, распластанную на снегу. Её тёмные волосы напоминают нимб, а её пухлые губы будто созданы, чтобы принимать член.

Я разочарованно вздыхаю, заметив синяки на её шее. Обычно я стараюсь причинять как можно меньше повреждений. Моя идеальная композиция уже не так идеальна.

Слезая с неё, я иду за своим рюкзаком, валяющимся на земле. Расстегиваю молнию и достаю ножовку. Затем я снова встаю над ней на колени, хватая одну из её крупных грудей. Первый разрез всегда самый удовлетворительный. Кровь выступает на поверхность и стекает по бледным рёбрам, пропитывая ткань на моих коленях. Я сильно кусаю губу, чтобы бороться с желанием кончить прямо в штаны, когда зазубренное лезвие прорезает груду плоти, зажатую в моей ладони. Отпилить грудь на удивление легко. Не то что голову.

Когда обе груди удалены, я принимаюсь за её руки и ноги, с силой прижимая бедро, чтобы обездвижить его, пока пилю через кость. Это требует от меня немалых усилий. Когда я заканчиваю, на моей верхней губе выступает пот. Я стираю его тыльной стороной окровавленной перчатки, а едкий запах меди щекочет нос.

У меня по-прежнему так адски стоит, что это граничит с болью. Мне нужно кого-нибудь трахнуть сегодня вечером.

Поднимаясь на ноги с мыслью, что скоро рассвет, я роюсь в рюкзаке в поисках верёвки, затем нагибаюсь, чтобы подобрать торс. Я оставил достаточные культи на плечах, чтобы привязать тело к перилам моста, обеспечив капитану зрелище, которое он не скоро забудет. С её разинутым ртом и этими широкими, налитыми кровью глазами она выглядит почти удивлённой.

Прежде чем уйти, чтобы забрать свою сумку и оставшиеся части тела, я поправляю её волосы, чтобы они идеально обрамляли её красивое лицо. Ни единого волоска не торчит не так.

Моя работа здесь завершена.

Одетый в серое пальто и винно-красный шарф, Эллиот выглядит почти что виноватым, когда я открываю входную дверь. Его вьющиеся светлые волосы падают на лоб, когда он опускает голову.

— Джеймс сказал мне, что говорил с тобой.

Я захлопываю дверь с чрезмерной силой, и раздражение, уже в сотый раз за это утро, вспыхивает во мне с новой силой.

— Он не принял «нет» за ответ.

Возможно, мной также двигало любопытство к очередному убийству, чтобы отказать ему, но я отказываюсь признаваться в этом Эллиоту. По крайней мере, у меня все еще есть работа, несмотря на мой гневный срыв на днях. Составлять гороскопы куда скучнее, чем сопровождать Эллиота на очередное место преступления.

Мы молча идем к его машине. Эллиот кажется погруженным в свои мысли, а я слишком отвлечена, наблюдая, как раскачиваются сосны за домом, и представляя, как Робби наблюдает за мной из тени.

Сегодня утром я нашла карту дамы рядом с кофеваркой и записку, на которой было написано: «Правило девятое: держи окна и двери запертыми. Не заставляй меня наказывать тебя».

Эллиот смотрит на меня через крышу машины, когда я тянусь к ручке.

— Полагаю, у нас будет собственный полицейский эскорт, да?

Мой взгляд следует за его направлением и останавливается на неопознанной полицейской машине внизу улицы.

— Если нам повезет, они оба спят.

Усмехнувшись, Эллиот открывает дверь и садится в машину. Я тоже залезаю внутрь и тянусь за ремнем безопасности.

Повсюду витает его цитрусовый одеколон, смешанный с чем-то еще.

Чем-то резким.

Вопросы о его еженедельной колонке вертятся у меня на языке, пока я искоса поглядываю на него. Я хочу спросить его об этом, но и не хочу тоже. Обида, которую я к нему чувствую, еще слишком свежа.

Когда мы уже едем, Эллиот поворачивается ко мне в кресле, бросает на меня взгляд, а затем проверяет зеркало заднего вида.

— Они преследуют нас.

Я пожимаю плечами.

— Ты не против написать эту статью, пока я работаю над…

Воцарившаяся тишина нельзя назвать комфортно. Я вся сжимаюсь, плечи почти касаются ушей.

— Я хочу сказать, если ты не хочешь…

— Оставь, Эллиот. Я сделаю это.

Он снова смотрит на меня, и жар его взгляда задерживается на моем лице.

— Он вообще пытался с тобой связаться?

Я замираю.

— С чего бы ему пытаться связаться со мной?

Мое внимание привлекают его большие руки, когда он крепче сжимает руль.

Он указывает одним пальцем в свое зеркало заднего вида.

— По этой причине. Детективы по делу не стали бы организовать круглосуточное наблюдение за тобой, если бы не считали, что есть шанс, что он может это сделать.

— Они пытаются обезопасить меня, — возражаю я.

— Ты в это веришь? — В его голосе слышится насмешка.

Поворачиваясь в кресле, я смотрю на него.

— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Эллиот. Ты надеешься на что-то сочное для своей еженедельной колонки?

Вот он — слон в комнате.

Он просто пожимает плечами, не отрицая и не подтверждая мое обвинение.

— Я думаю, было бы глупо с твоей стороны защищать его. Он осужденный убийца.

— Пошел ты! — Фыркнув, я поворачиваюсь вперед и скрещиваю руки на груди.

Невозмутимый, Эллиот продолжает:

— Он в бегах почти две недели. Это дольше, чем кто-либо ожидал. Если ты, конечно, не заметила, Саванна, на улице мороз. Кто-то его защищает.

— Откуда ты знаешь, что он не нашел очень хорошее укрытие?

— Например, где? — он усмехается. — Чей-то сарай? Гараж?

— Возможно.

Он беспокойно покачивает ногой. Он раздражен.

— Не будь наивной.

— Нет, это ты наивен. Когда я вернусь домой после нашей маленькой вылазки, полиция обыщет мой дом. Неужели ты думаешь, они уже не нашли бы Робби, если бы он прятался у меня?

— Робби? — Он медленно кивает. — Вы уже на «ты», да?

— Останови машину, — требую я, и когда он не реагирует, поворачиваюсь в кресле. — Ос-та-но-вись.

Машина замедляет ход и останавливается у обочины. Я, не оглядываясь, распахиваю дверь и вываливаюсь наружу.

Эллиот с силой хлопает своей дверью и настигает меня за три шага. Я не успеваю убежать. Он хватает меня за руку и так резко разворачивает к себе, что у меня голова кружится.

— Куда, черт возьми, ты собралась?

Вырвавшись, я испепеляю его взглядом и направляюсь по оживленной дороге. Гнев заставляет вибрировать каждую косточку в моем теле.

Он снова хватает меня, и я выхожу из себя, ударяя его по груди.

— Прекрати, — рычит он.

— Я не понимаю, почему Джеймс настаивает, чтобы мы работали вместе. Особенно теперь, когда ты украл мой материал.

— Я не крал твой грёбаный материал. Думаешь, у меня был выбор?

— Думаю, ты так сильно этого хотел, что даже не пытался отказаться.

— Какая тебе разница? Интервью с Хэммондом закончены. Ты больше его не увидишь.

Мимо проносится машина, отвлекая мое внимание. Я снова смотрю на Эллиота и высвобождаюсь из его хватки.

На этот раз он отпускает меня.

— Какая тебе разница? — контратакую я. — Почему тебе так нужен материал о Хэммонде?

— Нет, не нужен. Уже нет.

— Почему? — Я чертовски сбита с толку, зла и расстроена.

— Я просто пытался вызвать у тебя хоть какую-то реакцию.

Я замираю.

— Ты, блять, в полглаза на меня не смотришь. С тех пор как ты появилась в офисе, я больше не вижу никого кроме тебя.

— Нет… — Я отрицательно качаю головой. — Ты врешь.

— Нет. По крайней мере, когда я вел себя как мудак, ты уделяла мне хоть каплю внимания.

Мой рот открывается, и я фыркаю.

— Ты думал, я захочу с тобой встречаться, если ты будешь вести себя как полный придурок?

— Да похер, что я думал, — рычит он, и раздражение вспыхивает в его изумрудных глазах. — Ты смотришь только на грёбаного серийного убийцу.

Моя рука взлетает и встречается с его щекой, как раз в тот момент, когда другая машина проезжает мимо, обдав нас грязной жижей.

— Ты ничего не знаешь, — шиплю я, и щеки пылают, несмотря на холодный ветер.

— Ты права, я не знаю, но я не дурак, — он придвигается ближе, окружая меня облаком цитруса и горечи. — Ты его покрываешь, и я, черт возьми, не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать за этим.

Он идет к своей машине, сжав кулаки.

Вопреки гневу, приказывающему мне идти в противоположном направлении, я спешу за ним. Мне нужно, чтобы он довез меня до места преступления. Я отказываюсь просить об этом копов.

Глотая гордость, я открываю дверь и сажусь внутрь, игнорируя полицейских, наблюдающих за нами через лобовое стекло.

Щеки пылают от негодования.

— Не лезь в мои дела. Я, блять, серьезно.

У него дергается мышца на скуле, когда он поворачивает ключ зажигания.

— Сожалею тебя разочаровывать, но у твоей сказки не будет счастливого конца. Рано или поздно его найдут и прибьют.

Машина с ревом оживает.

— Что думаешь?

Я подскакиваю от неожиданности, услышав голос Эллиота так близко от уха. Схватившись за бешено колотящееся сердце, я бью его по груди своим блокнотом. Прежний гнев утих, и мое любопытство взяло верх, перебирая в голове возможные сценарии.

— Он теряет хватку.

— Теряет хватку? — Глаза Эллиота загораются интересом, пока он отступает для пропуска офицера. — В каком смысле? — Поднося к глазам камеру, он делает снимок.

— Ну, предыдущие убийства были клиничны, и представление тела — тем более. — Я указываю в сторону офицера, с которым говорила скучающего вида парня, ненамного старше меня. — На этот раз кровоподтеки на шее жертвы были выраженными, что указывает на потерю контроля. Затем грудь.

— Что с ней? — Эллиот делает шаг ближе, и на минуту мне становится трудно соображать, когда его мужской запах заполняет ноздри.

Я прочищаю горло.

— Ни одно из предыдущих убийств не было сексуально мотивировано.

— Почему ты думаешь, что это было?

— Может, и нет, но я готова поспорить на свою годовую зарплату, что так. Зачем удалять грудь, Эллиот?

Он пожимает плечами, оглядывая толпу.

— Может, он хотел их сохранить?

У меня вырывается усмешка. Эллиот смотрит на меня из под нахмуренного лба. Он полностью разворачивается ко мне и тянется за моим блокнотом.

Пока он читает мои заметки, я говорю:

— Он почувствовал сексуальное возбуждение от самого процесса убийства. Ему это не понравилось, поэтому он отсек грудь, чтобы избавиться от того, что его отвлекало, и полностью сосредоточиться на организации своего представления. Это та часть, которая ему нравится больше всего. Он считает себя выше таких низменных преступлений.

Эллиот корчит гримасу.

— Ты называешь убийство «низменным преступлением»?

Я закатываю глаза.

— Конечно нет, но наш убийца — да. Он делает это не ради острых ощущений от убийства. Я бы рискнула предположить, что он пытается отвлечь внимание от своего способа убийства. Он хочет, чтобы все смотрели на это. — Я жестом указываю на сцену перед нами на две поставленные палатки, толпу, репортеров и полицейских собак.

Эллиот все это осматривает, в его голове явно крутятся шестеренки.

— Чем он отличается от Хэммонда?

Я смеюсь, не в силах сдержаться.

— Ты серьезно?

— А почему нет? — Он выглядит смущенным, и это почти мило, пока я не вспоминаю, каким он может быть мудаком.

— Хэммонд садист, который получает удовольствие от чужой боли и страха.

— Вау, прямо идеал мужа, — бормочет Эллиот.

Я игнорирую его.

— Хэммонд насилует и пытает своих жертв часами, иногда днями, пока они еще живы. Он подсознательно направляет подавленную ярость и ненависть, которые чувствует к своей матери. Не будет натяжкой предположить, что в какой-то момент это превратилось в сексуальное извращение. Этот же убийца умерщвляет свою жертву в течение первого часа. Это быстро и относительно безболезненно. И только после смерти он начинает изнурительный процесс отделения конечностей.

Эллиот моргает, глядя на меня, и кажется, его сейчас стошнит.

— Коп на той неделе был прав: ты работаешь не по той профессии.

Пожав одним плечом, я забираю свой блокнот.

— Строить предположения и складывать кусочки пазла — тоже часть моей работы.

Вдали лает полицейская собака.

— Что ты выяснил? — спрашиваю я Эллиота, который резко поворачивает ко мне голову.

— Немного. Тело обнаружил пожилой выгульщик собак. Пока зацепок нет. Разве что на этот раз убийца был в других ботинках, на размер больше обычного.

Мои глаза расширяются.

— Я, блять, так и знала!

— Что знала? — Эллиот следует за мной, пока я пробираюсь сквозь толпу, чтобы получше разглядеть мост.

— Он пытается скрыть свою личность. Он близок к расследованию. Слишком близок, — бормочу я себе под нос, внимательно изучая работающих неподалёку офицеров и судмедэкспертов. По спине пробегает холодок.

— Думаешь, он здесь?

— Не думаю. Я уверена. Наш убийца не захотел бы пропустить собственную выставку.

Эллиот неуверенно усмехается у меня за спиной, пока я лихорадочно пишу в блокноте.

— Тебе стоит рассказать о своих теориях Джеймсу. Он будет в восторге.

— Это всего лишь теории, Эллиот. — Я переворачиваю страницу, ругая себя за покупку карманного блокнота. — Я могу ошибаться.

— А можешь и оказаться права.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его изумрудным взором. В нем что-то искрится. Огонь, от которого у меня горят щеки. Я отвожу взгляд и засовываю блокнот в карман.

— Ты хороший репортер, — говорит он, делая шаг ближе.

Я не могу встретиться с его взглядом. Вместо этого я смотрю на его грудь, скрытую пальто.

— Расскажи Джеймсу о своих теориях, Саванна. — Ловким движением он запускает руку в мой карман и достает блокнот. — Или я покажу ему твои записи. Это слишком хорошо, чтобы замалчивать. — Он размахивает блокнотом передо мной, словно подчеркивая свою мысль. — Это может открыть тебе многие двери.

Он уходит, и я смотрю на его удаляющуюся спину, прежде чем крикнуть:

— Верни его.

— Не верну, пока ты ему не расскажешь, — отвечает он через плечо. — Увидимся завтра на работе, — говорит Эллиот из машины, когда я собираюсь захлопнуть дверь.

— Спасибо, что подвез. — Я смотрю через крышу и вижу, как полицейские паркуются дальше по дороге.

Эллиот отъезжает от обочины, и фары его машины тают в угасающем дневном свете.

Поворачиваясь, чтобы подойти к дому, я чувствую, как по всему телу бегут мурашки, и замираю, вглядываясь в сосны. Завораживающая смесь оранжевых, розовых и желтых оттенков просачивается сквозь ветви, напоминая, что скоро солнце полностью скроется за горизонтом.

Мой взгляд падает на коричневую квадратную коробку у входной двери.

Издалека она выглядит безобидной, как посылка, оставленная почтальоном. Я колеблюсь, когда порыв ветра пронизывает меня до костей.

Я ничего не заказывала.

В последний раз оглянувшись, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и смотрю на коробку, замечая розу сверху и размазанный кровяной подтек под ней.

— Блять, — шепчу я, и дыхание вырывается из моих легких маленькими видимыми клубами пара.

Страх впивается в меня острыми когтями.

Пока копы в машине не заподозрили неладное, я поднимаю посылку и, прижимая ее к груди, роюсь в кармане в поисках ключа от дома. Я стараюсь выглядеть максимально спокойной, но руки трясутся, и я чуть не роняю ключ, вставляя его в замок.

Мне каким-то образом удается открыть дверь, не устроив истерику на крыльце на виду у полиции через дорогу.

Едва дверь закрывается за мной с обманчиво тихим щелчком, я бросаюсь на кухню и кладу посылку на стол.

Я мечусь по комнате, грызя ноготь.

Что мне делать?

То, что в этой коробке, — не к добру. На ней, блять, кровь.

Робби невменяем — настоящий монстр за своей греховной улыбкой, от которой трусики воспламеняются.

А я позволила себе забыть об этом.

Я запускаю пальцы в волосы и тяну пряди, пока кожа головы не начинает колоться, как иголками, затем снова начинаю метаться, раздумывая, что, черт возьми, делать.

Стоит ли рассказать Чапмену? Нет, абсолютно нет. Что бы ни случилось, я никому не скажу.

Я замираю и смотрю на коробку. Почему я защищаю Робби? Почему? Потому что он ласкал меня в снегу?

Я кусаю губу, затем бросаюсь вперед и разрываю коробку. Картон рвется, позволяя заглянуть внутрь.

В шоке я отшатываюсь и прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Обжигающие слезы застилают глаза, когда до меня доходит истина.

Я никогда раньше не видела изувеченные тела, и это делает все слишком реальным, словно занавес над прошлым Робби отдернули, чтобы показать его истинное лицо.

Паника впивается острыми когтями в мое хрупкое сердце, и я сгибаюсь пополам, учащенно дыша.

Вот почему его держали под замком почти два десятилетия. Вот тот ужас, что сидел напротив меня каждую среду на протяжении месяцев.

Это садист.

Монстр.

Мой злодей.

Я выпрямляюсь и делаю шаг ближе к столу. Сердце колотится так сильно, что я почти не слышу машину, проезжающую за закрытыми шторами.

Я отрываю крышку и заглядываю внутрь, на обезглавленную голову, усеянную ожогами от сигарет. Носа нет, как и ушей. Языка тоже нет. Я смотрю на него, где он лежит рядом с головой.

— Ты доила коров на ферме, да? — в груди мужчины раздается низкий звук, прежде чем он делает очередную длинную затяжку сигаретой. Пепел парит в воздухе.

Опустив глаза, я киваю, сосредоточившись на том, какой мой плюшевый мишка мягкий. Конечно, он не позволяет мне оставить его. Они никогда не позволяют.

Он вырывает его из моих рук, затем хватает мою худенькую ладонь и спускает свои джинсы.

— Покажи, как хорошо ты умеешь доить коров.

Моя маленькая ручка дрожит. Я пытаюсь вырваться, хныча, но папин друг сжимает меня крепче, двигая своей потной большой рукой поверх моей.

— Вот так, принцесса. Длинными движениями, прямо как с коровами.

Это определенно тот самый мужчина. Я бы узнала это лицо где угодно, даже без ушей, носа и языка, изрыгавшего такие грязные слова.

— Ты так хорошо ее доишь, девочка.

Разворачиваюсь, хватаюсь за край стола и меня рвет.

Я сижу верхом на спинке металлического стула, терпеливо ожидая, когда этот ублюдок очнется. Несмотря на прошедшие десятилетия, один из моих любимых заброшенных складов до сих пор стоит нетронутым, словно всё это время ждал моего возвращения. И вот мы здесь, наблюдаем за последним моментом покоя, который этот человек когда-либо познает. Отныне он будет знать только боль и страдания.

Марк Арчер — лучший друг Кита Кэмпбелла и тогда был мудаком, а теперь стал еще большим монстром.

Похрустывая шеей, я сжимаю челюсти. Каждое нервное окончание в моем напряженном теле горит. Я чертовски готов к нему.

К тому времени, как он наконец начинает шевелиться, порывы ветра через дыру в крыше в дальнем конце здания заносят в помещение снежную крупу. Холодно, но я настолько взвинчен, что не чувствую этого, хотя мое дыхание застывает в воздухе белым паром.

— Что… — начинает он, моргая и осматривая комнату. — Какого черта? — Затем до него, кажется, начинает доходить, что что-то серьезно не так. Он смотрит вниз на свое голое тело и на веревки, которыми он привязан к металлическому стулу. — Что это, блять, такое? — Он пытается вывернуться, и его взгляд взлетает ко мне, глаза расширяются от узнавания, когда я медленно поднимаюсь со своего места. — Хэммонд? Робби Хэммонд?

— Давно не виделись, дружище.

— Но ты же в тюрьме. Тебя поймали. — Его попытки вырваться становятся все отчаяннее, а в глазах поселяется ужас.

Когда я делаю шаг ближе, он вздрагивает и заметно отшатывается. Я приседаю на корточки перед ним, делая вид, что изучаю изогнутый охотничий нож в своей руке.

— Меня и правда поймали, но я сбежал. — Я улыбаюсь ему, направляя лезвие в его сторону. — Ты причинил вред моей девочке.

— Что? — выпаливает он, откидываясь назад так сильно, как только может, чтобы отстраниться от ножа. — Какая девочка?

— Дочь Кэмпбелла. — Я склоняю голову набок, наблюдая, как он борется с веревками. Это бесполезно. Он не сбежит, пока я не закончу с ним.

Его глаза расширяются, и он открывает рот, без сомнения, чтобы изрыгать ложь, но я обрываю его:

— Я всегда знал, что ты мудак, Арчер. Но я никогда не принимал тебя за растлителя малолетних.

— А теперь ты меня судишь? — выплескивает он, и сквозь пелену страха прорывается ярость. — Ты убил кучу женщин.

— Я никогда не называл себя ничем иным, кроме как хладнокровным монстром. — Я поднимаюсь во весь рост.

Вспотевший Арчер начинает заикаться, когда я расстегиваю джинсы и опускаю молнию.

— Слушай, чувак, мне жаль. Это было давно, прямо как у тебя с теми девчонками. Мы оба изменились… — Его слова превращаются в бульканье, когда я спускаю ему на лицо, устраивая ему золотой душ, чтобы согреть перед тем, как разрезать на куски.

Закончив, я застегиваюсь и провожу рукой по волосам.

— Ты знаешь, как же я скучал по убийствам? По этому грёбаному драйву?

Весь в моче, он осыпает меня отборным матом. Я сжимаю его волосы в кулак и прижимаю нож к его щеке, рыча ему в лицо:

— Я с наслаждением буду резать тебя медленно.

— Что ты, блять, делаешь? — спрашивает он, когда я хватаю его руку и силой разгибаю пальцы. — Какого черта? Отпусти меня, Хэммонд!

Придерживая его палец, я медленно провожу языком по нижней губе.

— Блять, мужик, давай поговорим. Я же ей физически не навредил. Можешь сам посмотреть. На ее теле нет ни единого шрама. Это было просто невинное развлечение. Я ее не трахал. Не то что Кит и Дэйв.

Вдыхая воздух, я смакую запах страха, а затем одариваю его своей самой леденящей улыбкой.

— Будет всего лишь чуточку больно.

Его крик пронзает всё здание, и птицы срываются с насиженных мест на крыше, когда я вгоняю нож под ноготь. Я сдираю его, тихонько посмеиваясь.

— После этого мне потребуется хорошенько, жестко трахнуться.

Хватая следующий палец, я не жду, пока он перестанет рыдать, прежде чем засовываю лезвие под ноготь и отделяю его от ногтевого ложа. Я повторяю процесс с каждым пальцем, пока все десять окровавленных ногтей не оказываются разбросанными на цементном полу среди сухих листьев и мусора.

Я шлепаю его по лицу.

— Мы только начинаем. Не вырубайся на мне пока что. — Переставив свой стул, я плюхаюсь на сиденье, снова расстегиваю ремень, освобождаю свой ноющий член и сжимаю его в окровавленном кулаке.

— Ты, блять, больной, — харкает Арчер, пока я дрочу перед ним.

— У всех свои тараканы, — с хриплым ворчанием признаю я. — Тебе нравится осквернять невинные души. А мне — причинять боль. — Сознание заволакивает, рисуя самую яркую, восхитительную картину: моя Саванна, разложенная передо мной голая, ее розовая киска выставлена напоказ для меня. Я стону, яростнее роботая рукой, представляя ее бледные ляжки, испачканные кровью и спермой.

— Что ты, черт возьми, теперь делаешь? — почти кричит Арчер, когда я отпускаю свой твердый член и подхожу к нему.

— Скажи мне, — мрачно шепчу я, снова хватая его за руку. — Что тебе больше всего в ней нравилось тогда?

— Ты ненормальный, Хэммонд. Клинический псих. Что ты, блять, творишь?

Похрустев шеей, я отсекаю ему палец ножом. Ржавое, затупившееся лезвие уже не такое острое, как раньше, и требуется усилие, чтобы отрезать все десять пальцев на его руках.

К тому времени, как я заканчиваю, с моего члена капает предэякулят.

Я откидываюсь на сиденье, швыряю большой палец обратно в него и хватаю свой член, начиная наяривать его ноющую длину. Он уже почти без сознания и едва может держать голову.

Закусив губу, я свободной рукой опускаюсь вниз, чтобы пощипать свои яйца, — мне нужна доля боли, чтобы кончить.

Стоны Арчера от боли смешиваются со звуком шлепков кожи и моим глубоким кряхтением, создавая симфонию извращенного зла. Я запрокидываю голову между плеч и ускоряю темп, яростно работая своим членом так, что вены на предплечье вздуваются.

Я бы хотел, чтобы Саванна была здесь, на коленях, с ее хорошеньким маленьким ртом, открытым и готовым принять мою сперму.

Поднявшись на ноги, я подхожу к Арчеру и бью его по лицу, чтобы привести в чувство.

— Ты заставлял ее глотать твою сперму?

— Да.

Боевой дух покинул его. Я разочарован. Я думал, что потребуется больше времени, чтобы сломить его, но вот он, добровольно признающий, какой он, блять, урод внутри.

— Мы называли это «Подои корову».

Моя рука на члене замирает, пока что-то уродливое клубится у меня внутри.

— Вы что делали?

— Мы превратили это в игру. — Его слабый голос едва слышен. — Я изменился, Хэммонд. Я больше не занимаюсь такой херней. Но ты не изменился ни капли. Ты причинишь боль этой девочке, прямо как тем другим. Ты не можешь любить женщину, не калеча их.

— Что ж… — я возобновляю работу рукой, игнорируя сжатие в груди и сомнения, вызванные его словами. — Давай и мы поиграем в игру. Посмотрим, как хорошо ты доишь корову. — Я протягиваю руку к его изувеченной кисти и помогаю ему обхватить ею мой член под аккомпанемент его крики агонии. — Не очень-то хорошо получается у тебя хватать, да? Ты полный ноль в этих играх. — Бросая его руку, я продолжаю наяривать, используя его кровь как смазку.

Мои яйца напрягаются, и удовольствие достигает точки кипения. Я вцепляюсь в его волосы и издаю сдавленный стон, извергаясь ему на лицо, разрисовывая его, как гребаную картину Казановы. Вот что он получает за боль, причиненную Саванне.

Наклонившись, я шепчу ему на ухо:

— Око за око.

Испачканные кровью джинсы, я убираю свой член и хватаю его за лицо. Я подношу лезвие к заду его уха и распускаю зловещую, холодную улыбку.

— Мне любопытно посмотреть, сколько боли ты сможешь вынести, прежде чем отключиться.

Затем я аккуратно отсекаю его ухо.

Я пытаюсь скрыть легкую дрожь в руках, включая кофемашину и доставая из шкафчика чистую чашку.

— Вы точно не хотите кофе?

Детектив Чапмен вежливо улыбается.

— Я воздержусь, спасибо.

Рядом с ним детектив Брим тоже отказывается, и я поворачиваюсь обратно.

Когда кофе готов и налит в мою чашку, я сажусь напротив детективов. Он слишком горячий, так что я начинаю на него дуть, чтобы было чем заняться, и не знаю, куда смотреть. Отрубленная голова Марка Арчера лежит у меня в морозилке, пока я не придумаю, что с ней делать. Теперь, когда у моего дома постоянно припаркована полицейская машина, будет очень подозрительно, если я начну закапывать что-то у себя во дворе или под патио. И я не могу просто выбросить её в мусорный бак снаружи.

А теперь мне приходится сидеть здесь, будто у меня кол в заднице торчит, изо всех сил стараясь не смотреть через плечо Чапмена на морозилку.

— С вами всё в порядке, мэм?

— А? — Я моргаю, чуть не проливая кофе.

Он протягивает руку и придерживает мою.

— Вы кажетесь немного не в себе.

— Я плохо сплю, — лгу я.

Тёплая рука Чапмена ободряюще сжимает мое запястье, прежде чем он убирает её обратно на стол.

— Вы уже нашли его? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Он качает головой.

— Пока нет, но мы обыскиваем всё вокруг.

Я делаю глоток кофе, мое сердце бешено колотится, я слабо улыбаюсь.

— Вы знаете этого человека? — Чапмен продвигает в мою сторону фотографию Арчера.

— Он был другом моего отца.

— Его исчезновение заявили сегодня утром.

Ещё бы. Неожиданно.

— Убийца с Моста?

Чапмен пристально смотрит на меня. Слишком пристально. Затем он пересаживается на стуле, коротко переглядываясь с Бримом.

— Мы подозреваем, что исчезновение Марка Арчера связано с вами. Жертвами Убийцы с Моста были все женщины, которых на следующее утро находили привязанными к мостам. Вообще-то, — он ставит локти на стол, — мы надеялись, что вы сможете пролить свет на эту ситуацию.

Хмурясь, я ставлю чашку на стол.

— Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Насколько хорошо вы знали Марка Арчера?

— Он был близким другом моего отца, когда я была маленькой. Он приходил каждую среду на покер. Потом мой отец заболел…

— И они потеряли связь, — заканчивает он за меня.

Я мягко киваю, уставившись в свой кофе.

— Он когда-нибудь причинял вам вред, мисс Кэмпбелл?

По моей груди разливается боль, я сглатываю комок, застрявший в горле, и качаю головой.

— Нет, никогда.

— Вы уверены?

Я открываю рот, чтобы ответить, как вдруг раздается резкий стук в парадную дверь. Нахмурившись, я поднимаюсь на ноги.

Кто бы это мог быть?

— Прошу прощения, я на секунду, — говорю я детективам и направляюсь в прихожую. За дверью вырисовывается внушительная фигура широкоплечего мужчины, скрытая тенью от козырька крыльца.

Открыв дверь, я замираю на месте, дыхание перехватывает у меня в горле.

Его губы изгибаются порочной улыбкой, кепка надвинута низко, скрывая волосы. Он стучит по бейджику на своей груди.

— Приятно познакомиться, мэм. Вы сообщали о засоре в ванной.

Я смотрю на бейдж, который явно не его, и замечаю размазанную кровь на его краю. Форма сидит на нем идеально, будто он специально выбрал этого конкретного сотрудника, чтобы украсть его одежду.

Я с трудом сглатываю и отступаю в сторону, затаив дыхание. Он проходит мимо, слишком большой для этого мира, с его широкими плечами, щетинистым подбородком и мужским запахом.

— Где у вас ванная?

Я провожу его мимо кухни, где меня ждут детективы. Мое сердце бешено колотится в грудной клетке, и я указываю на лестницу.

— Наверху. Третья дверь направо.

Он кивает.

— Спасибо, мэм.

Мои ресницы трепещут, пока Робби поднимается наверх. Да у него же стальные нервы. Прятаться у всех на виду.

Пока я не успела впасть в панику от того, что у меня в морозилке лежит отрубленная голова, а наверху — серийный убийца, я возвращаюсь на кухню и плюхаюсь на стул. Я тянусь к чашке.

— Проблемы с сантехникой?

Я давлюсь кофе, кивая головой.

— Наверное, волосы.

— Мы не будем отнимать у вас больше времени. Если вы вспомните что-нибудь о Марке Арчере, что могло бы быть нам полезно, дайте нам знать.

— Обязательно.

Чапмен кивает, и Брим выходит.

— Я с вами свяжусь, мисс Кэмпбелл.

Я провожаю его в прихожую, мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

Как только дверь закрывается, я поворачиваю замок и смотрю на лестницу в конце коридора. Робби в моем доме и ждет меня.

Это такая плохая идея.

Мне следует сказать Чапмену.

Отбросив эту мысль, я поднимаюсь по скрипучим ступеням, и время словно замедляется, когда я заглядываю за угол. Его нигде не видно, и давит зловещая тишина.

Я сжимаю руки по швам и делаю размеренные, медленные шаги к двери ванной. Снаружи проезжает машина, разрывая густую тишину, которая сжимает в тисках мое хрупкое рассудок.

— Робби?

Ответа нет.

Неритмичный стук моего сердца вызывает головокружение, и паника так близко, что я почти чувствую её вкус на языке. Полагаю, что когда дело касается Робби, здоровая доза страха всегда будет присутствовать. Это цена, которую я плачу за то, чтобы быть в центре его внимания, ослепленная интенсивностью его одного лишь присутствия. Я чувствую его сейчас, толкая дверь в ванную и заглядывая внутрь. Он повсюду вокруг меня. Ждет и наблюдает.

— Робби?

Ванная пуста. Я оборачиваюсь, бросая взгляд на приоткрытую дверь спальни. Сердце уходит в горло, я полностью разворачиваюсь.

— Робби? — Мой дрожащий голос звучит еще слабее.

Медленно приближаясь, я замираю прямо у двери, прислушиваясь к любым звукам. Тишина.

Я надавливаю на дубовую дверь. Петли скрипят, когда я заглядываю внутрь. Робби стоит у окна, засунув руки в карманы, ко мне спиной. Он знает, что я здесь, но не оборачивается и не подает знака, что заметил меня, когда я вхожу в комнату.

— Ты убил хозяина этого костюма? — осторожно спрашиваю я.

Он поворачивает голову, касаясь подбородком плеча, и отвечает:

— Тебя бы это смутило, если бы я это сделал?

Нервно облизывая губы, я продвигаюсь глубже в комнату, сохраняя дистанцию. Робби опасен. Больше зверь, чем человек. И хотя что-то подсказывает мне, что он никогда не причинит мне вреда, он выводит меня из равновесия как лучшим, так и худшим образом.

Я протягиваю руку, позволяя пальцам скользнуть по цветному покрывалу, не сводя взгляда с его спины. Мне любопытен он, и это любопытство приковывает меня к месту. Провожаю взглядом его плечи, спину и сужающуюся талию, я шепчу:

— Возможно.

Его губы изгибаются в улыбке, и он полностью поворачивается ко мне, его глаза ловят мои.

— Тебе понравился мой подарок?

Голова.

С любопытством я провожаю взглядом каждый его жесткий угол, каждый изгиб его груди, представляя её обнаженной.

— Откуда ты так много обо мне знаешь, Робби?

— Я заставляю тебя нервничать? — Его хриплый голос заставляет мое сердце бешено колотиться.

Я поднимаю глаза на него.

— Было безрассудно приходить сюда, Робби.

Усмехаясь, он опускает подбородок на грудь и медленно, чувственно проводит языком по губам, и я чувствую это всем телом, до кончиков пальцев ног.

Эти губы касались меня.

— Ты делаешь меня безрассудным, Саванна. Ты заставляешь меня хотеть нарушить все гребаные правила, только чтобы снова вкусить тебя. Если это делает меня животным, что ж, пусть так.

Я делаю еще один шаг ближе, останавливаясь как раз на расстоянии вытянутой руки. Его темные глаза скользят по моему лицу, согревая изнутри, и он стирает расстояние между нами последним шагом, убирая мои волосы за ухо своими теплыми, грубыми пальцами. Я задерживаю дыхание, пойманная подводными течениями его темного океана. Затянутая на дно без всякой надежды всплыть.

— Такая совершенная.

— Зачем ты убил его, Робби?

Он подходит еще ближе и берет мое лицо в свои большие татуированные ладони. Чувственный взгляд, которым он скользит по каждому сантиметру моего лица, прежде чем остановиться на моих губах, заставляет мое сердце биться чаще. Я как воск в его руках, готовый принять любую форму, которую он захочет, с той зловещей обещанием в его темнеющих глазах.

Разрушь меня, Робби.

Сделай меня своей.

— Я сделал это для тебя.

Мои ресницы трепещут, слезы готовы хлынуть.

— Я не просила тебя делать это.

— Просила, — он нежно целует меня в уголок губ, шепча. — Когда ты открыла свое сердце такому монстру, как я.

— Ты не монстр.

— О да, детка, я монстр. Я худший из них всех. — Его горячее дыхание танцует на моих покалывающих губах. — Марк Арчер. На одним монстром из твоего прошлого меньше, о котором тебе нужно беспокоиться. Поверь мне, я не успокоюсь, пока не переловлю их всех. И только тогда я позволю себе снова вкусить эти сладкие губы.

Погодите, что?

— Ты уходишь? — спрашиваю я, когда он обходит меня и направляется к двери.

Он оборачивается в дверном проеме, и мою грудь сжимает боль от выражения сожаления на его красивом лице.

— Почему?

У него дергается мышца на челюсти.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Причинять мне боль?

Он отводит взгляд, рассеянно глядя на окно, прежде чем его темная, измученная бездна возвращается, чтобы пожирать мое лицо.

— Я не знаю, как дать тебе то, что тебе нужно, Саванна. — Его плечи опускаются, и он позволяет мне мельком увидеть человека за всей этой тьмой. — Я никогда не прикасался к женщине, не причинив ей боли. — Он слегка пожимает плечами, смотрит на меня, у него бешено дергается мышца на щеке. — Я не смогу жить с собой, если причиню тебе боль.

— Ты обманываешь себя. — Я преодолеваю небольшое пространство, пока не оказываюсь так близко к нему, что тепло его тела проникает сквозь мою одежду. Вытягиваю шею и смотрю в его бездонный океан — каждую трещину и несовершенство. — Ты не причинил мне боли в тюрьме, когда я сняла с тебя наручники. — Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему, но замираю, заметив, как он напрягся. — Я никогда не чувствовала себя такой живой, Робби. — Опуская руку, я сглатываю обиду, которую чувствую, когда он отгораживается от меня. — Ты не причинил мне боли и в ту ночь, когда преследовал меня у реки.

Мягкие пальцы скользят под моей челюстью, и он приподнимает мой подбородок.

— Первую девушку, которую я убил, я убил случайно. Она просто хотела убедиться, что со мной всё в порядке, а я обхватил её горло пальцами и не переставал сжимать, пока она не умерла. Ты слышишь меня, Саванна? Я не хотел убивать её, но я это сделал. — Он наклоняется, заставляя меня смотреть ему в глаза. — Я не могу пообещать, что не сделаю того же с тобой, но я могу пообещать, что убью каждого гребаного дракона из твоего прошлого и принесу их головы тебе на блюдечке. Я монстр, Саванна. Так позволь мне делать то, для чего я был рожден. Позволь любить тебя так, как я только умею.

Он выходит, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня смотреть на пустой дверной проем с комом в горле и шепотом поцелуя на губах. Я бросаюсь за ним, перехватывая его как раз у лестницы.

Обходя его, я позволяю ему увидеть правду в моих глазах.

— Так причини мне боль, Робби. Я хочу этого. — Я кладу ладонь на его бешено колотящееся сердце, поражаясь тому, что могу так влиять на такого человека, как он. — Впусти меня. Я тебя не боюсь.

Одним резким движением он обхватывает мою шею рукой и с такой силой прижимает меня к стене, что из моих губ вырывается вздох.

— Ты не знаешь, о чем просишь.

Мое горло двигается под его теплой ладонью, пока я проглатываю весь страх.

— Ты не знаешь меня, Робби. Может быть, я тоже монстр.

Его пальцы дрожат на моей шее.

— Именно так я убил её. В точно такой же позе.

Мое сердце глухо стучит, пока он изучает мои глаза с такой интенсивностью, что сжигает все стены, которые я когда-либо строила. Мне нужна боль, которую я вижу в этих темных глазах. Мне нужно всё. Он мне нужен.

— Ты не причинишь мне вреда.

— Разве нет? — сквозь зубы говорит он, и его челюсть напряжена.

Я качаю головой.

— Нет, не причинишь, Робби.

Его горький, холодный смешок лишен какого-либо намека на нежность или ободрение, оставляя меня наедине с последствиями его бурных эмоций.

— Желание есть? Ты фантазируешь о том, чтобы причинить мне боль? — Я спрашиваю, не отрывая от него взгляда. — Тогда сделай это. Причини мне боль. — Когда он глухо рычит у себя в груди, я продолжаю: — Видишь, Робби? Ты не можешь заставить себя сделать это. Вот почему я тебе доверяю. Даже сейчас, измученный борьбой со своими демонами, ты отказываешься позволить своей тьме захватить тебя.

У него дергается мышца на челюсти, и он отпускает меня с последним рваным рыком, прежде чем сбежать вниз по ступеням. Дверь с грохотом захлопывается, и я зажмуриваюсь, чтобы не дать слезам упасть. Мое сердце разрывается от боли, клитор пульсирует, а рассудок медленно ускользает сквозь пальцы. Мне нужно как-то до него дотянуться, пока не стало слишком поздно.

Как бы я ни бежал от своего прошлого, я всегда возвращался сюда, изголодавшись по ласке. Даже токсичной. Я не планировал этого, но когда сгустились холодные ночи и одиночество впилось когтями в сердце, я оказался у трейлера, дрожа под проливным дождём.

Мама со скрипом приоткрыла дверь, взглянула на меня и отступила в сторону, туже завязав свой розовый халат.

У меня больше никого не было.

Я был уже слишком большим и сильным, чтобы она могла меня бить. Слишком высоким, чтобы она могла вымещать на мне свой гнев и обиду. Теперь я служил другой цели. Заполнял другую дыру в её жизни.

Но голоса в голове становились всё громче, всё настойчивее, шепча такое: «Она тебя ненавидит. Ты ничтожество. Убей её. Перережь ей глотку. Думаешь, ты ей не безразличен? Ложь. Ты никому не нужен. Положи конец её страданиям. Разве не круто было бы почувствовать, как жизнь уходит из её тела? Увидеть, как свет угасает в её глазах. Только тогда ты будешь свободен».

— Робби, малыш, — прошептала мама, пробуждаясь в постели. Привязанная к каркасу кровати, стяжки на её костлявых запястьях впивались в бледную кожу, когда она дёргалась.

Я включил ночник, залив комнату тусклым светом. Глаза мамы расширились, когда я крепче сжал рукоятку топора в руке.

— Робби? Что ты делаешь?

Её маленькие обнажённые груди запрыгали, когда она с новой силой попыталась высвободиться из пут. В её голубых глазах мелькнула паника. Она извивалась и дёргалась, из-за чего стёганое одеяло сползло ещё ниже. Мой взгляд скользнул к тёмным кудряшкам между её бёдер, и в животе всё сжалось и завертелось. Я до побеления костяшек сжал деревянную рукоять в руке, позволяя ей быть моим якорем.

— Отпусти меня, Робби, — ресницы мамы блестели от слёз.

Изруби её на куски.

Я хрустнул шеей, полностью отдавшись во власть шёпота.

Мой отвердевший член дёргался о голый живот, и я придвинулся ближе, наблюдая, как мама хнычет. Я стоял у кровати, проводя лезвием топора по маминому животу, меня переполняли сила и адреналин — разительный контраст с тем чувством беспомощности, которое я всегда испытывал рядом с ней.

Рыдая, она дрожала от страха, и я склонил голову, внимательно прислушиваясь к этому звуку.

— Робби, п-пожалуйста, отпусти меня. Я извиняюсь. Я не должна была б-бить тебя, когда ты рос. Мамочка тебя л-л-любит.

— Любовь, — прошептал я, глядя, как лезвие вонзается в её тёмные лобковые волосы.

Мама зарыдала сильнее.

Убей её. Сделай это!

— Ты не знаешь значения этого слова.

— Положи топор, Робби, — мама изо всех сил пыталась сделать свой дрожащий голос твёрже. — Давай поговорим.

Посмотри на неё. Так жалка и слаба. Приятное чувство, да? Впервые всё контролировать.

— Голоса не умолкают, — пробормотал я, тупо уставившись на топор. — Они не дают мне спать по ночам.

Хныкая, мама на мгновение зажмурилась, словно молясь о внутренних силах справиться с подступающей паникой.

Страх — это всё, что я знал, благодаря ей.

Но не сейчас. Впервые власть была в моих руках, и я видел, как моя мама умоляет о пощаде. Для женщины, которая любила причинять такую боль и страдания собственному ребёнку, она сейчас меня разочаровала — рыдала и умоляла меня, словно у меня есть сердце.

Я был продуктом её любви. Холодным. Жестоким. Беспощадным.

Садистом.

— Что ты делаешь? — спросила мама, вытягивая шею, когда я прислонил топор к кровати.

Я потянулся к рулону скотча на тумбочке, оторвал полоску, не отрывая взгляда от её испуганных глаз. Положив рулон обратно рядом с её бутылкой водки и полупустой пачкой сигарет, я заклеил ей рот липкой лентой, чтобы заткнуть её.

