— Да шевели ты уже булками, Алессар! — крикнула Юнда, когда за их спинами раздался грохот разбитого стекла. — У этого пернатого шкафа на нас какие-то планы, и это явно не совместное селфи.

— Ты видела? Он только что снёс газетный киоск! Пешком! — Алессар задыхался на бегу, его лицо стало пунцовым. — Юнда, это не шкаф, это какой-то сбой в матрице. Почему он такой целеустремлённый? У нормальных голубей память как у рыбки Дори, а этот пасёт нас уже три квартала!

— А я ведь тебе говорила! — девушка едва поспевала за ним, стараясь не оглядываться. — «Тупые птицы, бесполезные создания»… Накаркал? Теперь у этой «бесполезности» когти как у экскаватора!

Они нырнули в низкий подвальный проход за секунду до того, как мощный клюв выбил кусок кирпича там, где только что была голова парня. Парочка забилась в темноту, слушая, как снаружи гигантские лапы скребут по бетону. И в этот момент птица издала басовитое «курлык», от которого у Алессара чуть не вылетели пломбы.

— Послушай, ну серьёзно. Зачем было орать на всю площадь про их умственные способности? Вот они и решили показать тебе, кто тут главный. — Юнда повернулась к парню, тяжело дыша. — Просто скажи им: «Ребята, извините, вы красавчики, а я был не прав. Голуби — топчик». И всё! Занавес! Мы уходим в закат! Давай, Алессар, это же база!

— «Красавчики»? Ты видела, как у него голова дёргается? — Алессар упрямо скрестил руки на груди. — Извиняться перед птицами — это мой ред флаг. Я не могу просто взять и проиграть какому-то летающему пылесосу с хлебным мякишем вместо мозга. Он же реально тупой! Посмотри на него — он пытается проклевать бетон! Это ли не доказательство моей правоты? Я не буду извиняться за правду. Даже ради тебя.

Всего этого не случилось бы, не подбери маленькая Юнда тот злосчастный камень десять лет назад.

— Сегодня мы поедем кататься на пароме. — бабушка болтала без остановки — обычно так бывало, когда старушка нервничала.

— Что такое паром? — едва поспевала за ней восьмилетняя Юнда. — А мама где?

— Паром — это такая платформа, что плавает по речке и перевозит машины. Мама догонит нас позже.

— А куда мы поплывем?

— На другой берег.

— А что там, на другом берегу?

— Вот и посмотришь.

Паром оказался скучным. Люди зачем-то залезли на эту громыхающую железяку, проплыли буквально пять минут — и всё. На противоположном берегу не было совершенно ничего интересного: серый песок, редкие кусты, пара ржавых бочек и маслянистая вода.

— А купаться тут можно?

— Ещё чего! Вон, видишь разводы от машин?

Купаться нельзя. Магазина, где купят шоколадку, тоже нет. Здесь было даже скучнее, чем на городской стороне. Дурацкий выходной!

— А скоро мы домой?

— Да мы же только приехали. Погуляй…

Бабушка уткнулась в газету. Мама должна была приехать следующим паромом — бабушка сказала об этом как-то виновато, но Юнда не придала значения. Девочка пошла собирать камни: единственное, чего здесь было в избытке.

Сначала попался крупный тёплый, оранжевый, с просвечивающими краями сердолик. Уже неплохо. Юнда сунула его в карман куртки и двинулась дальше, разглядывая россыпи гальки под ногами. И тут она увидела ЕГО. Треугольный камень с двумя чёткими полосками по контуру — будто кто-то провёл их нарочно, а внутри — отпечаток собачьей лапки. Не царапина, не трещина, а именно отпечаток. Чёткий, круглый, с тремя подушечками.

Юнда замерла. Таких камней не бывает, камни… ну, просто не бывают такими.

— Мама! Ба! Смотрите! — она рванула обратно, размахивая находкой.

Бабушка уже стояла рядом с мамой. Та только что сошла с парома — запыхавшаяся, с красными глазами.

— Ага, молодец, Юнда, — мама даже не взглянула на камень. — Идёмте.

— Но мы же только приехали…

— Всё, уже уезжаем.

— А давайте уедем следующим паромом! — Юнда спрятала камень в кулак, чувствуя, как взрослые сейчас всё испортят. — А мама, если хочет, может поехать обратно и ещё побыть в тюрьме у папы…

Мама побледнела. Бабушка открыла рот и закрыла, напоминая в этот момент сома, которого Юнда однажды видела на рыбалке с дедом.

— Мам, — взвинченным голосом начала мама. — Зачем ты ей сказала?

— Да я не говорила ничего… — бабушка замахала газетой. — Дети же всё слышат, понимают, они же не зверята какие…

— Ничего тебе доверить нельзя!

Под недовольные возгласы взрослых Юнду схватили за руку и потащили к парому. Она оглядывалась на берег, где остались тысячи не найденных камней, и думала: почему взрослые считают детей глупыми? Думают, если сказать шёпотом — не поймут? Думают, если не объяснять — само рассосётся?

Она уже давно знала, что папа в тюрьме. Просто не спрашивала об этом, не интересно. Паром загудел, отчаливая. Юнда сжала камень в кармане куртки, своё новое сокровище.

Дома камень отправился к другим редким находкам — в круглый аквариум, где уже лежали сердолик, пара стеклянных шариков и полосатый камень, который, как верила девочка, отвалился от Марса. Там и остался треугольник с лапкой. Лежал забытый годами, покрывался известковым налётом от воды, иногда попадался под руку, когда Юнда меняла воду или запускала руку в аквариум, чтобы пощупать скользкий бок рыбы.

Девочка выросла. Аквариум превратился в «привет из детства», потом в «надо бы выкинуть эту рухлядь», потом просто перестал замечаться. Камень лежал на дне, вместе с другой «мелочевкой» и накоплениями монеток. Пока однажды вечером в гости не пришёл недавний знакомый — Алессар. Юнда полезла за мелочью на дно и её пальцы сомкнулись на треугольном камне с отпечатком собачьей лапки.

— О, прикольный, — сказал Алессар. — Дай глянуть.

Юнда протянула камень, а он взял и засветился. Ну, то есть, реально засветился — мягким таким, зеленоватым светом, будто внутрь засунули светодиод от старой гирлянды.

— О, — сказала Юнда, даже бровью не поведя. — Красиво.

— Ага, — Алессар покрутил камень перед глазами, потом постучал им по поверхности стола. — Может, батарейка села?

— Это магия, детка! — Юнда выхватила камень обратно, сунула в карман джинсов. — Не выставляй его напоказ, очевидно, что он волшебный.

— Ты серьёзно? — он скривился. — Магия? В двадцать первом веке?

— А ты вон в астрологию веришь. И в то, что ты гот, хотя у тебя даже чёлки приличной нет.

— Я — пост-гот, — обиженно поправил Алессар. — Это две разные субкультуры, дубина. Я — тонкая материя.

— Тонкая материя у тебя в голове, — Юнда уже натягивала куртку. — Короче, хочешь, подарю? Всё равно лежал в аквариуме десять лет, пусть у тебя полежит.

— Давай, — легко согласился он, убирая камень в карман своей растянутой кофты. — Забавный. Лапа смешная.

Они вышли из квартиры, захлопнув дверь.

В подъезде пахло кошками и жареной картошкой — стандартный набор пятиэтажного дома девушки. Юнда на ходу выудила из пачки сигарету, прикурила от зажигалки с черепом (подарок на прошлое восемнадцатилетие, до сих пор работает).

Алессар закатил глаза и цокнул языком.

— Юнда, бросала бы ты курить. В прошлый раз клялась, что всё.

— В прошлый раз я клялась, что перестану есть дошик в три ночи. — Она выпустила струйку дыма в потолок. — Не путай.

— Пахнешь как заправский мужик. — Алессар театрально размахивал рукой возле лица. — Серьёзно.

— А ты — как энергетическая бомба, — перебила Юнда. — Брошу, когда ты перестанешь глушить энергетик как не в себя.

Алессар только пихнул ногой пустую банку, валявшуюся у подъезда. Банка жалобно звякнула и укатилась в кусты. Они купили в ларьке два «Гориллы» и «Блэка» без сахара. Сели на лавочку у детской площадки. Вокруг уже стемнело, и старые качели скрипели так, будто их пытали.

— Слушай, — Юнда отхлебнула из банки, поморщилась — переслащено, но терпимо. — Ты думал, почему вообще камень засветился? Может, это знак?

— Какой знак? — Алессар уже почти допил свою банку, потому что пить быстро, чтобы не чувствовать сомнительный вкус напитка, — это его стиль.

— Ну, типа… что мы особенные. Избранные. — Она затянулась, выпуская дым в сторону фонаря. — Может, нас ждут великие дела.

— Ты серьёзно? — он посмотрел на неё с искренним недоумением. — Юнда, ты, пока светло было, курить бегала за ларёк, потому что перед бабушкой стрёмно. Какие великие дела?

— Ну не знаю, — она пожала плечами. — Может, мы должны спасти мир или вселенную. Или что-то такое.

— Я свою вселенную спасаю, когда с утра встаю с кровати, — бросил Алессар. — И то не всегда.

Юнда хмыкнула. Странные они, конечно: верят в гороскопы, в приметы, в то, что чёрные кошки — это проводники в загробный мир (Алессар, кстати, сам это придумал, когда они в прошлом месяце нашли трупик мыши). А когда реальная магия светится в их руке — «ну, светодиод, наверное».

Потом говорили о важном: о том, есть ли жизнь на Марсе (Алессар уверен, что есть, но она скрыта от посторонних глаз), о том, почему взрослые такие скучные (Юнда считает, потому что работают), и о том, что было бы, если б у них были суперсилы (Алессар хотел бы невидимость, чтобы подглядывать за девчонками в раздевалке колледжа, за что получил подзатыльник).

— Ладно, — зевнула Юнда, когда часы на телефоне показали половину одиннадцатого. — Мне пора. Бабушка убьёт, если я позже заявлюсь.

— Ага, — кивнул Алессар, допивая остатки энергетика. — Завтра увидимся?

— Угу. Не потеряй мой камень.

— Он у меня в кармане. Светиться перестал, кстати. Я проверил.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

— Ага.

Разошлись. Юнда прошла через двор, мимо припаркованных машин и пьяной компании у гаража (те даже не подняли головы — Юнда на районе своя). Подошла к подъезду, достала ключ — обычный такой железный, с синей полоской изоленты, чтобы не путать с ключом от дачи. Приложила к магнитному замку и вошла, но не в подъезд. Девушка увидела бетонный пол в совершенно незнакомом пустом здании. С потолка свисали какие-то тросы, как на «заброшках», куда они часто лазили с Алессаром.

— Что за… — начала Юнда, но не договорила.

Потому что сзади, из темноты, раздалось уж очень громкое «Курлы-ы-ы!».

Девушка медленно повернула голову: голубь размером с микроавтобус сидел в трёх метрах и смотрел на неё своим круглым, немигающим глазом. В клюве у него болтался чей-то ботинок. Юнда хотела закричать, но вместо этого почему-то подумала:

«Алессар будет ржать. Если, конечно, я смогу выжить, чтобы рассказать ему об этом».

А Алессар в это время стоял перед душевой кабиной, раздеваясь. Полез в карман джинсов и вспомнил про подаренный камень. Камень на ладони казался слишком тёплым.

— Наверное, от тела нагрелся, — пробормотал он и сунул его в мыльницу.

Открыл дверь душевой и шагнул внутрь. Парня обдало прохладой, но тёплые струйки воды, которые должны были согреть кожу, не потекли сверху.

— … Что за хрень? — прошептал Алессар.

А потом увидел, что стены его ванной комнаты больше нет. Вместо неё перед глазами красовалась высокая кирпичная кладка. Где-то наверху, в темноте, кто-то жутко громко заворковал. Он медленно опустил взгляд. На бетонном полу, в луже воды, лежала наполовину съеденная булка.

— Это… — он сглотнул. — Да что за дичь тут творится? Неужели ворчание Юнды было оправданным, и я словил приступ от энергетика?

Из темноты вылетел голубь размером с крупную собаку. Он приземлился в метре от Алессара и наклонил голову набок.

— Кыш! — брезгливо пискнул Алессар, прикрывая самое дорогое. — Кыш, я сказал!

Голубь шагнул вперёд. Алессар попятился, наступил на промокшую булку, поскользнулся и рухнул прямо в лужу. А следом он услышал топот и басовитый вопль пернатого урода-переростка.

— КУРЛЫ-Ы-Ы-Ы! — эхо разнеслось по всему бетонному ангару.

Алессар лежал на спине в тёплой луже и смотрел в потолок.

— Если я сейчас умру, — прошептал он, — пусть в моей эпитафии напишут: «Он был голым и ни при чём».

Голубь размером с собаку нёсся прямо на него, распластав крылья. Клюв уже открылся, готовый атаковать человечка, лежащего на полу, но в последнюю секунду птица резко вильнула в сторону мокрой булки, которая всё ещё валялась рядом. Голубь заглотил хлеб одним движением, даже не замедляясь, и продолжил бег по инерции, с грохотом врезавшись в стену. Во все стороны полетели перья. Алессар не стал испытывать судьбу: перекатился, вскочил и, прикрывая одной рукой причиндалы, а второй — лицо (на всякий случай), метнулся к старым деревянным ящикам, что темнели в углу ангара. Забился между ними, пытаясь отдышаться. Бегать парень не любил.

— Ладно, — просипел он. — Ладно. Я вонючий, мокрый, голый, но по-прежнему живой.

Он огляделся: его окружали старые, рассохшиеся ящики с торчащими ржавыми гвоздями. На одном, самом большом, красовалась надпись синим маркером: «СКЛАД ОДЕЖДЫ — НЕ ЛАЗЬ!» Алессар, естественно, залез. Внутри, поверх газет тридцатилетней давности, лежало нечто. Он вытащил это «нечто» и уставился на находку скептическим взглядом.

— Серьёзно? — голос сам сорвался на фальцет.

Сетчатая жилетка цвета хаки, с карманами. Парень насчитал пять штук: два спереди, два сбоку, один на спине — зачем карман на спине⁈ Камуфляжная футболка, с надписью на груди «Охота». Буквы выцвели, но смысл сохранился. Широкие, бежевые штаны: спортивные или брюки — создатель этого творения и сам не понял. На поясе резинка и шнурок, который, судя по узлам, уже не раз перевязывали. Обувь была особенно хороша. Бежевые туфли с квадратным носом. Такие обычно носят пенсионеры на танцах.

— Я лучше останусь голым, — сказал Алессар вслух. — Нет, правда. В этом меня даже голуби клевать не будут, им будет стыдно.

Он хотел зашвырнуть всё обратно, но в этот момент с другого конца ангара раздался крик:

— А-А-А, ЭТА ТВАРЬ МЕНЯ СЪЕСТ!

Юнда. Алессар выругался, натянул штаны (они висели как на палке), футболку (она была ему велика на три размера), жилетку (карманы хоть немного придавливали странную одежду к торсу). Туфли он наскоро сунул в боковые карманы жилетки — босиком было как-то надёжнее. Алессар побежал на голос, источник крика нашёлся быстро. Посреди ангара стояла огромная металлическая бочка — из-под масла, судя по ржавым потёкам. Бочка ходила ходуном. Снаружи её методично долбил клювом голубь, даже крупнее того, что проглотил булку. Внутри, судя по отборному мату, была Юнда.

— Алессар, если ты меня не вытащишь, я прокляну твою кровь до седьмого колена! У этой твари клюв как отбойный молоток!

Алессар выглянул из-за ящиков. Голубь увлечённо работал клювом, не замечая ничего вокруг.

— Юнда, — позвал он шёпотом (получилось глупо). — Я отвлеку его, а ты вылезай из бочки и беги к тем ящикам, поняла?

— БЫСТРЕЕ, Я ТУТ ЗАДЫХАЮСЬ!

Он огляделся. Пнул ногами мелкий гравий и камушки. Алессар набрал горсть мелочи, размахнулся и бросил их метрах в пяти от голубя. Камушки застучали по бетону — тр-р-р-р, как будто кто-то рассыпал зерно. Голубь замер, повернул голову набок. Посмотрел на пустое место, где ничего не было, кроме пыли, и клюнул. Птица побежала смотреть, нет ли в облаке пыли еды.

— БЕГИ! — заорал Алессар.

Крышка бочки отлетела. Растрёпанная, но живая Юнда вылетела оттуда как пробка из горлышка шампанского. Она приземлилась на четвереньки, тут же вскочила и рванула к ящикам. Алессар — за ней. Голубь наконец сообразил, что его обманули, разочарованно курлыкнул, развернулся и кинулся вдогонку, но молодые люди уже нырнули в узкий проход между ящиками и стеной. Птица застряла, забила крыльями, но отступила, обиженно ухая.

— Ты… — Юнда тяжело дышала, опираясь руками о колени. — Ты… где был вообще?

— Искал одежду, — огрызнулся Алессар. — Не все же могут кататься в бочке как принцесса на горошине.

— А что это на тебе? — Юнда подняла голову и уставилась на парня.

— Ничего, — залился краской Алессар.

— Это жилетка с сеткой? Ты серьёзно? — Она прищурилась, потом лицо девчонки медленно расплылось в улыбке. — О, боже. Ты одежду у деда украл? Так вот что ты носишь дома, крутой мальчик-гот?

— Заткнись.

— Сетка! Ха-ха-ха! — Юнда схватилась за живот. — А туфли-то какие! Алессар, у тебя карман на спине!

— Это тактический жилет! — зашипел он. — Для припасов!

— Каких припасов? Ты туда бутерброды будешь класть? Или сменные носки?

Она смеялась так, что из глаз потекли слёзы. Алессар покраснел до корней волос, попытался стянуть жилетку, но она зацепилась за торчащие уши.

— Да помоги ты, ненормальная!

— Не-не-не, оставь, — выдохнула Юнда, вытирая глаза. — Это твой образ: пост-гот на пенсии. Погоди, я сфоткаю.

— Только попробуй.

— У меня телефона с собой нет, — похлопала по карманам девушка.

Они оба замолчали, прислушиваясь к звукам. Голубь перестал ухать и, судя по всему, убежал за пределы заброшки.

— Ушёл? — прошептала Юнда.

— Не знаю. Может, и…

Сзади, прямо у них над головами, раздалось «КУРЛЫК». Голубь сидел на ящике сверху и смотрел вниз, наклонив голову.

— Бежи-и-и-м, — завопил Алессар.

— Куда? — в ужасе на ходу выпалила Юнда.

— К выходу, какой дурацкий вопрос!

Они выскочили из щели и рванули через весь ангар. Голубь спрыгнул с ящика и понёсся следом, нагоняя быстрее, чем ожидал Алессар.

— Да шевели ты уже булками, Алессар! — крикнула Юнда, когда за их спинами раздался грохот разбитого стекла. — У этого пернатого шкафа на нас какие-то планы, и это явно не совместное селфи.

— Ты видела? Он только что снёс газетный киоск! Пешком! — Алессар задыхался на бегу, его лицо стало пунцовым. — Юнда, это не шкаф, это какой-то сбой в матрице. Почему он такой целеустремлённый? У нормальных голубей память как у рыбки Дори, а этот пасёт нас уже три квартала!

— А я ведь тебе говорила! — девушка едва поспевала за ним, стараясь не оглядываться. — «Тупые птицы, бесполезные создания»… Накаркал? Теперь у этой «бесполезности» когти как у экскаватора!

Они нырнули в закуток между ржавыми контейнерами. Голубь пронёсся мимо, не заметив, и скрылся за углом. Тяжело дыша, прижались к холодной стене.

— Слушай, — Юнда перевела дух и повернулась к парню. — Я всегда хотела спросить… Откуда в тебе столько презрения к голубям? Они же просто маленькие птицы. Ну, ладно, не очень маленькие здесь, но по жизни-то?

Алессар фыркнул, поправляя съехавшую жилетку.

— Они тупые, гадят на памятники. Грязные все и наверняка переносят разные болезни, как крысы.

— И ты решил, что война с ними — твоё призвание?

— Я просто высказываю своё мнение.

— А они, видимо, решили высказать своё. — Юнда кивнула в сторону разбитого киоска. — Посмотри на себя, Алессар. В этом мире ты — ничтожный, в этой своей дурацкой сетчатой жилетке, маленький, неуклюжий. А они — огромные и сильные. Всё наоборот. Здесь ты тот, кого унижают.

— Ну, спасибо за поддержку, — пробормотал парень.

— Я ж не поиздеваться, а серьёзно. Если ты извинишься перед ними, может, это станет нашим выходом отсюда. Доверься мне хоть раз, я сердцем чую — так надо.

Алессар посмотрел на подругу, Юнда не шутила.

— Ты с ума сошла. Извиняться перед голубями?

— А у тебя есть другие идеи? Или будем сидеть здесь, пока этот «пернатый шкаф» не догадается заглянуть на огонёк?

Парень помолчал, скрипнул стиснутыми зубами.

— Ладно. Но если я умру от стыда — это будет твоя вина.

— Напишу об этом пост.

Он выдохнул, поправил жилетку, словно приводил в порядок дорогой костюм перед публичным выступлением, и вышел из укрытия. Площадь перед ангаром вся была усеяна голубями. Они сидели на ящиках, на балках, на каменной плитке — десятки круглых глаз уставились на выскочившего человечка. Алессар встал посередине, чувствуя себя полным идиотом.

— Ээээм, — начал он, кашлянув. — Друзья. Между нами произошло недопонимание. И я хотел бы принести извинения.

Голуби повернули головы и уставились на парня стеклянным взглядом.

— Ну… Я неправильно себя вёл. Вы не такие уж и тупые, может быть…

Неподалёку из проржавевшей трубы упала капля воды.

— Это не работает, — прошептал он в сторону, где пряталась Юнда.

— Скажи это искренне! — прошептала она из укрытия. — Им нужны искренние извинения, Алессар!

— Да что ты несёшь!

— Мы тут застряли из-за твоего упрямства, Алессар! Давай уже, выбей нам билет наружу!

Алессар снова посмотрел на голубей. На свои бежевые туфли, которые он так и не надел — они торчали из кармана жилетки.

— Ладно, — сказал он тихо. Потом громче: — Ладно, уговорила!

Он выпрямился, скинул туфли рядом с собой. Надоело их таскать.

— Простите меня, — раздражённо начал он. — Простите, что я бываю заносчивым и высокомерным. Что легко срываю раздражение на тех, кто путается под ногами. Но причина во мне самом. Вы не виноваты ни в том, что клюёте хлеб, ни в том, что гадите на памятники, ни в том, что у вас голова мерзко дёргается. Я просто злой иногда. И мне стыдно.

Алессар замолчал, голуби смотрели ещё секунду. Потом, как по команде, отвернулись и занялись своими делами: кто чистил перья, кто клевал воображаемые крошки, кто просто заворковал с соседом. Алессар зло выдохнул.

— Я же говорил, что это чушь! Чувствую себя последним идио…

Он не договорил. Пространство вокруг задрожало, поплыло, как отражение в мутной воде. Голуби, ангар, бетонный пол — всё пошло рябью, вытянулось и схлопнулось в яркую точку. Алессар открыл глаза в своей комнате. В своей вонючей футболке, в которой он спал, так и не помывшись вечером.

— Приснится же такое, — прошептал он, усаживаясь на кровати.

Рядом на тумбочке лежал треугольный камень с отпечатком лапки. Лежал и не светился. Алессар потрогал его пальцем: холодный.

— Глюки, — по-простецки решил он. — Перепил энергетика перед сном.

Он встал, пошёл в душ, оделся в привычную одежду — джинсы, чёрную футболку, сверху кофту. Жилетку скуфа он, к счастью, в шкафу не нашёл.

Пары в колледже прошли как в тумане — Алессар всё думал о гигантских голубях, о Юнде в масляной бочке, о том, как он извинялся перед птицами. Стыдно было до скрежета в зубах. Вечером он и Юнда встретились в заброшенном парке. Он шёл к девушке по старой аллее, фонари только зажглись, вечер вступал в свои права. Юнда уже сидела на скамье, возле спуска к речке, курила, глядя на воду.

— Ты не поверишь, что мне сегодня приснилось, — сказал Алессар, плюхаясь рядом.

— Голуби-переростки, — не глядя, ответила Юнда. — Это ни фига не сон, Алессар.

Он отмахнулся.

— Ну, не сон. Астральный сон там… или парный. Неважно.

Юнда повернулась к нему и прищурила глаза.

— Парный?

Алессар замялся, почесал затылок.

— Ну… в смысле дружеский. Не доставай с формулировками, Юнда. Я так понимаю, ты тоже его видела?

— Ты считаешь, что это было просто сном? — удивилась она.

— Ага. Жуть такая. У меня до сих пор мурашки по коже, — он закатал рукав и продемонстрировал тощую, покрытую гусиной кожей руку. — Вот посмотри!

— Никакой это не сон, болван, — Юнда стряхнула пепел. — Говорю тебе, это магия.

— Какая-то стрёмная магия.

— Не стрёмнее твоей жилетки.

— Заткнись, Юнда.

Он сел к ней чуть ближе и принялся пересказывать прожитый день. Они разошлись у подъезда девушки поздним вечером. Юнда кивнула на прощание и скрылась за дверью. Алессар постоял секунду, глядя на закрывшуюся дверь, потом сунул руки в карманы и побрёл домой. В кармане брюк нашёлся камень. Нет, он не оставлял его на тумбочке. Алессар вытащил находку. Треугольник с лапкой мерцал едва заметным тусклым зелёным светом в темноте.

— Только не сейчас, — прошептал он. — Дай мне хотя бы выспаться.

Камень мигнул и погас, Алессар выдохнул и ускорил шаг.

Утро не предвещало беды. Алессар проснулся от привычных воплей младших братьев за дверью его комнаты. Он на правах старшего отвоевал себе уединение, а мелюзга разместилась в зале. Парень взял камень с комода, куда зашвырнул его вчера вечером, и сунул в карман домашних штанов.

Утро Юнды началось с небольшой зарядки, душа и тонны косметики, ведь девушка боялась даже до магазина сходить ненакрашенной, вдруг кто увидит?

Во время колледжа друзья перекидывались мемами и редкими сообщениями: Алессар скинул мем про голубей, Юнда ответила смайликом. Самый обычный день среды. А потом Алессар пошёл на обед в столовую. Он толкнул дверь с табличкой «Буфет», шагнул внутрь и провалился в коридор из пожелтевшей бумаги в клетку. Пол хрустел под ногами — буквы «Ц», «Щ», «Й» разлетались, как осенние листья.

— Опять? — простонал Алессар.

Сзади хлопнула ещё одна дверь, и в коридор влетела Юнда. На девушке оказались рыцарские доспехи.

— Даже не буду спрашивать, откуда тебя втянуло. — прыснул парень.

— Ты опять камень трогал? — предположила Юнда.

— Я ничего не нажимал! Я просто хотел поесть и до сих пор хочу, между прочим!

— А я шла в туалет на большой перемене! — Она обвела руками коридор. — И где мне теперь взять нормальную одежду? Эти штуки очень тяжёлые.

Алессар оглядел её рыцарский костюм, постучал по нагруднику с видом эксперта.

— Тебе идёт, — сказал он. — Расслабься.

— Я убью тебя.

— Давай сначала выберемся?

Друзья пошли вперёд по длинному коридору. Стены шелестели и казались хрупкими, как слоёное тесто. На тонких чешуйках красовались скрепки с пометками: «Идите левее по калидору», «Здесь вам не здесь!», «И тута и тама».

— Это что ещё за кошмар учителя русского языка, — прошептала Юнда. — Слушай, и опять ведь дело в тебе! «Калидор» стал реальностью.

— Да ладно, — отмахнулся Алессар. — Я вообще-то пишу красиво. Почерк у меня колиграфический.

Девушка закатила глаза. В конце коридора красовалась дверь с табличкой: «Дикий шмот». Алессар распахнул её.

— О, нам сюда!

— Дикий шмот, серьёзно? — Юнда прочитала табличку. — Тебя здесь ничего не смущает?

— Ну, а что? Нормальные песни же у них. Какая разница.

За дверью оказалась комната, полная странных инструментов, похожих на музыкальные, в нелепой одежде. Стоял такой шум, что друзья прикрыли ладонями уши.

— Ой! — возмутился парень.

— Ты сам выбрал эту дверь, — ядовито заметила Юнда. — Что хотел, то и получил.

Ребята выскочили обратно и пошли дальше. Следующая дверь с надписью гласила: «Здесь должен быть выхо_, но мы забыли последнюю букву». Алессар толкнул дверь, но внутри была лишь пустота.

— Классика, — вздохнул он. — Как моя тетрадь по русскому.

— А вот лучше бы ты на уроках в школе всё-таки писал, а не поля разрисовывал.

— Этот калидор пахнет школой, — Алессар сморщил нос. — Опять контрольная? Я не готов, Юнда, у меня даже ручки нет!

— Коридор, — отчеканила Юнда, поправляя наплечник, который явно был прикручен криво. — К-о-р-и-д-о-р. Ты в школе-то вообще учился?

— Не душни, я творческая личность. О, гляди, дверь справа преаткрыта!

Юнда замерла. Ей показалось, что свет из двери какой-то зловещий.

— Приоткрыта. Приставка «при-» означает неполноту действия, твою ж дивизию.

— Какая разница, идём!

Он схватил её за рукав и втащил в луч света, который казался таким тёплым, что хотелось лечь и понежиться. Юнда едва успела заметить, что её доспехи натирают везде, где только можно, и ещё в паре мест, где нельзя. На двустворчатых дверях девушка успела разглядеть табличку: «ЗАЛ ОШИБОК. Вход по согласованию».

— Ты что делаешь? — зашипела Юнда. — Там же написано «по согласованию»!

— А с кем согласовывать? Здесь никого нет.

Зал был великолепен в своей абсурдности. Посреди расположился трон из скрепок и старых «Мурзилок», под потолком красовалась люстра из глобусов, на стенах висели портреты классиков с ошибками в подписях: «Пушкин-Колотушкин», «Толстой (не тот)», «Достоевский — психиатр».

— Ну, — Алессар осмотрелся. — Уютненько.

Парень заметил на троне бесформенное пятно, подошёл и поднял находку.

— Куртка Бейна! — радостно воскликнул он и начал напяливать тряпку на себя.

Вещица была ужасна: мышцы телесного цвета облепляли рукава, зелёные трубки, торчащие из локтя и ключицы, на спине надпись маркером «Куртка Бейна».

— Ты серьёзно? — простонала Юнда.

— Расслабься уже, Юнда, — авторитетно заявил Алессар. — Постготы носят кожу, а тут, погляди, — Парень оттянул на вид ну очень реалистичную мышцу, — кожа! Настоящая!

В ту же секунду на его голове сама собой возникла корона из веток с алыми цветами, похожими на языки пламени.

— Карона! — он поправил конструкцию и рухнул на трон, закинув ногу на ногу.

— Корона, — механически поправила Юнда. — И вообще, ты похож на городского сумасшедшего.

— Завидуй молча.

Рядом с троном материализовался столик. На столике — бутылка с этикеткой «Кокошин эль» и два бокала с эмблемой в виде буквы «Ы».

Юнда прочитала надпись, и её глаз непроизвольно дёрнулся.

— Кокошин… Эль… — Девушка закатила глаза. — Этот мир издевается над нами?

— Вкусно, — Алессар уже отпил из горла. — Пахнет жжёным сахаром. Будешь?

Она только покачала головой, пытаясь стянуть с себя невесть откуда взявшиеся доспехи. Железо гремело, но не поддавалось, наплечник отвалился и укатился под трон.

— Я сейчас зажарюсь в этой консервной банке!

— Ну сними, — лениво ответил он, отхлёбывая эль.

— Я пытаюсь, но не мог бы ты…

— Что?

— ПОМОЧЬ МНЕ, АЛЕССАР! — она показала на ремни по бокам.

— Я думал, тебе норм.

Юнда побагровела. Стащила шлем и швырнула его в стену. Шлем проломил бумагу, и оттуда посыпались буквы «К», «Л», «М».

— Слушай, — Алессар вдруг стал серьёзным. — А может, этот мир — не про меня? Может, он про тебя?

— Что⁈

— Ну, — он поставил бутылку. — Ты всегда исправляешь ошибки. Ты их видишь везде и, как по мне, слишком остро реагируешь. Вчера в магазине ты сказала кассирше, что ценник написан с ошибкой, потому что после «кг» точка не ставится.

— Она действительно не ставится!

— Кассирше пофиг, Юнда. Она ведь не спрашивала совет.

Юнда замерла.

— Я просто хочу, чтобы всё было правильно.

— А я просто хочу, чтобы ко мне не подходили голуби, — вздохнул он. — Видишь? У каждого свои тараканы. Твои тараканы — в буквах. Мои — в перьях.

Помолчали.

— Ладно, — сказала Юнда. — Давай искать выход.

Девушка заметила, что после слов Алессара ей стало прохладнее, но ничего другу об этом не сказала. Доспехи не поддались, они бились с ними ещё какое-то время, а затем вышли в коридор.

На стене напротив двери висело объявление: «Выход там, где нет ошибок. Но вы его всё равно не найдёте, потому что вы — сплошная ошибка».

— Обидно, — заметил Алессар.

— Зато честно.

Он открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказалась классная комната. За партами сидели голуби (нормального размера) и писали диктант под диктовку усатого мужика с указкой.

— Садитесь, двоечники, — сказал мужик. — Тема сегодня: «Жи-ши пиши с буквой „ы“».

— Это неправильно! — крикнула Юнда и смахнула капли пота со лба.

— В этом мире — правильно, — усмехнулся мужик. — А вы — исключения. Вон, в угол!

Алессар схватил Юнду за руку и вытащил обратно.

— Не связывайся, просто валим.

— Но жи-ши пишется с «и»!

Они побрели дальше, Юнде становилось хуже, она обливалась потом и тяжело дышала. Открыли ещё одну дверь, за ней оказался бассейн, полный чернил, и плавающие крокодилы в очках.

— Не, — сказал Алессар и захлопнул дверь.

Наконец, в конце коридора они увидели с виду нормальную дверь с табличкой «Выход в реальность (надеемся)».

— Ну, — Алессар взялся за ручку. — Надеюсь, будет толка.

— Толк, — поправила Юнда, утирая пот с носа.

Он открыл дверь, и ничего не произошло. Однако их носы уловили знакомую смесь запахов: жареный лук и кошачью мочу — запах их подъезда.

— Выход точно тут, но мы не можем выйти.

Алессар оглядел себя: куртка Бейна исчезла, он снова был собой. А вот Юнда привалилась к стене, цепляясь за горло железного костюма.

— Юнда? Тебе душно, — проговорил Алессар.

— Спасибо, КЭП! — Девушка была красная от жары и напоминала рака, которых однажды ел Алессар с отцом на море.

— Нет, ты не поняла. Тебе ДУШНО. Как бывает и мне, когда ты поправляешь меня на каждом слове.

— Ты говоришь «Ихний» и «Евойный», — скептически заметила Юнда.

— Да.

— Говоришь «Нету» и «Тамошний».

— Да.

— Но это же неправильно, Алессар! Так говорить нельзя, это ужасно, это режет слух!

— Да. Но я такой, Юнда. Я мог бы задумываться перед каждым произнесённым словом, но я не хочу. Это получится не диалог, а пытка!

— Но это ведь неправильно…

— Юнда, это не делает меня хуже. — Парень сел напротив подруги, которая, растеряв остатки сил, сползла по стене. — Я стараюсь говорить грамотно, но не всегда выходит. А твои замечания вгоняют меня в стресс.

Юнда опустила голову. Девушка задумалась. Она и не заметила, как жар отпустил и снова стало легко дышать. Алессар потянул за ремешок на её доспехе, и тот поддался. Вместе они освободились от тяжёлой ноши и шагнули в заново открытую дверь. Ребята оказались в подъезде Юнды.

— Как мы совершаем эти прыжки? — удивилась Юнда.

— Камень, — Алессар пощупал карман. — Он опять тёплый. И… смотри.

Камень светился тускло-зелёным, но на этот раз на нём проявилась ещё одна тонкая, как царапина, полосочка. Первую Алессар увидел после «Голубиного мира».

— Отметка, — догадалась Юнда. — Ещё один мир пройден. Голуби — первая отметка, орфография — вторая.

— Сколько же их будет?

— Не знаю. Но по крайней мере мы ведь справляемся?

Алессар вздохнул.

— Может, выбросить его в мусоропровод?

— Не дури, — усмехнулась Юнда. — Выкинешь, а окажется, что без него нас вечно будет мотать по мирам, и для того чтобы это прекратилось, нужно было камень разбить. Пока не поймём, что с ним делать, лучше оставить его при себе.

Ребята попрощались, и Юнда открыла дверь своей квартиры. Бабушка на кухне жарила котлеты.

— Ты чего в халате гуляешь? — спросила бабушка.

— Долгая история, — ответила Юнда, оглядывая себя.

Алессар остался на лестничной клетке с камнем в руке и чувством, что мир сходит с ума.

— Пост-готы не плачут, — сказал он себе. — Пост-готы пьют энергетики и страдают молча.

Следующий день прошёл без сюрпризов, но двери ребята открывали настороженно. Скамейка с видом на реку была влажной после недавнего дождя, но Юнда плюхнулась на неё не глядя. Алессар сел рядом, брезгливо поджав губы.

— Ты могла бы и газетку подстелить.

— А ты мог бы не тащить меня в мир голубей, — огрызнулась она, доставая сигарету. — Но мы тут все с сюрпризами.

— Я? Это я тебя тащил? Это твой камень засветился, твоя магия, твои проблемы!

— Мои? — Юнда вытащила зажигалку, чиркнула, но ветер задул пламя. — Чёрт! Это ты шипел на голубей! «Тупые птицы, бесполезные создания»! А потом от них сам же и удирал в своей жилетке с карманом на СПИНЕ.

— Они же реально тупые! — Алессар развёл руками. — Ты видела того, с ботинком в клюве? Он думал, что ботинок — это хлеб!

— А ты думал, что жилетка с карманами на спине — это стильно. И что?

— Не трогай жилетку. Она практичная.

— О, теперь ты её защищаешь, — истерично рассмеялась девушка.

Сигарета ходила ходуном в тонких пальцах. Юнда боялась, хоть и прятала страх за агрессией. Наконец она прикурила, глубоко затянулась и выпустила дым в сторону фонаря. Алессар скосил глаза.

— Курить будешь — лёгкие выплюнешь.

— Не раньше, чем у тебя движок остановится от энергетического удара со вкусом химзавода.

— Но ты же девочка.

Парень обиженно замолчал. Юнда докурила до половины, раздражённо затушила сигарету о край скамейки.

— Слушай, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Это ты виноват со своим отношением к жизни! Вечно ты со своим «мне всё равно», «плевать я хотел», «голуби — говно». И что в итоге? Голуби нас чуть не сожрали!

— А ты не виновата? — Алессар вдруг развернулся к ней. — Ты вечно занудствуешь! «Правильно пиши», «не пей энергетики». Мир орфографии — это твоя проблема, а не моя.

— Что?

— Ну, ты же везде ошибки ищешь. Может, ты слишком занудная? И камень это чувствует?

Юнда открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась. Потом сощурилась.

— Ах, я занудная? Это я занудная? А кто полгода не мог выбрать себе чёрную футболку, потому что «чёрный не тот»?

— Это был антрацит! Не чёрный!

— А кто на прошлой неделе спорил с продавщицей, что «овсянное печенье» должно писаться через два «н»?

— Оно должно! Овсяное — от слова «овёс»! А «овсянное» — от слова «овсянка»! Это разные вещи!

— Ты вообще не шаришь в русском языке!

— А ты не шаришь в веселье!

Они уставились друг на друга. В тишине парка было слышно, как где-то каркает ворона — ворона, а не голубь, но Алессар всё равно вздрогнул. Камень у него в кармане мигнул тускло-зелёным.

— Ой, — сказал Алессар.

— Что «ой»? — Юнда глянула на его карман. — Опять⁈

Он вытащил камень и положил его на раскрытую ладонь.

— Мы поссорились, и он засветился, — медленно произнесла Юнда. — В прошлый раз он засветился, когда ты его взял. Потом когда мы ругались в мире голубей. И когда я на тебя кричала в ангаре.

— И когда ты назвала мою жилетку уродской, — добавил Алессар. — Это был самый яркий всплеск.

— Не выдумывай.

— Я серьёзно. Я тогда чуть не ослеп.

Они помолчали. Камень потускнел, потом снова вспыхнул — ярче.

— Он точно реагирует на наши конфликты, — сказал Алессар. — На ссоры.

— На напряжение, — поправила Юнда. — Когда мы злимся друг на друга.

— Или когда ты начинаешь занудствовать.

— Или когда ты одеваешься как дед на пенсии.

Камень вспыхнул ярко-оранжевым.

— Видишь! — крикнули они хором.

— Ладно, — Юнда выдохнула, стараясь говорить спокойно. — Ладно. Попробуем не ссориться. Хотя с тобой это невозможно.

— Со мной? Это с тобой невозможно!

Камень мигнул зелёным — слабее.

— Он затихает, когда мы перестаём, — заметил Алессар. — То есть, если мы будем дружить, он перестанет нас швырять?

— Думаешь?

— Давай проверим. — Он сунул камень обратно в карман. — Скажи что-нибудь приятное.

— Твоя жилетка… — Юнда скривилась, как от лимона. — была… очень… практичная.

— Спасибо. Твои вечные замечания, — он поморщился, — … очень… полезные.

— Заткнись.

— Сама заткнись.

Камень не светился.

— Работает, — удивился Алессар. — Мы просто не должны бесить друг друга?

— Это невыполнимая миссия.

— Согласен.

Они опять замолчали, каждый думал о своём.

— Значит, так, — подвела итог Юнда. — Камень переносит нас в миры, когда мы конфликтуем. И каждый мир — это какая-то наша проблема. Голуби — твоя агрессия. Орфографический шок — моя занудность.

— Или твоя тяга к порядку, — поправил Алессар. — Тоже проблема.

— Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто расставляю всё по местам.

— Ты лучше буквы в словах по местам научись расставлять.

— А вот это уже ссора, — он показал на карман. — Не провоцируй.

Юнда вздохнула, откинулась на спинку скамейки и уставилась на огромные, безразличные к проблемам двух крошечных людей дубы.

— Ладно, — сказала она. — Давай договоримся: не ссориться хотя бы до завтра. Мне надо выспаться.

— А мне — поесть. Я в столовую так и не попал.

— Иди домой, там поешь.

— У меня дома только дошик.

— Ну, дошик — тоже еда. И не смотри на меня так, я не занудствую, я констатирую факт.

— Спокойной ночи, Юнда.

— Спокойной ночи, Алессар. И не потеряй камень.

— Он в кармане, — Алессар встал, отряхнул джинсы. — Хотя, может, его лучше в сейфе запереть?

— У тебя нет сейфа, Алессар.

— Ой, не начинай!

Алессар побрёл в сторону дома, а Юнда осталась на скамейке. Достала ещё одну сигарету, посмотрела на неё и вздохнула.