Мне нравилась она такая, со слезами, катящимися из уголков её стеклянных глаз, дёргающаяся в наручниках, её маленькие груди подпрыгивающие.

Присев рядом с ней на краю кровати, я потянулся за пачкой сигарет, прикурил одну и отшвырнул зажигалку обратно на тумбочку.

Мама плакала, отчаянно пытаясь высвободить свои кровоточащие запястья, пока я молча курил, наблюдая за её борьбой. Это было умиротворяюще.

Впервые голоса на заднем плане смолкли, моё сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось.

Прищурившись, я сделал последнюю глубокую затяжку и поднял сигарету перед лицом. Она почти догорела до фильтра, уголёк светился оранжевым. Я выпустил дым из лёгких и взглянул на маму, которая переводила свои налитые кровью глаза с меня на сигарету и обратно.

Наслаждаясь её страхом, я медленно опустил её, внимательно наблюдая за её лицом, пока тлеющий уголёк зависал менее чем в дюйме от её розового соска.

Мне нравились её слёзы, её приглушённые мольбы и прерывистое дыхание. Мне нравился их вкус в спёртом воздухе. Снаружи выл ветер, и силуэт голого дерева рядом с трейлером танцевал за занавеской, постукивая по стеклу, словно желая войти в этот дом ужасов.

Сделай это…

Я поймал взгляд мамы и опустил сигарету. Она закричала, когда её кожа зашипела, наполнив воздух запахом палёной плоти и боли.

Вдыхая, я схватил свой твердеющий член, чтобы облегчить восхитительную боль между бёдер. Я был больным, за то, что мне это нравилось.

Вот же черт.

Вскоре мамины крики приобрели более сладкий и жуткий оттенок, а её грудь сотрясали рыдания, от которых содрогалась диафрагма.

Восхитительная дрожь бегала вверх и вниз по моему позвоночнику, пока я наблюдал, как растущий ужас разгорается в её обычно тусклых глазах.

Причини ей боль снова.

Пока она продолжала плакать, хныкать и дрожать, я медленно поднялся и потянулся за топором.

Мне нужно было торопиться, а то кто-нибудь услышит. Не то чтобы кому-то было дело. Не в этом трейлерном парке, где мужья регулярно избивают своих жён. Крики здесь не в диковинку.

Пока мой член отбивал неровный ритм в такт бешено стучащему сердцу, я крепче сжал деревянную рукоять. Мама закричала, стяжки впились в её плоть. Она дёргалась и билась, дико лягая ногами, словно это могло спасти её от неминуемой смерти.

Ничто не могло. Особенно теперь, когда тьма внутри меня наслаждалась её борьбой и сладким смрадом её страха в воздухе. У моего члена был собственный пульс. Возбуждение, не похожее ни на что, испытанное мной прежде, бежало по моим венам.

Я поднял топор в воздух и опустил его. Пот выступил на лбу, когда я выдернул его из её бедра. Кровь брызнула, залив пожелтевшие простыни. Я ударил снова, отсекая ногу. Резкая белизна её кости привлекла мой взгляд. Мама быстро истекала кровью, её мучительные крики превращались в хныканье.

Ещё, — прошептали голоса.

Подняв топор, я ударил её в живот, кровь забрызгала моё лицо и голую грудь. Моя собственная грудь тяжело вздымалась, когда я снова и снова опускал топор, рассекая её туловище.

Мама была в трёх кусках, окружённая кровью, внутренностями и кусками плоти.

На трейлер наконец опустилась тишина. И не простая тишина, а то чувство покоя, которое я ощущал впервые в жизни.

Сев на край матраса, я окровавленными пальцами отодвинул её спутанные волосы с бледной щеки и прошептал:

— Я люблю тебя, мама.

Её мёртвые глаза смотрели в пустоту, она была неподвижна и спокойна, словно одобряла свой жестокий конец. Мама наконец освободилась от своих демонов. Что ещё важнее, она наконец полюбила меня.

Наклонившись, я поцеловал её влажный лоб, затем поднялся на ноги и крепче сжал деревянную рукоять. Предстояло ещё так много работы, а мой член требовал разрядки.

Саванна во сне выглядит безмятежной.

Исчезло напряжение в мышцах, ушла та легкая прерывистость дыхания, что бывает, когда она борется с тревогой. Ее тихие вдохи отзываются болью в моей груди, напоминая, что я не могу держаться от нее подальше.

Сидя в кресле в углу ее комнаты, я, окутанный тенями, упираюсь локтями в колени и провожу двумя пальцами по губам успокаивающим жестом, наблюдая за ней. Правда в том, что Саванна буквально валит меня с ног. Я никогда не знал страха, подобного тому, что она во мне пробуждает. Страха причинить ей боль или, что еще хуже, увидеть разочарование в ее прекрасных глазах. Я всегда был и остаюсь разочарованием.

Недостаточно хорошим.

Саванна шевелится и тихо стонет во сне, заставляя каждую мышцу в моем теле напрячься. Я задерживаю дыхание, пока ее собственное дыхание снова не замедляется, и эта внутренняя тяга втягивает меня, как рыбу на крючок.

Поднявшись на ноги, подхожу ближе к ее кровати, старательно избегая скрипучих половиц.

За окном мягко стучит по стеклу дождь, но я заворожен женщиной, что сумела вонзить свои острые ноготки мне прямо в сердце.

Одеяло сползло к ней до пояса, обнажая полоску кожи там, где майка встречается с хлопковыми шортами, и мои пальцы горят желанием ощутить ее гладкую кожу. Сжать ее, пока мои отпечатки не оставят на ней неизгладимых следов.

Во рту пересохло, я сглатываю, но эту жажду не утолить. Не до тех пор, пока я снова не вкушу ее.

Я провожу кончиками пальцев по изгибу ее талии вдоль края майки. Она теплая, мягкая и чертовски идеальная. Она также хрупкая, как фарфор.

Тени вокруг сгущаются, пока я представляю, как фантастически было бы разбить ее и увидеть, как она рассыплется на острые осколки под моим прикосновением.

Я вонзаю зубы в нижнюю губу, подавляя стон. Член напрягается под тканью штанов, а пальцы на ее талии непроизвольно вздрагивают, сопротивляясь разрушить ее совершенство.

Саванна шевелится, снова постанывая, и с каждым подъемом и падением ее груди мои пальцы касаются все большей площади ее кожи.

Пристально наблюдая за ней, я замираю.

Она переворачивается на спину с тихим вздохом, который заставляет мой член снова дрогнуть.

Ее твердые соски видны в слабом свете уличного фонаря, упругая грудь выпирает под тонкой тканью топа. Не в силах сопротивляться, я просовываю палец под край майки и приподнимаю ее, обнажая мягкие холмики ее прекрасной груди.

— Черт возьми. — Мой хриплый голос чуть громше шепота, когда я протягиваю руку, чтобы щипнуть ее левый сосок. — Ты идеальна, детка.

Ее спина выгибается навстречу моему прикосновению.

Я чертовски возбужден и изнываю от желания.

Расстегиваю одной рукой джинсы, оттягиваю ее сосок, завороженный ее приоткрытыми губами и тихими стонами, что взывают к чудовищу внутри меня.

Я стараюсь не разбудить ее, взбираясь на кровать и сталкивая джинсы до середины бедер. Встаю над ней на колени, обхватываю рукой свой воспаленный член, водя по его толстой длине, ладонью другой руки сжимаю ее грудь, разминая мягкие округлости.

Удовольствие пробегает покалыванием по позвоночнику, я чувствую, как набухли вены на шее, и запрокидываю голову.

Ебатььь, как же это приятно.

Саванна издает стон, и мой взгляд мгновенно возвращается к ней, будто оттянутый резинкой. Ее сладостные звуки и твердые соски сводят меня с ума. Я чертовски жажду ее.

Сдвигаюсь ниже по кровати, осторожно снимаю с нее шорты и обнаруживаю, что ее киска голая и так, мать ее, соблазнительна. Я тянусь к своему пульсирующему члену, водя по его твердой длине, в то время как просовываю палец в ее щель, довольный, когда она раздвигает ноги — влажная и готовая для меня. Даже во сне она моя идеальная игрушка.

Я проникаю в ее тугой вход, с моего члена капает предэякулят. Ее скользкая жара обволакивает мой палец, я собираю влагу большим пальцем и провожу им по ее пухлым губам. Удивление пронзает меня, когда она втягивает его в рот. Но она не просыпается, и ее теплый рот вскоре расслабляется вокруг моего пальца. Я вытаскиваю его, и мой член пульсирует, жаждая занять его место. Дрожь бежит по позвоночнику, и я представляю, как грубо и глубоко вхожу в ее горло.

Работая двумя пальцами в ее киске, я дрочу свой член, пока рука не начинает ныть. Дыхание вырывается из груди хрипом, на лбу выступает пот, пока она сжимается вокруг меня. Мне до безумия нравится ощущение, как стенки ее киски сжимаются, как тиски, вокруг моих пальцев.

Когда я провожу большим пальцем по ее набухшему клитору, ее губы раздвигаются с воздушным стоном, и я замедляюсь, не желая доводить ее до края прямо сейчас, не пока она не будет вся во мне, испорченная и использованная.

Опираясь на одну руку, я позволяю взгляду скользить по каждому дюйму ее идеального тела, распростертого для меня, словно пир — бледная кожа, округлая грудь, розовые соски.

Опуская взгляд ниже, я закусываю губу. Ее киска выглядит восхитительно. Я изголодался, жажду вкусить ее. Дрочу себя быстро и жестко, приближаясь все ближе и ближе.

— Блять, детка, — выдыхаю я, нацеливая свой член на ее распахнутую киску. Струи спермы падают на ее обнаженную кожу, и я стискиваю зубы. Я ввожу член в сомкнутые ладони и подавляю еще один стон, поддаваясь мощной волне, трахая свою руку с необузданной жестокостью, потерянный под тем чертовым чарам, что она на меня навела.

Я застываю над ней, словно темная тень, переводя дыхание, мой член пульсирует от ощущений.

— Робби, — всхлипывает она во сне, звуча так непреодолимо соблазнительно, что я готов был бы спалить весь мир, чтобы вкусить ее в этот момент.

Вкусить нас.

Устроившись между ее бледных бедер, я широко раздвигаю их и затем резко вдыхаю при виде ее сладкой киски, блестящей от ее возбуждения и моей спермы. Я смотрю, как она спит, не подозревая, что я вот-вот устрою пир на ее теле, пока она не кончит у меня на лице.

Я был серьезен, когда говорил ей, что не буду вкушать ее, пока не уничтожу ее демонов, но сейчас все иначе. Она не знает, что я здесь, окутанный тенями и секретами. Когда я закончу потакать своим эгоистичным порывам, я исчезну в ночи, а она так и не узнает, что я был здесь, слишком слаб, чтобы удержаться от того, чтобы не украсть ее для себя.

По крайней мере, сейчас, когда она спит, она не может смотреть на меня с тем блеском надежды в глазах, что режет меня, словно острый клинок. Она не может заставить меня истекать кровью своей милой улыбкой.

Так я не смогу причинить ей боль.

Я смотрю на ее спящее лицо с позиции между ее раздвинутых бедер и провожу языком по ее мокрой щели, ощущая вкус ее пряного возбуждения, смешанного с моей соленой спермой. Ее губы раздвигаются с громким стоном, от которого дрожь бежит по моему позвоночнику, и я впитываю этот эротический звук. Я пробую ее снова, лижу от ануса до клитора, прежде чем приняться сосать набухшую жемчужину. На вкус она, блин, просто рай, покрытый сахаром и медом. Мой собственный эликсир.

Я вожу языком по ее клитору твердыми кругами, мои пальцы оставляют легкие синяки на ее бедрах. Чувство собственничества переполняет меня, я сжимаю ее крепче, трахаю ее тугую дырочку языком. Я пьян от нее и от того, как она извивается под моим воздействием. Ее стенки пульсируют вокруг меня, ритмично сжимаясь.

— Черт, — рычу я, слегка покусывая ее пульсирующий клитор зубами, прежде чем зажать его покрепче и простонать. Удовлетворение согревает меня, когда она кончает мне на лицо, как хорошая игрушка. Я всовываю пальцы внутрь нее и подгибаю их именно так, как нужно, пока ее пульсирующие стенки сжимают меня все туже.

— Вот так, детка. — Мои губы растягиваются в улыбку у самой ее киски. — Испачкай мне и пальцы, и лицо. Какая же ты жадина.

Я продолжаю работать в ее киске, пока ее дыхание не становится глубже, а громкие стоны не затихают. Когда из ее рта вырывается тихий храп, я вытаскиваю из нее пальцы и слезаю с кровати. Обсосав их, убираю член.

Насытившись на сейчас, мое чудовище отступает обратно в тени.

Проведя рукой по взъерошенным волосам и по лицу, я смотрю, как она спит.

Она выглядит безмятежной. Возможно, мне следует одеть ее, но собственническая часть меня хочет, чтобы она проснулась использованной и грязной, с моей засохшей спермой на коже.

Не в силах удержать, я убираю волосы с ее лба.

— Скоро увидимся, Саванна.

Войдя на кухню, чтобы перехватить чего-нибудь перед тем, как исчезнуть в безмолвной ночи, я замедляюсь и замираю.

Что-то не так.

Хмурясь, я щелкаю выключателем потолочного света и обнаруживаю сверток, лежащий на столешнице. Его здесь не было, когда я earlier проникал в дом.

Я внимательно смотрю на задернутые шторы, вспоминая о копах снаружи. Приближаясь к коробке, я ритмично сжимаю кулаки.

Каждая мышца в моем теле напрягается. Я наклоняю голову, прислушиваясь к звукам, но, кроме хода дедушкиных часов, ничего нет. Жутко тихо. Тем не менее, хищники по натуре территориальны, и от этой коробки разит, будто от фонарного столба, облитого мочой. Какая-то другая тварь шныряет по моей территории.

Саванна — моя.

Разрывая коробку, я достаю бутылку колы и отставляю в сторону, прежде чем залезть внутрь за другим предметом. Мои брови сходятся, пока я уставился на него. В голове вращаются шестеренки, пытаясь сложить недостающие кусочки пазла. Что бы это ни было — каким бы безобидным оно ни казалось — все далеко не так. Я сжимаю его в руке, затем оглядываюсь через плечо, в дверь, туда, где теперь стоит кожаный диван, с пледом в клетку, сложенным на подлокотнике.

Ярость излучается моими костями, я выхожу с кухни, половицы скрипят под моими тяжелыми шагами.

Когда я вхожу в гостиную, в поле зрения попадает телевизор. Я останавливаюсь в дверном проеме, уставившись на повтор последней гонки.

Он был выключен, когда я крался наверх, чтобы смотреть за спящей Саванной. Кто-то преследует и охотится на мою женщину, и это бесит меня. Никто не смеет преследовать ее, кроме меня. Никто не смеет заявлять права на нее, кроме меня. И, как будто этого мало, этот ходячий мертвец пытается напугать ее.

Ярость волнами проходит по моим мышцам, я скрежещу зубами, осматривая пустую комнату. Похоже, в мой растущий список предстоит добавить еще одно убийство. Никто не вмешивается в то, что принадлежит мне, и не живет, чтобы увидеть следующий день.

Упираясь локтями в стол, я массирую виски, уставившись в экран и пытаясь вникнуть в смысл написанного передо мной. Не знаю, когда именно буквы поплыли, но становится ясно, что я не могу сосредоточиться ни на чём, кроме восхитительной боли между ног, которая пронзает меня при каждом движении. Лёгкие синяки усеивают бёдра. Когда я проснулась, мои шорты валялись на полу, а майка была задрана выше груди.

Кто-то навещал меня прошлой ночью, и теперь я не могу думать ни о чём другом.

Робби несколько дней назад отказался подпускать меня близко, утверждая, что боится причинить мне боль, но потом прикоснулся ко мне, пока я спала.

Вероятно, это ненормально — насколько меня это заводит, и желать такого опасного мужчину, как он, — нездорово. Обычные женщины не сжимают покрывшиеся синяками бёдра под столом при мысли о том, как к ним во сне прикасается серийный убийца. Но я именно так и делаю.

Мало того. Я ещё и прикусываю губу, и эта боль лишь усиливает и без того восхитительное возбуждение. Я просто безнадёжна.

Мне нужно сосредоточиться на этой статье об Убийце с Моста. А не сидеть здесь и гадать, что же именно Робби со мной сделал, пока я спала. Судя по засохшей сперме на животе, можно строить догадки. И одна только мысль о том, как он дрочит и покрывает меня своим семенем, пробуждает во мне нечто по-настоящему первобытное.

Интересно, о чём он думал, глядя вниз на свою сперму на моей коже.

Он неуловимый и загадочный мужчина, которого слишком манит ко мне, чтобы держаться подальше, но который слишком напуган, чтобы приблизиться. Неудивительно, что он искал меня, окутанный тьмой и тайной. Он чувствовал себя в безопасности. Робби любит контроль и утратит его, если позволит себе чувствовать. Поэтому он так яростно его охраняет.

Как мне выманить его? Как заставить его поверить, что он не причинит мне вреда? Как заставить его понять, что я хочу всего его? И хорошего, и плохого. Особенно плохого. Мои бёдра снова сжимаются. Боль между ног пульсирует в такт сердцебиению, и я подаюсь вперёд на стуле, добиваясь трения. Я делаю это снова, вжимая распухший клитор в кожаную обивку. Искры блаженства поселились в глубине моей души. Я впиваюсь пальцами в волосы и, сдерживая стон, дёргаю их, пока боль не пронзает кожу головы. Мне нужно больше.

Снова подаюсь вперёд, на этот раз сильнее, обхватываю пальцами горло и сдавливаю его. Волна удовольствия стекает по позвоночнику прямо к киске. Когда я впиваюсь пальцами глубже, глаза закатываются. Сердце гулко стучит в ушах, я прикусываю губу до крови. Чёрт, это так приятно. Я вращаю бёдрами, гонясь за разрядкой. Ощущение нарастает, усиливается, пока у меня не кружится голова, а киска судорожно сжимается в пустоте, пока лёгкие протестуют. Ожог лишь подливает масла в огонь восхитительного жара, кружащего внизу живота.

Робби был в моей комнате, трахал свою руку и трогал меня.

Двигаясь быстрее и жёстче, закусив губу, я засовываю руку в штаны и надавливаю на чувствительный клитор.

Я уже почти там.

Кто угодно может зайти или заглянуть через перегородку моего кубикла, но я слишком возбуждена, чтобы беспокоиться. Слишком поглощена картиной того, как Робби трогает себя на коленях над моим спящим телом. Он снова искал меня, не в силах удержаться. Я для него такой же наркотик, как и он для меня.

Я ввожу два пальца в промокшую киску и трусь клитром о ладонь. Лёгкие кричат о воздухе, усиливая волну эйфории, которая накатывает на меня с очередным движением бёдер.

Каждая мышца в теле напрягается, и я кончаю, сдерживая стон. Я зажмуриваюсь, киска пульсирует вокруг пальцев. Когда рука соскальзывает с горла, воздух устремляется в мои изголодавшиеся по кислороду лёгкие. У меня кружится голова, и всё тело пульсирует.

— Чёрт, — выдыхаю я шёпотом, когда до меня медленно доходит, что только что довела себя до оргазма на работе. Из горла вырывается хриплый смешок, и я провожу руками по лицу, чувствуя себя дурой. Пальцы липкие от спермы, которая теперь и на щеке.

— Что тут смешного?

Визжа, я едва не подпрыгиваю на месте, прежде чем развернуться в кресле и бросить Эллиоту яростный взгляд. Он успокаивающе поднимает руки, тихо и низко посмеиваясь, словно мои пылающие щёки — отличный источник развлечения.

— Перестань так делать! — почти кричу я, пока сердце пытается выпрыгнуть из груди. — Какого чёрта, Эллиот?

— Прости, — говорит он, широко улыбаясь и покачивая головой.

— Не похоже, что ты сожалеешь, — бормочу я, снова потирая лицо, а потом вспоминаю, что пальцы пахнут мной. Я быстро опускаю их на колени, выразительно поднимаю брови и жестом указываю на ноутбук позади себя. — Я вроде как занята. Что тебе нужно?

Он заходит глубже в мой кабинет и указывает подбородком на экран.

— Что у тебя уже есть? — Он приближается, и когда я ёрзаю в кресле, он нависает надо мной, положив одну руку на спинку кресла, а другую на стол. Трудно сосредоточиться, когда его лицо так близко, а от его рубашки на пуговицах исходит запах кондиционера для белья.

Ёрзая, я прочищаю горло.

Его брови хмуро сдвигаются, пока он читает статью, на лице — маска концентрации.

Я слишком остро осознаю, что размазала сперму по щеке, когда терла лицо, и теперь боюсь, что он может учуять запах. На шее проступает пот, я сглатываю внезапно возникший ком в горле. Пальцы дёргаются на коленях, но я молчу.

Эллиот прокручивает экран вниз, а затем выдыхает, и его мятное дыхание касается кожи моей шеи.

Меня бросает в дрожь.

— Хорошо написано.

От удивления я выпрямляюсь.

— Думаешь?

— Думаю, ты удерживаешься от подробностей, но да, это хорошая статья. Джеймс будет петь тебе дифирамбы.

Я поворачиваю голову, скользя взглядом по его дневной щетине и едва заметному сжатию челюсти, когда его глаза встречаются с моими.

— Зачем ты здесь, Эллиот? У тебя теперь история Робби. Она твоя.

— Ты уже знаешь, зачем я здесь. — Его темнеющие глаза скользят вниз к моим губам. Спинка кресла слегка отъезжает назад, когда он отпускает стол, чтобы отвести волосы ото лба. Сердце неприятно колотится от интенсивности его взгляда, но я не останавливаю его, замираю на месте, несмотря на громкие сигналы тревоги внутри моей головы. — Почему ты убрала свои теории из статьи, Саванна?

— Какие теории? — хриплю я и прочищаю горло.

— Ты говорила на днях, что контроль убийцы ослабевает. Что он возбуждается от самого действия. — Он заправляет мои волосы за ухо. — Почему ты не включила это в статью?

— Я хочу придерживаться фактов, а не строить догадки. — Когда его пальцы касаются моего уха, я слабо добавляю: — Это может помешать расследованию.

— Или может направить детективов в нужном направлении. Это хорошее наблюдение. Тебе стоит написать о своих теориях. — Я замираю, когда он тянется к моей руке, подносит мои пальцы к своему носу, глубоко вдыхает и затем шепчет так тихо, что слышу только я: — Чапман в курсе, что ты трёшься, думая о Хэммонде?

Я выдёргиваю руку и пытаюсь встать, но он держит меня в ловушке у кресла, его губы искривляются в усмешке. Знающий блеск в его глазах скручивает мне внутренности, и я отвожу взгляд, когда он обхватывает пальцами моё горло.

— Ты прячешь его у себя дома, да? Поэтому все шторы задернуты? Не хочешь, чтобы копы через улицу увидели твой грязный маленький секрет.

— Мы уже это обсуждали, — ядовито говорю я, встречаясь с ним взглядом. — Они обыскивают мой дом, прежде чем я вхожу. Не думаешь, они бы знали, если бы Хэммонд был внутри?

Он прикладывает достаточно давления, чтобы мой пульс взлетел.

— Думаю, ты позволяешь ему трахать тебя по ночам.

Мои ноздри раздуваются, но я молчу, отказываясь показывать, как он выводит меня из равновесия, когда он так меняется за десять секунд, с горячего на ледяное.

— Почему ты не признаешь, что знаешь, где он?

— Я ничего не знаю, — язвительно говорю я, стиснув зубы. — Убери свои грёбаные руки от меня.

Его пальцы отпускают моё горло, но он продолжает удерживать меня на месте, опершись руками по обе стороны от меня и нависая, как разгневанный бог.

— Хэммонд — безжалостный убийца, который не замедлит убить и тебя, Саванна. Неужели ты и вправду настолько, блять, наивна?

— Тогда сдай меня, Эллиот, если ты так, блять, уверен, что я прячу Хэммонда. Давай позвоним Чапману.

У него дёргается мышца на щеке, пока он изучает мои глаза. Он отталкивается от кресла и встаёт. Я следую за ним, поднимаясь на ноги.

— Не притворяйся, что ты обо мне заботишься, Эллиот. Это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к Хэммонду. Проблема в тебе. — Я тычу пальцем ему в грудь. — Ты здесь проблема. В твоей потребности всё контролировать.

Он хватает меня за запястье и резко притягивает к себе, но прежде чем он успевает открыть рот, низкий раскатистый голос, который я знаю слишком хорошо, разрывает тёмные грозовые тучи в глазах Эллиота.

Моя голова резко поворачивается к двери, и сердце кувыркается, когда мой взгляд сталкивается со взглядом Робби. Белый парик и кепка, надвинутая низко на его ледяные голубые глаза, мало скрывают его личность, но я быстро понимаю, что Робби преуспевает, прячась у всех на виду.

Эллиот всё ещё не отводит взгляда от моего лица, и мне внезапно становится страшно за него. Страшно от бушующих волн в глазах Робби. Его челюсть сжимается, и искры жара пронзают меня насквозь. Я внезапно осознаю мятное дыхание Эллиота у моего виска и его болезненную хватку на моём запястье. Не говоря уже о собственническом виде, который он источает, удерживая всё внимание на мне, словно незнакомец ниже его.

— Посылка для вас, мисс Кэмпбелл.

Тёмные нотки в его хриплом голосе заставляют меня действовать. Я вырываюсь из железной хватки Эллиота на моём запястье и сглатываю, осознавая, что Эллиот может узнать Робби, если посмотрит в его сторону.

— Мы тут немного заняты, — рычит Эллиот на незнакомца, бросая на него мимолётный взгляд — слишком мимолётный, чтобы заметить, как Робби напрягся.

Во мне вспыхивает паника, и я ловлю взгляд Эллиота, когда он поворачивается, чтобы снова заговорить с Робби.

— Думаю, мы закончили. Не так ли?

Он фыркает, покачивая головой, но язвительность моих слов, должно быть, достигла цели. Он засовывает руки в карманы и выходит, не утруждая себя взглянуть в сторону Робби снова.

Как только Эллиот заворачивает за угол, Робби пересекает комнату, хватает меня за затылок и толкает вперёд. Я падаю грудью на стол, отправляя бумаги и пустую кружку от кофе с утра на пол. Он швыряет посылку рядом со мной и сжимает мою киску, его пальцы впиваются в нежную шею. Его тёплое дыхание скользит по моей щеке, а хриплый голос рычит у меня в ухе:

— Ты уже должна была понять, что мне не нравится, когда другие мужчины трогают то, что принадлежит мне.

Во мне вспыхивает ярость.

— Тогда, может, тебе стоит трогать меня самому и давать то, что мне нужно, вместо того чтобы прятаться в тени, как напуганный мальчишка.

Его пальцы дёргаются на моей шее, и я задерживаю дыхание, пока моё сердце колотится о рёбра, словно бурные волны, от которых его грудь поднимается и опускается у меня за спиной. Его рука скользит вверх, и он выдыхает, проводя пальцами по моему клитору. Я проклинаю ткань, которая мешает ему погрузить пальцы внутрь меня.

— Ты так возбуждена, что я чувствую твою влажность через штаны, — дышит он, снова проводя рукой вперёд и сжимая хватку. Моя киска пульсирует. Я облизываю губы, затем отталкиваюсь от стола, подставляя ему свою пизду поближе.

Он отпускает мою шею и одной рукой фиксирует мои запястья за спиной.

— Я дал обещание не прикасаться к тебе пока что. — Его пальцы соскальзывают, и его твёрдый член упирается в меня. Он тянется к коробке и одной рукой срывает упаковочную ленту. Его бёдра толкаются в меня, посылая шоковые волны блаженного удовольствия по моим венам, пока у меня не кружится голова.

— Загляни внутрь, детка. — Он хватает меня за руку и поднимает, его широкая грудь согревает мою спину.

— Ты приходил в мою комнату и трогал меня прошлой ночью, — указываю я, извиваясь в его хватке на запястьях. — Я пугаю тебя, Робби. Вот почему ты не хочешь трогать меня сейчас.

Игнорируя меня, он разрывает коробку. Затем он грубо хватает меня за подбородок, его щетина царапает мою щёку.

— Он плакал как грёбаный младенец. Тебе следовало бы видеть его, Саванна, умоляющего о пощаде. Я вытаскивал его кишки, пока он был ещё жив. — Его жестокий смешок посылает холодные мурашки по моей спине, резко контрастируя с горячим удовольствием, кружащимся внутри. Я хныкаю, мои груди напрягаются под блузкой, пока я пытаюсь вырваться. Его губы изгибаются у моей щеки, прежде чем он впивается пальцами в мою челюсть, заставляя меня смотреть на содержимое коробки.

Десять пальцев.

Отрезанный член.

Лужа внутренностей.

Мой желудок болезненно сжимается, но прежде чем страх успевает парализовать меня, меня резко дёргают назад, и мой позвоночник ударяется о стол. Робби впивается зубами в мою нижнюю губу и кусает достаточно сильно, чтобы вырвать болезненный вскрик. Мои руки взлетают к его груди. Я пытаюсь оттолкнуть его, но вместо этого сжимаю его униформу в кулаках.

Охотится мне в губы, когда я обвиваю его бёдрами своими ногами.

— Поцелуй меня, Робби, — умоляю я, дыша ему в рот. Он нужен мне больше, чем когда-либо.

Он хватает меня за горло, перекрывая поток воздуха.

— Ты была непослушной девочкой, хранила от меня секреты.

У меня закатываются глаза, соски покалывают в бюстгальтере. Я изнываю от желания его прикосновения.

— Ты никогда не говорила мне, что у тебя сталкер, детка. — Он цокает языком, заставляя меня замереть. Затем он отпускает моё горло и сжимает мои щёки, заставляя губы сложиться в колечко. Его глаза прожигают меня, воспламеняя искрой страха, которую он вызывает, когда я мельком разглядываю монстра, прячущегося в его тенях. — Не заставляй меня причинять тебе боль, Саванна, — рычит он низко в горле, его пальцы оставляют синяки на моих нежных щеках. — Рядом с тобой я не контролирую себя. И если ты будешь искушать меня, я свяжу тебя и выпущу наружу ту жажду, что во мне. Ту самую жажду, от которой я пытаюсь тебя уберечь.

Мои слова звучат приглушённо, когда я говорю:

— А я не хочу, чтобы ты уберегал.

Он массирует мои губы большим пальцем, дразня:

— Ты хочешь, чтобы я убил тебя, детка? Это то, чего ты хочешь? Потому что я сделаю это, если ты не будешь осторожна.

Мне правда не стоит дразнить зверя, но я, блять, не могу сдержаться, когда он так дразнит меня, появляясь ни с того ни с сего, чтобы довести меня до безумия, и снова уходя. Внаглую, блять, нет.

— Кажется, ты кое-что знаешь обо мне, малыш. — Я приподнимаюсь на локтях и разрываю его хватку на моём лице, шепча ему в губы: — Беги, Робби. Думаешь, ты здесь единственный монстр?

Он покусывает мою нижнюю губу своими острыми зубами.

— Наслаждайся подарком, красотка.

Затем он уходит, исчезая за дверью.

Моя голова падает назад, и я издаю взволнованный стон, прежде чем заглянуть в коробку рядом со мной. Я на глубокой воде, истекая кровью из пореза на ноге, пока плаваю с самой большой акулой из всех.

— Вот блять! — сдавленно рычу я, швыряя карты на стол и затушивая сигарету в переполненной пепельнице. Мой банковский счет не выдержал бы очередного проигрыша.

Напротив Михаил тихо смеется, прибирая к рукам деньги в центре стола.

— Выкладывайте, мудаки.

— Просто пиздец, чувак, — тяжело вздыхаю я, потирая лицо.

Рядом со мной Николас толкает меня в плечо. Его лицо расплывается в широкой ухмылке.

— Тебе не хватает самоконтроля. Твой проигрыш — это прибыль Михаила.

— О да, — соглашается тот, целуя пачку купюр и подмигивая мне.

Николас залпом допивает пиво и ставит пустую бутылку на стол.

— Удивительно, что Марка здесь нет.

Михаил замирает, поднимая взгляд. Мы коротко переглядываемся, и я опускаю руки на стол, постукивая костяшками по дереву.

— Его вчера внесли в список пропавших без вести.

Николас округляет глаза.

— Серьезно?

Я причмокиваю, засасывая воздух через зубы, и киваю.

Воцаряется тишина.

— Какого хуя? — выпаливает Николас.

Я протягиваю ему пачку сигарет, предлагая одну. Он выуживает одну, зажимает ее в зубах и тянется к зажигалке. Его рука дрожит, когда он прикуривает и делает глубокую затяжку, пытаясь успокоиться.

— Тот тип, Хэммонд, сбежал из тюрьмы, да? Может, он до сих пор злится на тебя за все те вещи, что вы с ним вытворяли в былые времена.

Михаил фыркает, прикладываясь к горлышку пивной бутылки.

— Думаешь, такой псих, как Хэммонд, стал бы возиться с кем-то вроде Марка? Не кажется ли тебе, что он где-то там вовсю режет баб?

Я грызу ноготь на большом пальце и трясу коленом. Эта тема заставляет меня чувствовать себя пиздец как неловко. Марка никто не видел уже несколько дней. Его машина до сих пор припаркована у его же дома.

Михаил бросает на меня взгляд, указывая в мою сторону горлышком бутылки.

— Дочь Кита написала ту статью о нем.

Мое колено начинает трястись почти яростно. Я поднимаю глаза, сцепив руки перед ртом.

— К чему ты клонишь?

— Мне это кажется совпадением, и всё.

— О чем это вы? — переспрашивает Николас, переводя взгляд с одного из нас на другого.

Я едва заметно качаю головой. Николас не знает о нашем прошлом и о том, какую хуйню мы устроили с дочерью Кэмпбелла. Если честно, я удивлен, что она так и не заявила на нас.

Бровь Михаила поползла вверх, а я сужаю глаза.

— Это возможно, — говорит он, поднимая руки у головы, будто я могу в любую секунду взорваться. — Может, старик проникся чувствами к этой девочке.

— Она уже вряд ли девочка, не так ли? — я тянусь за пачкой сигарет, выдергиваю одну зубами и хватаю зажигалку. Мне требуется три попытки, чтобы чиркнуть.

Глубоко затягиваюсь, позволяя ядовитому дыму успокоить тревогу внутри меня. Я не особо верю в предчувствия, но у меня очень сильное ощущение, что должно случиться что-то пиздец как плохое. И я не могу от него избавиться, сколько бы пива ни выпил и в скольких женщинах ни побывал.

Николас извиняется, чтобы отлить.

Когда он уходит, Михаил наклоняется ко мне через стол, будто хочет поделиться секретом. Я тоже наклоняюсь, выпуская дым в сторону.

— Я знаю одного парня, который кое-кого знает.

— О чем ты?

— Молоденькие. Прямо как в старые добрые времена.

Я задыхаюсь от дыма, колотя себя кулаком в грудь.

— Серьезно?

— Серьезно. Как же я скучал по тому, чтобы их «объезжать», понимаешь? От одной мысли аж стояк появляется.

— Это плохая идея, — указываю я, хотя не могу игнорировать вспыхнувшее внутри возбуждение.

Михаил фыркает, сдавая карты.

— Ты в деле или нет?

Он говорит не об игре, но я все равно собираю карты, а на моих губах появляется улыбка.

— Да похуй, почему бы и нет.

— Увидимся на следующей неделе, — говорит Михаил, пока я натягиваю пальто. Я проиграл еще один раунд, но я слишком пьян, чтобы париться. Я пошатываюсь на месте, с трудом засовывая телефон в карман джинсов.

Николас тоже встает, он не и близко не так пьян, как я. По пути на кухню он хлопает меня по плечу.

В последний раз помахав рукой через плечо, я выхожу из гостиной. Прихожая плывет перед глазами, и я упираюсь рукой в ободранные обои. Сегодня я проиграл слишком много денег, пытаясь отыграться. Гребаный идиот. Я никогда не учусь.

Выйдя на улицу, я чувствую, как холодный воздух бьет меня по лицу, и это немного протрезвляет. Достаточно, чтобы пойти по тротуару более-менее прямо. Фонарей мало, и они стоят далеко друг от друга. Я прохожу мимо разукрашенных граффити многоквартирных домов с заколоченными окнами. Когда же наша жизнь пошла так по пизде? Когда покерные вечера по средам перестали быть просто забавой? Когда игра завладела моей жизнью?

— Постой.

Я оборачиваюсь на звук мужского голоса позади меня. Щурясь от снежинок, пытаюсь разглядеть его.

— Ты кто?

Он целится мне в лицо пистолетом и передергивает затвор с мрачной ухмылкой, обнажающей острые клыки.

— Давно не виделись, Дэвид.

Страх сжимает мне горло. Я уставился на оружие, медленно поднимая руки по бокам.

— Я думал, мы больше не встретимся, Хэммонд.

— Забавно. Арчер сказал то же самое. А теперь пошел. — Он делает нетерпеливый жест пистолетом, и в его низком голосе проскальзывают нотки раздражения. — Пошел!

Я поворачиваюсь и оглядываю пустую улицу.

— Куда, Хэммонд?

Сильный удар по голове заставляет мои ноги подкоситься, и накатывает тьма, увлекая меня на дно. Последнее, что я вижу, — размытый силуэт Хэммонда, склонившегося надо мной.

— Сладких снов. Скоро увидимся.

Каждая мышца в моем теле ноет, когда я медленно прихожу в себя. Мои глаза открываются, и я моргаю, заметив мужчину, сидящего в кресле напротив моей кровати. Мысли медленные и вязкие. Я пытаюсь тряхнуть головой, чтобы прочистить ее, но туман не рассеивается, цепляясь за края сознания.

Как, блять, я оказался дома? Я ведь дома, да?

Вытягиваю шею, оглядывая знакомую комнату. Что-то не так. Плечи болят.

Какого хуя? Мои запястья стянуты стяжками и привязаны к каркасу кровати. Я пытаюсь вырваться, но пальцы лишь покалывает в ответ.

Мужчина говорит, его неразборчивые слова то накатывают, то отступают. Я пытаюсь пошевелить ногами, но лодыжки тоже прикреплены к кровати.

Охватывает паника, и лоб покрывается холодным потом. Я перевожу взгляд обратно на мужчину, пытаясь понять, кто это.

Его голос медленно пробивается сквозь туман. Когда он снимает капюшон, мои глаза расширяются от узнавания.

Робби Хэммонд наклоняется вперед и упирается локтями в бедра. В его пальцах болтается нож. Он сжимает его крепче и направляет лезвие на меня, заставляя мое сердце бешено колотиться.

— С возвращением, соня. Я достаточно долго ждал, пока ты очухаешься.

Я пытаюсь говорить, но мой голос заглушается под клейкой лентой на губах. Какого черта он здесь? Что ему нужно?

— У тебя милый кот. — Нож скользит по воздуху, пока не указывает на кошачью лежанку в углу, где мирно спит мой рыжий полосатый кот. — Я хотел себе такого, когда был маленьким, но моей матери это не нравилось.

Я хмурюсь, когда он пожимает плечами, будто мы обсуждаем погоду.

— Говорила, что они ссут на трейлер.

Я моргаю, ноздри раздуваются. Мои глаза расширяются, когда он поднимается на ноги и нависает надо мной, его взгляд скользит вниз по всей длине моего голого тела.

Где, черт возьми, моя одежда?

Каждая мышца в моем теле напрягается, кроме тех, что учащают дыхание. Он проводит острым концом ножа вниз по моей груди и через напряженный живот. Возникает тупая боль, и по следу лезвия проступают капельки крови. Порез был не глубже царапины, но мое сердце колотится о ребра, а ледяной страх сжимает дыхательные пути. Я неровно дышу через нос, отчаянно пытаясь вырваться из стяжек.

— Я всегда любил кровь. Хочешь знать почему? — спрашивает Робби, постукивая обухом ножа по моему вялому члену, а затем холодно улыбается и подходит к ящику с инструментами у кресла.

Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть.

Это мой ящик с инструментами, который я хранил на кухне. Робби обыскал мою квартиру, пока я был без сознания.

— Я люблю кровь, потому что это единственное, что есть у всех нас и что делает нас равными. Неважно, кто ты. Богатый, бедный, еле сводящий концы с концами или владелец яхты. Мы все истекаем кровью. — Присев на корточки спиной ко мне, он открывает ящик. — Стоит отмести всю хуйню, и мы все истекаем красным.

Его плечи двигаются, пока он копается в содержимом. Рядом со мной мерцает лампа на прикроватной тумбочке, как это иногда бывает. Я снова дергаюсь в наручниках, но вскоре сдаюсь, когда боль пронзает запястья.

Робби смотрит на меня через плечо.

— Они все также одинаково кричат.

Он поднимается на ноги, и мои глаза расширяются. В его руке дрель. Какого хуя? Я бьюсь в истерике, дергаясь и крича под клейкой лентой.

Робби хватает пистолет с прикроватной тумбочки и целится мне в голову.

— Заткнись! — Приблизившись, он упирается им мне в висок. — Мы с тобой поговорим по душам. Но мы не сможем этого сделать, если твой мозг украсит эти стены, как какой-нибудь фантазийный арт-объект.

Тошнота сводит желудок спазмом. Я пытаюсь дышать ровно, но это бесполезно. Во мне пульсирует страх, непохожий на все, что я когда-либо чувствовал.

Робби кладет дрель рядом со мной, затем срывает клейкую ленту, заставляя меня вздрогнуть от внезапной боли. Его рука с пистолетом не дрогнула. Темный взгляд в его глазах — такой я раньше не видел. Того слабака, над которым мы издевались, больше нет, и эта версия Хэммонда — бездушная, пустая оболочка.

— Мне жаль, что мы сделали тогда. Это было неправильно, — быстро выпаливаю я.

Робби смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, а затем, с каждой секундой, леденящий душу смех нарастает в его груди. Я вздрагиваю от того, насколько странно он звучит.

Он убирает пистолет от моего виска, чтобы вытереть слезы с глаз, его плечи трясутся от смеха.

— Думаешь, я на все это подписался потому, что ты вел себя как мудак в старшей школе? — Пистолет снова наведен прямо на мое лицо, и мое сердце уходит в пятки. — Попробуй еще раз, — говорит он почти соблазнительно, мурлыча слова, как ленивый кот.

— Я не знаю, ладно? — комок встает у меня в горле. — Откуда мне знать? Прошло, сколько? Лет двадцать с лишним?

Секунды растягиваются в минуты. Робби опускает пистолет и швыряет его на кресло позади себя, прежде чем взять дрель и обхватить пальцами рукоятку. Звук ее работы заставляет мое сердце бешено колотиться.

— Нет… — Я мотаю головой, ужас ползет по коже. Я рву стяжки. Я хочу уйти. Мне нужно уйти. Я не могу умереть так. Дрель снова жужжит, вращаясь все быстрее и быстрее, слишком быстро, чтобы сфокусироваться. Робби склоняет голову набок, а на его губах медленно появляется зловещая улыбка.

Он наслаждается этим моментом, впитывая его своими голубыми глазами, которые кажутся почти черными.

— Давай-ка проверим, не освежит ли это твою память.

Адреналин заливает меня, когда он подходит ближе и крепко хватает мою ногу чуть выше колена. Он упирается дрелью в мою коленную чашечку, его пальцы мертвой хваткой прижимают мою ногу к пружинящему матрасу.

— Ты уверен, что ничего не помнишь? Ничего не приходит на ум?

— П-пожалуйста, не н-надо. Что бы ты ни думал, что я сделал, давай о-обсудим это. — Я безудержно рыдаю, мой мочевой пузырь опорожняется, пропитывая матрас. — Не делай этого. — Мои мольбы будоражат тени в его холодном взгляде, он наклоняется, снова заклеивает мне рот лентой и похлопывает по щеке дважды.

Хватая мое бедро, он оставляет синяки на коже своей яростной хваткой. Затем, с последним усмехающимся покачиванием головы, будто я вызываю у него презрение за то, что обоссался, он нажимает на курок.

В колене взрывается огненная боль, и я издаю горловой, приглушенный крик, пытаясь вырваться из стяжек. Хриплый смешок Робби пробивается сквозь тошнотворный звук дрели, вгрызающейся глубоко в мою коленную чашечку. Плоть и кровь прилипают к сверлу, когда он вытаскивает его и дует на него, как на пистолет.

Я не могу мыслить сквозь ослепляющую боль, распространяющуюся по всей ноге, в то время как желудок сводят жестокие приступы тошноты. Меня вот-вот вырвет. Вот-вот, и я захлебнусь собственной рвотой. А взгляд чистого садизма в глазах Робби говорит мне, что это только начало.

Взглянув на свою ногу, я тяжело дышу, еще один рык пробивается из горла. Кровь пузырится из зияющей дыры в колене, окрашивая пропитанный мочой матрас.

Мое лицо искажается, и слезы текут ручьем. Мне так страшно.

Так чертовски беспомощно.

— Все еще нет ни малейшего понятия, почему ты здесь? — Робби хватает мою другую ногу и прижимает ее. — Хочешь сделать предположение?

Мои ноздри раздуваются, когда он подносит дрель к колену. Даже если бы я хотел предположить, я не могу с лентой на губах. Судя по блеску в его глазах, Робби знает это.

Он снова сверлит, его пальцы впиваются в мою дергающуюся ногу, пока я не кричу до хрипоты. Обжигающая боль пронзает кости. Лед и пламень. Он двигает дрелью внутрь и наружу, прежде чем вытащить ее и поднять, чтобы я увидел. Затем, пока мой рот наполняется вкусом рвоты, он швыряет дрель на матрас и засовывает палец в кровоточащую дыру.

Мои глаза закатываются, и меня сотрясают судороги, я захлебываюсь собственной блевотиной.

— Саванна Кэмпбелл. — Это прорычанное имя проплывает сквозь мое сознание, пока комната кружится.

Сорвав ленту и отдернув мою голову в сторону, насколько позволяют стяжки на запястьях и лодыжках, он вцепляется мне в волосы и держит на месте. Я блюю непереваренными кусочками моркови и колбасы, мой желудок болезненно сводит судорогой.

Вернувшись к ящику с инструментами, Робби приседает и копается в нем, пока я вдыхаю прерывистые вдохи сквозь разъедающую боль.

— Просто убей меня, — умоляю я, морщась и катаясь головой по промокшему от пота подушке. — Пожалуйста…

— Всему свое время. — Робби выпрямляется, поднимаясь на ноги. Я пытаюсь сфокусироваться на предмете в его руке, но у меня кружится голова, и я брежу от боли, не в силах сконцентрироваться ни на чем.

Я смутно осознаю, как Робби проводит рукой по контуру своего вставшего члена и похрустывает шеей, прежде чем схватить мою руку.

— Я нашел эту гильотину для сигар на кухне.

Я пытаюсь сглотнуть сквозь пересохшее горло, слабо кашляя. Холодный металл охватывает мой палец.

— Ты ведь любишь сигары и молоденьких девочек, да, Дэвид? Сколько лет было Саванне, когда вы по очереди с ней делили ложе? Шесть? Семь?

Я то проваливаюсь, то возвращаюсь в сознание, и Робби — не удовлетворенный, пока я не отключусь — хлопает меня по щеке, чтобы привести в чувство.

— Сколько ей было лет?

— Пять, — невнятно бормочу я, мой язык слишком толст для рта.

Обжигающая боль в коленях медленно превращается в глубокую, пульсирующую ломоту. Меня бросает в жар, пот струится с моей мертвенно-бледной кожи.

— Пять, — с отвращением и необузданным гневом в голосе повторяет Робби. — Знаешь… ничто не вызывает во мне такого желания убивать, как мысль о том, что вы причинили боль Саванне. Моей Саванне. Кто еще был причастен? Кит, Марк, ты, и кто еще? Назови имена.

— Пошел на хуй, — хриплю я, пока из коленей продолжают пузыриться кровь.

— Неверный ответ.

Щелк!

Когда я возвращаюсь домой, небо окрашено в густые оттенки оранжевого и розового. Солнце медленно скрывается за домом. Ворона, сидевшая на почтовом ящике, взлетает. Достаю коробку с частями тела и, выйдя из машины, обхожу «Хонду».

Я перехожу улицу, когда из припаркованной машины без опознавательных знаков, стоящей дальше по дороге, выходят Чапмен и Брим.

— Мисс Кэмпбелл.

Мои шаги замедляются, и ужас леденит кровь в жилах. Я поправляю коробку в руках, остро осознавая её содержимое.

— Детектив Чапмен. — Я киваю его напарнику. — Детектив Брим.

Взгляд детектива Чапмена скользит вниз, к посылке, и моё сердце уходит в пятки, начиная бешено колотиться. Он вежливо улыбается.

— Мы бы хотели переброситься с вами парой слов, если вы не заняты.

Я сдерживаю желание сглотнуть и веду их к крыльцу.

— Что привело вас сюда? Что-то случилось?

Прижимая коробку с человеческими останками к груди, другой рукой я открываю дверь. Пальцы дрожат. Со второй попытки мне удаётся вставить ключ. Прядь волос касается губ, когда я делаю неровный вдох. Мне нужно успокоиться.

Второпях открываю дверь плечом, стараясь не уронить коробку, и оказываюсь в прихожей, скидываю запорошенные снегом ботинки и веду детективов на кухню. Стулья скрипят по полу, когда они усаживаются за моей спиной. Я осторожно ставлю коробку на столешницу и делаю глубокий успокаивающий вдох. Сердце бешено колотится в груди, прежде чем я поворачиваюсь и улыбаюсь детективу Чапмену.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Присядьте, мисс Кэмпбелл. У нас есть кое-какая информация, которой мы хотели бы с вами поделиться.

Прикусывая нижнюю губу, я сажусь напротив них. Брим пристально наблюдает за мной, его взгляд оценивает меня так, будто по коже ползают мурашки. Я пытаюсь слушать Чапмена, но я слишком остро ощущаю присутствие коробки на столешнице, не говоря уже о голове Марка в моём морозильнике.

— Друг вашего отца, Дэвид, пропал без вести.

Когда я молчу, он переплетает пальцы на кухонном столе и опускает взгляд на большие пальцы, которые он сжимает, образуя остроконечную фигуру.

— Мисс Кэмпбелл. Я не думаю, что вы понимаете всю серьёзность ситуации. Двое бывших друзей вашего отца пропали без вести за последнюю неделю. — Его взгляд ловит мой. — Двое!

— Какое отношение это имеет ко мне?

Брим слегка двигается, и хотя это едва заметное движение, моё сердце замирает в груди. Я бросаю взгляд на него, лишь чтобы обнаружить, что он уже ждёт этого. У меня возникает чёткое ощущение, что Чапмен и Брим раскусили меня или, по крайней мере, в чём-то подозревают.

— У них был ещё один друг, — говорит Чапмен, возвращая моё внимание к себе. — Имя Энди Фрейзер вам ничего не говорит?

Смачивая пересохшие губы, я качаю головой.

— Нет, не говорит.

Чапмен смотрит на меня мгновение дольше необходимого, и на лбу у меня выступает холодный пот.

— Энди сидит в тюрьме за совращение малолетних.

Звук проезжающей мимо машины разрезает напряжённую тишину, её фары на мгновение озаряют кухню. Солнце почти село, и мне стоит включить свет, но я не уверена, что смогу встать.

— У меня есть теория, — продолжает он, положив локти на стол, его костяшки покрыты тёмными волосками. — Я думаю, что ваш отец и его друзья растлили вас, и теперь у меня на руках очень нестабильный, одержимый местью серийный убийца с нездоровой фиксaцией. — Его взгляд твёрдо держит мой, не позволяя мне больше прятаться.

Я чувствую, как сжимаются челюсти, прежде чем я отвожу взгляд и сквозь зубы выдавливаю:

— Я хочу, чтобы вы ушли.

Проходят секунды, но я больше не смотрю в их сторону. Глаза застилают слёзы. Как они смеют приходить сюда и ворошить моё прошлое. Как они смеют задавать мне такие вопросы? Я оставила прошлое позади. Это не предмет для обсуждения.

— Скажите мне, Саванна, — говорит он, на мгновение отбросив вежливую личину. — Сколько ещё мужчин из вашего прошлого должно исчезнуть, прежде чем вы заговорите с нами? Если вы поможете нам, мы сможем остановить Робби от убийства других людей.

Я смотрю на него с ненавистью.

— Других людей? Кто сказал, что друзья моего отца мертвы? Вы нашли их тела? — Каждый нерв горит от гнева, я отодвигаю стул и встаю. — Вы строили догадки, детектив. Не приходите сюда и не делайте вид, что вам что-либо известно о моём детстве.

— Ваш отец и его друзья никогда не причиняли вам вреда?

— Вон отсюда!

Они тоже встают, переглядываются, после чего Брим извиняется и выходит, оставляя меня наедине с Чапменом, который упирается руками в кухонный стол и наклоняется ко мне поближе.

— Насколько я могу судить, есть только одна вещь, которая связывает эти исчезновения, и это — вы.

— Разве у вас нет серийного убийцы, которого нужно поймать? Ох, — я горько усмехаюсь, — даже двух.

Приподняв бровь, Чапмен отталкивается от стола.

— Я могу помочь вам, Саванна, если вы поможете мне. Вам ведь не нужно, чтобы судья решил, что вы подстрекали Робби делать всю грязную работу за вас. Для вас это может очень плохо кончиться.

— Прошу прощения? Мою работу? Что вы хотите сказать, детектив? Что я заставила его влюбиться в себя в надежде, что он устроит кровавую резню? Что я подстрекала его сбежать из тюрьмы?

Я скрещиваю руки на груди, переминаясь с ноги на ногу, мне не по себе от того, насколько он близок к истине. Робби убивает этих людей ради меня, но почему? Я никогда его об этом не просила. Откуда он вообще знает о моём детстве и о том, через что меня заставили пройти друзья отца? Так много вопросов, на которые у меня нет ответов.

Я никогда не думала, что Робби зайдёт так далеко, но солгу, если скажу, что мне жаль. Какая-то больная, мстительная часть меня рада, что они встретили свой конец от руки такого садиста, как Робби. Я из-за этого спать не потеряю.

— Я не это имел в виду. — Чапмен задвигает стул на место. — Но именно так может подумать присяжные.

— Меня не волнуют ваши угрозы, детектив. Ваши предположения и догадки ошибочны.

Он медленно кивает один раз, его глаза скользят мимо меня к занавескам, прежде чем он снова приковывает меня к месту и проводит оценивающим взглядом по всему моему телу и обратно.

— Возможно, так и есть, но что-то подсказывает мне, что это не так. Все улики пока что указывают на вас. Робби развил нездоровую одержимость репортёршей, которой было поручено взять у него интервью. Достаточно нездоровую, чтобы убить двух тюремных надзирателей и сбежать. Зачем? Чтобы найти вас. И теперь люди из вашего прошлого пропадают без вести.

Его телефон звонит, и он достаёт его из кармана. Проверив идентификатор звонящего, он гасит экран.

— Мы скоро с вами свяжемся. — Он указывает подбородком на занавески. — Вам стоит иногда их открывать. Впускать солнце.

С последней вежливой улыбкой он разворачивается и выходит с кухни, его шаги затихают в коридоре.

Я плюхаюсь на стул и зарываюсь лицом в ладони. Измождение тяжестью ложится на плечи. Вот же ж каша. Вот же ж абсолютная жесть, в которую я влипла.

Тру глаза ладонями и опускаю плечи. Что, чёрт возьми, мне делать? Вокруг меня шныряет полиция, а Робби, который слишком боится подойти близко, считает, что дарить мне части тел — это хорошая идея. Куда делись цветы и шоколад?

Поднявшись наверх, я оставляю коробку на столешнице. Сегодня я слишком устала, чтобы беспокоиться о любовном послании Робби.

Щёлкнув выключателем света в спальне, я замираю.

Свёрнувшись калачиком на моей кровати, лежит рыжий полосатый кот.

Услышав мои приближающиеся шаги, он поднимает голову и смотрит на меня, прежде чем решить, что я не угроза. Он начинает мурлыкать, и этот звук громко раздаётся в тишине наступающего вечера.

Я с трудом сглатываю и подхожу ближе, оглядываясь через плечо, будто бука вот-вот выпрыгнет из шкафа.

Его нет. Ничего не происходит.

Когда я снова смотрю на кровать, мой взгляд замечает игральную карту рядом с котом — пиковую даму с потрёпанными уголками. Взволнованная, я жадно оглядываю комнату в поисках других свидетельств его визита, и мои глаза натыкаются на единственную розу на моём ноутбуке на столе. Закусив губу, я сдерживаю улыбку.

Робби был здесь.

Но зачем кот?

Нахмурившись, я снова перевожу внимание на мурлыкающего полосатика, который опускает голову, закрывает глаза и помахивает хвостом.

Я сажусь на матрас, беру карту с дамой и переворачиваю её в руке. Мои губы растягиваются в мягкой улыбке, и в груди разливается что-то тёплое. Я чешу дремлющего кота за ухом. Робби — неуловимая загадка, в нём больше граней и слоёв, чем в любом другом мужчине, которого я встречала. Он — сложный лабиринт неизведанных туннелей, в котором можно безнадёжно заблудиться, и мне не следовало бы быть столь заинтригованной этой тайной и сладким ароматом опасности, подстерегающей за каждым углом.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я кота, проводя тыльной стороной пальцев по его голове.

На улице зажигаются фонари. Я сижу в тишине, гладя полосатика, позволяя сердцебиению успокоиться, пока кот продолжает мурлыкать под моими пальцами.

— Придётся придумать тебе имя, — предлагаю я. — Как насчёт Усика? — Я морщу нос. — Банально, да?

В голове всплывает один разговор, тот, что был у меня с Робби. Мои глаза расширяются, и я сползаю с кровати. Мой диктофон лежит рядом с ноутбуком на столе. Я беру его и натягиваю наушники. Моё сердце колотится в груди, когда низкий баритон Робби обволакивает мою кожу.

Я прислоняюсь к столу и позволяю взгляду скользнуть к кровати и крепко спящему коту, подаренному мне человеком, который слишком боится подойти близко. Моё сердце сжимается, пока голос Робби ласкает мои уши.

— Она спросила меня, собираюсь ли я дать ему имя. Я помню, как смотрел, как моя мать открывает ящик, прежде чем она повернулась и посмотрела на меня с ожиданием. Мне нужно было быстро что-то придумать, иначе она разозлится. Я выпалил первое имя, которое пришло на ум: «Усик».

— Как оригинально, — был её ответ. Она была не впечатлена, закатила глаза. Но в этом не было ничего нового. Я никогда не мог произвести впечатление на свою маму или заставить её гордиться мной, как бы я ни старался. Поэтому я сел за стол с котёнком, пока она вернулась к рыться в кухонных ящиках. Мне было любопытно, и я спросил её, где она его нашла.

Наступает кратковременная тишина, прежде чем глубокий вздох Робби скользит по моей коже, подобно ласке, от которой мои губы сами размыкаются на неровном вдохе.

— Счастье пугало меня больше, чем страх, к которому я онемел. А чувства, бушевавшие во мне, пока я гладил того котёнка, казались слишком огромными, чтобы удержать их внутри. Казалось, они могут утопить меня в одно мгновение. Скажем так, это длилось недолго.

— Мама сказала мне, что он был бездомным, затем хлопнула ящиком. Она всегда злилась. Я помню ненависть в её глазах, когда она объяснила, что котёнок пописал на трейлер.

Слёзы катятся по моим щекам, пока я смотрю на кота на кровати. Мне плевать, что кто-то говорит о Робби и каким монстром его выставляют; в нём есть и доброта. Доброта, которая взывает к моим разбитым частям, словно неземная мелодия в зачарованном лесу. Так какая разница, если я потеряю себя? Может, я лучше исчезну в ночи, чем буду бесконечно дрейфовать при свете дня.

Она лежит на боку, крепко спя, а кот свернулся калачиком у её груди. Она похожа на невинную грезу, которую я хочу превратить в кошмар и извратить до неузнаваемости. Голоса в голове сейчас молчат, усмирённые её присутствием.

Стоя у её кровати, я отвожу волосы с её лба. Козырёк моей кепки надвинут низко. Почему в её присутствии у меня всегда сжимается грудь? Желание быть рядом с ней, прикоснуться к ней, поцеловать, завладеть ею — всё это терзает моё сердце. Мне не нравится это чувство бессилия, которое она во мне пробуждает, но я не могу держаться подальше. И не хочу. Не тогда, когда она — то солнце, что разгоняет тучи, то тишина, что усмиряет голоса в моей голове.

Кот шипит, когда я просовываю руку под его пушистое брюшко. Я выношу его в коридор и закрываю дверь. Саванна тихо стонет во сне, и я резко поворачиваюсь в её сторону. Я наблюдаю, как она спит, слушаю её ровное дыхание.

Когда я, наконец, пересекаю комнату, моя крупная фигура заслоняет полосу лунного света, падающую на её спящее тело. Желание прикоснуться к ней кружит голову. Я сжимаю кулаки по швам. Я делаю это каждую ночь, часами наблюдаю, как она спит.

Она выглядит безмятежной.

Было бы жаль вырывать её из сладких снов и бросать в мой кошмар, но это она решила играть с дьяволом. А мне нужен хоть глоток.

Я стаскиваю с неё одеяло и медленно провожу пальцем от подбородка к груди, глазами жадно поглощая каждый её сантиметр. Дойдя до края майки, чуть выше пупка, я замираю. Она — зрелище, облачённое в мою тень, что накрыла её. Я хочу видеть всю её.

Я зацепляю пальцем тонкую бретельку и медленно спускаю её с плеча. Моё сердце колотится. У меня никогда не было такой животной реакции на женщину.

Белая ткань скользит по округлости её бледной груди — мертвенно-бледной, как лунный свет за моей спиной. Её соски затвердевают, когда груди высвобождаются наружу.

— Чёрт возьми, идеальна, — шепчу я в тишину.

Мой член пульсирует, я сглатываю ком в горле, проводя пальцем по левому соску. Она выгибает спину навстречу моему прикосновению, и я задерживаю дыхание, целиком во власти её околдовывающей магии. Я слегка сжимаю сосок, затем проделываю то же самое с другим. Я нежен, не желая будить её.

Нет, если она проснётся из безопасности своих снов, я могу не устоять перед желанием причинить ей боль. Я веду войну с самим собой, сражаюсь с собственной природой, со всем её острым, неровным нравом. Если я не буду осторожен, я совершу то, о чём буду искренне жалеть. И на этот раз я хочу доказать голосам, что они неправы. Я хочу утопить её в наслаждении, а не потерять себя в её страданиях.

Сняв с неё шорты, я устраиваюсь между её ног и утыкаюсь лицом в её киску. Я вдыхаю её сладкий аромат полной грудью. Чёрт, как же я скучал по этому, по тому, как она заставляет меня желать её, словно отчаянного нищего на коленях. Я наконец-то чертовски дома, с её узкими бёдрами в моих руках и её влажной киской у моего лица. Давайте же, наполните мои вены ядом. Я с радостью умру здесь, с её опьяняющим ароматом на подбородке и губах.

— Детка, — выдыхаю я, крепче сжимая её и притягивая ближе. Мой член пульсирует, я погружаю язык в её тугую киску. Чёрт, она такая сладкая. Я жажду зайти в неё как можно глубже — проникнуть языком в каждый сантиметр её сжимающихся стенок. Я вхожу и выхожу, вонзая свой ноющий член в матрас, отчаянно нуждаясь в трении.

Вскоре мои лёгкие горят, но я не останавливаюсь, водя языком внутри нее, чувствуя, как её тугой канал сжимается. Я лучше умру, чем не заставлю её кончить у меня во рту.

Я уже вовсю трусь о матрас, пируя у самой сладкой киски во вселенной — моего личного рая. Мне больше ничего не нужно. Только эта киска, эта женщина, это чёртово сердце.

Я так чертовски хочу быть внутри неё, чувствовать, как она окружает меня и забирает каждую каплю спермы из моих яиц. Я хочу трахать её, пока она не сможет ходить.

С стоном я провожу языком по её влажной щели и сосу её набухший клитор. Она вздрагивает, вскрикивая во сне, и мне смешно, как она может спать во время всего этого. Я больше не нежен. Я не смог бы, даже если бы захотел. Не тогда, когда её киска истекает на моём лице, метя меня своим нектаром. Я с радостью умер бы, чтобы питаться ею каждую ночь.

Я отпускаю её, и мой член болезненно пульсирует. Я быстро расстёгиваю штаны и спускаю их. Мой испещрённый венами ствол освобождается, твёрдый как камень, и из него сочится предэякулят. Опираясь на руку, я сжимаю себя и провожу головкой по её клитору, прежде чем проскользнуть между её половых губ.

— Тебе нравится это, детка? — Я закусываю нижнюю губу. Из моего члена сочится смазка, и я снова и снова трусь о её сладкий клитор. — Твоей киске нравлюсь я, Саванна. Посмотри на эти прелестные губки, пытающиеся проглотить мой член. Ты такая мокрая!

Когда я поднимаю взгляд, её глаза ловят мой. В одно мгновение тени внутри меня возвращаются, а с ними и ледяные щупальца паники.

— Робби, — стонет она, закатывая глаза. Я накрываю её рот своей большой ладонью, чтобы заткнуть. Если она заговорит, если я услышу разочарование в её голосе или, что хуже, страх, я могу потерять и без того шаткую хватку над своим рассудком.

— Ебать, — я стону, когда мой член скользит по её щели. Желание войти в нее съедает меня заживо, и я хватаю её за горло другой рукой, чтобы заглушить шёпот на окраине моего сознания. Я трахаю её влажную щель, одной рукой прикрывая её рот, а другой сжимая её лёгкие, выжимая воздух.

Я отказываюсь потерять себя в ней. Самоконтроль — это всё. Если я войду в неё и, наконец, отпущу поводья, сдерживающие ненасытного зверя, я могу убить её.

Приглушённые стоны Саванны отдаются вибрацией в моей ладони, её глаза наполняются слезами. Каждая мышца в моём теле дрожит под давлением сдерживаемого внутри меня зла — того самого зла, что приговорило меня к смерти, а теперь жаждет обрушиться на её набухшую киску. Трахать её, пока она не взмолится о сладкой милости смерти, и, возможно, если зверь во мне не насытится, я её ей окажу.

Нет.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как яички напряглись. Ещё пара движений и она разваливается на части подо мной. Я заворожённо наблюдаю, как её наполненные слезами глаза встречаются с моими.

Её ноздри раздуваются, и этот взгляд в её глазах, эта обжигающая похоть, эта надежда, ломают меня.

Моя рука отрывается от её губ, и я приникаю к ним своим ртом. Я целую её грубо, бешено двигаясь, преследуя чёртову радугу на горизонте. Я наслаждаюсь её захлёбывающимися стонами, опьянённый её вкусом. Мои пальцы дёргаются на её покрывшейся синяками шее. Даже сейчас я хочу выжать из неё жизнь.

Когда я захватываю её нижнюю губу зубами, её маленькая рука пробирается между наших тел, она обхватывает пальцами мой ствол и дрочит его. Дыхание застревает у меня в горле, и её губа выскальзывает из моих зубов. Удовольствие щекочет основание моего позвоночника. Она держит меня в плену своим взглядом, пока я трахаю её руку. Я приподнимаю её подбородок большим пальцем, затем слегка покусываю губы, шепча:

— Скажи мне остановиться. Пожалуйста, скажи остановиться. Я опасен, Саванна.

Она дрочит мой покрытый венами ствол в такт моим отчаянным, содрогающимся толчкам и подставляет шею, приглашая затянуть хватку.

— Не останавливайся.

— Чёрт… — Мои бёдра дёргаются. Я снова сжимаю её горло, сдавливая бледную шею. Узоры на моей татуированной руке выглядят уродливо на фоне мертвенной белизны её кожи в лунном свете.

Уголки её губ медленно синеют, отчего жар разливается внизу живота. Он крутится и сжимается, готовый вырваться наружу. Я натянут как струна, горю под её прикосновениями. Её маленькая рука дёргает мой член, словно желая источить моё чёртово здравомыслие.

Я не могу позволить ей увидеть истинного монстра во мне. Нет, я не выживу, если увижу отвращение в этих прекрасных глазах. Я сорвусь. Как всегда.

Отпуская её горло, я отбрасываю её руку, переворачиваю на живот и снова хватаю за шею, прижимая лицо к матрасу, чтобы она не видела, как дьявол обрушивает ад на её бледную кожу.

Опираясь на колени, я дрочу свой ноющий член.

— Боже, Саванна… — Струйки спермы падают на впадину у основания её позвоночника и на снежные полусферы её ягодиц. Моё дыхание прерывается, и я выжимаю из своего члена последние капли наслаждения, наблюдая, как это стирает последние следы её невинности. Теперь она моя, покрытая спермой и синяками. Отмечена самим дьяволом.

Я застываю над ней, тяжело дыша, пытаясь снова обрести контроль над собой. Но вид её, сперма, скапливающаяся у основания её позвоночника, вызывает во мне подавляющее чувство собственничества. Каждый раз, когда я вкушаю эту женщину, я падаю всё глубже.

По правде говоря, я никогда не прекращал падать.

— Робби… — Её приглушённый голос звучит неуверенно.

Хорошо. Она должна бояться меня. Она не должна чувствовать себя в безопасности рядом со мной.

Я держу её прижатой к простыне, пока собираю пальцами своё семя.

Она беззвучно дрожит под моим прикосновением, и мне нравится, насколько уязвимой она кажется, словно я могу переломить её пополам. Часть меня искушает сломать ей хребет.

Засовывая руку между её ног, я втираю свою сперму в её распухшую киску. Она извивается подо мной, слишком чувствительная, но всё же отзывчивая на мои грубые прикосновения.

— Ты предохраняешься, детка?

Я знаю, что да, я обыскал шкафчики в ванной, но я хочу, чтобы она думала, что мне это неизвестно. Мне нравится лёгкая перехваченность её дыхания и нотка беспокойства, витающая в воздухе, снова возбуждающая мой член.

— Мне нравится мысль о твоей киске, наполненной моей спермой.

— Почему ты не трахаешь меня, Робби? — смело спрашивает она, несмотря на дрожь в голосе.

Я замираю, погрузив в её киску палец до костяшки. Вытаскиваю пальцы и провожу ими по её слишком чувствительному клитору.

Саванна вздрагивает, но я держу её обездвиженной, не оставляя выбора, кроме как принимать наслаждение, граничащее с болью, которое я сокрушаю на её тело.

— Я убийца. Не обольщайся. Я не могу позволить себе потерять контроль. А ты опасна, Саванна. Даже сейчас я чувствую, как мой контроль ускользает. Ты знаешь, чего мне стоит не поддаваться голосам, которые приказывают мне связать тебя и причинить тебе боль? — Наклоняясь над ней, я с силой надавливаю на её клитор и прикусываю её ухо, шепча: — Вытрахать из тебя жизнь?

Хныкая, она извивается, безмолвно умоляя о большем.

— Ты что, так чертовски отчаянно хочешь, чтобы тебя трахнули, детка? — Мой смешок скользит по её уху.

— Да… — Её киска течёт, пачкая мою руку.

Я снова погружаю пальцы в неё, и мои губы растягиваются в жестокой улыбке. Мне нравится она такой, с лицом, уткнувшимся в матрас, и задницей, поднятой вверх, неспособная ранить меня до глубины души этими выразительными глазами, которые пугают меня больше любого взведённого пистолета, направленного в моё сердце.

— Чувствуешь это, Саванна? Чувствуешь, как туго ты сжимаешь меня?

— Пожалуйста, Робби. Просто трахни меня уже.

— Тсс-тсс, — ввожу четвёртый палец. Он входит туго, почти слишком, и она восхитительно постанывает, её бёдра трепещут.

— Хорошая девочка, — хвалю я, влажные звуки её киски словно песня сирены для моего члена. — Тебе нравится, когда эту тугую дырочку растягивают, да?

— Робби, — стонет она, пытаясь повернуть голову, чтобы взглянуть на меня, но я сжимаю её сильнее и прижимаю большой палец к её тугому мышечному кольцу.

— Что насчёт этой задницы? Тебя когда-нибудь трахали здесь? — Я погружаю внутрь большой палец, и она аж задыхается.

— Отвечай мне, — требую я, входя глубже.

— Нет, никогда.

Удовлетворение распускается в моей груди, словно круги по воде от брошенного в гладкое озеро камня.

— Будет больно.

— Я хочу, чтобы ты причинил мне боль.

— Врёшь. — Я выскальзываю пальцами из неё и смачно шлёпаю её по заднице мокрой рукой. — Ты хочешь, чтобы я заставил тебя кончить.

Она пытается вырваться из моей хватки на её шее, но я наношу ещё один сильный удар по её покрасневшей ягодице. Она подаётся вперёд с приглушённым вскриком, и из её киски вытекает ещё немного спермы кремово-белой струйкой.

— Я хочу, чтобы ты причинил мне боль и заставил меня кончить, — признаётся она, пока я собираю её пальцем.

Развлекаясь, я облизываю палец, смакуя её терпкий вкус. Она — совершенство.

— Ты хочешь, чтобы я выпустил на тебя своего монстра, детка? Думаешь, ты справишься?

— Позволь мне доказать это тебе.

Я с силой шлёпаю по её киске, достаточно сильно, чтобы знать, что ей больно, и не той, хорошей болью.

Болью, что перешла грань допустимого.

Болью, от которой из её груди вырывается резкое рыдание, щекочущее мои яйца, словно восхитительное обещание.

Мне нужно, чтобы она поняла, о чём просит меня и какие риски это несёт.

— Пожалуйста, Робби. Я доверяю тебе.

— Глупая девочка.

Слезая с неё, я отвожу взгляд, засовывая и застёгивая свой член. Затем, не оглядываясь, я ухожу, оставляя её заплаканной и использованной на кровати.

Всё решает Timing. Всё решает тот самый момент, когда твоя аудитория ещё не успела пресытиться твоим искусством, но уже вот-вот начнёт терять интерес или забывать тебя. Выжди слишком долго — и ты сотрёшься из их памяти.

— Эй, ты проехал поворот. Моя улица вот туда, — голос женщины вывел меня из раздумий.

Я сжал руль и уставился на дорогу. Завоевать её доверие было проще простого — несравненно проще, чем с другими женщинами. Пара обаятельных улыбок и она уже согласилась, чтобы я подвёз её до дома. Я шёл на риск, заговаривая с ней в библиотеке, после того как заметил на ней этот горчичного цвета шарф.

Со спины сходство было несомненным, тот же шарф, те же каштановые волосы, правда, прямые, а не вьющиеся, как у неё. Но этого было достаточно, чтобы я не мог отвести взгляд. Мой член напрягся в ответ, и я тогда понял — я должен к ней подойти. Это должна быть она. Меня тянуло вперёд магнитом, какой-то внешней силой, что вела меня к ней.

Но она была не та. Всё было не то. От неё пахло иначе, исчезли сладкие нотки ванили и яблок, их место занял резкий цветочный аромат.

Теперь этот запах заполнил салон машины, и он так меня бесит, что я готов скрежетать зубами до порошка, пока она с каждой секундой всё сильнее нервничает. Вот если бы она просто заткнулась и дала бы мне спокойно довезти нас до места назначения.

— Немедленно останови машину! Это же похищение! — Её голос тоже был не тот, в нём не было той мягкости, что была у неё. — Останови машину! — крикнула она, пытаясь выхватить руль.

Моё терпение лопнуло. Я схватил её за голову и с силой ударил о дверь. Оглушённая, она осела, тихо хныча.

— Тихо, — приказал я, перед тем как переменить позу и поправить свой одеревеневший член. Его пульсирующая длина упиралась в бедро. Чёртовски неудобно.

Она принялась плакать, придерживая свою поникшую голову. Я мельком взглянул на неё и нахмурился. Она так похожа и так непохожа одновременно. Как может кто-то выглядеть точь-в-точь как оригинал, но не иметь всех тех важных мелочей?

Я убрал её волосы за ухо, игнорируя, как она вся затрепетала.

— Всё хорошо, Саванна. Не плачь.

Её испуганные глаза смотрели на меня из-под тёмной челки. Мне было плевать на осуждение, которое я в них видел. Она думает, что я псих. Прямо как те другие девчонки.

— Меня зовут Эмма.

Выведенный из себя её совершенно не тем голосом, я со всей силы ударил ладонью по бардачку и достал пистолет. Взвёл курок и навёл на её голову, не отрывая глаз от дороги.

— Занялась бы лучше своим ртом.

Прошёл момент. Тёмная дорога тянулась перед нами, и за пределами луча фар не было видно ничего, кроме черноты.

Я обычно не трогаю своих жертв, но позывы становятся всё неукротимее, голоса — громче. И с каждой смертью, с каждой инсталляцией, каждый раз, когда я вижу этот взгляд её глаз, назойливое гудение внутри меня тоже становится громче. Мне нужна разряда.

Я дёрнул пистолетом.

— Чего ты, блять, ждёшь?

Она засуетилась, и я держал пистолет наготове, пока она освобождала мой затвердевший член. Один быстрый взгляд на спидометр подтвердил, что я сильно превысил скорость. Я сбросил газ, и её тёплый рот накрыл мой член.

Крепко сжимая пистолет, я ухватился за её горчичный шарф и смотрел на её каштановые волосы.

С этого ракурса она могла сойти за неё.

Удовольствие горячей волной прокатилось от моих яиц до самого кончика члена, погружённого глубоко в её глотку. Я сделал thrust upward, полностью отдавшись фантазии.

Заглушив двигатель, я распахнул дверь и вылез наружу. По моим венам бежала ярость. Я потерял контроль и поддался позывам, которые, честно говоря, были ниже моего достоинства. Я здесь, чтобы творить искусство. А не уподобляться какому-то больному садисту.

Я оглянулся и нахмурился, когда до меня дошло, что она всё ещё в машине, думая, что там безопаснее.

Искра гнева вспыхнула снова.

Ухватившись за крышу, я заглянул в салон.

— Выходи, Саванна. Второй раз говорить не буду.

— Эмма, — прошептала она так тихо, словно мне вообще не плевать на её настоящее имя. Сейчас она — кто-то другой. Та, кем мне нужно, чтобы она была.

— Выходи, блять, сейчас же!

Она наконец зашевелилась, когда я выпрямился и навёл на неё пистолет. Дверь открылась, и снег захрустел под её ботинками. Она смотрела на меня через крышу машины, и я заметил, что её макияж размазан. Подтёки туши стекали по щекам, а её идеальная розовая помада была размазана. Она просто чёртова неряха, а я просто в бешенстве. Я не могу выставить её в таком виде.

Она отступила на шаг назад, бросив взгляд на большую стальную ограду, готовясь к побегу.

Мой голос прорезал тишину, прежде чем она сорвалась с места.

— Вытри лицо снегом начисто. Я не хочу видеть тушь на твоих щеках.

Когда она не двинулась с места, я сквозь зубы процедил:

— Шевелись!

Медленно присев на корточки, она зачерпнула пригоршню снега и стала тереть им лицо, пока я обходил машину. Она выглядела так прекрасно внизу, в своём горчичном шарфе, припорошенном снегом и волочащемся по земле. Она взглянула на меня, и я покачал головой.

— Недостаточно. Ещё.

Я ждал, пока она своими покрасневшими, замёрзшими пальцами снова набрала снега и принялась тереть им лицо. Она запрокинула голову, её лицо было мокрым, и я провёл стволом по её щеке, поражаясь её красоте.

— Раздевайся.

Её глаза расширились, она оглядела пустырь у кромки реки. Но её взгляд тут же вернулся ко мне, когда я взвёл курок.

Она резко пришла в движение и быстро сняла одежду, цепляясь за призрачную надежду, что я хочу её изнасиловать. Эта мысль мелькнула у меня в голове, когда она стаскивала через голову шерстяной джемпер. Она бросила его на землю, затем расстегнула бюстгальтер. Её грудь была гораздо больше, чем у неё, и колыхалась в призрачном лунном свете. Я едва взглянул на её большие ареолы, прежде чем приказать ей надеть шарф обратно.

Взглянув на пистолет в моей руке, она наклонилась, чтобы поднять его.

Когда шарф был обёрнут вокруг её шеи, я шагнул ближе и провёл пальцами по прядям её каштановых волос.

— Ты любишь искусство?

— Прости?

— Искусство? Ты любишь его?

— Да…?

— Не ври, чтобы угодить мне. Ты любишь искусство?

В уголке её глаза всё ещё была размазанная тушь, и я стёр её с её холодной кожи. Её прерывистое дыхание застывало в воздухе, она дрожала под моим прикосновением.

— Ложись на спину.

К удивлению, она не стала со мной бороться, как предыдущая девчонка. Вместо этого она легла навзничь, тихо плача.

Я опустился на колени над ней и взял её за подбородок, всё ещё не решив, как мне выставить эту. В её мягких чертах было столько потенциала, столько красоты. Но эти губы… Я провёл большим пальцем по ним, чувствуя влагу. От них придётся избавиться, раз уж они испачканы помадой. Внутри у меня всё переворачивалось от осознания потери контроля в машине.

Засунув пистолет в задний карман, я обхватил её стройную шею своими длинными пальцами и сжал, сдавив горчичный шарф.

— Прости, что? — Я почувствовала, как зеленею.

Едва я переступила порог офиса, как тут же появился Джеймс, стал махать руками, чтобы я вышла обратно, подзывал Эллиота и сообщил новость об очередном убийстве, дав строгие указания собрать как можно больше информации. Я не понимаю, почему он настаивает, чтобы Эллиот ездил со мной. Почему бы не Жанин?

Болтливый полицейский с усами и зубочисткой приспускает свои авиаторы.

— Жуть, да?

Я лихорадочно делаю записи в своем слишком маленьком блокноте, затем переворачиваю страницу.

— А что с его обувью?

— Надел другие, чтобы сбить детективов с толку.

Моя ручка порхает по бумаге.

— Он всегда на шаг впереди.

— На жертве был такой же шарф, как у вас.

— Какого цвета?

— Такой же, как у вас.

Странная нотка в его голосе заставляет меня нахмуренно поднять взгляд.

— Извините? — Я смотрю на свой горчичного цвета шарф.

— Вылитый ваш. И волосы у нее были каштановые. Если так подумать, она на вас очень похожа.

С карканьем ворона кружит над головой, а затем улетает в чащу деревьев, сбивая с веток легкую снежную пыль. Репортерша на берегу реки, так близко к палатке, как полиция вообще позволяет кому-либо приближаться, проводит пальцами по волосам, пока ее напарник держит видеокамеру.

— С вами все в порядке, мисс Кэмпбелл?

Стряхнув с себя внезапный озноб, пробежавший по каждому позвонку, я пытаюсь улыбнуться.

— Да, спасибо. Просто нужно время, чтобы всё осознать.

Зубочистка ходит у него из стороны в сторону между зубами. Он вынимает ее и говорит:

— На этот раз они нашли вещественные доказательства с ДНК.

Мои глаза расширяются.

— Правда? Это же прорыв.

Он пожимает плечами.

— Если смогут найти совпадение в базе.

— Так он…?

— Следы спермы в ее волосах.

Меня бьет дрожь, и я закутываюсь глубже в шарф, как раз когда Эллиот пересекает поляну. На нем бордовый шарф и серое пальто, а прядь его вьющихся светлых волос спадает на лоб.

— Я сделал хорошие снимки. Джеймс будет доволен.

Так теперь и работаем. Я беру интервью, поскольку это моя история, а он фотографирует.

— Что удалось выяснить?

Тошнота возвращается, скручивая мне желудок.

Кстати, о желудке.

— Он ее задушил, отрезал губы, вспорол живот и набил рот ее внутренностями.

Эллиот моргает раз, другой, потом качает головой и бормочет:

— Лучше бы я не спрашивал.

— Он повесил ее за запястья с моста.

Эллиот следует за моим взглядом к стальному мосту, где установлена палатка для защиты возможных улик. Поднимает камеру и делает снимок.

— Он становится небрежнее.

Эллиот снова смотрит на меня с нахмуренными бровями.

— Небрежнее?

Не глядя на него, я киваю, делая еще несколько заметок.

— Это первый раз, когда он сексуально надругался над жертвой.

— И почему это делает его небрежным?

— Ну… — Я убираю блокнот в карман. — Подумай. Некоторыми серийными убийцами движут сексуальные позывы. Этого — нет. Так что же движет им? Зачем он это делает?

— В прошлый раз ты сказала, что он убивает женщин, потому что хочет этого… — Он жестом указывает на толпу людей.

— Спасибо за уделенное время, — говорю я полицейскому и ухожу от толпы. Эллиот следует за мной, как преданный пес.

Когда мы оказываемся вне слышимости других репортеров, я разворачиваюсь.

— Если бы его преступления были мотивированы сексом, он бы строил убийства вокруг сексуального акта. Это его пятая жертва. И это первый раз, когда есть доказательства сексуальной активности. — Прикусывая губу, я окидываю взглядом толпу. — Большинство убийц со временем наглеют, но здесь всё иначе. — Голова идет кругом от теорий, я пытаюсь сложить кусочки воедино. — Я что-то упускаю.

— Ты что-то упускаешь? — Эллиот наблюдает за мной с изрядной долей любопытства. — Что, по-твоему, ты упускаешь?

Пойманная его взглядом, я внезапно ощущаю ледяной ветер. Я разрываю зрительный контакт и скольжу взглядом по толпе, пока мое внимание не приковывается к тому полицейскому.

— Не уверена, — бормочу я себе под нос и снова пересекаю поляну.

Парень в авиаторах щелкает зубочисткой, замечая мое приближение.

— Не могу сказать, что удивлен вашему возвращению. Из всех репортеров здесь вы самая настойчивая.

— Кроме шарфа, было еще что-то необычное?

Зубочистка ходит туда-сюда. Проходят секунды, пока он оценивает меня. Затем он резким движением снимает солнечные очки.

— Вы далеко пойдете как репортер. Знаете, почему? — Его взгляд перебегает с меня на Эллиота и обратно, останавливаясь на мне. — Потому что вы не задаете стандартных или очевидных вопросов. Вы задаете такие вопросы, которые заставляют меня задуматься, сколько информации я могу раскрыть, не лишившись работы.

— Другими словами, — вставляет Эллиот, — вопросы, которые привлекут ей читателей. — Он смотрит на меня многозначительно.

У меня горят щеки.

Игнорируя его, я снова фокусируюсь на полицейском, который надевает очки обратно и говорит:

— Было кое-что очень странное.

— Странное? — переспрашиваю я, ловя каждое его слово.

Полицейский кивает, растягивая мое ожидание на секунды, что кажутся вечностью.

— На перилах стояла нераспечатанная банка колы, а рядом с ней…

Его слова растворяются на ледяном ветру паники, пронзившем мою грудь. Его рот продолжает двигаться, но я не слышу его. Все вокруг замирает в тишине, остается только гул в голове.

Начинается метель, и дворники едва справляются с порывами снега, носящегося в воздухе. Я сосредотачиваюсь на их шуршащем звуке, наблюдаю, как они быстро движутся по лобовому стеклу, mientras обогреватель дует горячим воздухом прямо мне в лицо.

Эллиот сбрасывает скорость на повороте, теперь он осторожен, ведь условия для вождения не идеальны. Его хриплый голос прорезает вихрь моих мыслей.

— Предметы на перилах…

Я вздрагиваю, прислонив висок к ледяному стеклу.

— Я не хочу об этом говорить.

— Ты должна сказать Джеймсу.

— Я не скажу Джеймсу.

У него дергается мышца на скуле.

— Те же два предмета, что нашли на месте преступления, были присланы тебе на работу несколько недель назад. Я был там, помнишь? Я видел твою реакцию. Это был не первый раз. У тебя сталкер, Саванна.

— Констатируешь очевидное.

Он так сильно сжимает руль, что его костяшки белеют.

— Ты можешь быть следующей.

Я не отвечаю. Я слишком устала для этого разговора. Мне нужно домой, выпить бокал вина, принять горячую ванну и посмотреть дурацкий фильм. А не анализировать и строить догадки.

— Ты меня слушаешь, Саванна? Это серьезно. Твой сталкер — это Убийца с Моста.

И Робби Хэммонд. Не будем забывать и о нем. Видимо, у меня талант привлекать психов.

Я молчу, уставившись на белеющую дорогу.

— Почему ты не позвонила в полицию и не заявила о сталкере?

— И сказать что? — спрашиваю я, отрывая голову от стекла и глядя на него. — «Я хочу подать заявление. Кто-то присылает мне банки с колой».

Эллиот сжимает руль.

— А теперь эти предметы нашли на месте преступления.

Я не могу на это заявить. Не подставив при этом себя. Мне совсем не нужно, чтобы все глаза были устремлены на меня. Убийца знает о том, что я сделала, и он дразнит меня этим, надеясь увидеть, как я сломаюсь.

Нет, это секрет, который я должна защищать любой ценой.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает Эллиот, когда я не отвечаю.