— Бросить бы, — сказала она вслух. — Но не сегодня.

Она закурила, глядя вслед Алессару, и подумала, что, наверное, в их ссорах есть что-то до абсурда смешное. Ведь каждый из них прав и не прав одновременно. Камень у Алессара в кармане мигнул в последний раз — тёплым оранжевым светом — и погас. Спокойной ночи.

Всё началось снова из-за того, что Алессар решил сделать доброе дело.

— Юнда, — сказал он на следующий день после колледжа, когда ребята шли мимо табачного киоска. — Ты должна бросить курить, я серьёзно.

— О, Господи, — простонала Юнда, не сбавляя шага. — Только не начинай.

— Это вредно. Твои лёгкие чёрные, как душа моей бывшей.

— У тебя не было бывшей.

— Был кот. Его душа была чёрной. Не отвлекайся.

Девушка остановилась, достала пачку, демонстративно закурила прямо у него перед носом. Выдохнула дым в его лицо.

— Всё, договорились? Я курю. Ты пьёшь энергетики, от которых твоё сердце выпрыгнет на свидание с кардиологом. У каждого свои недостатки.

— Я могу бросить в любой момент! — обиделся Алессар.

— О, правда? Прямо сейчас?

— Ну… не прямо сейчас. У меня зачёт завтра, а я ничего не учил. Ночью придётся не спать.

— Трус.

— Зануда.

Камень в кармане Алессара мигнул оранжевым.

— Нет, — сказала Юнда. — Только не снова.

— Я ничего не делал! Это ты закурила!

— А ты начал свои нравоучения!

Камень вспыхнул ярко-зелёным. Мир дёрнулся, пошёл рябью, и они оба провалились вниз. Алессар приземлился на что-то мягкое, тёплое и слегка шипящее. Парень открыл глаза. Небо цвета «энергетический ультрафиолет». Вокруг росли деревья. Но вместо листьев на ветках висели белые, с жёлтыми фильтрами сигареты. Они покачивались на ветру, и дымок от них поднимался вверх, образуя облака в форме колец.

— Это… Какого хрена? — прошептал он.

Попробовал встать и понял, что земля под ним — огромная, мягкая подушка из окурков. Тысячи, миллионы окурков. А рядом протекала река, жидкость в ней пузырилась ярко-жёлтым, и пахла кофеином, таурином и жжёным сахаром. На поверхности плавали пустые банки с надписью «Горилла».

— Река энергетика, — Алессар пощупал пульс. — Серьёзно? Это мир из моих фантазий, где энергетики текут рекой?

Он радостно шагнул к воде, но в тот же момент услышал крик.

— АЛЕССАР! ТЫ ГДЕ⁈

Юнда, судя по звуку, была не далеко. Он оглянулся — девушки не было видно. Вокруг бескрайние поля окурков и сигаретные леса.

— Я здесь! — крикнул он. — Ты где?

— Не знаю! Тут всё в дыму! И… о боже, у меня в волосах сигарета!

— Поздравляю, ты теперь официально пепельница!

— Я тебя убью!

Он пошёл на голос, проваливаясь в окурки по щиколотку. Через пять минут наткнулся на странное сооружение — домик, сложенный из пустых банок, с крышей из сигаретных пачек. Из окошка торчала голова Юнды. Вся в пепле, с сигаретой за ухом (не её, чужой).

— Ты что, застряла?

— Я не застряла, я… осматриваю местность. — Она попыталась вылезти, но домик зашатался. — Помоги, чего встал! — истерично заорала девушка.

Алессар подошёл, схватил её за руку и с усилием вытянул наружу. Вместе с ней из домика вывалились три пачки «Винстона», зажигалка в виде черепа и грязный носок.

— Это было твоё убежище? — Алессар скривился. — Ты тут жить собралась?

— Я не знаю, как я туда залезла! Мы попали в мир, где всё состоит из моих привычек! — Она отряхнулась, из волос посыпался пепел. — А где ты пропадал?

— Вон там, — он махнул в сторону реки. — Там энергетики текут рекой, я хочу искупаться.

— Ты с ума сошёл? Это же химия!

— А сигаретные деревья — это экология?

Она закатила глаза, и ребята пошли вдоль реки. Алессар то и дело наклонялся, пробовал жидкость пальцем, облизывал.

— О, «Горилла»! А здесь «Блэк» без сахара! Юнда, это рай!

— Хреновый какой-то рай, — мрачно ответила девушка, отплёвываясь от дыма, который лез отовсюду. — У меня уже горло болит.

— Бросишь курить — пройдёт.

— Не начинай.

— Я просто предлагаю перестать зарабатывать рак.

— А я предлагаю тебе не лезть в мою жизнь! — Юнда резко остановилась. — Серьёзно, Алессар. Ты постоянно говоришь, что я зануда, но сам лезешь с советами. Да, я курю, мне это нравится. И я не собираюсь бросать, потому что ты считаешь, что это не по-девичьи.

— Да не в этом дело, Юнда. Любой медик тебе скажет, что ты умрёшь от этого.

— А ещё медики считают, что энергетики по три банки в день — это инфаркт в сорок лет. И что?

— Я пью их, потому что они дают мне бодрость!

— А я курю, потому что это меня успокаивает!

— Но сигареты ужасно воняют!

— А твои энергетики воняют химией!

Камень в кармане Алессара вспыхнул так ярко, что осветил всё вокруг оранжевым светом. Сигаретные деревья зашелестели, река энергетика забурлила, и из воды вылезло нечто. Существо напоминало спрута, но состояло словно из больных тканей. Всё какое-то багровое, воспалённое. Половина глаз затянута плёнкой.

— Кто тут спорит о вреде привычек? — проскрежетало оно голосом, похожим на вопль агонии. — Кто тут пытается изменить другого?

— Это оно нам? — Скептически протянул Алессар.

— Отлично, — существо довольно кивнуло. — Мы это любим. Добро пожаловать в Мир Пороков. Здесь вы увидите свои слабости. И, возможно, поймёте, что лезть в чужую жизнь — это тоже порок.

— Я не лезу! — возмутился Алессар. — Я забочусь о ней!

— Забота без просьбы — это контро-о-о-ль, — философски заметило существо и исчезло в облаке дыма.

— Ну и дрянь, — заметил Алессар.

Ребята остались вдвоём. Сигаретные деревья тихо тлели. Река-энергетик неизменно пузырилась.

— Ладно, — сказала Юнда после паузы. — Давай искать выход. И, пожалуйста, не говори мне, что делать.

— А ты не говори мне, что делать.

— Договорились.

Они пошли дальше. И только пара ещё зрячих глаз наблюдала за ними из-под воды.

Когда становится непонятно, что делать дальше, люди либо останавливаются, либо продолжают идти, лишь бы хоть что-то делать. Вот и наши герои брели в поисках хоть какой-то подсказки о том, как отсюда выбраться. Дым вокруг стал реже, сигаретные деревья — ниже, а река энергетика сузилась до тонкого ручейка, который теперь едва журчал где-то справа. Вместо привычного «пш-ш-ш» от банок и запаха табака воздух стал чище, словно кто-то открыл форточку. А где форточка, там может быть и выход. Из-за сигаретного куста показалось багровое, тонкое, как высохшая ветка, щупальце. А затем и вся тушка существа — размером с крысу, покрытая воспалённой кожей и мелкими пузырьками. Оно выползло на тропинку и уставилось на них мутными глазами.

— О, — пискнуло оно голосом, похожим на треск сигареты. — Спорите? Хотите, я рассужу?

— Что ты за гадость? — брезгливо спросила Юнда.

— Я — хранитель этого места, — обиженно заметило чудовище. — А вы очень неблагодарные вкусные гости, — существо довольно потёрло щупальца. — Продолжайте, не стесняйтесь. Я здесь рядом постою, послушаю, посмотрю, понюхаю.

— Валил бы ты отсюда, — заметил Алессар.

— Грубиян, — существо не обиделось, а наоборот, довольно захихикало. — Грубияны — это хорошо, забавно хрустят на зубах.

Они пошли дальше, но спрут не отставал. Он бежал рядом на своих кривых щупальцах, забегал вперёд, заглядывал в лица.

— Скажи ему, Юнда, — зашептало оно, обращаясь к девушке. — Скажи, что он не понимает, как трудно бросить. Что он со своими химозными банками вообще не шарит. Что он — тебе никто.

— Заткнись, — отмахнулась Юнда.

— Или ты, Алессар, — существо переключилось. — Скажи ей, что она воняет, что от неё разит пепельницей. Что ты её поцеловать не можешь, потому что вкус — как будто язык в мангал сунули.

— Я не собираюсь её целовать! — возмутился Алессар.

— А вот это ты зря, — хихикнул монстр. — Потому что она бы хотела. Но из-за своей привычки — стесняется.

Юнда покраснела.

— Шёл бы ты обратно в болото, лягушек пугать, — сказал Алессар, покосившись на смущённую Юнду.

— О, идеально, — существо довольно потирало щупальца и прямо на глазах стало чуточку больше — теперь размером с кошку. — Юнда, он тебя не ценит, поэтому и говорит гадости.

— Заткнись, — буркнул Алессар.

— Вот видишь! Он настоящий грубиян!

Ребята вышли на поляну с фонтаном из чёрной жидкости и автоматами, полными банок энергетика. Алессар потянулся к банке, но существо перехватило его руку щупальцем.

— Осторожно, — прошептало оно. — Она на тебя смотрит с осуждением. Думает: «Вечно он пьёт эту дрянь». Скажи ей что-нибудь обидное. Например, про её перхоть на чёрной кофте.

— У меня нет перхоти! — немного смущённо возмутилась Юнда.

— А он думает, что есть, — подмигнуло существо. — Правда, Алессар?

— Да пошёл ты! — Алессар отшвырнул банку.

Осьминог довольно заурчал и вырос до размеров собаки. Его кожа стала багровее, пузырьки увеличились, глаза затянулись плёнкой, но он всё ещё видел.

— Ещё! — потребовало оно. — Ещё немного злости. Скажи, что она — невыносимая зануда, что ты от неё устаёшь. Что ты её терпишь только из жалости.

— Я не терплю её из жалости! — Алессар развернулся к существу. — Я с ней потому, что она…

— Кто? — подначивал спрут, вырастая до размеров телёнка.

— Она мой друг! — выпалил Алессар. — И я не хочу, чтобы она умерла от рака! Понял?

Существо замерло. Перестало расти.

— Друг, — повторило оно с отвращением. — Какая банальность. Я надеялся на «бесит, но хочется расстаться с девственностью», а вы мне — «друг». Фи.

— А ты чего хотел? — Юнда шагнула вперёд. — Чтобы мы друг друга убили?

— Хотя бы обозвали как следует, — обиженно ответил монстр, но его размер начал уменьшаться. Теперь он был с крупную кошку. — Вы неинтересные, в вас нет ничего особенного.

— Мы учимся поддерживать друг друга, — сказала Юнда. — А не доставать, что хоть на стену лезь.

— Поддерживать, — существо скривилось, как от зубной боли, и сжалось до размеров хомяка. — Фу. Гадость. Я такое не ем, — доносилось от активно удирающего монстрика.

— Куда это оно? — спросил Алессар.

— Не знаю, глупое какое-то, — Юнда пожала плечами. — И питается нашими ссорами.

— Значит, если мы не будем ссориться, оно умрёт от голода?

— Или уйдёт к другим придуркам.

— Жалко, конечно, — сказал Алессар без тени жалости. — Ладно, пошли искать выход.

— Ага.

— Слушай, — начал Алессар первым. — Я, наверное, перегнул с непрошеными советами.

— Перегнул? — Юнда хмыкнула. — Ты перегнул раз двести, а дальше… У меня даже слов цензурных нет, чтобы описать, как ты достал.

— Ну, извини. Я просто не умею по-другому. Если я вижу, что кому-то плохо, я лезу. Это у меня семейное.

— Твоя семья лезет в чужие дела?

— Моя семья лезет в мои дела, а это, поверь мне, гораздо хуже.

— А я соглашусь, что когда тебе куда-то не туда лезут, это неприятно!

— Кто это сказал? — оглянулся Алессар.

— М? — Похоже, Юнда ничего не слышала. Она едва заметно улыбалась, потом вздохнула и опустила плечи.

— Алессар, я… — она замолчала, подбирая слова. — Я знаю, что курение — это гадость. Я сама ненавижу этот запах. Когда я курю, у меня потом пальцы воняют, волосы, одежда. Я просыпаюсь утром и чувствую, как в горле першит.

— И ты продолжаешь?

— Да, это привычка. И потому что, когда я нервничаю, мне кажется, что сигарета — единственное, что меня держит. — Она покосилась на него. — Не смейся только.

— Не смеюсь.

— Я правда мечтаю бросить. Но каждый раз, когда я пытаюсь, у меня начинается ломка. Я злюсь на всех, плачу, ем шоколад пачками. Толстею и через три дня срываюсь.

— А я после трёх банок энергетика трясусь, как студень, и не могу спать, — сказал Алессар. — Но всё равно пью.

— Потому что ты тоже зависимый.

— Да-да, зависимый… — снова подвыл незнакомый голос.

— Я? Зависимый? — он фыркнул. — Да я в любой момент…

— Не надо, — перебила Юнда. — Не говори «в любой момент брошу». Это то же самое, что моё «вот с понедельника».

Они переглянулись. И вдруг оба истерично рассмеялись.

— Мы два дурачка, — сказал Алессар. — Мы пытаемся спасти друг друга, а сами тонем в своей же химии.

— Ты тонешь в таурине, я — в никотине.

— Отличная парочка.

Внезапно на краю дороги показался знакомый силуэт. Спрут был меньше, чем в прошлый раз, и, кажется, слегка обгорел.

— Очень трогательно, — проскрежетал он. — Два дурачка. Очень точное наблюдение.

— Ты следишь за нами? — возмутилась Юнда.

— Да было бы за кем следить, — существо оскорблённо вскинуло щупальца. — Споры о привычках — это моя тема. Сколько раз я слышал, как один говорит «брось», а другой — «не лезь». Классика. Я бы поставил вам восемь из десяти.

— А что надо для десятки? — не удержался Алессар.

— Подойти ко мне ближе, сладкий человек. Или хотя бы взаимные оскорбления с переходом на личности. — Существо мечтательно вздохнуло: — Это лучше любого сериала.

— Эй, мы тебе не команда клоунов! — сказала Юнда.

— Скука смертная. Это не в моих интересах, так я не смогу вас… Э-э-э, неважно. Вы должны ссориться, доказывать свою правоту, злиться, биться головами об стену. А вы… — оно брезгливо поморщилось. — Вы разговариваете.

— А ты иди залезь обратно в банку, — посоветовал Алессар.

— Я и так в банке, — огрызнулось существо и нырнуло обратно в ручей.

Они пошли дальше. Тишина. Только окурки хрустят под ногами.

— Алессар, — сказала Юнда через минуту. — Давай договоримся: ты не будешь меня учить жить, а я не буду тебя учить писать грамотно.

— А энергетики?

— Пей на здоровье. Но если у тебя остановится сердце, я не буду делать искусственное дыхание.

— А если ты закашляешься до кровавой пены?

— Вызову скорую. И напишу записку, что ты же говорил.

— Идёт.

Они пожали руки. Рука Юнды была липкой от никотиновой смолы, Алессара — сладкой от энергетика. Кажется, ребята насквозь пропитались своими пагубными привычками. Камень в кармане Алессара спокойно, как лампочка, которая наконец перестала моргать, мигнул зелёным.

— Смотри, — он показал на камень. — Успокоился.

— Потому что мы успокоились, — Юнда кивнула. — Перестали лезть в жизни друг друга.

— Может, это и есть выход?

— Сейчас проверим.

— Эй! — раздался раздраженный голос где-то снизу. — Вы мне всю малину испортили!

— Откуда звук? — заозирался Алессар. — А-а-а-а! — следом раздался крик, и Алессар затряс правой ногой. — Меня что-то укусило! Юнда?

Девушка увидела, как на голени парня болтается какой-то комок, и не нашла ничего лучше, чем пнуть. Пинок пришёлся прямо по ноге, отчего Алессар взвыл ещё сильнее. Тем не менее вредитель отвалился, и девушка наклонилась, чтобы получше разглядеть его.

— Ах ты уродец!

— Не уродливее те…

Договорить теперь уже крошечный спрут не успел, Юнда придавила его ботинком, и он с противным писком лопнул, разбрасывая облака багровой пыли.

— Он меня сожрать хотел! — хныкнул Алессар.

— Дай ногу гляну, прости, что пнула.

— Так ты ж в медицине ещё не шаришь, чего смотреть собралась?

Мир начал вибрировать и таять, как утренний туман.

— Работает, — прошептал Алессар.

Он хотел ещё что-то сказать, но мир моргнул — и ребята оказались на той самой скамейке в парке, где сидели час назад (или день? или вечность?). Вокруг было тихо. Неизменно пахло дождём и мокрыми листьями.

— Мы вернулись, — выдохнула Юнда.

— И не курим? — он посмотрел на неё.

Она достала пачку, посмотрела на неё, потом на Алессара.

— Сейчас не буду, — сказала она и сунула пачку обратно в карман. — Но это не значит, что я бросила.

— Я и не прошу. — Он достал из рюкзака банку энергетика, повертел её и отставил в сторону. — И я тоже… пока не буду.

Они сидели молча, глядя на реку. Где-то за деревьями каркнула ворона.

— Знаешь, — сказал Алессар. — А то чудище было каким-то кринжовым. Не страшным, а именно мерзким.

— Как наши привычки?

— Как наши привычки.

— Знаешь, я, пожалуй, выброшу пачку. Я не обещаю, что не сорвусь, потому что я обязательно сорвусь, но… — Девушка скомкала сигаретную пачку и бросила в урну рядом с лавкой. — Сегодня я поступлю правильно.

— А я поддержу, — кивнул он и выбросил следом припасённую на вечер банку энергетика. — Мы этим добром сегодня насквозь пропитались.

Юнда улыбнулась.

— Пошли домой, — сказала она, вставая. — Завтра у тебя зачёт, а ты ничего не учил.

— Ты обещала не лезть.

— А я и не лезу. Это, как ты там говорил? — Констатация факта.

— Зануда.

— Балбес.

Они разошлись в разные стороны, но оба улыбались. А камень в кармане Алессара тихо, едва заметно, светился тёплым зелёным — как знак того, что они сделали сегодня всё правильно.

— У тебя есть зелёный чай? — спросил Алессар, когда ребята сидели на кухне Юнды, а за окном окончательно стемнело.

— У меня всегда есть зелёный чай. — Она поставила чайник. — А ты, я смотрю, пытаешься таурин заменить конской дозой кофеина?

— Теперь и зелёный чай плох?

— Ты пьёшь по три кружки за раз.

— Это потому что я молодой и расходую много энергии.

— Лёжа на диване? Тебе даже гулять пешком лень. Всё время на лавке сидим.

Алессар не нашёлся что ответить. Чайник закипел, Юнда заварила крупнолистовой, без сахара, и поставила перед ним огромную кружку с надписью «Boss».

— О, это моя кружка, — обрадовался Алессар.

— Босс городских птиц.

— Не начинай, я до сих пор голубей стороной обхожу. — Он сделал глоток и скривился. — На всякий случай. Юнда, а сахар?

— Ты думал, я чай с сахаром подам?

— Я надеялся.

— Любой нормальный чаеман тебе скажет, что чай с сахаром — это помои.

— Это дискриминация сладкоежек.

Девушка пожала плечами, отвернулась к плите, делая вид, что моет чашку, которая и так была чистой. Алессар тем временем незаметно, одними пальцами, достал из кармана пару пакетиков сахара — он всегда носил их с собой, потому что знал, что у Юнды сахара не допросишься — и высыпал в кружку.

— Ты серьёзно? — спросила Юнда, не оборачиваясь.

— Что?

— Я всё видела в отражении шкафчика.

— Это не сахар, это витамины.

— Витамины для ожирения?

Он закашлялся, но промолчал. Юнда села напротив, тоже с дымящейся чашкой чёрного чая без сахара.

— Слушай, — сказал Алессар, поставив кружку. — Может, поговорим уже о камне? Он переносит нас в миры, где мы должны… я не знаю… учиться чему-то?

— Учиться не бесить друг друга, — сухо ответила Юнда. — Но ты не способен.

— Да-да, очень остроумно, Юнда. Но если серьёзно, то это ведь офигеть!

Девушка задумчиво кивнула. Он посмотрел на неё, она посмотрела на него. Камень в кармане Алессара слабо, едва заметно мигнул зелёным. Словно не знал, ссорятся они или нет.

— Видишь? — сказал Алессар. — Он меня здорово напрягает.

— И что ты предлагаешь, Алессар? Заявить на него в полицию?

— Нужно попытаться разобраться в механике происходящего.

Парень достал камень, на котором красовалось уже 3 царапины, и провёл по нему подушечкой большого пальца.

— Он должен как-то выключаться.

— Кнопку поищи, — едко посоветовала Юнда.

— Я серьёзно. Если наши конфликты провоцируют его на открытие портала, то скачки будут происходить до бесконечности, и мы сойдём с ума.

Камень мигнул снова предупреждающим жёлтым.

— Ладно, — сказал Алессар, поднимая руки. — Похоже, он не хочет быть деактивированным.

— Он хочет, чтобы мы поняли что-то, — тихо предположила Юнда.

— Но что?

— Не знаю. А как ты думаешь?

— Ну… — Он замялся. — Он хочет что-то показать о нас. Юнда, а ты помнишь, как мы вообще познакомились?

Юнда отпила чай, задумалась.