С тяжелым вздохом я откидываюсь на спинку сиденья и перекатываю голову. Эллиот уже смотрит на меня, деля внимание между дорогой и моим лицом. Иногда трудно вспомнить, за что я его так сильно недолюбливаю. Этот парень меняется с плюса на минус за долю секунды. Но иногда, как сейчас, он почти… заботливый.

— Я слушаю, — подтверждаю я. — Это… сложно.

— Сложно, — повторяет он, проверяя зеркало заднего вида. — Если я задам тебе вопрос, ты ответишь честно?

— Смотря какой.

Его взгляд на мгновение устремляется на меня, опускается на мои губы и возвращается к дороге.

— Робби выходил на связь?

Я цепенею.

— Конечно нет.

Его взгляд скользит в мою сторону и задерживается.

— Будь со мной честна хотя бы раз. Я никому не расскажу.

Мое сердце тяжело стучит.

— Ты же знаешь, я не могу ответить на этот вопрос.

Он сжимает челюсти и снова смотрит на дорогу. Больше ни слова не сказано. Когда он паркуется у офиса, я выхожу, едва он успевает заглушить двигатель.

Он настигает меня у входной двери, протягивая руку, чтобы придержать ее для меня. Этот жест заставляет меня почти замереть. Я смотрю на него с вопросом, прежде чем войти внутрь. Клэр дарит нам обоим улыбку, когда мы проходим мимо ее стола к лифту. Эллиот нажимает кнопку, возвышаясь рядом со мной. Мне едва доходит до его плеча.

Я вздыхаю.

— Почему ты внезапно стал таким милым?

— А парень не может быть милым?

— Смотря кто. В твоем случае нет.

Двери открываются, и мы входим в маленькое пространство с зеркальными стенами.

Когда я поворачиваюсь, Эллиот оказывается прямо передо мной, загораживая меня от выхода. Его губы так близко к моим, что мы дышим одним воздухом.

— Что ты делаешь, Эллиот? — спрашиваю я, упираясь ладонью в его грудь, чтобы отодвинуть. Бежать некуда.

— Сходи со мной.

— Сходи…

— Позволь мне пригласить тебя на свидание. Всего лишь на одно.

Мой взгляд мечется между его глаз. Я прижата к зеркальной стене, почти не смея дышать.

Ничуть не смутившись, Эллиот отводит мои волосы за ухо и берет меня за подбородок.

— Я не против попросить.

Двери начинают закрываться, но в последнее мгновение в проем проскальзывает темная фигура.

— Типично, — бормочет Эллиот, и у него снова дергается мышца на скуле. Он опускает голову с видом побежденного, отступает и проводит рукой по своим идеально уложенным волосам — жест, который для него совсем не характерен.

Мои глаза расширяются, столкнувшись с бездонной синевой, что смотрит на меня из-под козырька темной бейсболки. Так же быстро его взгляд скользит с меня на застывшую спину Эллиота, и я качаю головой, объясняясь с ним глазами.

Только попробуй тронуть его.

Эти темнеющие глаза пленяют мои, он наклоняет голову, скрывая лицо от камер наблюдения в левом углу. Мое сердце колотится так бешено, что под пристальным взглядом Робби у меня кружится голова. Этот взгляд, это холодное, безжалостное обещание боли, заставляет мои соски набухнуть, а пальцы ног скрючиться.

Когда я закусываю губу, те же синие глаза опускаются к моим губам, и его челюсть сжимается. Он так напряжен, что мне нестерпимо хочется потыкать в медведя палкой, хотя это была бы плохая идея. Робби нестабилен, и мне не нужна смерть Эллиота на моей совести.

Мой взгляд падает на коробку в руках у Робби, дрожь прокатывается по моему телу. Я сглатываю, встречаясь с его взглядом. Легкая ухмылка на его губах шепчет тысячу секретов, которые мне не терпится раскрыть.

Двери лифта открываются, Эллиот выходит, не оглянувшись, унося с собой свой цитрусовый аромат. Робби нажимает кнопку, и двери закрываются. Мое сердце больше не колотится; оно бьется, яростно ударяя в грудь, как таран.

Робби бьет кулаком по кнопке остановки, запирая нас внутри, и ставит коробку на пол. Затем он поднимается во весь рост с жестокой улыбкой, в которой одна лишь похоть, и порочным блеском в глазах. Я задерживаю дыхание. Предвкушение и страх кружатся в моих венах.

— Мне любопытно, — говорит Робби, надвигаясь на меня, как ночная тень. — Ты бы позволила ему поцеловать себя?

Я вздрагиваю, когда он хватает меня обеими руками за горло. Его глаза — теперь почти черные — приковываются к моим, и он прикладывает достаточно давления, чтобы вызвать искры ужаса. И еще кое-чего. Чего-то гораздо более сладостного.

— Позволила бы?

Я царапаю его запястья, пытаясь поймать любой, даже самый крошечный, глоток воздуха, который позволяет его тугая хватка на моем горле. Мое сердце бешено стучит. Тяжелые удары, от которых кружится голова. Я с хрипом выдыхаю «Да», и он перекрывает последнюю щелочку воздуха, что у меня была. Накатывает паника. Опьяняющий, вызывающий вожделение ужас, которого мне всегда мало. Мою киску сжимает и пульсирует, я становлюсь возбужденной и мокрой.

Я солгала. Я никогда не позволила бы Эллиоту поцеловать себя, но обман стоил той ярости, что вспыхнула в глазах Робби. Особенно когда он причиняет мне такую сладкую боль.

Он, должно быть, видит сырое желание в моих глазах, потому что отпускает мою шею одной рукой, быстро расстегивает мои джинсы, засовывает свою большую руку в трусики и вгоняет в меня два пальца. Растяжение слишком сильное. Я не готова, и это больно. Робби заглушает мой стон жестким поцелуем, пожирая мои губы и засасывая мой язык, прежде чем укусить достаточно сильно, чтобы пошла кровь.

Я взвизгиваю, вцепившись в его лацканы.

— Он ходячий мертвец, — шепчет он в поцелуй, большим пальцем касаясь моего клитора. — Тебе чертовски повезло, что я не свернул ему шею прямо перед камерой.

Я стону ему в губы, возбужденная до невозможности его убийственными угрозами.

— Тебе не следовало сюда приходить, Робби. Тебя поймают.

— Думаешь, кто-то может удержать меня от твоей киски? От тебя? — Он массирует мои внутренние стенки, с легкостью извлекая удовольствие из моего тела, его большой палец бездумно водит по кругу вокруг моего клитора, пока я не могу видеть и дышать ничем, кроме него. Он убирает руку с моего горла и сильно сжимает мой подбородок. На этот раз он не заглушает мой громкий стон, словно хочет, чтобы его услышали за дверями лифта.

Тот самоконтроль, с которым он трахает меня пальцами, наблюдать за которым почти страшно. Для него я игрушка, и он сам намерен выяснить, как далеко он может завести меня, прежде чем я сломаюсь. Для Робби чувство полного контроля над объектом своего одержимого влечения — это то, что заставляет его чувствовать себя в безопасности. В данном случае — надо мной.

Я сломаю его. Может быть, не сегодня в этом лифте, опьяненная тьмой в его холодных глазах. Но однажды, совсем скоро, я поставлю его на колени. Он будет моим.

Его влажные губы скользят по линии моей челюсти к уху, и он шепчет:

— Не зли меня, Саванна. Ты моя, и только моя. Если ты поцелуешь его, я убью вас обоих. И мне это очень понравится. — Его губы искривляются в ухмылке, за которой следует томный, эротичный смешок.

По моим рукам бегут мурашки. Третий палец присоединяется к предыдущим двум, от чего у меня перед глазами появляются звезды. Он захватывает мою губу зубами, посасывая и покусывая.

Я кончаю с криком, который он проглатывает голодными, кусающими поцелуями. Блаженная волна удовольствия пульсирует между ног, и он продолжает опустошать меня, пока я не насыщаюсь полностью.

Мое тело гудит, чувствительный клитор пульсирует. Я едва могу стоять, удовлетворенная тем натиском, что он обрушил на мое тело. Он убирает руку из моих трусиков, облизывает пальцы, затем снова хватает меня за подбородок и предупреждает:

— Не забывай, кому ты принадлежишь, красотка. Если выведешь меня из себя, тебе не понравятся последствия. — Он отпускает мой подбородок, бьет по кнопке, и двери плавно открываются.

Не сводя с меня глаз, он поднимает коробку и выходит, словно здесь всем заправляет он.

Я прислонился спиной к кирпичной стене, поставив одну ботинок на стену, скрытый тенями переулка и парой больших мусорных баков.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой, и её огонёк ярко светится в темноте. Вечер тихий. Снег медленно падает в оранжевом свете ближайшего фонаря. Не знаю, сколько времени я уже жду. Это неважно. Я буду ждать всю ночь, если потребуется. Во мне бурлит беспокойная энергия, и мышца на скуле дёргается, когда я стряхиваю пепел.

Образ этого ублюдка, прижавшего мою Саванну к зеркалу, выжжен в моём мозгу. Я не могу от него избавиться. Я делаю ещё одну затяжку, позволяя сладкому жжению унять мои несущиеся мысли, и запрокидываю голову. Снежинки оседают на ресницах и тают на губах.

Выпуская облако дыма, я слежу, как оно рассеивается. Саванна не хочет, чтобы я причинял ему вред, и от этого моя нервозность только усиливается. Голоса шепчутся на краю сознания, взволнованные, беспокойные, жаждущие крови.

Я делаю последнюю глубокую затяжку, наполняя горящие лёгкие ядовитым дымом, прежде чем швырнуть сигарету на заснеженную землю и раздавить её каблуком.

Я представляю его там, наверху, с ней, трогающим и целующим её, пока она стонет его имя. Мысль о них вместе не уходит. Она дразнит меня, и требуется титаническое усилие, чтобы остаться на месте.

К тому времени, когда он наконец выходит из здания, я готов хладнокровно убить его.

Я отправляюсь вслед за ним и опускаю голову, чтобы скрыть лицо от камер наблюдения. Его оксфорды оставляют следы на снегу, а дыхание клубится перед ним белым паром. Он нажимает кнопку на ключе в руке, и машина открывается. Он всё ещё не подозревает, что за ним охотится его худший кошмар. Как раз когда он собирается взяться за ручку, я приставляю пистолет к затылку и чувствую, как он цепенеет.

Снег припорошил кончики его светлых волос, тёмно-бордовый шарф и напряжённые плечи. Царит тишина, густая и тяжёлая, нарушаемая лишь отчётливым щелчком взведённого курка.

Медленно поднимая руки, он смотрит прямо перед собой.

— Не могу сказать, что удивлён, что ты меня разыскал, Робби Хэммонд. Тебя многие ищут.

— Прокатимся немного. — Я толкаю его вперёд, и он, обходя машину, внимательно следит за мной, с яростью, клокочущей в его изумрудных глазах яростью, отражающей мою собственную.

— Тебе это с рук не сойдёт, — отрывисто говорит он, открывая дверь.

В ответ я лишь насмешливо приподнимаю бровь.

— Садись.

Он скрывается из виду, садясь в машину. В последний раз окинув взглядом пустую парковку, чтобы убедиться, что мы одни, я открываю дверь и сажусь внутрь. Первое, что я чувствую, резкий, чистый запах, смешанный с его цитрусовым одеколоном и хвоей от освежителя воздуха. В форме ёлочки, он болтается на зеркале заднего вида.

— Поехали, — хрипло говорю я, уставившись на освежитель. Мозг лихорадочно работает, складывая кусочки пазла. Я медленно перевожу взгляд на него, окидываю взглядом его пальто и шарф, прежде чем оглядеть заднее сиденье. Ничего не кажется подозрительным. Всё чисто и аккуратно.

Я снова наблюдаю за ним, за чёткой линией его челюсти и дёргающейся мышцей на щеке.

— Заводи.

Те самые бурные изумрудные глаза вспыхивают, и затем он поворачивает ключ в замке зажигания. Двигатель с рёвом оживает, фары заливают светом пустую парковку. Снег кружится в жёлтых лучах, зловеще прекрасно, несмотря на угрозу, витающую в воздухе.

— Куда? — голос Эллиота напряжён.

— Я позабочусь об этом. Ты просто веди.

Шины утрамбовывают свежий слой снега, оставляя за собой следы, когда мы выезжаем на дорогу. Я смотрю, как офисное здание становится всё меньше в боковом зеркале, пока совсем не исчезает. Эллиот молча ведёт машину, его челюсть яростно работает. Он на взводе и готов сорваться.

Я, с другой стороны, спокоен и всё контролирую. Моя хватка на пистолете не ослабевает, я упираюсь ему в голову, представляя, как красиво его мозги будут смотреться на интерьере машины. Чем дальше мы уезжаем, чем больше расстояния между ним и моей Саванной, тем легче мне дышать.

— Как долго, ты думаешь, ты сможешь уклоняться от полиции? — Его хриплый голос нарушает мирную тишину.

— Достаточно долго, чтобы сделать то, ради чего я здесь.

— А именно? Пресследовать невинную девушку вдвое моложе тебя? Убивать друзей её отца? Я репортёр, Хэммонд. Полиция, может, и не связывает тебя публично с этими убийствами, но и гением быть не нужно, чтобы сложить два и два.

— Я думал, их классифицировали как исчезновения? — в моём голосе слышна насмешка.

Его челюсть снова сжимается, он бросает на меня взгляд, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. На лбу у него выступили капельки пота, и дёргается колено. Убийца во мне, настоящий дьявол, замечает каждую нервную деталь.

Во мне растёт удовлетворение. Мне нравится его страх и то, как он облизывает мою кожу огнём.

— Итак, что это? Ты собираешься убить меня?

— Поверни налево. — Я указываю пистолетом в сторону неосвещённой грунтовой дороги, обсаженной густыми деревьями. Рядом со мной Эллиот замирает.

Напряжение в машине нарастает, пока он вращает руль, вписываясь в поворот. Искривлённые, узловатые ветки хлещут по стёклам, машина подпрыгивает на неровной дороге.

— Выключи фары.

Эллиот медлит, его глаза метнулись в мою сторону, пока капля пота скатывается по виску. Протянув руку, он гасит свет. Машину затопляет мрак. Воцаряется полная тишина, нарушаемая лишь ветками о стекло и звуком мотора.

— Остановись здесь.

Машина замедляется. Эллиот глушит двигатель и откидывается на сиденье.

Сила тяжёлым пульсом стучит в моих венах, пока я прижимаю ствол к его виску. Его сочный и сладкий страх ощутим в воздухе. Я вдыхаю его глубоко в лёгкие, ощущая на вкус каждый удар сердца. Мои глаза медленно привыкают к темноте. Снег теперь покрывает лобовое стекло, поскольку дворники замерли. Здесь только мы, в нашем собственном аду.

— Никто не придёт, — напоминаю я ему. — Как долго кто-нибудь будет искать твоё тело? День? Два? Неделю? Месяц?

Его грудь поднимается, следует дрожащий выдох.

— Что ты хочешь? Тебе нужна машина? Забирай.

Я вдавливаю пистолет в его висок, и он резко вдыхает. Мой резкий голос грохочет в темноте.

— Я здесь не ради машины, и ты это знаешь.

— Что она вообще в тебе нашла? Ты же гребаный псих.

Я издаю одобрительный горловой звук, протягивая руку, чтобы открыть его дверь. Ледяной ветер врывается внутрь машины.

— Я не отрицаю свою природу. А теперь вылезай.

— Думаешь, убийство меня что-то решит? Заставит тебя почувствовать себя лучше?

— Выходи из чёртовой машины!

Его длинные ноги выпрямляются, и он выходит из машины. Голые деревья вытягиваются высоко, сплетаясь в паутину против облачного неба, их ветви согнуты под тяжестью снегопада. Я вылезаю, захлопываю дверь и обхожу переднюю часть стройной машины.

Эллиот внимательно, с неуверенностью следит за мной, его глаза опускаются на оружие в моей руке.

— Саванна моя, — говорю я ему, похрустывая шеей. — Во всех смыслах. Тронь её, и я не замедлю убить тебя.

Не двигаясь, Эллиот поднимает глаза. Он молча отслеживает каждое моё движение, малейшее. И я понимаю, что это: один хищник оценивает другого. Но козыри в моих руках, о чём свидетельствуют узловатые ветви деревьев вокруг нас.

— Моя история принадлежит ей.

— Твоя история? — переспрашивает он, и в его голосе слышится недоумение.

— Я собственнический мужчина. На самом деле, эта одержимость не знает границ. — Я жмусь пистолетом в его голову. — Саванна — всё, о чём я могу думать. Она под моей кожей и в моих венах, требуя моего полного внимания. Требуя, чтобы я убивал за неё.

Эллиот делает шаг назад, ближе к линии деревьев.

— Первым делом завтра же ты передашь ей мою историю.

— Передать ей твою историю? Но Убийца с Моста… Джеймс, наш босс…

— Пощади меня от подробностей. Ты хоть представляешь, как убийственно для меня думать, что Саванна, моя Саванна, пишет о другом монстре, а не обо мне? Такая девушка, как она… её тянет к темноте.

— Ты чувствуешь угрозу со стороны другого убийцы?

Мне не нравится недоверие в его голосе. Ни капли.

— Ты вернёшь ей мою историю, а затем исчезнешь из города.

— Ты отпускаешь меня? — Он звучит так же удивлённо, как и я себя чувствую.

— Не ради тебя я здесь. Ты скорее… — Я медленно обхожу его кругом, и его голова проворачивается, следя за каждым моим движением. — Надоедливая помеха. — Я снова обхожу его, становясь лицом к лицу. — Если ты станешь чем-то большим, чем помеха, если встанешь у меня на пути снова, у меня не будет выбора, кроме как устранить тебя.

Эллиот изучает меня. Кончики его волос припорошены снегом, а щёки покраснели от ледяного ветра. Мы почти равны, оба скрываем свои секреты.

Как бы мне ни хотелось убить его, покачанная головой Саванны в лифте дала понять, что он вне игры. Пока. К тому же, мне нравится страх в его глазах. Есть больше способов победить врага, чем насилие. Хотя щепотка её никогда никому не вредила.

Я бью его рукояткой пистолета, и удар отдаётся в моих костях, когда он складывается на заснеженной земле, как стопка карт.

Он стонет, обхватывая кровоточащую голову. Я убираю пистолет в карман.

— Считай это прощальным подарком. Предупреждением. — Я бью его ногой в живот, заставляя согнуться. Его грудь сотрясает кашель, он хрипит сквозь стиснутые зубы, уткнувшись лбом в снег.

Неудовлетворённый, я бью его снова. Жажда крови пульсирует в моих венах. Моя жажда насилия щекочет каждое нервное окончание. Я беспокойный зверь, выслеживающий свою добычу. Я расхаживаю, сжимая и разжимая кулаки. Затем наклоняюсь и хватаю его за кудрявые волосы. Мой кулак встречается с его лицом, один, два раза. Когда я отпускаю его, мои костяшки разбиты и покрыты кровью.

Эллиот жалобно стонет и выплёвывает комок крови на землю — ярко-красный на фоне лунной белизны.

Мои губы растягиваются в холодной, бездушной улыбке, пока я созерцаю его сломанную фигуру, свернувшуюся в снегу, и брызги алого под ним.

— Я рад, что мы смогли прийти к пониманию. Не связывайся со мной, понял? Ты не представляешь, на какое зло я способен, если ты перейдёшь мне дорогу.

— Я исчезну, — шепчет он, его голос едва слышен. — Ты меня больше не увидишь.

Усмехаясь, я запрокидываю голову и закрываю глаза, подставляя лицо кружащимся снежинкам, тающим при соприкосновении. Я вдыхаю свежий запах влажного леса и грубой коры. До весны ещё далеко.

Стонущий от боли Эллиот прорывается сквозь шёпот голосов в моей голове, требующих высвобождения ада. Снег хрустит под ногами, скрывая частички крови и оставляя отпечатки, которые скоро исчезнут под новым слоем белого. Моё ботинок в последний раз встречается с его животом, и он вскрикивает от боли, его зубы в крови, лицо бледное.

Переступив через него, я исчезаю в чаще голых деревьев, призванный вперёд древним шёпотом их крепких корней, погребённых глубоко под толстым слоем мха и снега.

— Позволь мне уточнить… — Локтем упершись в подлокотник, я потираю переносицу. — Сначала ты дал мне дело Хэммонда, потом забрал его и назначил меня на дело Убийцы с моста из-за конфликта интересов. А теперь снимаешь меня с дела Убийцы с моста и снова возвращаешь на дело Хэммонда. — Я опускаю руку и пристально смотрю на Джеймса. — Я не понимаю. Хэммонд всё ещё на свободе. Неужели конфликт интересов исчез?

Джеймс выглядит неловко, ослабляя галстук.

— Моя позиция не изменилась, но ситуация — да. Эллиот уходит из газеты с немедленным вступлением в силу.

— Эллиот что? — Сбитая с толку, я моргаю. — Уходит? Почему? Куда он уходит?

Неужели ему сделали лучшее предложение? Я не произношу этот вопрос вслух.

— Тебе нужно дело Хэммонда или нет? Я могу поручить его кому-то другому…

— Я берусь.

Его офисное кресло скрипит, когда он откидывается назад.

— Хорошо. Эллиот передаст все материалы тебе до конца дня.

— А как же Убийца с моста? — осторожно спрашиваю я. Никто, кроме Эллиота, не знает о связи — о той метке на перилах. Мне нужно, чтобы так и оставалось.

— Его хочет Жанин, — он отмахивается рукой. Я смотрю, как он наклоняется и тянется к графину с водой на столе. Он наливает себе в стакан, и звук плещущейся воды громко раздается в маленьком кабинете. — Было что-то ещё? — бросает он, бросая на меня взгляд, когда ставит графин на место. — Еженедельная колонка тоже твоя.

Покачав головой, я встаю со стула и выхожу из кабинета. Мои мысли несутся вскачь. Их слишком много, чтобы разобрать и осмыслить. Но одна выделяется особенно.

Почему Эллиот уходит так внезапно?

Я прохожу мимо своей кабинки, иду по коридору и останавливаюсь у его. Облокотившись о косяк, я стучу по стене. Он оборачивается, его взгляд скользит по моему телу, прежде чем он быстро поворачивается назад и поднимает с стола картонную коробку.

Его личные вещи.

Я прочищаю горло.

— Так это правда? Ты уходишь?

Его плечи напрягаются, и, прижав картонную коробку к груди, он хватает свой мобильный. Засовывает его в карман плаща и смахивает с стола свой бордовый шарф.

Когда он поворачивается, он смотрит куда угодно, только не на меня. У меня поднимается дыбом волосы, я скрещиваю руки на груди и отталкиваюсь от стены.

— Что случилось, Эллиот?

— Ты вернула своё дело.

— Ладно… — Я делаю шаг ближе, неуверенно, и он заметно сглатывает, его взгляд сталкивается с моим.

Я прижимаю руку ко рту. Гневные синяки уродствуют его острые скулы, а его полная нижняя губа украшена болезненно выглядящей порезом.

— Что с тобой случилось?

Его зубы сжимаются, и на щеке играет мускул. Он отводит взгляд, отказываясь встречать мой испытующий взгляд.

Я понимаю.

Его самолюбие жестоко пострадало.

— Что случилось, Эллиот?

Изумрудные глаза, вспыхнувшие сырой яростью, возвращаются к моему лицу.

— Не будь, блять, наивной. Не со мной тут псих-сталкер возится.

Моё сердце замирает.

— Это Робби тебя так?

Нет, это неправда. Он бы не стал.

Но он бы смог.

— Тогда я спрошу тебя снова. — Эллиот приближается, опуская голос, чтобы другие не услышали. — Он вообще пытался с тобой связаться?

— В этом нет смысла, — шепчу я, и глаза наполняются слезами. — Зачем ему это?

— Устранить конкурента. — Эллиот выпрямляется и проходит мимо меня, унося с собой свой цитрусовый аромат. Прежде чем уйти, он задерживается в дверном проеме, и его взгляд находит мой через плечо. — Просто… будь осторожна, ладно?

И он уходит.

Я смотрю на маленькое пространство, наблюдая пустой стол и кожаное кресло, и на меня накатывает странная пустота.

Я стала причиной этого.

Каким бы надоедливым он ни был, и хотя он временами вел себя как полный мудак, он не заслуживал того, чтобы потерять работу.

Я бросаюсь за ним, пропуская лифт, мои ботинки грохочут по ступенькам.

Клэр, прижав телефон к уху, поднимает на меня глаза, когда я пробегаю мимо. Я вываливаюсь на улицу, в снежный утренний воздух, и настигаю его как раз в тот момент, когда он захлопывает багажник.

— Эллиот, — окликаю я, и холод просачивается сквозь тонкий слой моего кардигана.

Его взгляд находит мой, когда он открывает дверцу водителя. Теперь, когда его внимание приковано ко мне, я теряю дар речи и не знаю, что сказать, чтобы исправить ситуацию.

Правда в том, что ничто из сказанного мной не починит этот сгоревший мост между нами. Холодный ветерок развевает мои волосы по плечам, я потираю руки. Мой взгляд полон сожаления.

— Мне жаль. — Мои плечи бессильно поднимаются и опускаются.

Что ещё я могу сделать? Робби Хэммонд — это смертоносный торнадо, налетевший на трейлерный парк, а я застряла в глазу его бури. Однажды, когда солнце наконец прорвется сквозь тучи, мы увидим истинные масштабы оставленных им разрушений. Но пока что я буду танцевать под дождем.

— Я влюблена в него, Эллиот. Я не могу это объяснить. И неважно, насколько это обречено, я не стану извиняться. Я не могу извиняться. Я знаю, что это глупо. Нет никакой надежды на будущее с приговоренным к смерти человеком, но мое сердце не слушает доводов рассудка. Не уверена, что хочу, чтобы оно слушало. Впервые в жизни я хочу жить моментом, пусть это и безрассудно.

Кадык Эллиота дергается, пока он пристально смотрит на меня через крышу машины, ветерок шевелит его вьющиеся светлые волосы.

— Разве ты не понимаешь? У меня нет выбора. Я его… Когда его пристегнут к каталке и наполнят вены ядом, я умру вместе с ним. Но сейчас, как бы ни был миг краток, я проживу этот момент. Может, это и делает меня сумасшедшей, но по крайней мере я снова жива. По крайней мере, он заставляет мои кошмары умолкнуть.

— Ты не знаешь его, Саванна. Не по-настоящему. Тебя не было прошлой ночью, чтобы увидеть дьявольщину в его глазах. Он опасен, и если ты не будешь осторожна, он убьет тебя раньше, чем копы его арестуют.

— Я знаю. — Я снова пожимаю плечами. — Я знаю…

На скуле Эллиота играет мускул. Он смотрит на меня еще минуту, затем отводит взгляд. Проходят секунды. Секунды, растягивающиеся в минуты. Возможно, в часы.

Его взгляд возвращается ко мне, и он говорит:

— Я желаю тебе удачи.

Затем он скользит на водительское сиденье, и я смотрю, как его машина вливается в поток и исчезает внизу по дороге.

— Прощай, Эллиот.

Робби впихивает меня в машину, вцепившись пальцами в мои волосы. Я оглядываюсь, пока он захлопывает дверь. На заднем сиденье валяются пустые банки из-под газировки, и в воздухе стоит затхлый запах сигарет и запустения. Тот, кому принадлежит эта машина, — неряха.

И, скорее всего, мертв.

Я сглатываю при этой мысли.

Машина кренится, и Робби запрыгивает внутрь, всё ещё в маске. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда он поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня. Как бы я хотела увидеть его глаза, разглядеть человека, что скрывается за этим злом, человека, который уверяет, что должен сохранять полный контроль, иначе он причинит мне боль.

Протянув руку между сиденьями, он хватает верёвку, которую я раньше не заметила, и мои глаза расширяются, когда он подавляет меня в этом тесном пространстве. Он привязывает мои руки за спиной и обматывает верёвкой моё тело так много раз, что я сбиваюсь со счёта, прежде чем туго затянуть и завязать её с таким профессиональным мастерством, что меня будто обливают ушатом ледяной воды. Всё это время я сопротивляюсь, бью ногами, отчаянно пытаясь ударить его коленом. Я даже пытаюсь укусить его, но он с безжалостной силой сжимает мне щёки.

— Детка, я не стану медлить с причинением боли, если ты продолжишь бороться со мной, — его низкий, хриплый голос сочится авторитетом. — На самом деле, мне это даже понравится. Ты этого хочешь? Увидеть мои руки, испачканные в твоей крови? Или ты будешь хорошей девочкой и посмотришь, какой сюрприз я для тебя припас?

Сюрприз?

Эти неозвученные слова вызывают долгую дрожь во всём моём теле, предчувствие, которое я не могу отогнать.

Он отстраняется от меня и пристёгивает меня ремнём, убедившись, что он защёлкнут, прежде чем откинуться на своё место и завести двигатель.

Обдуватель направляет в моё лицо струю холодного воздуха.

Проверив зеркала, Робби выезжает с этого уединённого места, и мы едем в тишине. Я пытаюсь пошевелить руками, но верёвка слишком тугая.

— Чья это машина? — спрашиваю я, мои плечи ноют от боли.

Робби не отвечает, и его молчание выбивает меня из колеи больше, чем я готова признать. Я ёрзаю на сиденье и выгибаю спину, пытаясь пошевелить запястьями, но тщетно.

— Куда ты меня везёшь?

— Скоро сама увидишь. — Его холодный баритон окутывает меня, словно тёмная угроза в холодную ночь.

— Ты пугаешь меня, Робби. — Мне не удаётся сделать голос твёрдым. — Мне страшно.

Одной рукой он бьёт по торпеде, и бардачок открывается, обнажая «Глок».

Мои глаза расширяются.

Он достаёт его и приставляет к моему виску, затем небрежно откидывает голову на подголовник. Его взгляд скользит между моим лицом и пустой тёмной дорогой, перед нами лишь тенистая ночная гладь.

Каждая мышца моего тела напрягается. Я замираю, не смея дышать или издать хоть звук. В горле поднимается стон, но я с силой проглатываю его.

Робби, словно заворожённый, проводит стволом вниз по моему виску, щеке, губам, дважды постучав холодным металлом по ним. Он скользит по моему подбородку, вниз по горлу и животу, пока не оказывается там, в самой середине моих бёдер, надавливая на воспалённый клитор. Робби водит оружием по моим самым чувствительным местам, от чего возбуждение заставляет тонкую хлопковую ткань промокать.

— Какая же ты жаждущая, — насмехается он, задирая мою футболку стволом, а затем погружая его внутрь моих шорт.

Я ахаю, когда холодный металл скользит по моим влажным складкам. Мои ноги раздвигаются сами по себе, и между ног вспыхивает наслаждение, усиленное опьяняющим страхом, смешивающимся с огнём, кружащим внизу живота.

Развлекаясь, Робби усмехается, водя вокруг моего клитора, играя с ним, пока я не начинаю трястись и дрожать, почти не в силах сделать полный вдох.

— Подними бёдра, детка.

Я сдвигаюсь на сиденье, приподнимая их, чтобы дать ему больший доступ, и он вводит в меня толстый ствол.

Его грусть сотрясает низкий смешок.

— Ты доверяешь мне достаточно, чтобы позволить трахать тебя оружием, красотка? Что мешает мне нажать на спуск прямо сейчас?

Моя киска сжимается вокруг смертоносного орудия от его злобной угрозы, я громко стону, затем впиваюсь зубами в нижнюю губу, покачивая бёдрами, чтобы принять больше.

— Ты не убьёшь меня сейчас.

— Звучишь так уверенно, — дразнит он, сворачивая на грунтовую дорогу. Машина подпрыгивает на неровностях, и стенки моего влагалия пульсируют вокруг ствола. Я уже на грани — возбуждена до невероятности всей этой порочностью.

Робби останавливается у заброшенного склада. Полуразрушенное здание возвышается впереди, словно пугающее чудовище с выбитыми окнами и провалившейся крышей. У меня нет возможности рассмотреть его получше, потому что Робби опускает моё сиденье, срывает с меня шорты и широко раздвигает мои ноги. Его глаза наполняются порочным намерением, когда он нависает надо мной, словно демон, вгоняя ствол глубоко внутрь меня, пока полная луна окутывает его фигуру зловещим сиянием и отбрасывает зловещие тени на его маску.

— Ты слышишь это? — страстно шепчет он, и я действительно слышу — мокрый звук, который издаёт моя киска, поглощая его «Глок» и покрывая его соком, жаждая ещё большего от Робби.

— Скогда на её месте будет мой член, разрывающий тебя на части.

Я стону, запрокидываю голову, а он срывает свою маску. Он вонзает свои острые зубы в мою шею, и я шиплю от боли, в то время как моё влагалище сжимается вокруг ствола. Я в бреду, полностью под чарами Робби. Он действительно вооружён и считается опасным. Чёртово верно, опасным.

— Хочешь, чтобы я нажал на спуск, Сэванна? Выпустил моего монстра, раз и навсегда? — Эти жестокие слова, прошептанные в мои полуоткрытые губы, становятся моей погибелью, и я разрываюсь на части вокруг ствола как раз в тот момент, когда он нажимает на курок. Слышимый щелчок посылает через меня волны интенсивного удовольствия. Моё зрение темнеет, и Робби жадно пожирает мои стоны, словно голодный зверь свою добычу.

Отбросив пистолет в сторону, он впивается длинными пальцами в мои волосы и приникает губами к моим. Его язык проникает в мой рот, чтобы сплестись с моим, и он эгоистично крадёт моё дыхание и последние остатки моего рассудка.

— Чёртова идеальность, — рычит он, прикусывая мою нижнюю губу, прежде чем слезть с меня и усесться на своё место. Он поднимает пистолет, протягивает руку к бардачку и начинает заряжать пули в пустой магазин, пока моё сердцебиение возвращается к чему-то, напоминающему норму.

Я уничтожена.

— Робби… — шепчу я, заставляя его замереть, когда он вкладывает последнюю пулю. — Я знаю, тебе страшно. — Моё сердце ноет в груди. — А мне — нет. Я ничего не боюсь. Ни тебя. Ни смерти. — Прикусывая мои распухшие от поцелуев губы, я не отвожу взгляд от его напряжённой челюсти и брошенного искоса взгляда. — Если эта ночь — всё, что у нас есть, что ж, пусть будет так. Уничтожь меня, Робби. Разрушь меня. Покажи мне всего себя. Злого, прекрасного, грубого, сломанного. Нет такой части тебя, которую бы я не захотела получить шанс полюбить.

Он опускает голову, и его кадык дёргается в горле, прежде чем он медленно встречает мой взгляд в темноте.

— Ты не знаешь, о чём просишь, Саванна. — Он указывает блестящим пистолетом на склад. — Ты не знаешь, какие ужасы ждут тебя внутри этого здания. Я исполню твоё желание. Я дал тебе одно обещание, единственное обещание: убить каждого, кто тебя обидел. Это всё, что я могу тебе дать… Эмоции, обязательства, безопасность… эти вещи для меня так же чужды, как луна для солнца.

— Всё в порядке, — успокаиваю я его, жаждая протянуть руку и прикоснуться к нему. — Ты знаешь историю Бонни и Клайда?

Он проводит костяшками пальцев по моей щеке и мычит.

— Они оба погибают в конце.

Его пальцы замирают на моей коже, а взгляд стремительно скользит по моему лицу.

Я придвигаюсь ближе, жаждя его прикосновений, жажда, чтобы его пальцы скользили по моей коже и говорили без слов то, что принадлежит влюблённым в настоящем мире. Не нам. Не здесь. Не сегодня.

— Ромео и Джульетта, — шепчу я. — Их любовь горела ярче из-за трагического конца.

Его костяшки возобновляют своё путешествие по моей коже, отодвигая пряди волос.

— Что бы ни случилось, ты будешь в безопасности.

Ты…

Не мы.

— Ты доверяешь мне? — спрашивает он.

— Ты наконец поверишь мне, если я скажу «да»?

Его усмешка заставляет мои губы дрогнуть в улыбке, несмотря на ноющую боль в груди. Вместо ответа на мой вопрос, он разворачивает руку и подушечкой одного пальца проводит по моим губам, шепча:

— Давай же посмотрим, как глубока эта тьма, моя сладкая Саванна.

Я втаскиваю Саванну на склад, предварительно натянув ей обратно шорты для сна. Первое, что нас встречает — настойчивый стук капель тающего снега возле дыры в крыше, а луч лунного света, пробивающийся сквозь неё, освещает сгорбленную, дрожащую фигуру, привязанную к стулу в центре комнаты.

Я зажигаю несколько стратегически расставленных свечей. Оранжевый свет дико пляшет, отбрасывая удлинённые тени на стены, покрытые белесыми подтёками и следами протечек.

— Что это за место… — начинает она, но замолкает, когда поворачивается и останавливает взгляд на последнем монстре из своего кошмара. Майкл Хейккинен, названный так в честь отца-финна.

Тот самый мужчина изо всех сил пытается держать голову прямо, но после долгих часов забав с моим кулаком он слаб. Грязный пол усыпан его зубами и кровью.

Проходя мимо небольшого стола, где разложены мои инструменты, я поднимаю блестящий нож и рассматриваю его в пляшущем свете свечей.

— У всех убийц есть своё логово, если так можно выразиться. — Мои глаза встречаются с взглядом Саванны, я приподнимаю бровь, и по моим губам расползается улыбка. — Это — моё.

Саванна резко поворачивает голову, оглядывая огромное, почти пустое пространство. Односпальную кровать с тонким заплесневелым матрасом, прислонённую к стене, маленький столик и одинокий стул.

Такой помойкой это место было не всегда, но шестнадцать лет за решёткой привели к тому, что оно стремительно обветшало.

— Это то место, где ты убивал своих жертв?

Я медленно останавливаюсь позади Майкла и не отвожу от неё взгляд, наслаждаясь тем, как морщится её лоб, пока она пытается меня раскусить.

— Разве?

Её щёки пылают.

— Не всех. Некоторых ты убивал в их домах, других заманивал в свою машину и привозил сюда.

— Вот она, моя маленькая репортёрша, — шепчу я Майклу. — Она провела своё расследование. — Выпрямившись, я вцепляюсь в его волосы, обнажаю его шею и указываю ножом на Саванну. — Почему я приводил их сюда?

Её взгляд нехотя отрывается от его испуганного лица, и она смотрит на меня, слегка покачивая головой.

— Ты хотел не торопиться.

— Неужели?

— Да. — Её голос слаб и неуверен. — Здесь слишком безлюдно, чтобы кто-то услышал их крики. — Её пронзает крупная дрожь.

Наклонившись, чтобы шепнуть на ухо Майклу, я прижимаю лезвие к его горлу.

— Слышал? Никто не услышит твои крики. Но ты ведь уже знал это, да? — Его сотрясает рыдание, его страх витает в воздухе. Я смотрю на Саванну исподлобья, прежде чем обратиться к её мучителю. — Видишь ту девчонку? Она выросла с тех пор, как ты приложил к ней свои грязные лапы. Вот что будет: ты вслух признаешься, что сделал, а потом извинишься.

На его лбу выступают капли пота, он пытается говорить, но слова выходят неразборчивыми и скомканными. Я убираю нож и бью его рукояткой. Его голова резко откидывается в сторону, и из уха стекает капля крови.

Я обхожу его и направляюсь к Саванне, которая застыла без движения. Я смахиваю её спутанные волосы с плеча, зарываюсь носом в её шею и вдыхаю её сладкий аромат глубоко в лёгкие. Я дома — здесь, с ней и с её сочным запахом, что сводит меня с ума и за его грань. Не говоря уже о её тихих вздохах, что смешиваются с кислым смрадом смерти и крови — моими любимыми вещами.

— Скажи ей, что ты сделал, — приказываю я ему, обхватывая рукой талию Саванны и притягивая её ближе к себе. — Признайся вслух. Пришло время озвучить свои грехи.

Сломленный, он обмякает и жалко рыдает, будто он заслуживает права жалеть себя, хотя это он, своими грязными руками и больным рассудком, осквернил юную девушку. Здесь одни грешники. Эта мысль заставляет мои губы растянуться в улыбке.

Я провожу носом по шее Саванны, довольный, когда она наклоняет её, предоставляя мне лучший доступ. Я впиваюсь зубами в её мочку уха, засасывая губами.

— Я… — начинает он, и я резко запрокидываю голову Саванны назад, дернув за волосы, и отвечаю: — Продолжай.

Проходят секунды, наполненные сладостным предвкушением и ужасом. Пьянящая смесь, я таких не припомню.

Я засасываю и покусываю шею Саванны, покрывая её укусами и оставляя на её коже свой запах. Она трётся задом о выпуклость за моей ширинкой, и на её губах танцуют звуки удовольствия. Но затем она замирает, когда Майкл произносит:

— Я её изнасиловал.

Я поднимаю голову. Её волосы зажаты в моём кулаке, шея обнажена и уязвима, прямо как её сердце.

— Ты ходишь вокруг да около. Не скромничай. Признайся, что именно ты сделал.

Налитые кровью глаза Майкла наполняются слезами, он отводит взгляд.

— Я заставил её лечь на стол, на деньги и открытки, и я взял её там, пока остальные смотрели.

Вой, вырывающийся из её идеальных губ, заставляет меня видеть красное.

Я сжимаю её волосы и сквозь зубы выдавливаю:

— Это не всё, ведь так? Вы делали это по очереди.

Его подбородок падает на грудь, слёзы ручьями стекают по его щекам. Это всё спектакль. Майкл не сожалеет о прошлом. Он сожалеет, что прошлое настигло его.

— Мы мычали, как коровы. Глумились над ней всё это время.

Ярость затопляет меня, стирая последние остатки контроля над дремлющим во мне зверем. Я отпускаю Саванну, пересекаю комнату, до побеления костяшек сжимая рукоять ножа.

Приподняв лезвием его окровавленный, избитый подбородок, я стираю зубы в порошок, видя выражение трусости на его лице.

— Твой Бог не прощает твоих грехов. Он уже отрёкся от тебя и оставил гнить в Аду. — Я разворачиваюсь на каблуке и направляюсь к маленькому столу. Саванна тихо рыдает у входа, терзаемая своим прошлым и сломленная признанием. Для меня будет честью расписать эти стены криками Майкла.

Вооружившись ножом мясника, я подхожу к нему и провожу лезвием по его левому запястью. Его рука сжимается в кулак, и он борется с верёвкой, что привязывает его к подлокотнику. Он начинает кричать, брыкаясь на своём стуле, его страх взлетает до небес. Я качаю головой и цыкаю:

— Ты пугаешь девушку.

— Ты, блять, псих! — кричит он, разбрызгивая слюну, его глаза мечутся. — И что ты сделаешь? Убьёшь и её? Думаешь, она захочет тебя после этого? Думаешь, хоть одной женщине нужен ёбаный монстр вроде тебя?

— Я думаю, — начинаю я, проводя лезвием по его плечу и руке, и следом выступает кровь, — что ей нужно увидеть настоящего меня, каждую трещину и изъян. — Я оглядываюсь на неё через плечо и оскаливаюсь в безумной улыбке, от которой другие женщины вздрагивали. — Это и есть я, детка. Твой собственный монстр.

— Мой дьявол, — шепчет она, отрываясь от стены и подходя ко мне, припадая на пораненные ступни и повреждённое колено.

Моя грудь сжимается, пока я наблюдаю, как она приближается.

Она останавливается рядом со мной и смотрит на меня сквозь слёзы.

— Теперь твоя очередь довериться мне, Робби. Развяжи меня, пожалуйста. — Когда я не двигаюсь, она снова умоляет: — Пожалуйста.

Я нехотя развязываю узлы, верёвка падает на пол, и она вращает плечами, возвращая чувствительность мышцам. Я затаил дыхание, ожидая, что она сделает, ожидая, что она назовёт меня уродом, ожидая, что она побежит прочь в ужасе, не оглядываясь. Она не делает ничего из этого.

Приблизившись, она обхватывает мою руку своей маленькой ладонью и шепчет:

— Отпусти. — Она разжимает мои пальцы на рукояти ножа мясника. — Это не твой кошмар, чтобы его заканчивать. Он мой. — С ножом в руке она отворачивается от меня, поворачиваясь ко мне спиной. — Знаешь, почему я никогда не заявляла на тебя в полицию? — спрашивает она Майкла, обходя его стул.

Тот молчит, сжимая обе руки в кулаки, его челюсти плотно сомкнуты.

— Было проще притвориться, что этого никогда не было. Прошлое могло причинить мне боль, только если я сама позволю, верно? И я отгоняла эти мысли от себя очень долгое время, но мой отец был постоянным напоминанием о прошлом. В некоторые дни мне было тяжело дышать в собственном доме, потому что он дышал тем же воздухом, что и я. Неважно, что он не мог пошевелить и мускулом, не мог говорить. Он был там, и этого было достаточно, чтобы воспоминания терзали мои сны. И только когда Хэммонд поднял всё это на поверхность, я больше не могла притворяться, что ничего не было. Потому что это было. Ты сломал меня.

Она сглатывает сдавленное рыдание и смахивает слёзы. Несмотря на желание прижать её к себе и целовать до тех пор, пока не уйдут её печали, я молчу, позволяя ей этот момент очищения.

— Думаю, пришло время вернуть себе свою силу, по кусочку. — Подняв руку, она с тяжёлым глухим ударом обрушивает нож мясника на его запястье. Металл сталкивается с металлом. Отсечённая кисть едва держится, из раны торжат сухожилия и кость.

Его хриплый крик отражается от стен, и тени становятся выше, преследуя его вопли, словно потусторонние демоны, выпущенные из адских бездн. С маниакальным, мстительным блеском в глазах она замахивается снова, отсекая кисть полностью. Она падает на пол, и кровь собирается вокруг неё, словно спокойное, тёмное озеро, полное секретов и смертоносных мифов.

Она наклоняет голову и изучает последствия, её глаза горят удовлетворением.

— Он быстро истекает кровью. Как мне остановить её? — Она поворачивается, проводит руками по моей вздымающейся груди и шее. Её ногти оставляют царапины, когда она впивается пальцами в мои волосы. — Хотя, знаешь, к чёрту это и к чёрту его. Ты нужен мне. Я хочу, чтобы ты трахнул меня, Робби.

Мне не нужно повторять дважды.

Одним движением я хватаю её за задницу и поднимаю, отшвыриваю отсечённую кисть ногой и опускаю её на пол.

Разложенная словно пиршество в крови своего детского мучителя, она смотрит на меня голодными глазами. Я срываю с неё шорты, разрываю её футболку пополам и сжимаю её полную грудь. Мы оба глухи к стону и рыданиям рядом с нами, к отчаянным мольбам умирающего человека. Плотское желание — единственные слова, чтобы описать то, что я чувствую, когда она смотрит на меня этим взглядом и обжигающим жаром, что прокладывает восхитительный путь к моему воспалённому члену.

Я становлюсь на колени между её раздвинутых ног и раздеваюсь, скидываю худи и футболку на пол, затем расстёгиваю ширинку. Я стягиваю джинсы по бёдрам, и мой твёрдый член высвобождается. Саванна облизывает губы, когда я сбрасываю джинсы, а затем она впивается острыми ногтями в мышцы моей груди.

Я упираюсь локтем в пол, прежде чем провести пальцами по ещё тёплой крови на полу.

— Я когда-то мечтала о том, как твои руки будут в крови, — признаётся она.

Улыбаясь, я подношу свою окровавленную ладонь к её лицу. Струйки красного стекают по моему запястью и предплечью.

— Вот так?

Закусив губу, она почти стеснительно кивает, а затем вздрагивает, когда я провожу пальцами по её лбу и щекам, оставляя несколько яростных полос.

— Вот, — шепчу я, сжимая её стройную шею окровавленной рукой и пачкая её бледную кожу. Я облизываю её губы, ощущая вкус желания в горячем дыхании. — Моя собственная воительница.

Она проводит пальцами по крови, а затем протягивает большой палец по моей щетинистой щеке в жесте, который слишком нежен для ужаса, что окружает нас, и всё же этот момент держит меня в ежовых рукавицах.

Её глаза блуждают по моему лицу. Но прежде чем она успевает сразить меня этим горящим взглядом, я пробую её губы. Её язык ласкает мой, и я стону. Я хочу медленно опустошить её и трахать в такт биению её сердца. Вдыхать каждый её вздох.

— Трахни меня, Робби, — умоляет она между поцелуями, приподнимая бёдра от пола. — Ты нужен мне.

Страх просачивается внутрь, прежде чем я успеваю его остановить.

— Я не могу этого сделать, — выдавливаю я, прижимаясь лбом к её лбу. Я не контролирую ситуацию, и это пугает меня. Она пугает меня.

Читая мои мысли, она нащупывает рукой в крови на полу то, что искала. Затем она берёт моё запястье и вкладывает нож мне в руку. Она закрывает свои пальцы вокруг моих и направляет лезвие к своему горлу.

— Если тебе нужно контролировать ситуацию, чтобы чувствовать себя в безопасности, Робби, сделай это. Верни себе контроль, но, пожалуйста, трахни меня.

Лезвие впивается, всего лишь поверхностный порез, из которого выступает кровь и стекает по её шее.

— Господи, чёрт возьми, — рычу я, побеждённый, уничтоженный голодом в её глазах. — Ты меня убиваешь.

Поднимаясь на колени, я подкладываю одну руку под неё и вхожу в неё с сильным толчком. Она вскрикивает и выгибает спину, грудь напрягаясь к потолку.

Я двигаю бёдрами, трахая её глубоко и медленно, сжимая лезвие в руке и наблюдая за её лицом, пока нож угрожает распороть ей горло, если я утрачу контроль. Её глаза встречаются с моими, наполненные желанием и первобытной похотью.

Её плечи скользят по луже крови, размазывая её по трещинам в бетонном полу, а её киска сжимает мой член, пока она дёргает свои соски.

Я провожу плоской стороной ножа по центру её тела, и лезвие поблёскивает в свете свечей, пока я позволяю своим глазам пировать на каждом дюйме её кожи.

Каждой мягкой впадине и изгибу.

Она — совершенство.

Я отбрасываю нож в сторону, затем вкладываю пальцы в её рот. Мои яйца натягиваются, шлёпаясь о её ягодицы. Её язык скользит по моим пальцам в соблазнительном танце, пока она сосёт. Саванна станет моей погибелью.

— Сильнее, Робби, — умоляет она, когда я вынимаю пальцы из её рта и хватаю её за горло.

Моё имя на её устах звучит, блять, божественно и режет так же глубоко, как нож в сердце.

Я выхожу, поднимаю её за руку и усаживаю верхом на мои бёдра. Она опускается и принимает меня, сантиметр за сантиметром. Её киска поглощает всю мою длину, и она не теряет времени, вращая бёдрами. Она берёт то, что ей нужно, почти исступлённо двигаясь.

— Ты хоть представляешь, насколько ты, чёрт возьми, идеальна? Как хорошо ты ощущаешься? — Я сжимаю её задницу, подбрасывая её на своём члене, сильнее и быстрее, вгоняя глубже, попадая в ту самую волшебную точку.

— О, боже, Робби, — кричит она, дрожа в моих объятиях.

— Посмотри на меня. Дай мне эти глаза, — требую я, нуждаясь в них, чтобы удержаться.

Она смотрит на меня, затем прижимает свои губы к моим, почти отчаянно двигаясь на мне.

— Я чувствую тебя повсюду.

— Хорошо, — отвечаю я, улыбаясь в её губы. — Эта киска — моя.

Её затвердевшие соски трутся о мою потную грудь, и она обвивает руками мою шею, прижимаясь ко мне вплотную.

— Ты всё ещё контролируешь ситуацию, Робби?

— Детка, — отвечаю я с кряхтением, мой член пульсирует внутри неё, — я никогда не контролировал ситуацию рядом с тобой. Я пытался, но ты делаешь это невозможным. С самой первой секунды, как я увидел тебя, я понял, что ты должна быть моей.

Она откидывает голову со стоном, и я сжимаю её задницу. Её глаза снова ловят мои, требуя, чтобы я отдал им каждую крупицу своей души.

— Ты захотел меня на первом же интервью?

— Ещё задолго до него. — Я прижимаюсь губами к её, чтобы заставить замолчать её поток вопросов. Сейчас не время. Не тогда, когда её киска пульсирует вокруг моего члена.

Я прижимаю её к себе, поднимаясь на ноги. Затем я прижимаю её к ближайшей стене и упираюсь рукой в холодную поверхность, поддерживая её задницу другой рукой.

Наше соитие — не что иное, как животное.

Я ненасытен в своём стремлении завладеть ею, и мне не хватает глубины, на которую я могу погрузить в неё свой член, и не хватает следов от моих зубов на ней. Я хочу владеть ею и обладать ею. Я хочу быть последним, о ком она думает ночью, и первым, кого она видит при пробуждении. Я хочу, чтобы она была поглощена мной. Ничто, кроме безумия, не подойдёт.

Эта. Женщина. Моя.

— Боже, Робби, да! — Её рот открывается в беззвучном крике, и её киска сжимает меня в тиски. Моя собственная кульминация не за горами. Я трахаю её сильнее, так жестоко всаживая бёдра, что её позвоночник бьётся о твёрдую стену с каждым толчком. Я слишком далеко зашёл, чтобы заботиться об этом, и я раб того неистового наслаждения, которое она выжимает из моего тела своей тугой маленькой киской и эротными стонами. Она делает меня таким. Никто другой не превращал меня в обезумевшее животное, как она.

Я извергаюсь внутри неё с глубоким стоном, зарывшись носом в её шею. Я содрогаюсь почти яростно. Мои бёдра продолжают движение, вытягивая последние волны отступающего удовольствия.

Её тихое дыхание медленно возвращается в фокус, как и ощущение её пальцев в моих волосах и острых ногтей на моей коже головы. Я содрогаюсь в последний раз, затем ставлю её на ноги и целую её влажный, окровавленный лоб. Я провожу пальцами по нашей смешанной жидкости на внутренней стороне её бедра, смазываю её скользкими пальцами её губы, а затем слизываю её, в очередной раз демонстрируя похоть, которую она во мне пробуждает. Когда я впиваюсь зубами в её губу, она взвизгивает. Я крепко сжимаю её подбородок, удерживая на месте, и мужской стон прокатывается в моей груди от вкуса меди на языке.

— Чёртово совершенство.

Моя Саванна устала, она едва может стоять, её глаза закрываются. Я просовываю руку под её ноги и поднимаю её, прижимая к своей груди.

Последний взгляд в сторону Майкла подтверждает, что он мёртв, окружённый большой лужей тёмной крови.

Хорошо. Саванна заслужила конец своим кошмарам.

После того, как Робби отвёз нас обратно к моему дому, мы занялись сексом в душе, а потом он вытер меня пушистым полотенцем и, к моему удивлению, лёг со мной в постель. Мы лежим на боку, глядя друг на друга, пока пальцы Робби пляшут по моей руке успокаивающими поглаживаниями. Я никогда ещё не чувствовала себя так расслабленно и в безопасности, что иронично, если учитывать, кто лежит в постели со мной.

— Что ты почувствовал, после того как убил свою мать?

Робби обдумывает ответ, выводя узоры на моей коже.

— Я почувствовал много всего, но в то же время — ничего.

— Ничего?

Он мычит.

— Облегчение, оттого что она больше не могла причинить мне боль. Страх, потому что я остался один. Но страх в основном был направлен на меня самого и мои собственные склонности к насилию, так было до того момента. После этого голоса захватили власть надо мной, и я не стал с ними бороться.

— Голоса?

— Я болен, Саванна. — Он поднимает руку и проводит одним пальцем по переносице. — После каждого убийства голоса стихали, и я какое-то время испытывал покой, прежде чем они возобновлялись.

— Когда эти голоса появились?

Я полна вопросов, так много вопросов. Я могла бы лежать здесь всю ночь, опутанная этим человеком, и слушать, как он говорит о себе.

— Не уверен точно, — отвечает он, легонько тыча меня в нос, прежде чем обвести контур моих губ. — Думаю, мне было лет десять.

— Что они говорили?

— Это попадёт в твою статью? — Его улыбка игрива. Моя — тоже.

Я легонько кусаю его палец.

— Думаешь, я хочу делиться этой частью тебя с миром? — Быстро покачав головой, я хватаю его за запястье и целую каждый палец. Мой взгляд поднимается к его глазам, и я шепчу: — Нет, эта часть тебя принадлежит мне.

— Ты вся принадлежишь мне, — говорит он. — Нет такой части тебя, которой я захотел бы поделиться с миром.

— Тогда запрячь меня подальше.

— Не искушай меня. — Он приподнимается на локте и берёт меня за щёку, его голубые глаза перемещаются с моих глаз на губы и обратно. — Как мне так невероятно повезло?

Его губы касаются моих в нежном поцелуе, таком контрастном его жёстким чертам. Он целует меня так, словно хочет запечатлеть мой вкус в памяти. Его тёплый язык скользит по моему, заставляя меня растаять в матрасе. Когда он прерывает поцелуй и снова ложится, у меня кружится голова.

— Расскажи мне о голосах, Робби.

Он снова принимается успокаивающе гладить мою руку.

— Они были недобрыми.

— Что они говорили?

— Что я недостаточно хорош и что все меня ненавидят. Мама, учителя, другие дети. Когда я стал старше, они стали более злобными, требуя, чтобы я действовал.

— А сейчас? — тихо спрашиваю я, кладя ладонь на его сердце.

— Ты заставляешь их умолкнуть.

Удивлённая, я поднимаю взгляд на него и задерживаю дыхание. Его сердце бьётся ровно под моей рукой.

— Правда?

— Да… — Он проводит пальцами по всей длине моей руки, переплетает их с моими и подносит к своим губам. Его взгляд прикован к моему, пока он нежно целует мои костяшки. — Ты приносишь мне покой.

Моё сердце бешено колотится, когда в груди разливается радость, пугающая и одновременно восхитительная. Я прижимаюсь ближе, вдыхая его мужской запах. Будь моя воля, я бы никогда не покинула безопасность его мускулистых рук. Моё представление о рае — лежать, закутанной в его тепло, прижавшись щекой к его груди, с ногами, переплетёнными с его ногами.

Его грудь вибрирует, когда он говорит своим хриплым голосом:

— Расскажи мне о себе, Саванна.

— Я редко говорю о своём прошлом, — признаюсь я. — Ни с кем.

Робби целует меня в макушку, а затем переворачивает на спину. Он нависает надо мной, опираясь на локоть, его пальцы вплетены в мои волосы.

— Где твоя мать?

Мне не нравится, как сжимается сердце, хотя у меня нет никаких воспоминаний о ней.

— Она ушла через несколько месяцев после моего рождения, — отвечаю я, с комом в горле. — Она собрала вещи и ушла.

Робби замирает, и его хватка на моих волосах сжимается. Я позволяю острой боли приземлить меня.

— Она бросила тебя?

В его глубоком голосе столько эмоций, столько невысказанных слов.

Когда я не отвечаю, он хватает меня за подбородок и крепко целует в губы — тот поцелуй, который не оставляет места для сомнений. Я принадлежу ему.

— Это её потеря. — Его голос грохочет вокруг меня, как гром. — А что насчёт отца?

Я пытаюсь отвести взгляд, закрыться от эмоций, вырывающихся на поверхность, но Робби не позволяет. Он впивается пальцами в мой подбородок, и из моего рта вырывается короткий вздох.

— Не прячься от меня. Расскажи мне о нём, — уговаривает он, прижимаясь лбом ко моему.

— Мой отец был для меня целым миром… до тех пор, пока не перестал им быть.

— Продолжай.

Незваные слёзы покалывают в глазах.

— Я до сих пор помню первую ночь… До моего пятилетия оставались недели, когда дверь медленно скрипнула на ржавых петлях, словно мой отец колебался или не хотел меня будить. Он заполнил собой дверной проём, очерченный светом из коридора, его лицо было в тени.

— Продолжай. Ты прекрасно справляешься, детка, — подбадривает меня Робби, его дыхание танцует на моих губах, пока слёзы наконец перетекают через край, за ними следуют новые. Он стирает их с моих щёк большим пальцем, а затем проводит им по моим губам, размазывая солёную влагу. Мою грудь сжимают неопределённые эмоции. Я чувствую слишком много.

— Ночные визиты продолжались пару недель, пока однажды ночью, вместо того чтобы лезть ко мне в кровать, мой отец не просунул руки под меня и не поднял меня.

Робби мягко целует мои щёки и водит большим пальцем по моим губам в успокаивающем движении, туда-сюда. Я не могу смотреть на него, признаваясь в следующей части. Это воспоминание слишком болезненное и до сих пор сырое, несмотря на прошедшие годы.

— Той ночью мой отец представил меня своим друзьям. Все четверо сидели за столом в клубах сигарного дыма. Я помню, как их взгляды скользили по моему телу, которое он держал на руках. И я поняла ещё до того, как мой отец сел и отодвинул мои волосы с плеча, что они были плохими людьми.

— Они больше не причинят тебе вреда.

— И никаким другим маленьким девочкам, — шепчу я.

Он целует меня в губы, его дыхание командует моим.

— Что случилось с твоим отцом, Саванна?

Я замираю, но когда он хватает меня за подбородок, удерживая под своим напряжённым взглядом, я хныкаю, признаваясь:

— Я больше не могла этого выносить.

Его глаза не отрываются от моих, пока он ждёт продолжения. Моё сердце стучит тяжело и в такт его сердцу. До восхода ещё далеко, и ночь принадлежит нам и нашим секретам.

Когда я наконец говорю, его взгляд устремляется к моим губам.

— Я должна была что-то сделать, Робби. Иначе он бы никогда не остановился.

— Моя храбрая девочка, — выдыхает он, снова прижимаясь лбом ко моему. — Ты позаботилась о том, чтобы он больше никогда никому не мог навредить.

— Да… — Мой голос едва слышен, парит между нашими губами.

Мы дышим друг другом долгие-долгие минуты, а потом его пальцы перемещаются с моего подбородка на горло. Я вытягиваю шею в безмолвной мольбе, мои пальцы на ногах скрючиваются, когда он обхватывает меня своими длинными пальцами.

— Я убила его, — признаюсь я, пульс стучит под его прикосновением. — Я больше не могла терпеть и решила положить конец своему кошмару.

— Ты заставила умолкнуть голоса в своей голове, — отвечает он низким, соблазнительным мурлыканьем, которое шепчет о мои губы.

Извиваясь, я впиваюсь зубами в нижнюю губу и киваю. Мои пальцы играют с прядями волос на его затылке, и я притягиваю его к себе. Он идёт охотно, вкушая мои грехи.

Мы целуемся часами, потерянные друг в друге, потерянные для неизбежного. Пройдёт немного времени, и утреннее солнце поприветствует горизонт, и первые яркие полосы рассекут тьму множеством захватывающих дух оттенков оранжевого и розового. Но до тех пор я буду наслаждаться тьмой с Робби.

Начальник полиции О'Хэллиган — краснощёкий мужчина лет пятидесяти с суровым лицом и густыми седыми бровями. Когда он откидывается на спинку кресла, как сейчас, его пухлый живот служит идеальной опорой для сцепленных рук. Его взгляд перемещается между мной и детективом Бримом и обратно.

— Обыск ничего не дал?

— Верно, — произносит Брим своим редко используемым громовым голосом, отчего я вздрагиваю.

О'Хэллиган устремляет свои бусинки-глаза на меня, его выражение лица мрачное, терпение висит на волоске.

— Позвольте мне уяснить. Вы настаивали на ордере на обыск, убедили меня, что это будет верным решением, которое приведёт нас куда-то, и вот мы здесь, ни на шаг не приблизились к тому, чтобы отправить задницу Хэммонда обратно в тюрьму. Мало того, теперь у нас на руках медиа-ажиотаж. Репортёры оккупировали дом той бедной журналистки. И у вас хватает наглости приходить сюда и просить у меня разрешения доставить её на допрос?

Его строгие серые глаза заставляют меня чувствовать себя пятилетним ребёнком. Я открываю рот, чтобы изложить свои доводы, но О'Хэллиган обрывает меня:

— На каком основании? Для этого требуется ордер на арест, мистер Чепмен. Позвольте напомнить вам, ордер на обыск ничего не дал. У нас нет никаких зацепок, нет оснований для вручения мисс Кэмпбелл ордера на арест, и она не согласится добровольно прийти на дружескую беседу. Если она, конечно, не дура.

Я прочищаю горло.

— Я знаю, что она встречалась с ним.

О'Хэллиган ничего не говорит. Просто смотрит на меня с укором.

— Если бы я мог просто уговорить её согласиться на полиграф...

— Абсолютно нет. — Он качает головой. — Его показания не имеют силы в суде.

— Мы должны что-то делать, — спорю я. — Хэммонд свободно разгуливает по улицам уже сколько недель? Мисс Кэмпбелл — тот ключ, который нам нужен, чтобы поймать его. Он одержим ею, и это лишь вопрос времени, когда он снова её разыщет. Мы должны быть готовы, когда это произойдёт.

— Позвольте напомнить вам, что то, что вы мне говорите, — чистейшей воды спекуляции, детектив. Нам нужно ступать осторожно. Пресса уже пускает слюни по поводу этой раздутой истории о роковой любви между серийным убийцей и его репортёршей. Самое последнее, что нам нужно, — это поощрять ложную повестку или ложно обвинять молодую женщину в пособничестве серийному убийце.

Взвинченный и возбуждённый, я скрежещу зубами.

— Нам нужны веские доказательства, — продолжает он, пригвождая меня взглядом, который говорит: «Не делай ничего глупого».

Сжимая и разжимая кулак, я нехотя киваю, в то время как Брим остаётся бесстрастной статуей рядом со мной.

— Мы выглядим некомпетентными, — ворчу я. — Поимка Хэммонда должна была быть лёгкой задачей.

— Мы уже выглядим как чёртовы идиоты, — напоминает мне О'Хэллиган, наклоняясь вперёд и кладя предплечья на махагоновый стол. Его табличка с именем поблёскивает под потолочными светильниками. — Не забывайте, что Хэммонд не единственный безумный серийный убийца, которого мне приходится разбирать. Детективы Гэйтон и Лозано всё так же далеки от поимки Убийцы с Моста.

— Анализ ДНК не дал результатов...

О'Хэллинан качает головой, не отрывая от меня взгляд.

— Он чистейший. Ничего не числится. — Вздыхая, он снова откидывается на спинку кресла, кладёт руки на подлокотники, его глаза скользят между нами. — Мы продолжим наблюдение за домом. Мы также усилили охрану Энди Фрейзера в тюрьме. Не то чтобы Хэммонд мог добраться до него за решёткой, но мы должны быть на виду, делая что-то проактивное. Поступающая информация продолжает поступать, и мои лучшие люди просеивают её всю. Когда я буду знать что-то, вы тоже будете знать. А тем временем мне нужно, чтобы вы сосредоточились на поиске Робби. Он где-то там.

Я фыркаю, спуская ногу с колена и ставя её на пол.

— Мы уже знаем, где, чёрт возьми, он находится.

О'Хэллинан испепеляет меня своим взглядом.

— Если бы вы знали, где он, ваш ордер на обыск принёс бы результаты, однако у вас ничего нет. Ноль. Не злите меня, Чепмен. У меня и так уже полно забот. Я принимаю ваши теории к сведению, потому что вы хороший детектив. Возьмите Энди Фрейзера, к примеру. Я уже сделал несколько звонков, чтобы усилить его охрану. Почему? Потому что вы строите теорию, что он сексуально надругался над мисс Кэмпбелл. Вы думаете, что Хэммонд убил и других мужчин, но у нас до сих пор нет тел, нет реальных доказательств, что он вообще связан с их исчезновениями. Это одни спекуляции и настоящий цирк, если вы спросите меня.

Он отмахивается от нас взмахом руки, и я поднимаюсь на ноги, с досадой стиснув зубы.

Брим следует за мной наружу, тихая тень позади меня, пока мы идём мимо коллег, вежливо улыбаясь некоторым, кивая другим в знак приветствия. Мы выходим из здания, на секунду ослеплённые ярким зимним солнцем, и пересекаем парковку к строгой чёрной машине. Температура упала, снег тает, капая с края крыши слева от нас.

Я открываю машину и сажусь внутрь, с некоторой силой захлопывая дверь. Разочарование бурлит во мне. Брим смотрит на меня с вопросом, прежде чем пристегнуться и развести свои длинные ноги насколько позволяет небольшое пространство.

— Я знаю, что она его покрывает, — ворчу я, вставляя ключ.

Брим пожимает плечами и просматривает парковку через окно пассажира.

— Наши руки связаны. Мы ничего не можем сделать, пока не поймаем его или не получим достаточно доказательств, чтобы возбудить дело против мисс Кэмпбелл.

Двигатель с рёвом оживает, и я включаю передачу.

— Что, чёрт возьми, Хэммонд делает с телами? Они же не могут просто исчезнуть с лица земли.

Прижав телефон к уху, я прохаживаюсь по кухонному ковру, проделывая в нём дыру, и грызу ноготь. Тревога стала моей спутницей с тех пор, как вчера в мой дом ворвался детектив Чепмен.

Ворочаясь и вздрагивая, я почти не сомкнула глаз прошлой ночью, истязаемая кошмарами, в которых полиция врывается в спальню, чтобы арестовать Робби.

Где он?

Голос Джеймса возвращает меня из лабиринта бегущих мыслей. Я моргаю, бессмысленно глядя на закрытые занавески, в тонкую щель которых пробивается поток солнечного света.

— Не могла бы ты прийти в офис?

— Почему бы просто не уволить меня по телефону и избавить от кошмара выхода из дома, — отвечаю я, потирая налитые кровью, сухие глаза.

Опустив руку вдоль тела, я встряхиваю кистью. Во мне бурлит беспокойная энергия. Я не могу сидеть взаперти, прохаживаясь по плетёному ковру, пока репортёры осаждают мой дом в надежде поймать хоть крошки.

Всё это благодаря моему любопытному соседу, мистеру О'Харту, который высмотрел копов из-за своих занавесок и сделал несколько специальных звонков. Бьюсь об заклад, он наслаждается этим цирком, разворачивающимся через дорогу.

А я — нет.

Я в двух шагах от полноценной панической атаки.

— Приходи в офис, — говорит он, и его голос мягче, чем я привыкла.

Я замираю, хмурясь.

Джеймс продолжает:

— Выйти из дома может быть именно той передышкой, которая тебе нужна.

— В этом я сильно сомневаюсь, — фыркаю я, возобновляя ходьбу.

Джеймс молчит на другом конце провода, пока я подхожу к окну и осторожно отодвигаю край занавески.

Яркий солнечный свет ослепляет меня. Репортёры усеяли лужайку, как в сцене из фильма или во время моих вылазок с Эллиотом на места преступлений Убийцы с Моста.

Теперь я сама стала объектом пристального внимания прессы, но я не могу вечно сидеть в доме, в ожидании дня, когда репортёрам наскучит разбивать лагерь у меня перед двором.

Я позволяю занавеске упасть на место.

— Я уже в пути.

— Отлично, — отвечает он и вешает трубку. Я ещё несколько секунд остаюсь в такой позе, с телефоном у уха, пока сердце стучит в висках. Зловещая тишина смешивается с приглушёнными разговорами снаружи, а частички пыли плавают в воздухе, видные в луче света, льющемся через щель в занавеске. Где-то в доме напольные часы отбивают час.

Вдыхая успокаивающий глоток воздуха, я швыряю телефон на стойку, затем потираю лицо и проводию пальцами по спутанным волосам.

Я замираю на несколько мгновений, с ногтями, запутанными в прядях. Истощение тяжело давит на меня.

Пройдя через быстрый душ, я набрасываю джинсы и тёплый красный джемпер. Потом закручиваю свои ещё влажные волосы в неаккуратный пучок на макушке.

Спустившись обратно на кухню, готовая к выходу, я смахиваю ключи от машины со стойки, кладу телефон в карман и хватаю пальто со спинки кухонного стула. Накидываю его, просовывая руки в рукава.

Мои туфли валяются в прихожей, одна на боку, другая у самой двери. Я надеваю их, стараясь не думать о том, что ждёт меня за порогом, или о вопросах, которые в меня полетят.

Я замираю, уже почти дотянувшись до ручки, с застывшей в воздухе рукой и сердцем, колотящимся в груди.

Затем я отступаю на шаг, обдумывая варианты. Остаться или уйти? Прятаться или встретиться со своими демонами?

— К чёрту, — шепчу я, нажимая на ручку. Снаружи репортёры все разом приходят в движение, надвигаясь, как рой жужжащих пчёл. Я опускаю голову, спускаясь с ступенек крыльца.

— Вы знаете, где Робби?

— Правда ли, что у вас был тайный роман с Робби Хэммондом?

— Вы помогли ему сбежать?

— Он когда-нибудь причинял вам вред?

Паника сжимает моё горло мёртвой хваткой. Я сдерживаю слёзы, расталкивая толпу. Ко мне суют микрофоны, вопросы бомбардируют со всех сторон, обрушиваясь словно наказание от мстительного бога.

— Когда вы влюбились в дьявола?

Мой мир замирает.

Этот голос…

Я слишком хорошо знаю этот хриплый голос, чувствовала его шёпот на своей обнажённой коже в полночный час.

Теперь, когда он рассекает толпу, обнажая самого человека — моего личного дьявола — этот же голос заставляет моё сердце биться чаще.

Его поразительное лицо, частично скрытое под светлым париком, тёмно-синей кепкой и солнцезащитными очками, заставляет меня сглотнуть. Я сдерживаю эмоции, удивлённая, что не споткнулась на ходу.

Периферийным зрением я вижу, как мир кружится в бесконтрольном вихре, но он — единственное, на чём я могу сосредоточиться — лёгкая усмешка, изгибающая его греховные губы, которые я чувствовала, скользящими по моим бёдрам. Губы, которые я жажду снова почувствовать на своих.

Когда я прохожу мимо него, его дымный, тёмный аромат захватывает мои чувства. Его чёрная куртка касается моего плеча, и я остро ощущаю тепло его широкой груди под тканью.

Я не смотрю на него снова, но жар его взгляда жжёт мою спину всю дорогу до машины. Он здесь, средь бела дня, сливаясь с толпой.

Забравшись в машину, я поворачиваю ключ зажигания и окидываю взглядом безликих репортёров. Я мельком вижу его удаляющуюся спину, лавирующую между мужчинами и женщинами. Никто его не замечает. Они слишком сосредоточены на истории, которую жаждут заполучить, чтобы увидеть то, что скрывается у всех на виду.

Я вытягиваю шею, пытаясь снова увидеть его, пока небо темнеет над головой, но он исчез.

Первая капля дождя ударяет по лобовому стеклу, за ней следуют другие. Я отъезжаю от обочины и еду в офис в оцепенении, смутно осознавая полицейскую машину позади меня.

Мой взгляд скользит к зеркалу заднего вида, и искра радости разливает тепло в груди. Я не могу отрицать эффект, который Робби оказывает на меня, или то, как он захватывает моё внимание, когда посылает к чёрту здравый смысл и ищет меня средь бела дня, чтобы перевернуть мой мир с ног на голову.

Мне крышка.

Наша история, на самом деле, — история обречённой любви.

К тому времени, как я паркуюсь у офиса и глушу двигатель, мелкий дождик превращается в ливень, который барабанит по окну и крыше.

Снег в основном сошёл, если не считать слякоть у края дороги.

Я на мгновение уставливаюсь в пустоту. В голове на удивление тихо, пока я перевожу взгляд через дорогу на высокое офисное здание слева.

Впервые я не знаю, куда лежит мой путь в жизни, и не вижу, что ждёт за поворотом.

Что касается моего будущего, это — мутное озеро с зеркальной поверхностью, несмотря на бурные подводные течения. Всё, что я знаю, так это то, что к тому времени, как всё закончится, я уже утону.

Меня ждёт не счастливый конец на финишной черте, а лишь сердечная боль.

Моё сердце сжимается, и я сжимаю руль, пока слёзы затуманивают зрение. На коже есть трещина, которую я раньше никогда не замечала, хотя это и неудивительно. Машина старая.

Первая слеза скатывается, и я смотрю вверх через лобовое стекло на тёмно-синее небо.

Чувство беспомощности накатывает на меня, когда ветер бьёт в бок машины.

Снаружи проходит женщина в длинном чёрном пальто, и сильный порыв ветра выворачивает её зонт наизнанку.

Я наблюдаю за всем этим, пока слёзы текут по моим щекам.

Подняв руку, я вытираю щёки рукавами. Я устала плакать и жалеть себя. Всю свою жизнь я чувствовала себя бессильной и во власти других, никогда не будучи капитаном собственного корабля.

Словно в этот шторм, жизнь швыряет меня в бурные волны, и мне остаётся лишь зализывать свои синяки.

Несмотря на это, сожаление — это то, от чего я откажусь, когда всё будет сказано и сделано. Я лучше позволю жизни распороть меня настежь и истечь кровью, чем прожить свою жизнь в страхе.

Я отказываюсь говорить «нет» этим эмоциям внутри меня, эмоциям, которые Робби вызывает одним лишь взглядом. Эмоциям, которые я никогда себе не позволяла.

Открыв дверь водителя, я выхожу в шторм.

Воющий порыв ветра развевает пряди волос вокруг моих плеч, а дождь хлещет по щеке, покалывая кожу словно тысяча игл.

Подбежав к зданию, я вхожу через парадные двери. Клэр поднимает взгляд от ноутбука и улыбается.

— Ты в порядке?

Пожав плечами, я подхожу к стойке и кладу руки на глянцевую поверхность.

Я не могу смотреть ей в глаза. Искренняя забота, которую я там вижу, сжимает орган в моей груди, и последнее, чего я хочу, — это расплакаться перед ней. Но она знает. Конечно, она знает.

Глаза горят, и я не сомневаюсь, что они опухшие и красные.

— Со мной всё будет хорошо.

Её тёплая рука накрывает мою.

— Тебе не нужно ничего мне рассказывать, но я здесь ради тебя, хорошо? Без осуждения.

Я тогда смотрю на неё, с комом эмоций в горле.

Когда я не отвечаю, она улыбается и похлопывает меня по руке.

— Мы в пятницу идём на пару коктейлей. Тебе стоит присоединиться. — Она пожимает плечами, садясь обратно на стул. — Это может пойти тебе на пользу. Отвлечься на несколько часов.

Я разглядываю её ещё мгновение, не в силах говорить, прежде чем киваю в ответ.

— Возможно…

— Предложение остаётся в силе.

Я слабо улыбаюсь, затем направляюсь к лифту и нажимаю кнопку. Я жду со скрещёнными на груди руками, пока тикают секунды. Двери наконец открываются с Ding, я зашагиваю внутрь и нажимаю кнопку своего этажа.

Едва я выхожу из лифта, несколько пар глаз поворачиваются в мою сторону, и разговоры в помещении затихают.

Я борюсь с желанием поморщиться, прежде чем вежливо улыбаюсь Жанин и Марку, стоящим у принтера. Но я не останавливаюсь для разговора.

Джеймс поднимает взгляд от ноутбука, когда я вхожу в кабинет. Он снимает очки для чтения и кладёт их, жестом предлагая мне сесть.

Я повинуюсь, чувствуя себя неловко и смущённо, будучи уверенной, что он сейчас уволит меня.

Я бы его не винила. Не после того, как я так провалила один из его самых важных проектов.

Он переплетает пальцы на столе и вращает большими пальцами, изучая меня своими любопытными глазами.

Его большие пальцы замирают, на мгновение указывая на меня, когда он говорит:

— Как ты держишься? Начнём с этого.

— Как и следовало ожидать, если бы у вашего дома расположились лагерем репортёры со всех телеканалов страны.

Обдумывая мой ответ, он кивает.

— Полиция ушла ни с чем, да? С вашей территории не было изъято никаких улик?

— Да, — отвечаю я. — Всё верно.

— Должно быть, это был ужасный опыт.

— Мягко говоря. — Мой голос звучит слабее, чем хотелось бы. Я прочищаю горло, ерзая.

— Я считаю, это прекрасно, — говорит Джеймс, к моему удивлению.

Хмурясь, я поднимаю взгляд на его лицо.

— Почему?

— Почему? — Он усмехается, проводя пальцами по короткой бороде. — Читатели обожают загадки. Ты — молодая журналистка, которой поручено взять интервью у самого известного в стране серийного убийцы — убийцы, который впоследствии сбежал из тюрьмы и находится на свободе. Полиция штурмовала твой дом и обыскала его сверху донизу, но не нашла и следа от него. Читатели стекаются в нашу газету, — он указывает на меня пухлым пальцем, — к твоей еженедельной колонке. Они жаждут ответов. Влюбилась ли ты в Хэммонда или нет? Вот вопрос, который они себе задают. И ради тебя ли он сбежал из тюрьмы? Это что, история обречённых Ромео и Джульетты?

Мои внутренности неприятно сжимаются от того, что он так запросто говорит о моей жизни. То, что у меня с Робби, — всё что угодно, только не простое. Это грёбаный кошмар, от которого я не хочу просыпаться. Я влюблена в монстра, жестокого человека, который тем не менее любит глубоко, несмотря на зло, творящееся его руками — руками, что приносили мне оргазмическое блаженство.

— К чему вы ведёте, Джеймс? — устало спрашиваю я, желая лишь одного — спрятаться в далёком домике в лесу.

— Я говорю, что хочу, чтобы ты продолжила писать свою статью.

Я закатываю глаза.

— А не так давно вы считали это конфликтом интересов.

— Ну, — отмахивается он он, откидываясь на скрипучем стуле, — это было до того, как наши серверы легли, а наши продажи показали цифры, о которых мы могли только мечтать.

Я моргаю, глядя на его сияющий взгляд.

Он снова устремляет эти глаза на меня и наклоняется вперёд, весь — дело.

— Это может быть твоим шансом выступить в его защиту.

— Простите? Выступить в его защиту?

— На губернатора уже оказывают давление. — Его губы изгибаются, и он наклоняет голову набок. — Поддержка смертной казни находится на рекордно низком уровне, мисс Кэмпбелл. Заставь читателей влюбиться в тебя и в идею вас с Хэммондом вместе, заставь их болеть за плохого парня, набери достаточно поддержки, и у губернатора может не остаться выбора, кроме как предложить помилование. — Он широко разводит руками, с знающим блеском в глазах.

Что-то уродливое и нежеланное, словно надежда, вспыхивает ярким пламенем в моей груди. Надежда — опасная штука; надежда в конечном счёте разобьёт меня, но я тем не менее цепляюсь за неё.

Джеймс сияет победоносной улыбкой и хлопает в ладоши.

— Отлично. Я даже вижу, как мы издаём нашу первую книгу. — Он отмахивается от меня, его внимание уже возвращается к ноутбуку.

Выйдя из его кабинета, я останавливаюсь, чтобы поговорить с несколькими коллегами из вежливости, прежде чем направиться к своей кабинке.

Я резко останавливаюсь в дверном проёме, заметив завёрнутую посылку на столе, с маленьким чёрным бантом сверху. Моё сердце поднимается к горлу, а пульс взлетает до небес. Ничего хорошего от посылок не бывает, по моему опыту.

Приближаясь мелкими шажками, я оглядываюсь, чтобы убедиться, что я одна. Затем осторожно поднимаю её, снимаю бант, разворачиваю и снимаю крышку.

Скомканная чёрная измельчённая бумага хрустит под кончиками пальцев, когда я вытаскиваю её. Я выбрасываю её на пол и засовываю руку внутрь, чтобы достать открытку. Затем переворачиваю её в руке, озадаченная изображением местной библиотеки в соседнем городке.

В том самом городке, где вырос мой отец.

Я переворачиваю её.

Сегодня, в восемь. За библиотекой ты найдёшь небольшую зону для отдыха. Не опаздывай.

— Что за…? — шепчу я, переводя взгляд с открытки на измельчённую чёрную бумагу в коробке.

Положив открытку на стол, я разгребаю бумагу, пока взгляд не натыкается на что-то мягкое и влажное, что-то, что оттаивает.

Я замираю, резко отдергивая руку.

Коробка трясётся в моей дрожащей хватке.

Дыхание застревает в горле, когда звук разговора приближается к моей кабинке, и я жду, пока Джеймс и Крис из администрации пройдут мимо.

Они кивают мне в знак приветствия.

Я разворачиваюсь и ставлю коробку на стол, разрываясь между тем, что делать. Что бы ни было в этой коробке — это плохо.

Мне было бы гораздо лучше не смотреть, но растущее внутри любопытство не выпустит меня из своих когтей. Пока я его не утолю.

Сжав кулаки, я смотрю на коробку секунды, может минуты.

— К чёрту. — Я наклоняюсь вперёд и убираю измельчённую папиросную бумагу, моё сердце бьётся неровно.

Среди мокрых полосок измельчённой чёрной бумаги лежат сморщенные, оттаивающие губы.

Человеческие губы.

Визжа, я падаю на пол, и мой копчик отдаётся болью от жёсткого удара. Я отползаю назад, словно краб, пока спина не упирается в стену.

Я охваченная паникой, измотанный ум пытается осмыслить происходящее.

Убийца с Моста удалил губы своей последней жертвы, перед тем как подвесить её за запястья к перилам моста. И теперь эти самые губы лежали в коробке на моём столе, словно зловещее послание лично для меня.

Он повышает ставки. В какую бы игру он ни играл, она накаляется. И он знает, что я, вместо того чтобы спасовать, пойду ва-банк.

Тьма уже опустилась на парковку, когда я выхожу из дверей музыкальной школы, где беру уроки фортепиано.

Я роюсь в сумке в поисках ключей от машины.

Мама устроит сцену, если я снова вернусь домой поздно. Неважно, что до моего девятнадцатилетия осталось несколько недель; моя сверхопекающая мама до сих пор относится ко мне как к ребёнку.

Найдя ключи, я пересекаю почти пустую парковку. Один из фонарей не горит, и я почти уверена, что, когда я приезжала, всё было в порядке.

Машина пищит, когда я открываю её.

Я открываю дверь, кидаю сумку на пассажирское сиденье и сажусь внутрь, благодаря судьбу, что выбралась из холода.

Чтобы понять, что что-то не так, потребовалось недолго. Сколько бы раз я ни поворачивала ключ, машина не заводится. Я пробую снова, издавая раздражённый звук, когда двигатель чихает и глохнет.

Ударив по рулю, я разражаюсь потоком ругательств, прежде чем яростно потираю лицо. Мама меня убьёт.

Я снова обыскиваю рюкзак и хмурюсь, движения становятся всё более лихорадочными, когда не могу найти телефон. Где, чёрт возьми, он? Я точно знаю, что он был со мной.

Побеждённая, я швыряю сумку обратно и распахиваю дверь.

После довольно тёплого дня температура упала, и мокрая земля покрылась льдом. Я затягиваю куртку, чтобы зубы не стучали, но тонкий материал почти не спасает от холода.

Я обхожу машину и открываю капот, мои руки трясутся от усилия удерживать его. Я смотрю на двигатель, затем ругаюсь про себя. С чего вообще начинать? Я ничего не смыслю в машинах.

Я уже собираюсь захлопнуть капот, когда хриплый голос заставляет меня вздрогнуть.

— Проблемы с машиной?

Я опускаю капот и разворачиваюсь.

Моё сердце замирает при виде высокого, широкоплечего мужчины, чьё лицо скрыто в тени под кепкой. Прежде чем я успеваю открыть рот, чтобы ответить, он проходит мимо меня и поднимает капот.

Он с лёгкостью фиксирует его, его плечи двигаются под чёрной курткой.

— Давайте посмотрим.

Я окидываю взглядом парковку.

— Откуда вы взялись?

— Моя машина — красный Audi. Я жду племянника с урока гитары и увидел вас. Решил предложить помощь.

Действительно, возле входа припаркован красный Audi. Мне становится немного легче.

Он работает методично, легко ориентируясь в двигателе, а я вытягиваю шею, пытаясь с любопытством разглядеть, что он делает.

Машинное масло пачкает его татуированные пальцы, когда он откручивает болт, а мышцы на его руке напрягаются, видные даже сквозь ткань куртки. Он старше меня, достаточно, чтобы быть моим отцом. Настолько, что моя мама схватилась бы за жемчужное ожерелье, увидь она меня сейчас, разглядывающую совершенно незнакомого мужчину на плохо освещённой парковке.

Выпрямившись, он захлопывает капот и обходит машину. Он садится внутрь, одна длинная нога в джинсах, покрытая рельефными мышцами, всё ещё остаётся на земле снаружи.

Я переминаюсь с ноги на ногу, заворожённая его большим, небрежно зашнурованным чёрным ботинком так близко к моим коричневым уггам. Машина с рёвом заводится, и он один, два раза газует, прежде чем распрямиться в полный рост, словно ленивый кот.

— Теперь работает.

Я уже собираюсь поблагодарить его, когда тусклый свет уличного фонаря падает на его лицо — лицо, до сих пор бывшее в тени, лицо, которое я видела в новостях каждую ночь на протяжении недель.