— Ты кидал камни в лужу, — сказала она. — И брызги от лужи полетели на мои новые джинсы клёш. Я была в ярости.

— Они были не новые.

— Новые. Я их купила на свои накопления.

— Ты всё равно их потом порвала, когда лезла на заброшку.

— Это не важно.

— Важно. Я предлагал зашить.

— Ты умеешь зашивать джинсы?

— Нет. Но мог бы попробовать.

Она усмехнулась. Алессар тоже.

— А потом, — продолжил он, — ты посмотрела на меня, на мою одежду, и сказала: «Вижу, что грязь для таких, как ты, это не проблема. Типа панки грязи не боятся».

— А ты сказал: «Я пост-гот». И отхлебнул из банки с таким лицом, будто ты — центр вселенной.

— Ну, фактически… А что я пил тогда?

— Это была «Горилла».

— Мммм, лучшая.

Юнда покачала головой.

— А потом ты внезапно спросил: «Ты слышала о чёрных дырах?»

— А ты сказала: «Кто ж о них не слышал».

— И ты сказал: «Я всё думаю, как это возможно, и понять не могу».

Алессар улыбнулся. — А ты села на лавочку рядом и начала объяснять.

— Тёмная материя похожа на… — Юнда замялась.

— На невидимую сеть, которая держит галактики. Без неё они бы разлетелись, как воздушные шарики без верёвочек.

— А чёрные дыры — это места, где эта сеть рвётся.

— И где время замедляется. Так что, если ты упадёшь в чёрную дыру, снаружи будет казаться, что ты застыл на месте. А внутри ты уже давно мёртв.

— Романтично, — сказал Алессар.

— Это наука, Алессар.

— Зато ты объясняла науку так, что я всё понял. Ну, почти.

— Это потому что ты внимательно слушал, — она посмотрела на него. — Ты всегда слушаешь очень внимательно, когда дело касается чего-то важного.

Алессар замолчал. Потом сказал:

— Ты тогда объясняла минут двадцать. Я помню, как допил банку, открыл вторую. А когда ты закончила, сказал: «Ты умная». А ты покраснела.

— Я не краснела.

— Покраснела, я же видел.

— Это всё от ветра.

— Ветра не было.

— Значит, от твоей тупости.

Они помолчали, погрузившись в общее воспоминание.

— Знаешь, — сказал Алессар. — Я тогда подумал: «С этой девушкой можно говорить о чём угодно». И она не засмеётся.

— Я бы засмеялась, если бы ты начал про голубей.

— Не напоминай.

Он сделал глоток уже остывшего чая. Она — свой, такой же остывший.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— А ты помнишь, как мы первый раз поругались?

— Ты сказал, что биология — это скучно. А я сказала, что твоя «охранная деятельность» — это просто способ законно бить людей.

— Я учусь не бить людей, я учусь их задерживать.

— Это одно и то же.

— Нет. У задержания есть процедура. И протокол. И…

— И ты её всё равно не знаешь, потому что спишь на парах.

— Я не сплю. Ну, не всегда же сплю!

Юнда фыркнула.

— А ты, — сказал Алессар, — будешь анализы брать у людей. Это же жуть как мерзко.

— Биоматериалы.

— Это звучит ещё хуже.

— Зато по-научному — верно.

— Эх ты, научная зануда, которая объясняет чёрные дыры так, что я почти влюбляюсь.

Он сказал это и тут же пожалел. Юнда замерла. Камень моргнул розовым.

— Что это за цвет? — спросил Алессар, пытаясь спрятать камень под стол.

— Не знаю, — Юнда смотрела в кружку. — Наверное… смущение.

— У камня? Он не может смущаться.

— Не у камня, у тебя, Алессар.

— Я не смущаюсь.

— Ты покраснел.

— Это от чая.

— Чай давно холодный.

— Значит, от твоего занудства.

Они сидели, глядя в разные стороны. Камень мигал розовым, как маленький предательский светофор.

— Алессар, — сказала Юнда через минуту.

— М?

— Ты невыносим.

— Знаю.

— Но мне с тобой очень интересно.

— С тобой тоже, — сказал он. — Хоть ты и зануда. — Ладно, — сказал Алессар, поднимаясь. — Мне пора. Завтра зачёт по огневой подготовке, а я даже не знаю, с какой стороны ствол заряжать.

— С дула, — подсказала Юнда.

— Спасибо, ты спасла мне жизнь.

Он надел куртку нормального чёрного, а не уродского и уже взялся за дверную ручку.

— Алессар, — позвала Юнда.

— М?

— До завтра?

— До завтра.

Алессар не просто сдал экзамен, а — о чудо из чудес — получил «хорошо». Преподаватель по огневой подготовке, дядька с усами, похожий на моржа, даже похлопал его по плечу.

— Молодец, — сказал он. — Думал, ты списал всё, но отвечал ты хорошо.

— Я готовился, — скромно ответил Алессар, не уточняя, что готовился он в основном ночью, с банкой «Гориллы» и краткими обзорами тем на YouTube, которые пересматривал по три раза, потому что засыпал на середине.

Юнда встретила его у выхода из колледжа. Руки скрещены на груди, волновалась.

— Ну что? — спросила она.

— Четыре, — сказал Алессар, пытаясь выглядеть равнодушным.

— Ты рад, — она усмехнулась. — Я же вижу.

— Немного.

— Да ты сияешь как начищенный таз.

— Это свет так падает, просто.

Он достал треугольник с лапкой. Камень оставался спокойным: серым, с едва заметным мерцанием, в появившихся трещинках.

— Затих, — заметила Юнда. — Не хочет нас никуда швырять.

— Устал, наверное, бедолага. Или передышку нам устроил.

— Не сглазь.

Они пошли в парк, сели на привычную скамейку. Алессар купил две банки газировки и одну протянул Юнде.

— Ты же знаешь, я не пью это. Там сахара полкило.

— А ты попробуй. Вкусно, почти как чай.

— Чай я пью с мятой у себя дома. А это — отрава.

— И опять ты нудишь, Юнда, — отхлебнул парень из своей банки.

— Ладно. — Девушка взяла банку, открыла, пригубила. Поморщилась. — Гадость. — Но сделала ещё глоток, Алессар улыбнулся.

Дни шли, камень молчал. Алессар ходил на пары, Юнда — на свои. Они встречались после колледжа, болтали, спорили о разном, пару раз даже чуть не поссорились, но камень только чуть теплел — и всё.

— Ему надоело, — решил Алессар. — Он понял, что нас не перевоспитать.

— Или мы поняли, когда нужно остановиться, — ответила Юнда.

— Суть одна. Нас не швыряет.

— Нет. Это разные вещи.

Она хотела объяснить, но махнула рукой. Не хотелось ссориться. Алессар достал телефон и что-то увлечённо в нём печатал. Сначала Юнда не придала значения. Ну, сидит парень в телефоне, улыбается экрану. Мало ли, мемы, но мемы он обычно скидывал ей, а тут — нет. Он смотрел в телефон, быстро печатал, потом прятал в карман, когда она подходила.

— С кем это ты? — спросила она как-то небрежно.

— Да так, — он пожал плечами. — Одногруппница. Учёбу обсуждаем.

— Что-то по учёбе ты обычно спрашиваешь у меня.

— Ну, ты не на огневой подготовке.

Юнда кивнула. Не стала уточнять, зачем конспекты нужны вечером, в десять часов, когда он уже давно всё сдал. Потом она заметила, что он стал чаще смотреть в телефон. Даже когда они сидели в парке. Даже когда она рассказывала про тёмную материю. Он кивал, говорил «угу», но то и дело проверял новые сообщения.

— Алессар, — сказала она однажды. — Ты меня слушаешь?

— Да, конечно. Земля гелиоцентрической формы. — Он оторвал взгляд от экрана. — А вовсе не шаровидной, как многие думают.

— Я уже давно о другом.

— Я всё слушал.

— Ты смотрел в телефон.

— Но слушаю-то я ушами.

Она замолчала, он с досадой убрал смартфон в карман.

— Ладно, — сказала Юнда, поднимаясь. — Мне пора.

— Уже? — он удивился. — Мы же только пришли.

— Дела у меня.

Она ушла быстро, не оборачиваясь. Алессар остался на скамейке, глядя ей вслед.

— Что это с ней? — спросил он у камня, который достал из кармана. Камень не ответил.

Юнда шла домой и злилась: на него, на себя, на эту дурацкую «одногруппницу», которая, скорее всего, даже не знает, что такое чёрная дыра.

— Какое мне дело, — сказала она вслух. — Пусть переписывается с кем хочет.

Она достала сигарету, прикурила. Руки дрожали.

— Мы просто друзья.

Она выдохнула дым в вечернее небо. Камень у Алессара в кармане в этот момент едва заметно мигнул. Парень не заметил, он смотрел в телефон и улыбался.

На следующий день они не встретились. Алессар написал: «Извини, сегодня с пацанами гуляем». Юнда ответила: «Ок», хотя не была в порядке.

Через день — снова: «Прости, у меня дела». Ещё через день — молчание. А потом он вдруг позвонил сам:

— Юнда, ты не поверишь! Я нашёл свою компанию! Ребята просто огонь! Ты должна их увидеть!

Юнда что-то неразборчиво промычала в ответ, но Алессар, кажется, не обратил на это внимания. На следующий день ребята встретились на светофоре, который находился примерно посередине пути от дома Юнды до Алессара. Парень то и дело поглядывал в телефон, что-то печатал, потом прятал, снова доставал.

— Ты сегодня какой-то дёрганый, — заметила Юнда.

— Да нет, — он улыбнулся. — Просто ребята сходку обсуждают. Намечается крутая тусовка, ты даже не представляешь!

— Ну так расскажи, — сказала она, хотя не была уверена, что хочет слушать.

Алессар оторвался от телефона и заговорил с таким восторгом, которого она у него давно не видела.

— Там будет Астарта. Ты бы видела её волосы! Она покрасила их в чёрный, а на кончики распылила металл. Настоящую стальную пыль. Теперь они тяжёлые и острые, как иглы. И когда она расставалась со своим парнем Аввадоном — просто развернулась и волосами заехала ему по лицу! Он теперь со шрамами ходит. Она знает толк в эффектных уходах, согласись?

— А тебе не кажется это жестоким? — спросила Юнда, хотя уже жалела, что спросила.

— Ну, немного… Но против гопников как эффективно! — Восторженно заметил Алессар. — Это боевое преимущество. Она в прошлую пятницу в универе поссорилась с одной девицей: та хотела пройти без очереди, Астарта просто тряхнула головой — и у той на куртке прорехи. Девица убежала в слезах. А преподы даже не поняли, что случилось.

— Она ещё кого-то поранила?

— Да нет, просто напугала. Хотя могла бы.

Алессар мечтательно закатил глаза.

— А ещё у неё дома стоит настоящий гроб. Она в нём спит. Говорит, что обычные кровати слишком мягкие, от них спина болит. А в гробу — идеальная жёсткость.

— Она спит в гробу? — Юнда попыталась представить. — А как же подушка?

— Она не пользуется подушкой. Она кладёт под голову череп. Искусственный, конечно. Но выглядит жутко круто.

Юнда невольно вспомнила свою мягкую, пуховую, с вышитыми цветочками подушку. Ей стало стыдно.

— А Натали Блэк! — продолжал Алессар, не замечая её состояния. — Ты не представляешь, какая она. У неё голос — как чёрный бархат. Она может свести с ума одним шёпотом.

— Как это — свести с ума?

— Ну, она рассказывала. Однажды она поспорила с Аввадоном, что тот не сможет простоять на одной ноге пять минут. Подошла к нему, прошептала на ухо: «Ты падаешь». И он натурально рухнул, как подкошенный. Через две минуты очнулся и не помнил, как упал.

— Это какой-то прикол, — сказала Юнда. — Или самовнушение.

— Это магия, — поправил Алессар. — У неё дар. Она может прошептать любому парню что угодно. Например: «Ты хочешь подарить мне свою куртку». И он снимет и отдаст.

— А ты проверял?

— Нет, я себе не враг. А вдруг она скажет: «Ты хочешь слушать попсу?»

Ребята переглянулись и нелепо заулыбались. Отношения с попсой у Алессара были враждебные.

— А талия у неё, — мечтательно добавил Алессар, — тоньше осины. Я таких никогда не видел.

— У неё, наверное, анорексия, — тихо сказала Юнда.

— Она говорит, что это образ. Она ест только лепестки роз и пьёт дождевую воду. И иногда — кровь.

— Чью кровь?

— Свою. Она царапает палец и добавляет в чай для цвета.

Юнда почувствовала, как её собственный чай — обычный «Принцесса Нури» с бергамотом — стал вдруг пресным и скучным.

— А Аввадон — вообще философ. Носит плащ с капюшоном и кожаные штаны даже летом. У него на спине татуировка — пентаграмма, но не простая, а с тремя глазами. Он сам её набил, когда был в запое.

— В каком запое?

— В творческом. Он три дня не спал, пил абсент и слушал «Агату Кристи». Говорит, что тогда и нашёл истину.

— Какую истину?

— Что жизнь — это боль, но боль — это искусство. Поэтому он не стирает свои кожаные штаны уже полгода, чтобы помнить прозрение.

Юнда невольно отодвинулась. Алессар этого не заметил.

— А недавно он поссорился с отцом и ушёл из дома. Живёт на чердаке заброшки. Там у него алтарь из пустых бутылок и свеч. И он каждый вечер смотрит на луну и записывает свои сны. Потом читает нам. Они пронзительно глубокие, заставляют думать о разном. Я раньше не понимал такое, а теперь понял.

— Что ты понял? — спросила Юнда.

— Что надо жить по-настоящему. А не как все.

Она замолчала, потому что как раз-таки жила «как все».

— А Морт — это вообще отдельная тема. Он немой, но мысленно передаёт эмоции. Ты с ним общаешься, а он молчит, но ты знаешь, что он чувствует. У него открыт третий глаз.

— А как он передаёт эмоции?

— Через барабанные перепонки. Он смотрит на тебя, и у тебя внутри возникает его мысль. Как будто твоя собственная, но чужая.

— Это похоже на шизофрению, — скептически заметила Юнда.

— Это дар. Он в прошлой жизни был шаманом. А в этой — веганом. Не ест ничего, что имело тень.

— Тень есть у всего, кроме некоторых видов пластика.

— Юнда, ну это же я образно! Учись мыслить шире.

Юнда хотела сказать, что пластик не переваривается, но не стала. Она вдруг поняла, что её знания — про чёрные дыры, про биологию, про то, как правильно писать «коридор» — здесь никому не нужны. И Алессару тоже.

— Они собираются завтра на крыше, — сказал Алессар. — Будут смотреть на звёзды и пить абсент, я тоже иду.

— А меня не зовёшь? — спросила Юнда, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Ну… ты же не готесса. И вообще ты не любишь абсент, ты любишь чай.

— Я могу полюбить абсент.

— Юнда, — он посмотрел на неё с лёгкой жалостью. — Ты не впишешься. Они другие, живут по-настоящему. А ты… тебе с ними будет скучно.

— Понятно, — сказала она.

Алессар встал, потянулся.

— Ладно, мне пора. Нужно шмот на завтра выбрать.

— Иди.

Он ушёл быстрым шагом, даже не оглянувшись. Юнда осталась одна. Снова достала сигарету, закурила.

— Почему я не такая? — прошептала она в пустоту. — Почему у меня нет волос-лезвий? Почему я не могу шептать в душу? Почему я сплю в кровати, а не в гробу? Почему я пью чай, а не кровь?

Она выдохнула дым и посмотрела на звезды, вспоминая, что Алессар теперь будет смотреть на них с кем-то другим.

— Я обычная, серая, скучная.

Она посмотрела на свои просто синие джинсы, на свою кофту в полосочку, на свои волосы с заколкой-невидимкой.

— Удивительно, как он вообще заметил меня. Но теперь-то точно уйдёт.

Юнда затушила сигарету об урну и побрела в сторону дома. Девушка открыла дверь подъезда, но внутри её встретил плотный розовый туман. Юнда приземлилась на мягкую траву, которая почему-то была цвета фуксии. Небо бледно-розовое, с облаками в форме сердечек. Вдалеке виднелся замок из зеркал. И отовсюду доносился тихий, навязчивый смех — будто сотни девушек хихикали одновременно.

— Похоже на кошмар тех, кто ненавидит День всех влюблённых, — простонала Юнда. — Опять камень вытворяет.

Из воздуха прямо перед ней вывалился Алессар. Парень приземлился на пятую точку, растерянно моргая. На нём была дырявая красная футболка с надписью «Metallica», которая выцвела до нечитаемости, и домашние спортивные штаны в серую полоску. На ногах — носки с динозавриками.

— Ты… — начала Юнда.

— Я ничего не делал! — заорал он, вскакивая. — Камень сам!

— Где он?

Алессар похлопал по карманам штанов. Потом засунул руку за пазуху.

— Потерял.

— Ты потерял камень?

— Он выпал, когда я падал!

— Ах, он выпал, когда ты падал!

— Юнда с невероятной злостью выплюнула эти слова: — Прекрасно. Значит, мы застряли в очередном абсурдном мире без способа выбраться, потому что ты не удосужился зашить дырки в карманах своих штанов.

— Эй, ты чего так взъелась, я же не специально! — он примирительно поднял руки перед лицом. — Карманы у меня целые, просто в полёте я кувыркнулся.

— И что нам теперь делать, Алессар?

— Я не могу думать, пока ты орёшь, я нервничаю!

Она закатила глаза и огляделась. Розовый мир, зеркальный замок, хихиканье. Слишком слащавое всё вокруг, слишком яркое, слишком фальшивое.

— Ты догадываешься, чей это мир? — спросила она.

— Понятия не имею. — Он поправил сползающие штаны. — Но я хочу домой. В этой футболке я мёрзну.

— Ты мёрзнешь? И это единственное, что тебя волнует?

— Я не сказал, что только это. Да чего ты такая злая? Мир не выглядит враждебным.

Они пошли к замку, так как это единственное место, где могла быть дверь. Трава хрустела под ногами, оставляя розовую пыльцу на носках Алессара (динозаврики стали ещё милее). Вокруг, из ниоткуда, появлялись зеркала. В каждом отражалась Юнда. Хотя нет — не совсем она. В одном зеркале она была с чёрными волосами до пояса, в другом — с осиной талией, в третьем — с металлическими иглами на концах волос.

— Что за чертовщина? — пробормотала она.

Замок встретил ребят хрустальной дверью, которая открылась сама. Внутри оказался длинный зал, уставленный манекенами. Манекены дёрганно двигались, и у каждого из них было женское лицо.

Первая — высокая, с волосами, на кончиках которых поблёскивал металл, очевидно, Астарта.

— Привет, — сказал манекен голосом, похожим на звон колокольчика. — Ты скучал?

— Кто это⁈ — пискнул Алессар, прячась за Юнду.

Вторая — тонкая, как тростинка, с чёрными губами и прозрачными пальцами, Натали Блэк.

— Я шепну тебе кое-что, — прошептал манекен. — Например, что ты врёшь.

Третья — с пентаграммой на лбу и в кожаных штанах. Аввадон⁉ Нет, это была девушка, но почему-то с такими же яркими чертами.

— Я теперь твоя тень, — сказала она. — Ты придумал меня, когда тебе было скучно.

Алессар побледнел. Юнда медленно повернулась к нему.

— Что они имеют в виду?

— Ничего, — он затряс головой. — Они несут какую-то чушь.

— Чушь говоришь? — Юнда сощурилась. — Ты не узнал Астарту, о которой так восторженно трепался. Астарта то, Астарта это!

— Я просто… ну…

Манекены захихикали, их смех эхом разнёсся по залу. Астарта шагнула вперёд, и её волосы качнулись, сверкнув металлом.

— Он нас придумал, — сказала она. — Всех. Меня, Натали, Аввадона, даже Морта. Не было никаких подружек. Не было крутых гот-тусовок. Не было абсента на крышах. Он просто хотел, чтобы ты думала, что он — крутой.

— Астарта! — заорал Алессар. — Заткнись!

— Как я могу заткнуться? — улыбнулась она. — Я — твоё воображение. Это ты сам говоришь моим голосом.

Юнда смотрела на него. На его красную дырявую футболку, домашние штаны, носки с динозавриками. На его испуганное лицо.

— Алессар, — сказала она тихо. — Это правда?

— Юнда, я могу объяснить…

— Объясни, — голос её дрогнул. — Пожалуйста.

Он выдохнул, посмотрел в пол, потом на неё.

— Я просто хотел произвести на тебя впечатление. Ты такая умная, про чёрные дыры рассказываешь, про тёмную материю, у тебя всегда всё правильно. А я — я учусь на охранника, пишу с ошибками. Я думал, если ты решишь, что у меня крутые друзья, что я общаюсь с необычными людьми… ты посмотришь на меня иначе.

— Иначе? — переспросила Юнда.

— Ну, не как на дебила.

Манекены замерли, смех стих, и в зале стало пустынно тихо.

— Ты придумал их всех, — сказала Юнда. — Астарту с волосами-лезвиями. Натали с магическим шёпотом. Ты сидел и выдумывал этих персонажей, чтобы я завидовала?

— Не завидовала. Просто думала, что я интересный.

— Алессар, — она шагнула к нему. — Ты и без них интересный. Ты задаёшь грамотные вопросы и слушаешь, когда я объясняю. Ты слушаешь странную музыку и ешь слишком много сахара, это и есть ты настоящий. Зачем тебе эти… куклы?

— Я не знаю, — он почти шептал. — Я думал, что я настоящий — это скучно.

Юнда почувствовала, как одна сильная эмоция в ней сменилась другой. Обида, которая росла несколько дней, вдруг стала разочарованием. Но не в нём, в себе.