Одним резким движением он достаёт пистолет из-за пазухи куртки и прижимает его к моему животу. Его губы изгибаются в зловещую улыбку.

— Прокатимся немного, милая.

Я мечусь глазами по парковке в поисках свидетелей, но здесь только мы. Робби Хэммонд взводит курок, как только у меня в голове возникает мысль о побеге, словно он читает мои мысли. Может, он видит нерешительность в моих глазах.

— И не думай ни о чём таком. Залезай в чёртову машину.

С комом в горле я позволяю ему подвести меня к пассажирской двери. Его тень нависает позади меня, словно уродливое чудовище во тьме.

Я думаю о своей маме, которая сойдёт с ума от беспокойства. О моей бедной маме, которая всю мою жизнь пыталась уберечь меня от чего-то подобного.

Робби открывает пассажирскую дверцу и захлопывает её за мной, когда я влезаю внутрь.

Его глаза сканируют парковку, пока я смотрю, как он обходит машину. Мозг приказывает мне бежать, но тело приковывает к сиденью — я боюсь его разозлить.

Сколько женщин он убил? Что говорили в новостях? Какая разница, в конце концов? Его счёт не имеет для меня никакого значения. Завтра в это время я буду ещё одним улыбающимся лицом в новостном репортаже, ещё одной молодой девушкой с целой жизнью впереди, которую похитили с улицы и зверски убили.

Дверь водителя открывается, и он опускается за руль. Кепка надвинута низко на глаза, а пистолет уверенно лежит в одной руке. Он захлопывает дверь, запечатывая нас внутри.

Его глаза, скрытые тенью, останавливаются на мне, скользя по моему лицу долгие секунды. Я отшатываюсь к сиденью, когда его глубокий баритрон прорезает тишину:

— Приятно познакомиться, Беатрикс.

Переместившись рядом со мной, он заводит двигатель. Его татуированная рука сжимает рычаг коробки передач, и он с лёгкостью вращает руль.

Слёзы непрошено катятся по моим щекам, пока он увозит нас в ночь.

Снаружи снова идёт снег, и густые хлопья кружатся в воздухе, покрывая кончик моего носа. Я спешу через парковку к высокому, внушительному зданию библиотеки, обрамлённой елями.

Одинокий фонарь стоит рядом с каменными ступенями, ведущими к массивным деревянным дверям.

Я перехожу мостовую и замираю у подножия ступеней, мельком оглянувшись на следы от моих ботинок на снегу. Скоро свежий слой хлопьев погребёт их под собой.

Дрожь пробегает по мне, когда я вглядываюсь в двери, и я затягиваю пальто. Мой преследователь ждёт меня внутри.

Это плохая затея, но я не новичок в таких делах, как и в общении с опасными мужчинами, вкушающими убийство.

Моё дыхание клубится паром передо мной, видимое в воздухе, пока я пытаюсь уговорить себя уйти.

Кругом почти слишком тихо, словно тени затаили дыхание, придвинулись ближе, ожидая, чтобы посмотреть, что я сделаю — ожидая, чтобы увидеть, клюну ли я на приманку моего преследователя и поднимусь по этим покрытым снегом каменным ступеням.

Любопытство побеждает, толкая меня вперёд.

Я поднимаюсь, считая каждую ступеньку — всего пятнадцать. Моя тень смещается сбоку и скользит передо мной. Я замираю, ухватившись за кованые ручки, и холод впивается в ладони. Мне следует развернуться. Мне следует послать всё к чёрту и побежать обратно к безопасности моей машины. Мне не следовало вообще здесь находиться, играя на руку убийце.

Когда я открываю двери, петли скрипят, и первое, что встречает меня, — это запах старых книг и затхлости библиотеки, который я полюбила за долгие годы, но теперь он посылает леденящие мурашки вниз по спине. Я осматриваю тускло освещённую комнату, удивлённая тем, как тут тихо, и тишина эта — нехорошая, не та, что вызывает чувство безопасности. Это зловещая тишина, которая следит за моим каждым движением, выжидает и наблюдает.

— Э-эй? — Мой голос эхом разносится по мраморным полам и высокому каменному потолку. Стойка библиотекаря пуста, а брошенная книга раскрыта рядом с единственной горячей лампой на прилавке. Я сглатываю, продвигаясь глубже в помещение. Здесь никого нет. Ни души.

Внезапный звук слева заставляет меня резко обернуться. Живот сжимается от нового приступа страха, пока я жду и прислушиваюсь.

Больше ничего не происходит, и я направляюсь в сторону, откуда донёсся звук, петляя между двумя столами с поставленными на столешницы стульями.

Я останавливаюсь у входа между двумя широко расставленными стеллажами с рядами и бесконечными рядами книг. Посреди отполированного мраморного пола лежит книга в мягкой обложке.

Мой взгляд скользит к промежутку на полке, откуда она упала, после того как кто-то столкнул её с другой стороны в надежде напугать меня.

— Я знаю, ты здесь, — кричу я, отправляясь вглубь прохода, прочь от единственной лампы на стойке библиотекаря. Доставая телефон из кармана, я шепчу: — Чёрт, — пытаясь дрожащими руками включить фонарик.

Когда резкий луч наконец освещает мраморный пол, я с облегчением вздыхаю и поднимаю телефон.

Я двигаю им влево и вправо, свет пляшет по бесчисленным потрёпанным корешкам. Тени удлиняются и уродливо изгибаются вдоль стеллажей.

— Ты заманил меня сюда. Теперь, чёрт возьми, покажись.

Ответа нет.

Мои ботинки гулко стучат по мраморному полу, звук эхом разносится во всех направлениях.

Волосы на затылке встают дыбом, и я оборачиваюсь.

Я вытягиваю телефон перед собой, освещая пустой проход.

Меня встречают шепчущие тени, что ползут вдоль книжных полок, лаская каждый корешок, словно стелящийся туман на лесной подстилке. Всё это в моей голове; я знаю. Но страх всё ещё держит меня в своей хватке, волнующий и пугающий, дурманящая смесь, от которой моё сердце стучит повсюду в теле.

Сглотнув, я медленно поворачиваюсь на каблуках и провожу лучом фонарика по каждому уголку и щели. Я направляюсь вглубь прохода. В записке говорилось пройти в заднюю часть библиотеки. Я не знаю, что обнаружу там, но полна решимости выяснить.

Проход открывается в небольшую зону для отдыха, обрамлённую рядом высоких окон и тяжёлых бордовых штор, но не это привлекло моё внимание. Посреди стола стоит одинокая мерцающая свеча внутри фонаря, а рядом — книга и банка колы, всё ещё холодная и покрытая конденсатом.

Я сжимаю кулаки и смотрю на это, пока глаза не начинают болеть, но оно всё ещё здесь, дразня меня моими же секретами.

Секретами, которые теперь принадлежат кому-то ещё.

Окинув взглядом пространство вокруг, я медленно подхожу к столу. Взгляд падает на книгу, я отодвигаю стул и пододвигаю её ближе.

Это альбом выпускников, если быть точной.

Я плюхаюсь на стул, разматываю свой горчичный шарф с шеи и старательно игнорирую банку рядом. Положив шарф на соседний стул, я просматриваю страницу с улыбающимися лицами, прежде чем замечаю дату.

Двадцать пять лет назад.

Холод, не имеющий ничего общего с погодой, просачивается сквозь высокие окна у меня за спиной, покрывая меня мурашками с головы до ног.

Оглядевшись, я чувствую на себе чей-то взгляд. Свеча мерцает в тишине, пока мой взгляд скользит по рядам высоких махагоновых стеллажей, и я внезапно рада, что окна находятся у меня за спиной.

Я снова смотрю вниз на альбом и замираю.

Неужели? Нет…

Я поднимаю телефон и направляю луч фонарика на страницу.

— Это мой отец, — шепчу я, и моя рука дрожит.

Он моложе, с густой шевелюрой и сияющими зубами, но это неоспоримо он. Мало того, моя мама сидит в первом ряду, слева.

Глаза горят от того, что я слишком долго смотрю на её улыбающееся лицо, обрамлённое тёмными локонами и обручальными серёжками, её руки аккуратно сложены на коленях.

У отца хранилась их совместная фотография в картонной коробке в шкафу, и я однажды нашла её, когда пряталась там, пока он играл в покер с друзьями.

Я подняла её из чистого любопытства и разглядывала содержимое, пока буйный смех просачивался сквозь стены толщиной с бумагу. Я мгновенно поняла, что это она. У нас одинаковые карие глаза и одинаково выраженные луки Купидона. На фотографии она стояла рядом с моим отцом, держа на руках новорождённого ребёнка. Месяцами позже она собрала вещи и ушла.

Моя грудь сжимается, и я сдерживаю слёзы. Я уже собираюсь закрыть альбом, когда взгляд зацепляется за ещё одно знакомое лицо в том же ряду, что и у моего отца, — лицо, которое я изучала при лунном свете, будучи в его сильных объятиях.

Робби Хэммонд.

Я смотрю и смотрю, но он всё ещё там, высокий и долговязый, с копной вороновых волос, взирающий, без улыбки, на камеру.

— Не может быть, — выдыхаю я, но это так.

И теперь всё обретает смысл.

Как он знал так много обо мне и о злых людях в моей жизни.

Пробегая глазами по странице, я задерживаюсь на их лицах.

Марк Арчер

Дэвид О'Салливан

Майкл Хейккинен

Энди Фрейзер

Страница расплывается передо мной, и я моргаю, возвращая фокус, пока мысли несутся в попытке осмыслить истину, что прямо передо мной.

Вот почему он настаивал, чтобы я взяла у него интервью — потому что он знал моего отца. Он знал моих мучителей. Он знал, кто я, ещё до того, как я переступила порог той комнаты. Он не просто знал о моём существовании; он знал меня.

Ему было любопытно.

Первоначальный шок сменяется жгучим гневом, я стискиваю зубы и с размаху захлопываю книгу. Внезапный звук эхом разносится по мраморному полу. Все мысли об Убийце с Моста отступают на задний план, когда я взлетаю и хватаю книгу.

Зачем Робби разыскал меня? Почему сейчас? Ему было просто любопытно? Я была частью какого-то его плана? Он говорил, что в юности над ним издевались однокурсники, но он удобно опустил имена.

Мозг репортёра складывает кусочки пазла. Всё это время Робби подкармливал меня крупицами правды, лжа умолчанием. Он сидел напротив меня и говорил о моём отце, а я ничего не понимала.

Отец никогда не упоминал его. Не то чтобы мы много разговаривали, но я не имела ни малейшего понятия об этой части его жизни. Он учился в одном классе с Робби Хэммондом. Почему так мало информации о его детстве?

Мне в голову приходит мысль, я с силой кладу книгу обратно на стол и открываю её на первой странице.

— Мудак, — шепчу я, почти лихорадочно перелистывая страницы. Это личный экземпляр, не принадлежащий библиотеке.

Я осматриваю комнату, резко поворачиваю голову из стороны в сторону, вертясь на месте. Мой преследователь оставил мне свой экземпляр, но откуда он у него? И, что более важно, зачем он хочет, чтобы я это увидела?

Внезапный хлопок в передней части библиотеки вырывает меня из вихря мыслей, и я отскакиваю со вздохом. Проходят секунды, и тишина вновь опускается словно одеяло. Следует ещё один хлопок, эхом разносящийся в тёмном пространстве.

Страх ползёт по каждому моему нерву, и капля пота стекает по спине. Я жду с затаённым дыханием, что что-то произойдёт, что что-то кинется на меня из теней.

Мой рассудок держится на волоске, но я отказываюсь позволить панике поглотить меня.

Когда лёгкие начинают гореть, я вдыхаю неровно, глубоко и жду.

Я ненавижу бояться. Я ненавижу, что это приковывает меня к месту, беспомощную и уязвимую, словно прятанье здесь спасёт меня.

Чёрта с два.

Сунув телефон в карман, я подхватываю шарф и альбом. Я направляюсь к выходу из библиотеки, укрываясь в тенях.

Хотя ранее я разгоняла их своим фонариком, теперь я считаю их своим союзником, своим защитником.

Моё сердце стучит так сильно в груди, что я боюсь, как бы оно не начало пропускать удары или не остановилось вовсе. Я медленно продвигаюсь вперёд, почти не видя своей руки перед собой, пока моя спина скользит вдоль корешков. Решимость закаляет моё сердце. Я не позволю страху парализовать меня или дольше удерживать в своих когтях.

Когда я выхожу из прохода, холодный ветерок посылает дрожь до самых костей. Двери открыты, и снег заносит на мраморный пол. Внезапный порыв ветра подхватывает левую дверь и с силой захлопывает её о стену.

Я выбегаю наружу, оказываясь на морозной ночной улице. Сердце замирает, когда я вижу отпечатки рядом с моими на снегу.

Свежие отпечатки.

Большие ботинки, затмевающие мой гораздо меньший размер — пара ботинок, принадлежащих мужчине.

Я внезапно осознаю ледяное дуновение ветра о щёку, пряди волос, прилипшие к бальзаму для губ, и лёгкий хруст под ногами, когда переношу вес.

Я скольжу глазами по парковке, отмечая слой снега на лобовом стекле, прежде чем позволить взгляду брожить. Мой преследователь исчез в ночи, словно рассеивающаяся тень, и теперь остались только я, снег, завывающий ветер и затянувшаяся зловещность, что обвила мои кости.

Конечно, он не смог остаться в стороне и просто оставить меня в покое. Он одержим.

Мы оба одержимы.

Одержимость держит нас обоих в своей хватке, болезнь, что притягивает нас ближе, как магниты.

Сидя на скамейке у реки, что протекает рядом с моим домом, у той самой реки, где он впервые подчинил себе меня и заставил почувствовать облегчение, которое может принести только он, я слышу хруст его тяжёлых ботинок по снегу. Я не поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него. Если я это сделаю, я сломаюсь.

Купаясь в тусклом свете ближайшего фонаря, я смотрю на тёмную воду и рябь на неподвижной поверхности.

Здесь мирно. Тихо.

Мне следует кричать на него и спрашивать, почему он утаил от меня правду. Вместо этого я задаю вопрос, вертящийся на кончике языка, который требует ответа прежде всех прочих бесчисленных вопросов, рвущихся вырваться из моих губ.

В ночной тиши, под аккомпанемент ухающей совы в чаще деревьев позади нас, моё сердце говорит громче.

— Где ты был прошлой ночью?

Его тёмный силуэт замирает на периферии моего зрения, улавливая напряжение в воздухе.

— Где ты был? — спрашиваю я, борясь с водоворотом эмоций внутри.

— Мне пришлось держаться подальше. Полиция пристально следила за твоим домом.

Горькая улыбка играет на моих губах, и я фыркаю, прежде чем наконец поворачиваю взгляд в его сторону. Дыхание застревает в горле при виде его, окутанного тьмой и едва сдерживаемым контролем.

Его капюшон надвинут низко на глаза, а лицо скрыто в тенях. Но я замечаю каждое его тяжёлое дыхание, видимое облачко разочарования в воздухе.

— Не ври мне. С этим покончено.

Он делает шаг ближе, но замирает, когда мой голос прорезает ночь.

— Стоять!

Мне следовало остаться в доме. Было ошибкой заманивать его к себе вот так. Ошибочно думать, что он изменится. Такой мужчина, как Робби, не может измениться никогда.

— Где ты был?

Его руки в кожаных перчатках медленно сжимаются.

Ещё один порывистый ветерок просачивается сквозь мою одежду и леденит до костей, но я приветствую его.

— Беатрикс Карр, Робби. — Я поднимаюсь на ноги, сохраняя дистанцию, чтобы не поддаться зову сердца. Те же пальцы медленно, намеренно разжимаются. — Ты убил её, Робби? — Когда он не отвечает, я кричу: — Ты похитил с улицы восемнадцатилетнюю девушку, Робби?

Тяжёлое дыхание разрывает меня, пока он смотрит на меня из-под капюшона. Тени скрывают правду в его глазах.

Слёзы катятся, и я сердито смахиваю их с мокрых щёк, пока он молчит.

— Что насчёт моих родителей? Ты знал их. Я видела альбом.

В нём всё замирает, пока он не становится просто холодной, бездушной статуей. Ни один вздох не срывается с его губ. Ничего.

Ярость внутри меня прогоняет холод. Мне вдруг тепло. Слишком тепло. Я хочу причинить ему боль.

Выплеснуть её.

Я преодолеваю небольшое расстояние между нами и с силой упираюсь ладонями в его грудь, заставляя отступить на шаг.

— Ты лгал мне! — Я бью его снова и снова, мои руки горят от усилий, высвобождающих накопившуюся боль внутри. — Ты лгал! Всё было ложью.

Хватая меня за запястья, он нервно дёргает скулой.

— Я никогда не лгал.

— Ложь умолчанием — всё равно ложь, Робби.

Я вырываю запястья, затем снова отталкиваю его, отступая, когда он делает движение ко мне. Он быстрее, запирая меня в своих сильных руках.

— Я никогда, блять, не лгал тебе.

— Тогда где Беатрикс, а? Не смей, блять, лгать мне, Робби.

Его руки отпускают меня, и я разворачиваюсь, чтобы устремить на него взгляд, полный слёз и сердечной боли.

Пряди волос прилипли к влаге на щеках.

— Ты имеешь какое-то отношение к её исчезновению?

— Всё, что я сделал с тех пор, как покинул ту тюрьму, было ради тебя. Всё! — выдыхает он, тыча пальцем в воздух, гнев волнами исходит от него.

— Ради меня? — Качая головой, я отступаю. — Я никогда не просила тебя убивать ради меня, Робби. А Беатрикс? Какое отношение ко мне имеет девушка-подросток? — Я снова качаю головой, пока желудок сжимается от тошноты. — Ты болен.

— Так я и знал, — выдыхает он, срывая капюшон.

Боль и гнев, что я вижу в его глазах, вырывают дыхание из моих лёгких, словно рука проникла внутрь и вытащила его.

— Я знал, что ты будешь смотреть на меня так.

— Как? — спрашиваю я, мой собственный гнев на мгновение забыт.

— С отвращением. Я говорил тебе, все женщины смотрят на меня так, словно я грёбаный монстр.

— Потому что ты им являешься! — кричу я.

Он замирает.

Я замираю.

Мир замирает.

Рядом с нами ели тоже склоняются ближе.

Робби отводит взгляд, на мгновение сбивая меня с толку выражением боли на его лице.

— Ты убивал людей, Робби, — шепчу я. — Беатрикс, она...

Направляя на меня свои холодные голубые глаза, он шипит:

— Я никогда не утверждал, что я хороший человек. Ты знала, во что ввязываешься. Чего ты ожидала? Счастливого конца? Грёбаного антигероя? Кинозлодея с аркой искупления? Я не то и не другое. — Он делает шаг ближе и тычет себя в грудь. — Я настоящий злодей. — Ещё один сильный тычок. — Монстр из твоего самого страшного кошмара. Я болен, как никто другой, Саванна. Если кто и заслуживает смертельного укола, так это я.

Я перевожу взгляд с одного его глаза на другой, и наши видимые дыхания танцуют в пространстве между нашими телами. Но он не закончил. Сырая боль, древняя как время, сочится из каждой его поры.

Он вторгается в моё пространство, окутывая меня своим тёплым запахом.

— Но теперь уже слишком поздно. Тебе не оттолкнуть меня. Хочешь ненавидеть меня? Хочешь смотреть на меня с этим отвращением в глазах? Давай. Я привык.

— Ты пугаешь меня, — слабо шепчу я, пока его руки остаются сжатыми по бокам. Робби, которого я знаю, берёт без колебаний. Он причиняет боль. Он наносит раны. Он не сдерживает себя, как сейчас. Он достаточно близко, чтобы его тёплое дыхание скользнуло по моим губам, но расстояние между нами расширяется, пока я больше не вижу его плота в этих бурных водах.

— Хорошо, — выдыхает он, его плечи напряжены. — Тебе следует бояться меня. Я говорил тебе это с самого начала. И да, я знал о твоих родителях. Всё, что я тебе говорил, — правда.

— Почему ты не сказал мне, что учился с ними в школе?

— Ты бы вернулась?

— Я не понимаю.

Робби наконец отводит мои волосы от щеки, и мышца на его щеке бешено дёргается.

— Я и сам этого не понимаю. Твой отец, он... — Он заметно сглатывает, и его глаза горят сожалением. — Он сделал мою жизнь адом. Я ненавидел его. Ненавидел всё в нём. Потом, однажды, я прочёл твою колонку в газете, и она заинтриговала меня. Ты заинтриговала меня.

Моё сердце сжимается.

— Это была статья о системе здравоохранения. Помнишь её?

— Помню.

Его рука соскальзывает с моей щеки, и он берёт меня за подбородок, приподнимая его.

— Ты писала о своём отце.

— Я писала о своём собственном опыте.

— Да, — отвечает он, так близко и всё же далеко. — Это разожгло моё любопытство. Я читал твою еженедельную колонку с тех пор, жаждая каждого твоего слова. Каждой мысли.

Я открываю рот, чтобы говорить, но он заставляет меня замолчать жёстким поцелуем, шепча:

— Я хотел встретиться с тобой из-за тебя самой. Не из-за твоего отца.

— Робби... — Боль в груди растёт и распространяется, пока мне не становится трудно дышать, застрявшей в обломках моих плохих решений.

— Да, детка? — Он снова целует меня, крадя последний мой кислород.

Когда его губы скользят по моей щеке к мочке уха, я с надрывом выдыхаю:

— Прости.

Застывая, он отстраняется, и морщина бороздит его лоб. Он переводит взгляд с одного моего глаза на другой, и я вижу момент, когда до него доходит осознание. Он грубыми руками разрывает моё пальто и кардиган, обнажая провода, прикреплённые к моей коже.

Его глаза наполняются слезами, и он отступает.

— Саванна?

— Прости, — выпаливаю я, мой голос срывается. — Мне так чертовски жаль. Я не знала.

Начинается столпотворение, когда отряды полиции выходят из-за линии деревьев.

Робби не отводит взгляд, даже когда голоса приказывают ему поднять руки в воздух и опуститься на колени.

Он подчиняется.

— Я должна была, — пытаюсь я объяснить. — Ты... Беатрикс... Она... — Рыдание вырывается из моих губ, и я зажимаю рукой рот, пока он ложится на заснеженную землю.

Вооружённые полицейские подбегают, чтобы надеть на него наручники, и я вынуждена отвести взгляд, иначе моё сердце рассыплется в прах.

Большая рука ложится мне на плечо, и Чепмен мягко сжимает его. Его голос приглушён рёвом в моей голове.

— Ты поступила правильно.

— Тогда почему это не ощущается так?

Когда они уводят Робби, Чепмен поворачивает меня, чтобы я посмотрела ему в глаза.

— Подумай о Беатрикс. Время на исходе. Нам нужно найти её.

— Что, если она уже мертва?

Челюсть Чепмена сжимается.

— Мы обязаны её семье вернуть её домой. — Его взгляд скользит по полю к его напряжённому коллеге, и я следую за его взглядом, пока он говорит: — Мы обязаны Бриму вернуть его племянницу домой.

Затем он уходит, чтобы оказать эмоциональную поддержку детективу Бриму, который потребовал присутствовать сегодня вечером.

Я снова смотрю на тёмные воды и вижу, как рябь нарушает поверхность. Я внезапно заледенела до костей, одинокая и более напуганная, чем когда-либо.

— Пойдёмте, — говорит офицер-женщина слева от меня, уводя меня. — Давайте снимите провода.

Когда я вхожу в бар, пробираясь сквозь толпы людей, все взгляды обращаются ко мне. Мои коллеги сидят за столиком в глубине, с напитками в руках.

Жанин замечает меня первой и вскакивает на ноги.

— Ты пришла.

Разматывая свой горчичный шарф, я подхожу к ним, с неуверенной улыбкой глядя на Марка, Клэр, Джеймса и Эмму, которые улыбаются в ответ. Марк приподнимает пиво в знак приветствия.

Я не собиралась приходить сегодня вечером, но мой разум лихорадочно работал. Мне нужно было выбраться наружу.

Мой взгляд задерживается на Эллиоте рядом с Джеймсом, и мои брови вопросительно ползут вверх, но прежде чем я успеваю сделать какое-либо замечание, Жанин берёт меня за руку и тащит обратно к барной стойке. Судя по стеклянному блеску в её глазах, её пустой бокал вина за столиком был не первым.

Она жестом подзывает бармена, затем улыбается мне.

— Буду честна, я не думала, что ты появишься.

— Я тоже, — отвечаю я.

Жанин заказывает нам выпивку, пока я осматриваю бар. Когда она протягивает мне бокал вина, я с благодарностью залпом осушаю его.

Её глаза расширяются, её вино всё ещё нетронуто.

— Жажда?

Я качаю головой.

— Тревога.

Она смотрит, как я залпом выпиваю половину бокала, прежде чем, кажется, встряхивается, делая глоток своего вина.

— Эллиот здесь, — указываю я, оглядываясь через плечо и удивляясь, что он вернулся.

— Я пригласила его. Было бы неправильно не сделать этого, понимаешь?

Я понимаю. Я всё ещё измучена чувством вины за случившееся. Особенно теперь, когда Робби нет рядом, чтобы угрожать ему. Моё сердце сжимается при этой мысли, и меня накрывает новая волна вины.

Я запиваю её ещё одним глотком вина, бросая взгляд на Эллиота.

— Он тебе нравится?

Я резко поворачиваю голову обратно.

— Прошу прощения?

— Ты постоянно на него смотришь. — На лице Жанин хитрёное выражение, от которого у меня горят щёки. — У него определённо к тебе симпатия.

— Это не так, — протестую я.

— В офисе все это знают. — Она уходит к столику, прежде чем я могу возразить, не оставляя мне выбора, кроме как поспешить за ней.

Я чувствую себя взволнованной, слишком остро осознавая взгляды коллег на себе, пока сажусь между Жанин и Эллиотом. Может, приходить сюда было не лучшей идеей, может, мне следовало остаться дома.

Нет, мне нужно было выбраться. Если я не буду занята, все эмоции нагонят меня.

Под поверхностью я — сплошное нервное расстройство. Каждый раз, когда я закрываю глаза, мой разум атакуют образы Робби в наручниках на заснеженной земле.

С наступлением ночи я замечаю, что все старательно избегают темы Робби. Я тайно испытываю облегчение. Джеймс вовлекает Эллиота в разговор, а Марк, сидящий слева от Жанин, наклоняется, чтобы поговорить со мной о своём текущем проекте. Я делаю вид, что слушаю, вежливо улыбаясь, но я рассеяна.

Похитил ли Робби Беатрикс? Да, это был он. Чепмен рассказал мне о записи с камер наблюдения, где видно, как она садится в машину с мужчиной, подходящим под описание Робби. Зачем он это сделал? Зачем?

Неважно, сколько раз я задаю себе этот вопрос, я ни на йоту не приближаюсь к пониманию, почему у него случился рецидив. И это заставляет меня так чертовски злиться на саму себя. Что я думала, когда он сбежал из тюрьмы? Такими больными, как Робби, движет шепчущая тьма, которую немногие из нас могут даже начать понимать. Может, именно это и привлекло меня в нём с самого начала: загадка и вера в то, что я каким-то образом смогу его изменить.

Где Беатрикс сейчас? Я знала, как только услышала о её исчезновении, что выбор был вынут из моих рук. Я должна была связаться с Чепменом. Остаётся фактом, что мне следовало сдать Робби с самого начала, прежде чем у него появился шанс причинить вред другой женщине. Моё наивное сердце верило, что меня достаточно, чтобы усмирить шёпот.

Оказывается, этого было недостаточно.

Исчезновение Беатрикс — моя вина.

— Саванна?

Вырванная из мыслей, я моргаю.

Марк машет рукой.

— Ты куда только что упрыгнула?

Жанин бросает мне сочувствующую улыбку, которую я предпочитаю проигнорировать, поднимая бокал с вином, лишь чтобы обнаружить, что он пуст.

— Хочешь ещё? — спрашивает Эллиот, поднимаясь на ноги.

Он уходит, прежде чем я успеваю ответить, и его уходящий цитрусовый аромат задерживается в воздухе, смешиваясь с запахом прокуренного бара и пота.

— Не могу поверить, что наша газета-конкурент взяла его, — бормочет Джеймс в своё пиво.

— Правда? — Эмма по другую сторону от него звучит удивлённо. Сидя напротив меня, её яркие карие глаза — обрамлённые безупречными стрелками — поблёскивают в приглушённом свете. — Я это за версту предвидела.

Ответ Джеймса — хлебнуть пива, его мясистые пальцы обхватывают пивную кружку.

— Я не понимаю, почему ему пришлось уйти так внезапно.

— Уверена, ты можешь переманить его обратно, — предполагает Эмма, вращая свой коктейль, прежде чем взять зонтик и взять палочку в рот.

— У тебя теперь много работы с твоей нагрузкой, — говорит мне Марк, игнорирующий предупреждающий взгляд, который Жанин бросает в его сторону.

Я медленно смотрю на него, отвлечённая собственными бурными мыслями. Я наблюдаю, как они ведут безмолвный разговор с помощью мириад выражений лиц, прежде чем Жанин предлагает мне небольшую улыбку.

— Давай сегодня не будем говорить о работе.

— Марк прав. Арест Робби был повсюду в новостях ещё до того, как я добралась домой. — Я пожимаю плечами, глядя в свой пустой бокал. — Не то чтобы я что-то из этого смотрела.

Что я не говорю вслух, так это как больно даже думать об этом. Я не могу заставить себя смотреть, как кто-то другой пересказывает события прошлой ночи; пережить это из первых рук было совсем иначе.

— Ты ещё не смотрела новости? — рот Марка раскрывается от шока.

Бокал белого вина появляется передо мной, и цитрусовый аромат Эллиота проникает в нос, когда он выпрямляется.

— Оставь, Марк. Не сегодня.

— Но она...

— Не сегодня! — Голос Эллиота твёрдый и хриплый, и я вздрагиваю от его властного тона.

— Слушай его, — говорит Джеймс, лоб в поту. — Сегодня вечер не о работе.

Я закатываю глаза.

Мы все знаем, что Джеймс говорил бы о работе всю ночь напролёт, если бы мы ему позволили. Единственное, что сдерживает его сейчас, — это страх, что я могу отказаться от этого проекта. Не так давно он нёс чушь о конфликте интересов, а теперь хочет, чтобы я писала об аресте Робби.

Об аресте, который устроила я.

Тянусь к бокалу, я даю Эллиоту благодарную улыбку, прежде чем сделать большой глоток, чтобы притупить грызущую вину внутри меня. Это странная смесь эмоций — знать, что ты принял верное решение, но ненавидеть себя за него.

Сдала ли я его из чувства обиды, потому что чувствовала себя преданной? Я не связалась с Чепменом после того, как Робби пытал и расчленял моих демонов хладнокровно. Но в тот момент, когда он убил невинную женщину, я взяла телефон и набрала номер, который дал мне Чепмен.

Всё это время моё тело тряслось, а слёзы катились по щекам.

Я залпом выпиваю ещё вина, чтобы заглушить противоречивые мысли. Холодная жидкость скользит по горлу, пока вокруг меня продолжаются разговоры.

— Как дела на новой работе? — спрашиваю я Эллиота, удивляясь сама себе.

Локтём на подлокотнике, он придерживает пиво свободной рукой, его большой палец скользит по конденсату на стекле.

— Без остановки. — Он подносит кружку к губам, и его взгляд фиксируется на моём. — Думаю, тебе бы там понравилось.

— Да?

Проглатывая пиво, он кивает.

— Это газета побольше...

Джеймс прерывает его, ворча:

— Не то чтобы намного больше.

— Больше, — парирует Эллиот с игривой улыбкой, и я ловлю себя на том, что отвечаю ей.

— Так всё устроилось? — спрашиваю я. — Мне не нужно чувствовать себя виноватой?

Эллиот хмурится.

— Виноватой? Конечно нет. Кроме того, — он толкает Джеймса, из-за чего бедняга чуть не проливает пиво на колени, — он бы взял меня обратно в ту же секунду.

— Неохотно признаю, что ты прав, — отвечает Джеймс, ставя пиво, чтобы промокнуть салфеткой лоб. — Ты чертовски хороший репортёр.

— Его эго и так уже достаточно раздуто, — подключается Жанин рядом со мной. — Не заставляй его голову лопнуть.

Вокруг меня разливается смех, и я пытаюсь присоединиться. Правда. Но ком в горле отказывается сдвигаться с места.

Извинившись, я отодвигаю стул.

— Я поеду домой.

— Сейчас? — спрашивает Жанин, глядя на меня. — Ещё рано.

— Я не очень хорошо себя чувствую, — отвечаю я, протягивая руку к шарфу и обматывая его вокруг шеи. — Завтра я буду на работе.

— Как ты доберёшься домой?

— Вызову такси.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Эллиот вскакивает на ноги.

— Я выпил всего одно пиво. Я подвезу тебя.

— Не нужно, — пытаюсь я возразить, но он проходит вперёд, снимая с спинки стула своё пальто.

Я накидываю свою куртку и машу коллегам на прощание, прежде чем пробираюсь через занятые столики.

— Тебе не обязательно уходить, — говорю я Эллиоту, когда выхожу через чёрный ход в облако дыма и буйный смех.

Он кладёт руку мне на поясницу и подталкивает вперёд, направляя к своей припаркованной машине.

— Всё в порядке. У меня завтра ранний подъём в любом случае. Я появился только потому, что Жанин настаивала.

— Она бывает настойчива, — признаю я, пока он открывает пассажирскую дверь, а его глаза поблёскивают.

Жанин никогда не принимает «нет» за ответ.

Я сажусь внутрь и дую на руки, чтобы согреть их, мой взгляд зацепляется за освежитель воздуха, болтающийся в зеркале заднего вида.

Захлопнув пассажирскую дверь, Эллиот обходит машину и садится за руль. Он закрывает дверь, пристёгивается, прежде чем повернуть ключ в замке зажигания.

— Тебе холодно? Хочешь, включу подогрев сиденья?

Я отвожу взгляд от его заднего сиденья. В глубине души меня гложет беспокойство, и я нервно облизываю губы.

— Конечно.

Нажимая кнопку на панели, он включает передачу и вращает руль. Мы выезжаем с парковки, и я смотрю на бар через пассажирское окно, наблюдая, как он становится всё меньше и меньше.

— Так они арестовали Робби? — говорит он, глядя на дорогу.

Уличные фонари заливают машину волнами приглушённого оранжевого света.

Я прочищаю горло; ком вернулся с новой силой.

— Ты доволен?

Морщина на мгновение бороздит его лоб, прежде чем он резко поворачивает голову в мою сторону.

Его лицо на мгновение освещается, когда мы проезжаем мимо другого фонаря.

— С чего бы мне быть довольным?

— Ты не особо скрывал свою неприязнь к нему, — тихо указываю я.

Его челюсть сжимается, и он смотрит обратно на дорогу.

— Мне не нравилось, что ты выбрала его вместо кого бы то ни было.

— Вместо тебя.

Тишина.

Эллиот до белых костяшек сжимает руль, его плечи напряжены.

Я смотрю в пассажирское окно, наблюдая, как тихие улицы проносятся мимо размытым пятном. Моё измученное отражение смотрит на меня из стекла.

— Я сдала его.

Машина трещит от напряжения. Я отвожу взгляд от окна и скольжу взглядом по его тонким светлым кудрям и острому подбородку, покрытому пятичасовой тенью.

Борода Робби длиннее, но в нём всё более неотёсано. Эллиот заботится о своей внешности, и его волосы всегда уложены.

— И что? — медленно, сдержанно, тихо спрашивает он. — Теперь я тебе нужен, когда он вне игры?

— Я не это имела в виду...

— Это то, что ты имела в виду, — огрызается он. — Ты эгоистка до мозга костей.

Я моргаю, сбитая с толку.

— Эгоистка?

— Я смотрю новости, Саванна, — начинает он, и его челюсть дёргается, — Робби похитил ту девушку, и тебе это не понравилось. Признай. Тебе не понравилось, что ты больше не в центре внимания. Тебе не понравилась мысль о том, что Робби получает удовольствие от другой женщины, каким бы больным и извращённым ни был характер этого удовольствия. Теперь тебя съедает изнутри мысль о том, что он удовлетворяет эти потребности с кем-то другим. Смирись, Саванна. Ты никогда не сможешь быть достаточной для такого монстра, как он. Вот почему ты сдала его. Если ты не можешь иметь всего его, то никто не сможет.

Моё сердце перестало биться. Я смотрю, не моргая, пока грызущий ужас сгущается и растёт внутри меня. Правда, стоящая за его словами, высасывает кислород из воздуха. Я не могу думать. Я не могу ничего делать, кроме как выдерживать тяжесть его взгляда, когда он поворачивает ко мне эти знающие глаза, глаза, которые сейчас кажутся мне такими знакомыми. Я не могу вспомнить, откуда, или это чувство знакомости, которое вызывает его улыбка. Я отрываю взгляд, затем хмурюсь.

Ёрзая на сиденье, я напрягаюсь, чтобы выглянуть в окно, пока мы проезжаем мимо моей улицы.

— Ты пропустил поворот. — Когда он молчит, я смотрю на него. — Поворот, Эллиот. Ты пропустил его. Развернись.

Его лицо остаётся безразличной маской, и он смотрит прямо на дорогу.

— Эллиот? — Мой голос слабее, дрожащее. Что-то не так. Изучая его профиль, я сглатываю.

Мой взгляд скользит с его лица на освежитель воздуха, висящий в зеркале заднего вида, на заднее сиденье. Вытягиваю шею, полуобернувшись в кресле, осматриваю пространство для ног и кожаную обивку.

Жуткое чувство возвращается в десятикратном размере. Я вдыхаю запах чистящих средств и цитрусового одеколона Эллиота, прежде чем медленно откинуться обратно на сиденье.

— Куда ты меня везёшь? — осторожно спрашиваю я.

Вместо ответа он ударяет кулаком по бардачку, достаёт пистолет и кидает мне zip-lock пакет с маленькой круглой голубой таблеткой внутри.

Он направляет пистолет мне в лицо, и я отшатываюсь, сердце колотится в груди.

— Проглоти. — Его холодный и отстранённый голос не дрогнул. Он взводит оружие в руке. — Не заставляй меня повторять.

— Зачем ты это делаешь, Эллиот? — Я сдерживаю слёзы, затем вскрикиваю, когда он нетерпеливо дёргает пистолетом.

Его сверкающие глаза пронзают меня до глубины души.

— Проглоти, чёрт возьми, таблетку. Сейчас.

Я с трудом открываю маленький пакет дрожащими руками. Проходят секунды, в течение которых его нетерпение грозит задушить меня. Я вытряхиваю её на свою потную ладонь, бросая долгий взгляд на пистолет, всё ещё направленный мне в лицо. Затем я закидываю таблетку в рот и проглатываю.

Его губы медленно растягиваются в удовлетворённую усмешку, и он устремляет на меня свои зелёные глаза.

— Ты знаешь, сколько ночей я фантазировал об этом моменте, о том, как ты смотришь на меня так, как сейчас? Ты даже более идеальна, чем я мог себе представить. Посмотри на себя. Твои глаза остекленели от страха, а эти хорошенькие губки дрожат от усилий казаться храброй.

Когда я не отвечаю, он снова смотрит на дорогу, прежде чем бросить мне коварную улыбку, такую холодную и зловещую, что мурашки медленно ползут вниз по позвоночнику.

Моё сердце сильно стучит о рёбра. Мир медленно тает по краям, и огни становятся приглушёнными. Улыбка Эллиота слишком широкая. Искажённая.

Мой подбородок касается груди, безвольно болтаясь, пока машина покачивается. Моя голова слишком тяжёлая, чтобы удерживать её прямо.

Пальцы вплетаются в мои волосы, успокаивая и причиняя боль. Его голос доносится издалека.

— Спи спокойно, Саванна.

Первое, что доходит до моего сознания, — это звук плеска вдалеке. Он то возникает, то затихает, чтобы начаться вновь. Дрожь сотрясает моё тело, пока я медленно поднимаю тяжёлую голову и моргаю, пытаясь рассеять туман в глазах.

Где я? Я осматриваю поляну, от движения раскалывается голова. Эллиот стоит поодаль, на фоне большого железнодорожного моста, пуская блинчики камешком по поверхности реки. Я лежу на боку на влажном, помятом пледе в клетку, с связанными руками и лодыжками и с заклеенным скотчем ртом. Я пытаюсь пошевелиться, ёрзая на месте, извиваясь словно червь. Боль пронзает суставы, и тихий стон вырывается наружу, несмотря на все мои попытки сохранять тишину.

Эллиот замирает, затем медленно поворачивается. Его взгляд падает на меня, и он роняет камни, что были в руке. Он подходит ближе размеренными, медленными шагами, окидывая меня взглядом, глаза скользят по моему телу.

— С возвращением, Саванна. Я уже начал волноваться.

Над головой мерцают звёзды, яркие и ясные; смог города теперь не виден. Должно быть, мы уехали далеко.

Я резко поворачиваю голову, осматривая покрытые снегом деревья на поляне и мост вдали. Эллиот тихо усмехается, нависая надо мной.

— Я провёл много исследований, знаешь ли. Предварительно разведывал места.

Побеждённая, я снова опускаюсь на плеч. Холодный снег впивается в кожу сквозь влажную ткань одеяла. Я умру здесь сегодня ночью — ещё одна жертва безумца.

— Никто не придёт за тобой, милая. — Он присаживается на корточки и отодвигает слипшиеся пряди от моих щёк. Его взгляд задерживается на моих волосах и скотче на губах, впитывая мой страх. Он срывает полоску, и боль, словно тысяча уколов, пронзает мои губы. Затем он хватает меня за подбородок и проводит большим пальцем по моим губам.

— Я мечтал об этих губах, — шепчет он, словно заворожённый. — О том, какими они будут, обхватив мой член. — Его взгляд поднимается на мои глаза, выискивая, борясь. Он медленно просовывает большой палец мне в рот и надавливает на язык, наблюдая, как срабатывает рвотный рефлекс. — Я бы так сильно кончил тебе в глотку.

В его глазах мелькает отвращение и гнев, появившись и исчезнув в мгновение ока, и он резко вскакивает на ноги.

Он мечется на месте, взбивая снег. Туда-сюда, он ходит, взволнованный. Он с стоном, в котором смешались ярость и сырая жажда, прижимает ладонь к своему напряжённому члену.

— Здесь главный я, поняла? Не ты. Никогда не ты!

Я вздрагиваю, поскуливая, когда снег попадает мне в лицо.

— Ты ещё не догадалась, да? — Его горький смех эхом отражается от ближайших деревьев, заставляя умолкнуть ухающую сову вдали. — Ты не знаешь, кто я?

— Ты Убийца с Моста, — слабо отвечаю я сквозь слёзы.

Если его усмешка и прежде была горькой, то теперь она стала ещё хуже — ядовитой, леденящей.

Он подходит к своему рюкзаку на земле, роется в нём и достаёт помятуют фотографию. Его взгляд, полный ярости, впивается в меня, пока он приближается и швыряет её в меня, вкладывая в движение всю свою сдержанную злость.

— Узнаёшь эту женщину?

Я поднимаю голову с пледа в клетку и пытаюсь разглядеть фотографию, лежащую рядом со мной в серебристом свете луны. Я щурюсь, пытаясь опознать молодую женщину на снимке. Она держит за руку маленького мальчика — мальчика, у которого до сих пор те же грязно-белокурые кудри и изумрудные глаза. Я ахаю, когда кусочки пазла складываются воедино.

Это картинка прямиком из моего самого страшного кошмара.

— Вот именно, — говорит он, снова приседая на корточки, руки свешиваются с коленей. — Привет, Сестрёнка.

Потеряв дар речи, я смотрю на него, пока секунды растягиваются в минуты. Холод почти не ощущается больше.

— Как это возможно?

— Мама была беременна, когда ушла от нашего отца. — Его зубы скрежещут. Что-то тёмное и по-настоящему ужасающее смотрит на меня сквозь эти пустые глаза. — Отца, которого я так и не встретил, благодаря тебе. По крайней мере, того, кто мог бы смотреть мне в глаза и разговаривать со мной.

Дрожь пробегает по моему телу от скрытого смысла его слов: он навещал моего отца. Нашего отца. Теперь я вижу их сходство — тот же прямой нос, зелёные глаза и леденящая душу усмешка.

То, как он наклоняет голову набок, прямо как мой отец, когда наблюдал за мной сквозь клубы сигарного дыма, пока один из его друзей принуждал меня к сексу на покерном столе.

— Ты больной в голове, — выдыхаю я, наблюдая, как Эллиот замирает. — Думаешь, тебе это сойдёт с рук? Что тебя не раскроют? Все видели, как мы вышли вместе...

Одним быстрым движением, слишком стремительным, чтобы уловить, он хватает меня за волосы и приподнимает.

— Заткнись.

Кожа головы колется от боли. Я молчу, отказываясь показывать страх или унижаться.

Отказываясь дать ему то, чего он хочет.

— А что насчёт девушек, которых ты убил? Инсценировка их тел? Зачем ты это делал?

Его глаза пробегают по моему лицу, жёсткие и холодные.

— Как подняться на вершину в нашем мире, Сестрёнка? Как сделать себе имя на таком переполненном рынке репортёров?

Когда я не отвечаю, его ледяной голос поднимает волосы на затылке.

— Мы прокладываем свой собственный путь.

— Ты сделал всё это ради своей карьеры?

Он качает головой, прежде чем притянуть меня ближе, заставляя вскрикнуть от боли.

— Я сделал это для нас. Для тебя и для меня. Как думаешь, почему Джеймс настаивал, чтобы ты пошла со мной? Почему он настаивал, чтобы мы работали вместе?

— Я не понимаю, — выдавливаю я, по моим щекам текут горячие слёзы.

— Это я устроил тебя на эту работу. Я проследил, чтобы письмо попало в твой почтовый ящик. Всё, что я делал, было для тебя. Разве ты не видишь? Ты обожаешь острые ощущения от загадок и секретов, потому что сама в них мастер. — Его взгляд скользит к моим губам, и он усмехается, звук жуткий и пугающий. Затем он бросает меня на заснеженную землю и снова поднимается, выпрямляясь в свой полный, нависающий рост.

Он смотрит на меня сверху вниз из-под своих кудрявых волос.

— Тебе следовало бы видеть своё лицо на местах преступлений, то, как твой мозг пытался решить головоломку, и блеск в твоих глазах, когда ты сканировала поле в поисках улик, пытаясь поймать мысли, возникающие в твоей голове.

— Ты делал всё это не для меня. Ты убивал ради собственного удовольствия. Ради своего больного рассудка, — плюю я.

Застывая, Эллиот склоняет голову.

— Мне нравится первая полоса, Сестрёнка. Если бы тебе когда-либо было интересно спросить обо мне, ты бы уже знала, что я всегда любил писать заголовки для новостей. Имело смысл сделать убийства уникальными и привлекающими внимание. Иначе мой тяжёлый труд потерялся бы на общем фоне. Если ты, конечно, не заметила, в мире много шума, Саванна. Много голосов, что кричат, чтобы их услышали. Трудно выделиться и ещё труднее сделать себе имя, но те немногие счастливчики, кому это удаётся, входят в историю.

— Ты больной, — шиплю я, затем вскрикиваю, когда он присаживается на корточки и грубо хватает меня за подбородок.

Его глаза опасно сверкают.

— Не думай, что я не вижу тьму в тебе. Мы плоть от плоти, помнишь? Твоё зло течёт в моих жилах. Как думаешь, почему тебя так легко потянуло к Робби Хэммонду? — Его хватка сжимается, синяками проступая на моей холодной коже. — Как думаешь, почему мне пришлось так чертовски тяжело работать, чтобы ты заметила меня? Убить всех этих женщин? Изрезать их и оставить для тебя и всего мира, чтобы глазеть? Ты, Саванна, тоже больна. Просто грёбаный позор, что тебе пришлось признать это в Робби, прежде чем ты увидела это во мне.

— Ты мой брат, или ты забыл? — спрашиваю я, пытаясь вырваться из его железной хватки, но тщетно. — Между нами ничего бы никогда не случилось. Это извращённо, Эллиот. Извращённо!

— А убить собственного отца — нет? — Его леденящие слова останавливают моё дыхание. — Думаешь, я не знаю, что ты сделала? — Наклоняясь надо мной, он шепчет у моего рта. — Я знаю точно, что ты сделала.

Он отпускает меня и поднимается в полный рост.

— Кроме того, мы же не вместе росли. Ты даже не знала, кто я, до нескольких минут назад. Если бы не твоя одержимость Робби, ты бы позволила мне трахнуть тебя без презерватива.

Я смотрю, как он возвращается к своему рюкзаку и роется в нём. Его плечи двигаются под пальто, и лунный свет отражается в его волосах.

— Я дразнил тебя этим достаточно долго, — говорит он, глядя на меня через плечо и помахивая в воздухе банкой колы.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда он поворачивается, и я замечаю два других предмета в его руках.

Жестоко усмехаясь, он садится на корточки и с показным видом ставит бутылку антифриза в снег.

— В какой момент ты решила, что будет лучше убить нашего отца? — Не сводя с меня глаз, он открывает банку и наливает в кружку. Это та самая кружка, которую я использовала той ночью, с надписью «Лучший папа» крупными жёлтыми буквами на передней стороне. — Что я себя спрашивал, — говорит он небрежно, дожидаясь, пока кола перестанет шипеть, прежде чем налить ещё, — так это не передумала ли ты и не решила ли просто нейтрализовать его. — Он ставит пустую банку из-под колы и его взгляд сталкивается с моим. — Обеспечить, чтобы он больше не мог причинить тебе вред.

Он выжидающе молчит.

Тишина опускается на поляну, прежде чем он продолжает, не смущённый моим отсутствием ответа:

— Или, может, ты просчиталась, сколько антифриза нужно смешать с колой, чтобы создать смертельную смесь. Мы слышим это снова и снова, не так ли? Неудачные попытки. Иногда требуются многочисленные недели и многочисленные отравления, чтобы убить кого-то. Ты не смогла довести это до конца. Не после того первого раза, когда он оказался в больнице с необратимыми повреждениями мозга.

Моё сердце бешено колотится в груди, когда он откручивает крышку антифриза и наливает немного внутрь.

— Достаточно? Может, нужно ещё?

Я качаю головой, слёзы льются свободно.

— Пожалуйста, не надо.

— Было умно использовать антифриз. В смеси с газировкой он имеет сладкий вкус. Легко замаскировать, в отличие от многого другого. Всё, что тебе нужно было сделать, — это подлить немного в его напиток, а затем предложить его с улыбкой. — Его глаза поблёскивают от юмора. — Ты стояла рядом и смотрела, как он пьёт? — Приближаясь, он шепчет: — Ты почувствовала, как через тебя пронзил трепет возбуждения, когда он сделал первый глоток?

— Пошёл ты, — выдыхаю я сквозь слёзы.

Пожимая плечами, он выпрямляется и наливает ещё немного в напиток, прежде чем поднести его к носу и притвориться, что нюхает.

— Даже не пахнет.

Я отворачиваюсь, пытаясь высвободить запястья, пытаясь изо всех сил оставаться сильной, несмотря на ужас, угрожающий поглотить меня.

— Хотя я бы с удовольствием пообщался с тобой, Сестрёнка, пора сделать тебя завтрашней новостью на первых полосах. Сначала ты выпьешь это, а потом я решу, как выставить тебя, когда ты умрёшь. — Он указывает подбородком в сторону моста. — У этого моста богатая история. — Улыбка изгибает его губы, когда он снова смотрит на меня. — Я обожаю трагедии. А ты? Репортёрша, влюбившаяся в осуждённого серийного убийцу, сама стала последней жертвой Убийцы с Моста. Поэтично, не находишь? Публика схавает это дерьмо с потрохами. Классическое прочтение Ромео и Джульетты. А я, ну, я войду в учебники истории. Кто лучше расскажет об этом? Кто лучше напишет о внутреннем мире безумного убийцы, чем сам художник, стоящий за этим искусством? Опечаленный брат. Это немного как Кларк Кент, верно? — Он смеётся, с amusement качая головой, прежде чем поставить антифриз обратно в снег.

Он хватает меня за волосы и приподнимает мою голову с земли. Когда он пытается поднести кружку к моим губам, я начинаю биться, дико дёргаясь. Паника подавляет все рациональные мысли в моей голове. Я должна выжить. Я должна бороться.

— Прекрати! — рычит Эллиот, раздражаясь, его хватка на моих волосах сжимается. — Пей, чёрт возьми, напиток.

Я издаю горловой вопль, борясь и извиваясь. Он отпускает мои волосы и сильно бьёт меня по лицу.

Его глаза вспыхивают сырой яростью.

— Я не буду, блять, повторять дважды, сука. Пей грёбаный напиток, или я залью антифриз в твою пизду.

Он снова пытается схватить меня, и напиток расплёскивается через край, пока я продолжаю дёргаться, словно животное в капкане.

Ободок кружки прижимается к моим губам, и я сжимаю их, глядя в его тёмные глаза.

Страх нарастает внутри меня. Всё. У меня не осталось вариантов. Я умру вот так.

Он отпускает мои волосы, и моя голова с силой ударяется о землю, на мгновение ошеломляя меня. Он пользуется возможностью, чтобы вдавить пальцы в мои щёки, заставляя мой рот принять форму буквы «О».

С связанными за спиной запястьями мои плечи кричат от боли. Я пытаюсь ударить его ногой, но не могу придать удару импульс из-за связанных лодыжек.

— Я никогда не осознавал, что ты такая, блять, дикая кошка за своими смущёнными взглядами и застенчивостью. Мне следовало догадаться. Тебе потребовалась какая-то, блять, решимость, чтобы убить свою собственную плоть и кровь. Скажи мне, Сестрёнка, что изменилось? Это потому, что на сцене появился Робби? Он заставил тебя почувствовать себя сильнее?

Мне удаётся повернуть голову и укусить его за руку, сильно. Кровь заполняет мой рот, и он испускает проклятие, роняя напиток на землю.

Он быстро растапливает снег.

Ослеплённый яростью, он набрасывается, обрушивая удары на моё лицо. Ярость движет каждым его действием, и его верхняя губа приподнимается в злобной усмешке.

Он срывает шарф с моей шеи и обхватывает моё горло своими большими руками. Мои глаза расширяются от неумолимого давления. Ни капли кислорода не проходит сквозь сдавленную трахею. Я извиваюсь и борюсь, дёргаясь на земле, яростно дёргая связывающие верёвки. Выхода нет.

Смерть просачивается с краёв и чернит моё зрение, медленно истощая мои силы.

Я смутно осознаю большую тень, заслоняющую луну, когда она падает на сгорбленную фигуру Эллиота, за которой следует тёмный, дымный голос, сочащийся опасностью.

— Отпусти. Её.

Эллиот замирает, и его пальцы дёргаются на моей воспалённой коже, прежде чем он отпускает меня и поднимает их к голове в знак капитуляции.

— Вставай.

Его взгляд прикован к моему, и дёргающийся мускул на щеке виден при лунном свете, пока он медленно поднимается на ноги.

Я жадно вдыхаю полной грудью кислород.

Всё болит.

Мир кружится.

— Я должен был знать, что ты найдёшь, блять, способ снова сбежать.

Робби уверенно держит пистолет у затылка Эллиота, его голос холоднее зимней ночи.

— Это ошибка, которую ты не повторишь дважды.

— Как ты сделал это на этот раз? Предложил ментам минет в обмен на свободу?

— Нет таких пределов, куда я не пойду ради Саванны. Я буду убивать снова и снова, чтобы держать её рядом со мной.

Усмехаясь про себя, Эллиот поворачивается, либо безрассудно храбрый перед лицом смерти, либо бесконечно глупый.

— Она сдала тебя ментам. Ты больше не нужен ей.

Я теряю и возвращаю сознание, смутно осознавая холод в воздухе и мерцающие звёзды на небе.

Так много звёзд.

— Ты принимаешь меня за хорошего парня, Эллиот. Ты убийца, как и я. — Он подходит к Эллиоту вплотную, и опасный огонёк мерцает в его глазах, когда он говорит: — Ты должен знать, что ничто не останавливает нас, когда мы на что-то нацелились. Саванна — моя, и ты сейчас, блять, мне мешаешь. — Его губы расплываются в злобной улыбке, его острые клыки поблёскивают.

Они ходят кругами друг вокруг друга. Два хищника, оценивающие друг друга. Один вооружён, другой достаточно безумен, чтобы разразиться смехом.

— Неужели ты герой часа, прибывший как раз в нужный момент, чтобы спасти девушку?

— Я здесь не для того, чтобы кого-то спасать. — Робби цокает языком. — Я здесь, чтобы украсть. — Одним быстрым движением он бьёт Эллиота рукояткой пистолета. Оружие соударяется с его висок с сильным ударом, и его колени подкашиваются. Кровь хлещет из пореза на брови, окрашивая снег в красный цвет.

Эллиот скоро оказывается на ногах и с яростным рёвом бросается на Робби, валя его на землю.

Обмениваясь градом ударов, они катаются по земле, вздымая снег и грязь. Раздаётся выстрел, вспугивая спящих птиц.

Несмотря на раскалывающуюся головную боль, мне удаётся приподняться в сидячее положение. Моё лицо покрыто медной кровью и жалящими порезами от предыдущей вспышки Эллиота. Я пытаюсь разглядеть сцену передо мной. Робби получил преимущество. Он стоит на коленях над Эллиотом и избивает его кулаками, словно выпуская накопленную за всю жизнь агрессию. Неудовлетворённый, он вскакивает на ноги и хватает бутылку с антифризом.

Эллиот стонет от боли, затем переворачивается на живот и по-пластунски ползёт к линии деревьев.

Даже пытаться бессмысленно. Он не уйдёт от ярости, что позади него. Робби больше монстр, чем человек, когда он подходит к Эллиоту.

Его шаги вздымают след из окрашенного в красный снега, а затем он хватает Эллиота за плечо и переворачивает его на спину. Он снова опускается на колени и сжимает лицо Эллиота.

То, что происходит дальше, слишком ужасно, чтобы смотреть.

Меня атакуют воспоминания о том, как мой отец пил смешанный напиток, который я ему предложила. Эллиот начинает биться в конвульсиях, откашливая антифриз и рвоту. В то же время Робби сжимает его куртку в железной хватке, бутылка нависает над его ртом.

— Увидимся в Аду, — шипит он, бросая его, как мешок с картошкой, и поднимаясь на ноги, колени в снегу. Он смотрит на меня и швыряет антифриз на дёргающееся тело Эллиота.

Его ботинки несут его ближе, и, прежде чем я осознаю, он освобождает мои запястья и лодыжки и просовывает свои сильные руки подо мной.

Я лечу.

Запутанные, паутинообразные ветви голых деревьев проносятся над головой, их сучья напоминают узловатые пальцы. Робби нагибается под ветвями и перелезает через поваленные, покрытые снегом брёвна.

Я разглядываю его. Капюшон, натянутый на голову, серьёзное выражение в глазах, пока он сосредоточен на тёмной тропе впереди, щетина на челюсти и ямочка на щеке. Он так прекрасен, что ранит моё и без того ноющее сердце.

Я открываю рот, чтобы сказать ему, что люблю его, несмотря ни на что, несмотря на тьму внутри него. Несмотря на злые деяния, которые он совершил. Ничто из этого больше не важно. Важно лишь то, что он здесь, несёт моё изломанное тело сквозь тёмный лес холодной ночью после того, как спас меня от моего прошлого.

Я всегда бегу от своего прошлого.

Всегда напугана.

Никогда не храбра.

— Робби, — хриплю я, мой голос теряется в шелесте, когда он отодвигает ветку в сторону.

Снег осыпается с его руки, когда он отпускает её, и его глаза встречаются с моими, мягкие и уязвимые, но полные решимости.

Это я сделала.

Я причинила ему боль.

— Я люблю тебя, — хриплю я, и эти глаза вспыхивают эмоцией, прежде чем он сжимает челюсти и перепрыгивает через замёрзший ручей. Его ботинки проваливаются в глубокий снег.

Моё сердце замерзает. Я потеряла его. Он больше не мой. Я — его, но ворота к его сердцу наглухо заварены.

— Ты не монстр, — пытаюсь я, моё горло скрипит. — Ты — всё, Робби. — Мои глаза закрываются, пока истощение утаскивает меня вниз, но я должна выговорить слова. Мне нужно, чтобы он услышал то, что тяготит моё сердце. — Ты — моё всё. Я так рада, что ты вышел на связь со мной.

Лёгкое сжатие его челюсти даёт мне знать, что он слушает, но он отводит свои голубые глаза.

До меня доходит осознание, и оно сжимает моё сердце в железный кулак, что болит сильнее, чем мёртвая хватка Эллиота на моей шее.

— Ты убегаешь.

Его молчание — всё, что мне нужно для подтверждения. Он уносит нас глубже в лес решительными шагами. Его куртка шуршит, пока он держит меня в заложниках у своей груди. Я вдыхаю его запах, отчаянно желая сохранить его в памяти, прежде чем он будет потерян для меня навсегда.

— Я найду тебя, Робби. — Я сжимаю его лацканы, видя свои окровавленные кулаки, вцепившиеся в тёмную ткань. Я никогда не хочу отпускать его, и я никогда не хочу смотреть, как он уходит в ночь без меня. И всё же я знаю, что он уходит. — Неважно, куда ты пойдёшь, — шепчу я, моё зрение затуманено слезами. — Я найду тебя, даже если придётся охотиться за тобой до края земли.

Я бью его по груди один раз, слабо, жалко. Моё сердце кричит громче, чем мой надтреснутый голос когда-либо сможет.

— Я твоя, а ты мой. Могут пройти годы, целые жизни, но наши пути всегда будут пересекаться. Запомни мои слова, Робби Хэммонд. Ты не можешь убежать от меня.

Его глаза наконец встречаются с моими.

— А что насчёт Беатрикс? — спрашивает он. — Ты забыла о ней?

— Мне всё равно. Мне не важно ничего, кроме тебя.

Что-то, что я не могу расшифровать, промелькивает в его взгляде, прежде чем ставни снова опускаются.

— Думаешь, я убил её?

— Скажи мне, Робби.

Я устала. Так чертовски устала.

Его взгляд перебегает с одного моего глаза на другой, и его горло дёргается, по его чертам пробегает выражение уязвимости.

— Я хочу знать, во что ты веришь. Правда не имеет значения. Всё, что меня волнует, — это то, как ты видишь меня.

Моя голова пульсирует от боли. Всё болит. Я смотрю на его лицо снизу вверх, пока он идёт, с лёгкостью лавируя между деревьями.

В тишине я ищу в своём сердце правду. Убил ли он невинную молодую девушку, пока я была дома, молясь, чтобы он держался подальше, потому что мы оба знали, что в ту ночь полиция следила за моим домом? Робби не глуп. Нет, он умён.

В этих грёбаных отношениях мы оба знаем, что это было бы высшим предательством с его стороны — поддаться своей тьме.

Может, это не имеет смысла. Может, это токсично, больно, извращённо, безумно, зло. Мы оба сломлены. Мы оба повреждены без возможности починки нашим прошлым.

Морально серый — не слово из нашего словаря. Чёрный — наш цвет. Чёрный — наша песня. Чёрный — его любовная записка ко мне.

Несмотря ни на что, я знаю, что он не убивал её.

Я знаю это.

Просто знаю.

Я качаю головой.

— Нет, ты не убивал Беатрикс.

Робби ничего не говорит. Никогда не сбивается с шага. Я медленно погружаюсь в сон в его объятиях, под стук его сердца у моего уха. Его запах и запахи леса кружатся вокруг меня, пока тьма утаскивает меня вниз и крадёт у него.

Когда я просыпаюсь следующим утром, я одна в своей постели, а Робби ушёл.

Меня поднимают на ноги и тащат прочь, вырывая из разбитого взгляда Саванны последним рывком за руку.

Я неохотно позволяю это, хотя каждая кость в моём теле призывает бороться и вырваться на свободу. Положить конец этому грёбаному кошмару раз и навсегда.

Саванна предала меня и сдала копам. Я не расстроен этим. Я всегда знал, что она так поступит. Всегда знал, что она слишком хороша для такого сломленного, как я. Я не заслуживаю её, как не заслуживаю чего-то столь же хорошего и чистого, как любовь, что вижу в её глазах, наполненных слезами, — взгляд, за который я готов убить.

Снег хрустит под ногами, пока мы молча идём к полицейским машинам, стратегически припаркованным вне поля зрения. Они крепко держат меня за руки, а моё дыхание клубится паром передо мной, пока холод просачивается сквозь промокшую одежду.

Я пытаюсь в последний раз оглянуться, но офицер слева дёргает меня за руку и фыркает:

— Смотреть вперёд.

Мы заворачиваем за угол, и машины появляются в поле зрения.

— Мы возьмём его отсюда, — раздаётся голос позади нас.

Улыбка медленно расползается по моему лицу, прежде чем я быстро возвращаю ему выражение бесстрастной маски.

— Вы уверены?

— Проваливайте, — приказывает детектив Чепмен, подходя и становясь передо мной, настороженно наблюдая.

На его лице мелькает усталость, затем он кивает подбородком коллегам, прежде чем схватить меня за руку и направить к машине.

Детектив Брим замыкает шествие.

Я чувствую, как его взгляд жжёт мой затылок, когда Чепмен открывает дверь на заднее сиденье, не ослабляя хватки.

Пока я сажусь внутрь, наши взгляды встречаются и сцепляются.

Воздух напряжён ненавистью и ожиданием.

Он отводит взгляд первым, затем обходит машину, его плечи напряжены, а глаза настороженны. Он сканирует окрестности, пока Чепмен пристёгивается и заводит двигатель.

Детектив Брим присоединяется к нам, затем разворачивается боком, чтобы смотреть на меня суженными глазами, что сулят боль и страдания, — обещание, от которого я усмехаюсь.

Развлечённый, я качаю головой.

— Ты болен. Ты это понимаешь, да? — резко спрашивает он. — Моя племянница пропала, скорее всего, мертва, а ты усмехаешься?

Я молчу, пока за окнами мелькают улицы. Напряжённая атмосфера накаляется и сгущается, пока мы остаёмся запертыми в битве воль, никто не желает отвести взгляд первым.

Неспокойный, Чепмен прочищает горло и коротко смотрит на меня в зеркало заднего вида, прежде чем бросить взгляд на Брима, тщательно подбирая слова.

— Что ты с ней сделал, Хэммонд?

Молчание.

— Где она, Хэммонд? Её семья беспокоится.

Мой язык выскальзывает, чтобы провести по нижней губе, и я ухмыляюсь, приподнимая бровь.

Взгляд Брима темнеет, и воздух зловеще сгущается. Он сжимает кулаки на коленях, вероятно, желая придушить меня.

— Отведи нас к её телу, — снова пытается Чепмен, его встревоженные глаза скользят вниз, к сжатым кулакам Брима.

Он скрипит зубами и сжимает руль, переводя взгляд на меня в зеркало заднего вида. Это отчаянное выражение вернулось, выражение, с которым я слишком хорошо знаком. Меня не должно быть в этой машине с ними. Особенно с Бримом. Если их начальник узнает — а он узнает, — игра окончена, но Бриму уже всё равно.

Чепмен, что ж, Чепмен хочет сыграть героя. О, как мне хочется поиграть с ним и посмотреть, как он потеет.

— Если она мертва, нам нужно вернуть её домой, к семье, Хэммонд.

Я отвожу взгляд от Брима и устремляю его на Чепмена.

— Кто сказал, что она мертва?

В машине воцаряется тишина. Чепмен наблюдает за мной в зеркало, сжимая руль, пот увлажняет его лоб. Шестерёнки крутятся в его мозгу.

Он переводит взгляд на коллегу и прочищает горло, затем едва заметно качает головой, отговаривая друга придушить меня. Намерение ясно читается в безмолвном предупреждении его горящего взгляда.

— Робби, тебе важно меня послушать...

— Почему? — перебиваю я его. — Не то чтобы тебе было что мне предложить. Когда всё будет сказано и сделано, девушка выйдет на свободу, а я вернусь за решётку.

Я наклоняюсь вперёд, и наручники впиваются в запястья. Это ощущение мне знакомо, ощущение, которое, как ни странно, утешительно.

— Но видишь ли, меня это не устраивает. Я сбежал из тюрьмы не из-за страха смерти или какой-то отчаянной надежды избежать укола.

Мой взгляд переходит с Чепмена на Брима, и усмешка возвращается на мои губы.

— У меня были незаконченные дела, и до сих пор есть, — я пожимаю плечами, — и мне нужна была страховка.

Когда Брим замирает, я добавляю:

— Без обид.

— Страховка? — осторожно спрашивает Чепмен, притормаживая на обочине и заглушая двигатель.

За время, пока он задаёт вопрос и обменивается взглядом с Бримом, я набрасываюсь.

Рванувшись вперёд, я зажимаю его горло между сцепленными наручниками и сильно дёргаю. Затылок с силой бьётся о подголовник, и сладкий звук удушья заставляет меня испытывать слюноотделение.

Удивлённый, Брим хватает пистолет из внутреннего кармана и целится в меня.

Его дрожащие руки выдают панику в широко раскрытых глазах.

— Отпусти его.

Я поворачиваю наручники, чтобы затянуть цепь, прижимая шею Чепмена к подголовнику.

Я сверкаю обезоруживающей улыбкой.

— Ты не выстрелишь в меня.

— Хочешь проверить эту теорию? Отпусти его, чёрт возьми!

Цокая языком, я одаряю его своей самой сочувственной улыбкой.

— Если ты выстрелишь в меня, ты больше никогда не увидишь свою драгоценную племянницу. Поверь мне, ничего хорошего не выйдет, если я умру или вернусь в тюрьму.

Его раздираемые противоречиями глаза мечутся между мной и Чепменом, неуверенные и панические. Ярость сжимает его челюсть, и пистолет дрожит, когда он спрашивает:

— Она жива?

— Она жива, — подтверждаю я, будучи уверен, что моя улыбка выглядит безумной.

Водительское сиденье трясётся от яростных пинков Чепмена, и его хриплые всхлипы неприятно громки в последующие секунды, секунды, в которые Брим стоит перед трудным выбором.

Его коллега или племянница.

Его карьера или семья.

— Чёрт! — Он опускает пистолет.

— Хороший выбор.

Я зажимаю голову Чепмена между руками и сворачиваю ему шею.

Его борьба мгновенно прекращается, и тело обмякает.

Я похрустываю шеей и разминаю затекшие, помятые запястья, в которые впивались наручники.

— Ты, ублюдок, убил его, — выдавливает Брим, глядя с мёртвого тела Чепмена на меня и обратно. — Удивление написано у него на лице, словно он не может поверить своим глазам. — Он мёртв.

Беспристрастно пожимаю плечами.

— Теперь у тебя есть прикрытие.

— Прикрытие? — Он моргает на меня.

— Я атаковал и убил твоего коллегу, прежде чем нокаутировать тебя и оставить без сознания на обочине дороги.

Проходит мгновение, в которое он смотрит на меня в шоке, мгновение, в которое я жду, когда же гром грянет.

Но этого не происходит.

Я набрасываюсь на него, выхватываю пистолет и бью рукояткой по голове с такой силой, что он теряет сознание. Его голова ударяется о стекло, он без чувств.

— Прости за это.

Засунув пистолет за пояс джинсов, я неловко наклоняюсь над сиденьями, роясь в их карманах в поисках ключа от наручников. Наконец нахожу его в куртке Чепмена, рядом с пачкой мятных леденцов.

Я обыскиваю их кошельки в поисках денег, взгляд мечется к окнам, чтобы убедиться, что дорога пустынна. Запихнув наличные в задний карман, я открываю дверь.

Снова наклонившись вперёд, я открываю бардачок и ищу что-нибудь, чем можно написать информацию о складе, где в данный момент племянница Брима привязана к стулу, невредимая и напуганная, но, тем не менее, невредимая.

Я знал, что копы приближаются, и мне нужна была страховка — нечто, что свяжет им руки. Без неё они бы оттащили мою задницу обратно в тюрьму, и я бы потерял Саванну.

Я знал с самой первой секунды, когда она села напротив меня и дрожала как лист, что я сделаю всё, что угодно, чтобы удержать её, даже если для этого придётся идти на жертвы.

Что я не осознавал, так это то, что эти жертвы ускорят нашу гибель, и когда реальность того, кто я есть, что я есть, уставилась ей в лицо, она предпочла сдать меня копам.

Я не знаю, что чувствовать.

Преданный

Облегчённый?

Выпадает ручка, и я наклоняюсь между лодыжками Брима, чтобы поднять её, стараясь не стукнуться головой о торпедо.

Поиски клочка бумаги оказываются безуспешными, поэтому я хватаю его руку, закатываю рукав куртки и, сняв колпачок зубами, пишу адрес на его предплечье.

Через несколько часов он очнётся с головной болью, замёрзший и ошеломлённый после ночи, проведённой в своей машине. Но с локацией, написанной на руке, он сможет найти девушку и вернуть её семье.

Брима будут восхвалять как героя.

Я выхожу из машины, вооружённый их оружием и деньгами — снова беглый преступник. Ещё одно лицо в списке самых разыскиваемых ФБР.

Время тянется медленно. Так медленно, что дни сливаются в один. Та ночь, когда Робби сбежал от полиции и пришёл меня спасать, лишь чтобы исчезнуть, кажется такой далёкой.

С тех пор он пропал без вести, предположительно, бежал из страны.

Не прошло много времени, прежде чем дни превратились в недели, а недели — в месяцы, бесчисленные ночи, когда сон обходил меня стороной, пока я ждала, надеясь на возвращение Робби.

Когда я перестала оглядываться через плечо? Когда я потеряла надежду? Когда до меня дошла правда?

Робби нет.

Успокаивающая рука на моём плече вырывает меня из мыслей и созерцания таблички «продаётся» во дворе. Шарлотта прислоняется виском к моему плечу и говорит:

— Тебе будет странно никогда сюда не возвращаться.

— Да… — Мой голос слаб и тих. — Я никогда больше нигде не жила.

Она сжимает моё плечо, и мы молча наблюдаем, как рабочие вносят мой кожаный диван — последнюю оставшуюся в доме вещь — в фургон.

— Он выглядит как пустая скорлупа, — замечаю я, пока мой взгляд бродит по крыльцу и окнам.

Лишённый занавесок, он кажется пустым.

Покинутым.

Шарлотта выпрямляется и дарит мне материнскую улыбку.

— С тобой всё будет хорошо. Я знаю.

Вздыхая, я притягиваю её к себе в объятия, благодарная за то, что она была со мной последние несколько месяцев и не отвернулась от меня.

— Спасибо за всё.

— Я всего лишь на расстоянии звонка.

Я сдерживаю слёзы и крепко держу её, глядя на пышные деревья в глубине участка. Снег давно растаял, и вовсю царствует лето с тёплыми вечерами и ещё более жаркими днями.

Я стою на тротуаре. Багажник забит чемоданом, а фургон готов тронуться в путь с моей мебелью. Шарлотта — последнее, что удерживает меня здесь, — единственное, что меня держит. Я уволилась с работы после того, как все узнали правду о моём брате.

Брате.

Даже сейчас я не могу осознать, как Эллиот знал так много обо мне, тогда как я не знала о нём ничего. Я пыталась понять и осмыслить всё, но пока это оказалось невозможным. Эллиот носил много масок: успешный репортёр, обаятельный человек, манипулятор, интриган, преследователь, серийный убийца. Полагаю, мне так и не удастся понять, кем был настоящий Эллиот под всеми этими слоями, что двигало им, когда он разыскал меня, и почему он стал одержим собственной сестрой.

Чем больше я об этом думаю, тем больше у меня вопросов.

Джеймс извинялся, виня себя в том, что нанял Эллиота, но я объяснила ему, что это не его вина и он не мог знать. Хотя я сомневаюсь, что это принесло ему много утешения.

— Позвони мне, когда приедешь, — говорит Шарлотта, отпуская меня и вытирая слёзы.

С ключами от машины в руке я оглядываюсь на дом — дом, который мог бы быть уютным и приветливым, но вместо этого наводит на меня дрожь.

Мой отец украл мою невинность в этом здании и приглашал своих друзей творить со мной невыразимые вещи.

Годами я хоронила эти воспоминания, притворяясь, что они случились с кем-то другим, притворяясь, что могу двигаться дальше и забыть о них. Но всё, чего я добилась, — это позволила больным мужчинам уйти от наказания за свои преступления, в то время как я несла стыд глубоко внутри.

И только когда я села напротив Робби и была вынуждена столкнуться со своим прошлым, я начала исцеляться.

— Я позвоню тебе, — отвечаю я.

Мои мысли уплывают, пока я скольжу взглядом по облупившейся краске и одинокому ветряному колокольчику, висящему на крыльце.

— Осторожнее за рулём.

Я даю Шарлотте последнюю улыбку, прежде чем подойти к своей машине.

Глаза щиплет от слёз.

Устроившись внутри, я бросаю сумочку рядом с переноской Усатика на заднем сиденье.

— Готов к приключениям? — спрашиваю я его, мягко улыбаясь.

Он царапает лапой прутья, выглядит встревоженным. Наверное, думает, что я снова везу его к ветеринару на уколы. Бедняжка.

Я пристёгиваюсь и затем смотрю в окно. Шарлотта не сдвинулась с места, одетая в длинный кардиган, несмотря на летнюю жару. Она закладывает прядь тёмных волос за ухо и улыбается, её глаза наполняются слезами.

Кто бы мог подумать, что уехать из родного дома будет так трудно? Из дома, что хранит столько ужасных воспоминаний.

Я всегда полагала, что это будет самое лёгкое решение в моей жизни. Но, пожалуй, оно оказалось самым трудным. Этот дом. Этот город. Шарлотта… Всё, что я когда-либо знала.

Я сглатываю ком в горле и завожу двигатель.

Я отъезжаю от тротуара, впитывая вид моей улицы в последний раз.

Напротив моего дома мистер О'Харт подстригает свой вечнозелёный куст. Когда я проезжаю по улице, он провожает меня любопытным взглядом, его соломенная шляпа надвинута низко на лоб.

Маленький сын миссис Лофтхаус, с жидкими светлыми волосами и ободранными коленками, проезжает мимо по тротуару на своём синем велосипеде, в тени высоких деревьев, окаймляющих дорогу. Его маленькие ножки крутят педали, взбираясь на подъём.

Где-то через моё открытое окно лает собака, а ветерок охлаждает пот на шее. Через несколько домов я машу Монике, ночной медсестре из больницы, которая только что вернулась домой с смены. Она выглядит ошеломлённой, стоя у своего хэтчбека, пока я проезжаю мимо.

Не то чтобы я винила её. Я никогда раньше не махала ей или кому-либо из моих соседей. Не потому что не хотела, а потому что держалась особняком.

Теперь всё иначе.

Я никогда не вернусь. Как только я сверну за угол и оставлю прошлое позади, я больше не посмотрю в зеркало заднего вида.

Неуверенно она поднимает свою маленькую руку, но я уже проехала, приближаясь к концу улицы.

И вот это происходит.

Я поворачиваю за угол.

Маленький утиный пруд, его поверхность спокойная и зеркальная, расположился посреди небольшого парка. Когда я вдыхаю аромат покрытых снегом верхушек елей, холодный ветерок ласкает мои щёки. Рождество не за горами, о чём свидетельствуют гирлянды на голых деревьях, выстроившихся вдоль узкой дорожки позади меня.

— Мисс Кэмпбелл?

Вдыхая успокаивающий глоток воздуха, я продолжаю смотреть на пруд. Мистер Нидхэм, адвокат Робби Хэммонда, останавливается рядом со мной.

Засунув руки в карманы и уткнув нос в свой тёмно-синий шарф, он созерцает открывающийся перед нами вид.

— Здесь так мирно.

Я мычу в знак согласия и решаюсь бросить на него боковой взгляд.

Мистер Нидхэм встречает мой взгляд и мягко улыбается. Его седеющие волосы с залысинами — беспорядок на макушке, а бакенбарды ярко выделяются на фоне бледного лица и румяных щёк. Его глаза выглядят усталыми, даже когда он изучает моё лицо так же, как я изучаю его.

— Думаю, мы единственные, кому он небезразличен, — замечает он, отчего моё сердце сжимается при упоминании Робби.

— Он просто исчез, — отвечаю я, внутренне съёживаясь, когда голос срывается. — Он ушёл.

Мистер Нидхэм кивает, но молчит, пристально наблюдая за мной.

Закутываясь глубже в пальто, я признаюсь:

— Я всегда знала, что он так поступит.

Да, я знала с первой же нашей встречи, что он неукротим. Такого мужчину, как Робби, нельзя заковать в цепи, и уж конечно нельзя казнить без его согласия. Он где-то там… где-то.

— Робби никогда бы в этом не признался, — начинает мистер Нидхэм ясным, но тихим голосом. — Он любит глубоко, и это пугает его.

Позади нас проходит влюблённая парочка, любуясь гирляндами на деревьях. Я смотрю на пару с тоской, сердце ноет, прежде чем я возвращаю взгляд на мистера Нидхэма.

— Вы должны понять, мисс Кэмпбелл, что он не смог бы жить с собой, если бы причинил вам вред.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он перебивает:

— Он опасный человек.

— Я знаю.

Между густыми бровями мистера Нидхэма залегает морщина, пока он изучает меня. Затем, с одним решительным кивком, словно он доволен моим ответом, он смотрит вперёд. Ещё один прохладный ветерок заставляет меня вздрогнуть, и я плотнее закутываюсь в пальто.

— Спасибо, что встретились со мной, — говорю я ему, наблюдая, как рябь пляшет на поверхности пруда.

— Я не могу сказать вам, где он.

Закусывая губу, я обдумываю его слова, на мгновение задаваясь вопросом, говорит ли он правду или Робби просто не хочет, чтобы я его нашла. Вторая мысль слишком болезненна, чтобы её рассматривать, поэтому я отгоняю эти мысли.

— Вы не знаете или не можете сказать?

Мистер Нидхэм молчит.

Часть меня уважает его верность человеку, которого он считает опасным, человеку, которого знает два десятилетия, человеку, которого будет защищать молчанием.

— Кого вы защищаете, мистер Нидхэм? Меня или его?

— Если вы найдёте его, он может причинить вам вред.

— Вы же не сдали его властям. Поправьте, если я ошибаюсь. Вы уважаемый человек. — Я с укором смотрю на него. — Если бы вы думали, что он всё ещё представляет опасность для женщин, и если бы вы думали, что он там, снаружи, убивает людей, вы бы позаботились о том, чтобы он вернулся за решётку. Но вы этого не сделали. Это говорит громче любых слов, мистер Нидхэм.

— Я беспокоюсь о вашем сердце, Саванна.

Резко вдыхая, я уставилась на него.

— Я всего лишь человек и, конечно, не профессионал. На мой взгляд, Робби опасен только для тех, кто причиняет вред вам или кто встаёт на его пути, когда дело касается вас.

Краснея, я смотрю на пруд, но его голос возвращает меня.

— Не поймите меня неправильно. Он — смертоносный человек, опасный человек, — подчёркивает он. — Но под всем этим тоже есть добро. А вы, мэм, выявляете его в нём. Если кто-то и спасёт Робби от него самого, так это вы.

— Тогда скажите мне, где он, — умоляю я, пока слёзы застревают на ресницах, а солнце садится за деревья. — Скажите, чтобы я могла найти его и убедить, что он заслуживает чего-то хорошего в своей жизни хоть раз. Позвольте мне быть голосом разума в его сознании, когда шёпот кричит громче всего.

Мистер Нидхэм вынимает руку из кармана, находит мои пальцы и ободряюще сжимает.

— Робби боится себя, когда он рядом с вами.

— А я боюсь себя, когда его нет рядом, — честно отвечаю я.

Позади нас проходит женщина с коляской. Я жду, пока её хрустящие шаги не затихнут, прежде чем прочистить горло и отпустить его руку, чтобы порыться в кармане. Я протягиваю помятую карту дамы, которую Робби дал мне в первый раз.

— Вы передадите ему это?

Когда он не двигается, я умоляю:

— Пожалуйста.

Он забирает её из моей руки, бросает взгляд на игральную карту, затем смотрит на меня и кивает, заставляя меня выдохнуть воздух, о котором я не знала, что задерживала.

— Спасибо.

Он кладёт её в карман.

— Что вы будете делать теперь, мисс Кэмпбелл?

Улыбка сама находит путь на мои губы.

— Я собираюсь привлечь его внимание и не оставить ему выбора, кроме как действовать. Если он всё ещё не покинет своё укрытие, я помашу красным флагом перед быком и буду ждать, когда он кинется в атаку.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но мистер Нидхэм окликает меня:

— Вы играете в опасную игру с опасным человеком.

Из меня вырывается усмешка, и я оглядываюсь через плечо.

— Тогда скажите мне, где он. Не загоняйте меня в угол, потому что я буду защищаться. — Я полностью разворачиваюсь к нему. — Когда дело касается Робби, мне больше нечего терять. Поверьте, когда я говорю это: я сделаю всё, что потребуется, чтобы вызвать реакцию. Если он так боится себя рядом со мной, как вы утверждаете, значит, я ему небезразлична. Пока я ему небезразлична, все козыри у меня в руках. Я играю, чтобы выиграть.

Мистер Нидхэм молчит, его взгляд скользит к одинокому мужчине, проходящему мимо нас по тротуару с собакой на поводке.

Как только незнакомец проходит, он снова смотрит на меня, но я говорю первой:

— Либо он отбросит свой страх и придёт ко мне добровольно, как взрослый мужчина, а не как напуганный ребёнок, каким он был раньше, доверяя, что я знаю своё собственное сердце, либо я разозлю его достаточно, чтобы выманить из тени. В любом случае, я иду ва-банк.

Когда я ухожу на этот раз, он кричит мне вслед:

— Он держится подальше ради вашего же блага. Он пытается защитить вас, Саванна.

Охваченная гневом, я разворачиваюсь и развожу руки в стороны.

— Он не может принимать это решение за меня!

С глазами, остекленевшими от сочувствия, мистер Нидхэм смотрит на меня, и я жду.

Жду чего-то, чего угодно. Когда он всё ещё не говорит, я с сердцем выдыхаю. Затем снова поворачиваюсь и устремляюсь вниз по дороге, движимая вперёд собственным упрямым решением.

Какого чёрта я здесь, размахиваю красным флагом перед быком, которого не видела уже так давно? И зачем я это с собой делаю? Я не люблю светские беседы. Мне даже не интересны мужчины, если, конечно, они не психопаты-серийные убийцы, приговорённые к смертной казни, или так может показаться.

Я отказываюсь даже думать о том, сколько месяцев прошло с тех пор, как я переехала на другой конец страны в этот маленький городок, Гирсби, подальше от шума и давления попыток быть кем-то.

Прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз говорила с мистером Нидхэмом.

Я просто хочу двигаться дальше.

Но есть один мужчина, которого я никогда не смогу забыть. Один мужчина, который требует моего внимания даже сейчас. Загадка его местонахождения — вот причина, по которой я листаю сегодняшние новостные статьи на телефоне в поисках любых намёков, пусть самых маленьких, где он может прятаться. Каждая статья об убийстве тщательно изучается и перечитывается, но я не нашла ни одной статьи, которая заставила бы меня подумать: «А, это Робби».

Ничего.

Он — призрак.

Я затемняю экран, когда мой спутник — мужчина, чьё имя я уже забыла, — возвращается к столику в маленькой закусочной у дороги и снова садится. Вот что я теперь делаю: соглашаюсь на свидания в непримечательных закусочных с непримечательными мужчинами, потому что хочу разозлить Робби, как избалованный, незрелый ребёнок.

Что злит меня ещё больше, так это то, что ни один из этих мужчин мне не интересен. Ни один даже близко не стоит.

Там, где Робби заставлял меня чувствовать себя живой, эти мужчины заставляют меня чувствовать себя пустой.

Ещё более пустой, чем я уже есть.

— Расскажи о себе, Саванна, — говорит он, размешивая чай.

Я отрываю взгляд от бледной полоски загара на его безымянном пальце и отталкиваю обиду. Вместо этого я сладко улыбаюсь, прекрасно зная, что быстрый секс, независимо от того, кем он является, заполнит эту чёртову пустоту, даже если облегчение продлится всего минуты, прежде чем она расширится ещё больше, угрожая поглотить меня.

— Я внештатный писатель.

— Что ты пишешь? — Он отпивает чай, делая вид, что слушает.

— Я пишу свою первую книгу.

Чашка звякает о липкий стол.

— Дай угадаю, роман?

— Что-то вроде того, — сухо отвечаю я, сдерживая желание закатить глаза.

Он скользит взглядом по моему лицу, оценивая, скучающий, но любопытный.

— О чём она?

У меня на языке вертится спросить, интересует ли его это. Но поскольку мы оба знаем, что нет, я отвечаю без прикрас.

— О репортёрше, которая влюбляется в серийного убийцу.