— Я тоже думала, что я скучная, — сказала она. — Когда ты рассказывал про Астарту, я чувствовала себя серой, обычной, недостойной.

— Ты не серая.

— А ты не дебил. Ты просто дурачок.

Она растерянно улыбнулась, Алессар тоже.

— Прости, — сказал он. — Я больше не буду врать.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Он поднял руку, будто давал клятву. — Никаких выдуманных готесс. Только настоящие мы.

— А почему ты такую дырявую футболку носишь? — вздохнула Юнда. — На ней живого места нет.

— Она любимая, — просто пожал плечами Алессар.

Манекены начали исчезать. Астарта растворилась в воздухе, оставив после себя облачко металлической пыли.

Натали шепнула на прощание: «Будь честным» — и пропала. Аввадон и Морт ушли последними, молча. Зеркала потускнели, розовый туман рассеялся. И вот ребята уже стояли на привычной парковой дорожке.

— Мы вернулись, — сказал Алессар.

— Камень, — вспомнила Юнда. — Где он?

Он пошарил по карманам штанов. Потом, прислушавшись к внутренним ощущениям, засунул руку в носок.

— Нашёл! — вытащил треугольник с лапкой. — Он был в носке.

— Зачем ты положил камень в носок?

— Чтобы не потерять.

— Так ты его потерял.

— Нашёл же.

Она покачала головой. Камень был тёплым, но никаких вспышек не излучал, простой серый камень.

— Знаешь, — сказал Алессар, убирая находку обратно в носок. — Ты единственная настоящая подруга, которая у меня есть, и я очень боюсь тебя потерять.

— Не потеряешь, — ответила Юнда. — Куда я денусь от такого сокровища?

Он улыбнулся, девушка улыбнулась в ответ.

— Пошли, — сказала она. — Кстати, а с кем ты переписывался-то?

— Среднему брату телефон купили, осваивает. Глупые эсэмэски шлёт с вопросами.

— Пишет с ошибками, как старшенький?

— Ой, да иди ты.

Они пошли по аллее. Носки с динозавриками мелькали в свете фонарей. А камень в носке Алессара едва заметно светился зелёным — как знак того, что правда, даже горькая, всегда лучше выдумки.

Юнда вышла из дверей колледжа с ничего не выражающим лицом. Алессар знал, что сегодня объявят результаты по важной для Юнды работе, и пришёл встретить подругу после колледжа. Он бы и не понял, как реагировать, если бы не зачётка, демонстративно зажатая в кулаке Юнды, как пропуск в лучшую жизнь.

— Пять, — сказала она, не глядя на Алессара.

— Я даже не удивлён, — Алессар жевал засохший сэндвич, который купил утром в киоске. — Ты всегда получаешь пятёрки.

— Это была контрольная по неорганике. Преподаватель сказал, что последний раз такую сложную работу писал кто-то года три назад.

— Ого, вот это уровень! — протянул парень с набитым ртом.

— Решила лучше всех в группе, — она наконец подняла глаза. — А какие у меня были варианты? На красный диплом же иду.

— Ты уже говорила.

— Это повышает шанс на престижную работу сразу после колледжа.

— Тоже говорила.

— А там где карьера, там хороший уровень жизни. — Она шла быстро, почти летела по аллее, и Алессар едва поспевал за ней в своих драных кедах.

— Юнда, — он вздохнул, прожёвывая сэндвич. — Я понял: ты умная, ты успешная, ты — будущее нашей нации. Может, хватит себя хвалить? У меня сэндвич поперёк горла встаёт от твоих успехов.

Она резко остановилась. Повернулась.

— Я не хвалюсь. Я просто делюсь с тобой размышлениями.

— Делишься чем? Тем, что у тебя всё хорошо, а у меня — нет?

— Алессар…

— Ладно, — он махнул рукой. — Забей, рассказывай, что там дальше?

Она хотела что-то сказать, но передумала. Дальше пошли молча. Тополиный пух летел в лицо, неприятно прилипал к губам.

— Я была на концерте, — сказала Юнда через минуту, стараясь говорить нейтрально. — В пятницу.

— На каком?

— «Лающий Йетти». Группа такая есть, пост-хардкор.

Алессар присвистнул, чуть не подавившись крошками.

— О, круто. Я их слушаю, жёсткие ребята. Билеты на их концерты, говорят, как крыло от самолёта стоят.

— Дорогие, но я сходила.

— С кем?

— С бывшим.

Он кивнул, не спрашивая подробностей. Но внутри кольнуло чувство, что его жизнь — это дешёвый сериал, который показывают в три часа ночи, а её — блокбастер в IMAX.

— Он был нормальным парнем, кстати, — добавила Юнда. — Но мы расстались: сказал, что я слишком много учусь.

— Ну и дурак, — сказал Алессар.

— Да ладно, он был прав. Я действительно много учусь.

— Но у тебя будет красный диплом и карьера. И всё-всё.

— Не всё, — она посмотрела на него. — Например, я ни разу не была на крыше.

— Чего?

— На крыше, Алессар. Ты рассказывал, что оттуда звёзды совсем другие. Бывший не хотел, говорил, это опасно.

— Это действительно опасно, — заметил Алессар. — Можно сорваться вниз.

— Ой, даже ты не сорвался.

— Спасибо за веру в меня.

Они улыбнулись друг другу. Но улыбка быстро сошла с его лица. Потому что он вдруг понял: у неё был парень, она ходила на концерты и у неё будет крутая работа. А у него — ничего.

— Алессар, — сказала Юнда, заметив его потухший взгляд.

— Что это с тобой?

— Всё нормально.

— Ты грустишь.

— Я не грущу. Я просто думаю.

— О чём?

Он не ответил. Ребята дошли до скамейки с облупившейся краской и видом на мутную воду реки. Алессар сел, молча уставился на реку. Юнда села рядом, сложив руки на коленях.

— Слушай, — сказала она мягко. — Ты можешь поступить куда-то ещё, я помогу. Мы подготовимся, я объясню химию…

— Юнда, — перебил он. — Ты правда думаешь, что я сдам?

— Попробовать стоит.

— А смысл? У меня нет денег на репетиторов. Мать работает на охране, зарплата — смех. Я пойду по её стопам, потому что других вариантов нет. Буду сидеть на проходной, проверять пропуска, получать копейки, вот и вся моя жизнь.

— Алессар…

— Ты не представляешь, что это — знать, что твой лучший друг станет успешным, а ты так и останешься никем.

Он сказал это почти шёпотом, глядя на воду. Река текла медленно, как время, которое он тратил на пустые мечты.

— Я никогда не был на концерте, — сказал он. — Ни разу, даже на районном. У меня не было денег на билеты и друзей, с которыми можно было пойти.

— Алессар…

— И я никогда не целовался, — он усмехнулся, но без веселья. — Ни с одной девушкой. Представляешь? Мне девятнадцать, а я даже не знаю, каково это.

Юнда молчала. Она не знала, что сказать. Потому что она целовалась и не раз, ходила на концерты. И у неё точно было будущее.

— Ты бросишь меня, — сказал Алессар, наконец поворачиваясь к ней. — Когда поймёшь, что можешь выбрать кого-то получше. Кого-то успешного, с деньгами, кого-то, кто не носит футболки до дыр только потому, что это оригинал.

— Алессар, я не собираюсь тебя бросать.

— Пока. Но потом… когда у тебя будет карьера, а я буду сидеть на проходной, ты посмотришь на меня и подумаешь: «Зачем мне этот неудачник?»

— Ты не неудачник.

— Я даже на концерт не сходил.

— Это не показатель.

— А что показатель? Пятёрки? Красные дипломы? У тебя они есть, у меня — нет. — Он встал, отошёл к перилам, так и смотрел на реку. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я иногда думаю: а зачем я тебе? Ты умная, красивая, у тебя всё впереди. А я просто парень, который пьёт энергетики и носит дурацкие тряпки.

— Ты мой друг, — сказала Юнда, подходя ближе.

— Друг, — он горько усмехнулся. — Скоро у тебя появятся новые друзья, успешные.

— Алессар, прекрати.

— Я не могу. Я вижу, как оно будет: ты уйдёшь, и я останусь один на этой скамейке смотреть на реку.

Она хотела обнять его, но не решилась.

На следующий день, открывая дверь своего дома, ведущую на улицу, Алессар почувствовал под ногами вату. Юнда почувствовала то же самое, открывая двери колледжа. Мир, в который они провалились, был слишком правильным. Аккуратные домики с черепичными крышами, подстриженные газоны, ни одной трещины на асфальте. Небо — насыщенно-синее, без единого облака, будто нарисованное. И вакуумная тишина: ни лая собак, ни рёва машин, ни криков пьяных компаний. Из людей: они, стоящие вдвоём посреди безупречной улицы.

— Это что, рай? — спросил Алессар, оглядываясь.

— Скорее учебник по химии, — ответила Юнда. — Всё здесь слишком правильно.

Юнда снова была одета иначе. На ней был строгий белый халат лаборанта, на кармане вышито золотом: «Лучший студент года». Волосы уложены в идеальный пучок, ни одного выбившегося локона. Даже осанка словно стала прямее.

— Посмотри на себя, — сказал Алессар.

Юнда провела рукой по халату, поморщилась.

— Я не ношу белое. Я вечно всё пачкаю.

— Здесь — носишь.

Из-за угла показалась высокая женщина с указкой в руке, в очках на цепочке. Ребята решили, что это преподавательница. Она улыбнулась Юнде такой сладкой улыбкой, что у Алессара заныли зубы.

— Ах, наша гордость! — пропела она. — Юнда, ты снова решила контрольную лучше всех. Как тебе это удаётся?

— Я, ну, готовилась, — неуверенно ответила Юнда.

— Она готовилась! — рассмеялась преподавательница. — Какая скромность! Иди, твой портрет уже вешают на доску почёта. — Она указала на здание школы в конце улицы. На стене действительно висел большой плакат с фотографией идеальной, улыбающейся Юнды с красным дипломом в руках.

— Меня там быть не может, — сказала Юнда. — Я даже фотосессию не заказывала.

— Зато здесь заказали, — заметил Алессар.

Ребята побрели дальше. На каждом шагу — напоминания об идеальности Юнды. Скамейки с якобы её цитатами: «Знания — сила». Клумбы, высаженные в форме её инициалов. Безликие прохожие в серых костюмах — кивали ей, как королеве.

— Это явно твой мир, — тихо сказал Алессар. — Здесь ты — совершенство.

— Это не мой мир, — огрызнулась Юнда. — Я не такая.

— А какая? — удивился парень.

Она не ответила. Ребята свернули за угол и наткнулись на странное здание театра с вывеской «Изнанка». Дверь была приоткрыта.

— Не ходи туда, — настороженно сказал Алессар.

— Надо, — ответила Юнда и шагнула внутрь.

Внутри оказался пустой зал. На сцене горел одинокий софит, освещая манекен в белом халате — точную копию Юнды. Рядом стоял проектор, и на экране за спиной манекена сменялись картинки. Первая: Юнда сидит на экзамене. Она не пишет, а лихорадочно заглядывает в телефон, спрятанный под партой. Преподаватель ничего не замечает — или, скорее, делает вид, что не замечает.

— Это не я, — сказала Юнда.

— Это ты, — ответил голос из темноты. На сцену вышел манекен Алессара — такой же безликий, в дырявой футболке. — Но только та, которую ты прячешь от меня.

Вторая картинка: Юнда стоит перед кабинетом заведующего отделением, умоляюще сложив руки.

— Ну пожалуйста, поставьте четвёрку. У меня красный диплом на кону. Я всё пересдам, я выучу…

Голос за кадром, сухой и строгий: «Вам нужны не знания, а корочка, Юнда. Получите свою четвёрку. Но помните: вы её не заслужили».

— Выклянчиваешь оценки? — спросил Алессар тихо.

— Иногда, — прошептала Юнда, не поднимая глаз. — Только по сложным предметам.

Третья картинка: музыкальный клуб. На сцене — группа «Лающий Йетти». В зале — толпа, но Юнды среди них нет. Она стоит за дверью, прижавшись ухом к щели и слушает.

— Ты же говорила, что была на концерте, — сказал Алессар.

— Ну я слушала его. За дверью.

— А это тот парень, который бывший? — Алессар указал на слайд.

Юнда закрыла глаза.

— Он не бывший, а просто одногруппник. Я призналась ему, он сказал, что я нелепая. Рыжая чудилка. И посмеялся надо мной. А на концерт он ходил с другом, не со мной. Я пошла туда, потому что надеялась его встретить, но он даже не заметил меня.

— А его друг?

— Тоже смеялся.

На экране — крупный план: парень кривит губы и говорит: «Ты? Встречаться? Ты серьёзно? Стоишь под дверью, как бомжиха. Иди отсюда, чудилка рыжая».

Манекен на сцене покачнулся, с него посыпалась краска, обнажая серую, безликую фигуру.

— Вот ты какая на самом деле, — сказал манекен Алессара. — Не идеальная и не гениальная, девчонка, которая врёт, чтобы казаться лучше.

— Заткнитесь, — прошептала Юнда.

— Ты списываешь. Ты выклянчиваешь оценки. Ты не была на концерте, а подслушивала под дверью. И парень, которым ты хвасталась, назвал тебя чудачкой.

— Заткнитесь!

Юнда рванулась к сцене, но Алессар схватил её за руку.

— Не надо. Это всего лишь проекция.

— Это правда, — она выдохнула, и голос её дрогнул. — Это всё правда.

— Я знаю, — тихо сказал он.

— И ты теперь тоже будешь смеяться?

Алессар посмотрел на девушку: на её дрожащие губы, на слёзы, которые она пыталась сдержать, на халат, который вдруг стал серым и мятым.

— Нет, — сказал он. — Я никогда не смеялся над тобой.

— Но я врала всё это время. Про пятёрки, про концерт, про парня…

— А я врал про готесс, — напомнил он. — Мы оба клоуны. Идём отсюда.

Он потянул её к выходу. Манекены на сцене рассыпались в пыль, экран погас. Театр «Изнанка» рухнул за их спинами, оставив после себя лишь облако лжи и горечи. Ребята выбрались по витиеватой лестнице на крышу того самого идеального здания, с которого открывался вид на фальшивый город. Солнце садилось, раскрашивая небо в оранжевый. Юнда села на край парапета, свесила ноги.

— Я не хотела, чтобы ты знал, — сказала она.

— Что именно? Что ты не супергерой?

— Что я обычная. Что у меня тоже ничего не получается.

— И что? — Алессар сел рядом. — Ты боялась сказать правду мне? Парню, у которого нет денег, нет девушки, нет будущего?

— У тебя есть я, — тихо сказала Юнда.

— А у меня только ты.

Он замолчал.

— Тот парень, — продолжила она. — Он был первым, кому я призналась. Я думала, если я буду умной, если получу красный диплом, он заметит меня. Но он заметил только то, что я рыжая и нелепая.

— Ты не нелепая.

— Я выпрашиваю пятёрки, Алессар. Я списываю. Я просто боюсь, что без этих пятёрок я останусь никем.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого достал камень, он был тёплым, но не светился.

— Знаешь, — сказал Алессар. — А я завидовал твоим пятёркам и концертам. Я думал: вот она, настоящая жизнь. А у меня — только демоверсия жизни, и та с багами.

— Да нормальная у тебя жизнь, — слабо улыбнулась Юнда.

— Согласен, главное, что она моя.

— И я твоя, — сказала Юнда. — Хоть и без красного диплома.

— И я твой, — ответил Алессар. — Без готесс и крутых тусовок.

Они сидели на крыше фальшивого мира, который потихоньку таял вокруг ребят. Дома становились прозрачными, небо бледнело, асфальт трескался.

— Кажется, пора, — сказал Алессар.

— Пора, — кивнула Юнда.

Они взялись за руки. Камень вспыхнул зелёным, и мир рассыпался, как карточный домик. Открыли глаза на привычной скамейке.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Спасибо, что не засмеялся.

— Ты бы засмеялась, если бы я рассказал про свою дырявую футболку?

— Я и так смеюсь.

— Вот видишь.

Она уткнулась лбом в его плечо. Он не отодвинулся. Камень в кармане ощущался тёплым, как маленькое сердце.

После возвращения из мира идеальной Юнды они не виделись целых три дня. Алессар боялся, что она теперь стесняется его — ведь он видел её настоящую, без масок. Но Юнда написала первой.

«Приходи завтра на скамейку. Есть разговор».

Он пришёл, ожидая худшего. Она сидела спокойная, курила и смотрела на реку.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь.

Он сел.

— Я хочу кое-что сказать, — начала она, выпустив дым в сторону фонаря. — Я не знаю, как это правильно формулировать. Но после того, как мы побывали в моём мире… я поняла, что ты единственный человек, которому я могу доверить что угодно, а он всё равно будет рядом.

— Это комплимент?

— Это угроза. — Она хихикнула и повернулась к нему. — Алессар, я уезжаю на две недели с мамой в другой город.

— Чего? — Алессар вытаращил глаза. — Это ты так бросаешь меня?

— Я еду к двоюродной бабушке. Мама сказала, что мы давно не виделись. Но я тут подумала… — она замялась. — Подумала, что буду скучать по тебе.

— Я тоже буду скучать, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. — Буду пить всякую дрянь в одиночестве и вспоминать, как ты называла меня дурачком.

— Ты и без меня дурачок.

— Но от тебя это звучало ласковее.

Она улыбнулась. Потом вдруг наклонилась и быстро, чтобы не передумать, чмокнула его в щёку.

— Что это было? — спросил ошарашенный Алессар.

— Прощание на две недели. — А когда я вернусь… — она встала, отряхнула джинсы. — Может, сходим куда-нибудь? Не на скамейку, а в нормальное место.

— Типа на крышу?

— Типа в кино. Или просто погуляем без камня.

Алессар кивнул, чувствуя, что у него немеет челюсть. Юнда ушла, а он остался сидеть, как истукан, и трогать щёку, которую она поцеловала.

— Это был сон, — сказал он вслух. — Точно сон.

Все две недели ребята переписывались. Юнда скидывала фотографии бабушкиного кота — толстого рыжего наглеца, который спал на её подушке. Алессар скидывал мемы про голубей и фотографии странных художественных инсталляций, которые находил в интернете.

«И какому дураку это может нравиться?» — спросила Юнда.

«Это искусство. Его не любят, а терпят», — ответил Алессар.

«Дурачок», — написала она.

«Ты уже говорила», — ответил он.

«Скучаю».

Он перечитывал это сообщение пять раз, пока не понял, что улыбается как безумец. Они созванивались по вечерам. Алессар рассказывал, как сходил в магазин за хлебом и встретил голубя, который на него странно посмотрел. Юнда смеялась и говорила, что голуби помнят обиды.

— Ты скоро? — спросил он в последний вечер перед её возвращением.

— Послезавтра утром приезжаю.

— Я встречу?

— А ты хочешь?

— А ты хочешь?

— Я спросила первая.

— А я ответил вопросом на вопрос.

— Мы так можем до утра продолжать.

— До утра так до утра.

Они помолчали, потом Юнда сказала:

— Встречай. Я буду на вокзале в десять утра.

— Буду.

Он не спал всю ночь. Выбрал самую свежую футболку, даже без дырок. По дороге купил у бабушки ромашек на последние деньги. Оставалось надеяться, что Юнде понравится, ведь какие цветы она любит, он так и не узнал. На вокзал пришёл за полчаса. Стоял у выхода, сжимая букет, и чувствовал себя полным идиотом. Внезапно позвонила мама: «Пулей домой, мне на собеседование нужно срочно, а мелкого не с кем оставить». Мама недавно потеряла работу и теперь цеплялась за любые предложения. Алессар прекрасно знал, что если откажет, то дома начнётся настоящая война. Он пробовал позвонить Юнде, но в ответ услышал лишь механический голос, который сообщил: «Абонент не в сети». Парень положил ромашки на лавочку в надежде, что она поймёт, что это он, что он приходил её встречать, и рванул на автобус. В транспорте он пробовал послать СМС, но на балансе не оказалось денег. От досады он сжал телефон до треска. Он ждал, что девушка перезвонит, но Юнда так и не позвонила.

Неделя прошла в тишине, она не писала первой, и Алессар тоже молчал. Он злился — на неё, на себя, на то, что испортил первые хрупкие «соскучилась» и «я буду тебя ждать». Юнда же расценила то, что парень её не встретил, как очень злую шутку. Но его затишье она восприняла на свой лад: «Наверное, он отстранился специально перед моим днём рождения, — подумала Юнда. — Готовит сюрприз и хочет, чтобы я не догадалась». Эта мысль её немного успокаивала. Она решила не писать первой, пусть думает, что она смертельно обиделась, ведь с ней неповадно так шутить. А потом он появится с тортом и скажет: «С днём рождения! Я просто сделал вид, что забыл», и всё снова станет хорошо.

Наступил день рождения. Юнда проснулась, проверила телефон, сообщений нет. Она прождала до обеда, потом до вечера.

Не выдержала и написала первой: «Привет. Как дела?»

Через минуту пришёл ответ: «Норм. А у тебя?»

Она смотрела на экран и не верила тому, что видит. Он что, правда забыл? Или делает вид? Наверное, делает вид, чтобы она удивилась, когда он появится с подарком.

Юнда написала: «Может, встретимся вечером?»

Ответ: «Сегодня не могу. Занят».

Юнда почувствовала, как внутри закипает раздражение. «Ладно, — подумала она. — Играем в твою игру».

День тянулся бесконечно, девушка не выдержала и написала снова: «Алессар, ты уверен, что не хочешь увидеться?»

«Уверен. У меня дела».

Она сжала телефон и с силой запустила его на кровать. Разбить гаджет она себе позволить не может, а выпустить пар надо. По щекам потекли первые слезинки. Она позвонила ему, сама не понимая зачем, но внутри всё ещё жила надежда, что это просто розыгрыш.

— Алло?

— Алессар, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — У меня сегодня день рождения.

— А-а-а, о-у, — протянул парень. — Поздравляю. Желаю долгих лет жизни и… Не стареть или чего обычно хотят девочки?

— Всё?

— Нет, Юнда, прости, я в последнее время как-то…

— Как ты мог, — голос её дрогнул. — Мы же… вроде как… отношения у нас.

— Какие отношения? — голос Алессара стал колким. — Ты мне не звонила неделю. И не перезвонила, хотя наверняка видела, что я звонил тогда.

— Я ждала, когда ты одумаешься! Ты не пришёл на вокзал!

— Я приходил! Просто у мамы случился форс-мажор, и мне пришлось бежать домой!

— Мог бы и написать!

— А ты могла бы перезвонить!

— Ты не пришёл, хотя обещал, забыл про мой день рождения, а теперь орёшь на меня⁈

Они, высказав всё, что накопилось, замолчали.

— Знаешь что, — сказала Юнда. — Ты врал про готесс, про подружек. Ты врал, чтобы казаться круче. И я…

— А ты притворялась идеальной! — перебил Алессар. — Ты врала про пятёрки, про парня, про концерт! Ты хотела, чтобы я думал, что ты гений, а не обычная девчонка!

— Обычная? — голос Юнды задрожал. — Спасибо, Алессар, это лучшее поздравление за все мои девятнадцать лет!

И бросила трубку.

Алессар уставился на телефон. Потом на камень, который привычно лежал на компьютерном столе. Камень светился багровым, и едва ли это было к добру.

— Да пошло всё, — сказал Алессар и, схватив камень, швырнул его в стену.

Камень глухо стукнулся о стену, отскочил и укатился под шкаф. Алессар даже не стал его искать. Он плюхнулся на кровать, уставился в потолок и почувствовал, как внутри всё сжалось в крошечный комок.

— Да пошли эти девчонки, — сказал он вслух. — Мне одному хорошо.

Телефон молчал. Он проверил снова — ни сообщений, ни пропущенных. Юнда не перезвонила, не написала.

— И не надо, — буркнул он и открыл на ноутбуке свою любимую онлайн-игру. Там было проще: враги, союзники, которые не спрашивали про чувства. Там он мог прокачиваться, побеждать или даже проигрывать — и никто не называл его дурачком, а потом не бросал трубку. Он залип на три часа, на следующий день — на пять. Потом и вовсе перестал замечать время.

Юнда сидела на кухне, сжимая в руках чашку с несладким чаем. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки.

— Ну и пожалуйста, — сказала она пустой комнате. — Не очень-то и хотелось.

Она открыла телефон, удалила их переписку не читая. Просто нажала «удалить», потом «подтвердить». Стало пусто, но легче не стало.

Мама заглянула на кухню:

— Юнда, ты чего не ешь? Я пирог для тебя пекла, старалась.

— Не хочется.

— Именинница, а сидишь как в воду опущенная. Что случилось?

— Ничего, — отрезала Юнда. — И вообще, мам, у тебя там сериал начался.

Мама хотела что-то сказать, но передумала, тихо вздохнула и вышла. Юнда осталась одна. Она открыла чат с одногруппницей Ленкой, с которой иногда ходила на пары.

— Привет, — написала она. — Как дела?

— О, привет! — ответила Ленка. — Видела в общем чате: у тебя сегодня день рождения? Поздравляю! Как отмечается?

— Я не отмечаю.

— О, чего так? Тогда давай завтра в кино? Группой собираемся идти.

Юнда хотела отказаться, а потом подумала: «А почему нет? Он же там не сидит, не ждёт меня». И написала:

— Давайте.

Дни потянулись один за другим. Алессар вставал, завтракал кашей из пакетиков, бежал на пары, потом садился за компьютер и выходил из-за него только в туалет и за порцией лапши. Он не мылся, не менял футболку, не выносил мусор. Мать пыталась до него достучаться, но он либо отмалчивался, либо огрызался.

— Сына, я тебе этот кабель ночью перережу, — сказала она, заглядывая в комнату и упирая руки в боки.

— Мам, давай потом, у меня рейд.

— Какой на хрен рейд?

— Важный.

Он повернулся к монитору, где его тёмный эльф с грозным именем «Сатана» помирал уже в третий раз за вечер. Мать покачала головой и закрыла дверь. Она уже била его, это не дало результатов, а как ещё воспитывать детей, она не знала. Ночью, когда Алессар выходил на кухню за водой, его взгляд упал на шкаф, под которым что-то тускло мерцало багровым. Алессар поморщился и отвернулся. Камень? Ну и хрен с ним. Пусть лежит дальше. Он не знал, что камень светился каждую ночь по несколько часов подряд. Как будто это не просто свет, а вопли о помощи. Но под шкафом было пыльно и темно, и никому не было до него дела.

Юнда ходила в кино, смеялась над дурацкими шутками в фильмах вместе с одногруппниками, пила кофе в новой кофейне, о которой раньше даже не знала. Ей казалось, что она живёт полноценной жизнью. Что Алессар ей больше не нужен и без него стало легче. Но по ночам она проверяла телефон. Нажимала на его имя — пустой чат. Она листала вверх, обновляя переписку, но новых сообщений не появлялось.

— Глупо, — шептала она в подушку. — Глупо, глупо, глупо.

Она не плакала, но всё ещё злилась. Кажется, что они оба совсем забыли о провалах в другие миры и о камне, который одиноко валялся под шкафом которую неделю. Алессар перестал выходить из комнаты. Его персонаж в игре достиг сотого уровня. Он знал каждую карту, каждое укрытие, каждую тактику. Но когда мать спросила, который час, он не смог ответить.

— Ты бы позвонил Юнде, — сказала она однажды.

— Зачем? — он даже не повернулся.

— Извинился бы.

— Мне не за что извиняться.

— Может, тогда она звонит?

— Нет, и не позвонит.

Мать вздохнула и ушла. Алессар остался сидеть перед монитором, чей экран горел красным от поражения восьмой раз подряд. Он швырнул мышку в стену, но, к его счастью, она не разбилась.

Юнда написала Ленке: «Тот парень, с которым мы виделись в кино, он свободен?»

— Вроде да, — ответила Ленка. — А что?

— Ничего. Просто интересно.

Она не была заинтересована. Она хотела заменить одного человека другим. Но когда этот парень — обычный, скучный — написал ей «привет», она почувствовала только отвращение к себе.

— Извини, — ответила она. — Я передумала начинать этот разговор.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего. Не пиши мне, пожалуйста.

Она закрыла чат и уставилась в потолок.

— Дура, — сказала она себе. — Такая дура.

А под шкафом Алессара камень неизменно светился багровым. Он лежал в пыли, рядом с пыльным носком и забытой зарядкой. Алессар играл, Юнда училась. Они делали вид, что им не больно, и не разговаривали друг с другом. И эта история могла бы закончиться на этом моменте, но у камня были другие планы.

Алессар сидел за компьютером, монитор погас от бездействия, а в комнате стояла тишина. Мать ушла на ночную смену. Телефон разрядился ещё вчера, и он даже не искал зарядку. В какой-то момент сонный Алессар закрыл глаза, а открыл уже в странном поле. Вокруг него простиралась бесконечная, серая, пожухлая трава. Небо второило ей и уныло висело серым полотном сверху.

— Это сон, — сказал Алессар вслух. Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку.

Он встал, под ногами захрустела сухая земля. Алессар пошёл вперёд, надеясь увидеть что-то — холм, дерево, да хотя бы камень, но ничего не менялось. Через какое-то время он остановился.

— Эй! — крикнул он. — Есть тут кто?

Никто не ответил. И он пошёл дальше, ноги устали, но парень продолжал идти, потому что остановиться было намного страшнее. Если он остановится, то признает, что застрял. А если признает, то сойдёт с ума. Через ещё несколько часов ходьбы он лёг на траву и уставился в серое, без единого облака небо. Определить день или ночь не получилось. Солнца не было, как и других временных ориентиров.

— Юнда, — прошептал он. — Это ты виновата, что я здесь застрял.

Но он знал, что это не так. Во всём виноват он сам. Всё, что он наговорил, все обиды, все недопонимания и даже камень под шкафом, который он не достал — это всё его вина.

— Идиот, — сказал он себе.

Но траве были безразличны его терзания. Алессар лежал и смотрел в пустоту. Время текло, но он не знал, как много прошло. Ему показалось, что застыть вот так — это и есть самое страшное наказание из всех. Хорошо, что у него хотя бы остались мысли. Пока человеку доступна фантазия, всё можно пережить.

Юнда вышла на скалу. Ну, то есть она заходила в зал собственной квартиры, конечно, но попала в итоге на острый выступ холодного камня. В спину дул бешеный ветер, да так сильно, что сбивал дыхание. Она села на камень, огляделась. Вокруг только бесконечные, уходящие вверх и вниз, острые, как зубы, горы. Там, далеко внизу, клубился туман. Там, наверху, не было вершины — только серое небо с клубьями такого же, как внизу, тумана.

— Алессар? — крикнула она, и ветер унёс её голос.

Она попробовала встать на дрожащие ноги. Скала под ними была узкой, и один неверный шаг мог стоить жизни. Девушка вцепилась в выступ и начала карабкаться вверх. Что там наверху, она не знала, но сидеть на месте было страшнее. Каждый шаг давался с трудом. Пальцы скользили по мокрому камню, ветер рвал волосы, бросал в лицо мелкую крошку. Она карабкалась часами, но вершина всё не приближалась.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу больше.

Девушка остановилась на маленьком уступе, прижалась спиной к скале и закрыла глаза. В голове крутились обрывки мыслей: мама, колледж, красный диплом, Алессар с его дурацкой улыбкой.

— Почему ты не пришёл? — спросила она у ветра. — Почему не написал? Зачем ты вообще появился в моей жизни? Чтобы потом так бесстыдно исчезнуть?

Ветер не ответил, лишь завыл чуточку громче.

Алессар шёл вперёд уже который день. Он давно перестал считать время. Сначала он отсчитывал шаги — тысяча, две, три. Потом часы — солнца не было, но он чувствовал усталость, которая накатывала волнами, и он называл это состояние «ночью», хотя небо оставалось одинаково серым. Потом он перестал надеяться, что отсюда есть выход, и движение стало единственным смыслом. Трава была всё такой же серой и безжизненной на ощупь, она хрустела под ногами, как старая бумага. Небо оставалось удручающе пустым: ни облаков, ни солнца, ни звёзд, ни ветра, и даже звука, только тишина, которая выкручивала уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.

— Сколько можно? — спросил в очередной раз он у пустоты.

Алессар попытался вспомнить, как сюда попал. Он швырнул камень в стену, тот укатился под шкаф. Потом была долгая игра, ночь и монитор, который мигал голубым светом. Парень закрыл глаза и открыл их здесь.

— Я сплю, — сказал он себе в тысячный раз. — Это просто сон, скоро проснусь.

Но он не просыпался. Он шёл, и каждый шаг отдавался болью в икрах, в спине, в шее. Если это и был сон, то почему тело здесь так сильно устаёт?

Он попробовал крикнуть первое и самое честное, что пришло ему на ум.

— Я хочу домой!

Голос утонул в траве, толком не долетев даже до собственных ушей. Алессар опустился на колени. Трава была жёсткой, колючей, она впивалась в кожу сквозь дырявые джинсы. Он уронил голову на руки и почувствовал, как внутри поднимается настоящее отчаяние.

— Юнда, — сказал он хриплым шёпотом. — Если ты меня слышишь… я дурак… я всегда был дураком. — Он поднял голову и посмотрел на бесконечное серое поле травы. — Но тебе не нужно врать про пятёрки. Ты и так самая умная из всех, кого я знаю.

Он опустился на землю, лёг на спину, уставился в пустое небо. Глаза слезились от напряжения — он пытался разглядеть хоть какой-то намёк на перемены. На солнце, на какую-то вспышку или пролетающую мимо птицу. Но вокруг по-прежнему не было ничего.

— И я люблю тебя, — прошептал он. — Люблю, а ты даже этого не знаешь.

Слова повисли в воздухе новым откровением. Он сам не ожидал их от себя. Они вырвались из глубины, где он прятал всё, что боялся показать даже себе самому. Парень закрыл глаза и провалился в забытьё.

Юнда не знала, сколько времени прошло. Здесь царил только серый сумрак, который никогда не менялся. Она измеряла время подъёмами: сначала она карабкалась, не останавливаясь, пока пальцы не начинали кровоточить. Потом она поняла, что так нельзя, и начала делать паузы. Сидела на узких выступах, прижимаясь спиной к холодному камню, и смотрела вниз, в туман, который скрывал землю. Она проверила кое-что — бросила мелкий камешек и прислушалась. Он падал, падал, падал, и звук затих где-то очень далеко, но удара так и не случилось.

— Бесконечная гора, — прошептала она. — Бесконечная, как моя тупость.

Она злилась на себя. За то, что поверила в его «встречу». За то, что ждала звонка, за то, что до сих пор думала про его улыбку.

— Он не пришёл, — сказала она скале. — Просто не пришёл и даже не извинился.

Внезапно Юнда почувствовала странное тепло, которое пульсировало где-то на груди, хотя камень был у Алессара. Она не понимала, как это работает, но знала: даже сейчас, когда не разговаривают, даже когда ненавидят, они всё ещё связаны друг с другом. Юнда снова начала карабкаться вверх. Каждый шаг давался с трудом — мышцы ныли, ладони были стёрты в кровь. Она не знала, зачем лезет, вершины не было видно. Может, её вообще не существует.

— Ты всегда лезешь вперёд, — сказала она самой себе. — Всегда, потому что если остановишься, то дашь шанс кому-то обогнать себя. А для тебя это страшнее всего.

Девушка уже давно смекнула: знания, оценки, красный диплом — всё это гора, на которую она карабкалась с детства. Мама говорила: «Будь лучшей». Папа, которого она почти не помнила, сказал однажды: «Ты у меня умница». И она стала умницей. Она вцепилась в эту роль зубами, когтями и не отпускала больше никогда.

— Но я устала, — прошептала она в пустоту. — Я так устала.

Только ветер, её извечный спутник, поддел рыжую прядку её волос. Алессар проснулся от того, что ему показалось: кто-то позвал его по имени.

— Юнда?

Он сел, огляделся. Всё на месте: поле, колючая трава и отчаяние.

— Мне показалось, — сказал он и вдруг понял, что говорит сам с собой уже который день. Это здорово напугало парня. Он никогда не был один так долго. Даже в детстве, когда мать оставляла его одного, был телевизор, были игрушки, был интернет и дремлющая в кресле соседская бабулька. Он встал, ему пришлось постоять минуту, растирая икры, так как ноги затекли.

— Это же мой мир, — сказал он вдруг. — Я понял!

Слова пришли сами собой, как озарение. Он оглядел серую равнину, пустое небо, пожухлую траву.

— Это моя депрессия, моя стагнация. Я стою на месте, и ничего не меняется. Я никуда не иду, хотя хожу, я двигаюсь, но не двигаюсь с места.

Он сел на корточки, сорвал пучок травы. Та рассыпалась в пальцах в серую пыль.

— Потому что я ничего не делаю. Я просто жду, что кто-то придёт и спасёт меня от моей никчёмности. Мама, Юнда и даже чёртов камень. А сам даже не пытаюсь.

Он посмотрел на свои грязные, с обломанными ногтями руки.

— Я не звонил ей, не извинился. Не пришёл к её подъезду, чтобы поговорить. Я просто сидел и играл в дурацкие игры, потому что боялся услышать в её голосе равнодушие. Боялся, что она скажет: «Всё, Алессар, ты мне надоел».

Он встал, посмотрел на горизонт, тот не приблизился, он вообще не менялся, сколько бы Алессар ни шёл.

— Потому что это я сам не хочу меняться, — понял он. — Я хочу, чтобы всё оставалось как есть: чтобы она простила меня сама, чтобы не пришлось ничего делать.

Он закрыл глаза и наконец-то посмотрел в глаза демонам, что так настойчиво тянули парня внутрь себя.

Юнда остановилась на очередном выступе. Ноги дрожали, руки тряслись. Она посмотрела вверх — скала уходила в бесконечность, посмотрела вниз — туман всё так же прятал землю.

— Зачем я лезу? — спросила она вслух.

Юнда снова присела на уступ и смотрела на свои разбитые ладони.

— Потому что я должна быть лучшей всегда. Если я не лучшая — я никто.

Она вспомнила школу. Как учителя хвалили её, а одноклассники завидовали. Как она боялась ошибиться на контрольной, потому что тогда все увидят, что она не идеальна. Как она списывала, выпрашивала оценки, врала про пятёрки.

— Я не особенная, — прошептала она. — Я просто девочка, которая боится провалиться. Боится, что мама расстроится. Боится, что Алессар увидит, какая я на самом деле.

Место на груди снова потеплело. Она почувствовала это так явственно, как будто камень лежал у неё в нагрудном кармане.

— Алессар, — сказала она. — Ты здесь?

Ни звука, хотя Юнда знала — он где-то рядом. Она это чувствовала сердцем.

— Я тоже боюсь, — призналась она. — Боюсь, что ты меня бросишь. Боюсь, что я тебе не нужна. Боюсь, что ты найдёшь кого-то лучше. И поэтому я злюсь на тебя. Ведь злиться намного легче, чем бояться.

Скала под ней совсем немного, едва заметно дрогнула. Юнда вцепилась в выступ и замерла.

— Это я, — поняла она. — Мой страх провала. Я сама себя загнала на эту скалу, и чем выше я лезу, тем страшнее падать. Но если я не полезу, то упаду сразу.

Она посмотрела вверх: вершины не было видно. Может, её и не нужно было достигать.

— Может, нужно просто остановиться? — спросила она себя. — Признать, что я устала и что я не идеальна. Что я обычная девчонка, которая иногда врёт, иногда списывает, иногда завидует.

Скала снова дрогнула. Но на этот раз Юнда не испугалась, девушка села поудобнее, прислонилась к камню и закрыла глаза.

Алессар лежал на траве и смотрел в небо. Он перестал искать выход. И одна-единственная мысль крутилась в голове парня.

— Я хочу к ней, — сказал он. — Очень хочу, если бы я только знал как.

Он вспомнил треугольный, с отпечатком собачьей лапки камень, который швырнул в стену. Он лежит под шкафом, пылится и светится багровым. Алессар не достал бы его и сейчас, но вовсе не потому, что не мог, а потому что боялся, что камень снова выкинет их в мир, где придётся говорить правду. А говорить правду больно.

— Но я уже в мире, где хреново, — усмехнулся он. — Куда уж хуже?

Он закрыл глаза и представил холодную поверхность камня, отпечаток лапки в центре. Он представил, что держит его в руке, попытался ощутить его вес. И камень откликнулся. Сначала парень почувствовал тепло, потом — пульсацию, потом очень далёкий, очень тихий, но узнаваемый голос.

— Алессар?

— Юнда? — он сел резко, сердце забилось. — Ты?

— Я. Ты меня слышишь?

— Слышу. Ты где?

— Не знаю, на какой-то горе, всё время лезу вверх. А ты?

— В поле, иду в никуда.

Они замолчали, ведь каждый из них уже разгадал загадку этого мира.

— Юнда, — сказал он. — Я дурак.

— Я знаю.

— Я должен был прийти.

— Должен.

— Я приходил, но потом, в общем, у меня не было денег отправить смс.

— Я тоже виновата, не перезвонила, — ответила она. — Я очень боялась, что ты меня бросишь, поэтому и не звонила.

— Мы оба дураки.

— Оба.

Она всхлипнула, или ему так показалось. Но камень потеплел ещё сильнее.

— Алессар, — сказала она. — Мне страшно.

— Мне тоже.

— Я не знаю, как отсюда выбраться.

— Я тоже не знаю. Но, может, нам и не надо выбираться по отдельности?

— Что ты предлагаешь?

— Давай попробуем вместе: я пойду к тебе, а ты — ко мне.

— Но как? У тебя там поле, у меня гора.

— Не знаю. Но если мы будем идти навстречу, может, миры сжалятся?

Она помолчала. Потом сказала:

— Хорошо, я иду к тебе.

— И я иду.

Он встал, посмотрел на горизонт: ничего не изменилось — всё та же серая равнина. Но теперь он знал, куда идти. Не на восток или запад, а туда, где, как он чувствовал, была Юнда. Юнда тоже встала и посмотрела вверх. Скала была всё такой же крутой. Но девушка больше не хотела лезть на вершину. Она хотела спуститься к тому, кто ей дорог и сделала шаг вниз. Камень под ногой не обрушился.

— Я иду, — сказала она. — Слышишь?

— Слышу, — ответил он. — Я тоже иду.

И они пошли. Каждый в своём мире, но теперь — навстречу другому.

Ребята старались доверять ощущениям и идти навстречу друг другу. Алессар шёл размеренным шагом по бесконечному серому полю, которое не менялось, сколько бы он ни делал шагов. Юнда спускалась вниз по каменной горе, которая всё так же норовила осыпаться под ногами в пустоту. Они не знали, сколько времени понадобится, чтобы дойти друг до друга, но знали, что не перестанут идти. Им удавалось лишь перекидываться редкими фразами, представляя, что они общаются с помощью камня, который должен был быть в пустом кармане.

— Ты ещё там? — спросил Алессар, когда усталость снова сбила его с ног, и он рухнул в траву, даже не пытаясь подняться.