— Серийного убийцы, говоришь, — отвечает он, его губы расплываются в усмешке. — Полагаю, они влюбляются, он сбегает, и они живут долго и счастливо?

— Не совсем. — Моя собственная фальшивая улыбка — та, что я отточила до совершенства. — Они влюбляются. Он исчезает, а она остаётся в поисках его.

— И находит она его?

Закусывая губу, я обдумываю его вопрос. Несколько месяцев назад я наняла частного детектива, надеясь и желая, чтобы он нашёл какие-то ответы, что угодно, что дало бы мне закрытие, но, конечно, он ничего не нашёл.

Робби не хочет, чтобы его нашли, неуловимый, как сокровище на конце радуги.

Как бы я ни не хотела это принимать, мне нужно двигаться дальше рано или поздно. Прошёл год с тех пор, как я видела его в последний раз. Целый грёбаный год.

Я сжимаю латте, согревая руки. Затем я пожимаю плечами небрежно, словно пустота внутри меня не расширяется с тревожной скоростью и не угрожает поглотить меня целиком.

— Я ещё не написала конец.

Снаружи тёмные тучи плывут по небу к холмистой сельской местности на окраине города, и естественный свет в закусочной значительно меркнет.

Его прикосновение к моей руке привлекает моё внимание обратно, и я устремляю взгляд на его длинные пальцы, задерживаясь на бледной полоске загара, где обычно покоится обручальное кольцо. Интересно, где оно сейчас.

В кармане, возможно? Или в бумажнике?

— Такая красивая девушка, как ты, заслуживает написать конец, стоящий прочтения. — Он поднимается на ноги и отмахивается от меня, бросая несколько купюр на стойку.

Сунув бумажник в карман, он выходит без единого слова.

Колокольчик над дверью звякает.

Озадаченная, я наблюдаю, как он пересекает парковку к строгой чёрной машине и садится внутрь. В следующую секунду я уже на ногах, выхожу из закусочной.

Листья мириадов оттенков оранжевого и коричневого скользят по асфальту, пока я спешу к его машине, открываю пассажирскую дверь и сажусь на сиденье.

Пока я дую на замёрзшие руки, жар его взгляда ласкает мой профиль и задерживается.

Тёплый и интенсивный.

Он заводит двигатель и выезжает с парковки без единого слова.

Я натворила много глупостей за последние несколько месяцев, и это одна из худших. Я ничего не знаю об этом мужчине.

Неважно. Мне просто нужно, чтобы он заставил меня забыть. Я устала тосковать по Робби, но не могу остановиться.

— В чём твой дело? — спрашивает он через некоторое время. — Ты от чего-то бежишь?

— Думаю, мы оба бежим, — замечаю я, многозначительно глядя на его безымянный палец.

Голубые глаза снова обращаются ко мне, пока мой взгляд бродит по пустой дороге впереди. Больше ничего не говорится, и меня это устраивает.

Я ничего не ищу. Если и ищу, то ещё не поняла чего.

Он сворачивает на проселочную дорогу и глушит двигатель.

Тишина опускается на машину, пока он переводит взгляд в мою сторону. Я считаю до десяти в уме. Считаю секунды, что проходят, прежде чем я наконец встречаю его взгляд, пойманная этими тёмными, тёмными глазами, которые не так давно были голубыми.

Я перелезаю через центральную консоль, сажусь верхом на его бёдра и возюсь с его кожаным ремнём. Наконец освобождаю его член и сжимаю длину, лаская шелковистый ствол, пока мой взгляд прикован к его рту, так что мне не нужно смотреть ему в глаза.

Я всё ещё чувствую, что изменяю, прикасаясь к другому мужчине, и это злит меня настолько, что я с шипением выдыхаю, когда он хватает меня за подбородок и приподнимает его.

Запертая в его взгляде, я пытаюсь отвести взгляд и вырваться из его хватки, но он не позволяет мне.

Его член дёргается в моей руке, и он стискивает зубы, оставляя синяки пальцами.

— Это то, чего ты хочешь? — хрипит он, пристально наблюдая за мной.

Я чувствую себя обнажённой под этим взглядом.

Один раз кивнув, опираясь на колени, я заставляю себя выдержать его взгляд, пока он стаскивает мои штаны и нижнее бельё. Я хватаюсь за подголовник позади него, чтобы сохранить равновесие, затем сбрасываю штаны.

Не теряя времени, он зубами вскрывает упаковку презерватива и надевает его на член, затем хватает меня за бёдра и направляет на свою твёрдую длину.

Будь я умна, мы были бы где-нибудь поспокойнее, чем какая-то заброшенная проселочная дорога с неустойчивым интернетом, если он тут вообще есть. Но я не умна. Я также самый большой хищник в этой дорогой машине.

У меня нет времени позволить этим мыслям укорениться или даже развлечь сомнения, которые медленно угрожают подкрасться и разрушить этот момент саморазрушения, потому что в следующую секунду он входит в меня и крадёт моё дыхание сырой агрессией своих резких толчков.

Цепляясь за его широкие плечи, я сильно кусаю губу, чтобы удержать звуки внутри. Это всё, чем мне это нужно. Быстрый жёсткий секс. Ничего больше. Ничего меньше.

Он подбрасывает меня на своём члене в такт своим толчкам, и жидкое удовольствие разогревает моё нутро. Я закрываю глаза, чтобы не смотреть на него, сосредотачиваясь вместо этого на точке, где мы соединены.

Член есть член.

Это просто секс.

Ничего больше.

И на один краткий миг передышки, возникший и исчезнувший в мгновение ока, я не влюблена в Робби Хэммонда. Я просто ещё одна потерянная и сломленная женщина, которую трахнул незнакомец на обочине дороги. Как бы это ни было извращённо, так я проявляю свой контроль самым извращённым образом.

Возможно, мои эмоции принадлежат Робби. Возможно, он украл моё сердце, когда сидел напротив меня, или, возможно, я отдала их добровольно. Но моё тело — моё. Этот выбор — мой.

— Ты близка, красавица?

Голос незнакомца неправильный.

— Не говори.

Усмехаясь, он меняет угол, и мои глаза распахиваются, когда мой клитор трётся о его таз.

— Что угодно для тебя, милая.

Несмотря на все мои усилия остаться тихой, стон вырывается, и от этого мне становится хуже. Я не должна наслаждаться этим. Я саморазрушаюсь, используя незнакомца, чтобы притупить боль, которую оставил во мне Робби, словно завёрнутый подарок с красивым бантом, когда он ушёл. Вместо этого я заведена так туго, что вот-вот потеряю себя.

Что бы ни случилось, и как бы хорошо это ни было, я не могу позволить себе потеряться.

Я уже теряла себя однажды, сидя напротив опасного мужчины с пронзительными голубыми глазами и обещанием смерти на кончиках пальцев.

Никогда снова.

— Нет, — шепчу я, отчаянно качая головой, моя теплота пульсирует вокруг его члена.

— Не борись с этим, — говорит он тем хриплым, мужественным голосом, который совершенно неправильный.

Он трахает меня сильнее и сжимает хватку. Его ноздри раздуваются, пока стёкла вокруг нас запотевают.

Я смутно осознаю дождь по крыше, насыщенный запах сосен и его одеколон с нотками кожи и корицы — чужой, странный и совсем не тот, к которому я привязалась.

— Вот так, — говорит он, когда мои глаза закрываются. — Отпусти.

И я отпускаю.

Моя голова откидывается назад, обнажая горло, и я падаю в свободном падении.

Он преследует свой оргазм, трахая меня сильно и быстро, всякое чувство ритма пропало — гонка к финишу. Когда он наконец извергается, низкий стон вырывается из его горла, пока он прижимает лоб к моей груди. Его дыхание обдувает декольте, и я в ответ впиваюсь ногтями в мышцы его рук, чувствуя, как ткань его пиджака сбивается под моими пальцами.

Я считаю секунды, пока мы переводим дыхание. Двое незнакомцев, потерянных друг в друге, бегущих от демонов своего прошлого.

Мне приходит в голову, что я не знаю его имени, даже когда он тяжело дышит о мою грудь, всё ещё находясь внутри меня.

Запертая в этой запотевшей машине, я могу быть кем угодно, так же как он — никем, но в то же время он — всё, о чём я никогда не знала, что нужно.

По крайней мере, до тех пор, пока боль не ударит меня прямо в грудь, но это может подождать, когда дождь прекратится.

Но сейчас, пока он ещё мягко барабанит по крыше, я останусь в этом пузыре, где я не убийца, влюблённая в ещё большего монстра.

— Ты смотришь новости? — спрашиваю я, вплетая пальцы в его потные, жёсткие волосы.

Я чувствую, как он замирает, прежде чем с вопросительным видом смотрит на меня.

— Я что?

Играя с мягкими завитками за его левым ухом, я встречаю его взгляд, растирая пряди между указательным и большим пальцами.

— Новости. Ты их смотришь?

Хмурясь, он открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем он успевает вымолвить слово, ручка в моей руке — та самая, что я заметила в центральной консоли, — вонзается ему в гортань. Он задыхается, по его лицу пробегает удивление. Я склоняю голову, наблюдая, как шок сменяется страхом.

— Концовка в моей книге звучит примерно так, — объясняю я. — Репортёрша влюбляется в осуждённого серийного убийцу, который сбегает из тюрьмы и убивает мужчин, которые причиняли вред женщине в детстве. Он даже убивает её брата, когда тот оказывается ещё одним монстром. Но потом он исчезает, и репортёрша понимает, что должна играть с ним в его же игру.

Он теперь мягкий внутри меня, и его удушье усиливается, кровь окрашивает его загорелую кожу в красный там, где торчит ручка, словно свеча в торте.

Я продолжаю, играя с воротником его пиджака.

— Мой брат научил меня кое-чему очень важному. Хочешь знать, чему? Он научил меня важности радикальных поступков, чтобы заставить людей заметить тебя. — Пожимая плечами, я провожу пальцами по его волосам, задерживаясь на затылке. — Есть только один мужчина, которого я хочу заставить заметить меня. Один мужчина, который думал, что может просто сбежать. Я перепробовала всё, чтобы найти его, но этот мужчина умеет прятаться. А знаешь, от чего он не может спрятаться? От чего никто из нас не может спрятаться?

Я трогаю ручку, чувствуя, как дерево подрагивает под моим прикосновением, когда он сглатывает.

— От себя самого.

Сжимая руку вокруг ручки, я выдёргиваю её.

Кровь брызгает на моё горло и грудь, тёплая, влажная и медная. Я наношу удар снова и снова, крепко сжимая его волосы, чтобы удержать голову на месте, пока я обрушиваюсь на его обнажённую шею, усеивая её ранами.

Я не знаю, когда его жизнь ускользает сквозь мои пальцы или когда он перестаёт бороться. Неважно. Я продолжаю, пока истощение не жжёт мои конечности, а моя ярость не превращается в разбитые рыдания.

Вся в крови, я прижимаю ухо к его груди и сжимаю его промокший пиджак, пытаясь дышать сквозь накатывающую боль в груди. Снаружи дождь усиливается, барабаня по крыше.

Я не знаю своего места в этом мире. Я убивала и раньше, но что-то всегда удерживало меня от тьмы внутри меня.

Что-то заставляло меня останавливаться.

Но то было тогда, а сейчас — сейчас.

Нельзя отрицать, что я — новорождённый ягнёнок, цепляющийся за труп, размышляющий, что, чёрт возьми, потребуется, чтобы привлечь внимание Робби.

Но этого должно хватить, если уж на то пошло. В конце концов, это моё третье убийство на обочине, а для классификации серийного убийцы требуется три убийства. Три убийства, чтобы попасть в заголовки новостей.

Что ж, подвинься, Робби Хэммонд. В городе новый серийный убийца.

В голову лезет навязчивая мысль, что, возможно, он сбежал из страны и не будет читать новости, но я заставляю её отступить, пока поднимаю свои штаны и нижнее бельё с пола. Нет, он не уехал. Он ждёт и наблюдает где-то. Я знаю.

Когда я одета — после борьбы, чтобы снова надеть одежду в ограниченном пространстве, — я достаю из кармана одну игральную карту. Она помята от часов, проведённых в джинсах, но это добавляет шарма.

Сняв использованный презерватив, я кладу карту на мягкий член мёртвого мужчины и склоняю голову, глядя на Даму Червей — мою визитную карточку в мире серийных убийц.

Единственная связующая улика, которая однажды отправит меня на смертный ряд, если меня поймают. У всех мёртвых мужчин на члене была карта дамы, потому что это то, что попадёт в заголовки.

Заголовки, которые прочтёт Робби, зная, что моя тьма соответствует его, зная, что я больше не прячусь, зная, что я переспала с кем-то другим, чтобы забыть его.

И если я хоть что-то знаю о нём, он не сможет остаться в стороне, почуяв кровь.

Робби — не кто иной, как собственник, и этот акт неповиновения несомненно разозлит монстра внутри него, когда он увидит мой красный флаг.

Пот прилипает к коже, пряди волос приклеились к шее, пока я опрокидываю свой яблочный шот. Я с силой ставлю стопку на стойку, а Луис — по крайней мере, мне кажется, его так зовут — нюхает свою, кривя лицо.

— Не будь слабаком, — смеюсь я.

Луис совершил ошибку, начав заигрывать со мной у бара вскоре после моего прихода.

Не то чтобы я отрицала, что он привлекателен, и к тому же моего возраста, но в нём нет той неотразимой тьмы, которой Робби окутывает себя. Той тьмы, которую я успела возжелать и по которой теперь скучаю.

Мысль об этом заставляет мои глаза снова прочесывать оживлённый танцпол позади нас, хотя в животе тут же оседает разочарование.

Как долго я ждала его возвращения? Сколько раз я искала его в подобной толпе в надежде, что он наблюдает за мной из тёмного угла?

Луис наконец опрокидывает шот, корчит гримасу и ставит стопку на стойку.

— Слишком приторно.

— Не понравилось? — дразню я, развлекаясь и прикидывая, как бы нам покинуть это заведение, не попав на камеры наблюдения. В последнее время я стала безрассудной.

Он качает головой, проводя тыльной стороной ладони по губам.

— Блядь, нет.

Я жестом подзываю бармена — тот неспешно подходит, с полотенцем на плече, и откровенно осматривает меня в моём серебристом платье с тонкими бретелями. Я заказываю нам ещё яблочных шотов, игнорируя слышимые протесты Луиса за спиной.

— Завтра скажешь мне спасибо.

— Ты ужасна, — стонет он.

— Тебе нра... — Я замолкаю, почувствовав мурашки на шее.

В жилах пробегает осознание.

Кто-то смотрит на меня. Я снова вглядываюсь в толпу, скользя глазами по морю людей.

Подав мне шот, Луис чокается со мной.

— Поехали. — Он выпивает залпом, но я отвлечена, чувствуя на себе чей-то взгляд.

— Выпивай свою, — торопит он он.

Оторвав взгляд от балкона на втором этаже, я опускаю глаза на яблочный шот в своей руке. Зелёная жидкость подрагивает, и на её поверхности расходятся маленькие ripple, словно на зеркальной поверхности озера. Я опрокидываю её, сладкий вкус обволакивает язык. Луис забирает у меня из пальцев пустую стопку и ставит на стойку.

— Я ненадолго, — говорю я ему и ухожу, не дав ему ответить.

Музыка пульсирует в жилах в такт тяжелым ударам сердца, а бас вибрирует в деревянном полу под каблуками.

Я полностью прочесываю танцпол, пробираясь сквозь густые толпы, обыскиваю каждый угол большого зала, задевая незнакомцев, бормочу извинения, тонущие в громкой музыке.

Я ничего не нахожу.

Пробравшись вдоль всего зала, я останавливаюсь у подножия лестницы, обнаружив, что там никого нет. Я вглядываюсь в темноту наверху — секцию для VIP. Ощущение, что за мной наблюдают, по-прежнему остро, оно ласкает мою обнажённую кожу и создаёт ощущение срочности.

Я проскальзываю под верёвку и быстро поднимаюсь по ступеням, но наверху балкон пуст, за исключением компании мужчин в костюмах, расположившихся на диванах. Я окидываю их взглядом, но Робби среди них нет. Никто из них — не тот мужчина, по которому я истосковалась с голодом, которого не утолить больше никем.

Разочарованная, я спускаюсь обратно на первый этаж. Луиса нигде нет, ещё один быстрый осмотр танцпола подтверждает, что его и след простыл.

Развернувшись, чтобы снова взобраться на барный стул, я замираю.

Вот, на стойке, лежит газета.

«Убийца Червонной Дамы снова нанес удар».

Я чувствую его прежде, чем богатые нотки его хриплого голоса окутывают меня, словно выдержанный виски.

Он хватает меня за шею сзади, чуть слишком грубо, и его губы скользят по моему уху. По тем губам, о которых я мечтала, лёжа без сна. Его большая, с проступающими венами рука с длинными пальцами возникает в поле зрения, когда он бросает на стойку карту дамы. Я чувствовала эти пальцы внутри себя.

Я задерживаю дыхание, пульсация проходит по всему телу.

Моя животная реакция на него не должна была застать меня врасплох. Но пока живот сжимается, а пульс учащённо бьётся под его пальцами, я не могу не славить гребаные звёзды за то, что он сам меня нашёл. Наконец-то, блять, наконец-то, он здесь, чтобы забрать свою добычу.

— Если ты хотя бы посмотришь в сторону другого мужика снова, я сдеру кожу с твоего тела. Ты меня слышишь, детка? Я не спеша, медленно замучаю тебя. — Он постукивает длинным, чувственным пальцем по карте дамы поверх газетной статьи. — Думала, я позволю тебе трахаться с кем-то ещё? — Его хватка сжимается на моей шее, и он рычит мне в ухо, едва сдерживая гнев. Я хочу, чтобы он выпустил свой контроль на волю. О, как же я по этому жажду.

— Ты ушёл, — я скалю зубы, хотя он этого не видит. — Чего ты ожидал? Что я буду жить долго и счастливо со своим гребаным вибратором?

Те греховные губы расплываются в улыбке у моего уха. Его мужской, чистый аромат кружится вокруг, соблазняя не меньше, чем обещание боли в его прикосновениях.

— Эти мужики удачно, что ты их убила, иначе та смерть, которую я бы им уготовил, заставила бы твои жалкие убийства выглядеть детской забавой.

— Жалкие убийства? — В ярости я пытаюсь развернуться, чтобы бросить ему сердитый взгляд, но он прижимает меня к стойке своим телом.

Со стороны мы похожи на влюблённую парочку. Что они не видят, так это синяки, которые карающая хватка Робби оставляет на моей шее, насколько он напряжён позади меня, или как он рычит:

— Ты заколола одного ручкой, а двоих других — кухонным ножом, что прятала в лифчике.

— Что тут скажешь? — дразню я. — Люблю кататься на члене и купаться в крови.

— Не говори так, когда окажешься в тюрьме. Думаешь, ты справишься там, детка? — Его жестокий смешок у моего уха действует мне на нервы. — Ты дрожала как осиновый лист, когда впервые встретила меня. Такая милая девушка, как ты, не продержалась бы и дня за решёткой.

Подгоняемая внезапной вспышкой гнева, я усмехаюсь:

— Всегда могу потрахивать охранников для особых поблажек. Мы оба знаем, я в этом преуспела.

Робби замирает позади меня. Он даже перестаёт дышать. Пульс бешено стучит под его огрубевшими пальцами на шее.

Он отпускает меня и уходит, растворяясь в толпе.

Слёзы застывают на ресницах, пока я секунду смотрю на карту дамы, чувствуя на себе взгляд бармена.

Через меня прокатывается волна гнева, я стискиваю зубы.

Сердце замедляется до тяжёлых ударов. Ударов, которые я чувствую во всём теле.

Оттолкнувшись от стойки, я бросаюсь за ним.

Я пробиваюсь плечом сквозь толпу и распахиваю дверь. Робби уже на середине дороги, мышцы напряжены в его широкой спине. Я вижу их отсюда, скрытые под тёмным пальто.

— Как ты посмел снова уйти от меня? Пошёл ты! — кричу я, перебегая дорогу.

Он замирает, подбородок касается плеча, когда он слегка поворачивает голову, но не настолько, чтобы смотреть на меня.

— Кто ты вообще такой, чтобы возвращаться после всего этого времени и указывать, с кем мне можно, а с кем нельзя трахаться? Кто ты такой, чтобы думать, что тебе есть дело до того, что я делаю?

Подбежав к нему, я толкаю его в спину. Он спотыкается вперёд и разворачивается. В его синих глазах вспыхивает огонь, он сжимает кулаки по бокам.

Хорошо.

Я хочу вызвать у него, блять, реакцию. Хочу, чтобы он был так же зол, как и я.

— Ты исчез для меня, Робби. Ты бросил меня. — Мой голос звучит слабее, чем хотелось бы, дрожа и срываясь, когда я указываю на него обвиняющим пальцем и говорю: — Я ждала тебя. Ты что, не понимаешь? Я в тебя влюбилась, а ты ушёл... Ты, блять, ушёл.

— Да, я тебя бросил, — вырывается у него, глаза горят с такой интенсивностью, когда он наклоняется ко мне. — И не говори, что не хотела, чтобы я вернулся и выплеснул скопившееся за год с лишним разочарования. Хочешь трахаться с другими? Поэтому ты убивала их потом и оставляла визитку на их членах? Или это было, чтобы привлечь моё внимание?

Его улыбка пробегает холодком по спине, но я не отвечаю.

— Поздравляю, Саванна, ты привлекла моё внимание. Я пытался держаться подальше и поступить правильно по отношению к тебе. — Его взгляд наполняется эмоциями, он отводит глаза, сжимая челюсть, словно ему больно продолжать.

Когда он снова устремляет на меня свои синие глаза, я задерживаю дыхание, жаждая любых слов, что сорвутся с его губ. Они мне нужны. Нужна его правда. Нужно, чтобы он истёк кровью и обнажил передо мной свою душу. Я нуждаюсь в этом, как в следующем вздохе.

— Ты не можешь сказать мне, что хочешь быть с безумным серийным убийцей. Это то, чего ты хочешь от жизни? Прожить остаток дней в бегах от властей? Постоянно оглядываться через плечо? И это в лучшем случае, если я не сорвусь и не убью тебя первым...

Я прижимаю пальцы к его губам, останавливая его тираду.

— Прекрати, Робби. Просто остановись. Тш-ш-ш. — Я ненадолго закрываю глаза, пока ветерок сдувает волосы с моей шеи. — Я люблю тебя.

Я открываю глаза, и дыхание застревает в горле. В его взгляде так много боли и страха.

— Я не боюсь тебя, Робби. Слышишь меня? Я. Не. Боюсь. Тебя.

Он высвобождает губы из-под моих пальцев, прикасается к моей щеке, проводит прохладными пальцами по следе от слёз, касаясь меня нежно, но достаточно твёрдо, чтобы я знала — он всегда будет защищать и любить меня.

— Я тоже люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это съедает меня изнутри, но я никогда не прощу себе, если причиню тебе боль.

Вместо ответа я приподнимаюсь на цыпочках и ловлю его губы.

Обвив руками его шею, я растворяюсь в нём, целую его дрожащие губы со всей своей страстью.

Наши языки сплетаются, а дыхание танцует между губами каждый раз, когда мы поднимаемся за глотком воздуха, прежде чем снова столкнуться, словно волны, набегающие на берег в бесконечном движении друг к другу.

Робби вплетает пальцы в мои волосы и наклоняет мою голову, чтобы целовать глубже. Он пробует на вкус с лихорадочной нуждой, от которой сводит пальцы в туфлях.

Отвечая ему, я цепляюсь за него, даже когда лёгкие горят от нехватки воздуха.

Робби — мой кислород, и он всё, что мне нужно в этом fucked-up мире.

— Я беглец, — шепчет он между поцелуями, подхватывая меня на руки.

Мои каблуки отрываются от заснеженной земли, но здесь, в его сильных руках, холод не может меня достать. Особенно когда его губы прожигают обжигающий путь вниз по шее и обратно, чтобы снова поймать мои.

— Тебе придётся всегда оглядываться.

— Ты что, забыл? — Я прикусываю его губу, улыбаясь в поцелуе. — Я же Убийца Червонной Дамы. Охотятся и за мной тоже.

— Ты ещё влетешь по полной за это, Саванна, — рычит он, сжимая мою шею своей большой ладонью. — Каждый раз, когда я думаю о тебе с кем-то другим, мне хочется совершить убийство.

Я заставляю его замолчать очередным поцелуем, прижимаясь к нему, обвив руками его шею и вцепившись пальцами в его тёмные волосы.

Мы целуемся и целуемся, потерянные друг в друге, потерянные в этом моменте.

Мы целуемся так, словно нас никогда не поймают.

Словно никто и ничто не может нас разлучить.

Мы целуемся так, словно у нас нет завтра.

Словно этот поцелуй, этот идеальный, бесконечный поцелуй — наш последний.

Робби отвозит нас в мотель на окраине города, где мы проводим ночь, навёрстывая упущенные месяцы, занимаясь любовью на скрипучей кровати с пружинящим матрасом, пока утреннее солнце не подкрадывается по половицам к кровати.

Вспотевшие и удовлетворённые, мы засыпаем в объятиях друг друга.

Это всё, о чём я когда-либо мечтала.

На следующее утро мы выезжаем на его старом, ржавом «Мустанге», оставаясь невидимками, и движемся навстречу солнцу, пока салон автомобиля не заполняется теплыми оранжевыми тонами.

Я счастлива как никогда, путешествуя в никуда, с пальцами, переплетёнными с пальцами Робби.

Вид его большой, с проступающими венами руки, которая поглощает мою на центральной консоли, затрагивает что-то во мне.

Вот он, мужчина-монстр с такими красивыми, мужественными руками — руками, совершавшими ужасные поступки, — и всё же он держит мою, гораздо меньшую, руку с такой благоговейной бережностью. Я чувствую его в этом тёплом прикосновении, чувствую, что я для него значу, и что он стал значить для меня.

То будущее, о котором мы оба мечтаем, но не смеем в него поверить.

Пока что нет.

Пока мы бежим от нашего прошлого.

От мира, который хочет заковать нас в цепи.

Я впитываю его мужественный профиль, чёткую линию щетинистой челюсти и прямой нос.

Синие глаза теперь и тогда бросают взгляд в мою сторону, в то время как на его губах играет мягкая улыбка.

— Я люблю тебя, — шепчу я, вкладывая в эти слова самый чистый смысл. Я люблю этого мужчину каждой клеточкой своего существа. Люблю так, как не буду любить никого другого.

В ответ он подносит мою руку к своим губам и оставляет поцелуй на костяшках. Его щетина покалывает кожу, и сердце распирает, когда он говорит:

— Я люблю тебя сильнее.

Я счастлива.

Впервые в жизни, купаясь в сиянии солнца через лобовое стекло, я смотрю в своё будущее и чувствую покой.

Всё, что случилось. Всё, что привело к этому моменту, меркнет, когда его синие глаза встречаются с моими.

Он касается губами моей кожи и шепчет:

— Ты моё всё, Саванна. Нет ничего, чего я не сделал бы для тебя. Нет таких пределов, куда я не пойду, какими бы неправильными они ни казались в глазах мира, чтобы удержать тебя рядом со мной. Мы не следуем правилам.

— Я никуда не уйду.

Свободной рукой, лежащей на руле, он указывает пальцем на пустую загородную дорогу впереди.

— Видишь тот закат, Саванна?

Очарованная, я не отвожу взгляд от его профиля. Мои глаза скользят по его тёмной щетине, словно мотылёк на пламя, притягиваются к его губам, которые изгибаются в насмешливую ухмылку — похабную ухмылку, от которой пульсирует клитор.

— Это наше будущее. — Он смотрит на меня, и я захватываю дух, видя его таким одухотворённым и живым. — Мы будем ехать, пока не достигнем пляжа.

Улыбка трогает мои губы.

— Пляжа?

Он проводит языком по губам, опускает глаза на мои губы, затем снова смотрит на дорогу.

— Нидхэм встретит нас там с нашими новыми паспортами.

Удивлённая, я выпрямляюсь.

— Ты серьёзно?

Надежда вспыхивает внутри, смертоносная и такая соблазнительная.

Робби кивает, затем отпускает мою руку, чтобы прикоснуться к моему подбородку. Его большой палец ласкает мой рот, и я почти не смею дышать, почти не смею верить. Почти не смею смотреть на закат или на протянувшуюся вперёд дорогу.

Но я смотрю, и то, что я вижу: фиолетовые, оранжевые и розовые оттенки — все смешались в гармонии цветов, — захватывает дух не меньше, чем его шёпот, ласкающий мои уши.

— Будущее принадлежит нам, детка. — Робби закидывает мои волосы за ухо и снова берёт мою руку. — Доверься мне.

— Я доверяю тебе.

И это правда.

Я никогда никому не доверяла так, как Робби.

Его усмешка возвращает меня от мыслей, он отпускает мою руку, чтобы поднять случайную ручку в центральной консоли.

Он вертит её между пальцев.

— Лучше я уберу это от тебя подальше.

Мои губы расплываются в улыбке, и я шлёпаю его по руке, отчего он смеётся ещё громче.

Мне это нравится.

Нравится звук его счастья. Я никогда не слышала, чтобы он был таким беззаботным и счастливым.

Когда он обвивает своей мускулистой рукой мою шею и притягивает ближе, чтобы поцеловать в лоб, я понимаю — всё будет хорошо.

— Блять, ты идеальна, Саванна.

Какой прекрасный вид.

Она прислонилась к перилам веранды, обрамлённая восходом и накатывающими на берег волнами вдали.

У меня слюнки текут при виде её тёмных волос, развевающихся на ветру. Её плечо обнажено, так как шелковый халат сполз вниз.

Я раздвигаю стеклянную дверь на патио, и наш полосатый кот Усик выскакивает наружу, ловко проскальзывая у меня между ног.

Я присоединяюсь к Саванне на просторной веранде нашего пляжного домика. Подойдя к ней сзади, я загораживаю её собой, уперевшись руками в перила.

— Я никогда не привыкну к этому виду, — я зарываюсь носом в её волосы. — От тебя так чертовски хорошо пахнет. — Вдыхая её аромат, я отпускаю перила, чтобы убрать прядь волос с её плеча.

Она блаженно вздыхает, когда я осыпаю поцелуями изгиб её шеи, и я прижимаю её к своему напряжённому члену под трусами, шепча:

— У меня всегда стоит такой чертовский кол из-за тебя.

Содрогнувшись, она медленно поворачивается в моих объятиях, откидывается спиной на перила и проводит руками по моей груди к плечам.

Её глаза встречаются с моими и темнеют от желания.

Она так же прекрасна сейчас, как и в первый раз, когда я увидел её в тюрьме. Я мог сказать, что она дрожала от нервов, хотя и пыталась скрыть это, держа руки на коленях.

Я жадно приникаю к её губам, вырывая дыхание из её мягких уст, а мои пальцы запутываются в её длинных прядях, пока я поглощаю её.

Я целую её до тех пор, пока мы оба не перехватываем дыхание, но не можем оторваться друг от друга, поглощённые взаимным чувством и этой пульсирующей потребностью между нами, которая, кажется, никогда не утоляется, как бы много мы ни занимались любовью.

— Чёрт, ты сведешь меня с ума, — я рычу, снова целуя её и слегка покусывая её нижнюю губу. — Когда же мне станет достаточно тебя? Когда это безумное желание пройдёт?

— Никогда, — выдыхает она, освобождая мой воспалённый член.

Я сдавленно стону.

— Господи, чёрт!

Не успеваю я перевести дух, как она уже на коленях, сжимая мой член в руке. Она проводит языком по всей его длине и смотрит на меня своими большими карими глазами, от которых у меня каждый раз подкашиваются ноги.

Упираясь в перила, я сжимаю её волосы в другой руке, а она принимает меня в свой тёплый рот и глубоко поглощает.

Моя голова запрокидывается со стоном, жилы на шее напрягаются. Я в чертовском раю.

Саванна сосёт и лижет, одновременно работая рукой с длинными проводками. Затем она смотрит на меня с озорным блеском в глазах.

Она знает, как усмирить голоса в моей голове.

Когда она начинает ласкать мои яйца свободной рукой, слегка потянув их, чтобы вызвать приступ сладкой боли, я сдерживаю новые проклятья.

— Ты хочешь моей спермы, детка? — спрашиваю я, обхватывая её голову и входя глубоко в её узкое горло.

Она давится и впивается ногтями в мои бёдра, оставляя острые полосы, от которых мои яйца сжимаются в её хватке.

Я не хочу кончать так скоро.

Только не до того, как как следует её оттрахаю, до самой боли.

Я выскальзываю из её рта, сжимаю пульсирующий ствол и провожу большим пальцем по выступающим венам.

Подняв её на ноги, я разворачиваю её лицом к океану, задираю халат, обнажая её загорелую попку, и шлёпаю её по каждой щеке.

Она вскрикивает и пытается взглянуть на меня через плечо, но я хватаю её за шею, заставляя смотреть вперёд.

Я провожу своим твёрдым членом по её влажной щёлочке.

— Тебе больно после прошлой ночи?

Она кивает и прижимается своей попкой ко мне.

— Трахни меня, Робби.

— Разве я могу отказать своей девочке? — говорю я, медленно, мучительно входя в неё. Её внутренности сжимаются вокруг моего члена, испытывая моё самообладание. — Я ещё даже не начал двигаться, а ты уже пульсируешь и сжимаешь мой член, детка.

— Заткнись и трахни меня, — огрызается она, показывая мне редкий проблеск своей дикой натуры.

Я выхожу до самого кончика, а затем вгоняю в неё свой член, трахая её сильно и быстро.

Её сладкие груди подпрыгивают внутри халата в утреннем солнце, и я стаскиваю его вниз, полностью обнажая её. Мои пальцы скользят вниз по её прекрасному, уязвимому позвоночнику, ощущая каждый изгиб под своим прикосновением.

Я никогда не перестану восхищаться тем, насколько она идеальна.

Она хнычет, когда я вгоняю свой член в её киску по самые яйца и сильно сжимаю её попку.

— Ты просто шлюха для моего члена, не так ли, Саванна?

— Ты так самодоволен, — хнычет она, пытаясь взглянуть на меня через плечо.

Развлечённый её дерзостью, я снова шлёпаю её, затем выхожу и провожу своим мокрым членом по её щёлочке, смазывая её задний проход её же соком. Я надавливаю, и она замирает, затаив дыхание.

Я хватаю её за подбородок и откидываю её голову назад, чтобы она смотрела на меня.

Я впиваюсь зубами в её пухлую губу и надавливаю сильнее, прорываясь сквозь её тугой мышечный сфинктер:

— Скажи мне, что ты не хочешь этого. Я вижу это в твоих глазах.

У неё перехватывает дыхание. — Больно.

Я сдерживаю стон. — Расслабься для меня, детка. Ты так хорошо справляешься.

Целовать её под таким углом неудобно, но она тает в моих объятиях и расслабляется вокруг меня.

— Хорошая девочка, — шепчу я, продвигаясь вперёд. — Ты так приятно ощущаешься.

— Робби, — ноет она, её прерывистое дыхание трепещет о мои губы.

Я начинаю медленно, овладевая её попкой глубокими, долгими толчками, от которых у меня перед глазами встают звёзды. Толчки, от которых дрожь пробегает по всему моему телу.

— Чёрт, Саванна.

— Сильнее, Робби.

Дёрнув её за длинные волосы, я трахаю её в задницу жёстче, одновременно кусая и целуя её шею. Я метку её идеальную кожу. Поглощённый ею, и восходом, и волнами, бьющимися о берег.

Я протягиваю руку между её ног и провожу пальцами по её набухшему клитору.

— Ты ставишь меня на колени, миссис Майерс.

— А ты меня — на мои, мистер Майерс.

Мои губы расплываются в улыбке у неё на шее, и я перебираю её клитор, глядя мимо неё на восход.

— В тот день, когда ты позволила священнику обвенчать нас на этом пляже, ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

Да, жизнь сложилась хорошо. Нэдхэм вручил нам наши поддельные паспорта и попрощался с нами. Две недели спустя мы сошли с самолёта в стране, где нет закона об экстрадиции.

Я всегда обещал ей, что убережёт её от всего мира, от сердечных ран и разочарований. И это обещание, которое я намерен сдержать.

— Моя жена, — выдыхаю я, скользя пальцами по её влаге и погружая их глубоко внутрь, чувствуя, как её тугие стенки пульсируют вокруг моих пальцев с каждым толчком моих бёдер. — Моё будущее.

Она кончает, с криком выкрикивая моё имя. Моё настоящее имя. Имя, которое мы больше не используем вне спальни, чтобы защитить эту священную жизнь, что мы построили.

Но в этот момент, с моим членом и пальцами внутри неё и с моими губами, улыбающимися в изгибе её шеи, она стонет моё имя так, что слышно соседям.

Печально известное имя, которое давно вошло в историю как одно из самых устрашающих имён нашего времени, и всё же вот она, произносит его с таким благоговением, словно чудовище, прячущееся во мне, перестало существовать. Но мы оба знаем, что это не так, так же как и её чудовище прячется в тени.

Вечно наблюдая и выжидая.

— Чёрт, Саванна, — я кряхчу, изливаясь в неё.

Наслаждение сковывает все мышцы моего тела.

Я хватаю её за горло сзади и впиваюсь зубами в её шею, пока оргазм накатывает на меня.

Это слишком.

Этого недостаточно.

Никогда, блять, не бывает достаточно, когда речь идёт о моей Саванне.

Моя дама червей.

Моё будущее.

Я сижу на диване в гостиной и улыбаюсь, когда прикосновение теплых губ к макушке возвращает меня из мира несущихся мыслей.

— Ты выглядишь встревоженной, — говорит Робби, наклоняясь ко мне сзади и кладя свои большие руки мне на плечи, вечно оставаясь моей надежной опорой.

Я закрываю книгу на коленях и кладу свою руку поверх его, задирая подбородок, чтобы он меня поцеловал.

Он наклоняется и нежно пробует мои губы, а затем слегка покусывает мою нижнюю губу, чтобы я улыбнулась.

— Что тебя тревожит, красавица?

— Ты рано вернулся с работы, — отвечаю я, уходя от темы.

Робби знает меня слишком хорошо.

Всматриваясь в мое лицо, он переводит взгляд на мои губы, и легкая морщинка прорезает его лоб. Он выпрямляется, обходит диван и присаживается на корточки передо мной, оперевшись руками о мои колени.

— Говори мне, детка.

Прикусывая нижнюю губу, я разглядываю новые морщинки вокруг его глаз и седые пряди в волосах. Я наклоняюсь вперед, запускаю пальцы в его короткие волосы, и он поворачивает голову, чтобы поцеловать мою ладонь.

— Что, если мы передадим наши гены нашему ребенку?

Он смотрит на меня, и огонь, который я вижу в его взгляде, заставляет меня вздохнуть.

Он целует мою ладонь в последний раз, затем кладет руки на мой округлившийся живот и наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мои губы.

— Мы будем любить этого ребенка, Саванна. Он или она никогда не будут знать страха, как мы. — Проводя большими пальцами по моей коже через платье, он прижимает свой лоб к моему. — Я был сломленным человеком. То, что я делал... — Он сглатывает, ненадолго закрывая глаза, и снова ловит мой взгляд. — Я потерял двадцать лет жизни из-за болезни внутри себя. Ты спасла меня, Сэванна. Если бы не ты, я был бы сейчас мертв. — Он убирает руку с моего живота, прикасается к моей щеке, запуская пальцы в мои волосы. Он слегка встряхивает меня, подчеркивая свои слова. — Ты спасла меня.

— Я убивала людей, — слабо шепчу я.

— Мы оба убивали. Черт... если кто-то снова причинит тебе боль, я с радостью замучу их до смерти. Ни на секунду не думай, что я не изрежу их в клочья, потому что я это сделаю. Каждый. Раз. — Он берет мою голову в обе руки и смотрит на меня своими пронзительными голубыми глазами, в которых в последнее время светится что-то иное, кроме тьмы. — Наш ребенок будет расти любимым и в безопасности. Мы воспитаем его или ее хорошим человеком. Мы дадим ему или ей все необходимые инструменты, чтобы идти по жизни.

— Ты думаешь, ты таким родился? — спрашиваю я его, когда внутри меня пинается ребенок.

Во всем виноваты гормоны.

Я — комок нервов.

— Не знаю, детка, — честно отвечает он, целуя меня в щеку. — Не думаю. Но знаешь что? — Он снова слегка встряхивает меня, заставляя улыбнуться, несмотря на слезы, прилипшие к ресницам. — Это не имеет значения. Те шестнадцать лет в тюрьме изменили меня. А потом появилась ты. Ты заглушаешь голоса внутри меня.

— И ты заглушаешь мои, — отвечаю я, и он улыбается.

— Вот именно. Мы — свет друг для друга во тьме. — Его взгляд смягчается, и он смахивает сбежавшие слезы большим пальцем. — Ты будешь хорошей матерью.

— Ты звучишь так уверенно.

— Я знаю, что будешь.

Его губы захватывают мои, его язык проникает в мой рот и развеивает мои тревоги.

Я отвечаю со всей страстью, обвивая его шею руками и целуя в ответ, обожая мужественный звук, рокочущий в его груди.

— Ты будешь потрясающим отцом, — выдыхаю я между поцелуями, чувствуя, как он улыбается в мои губы.

— Я буду стараться изо всех сил, чтобы обеспечить нашему ребенку самое счастливое будущее на свете.

Он опускается на колени и кладет ладони на мои бедра. Затем он резко раздвигает их, и игривая усмешка на его губах приобретает похабный оттенок.

Моя грудь вздымается от прерывистого вздоха, когда он зацепляет пальцами мои трусики. Он медленно, дразняще стаскивает их по моим ногам, затем перебрасывает через плечо и погружается лицом между моих ног, чтобы вдохнуть мой запах.

Его широкие плечи двигаются, пока я скольжу руками по ним, восхищаясь их мужественной красотой. Ткань его белой рубашки собирается складками под моими пальцами.

Он смотрит на меня снизу из-под темных ресниц, его горячее дыхание обжигает мою промежность. Я охвачена похотью, жажду его, видя его таким, с головой, зажатой между моих бедер. Трение его щетины о мою кожу вызывает в моем теле эротическую дрожь.

Зловещий огонек вспыхивает в его глазах, когда он наконец проводит своим теплым языком по всей моей щели.

Дыхание перехватывает у меня в груди, и я откидываюсь на спинку дивана. Я стону его имя, бесстыдно возбужденная его греховным ртом. Робби погружает язык в меня и издает горловой звук, вибрируя у моих самых чувствительных мест.

Чувственную мелодию, на которую мое тело отзывается инстинктивно.

Я хочу больше.

— Робби, — хныкаю я, закусывая губу. — Ах, Робби.

— Вот моя хорошая девочка, — хвалит он, проводя большим пальцем по моему клитору, прежде чем водить языком вокруг возбужденного бугорка в такт моим стонам, как луна управляет приливами. — Я взял выходной на остаток дня, чтобы прийти домой и ласкать тебя языком, пока ты не уснешь. — Он кусает меня за внутреннюю сторону бедра, вырывая вздох с моих трепещущих губ.

Я приподнимаю голову, наблюдая, как он лижет, сосет и покусывает, сдерживая свое обещание пировать на мне, пока солнце за окном слева не опустится ниже океанского горизонта.

Дрожащие вздохи сотрясают мою грудь, а внутри все сжимается и закручивается в спираль. Напряжение нарастает, пока я больше не могу его сдерживать.

Захватывая мой клитор между зубов, он трахает меня своими длинными пальцами.

Пальцами, которые я видела в крови.

Пальцами, которые убивали.

Те же самые пальцы толкают меня за грань, и я кончаю, сжимаясь вокруг них.

Я содрогаюсь и трясусь. Я хныкаю и вздрагиваю.

Продолжая двигать пальцами внутри меня, он выжимает каждую каплю моего оргазма, пока я не начинаю дрожать и едва могу держать голову прямо.

Пока мое сердце с трудом возвращается к нормальному ритму, тяжело стуча в висках и в груди, он вынимает пальцы и облизывает их.

Он издает горловой звук, полный мужского одобрения, а затем его взгляд сталкивается с моим, тяжелый от похоти и обещания продолжения. Он поднимается на ноги, и его твердый член натягивает ткань брюк, когда он берет меня за подбородок.

— Я приготовлю твое любимое блюдо, а потом я тебя жестко оттрахаю, миссис Майерс. Я заставлю тебя кричать так, что весь дом содрогнется, еще до конца ночи. Это, блять, обещание.