— Я здесь, — ответила Юнда. Голос девушки звучал тише, прерывистее — скала стала круче, и каждое слово теперь давалось с трудом. — Я спускаюсь, хоть и медленно, но непрерывно.

— А я прилёг кайфануть, но уже встаю. — Он посмотрел на пустой горизонт. — Юнда, а есть ли смысл? Может, это всё бесконечно?

— Не знаю. — Она остановилась на очередном выступе, прижалась спиной к холодному камню. — Но если я остановлюсь, то точно останусь здесь навсегда. А я не планировала оставаться.

— Я тоже не хочу.

Он закрыл глаза. Страх накатывал словно волны в шторм и накрывал с головой. Но даже такой далёкий голос Юнды грел сильнее июльского солнца.

— Алессар, — сказала она. — Ты помнишь, как мы впервые пошли вместе гулять?

— Да, я всё-таки решился взять твой номер и позвонил.

— Ага, после третьей «случайной» встречи, я уж думала, ты никогда не спросишь.

— Я сильно нервничаю, когда происходит что-то важное, из-за этого туплю.

— Это не важно. — Она помолчала. — Я рада, что ты позвонил тогда.

— Помню, ты не дала мне и слова вставить.

— Потому что слишком долго ждала твоего звонка.

— А я думал, что раздражаю тебя. Ты когда волнуешься, переходишь в защиту. — Он улыбнулся, хотя никто этого не видел. — Ну, это я уже потом понял. А тогда подумал: «Какая же она умная. И какая же странная».

— Странная?

— Ну, ты помнишь, какие лекции ты мне читала?

— Но ты ведь всё слушал.

— Я слушал, чтобы ты не отключилась.

Кажется, ветер, что дул в мире Юнды, немного стих. И даже шелеста сухой травы Алессар больше не слышал.

— Алессар, — сказала Юнда. — Ты правда приходил на вокзал?

— Правда, ромашки купил эти дурацкие. Потом мать позвонила, сказала, что мелкого не с кем оставить, а ей на собеседование позарез надо. У меня денег на телефоне не было, чтобы тебе написать.

— А потом?

— А потом я расстроился, что ты не перезвонила. Ну и знаешь, наверное, оттого, что облажался тоже. В общем, от огорчения ушёл в онлайн-игрушку с головой.

— Почему ты мне ничего не объяснил?

— А ты не просила.

Они снова замолчали. Каждый из них чувствовал призрачное тепло в одном из карманов своей одежды.

— Мы оба дураки, — сказала Юнда.

— Наконец-то не только я.

— Алессар, а день рождения?

— Забыл, — слова давались ему тяжело, но он продолжил. — Я с этой игрой вообще про всё забыл, знаешь, будто не жил вовсе.

— Теперь поняла.

— А ты ромашки хоть любишь?

— Терпеть не могу.

Она едва различимо засмеялась, но он услышал и тоже улыбнулся.

— Юнда, — сказал парень. — А ты помнишь, из-за чего мы первый раз поругались?

— Как тут забыть! Ты назвал биологию скучной!

— А ты сказала, что моя специальность — бить людей.

— К чему ты ведёшь?

— Ты была права. Я выбрал охранную деятельность, потому что мама сказала: «Хоть какая-то работа». А сам я никогда не хотел быть охранником.

— А кем ты хотел быть?

— Не знаю. — Он посмотрел на свои грязные руки. — Комиксы рисовать. Но это же несерьёзно, правда?

— Почему?

— Потому что денег не заработаешь. Потому что мама скажет: «Опять ерундой занимаешься». Потому что я даже рисую плохо.

— Ты рисовал мне пони Рикки, но он больше был похож на утку.

— Вот видишь.

— Но утка была смешная, — мягко сказала Юнда. — А для комикса это плюс.

Он не ответил, в горле встал ком.

— Алессар, — позвала она. — Ты здесь?

— Здесь. Просто… знаешь, мне нравится рисовать. Если бы я тренировался, то, может быть, мои кони перестали бы быть смешными.

— Потом они вышли бы убогими.

— Ну спасибо.

— Я не договорила. Убогими, но милыми.

Он фыркнул.

— А затем появился бы первый конь, который походил бы на коня. Это неизбежно произошло бы, Алессар.

— Юнда, — перебил он. — А ты кем хотела стать?

— Крутым биологом, как в фильмах, где люди в белых халатах спасают мир.

— А сейчас?

— Сейчас я учусь на лаборанта. Буду брать анализы у старушек в поликлинике. — Она вздохнула. — Тоже ничего, но мир спасать не позовут.

— Но ты же умная.

— Умная? — она горько усмехнулась. — Я списываю, Алессар. Я ничего не знаю на самом деле, просто умею делать умный вид.

— Это неправда! Я помню, как ты рассказывала мне про болезнь Крона. Я про такую даже не знал.

— Это я вычитала в интернете, чтобы произвести на тебя впечатление.

— Произвела.

— Правда?

— Правда. — Он помолчал. — Ты всегда производишь впечатление. Тебе не обязательно для этого даже что-то говорить.

Вспышка тепла разлилась по груди, заставив сердце биться чаще.

— Алессар, — сказала Юнда. — Мы уже близки к тому, чтобы выбраться отсюда?

— Нет. Но, кажется, мы стали ближе.

Она посмотрела вверх: гора всё ещё была высокой. Потом вниз и удивилась: туман рассеялся, демонстрируя подножие. Неясно было, как оно далеко, но Юнду всё равно это очень впечатлило.

— Я вижу землю внизу, — сказала она. — Настоящую землю.

— А я вижу дерево. — Он прищурился. — Всего одно на линии горизонта. Оно всегда там было?

— Не знаю. Может, мы просто не замечали этого.

— Может, потому что смотрели в себя, а не вокруг?

Она не ответила, они оба знали, что это правда.

— Нам нужно придумать, как выбраться, — сказал Алессар, глядя на дерево, которое теперь казалось чуть ближе. — Мир изменился, и я думаю, приближение выхода можно как-то ускорить.

— Я думала об этом, — ответила Юнда. — Наверное, выход приблизится, когда мы ещё что-то узнаем друг о друге.

— Я уже признался во всём: я боялся, что ты меня бросишь, что я ничтожество, что у меня нет будущего.

— Кажется, ничего не изменилось.

— И что теперь?

— Теперь… — она замолчала, подбирая слова. — Нужно что-то другое. Другое признание.

— Я принимаю тебя полностью, — сказал Алессар. — Ты не должна бросать курить или как-то меняться ради меня.

— Спасибо.

— Не перебивай. Ты единственный человек, который слушает меня. Который злится на меня, потому что я ей не безразличен.

— А ты? — спросила Юнда тихо.

— Я дурак, не выяснил всего и обиделся, чуть не потерял тебя.

— Ты не виноват. Мне так жаль те ромашки, что ты мне не подарил.

— Я могу новые купить, у меня у той бабульки скидка, ну, я надеюсь.

— А и купи! А я научусь их любить, потому что это ты подарил.

— Замётано. Но если серьёзно, то какие цветы ты любишь? А то нам ещё пропущенный день рождения отмечать.

Камень вспыхнул ярко-зелёным. Трава вокруг Алессара стала чуть зеленее, скала под ногами Юнды — чуть устойчивее.

— Алессар, — сказала она. — Дерево, которое ты видишь — оно какое?

— Одинокое, старое, с кривыми ветками.

— А земля внизу всё такая же серая?

— Нет, — он прищурился. — Кажется, зелёная.

— Моя тоже. Я раньше не замечала, смотрела только вверх.

— А я только вперёд.

— Может, нам нужно не идти навстречу, а смотреть в одну сторону?

— Как это?

— Не знаю. — Она закрыла глаза. — Давай попробуем представить одно и то же. Наше любимое место: скамейку в парке.

— С облупившейся краской?

— Да. Со всеми трещинками.

— И ветром, который постоянно летит с реки.

— И запах сигарет.

— И банка «Гориллы» в моей руке.

Они замолчали. Каждый представлял скамейку, речку за ней, редкие фонари старого парка, но самое главное — друг друга. И мир вокруг начал таять медленно, как туман на утреннем солнце. Трава становилась зелёной, небо — синим, гора — ниже, поле — уже.

— Получается, — прошептал Алессар.

— Кажется, да, — ответила Юнда.

Она почувствовала под ногами твёрдую землю и открыла глаза. Девушка стояла на аллее парка. Вдалеке горели фонари, а рядом — скамейка с облупившейся краской. На скамейке уже сидел Алессар в дырявых джинсах и красной футболке «Metallica». Он сжимал в руке треугольный камень с отпечатком лапки, на котором теперь виднелось шесть трещинок с подсветкой.

— Ты, — сказал он.

— Ты, — ответила она.

Они смотрели друг на друга, и никто не знал, что сказать. Камень в его руке светился спокойным тусклым зелёным цветом.

— Юнда, — сказал Алессар. — Я…

— Знаю, — перебила она. — Я тоже.

Она села рядом на скамейку, так близко, что её бедро касалось его ноги.

— Не молчи, — сказала она. — Пожалуйста.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Люблю и не хочу тебя терять.

— А я не хочу терять тебя. Не хочу быть идеальной, и тебе не нужно больше врать.

— Я больше не буду.

— И я не буду.

Он протянул руку. Она взяла её и переплела их холодные от привычного ветра пальцы.

— Что теперь? — спросил он.

— Не знаю, — она посмотрела на него. — Может, просто будем вместе?

— Будем.

Камень мигнул в последний раз и погас. Не навсегда, конечно. Ребята сидели на лавке, держались за руки и смотрели на старые дубы, что были рядом со скамейкой. Они повернулись к реке спиной, пускай себе течёт, а они просто тихонько побудут тут вдвоём.

Всё началось с дешёвого сладкого портвейна, который Алессар купил в ларьке по акции «два по цене одного». Ребята сидели на кухне, пока мать Алессара была на ночной смене, а младшие братья ночевали у бабушки. Юнда курила прямо у плиты, даже не открывая форточки. Дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом жареной картошки и застоявшегося жира. Из колонки привычно играла «Агата Кристи». Сначала «Сказочная тайга», потом «Опиум для никого», потом «Как на войне».

— Ты слышал? — спросила Юнда, выпуская дым в такт музыке. — «Я на тебе, как на войне, а на войне, как на тебе».

— Слышал, — Алессар отхлебнул портвейна прямо из горла, поморщился. — Жёстко.

— Красиво, — поправила она. — Это не про жесть, а про то, что любовь — это битва. И каждый хочет победить.

— Ты что, хочешь войны?

— Я хочу, чтобы не было скучно.

Они смотрели друг на друга, и глаза их блестели от недавно обретённого счастья. На столе валялись карты — играли в дурака и верю не верю, но уже бросили. Фильм «Ворон» на ноутбуке давно закончился, экран погас, оставив после себя только готический саундтрек.

— Поцелуй меня, — сказала Юнда.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он поцеловал. Её губы пахли табаком, дешёвым вином и клубничной помадой. Вкус был странный, неправильный, но хотелось ещё. Потом они нашли в интернете сообщество местных готов. Мрачные аватарки, стихи про смерть, и получили первое приглашение на «сходку» в подвал местного ДК. Когда пришли на место, Алессар крикнул: «Есть тут кто живой?» Ему ответили через пять минут: «Живых нет, есть только уставшие».

Через неделю в его квартире собралась сомнительная на вид компания. Девушка с ирокезом, выкрашенным в зелёный, представилась Морганой. Парень в длинном плаще с кучей нашивок — Аид. Ещё две депрессивные девицы в чёрных корсетах, которые представились шёпотом, так что имён никто не запомнил. И молчаливый тип в очках, который всё время крутил в руках зажигалку.

— О, у вас портвейн, — сказала Моргана, закидывая ноги на стол.

— Класс, а мы обычно абсент пьём.

— Абсент дорого, — ответил Алессар.

— Зато эффектно.

Они пили, курили, слушали «Агату Кристи» на повторе. Кто-то принёс гитару, но играть никто не умел — просто били по струнам по очереди, извлекая ноты, похожие на крик. Кто-то рассказывал, как ходил на кладбище и фотографировался на фоне чужого памятника. Юнда смеялась, хотя обычно такое её бесило. Алессар смотрел на неё и чувствовал, что они свернули на кривую дорожку, но останавливаться не хотелось.

— Сыграем в карты? — предложил Аид, доставая колоду с черепами.

— На что? — спросил Алессар.

— На желания. Кто проигрывает — выполняет желание победителя.

Юнда согласилась первой, Алессар нехотя, только потому, что играла она. Играли в «пьяницу», потом в «дурака», потом в «козла». Моргана выигрывала чаще всех.

— Ты проиграла желание, — сказала она Юнде. — Сними кофту.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, что под ней.

Юнда сняла. Под кофтой оказалась чёрная майка. Ничего особенного.

— Скучно, — разочарованно протянула Моргана. — А я надеялась увидеть тату.

— У меня нет тату.

— У всех готов есть тату.

— А я и не гот. Я ещё не определилась.

Моргана закатила глаза, Аид усмехнулся. Потом пили портвейн уже из горла, не чокаясь. Кто-то включил «Чёрную луну». Дым в комнате стоял такой густой, что лица казались призрачно прозрачными.

— Вы слышали? — спросила одна из девиц в корсете. — «Боль — это боль, как её ты ни назови. Это страх — там, где страх, места нет любви».

— Философия, — кивнула Моргана. — Готы умеют жить в симбиозе с болью.

— И спокойно умирать с ней, — добавил Аид.

Юнда закурила очередную сигарету. Алессар открыл вторую бутылку. В голове шумело, но это был приятный шум — как волны, которые накатывают с силой и уносят мысли.

— Ты доволен? — спросила Юнда, когда гости ушли за полночь. На пепельнице гора окурков, на полу — пустые бутылки и осколки от разбитой кружки.

— А ты?

— Я не знаю. — Она зажгла ещё одну сигарету от старой.

— Это весело, но почему-то и грустно.

— Потому что мир сложный, — сказал Алессар.

— Потому что мы пытаемся убить себя медленно, — поправила она. — И нам это нравится.

Он не ответил. Включил «Опиум для никого» — про «белого маньяка» и «смерть танцует на костях». Юнда подпевала, закрыв глаза, голос девушки звучал глухо, как из подвала. Камень на столе мигнул багровым, но они не заметили. Такие вечера стали рутиной. Два-три раза в неделю, когда мать Алессара уходила в ночную смену, квартира превращалась в притон. Портвейн, сигареты, «Агата Кристи». Иногда добавлялась дешёвая настойка «Боярышник», от которой у Юнды наутро болела голова. Иногда приходили новые люди — знакомые знакомых, которые тоже называли себя готами, но больше походили на алкашей в чёрном.

— Они странные, — сказал Алессар однажды, когда очередная компания ушла, оставив после себя горы мусора.

— Мы тоже, — ответила Юнда. — Мы пьём портвейн на кухне и слушаем песни про опиум. Какая разница?

— Разница есть. Они не похожи на нас.

— А какие мы, Алессар? Ты ещё помнишь?

— Нет. Но ты знаешь, и это главное.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Они перестали гулять по парку, перестали сидеть на скамейке у реки. Вместо этого — душная кухня, залитая светом люминесцентной лампы, которая моргала каждые пять минут. Юнда курила прямо в квартире, даже не открывая форточку. Алессар уже не морщился — привык.

— Ты стала больше курить, — заметил он.

— А ты стал больше пить, — ответила она.

— Потому что мне грустно.

— А мне грустно оттого, что тебе грустно.

Они смотрели друг на друга, в их взглядах не было прежнего тепла, зато появилась сильная усталость.

— Может, хватит? — спросил Алессар. — Может, не надо больше звать этих людей?

— А что мы будем делать вдвоём?

— Не знаю. Смотреть кино, гулять.

— На улице холодно.

— Ну так надень шапку.

— Мне не идут шапки. Я в них как чучело.

— Юнда, мне это всё не нравится.

Она затушила сигарету, подошла к нему, села на колени, обняла. Он чувствовал запах дыма, портвейна и её духов — дешёвых, цветочных, которые уже не перебивали вонь морального разложения.

— Мы скатываемся, — прошептала она ему в ухо. — Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И нам это нравится?

— Не знаю. Мне не нравится, но я не могу остановиться.

— Потому что это как опиум, — сказала Юнда. — Ты знаешь, что это медленная смерть, но тебе всё равно. Потому что без этого уже скучно.

— Тебе со мной скучно?

— Нет, с тобой интересно. Но мы оба делаем вид, что нам нужны эти дурацкие вечеринки, чтобы быть крутыми. А на самом деле мы просто боимся остаться вдвоём.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. В колонках заиграла новая песня — «Сердцебиение». Юнда закрыла глаза, прижалась к нему крепче.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Нет. Только твоё шумное дыхание.

— Потому что сердце бьётся тихо. Его можно услышать только в тишине.

— А у нас никогда не бывает тишины.

— Вот именно.

Они замолчали. Камень на столе мигнул ярко-бордовым, и на этот раз Алессар заметил.

— Он опять светится, — сказал он.

— Не обращай внимания.

— Но он никогда не светится просто так.

— Алессар, — Юнда открыла глаза, посмотрела на него устало. — Пожалуйста, не сейчас. Я хочу просто посидеть с тобой.

— Хорошо, — сказал он и обнял её крепче.

Но камень продолжал мигать. Багровый свет пульсировал в такт их медленному саморазрушению. А они делали вид, что ничего не замечают. Так они и уснули на диване в обнимку. Алессар открыл глаза первым, и вокруг была уже не комната: грязные опилки под ногами, погасшие софиты, запах гуталина и портвейна. Где-то играла «Агата Кристи», но замедленная, зловещая, как похоронный марш. Над головой распластался чёрный шатёр, рваный полог которого хлопал на ветру.

— Юнда? — позвал он.

— Я здесь, — ответила она из темноты. — И, кажется, я в платье.

Он подошёл ближе. На Юнде было белое кружевное старомодное платье, но в самом низу подол его был чёрным, будто обожжённым. Лицо девушки было слишком бледным, губы накрашены помадой цвета старой крови.

— Ты как невеста на собственных похоронах, — сказал Алессар.

— А ты — клоун, — она указала на него.

Алессар опустил глаза. На нём был дурацкий костюм: широкие полосатые штаны, подтяжки, бабочка. Лицо набелено, губы растянуты краской в улыбку. На голове — маленькая шляпа с цветком.

— Я не клоун.

— Посмотри в зеркало.

Старое, в трещинах, зеркало нашлось тут же. Алессар глянул в отражение и отшатнулся. Он был клоуном, но не тем, что весёлые, а тем, с жутких картин — с красным носом, который казался истекающим кровью, и глазами, подведёнными чёрным.

— Что это за место? — спросил он.

— Карнавал, — раздался голос из динамиков. — Добро пожаловать на представление!

Из темноты вышли фигуры: клоуны — высокие, низкие, толстые, худые. У каждого на лице застыла неестественная улыбка. В руках — музыкальные инструменты: скрипки, трубы, барабаны. Они играли музыку, но звук был фальшивым, режущим слух.

— Мы здесь главные, — сказал клоун в цилиндре. — А вы — наши гости и будете развлекать публику.

— Какую публику? — спросила Юнда.

Клоун указал на трибуны. Там никого не было — только пустые кресла, обтянутые бархатом. Но Алессару интуитивно показалось, что кто-то в них сидит.

— Играйте, — сказал клоун. — Или умрёте.

— От чего? — Алессар усмехнулся. — От смеха?

Клоун перестал улыбаться. Лицо его стало серьёзным, даже злым.

— От тоски, — сказал он. — Здесь умирают от тоски.

Юнда взяла Алессара за руку, пальцы девушки были ледяными на ощупь.

— Мы справимся, — прошептала она.

— Уверена?

— Нет, но, кажется, выбора у нас нет.

Карнавал начался. Их поставили в центр арены. Клоуны расступились, образовав круг. Тусклый, мигающий свет софитов выхватывал из темноты то рваную сетку, то старый барабан с дырой, то кучу тряпок, похожую на тело. Музыка звучала всё так же фальшиво, но теперь к ней добавился тихий, настойчивый звук, похожий на кашель, смех или всхлип.

— Представление начинается, — объявил клоун в цилиндре. — Первый номер. Дуэт. Игра в карты.

Из рукава его балахона вылетела колода с черепами, шприцами, бутылками и сигаретами. Карты рассыпались по опилкам, и каждая встала вертикально, образуя круг.

— Правила простые, — сказал клоун. — Вы тянете карту. Если выпадает череп — вы проиграли. Если шприц — вы проиграли. Если бутылка — вы проиграли. Если сигарета — вы проиграли.

— То есть мы всегда проигрываем? — спросил Алессар.

— Всегда, — мерзко улыбнулся клоун. — Но наказания разные. Итак, дама ходит первой.

Юнда подошла к кругу, опустилась на колени. Пальцы девушки дрожали, но она выбрала карту наугад. На ней была нарисована сигарета.

— Курение, — прочитал клоун. — Наказание: выкурить пачку на скорость, не останавливаясь.

— Это легко, — сказала Юнда.

— Посмотрим.

Перед ней появилась пачка «Винстона» и зажигалка. Юнда закурила первую — дым пошёл в нос, глаза заслезились. Вторую — горло сжалось. Третью — её вырвало прямо на опилки.

— Слабовато, — заметил клоун. — Так ты придёшь к раку лишь годам к сорока, а у меня НЕТ СТОЛЬКО ВРЕМЕНИ! — на последней фразе клоун разразился громким хохотом.

— Меня это больше не успокаивает, — прохрипела Юнда. — Теперь это просто… гадость.

— Именно. Следующий! — командовал цилиндр.

Алессар подошёл к кругу, вытянул карту. На ней была бутылка.

— Пьянство, — объявил клоун. — Наказание: выпить бутылку портвейна за минуту.

— Пожалуйста, — Алессар взял бутылку, запрокинул голову. Сладкий, противный портвейн лился в горло, но он пил, пока не опустела половина. Потом его тоже вырвало. Он упал на колени, опираясь руками на опилки.

— В вашей реальности ты пьёшь, чтобы забыться, — жалобно сказал клоун. — Здесь ты пьёшь, чтобы понять, что это НЕ РАБОТАЕТ! — хохот клоуна подхватили другие.

— Что вам от нас нужно? — спросил Алессар, вытирая рот.

— Правды. Мы хотим, чтобы вы сказали правду. Зачем вы это делаете? Зачем пьёте, курите, зовёте в дом незнакомцев? Зачем играете в эти игры?

— Потому что это весело, — ответил Алессар.

— Неправда.

— Потому что мы молоды и глупы.

— Неправда.

— Потому что мы боимся, — сказала Юнда. Голос её был тихим. — Боимся, что если останемся вдвоём, то поймём, что нам не о чем говорить. Боимся тишины, боимся, что настоящие чувства — это слишком для нас. Поэтому мы добавляем шума, дыма, алкоголя и странных людей.

— Правда, — кивнул клоун. — Это уже ближе.

Он щёлкнул пальцами. Карты исчезли, а на их месте возникли белые, с прорезями для глаз маски на длинных палках. Клоуны подхватили их, понесли к лицам Алессара и Юнды.

— Теперь вы — часть представления, — сказал клоун в цилиндре. — Вы будете играть роли. Он — клоун, который не умеет смешить. Она — невеста, которая не хочет замуж.

— Но я хочу замуж, — сказала Юнда.

— А ТЕБЯ ТУДА НИКТО НЕ ПОЗОВЁТ! — заорал клоун прямо в ухо девушке.

Ребята снова вышли на арену. Софиты осветили белые маски, под которыми были белые лица с чёрными тенями под глазами. Вокруг бегали клоуны с хлопушками, которые стреляли не конфетти, а пеплом.

— Твоя очередь, — сказал клоун Алессару. — Рассмеши публику.

Алессар посмотрел на пустые кресла. Ему показалось, что они шевелятся, будто кто-то невидимый сидел там и ждал шоу.

— Я не умею, — признался он.

— ПРИДЁТСЯ НАУЧИТЬСЯ! Ну же, расскажи анекдот.

— Какой?

— Любой.

Алессар задумался. Потом сказал:

— Встречаются два голубя. Один говорит: «Ты слышал, что люди нас боятся?» Второй отвечает: «Да ладно, мы же маленькие и безобидные». Первый: «А ты попробуй клюнуть человека в лоб». Второй клюнул, и человек упал. Первый говорит: «Вот видишь, мы — монстры».

Тишина, но после из пустых кресел донёсся сухой, каркающий, похожий на кашель смех.

— Он засмеялся! — удивился клоун. — Кто?

— Не знаю, — ответил Алессар. — Но, кажется, там кто-то есть.

— Там всегда есть зрители. Это те, кто умер от тоски. Они смотрят на вас и ждут, когда вы присоединитесь к ним.

Юнда вздрогнула.

— Мы не умрём.

— Посмотрим, — оскалился цилиндр.

Следующим номером был танец. Юнду и Алессара заставили кружиться в вальсе, но музыка сбивалась, то ускоряясь до безумия, то замедляясь до полной остановки. Они спотыкались, падали, вставали. Опилки прилипали к платью Юнды, к штанам Алессара. Маски мешали дышать.

— Хватит, — сказал Алессар, срывая маску. — Мы не будем вам подчиняться.

— Сорвал маску, — констатировал клоун. — Тогда ты должен сказать правду.

— Я уже сказал. Мы боимся.

— МЕНЯ ЭТО НЕ УСТРАИВАЕТ! Дай мне упиться твоим страхом, ну же, чего ты молчишь? — то кричал, то шептал Алессару в ухо цилиндр.

Алессар посмотрел на Юнду. Та стояла рядом, всё ещё в маске, но он знал, что под ней уставшее, напуганное до чёртиков дорогое лицо.

— Я боюсь, что она меня бросит. Боюсь, что я её не заслуживаю. Боюсь, что всё, что у нас есть — это портвейн и «Агата Кристи». А если убрать шум, то останется пустота.

— А ты? — клоун повернулся к Юнде.

Она тоже сняла маску.

— Я боюсь, что он прав. Боюсь, что мы действительно скатываемся. И что я не могу это остановить, потому что мне нравится быть с ним. Мне нравится, когда он пьёт, потому что тогда он расслабленный. Мне нравится, когда я курю, потому что это даёт мне паузу, когда ничего не нужно говорить. Но эти паузы стали слишком длинными. Мы перестали разговаривать вообще. Мы просто существуем рядом, отравляя себя.

— И что же вы будете делать? — спросил клоун.

— Не знаю, — ответили ребята хором.

— А мы знаем, — гадкий клоун подошёл ближе. — Вы будете продолжать, потому что это легче, чем меняться. Вы будете пить, курить, звать чужих людей в дом. Вы будете слушать эту музыку и думать, что она про вас. А на самом деле она про то, как вы боитесь жить. А потом… — он крутился вокруг них как змея. — ВЫ ВСЕ УМРЁТЕ ОТ ТОСКИ!

— Неправда, — сказал Алессар.

— ПРАВДА! Но у меня есть ещё кое-что для вас. — Клоун махнул рукой. В центре арены появился такой же, как на кухне у Алессара, столик. На нём стояли две кружки чая: одна с сахаром, другая без. Пепельница, полная окурков, и бутылка портвейна.

— Выбирайте, — сказал клоун. — Продолжить игру или остановиться.

Юнда посмотрела на Алессара, парень посмотрел на неё в ответ.

— Я хочу чай, — сказал он.

— С сахаром? — спросила она.

— С сахаром.

— И я без сахара?

— Как обычно.

Она взяла кружку без сахара. Он — с сахаром. Они чокнулись, как когда-то бутылками.

— Ты помнишь, как мы сидели на кухне в первый раз? — спросила Юнда.

— Помню. Нам достаточно было чая, но из-за стеснения разговор не шёл.

— И тогда ты решил купить алкоголь.

— Это помогло, и я боялся снова встретить эту неловкую тишину, поэтому стал покупать его чаще.

— Но раньше мы разговаривали без него. То, что мы теперь пара, ничего не меняет. Всё осталось как раньше. Нам не обязательно торопиться.

— Я ненавижу вкус портвейна. И запах твоих сигарет.

Карнавал начал таять. Клоуны растворялись в воздухе, оставляя после себя звук спущенного воздушного шарика. Софиты гасли один за другим. Шатёр оседал, как старая палатка.

— Вы выбрали жизнь, — донёсся голос клоуна в цилиндре. — Скучную, обычную, человеческую, надеюсь, вы не пожалеете.

— Не пожалеем, — сказал Алессар.

— По крайней мере, сюда возвращаться я точно не хочу, — добавила Юнда.

Они открыли глаза на диване. В комнате всё так же воняло дымом и портвейном. Колонки играли «Сердцебиение», чей текст был про тишину. Алессар протянул руку и выключил музыку.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— Давай больше не будем звать этих людей.

— Давай.

— И курить в квартире.

— Я согласна.

— И пить.

— А вот это сложно, — она хитро улыбнулась. — Но я попробую.

Он обнял её. Не как раньше — пьяно и отчаянно, а спокойно, как родного человека.

— Ты слышишь? — спросила она.

— Что?

— Как бьётся моё сердце.

— Теперь слышу.

— Потому что мы перестали шуметь.

Камень на столе мигнул зелёным, как весенняя трава, — и погас.

После карнавала они не пили уже три дня. Не то чтобы дали зарок, просто не хотелось. Портвейн, оставшийся с прошлого раза, Алессар вылил в раковину. Юнда не курила при парне и с удивлением отметила, что и одной курить уже совсем не тянет.

— Завтра пятница, — сказал он как-то вечером. — Мать в ночную, мелкие у бабушки.

— И?

— И я подумал… может, сходим куда-нибудь? Помнишь, ты на крышу хотела?

Юнда подняла голову.

— На крышу? Ты серьёзно?

— А что? Ты говорила, что никогда там не была. Я с пацанами лазил в последних классах школы.

— И как?

— Холодно, но красиво. Звёзды и правда ближе.

Девушка помолчала, затем едва заметно кивнула.

— Хорошо. Давай завтра.

Ребята в сумерках поднялись по пожарной лестнице наверх. Алессар шёл первым, подсвечивая путь фонариком на телефоне. Юнда шла следом, цепляясь за ржавые перекладины и ругаясь сквозь зубы, когда подол куртки цеплялся за выступы.

— Это вообще законно? — спросила она, когда они наконец выбрались на плоскую крышу.

— А что нам сделают? Выгонят? — Он усмехнулся. — Мы уже на крыше. Куда тут выгонять?

Она огляделась. Вокруг — серые плиты, вентиляционные трубы, пара торчащих антенн. А внизу далёкие, разноцветные огни города. Над головой глубокое, усыпанное точками звёзд, небо.

— Красиво, — прошептала Юнда.

— Я же говорил.

Они сели на кусок рубероида, который Алессар предусмотрительно захватил из дома. Ветер дул в лицо, но не сильно — так, чуть холодил щёки.

— Прохладно, — сказала Юнда.

— Держи. — Он снял куртку, накинул ей на плечи. — Я в свитере.

— Ты замёрзнешь.

— Не-а, у меня кровь горячая.

Она не стала спорить. Придвинулась ближе, уткнулась носом ему в плечо. Так и сидели молча, глядя на звёзды. Внизу шумел далёкий, чужой, не имеющий к ним никакого отношения город.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А ты веришь, что эти точки — далёкие солнца? И что у них могут быть свои планеты? И что где-то там, может быть, есть кто-то, кто тоже сидит на крыше и смотрит на нас?

— Я верю, что это есть. — Он помолчал. — Но мне кажется, они нас не видят. Потому что мы слишком маленькие.

— Или слишком далёкие.

— Или слишком глупые, чтобы подать сигнал.

Она хмыкнула. Потом тихо призналась:

— Меня травили в школе. Не в старших классах, а в младших. Лет с одиннадцати.

— За что?

— Да за всё. Называли страшной и неприятной. Давали клички всякие обидные. — Она усмехнулась. — Смешно, правда? Сейчас я курю и матерюсь, а тогда я боялась выходить в коридор. Мальчишки дразнили, а девочки делали вид, что меня не существует.

— И что ты делала?

— Молчала, терпела, а потом начала учиться. Поняла, что если я буду лучшей в классе, то учителя меня защитят. — Юнда печально улыбнулась. — Но это не сработало, и тогда я забила на то, чтобы быть «хорошей». Курить начала.

— Курить это лишнее, — сказал Алессар. — Но больше тебя никто не посмеет обидеть.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты уже не та маленькая девочка. И ты не одна.

Юнда всхлипнула. Слеза скатилась по щеке, повисла на подбородке.

— Я никогда никому этого не рассказывала. Даже маме.

— А почему сейчас рассказала?

— Потому что ты… — она замялась. — Потому что ты не смотришь на меня как на умницу. Ты смотришь на меня как на человека и смотрел даже тогда, когда я скатывалась на дно и тянула тебя за собой.

— Да я тоже не без проблем, Юнда.

— У тебя есть проблемы? — она попыталась улыбнуться. — Ты же всегда такой… беззаботный.

— Это маска, — сказал Алессар. — Как твои пятёрки. — Он замолчал. Теперь настала его очередь собираться с мыслями. — Мой отец умер, когда мне было четырнадцать, — сказал он. — Просто… лёг спать и не проснулся.

— Алессар…

— Не надо. Я сам. — Он сжал кулаки. — Он был всегда весёлым. Шутил, смеялся, дурачился. А потом мать закричала, приехала скорая, и его увезли. Врачи сказали — сердце. Врождённый порок, который никто не заметил.

— Ты его видел перед смертью?

— Да. Мы смотрели футбол по телевизору. Он пил пиво, я — колу. Смеялись над ведущим, который перепутал фамилии. А потом он сказал: «Сынок, я в душ». И всё, больше я его не видел.

— И что ты делал тогда?

— Помню, как мать выла возле него. А я… я не пошёл. Испугался. Стоял в коридоре и слушал, как она плачет. А потом приехала скорая, и его увезли. Я даже не попрощался.

— Ты не виноват.

— Знаю. Но иногда кажется, что если бы я помог ей тогда, она не была бы такой сейчас. Ты же знаешь маму, она стала очень чёрствой.

— Так не работает, — тихо сказала Юнда.

— Я знаю. Но внутри теперь всегда сидит страх, что я потеряю кого-то важного. И поэтому я боюсь, что ты меня бросишь. Поэтому я пил и звал этих странных людей.

— А теперь?

— Теперь я здесь, с тобой на крыше. И это волнительно, но не страшно.

Она взяла его за руку, и он сжал её холодные пальцы в ответ.

— Мы оба сломленные, — сказала Юнда.

— Похоже на то.

— Но, может, вместе сможем починить друг друга?

— Или хотя бы не доломать окончательно.

Она засмеялась сквозь слёзы, которые всё ещё текли по щекам. Он тоже улыбнулся.

— Юнда, — сказал он. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю.

— Потому что я реву тут как дура?

— Потому что ты говоришь правду. Даже когда она очень болезненная.

— Ты тоже.

Они сидели на крыше, держась за руки, и смотрели на звёзды. Внизу шумел город, теперь они знали, что у них есть самая сильная опора — человек, что смотрит на тебя с обожанием.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А камень что?

Он пощупал карманы. Нашёл в куртке, которую накинул на неё.

— Вот. Холодный. Не светится.

— Может, он больше не нужен?

— Может. — Он повертел треугольник в пальцах. — Или нужен, но не сейчас. — Оставим его. Пусть лежит. — Он убрал камень и посмотрел на небо. Нашёл самую яркую звезду. — Я хочу загадать желание, — сказал он.

— Какое?

— Если скажу — не сбудется.

Он не сказал, но она догадалась и загадала такое же.

После ночи на крыше ребята начали гулять по вечерам — без цели, просто так, держась за руки. Навстречу из кустов выскочил дворовый, рыжий, с ободранным ухом кот. Он посмотрел на людей жёлтыми глазами, зевнул и уселся прямо перед ногами.

— Смотри, — восторженно сказал Алессар. — Какой он миленький! — парень уже вовсю принялся тискать животное. — На тебя похож, Юнда!

— На меня⁈ — возмутилась девушка. — Я вообще-то собак люблю.

— А кошки тебя любят. Видишь, как он на тебя смотрит.

— Он на тебя смотрит.

Кот перевёл взгляд на Алессара, чихнул и демонстративно отвернулся.

— Обиделся, — констатировал Алессар. — Наверное, не понравилось, что мы спорим, вместо того чтобы чесать его. Ну же, Юнда, погладь котика.

— Я не хочу, ему это не нужно. Он сам по себе.

— Все кошки сами по себе.

Кот вдруг встал, потянулся и направился к девушке. Зверь заурчал и начал тереться о ноги.

— Ты ему нравишься, — с гордостью сказал Алессар.

— Он мне все джинсы шерстью уделает.

— Кошки любят дурацкие вещи.

— Мои штаны не дурацкие!

— Юнда, ну что ты так нервничаешь, — Алессар присел на корточки возле её ног и продолжил тискать кота. — Жалко его. Есть, наверное, хочет.

— И что? У меня с собой ничего нет.

Кот коротко, требовательно мяукнул. Потом ещё раз. Потом протянул лапу и вытянул в затяжку ниточку штанов Юнды.

— Осторожно, — сказала Юнда. — Он царапается.

Но кот не царапался, он с силой ударил лапой по голени девушки и мир вокруг поплыл болью и кругами перед глазами.

— Ах ты, мелкий, — трясла уже свободной ногой Юнда в незнакомом мире.

Перед взором раскинулся город, в котором всё было сделано для кошек. Дома — с когтеточками вместо стен. Улицы — устланы мягкими ковриками. Фонари — в виде клубков ниток, которые светились тёплым жёлтым.

— Это… — начала Юнда.

— Это рай, — блаженно закончил Алессар. — Я знал, что кошки правят миром.

— Они не правят миром.

— Посмотри вокруг.

Юнда посмотрела: по улице важно шествовал толстый британец в крошечной короне. За ним — два сфинкса в смокингах. А на перекрёстке сидел регулировщик — полосатый кот с жезлом в лапе.

— Это бред, — сказала она и попыталась проморгаться.

— Это прекрасно.

— Мы застряли в мире, где кошки — главные.

— Мы не застряли, нас пригласили в гости.

Алессар сделал шаг вперёд, но Юнда схватила его за руку.

— Стой. Они все смотрят на нас.

Действительно, кошки остановились и повернули головы. Уставились своими жёлтыми, зелёными, голубыми глазами.

— Чего им надо? — прошептала Юнда.

— Не знаю. Может, приветствуют?

— Или оценивают, насколько мы вкусные.

Из толпы кошек вышел огромный мейн-кун. На нём была мантия из пуха, а на голове — корона из перьев. Он посмотрел на гостей сверху вниз и сказал:

— Мяу.

— Он сказал «мяу», — перевёл Алессар.

— Я поняла.

— Но он сказал это с достоинством. Как король.

— Алессар, кошки не говорят.

— Эта говорит. Ну или я понимаю их язык.

Мейн-кун шагнул ближе, обнюхал Алессара, потом Юнду. Фыркнул.

— Мяу, — повторил он, но теперь в голосе звучало недовольство.

— Ему не нравится твой запах, — сказал Алессар.

— Они и сами не благоухают, — огрызнулась Юнда. — Воняют рыбой и наглостью.

Король мейн-кун обиженно отвернулся и махнул лапой. Толпа кошек расступилась, открывая дорогу к высокому зданию с надписью «Центральный Котодром».

— Нас куда-то ведут, — сказал Алессар.

— Нас ведут на съедение.

— Не драматизируй. Кошки не едят людей.

— А ты проверял?

Он не ответил. Взял её за руку и повёл за мейн-куном. Котодром оказался огромным залом, полным кошек. Они сидели на подушках, на креслах, на люстрах. В центре стоял трон из картонных коробок, а на нём — белая пушистая кошка с голубыми глазами.

— Это королева, — прошептал Алессар. — Поклонись.

— А кто тот, правый? — на всякий случай подчинилась Юнда.

— Министр обороны.

— У них есть министр обороны?

— А ты видишь армию?

Юнда огляделась. Кошки с серьёзными мордами сидели вдоль стен, и у каждой на шее был ошейник с шипами.

— Они готовятся к войне? — спросила она. — С кем?

— С собаками. Или с пылесосами.

Королева подняла лапу, и наступила тишина.

— Люди, — сказала королева голосом, похожим на мурлыканье, но понять смысл слов было легко. — Зачем вы пришли в наш мир?

— Мы случайно, — почтительно ответил Алессар. — Нас выкинул дурацкий камень.

— Камень? — королева сощурилась. — Покажите.

Алессар достал треугольник. Королева спустилась с трона, подошла, понюхала, потом лизнула.

— Древняя магия, — сказала она. — Такие камни использовали наши предки, чтобы путешествовать между мирами.

— Мы знаем.

— Вы знаете, как его активировать?

— Нашими ссорами, — сказала Юнда.

— Ссорами? — королева вздохнула. — Люди такие шумные. Кошки не ссорятся. Это глупо.

— А как его активировали кошки?

— А я знаю? — Королева вернулась на трон. — Чтобы вернуться домой, вы должны пройти испытание. Один из вас должен погладить кота.

Кошки в зале одобрительно замурчали.

— Это всё? — удивилась Юнда.

— Не просто погладить. А так, чтобы коту понравилось. Наши коты капризные. Если вы погладите неправильно, мы вас не выпустим.

— А что вы с нами сделаете?

— Останетесь здесь, будете ухаживать за нами: убирать лотки, открывать банки с кормом.

Юнда побледнела.

— Я не буду убирать лотки.

— Тогда гладь правильно, — глаза королевы вспыхнули гневом.

Королева хлопнула в ладоши (лапы?). На арену выкатился рыжий, уже знакомый ребятам кот.

— Это тестировщик, — объявила королева. — Если он замурчит — вы свободны. Если нет — останетесь.

— Алессар, — прошептала Юнда. — Ты любишь кошек. Давай ты.

— Не могу. Он на тебя смотрит.

Рыжий кот уставился на Юнду жёлтыми глазами. Она сделала шаг назад.

— Я боюсь царапин.

— Он не поцарапает.

— Откуда ты знаешь?

— Он похож на того, который приходил к моему подъезду. Я его гладил, он мурчал.

— Ты его гладил?

— Ну да. Я всех котов глажу.

Юнда посмотрела на рыжего. Тот чихнул.

— Ладно, — сказала она. — Но если он меня укусит, я тебя убью.

— Договорились.

Она опустилась на колени. Кот не двинулся. Юнда протянула руку — медленно, дрожа.

— Привет, — сказала она. — Я тебя не трону.

Кот прищурился. Юнда коснулась его головы. Он не дёрнулся. Она погладила — раз, другой, третий. Кот закрыл глаза. И замурчал.

— Получилось! — закричал Алессар.

— Тише, — сказала королева. — Вы напугаете его.

Кот открыл один глаз, посмотрел на Юнду, лизнул её палец и спрыгнул с арены.

— Проходите, — объявила королева. — Вы свободны.

— Это всё? — спросила Юнда, поднимаясь.

— Это всё. Вы поняли главное: кошек можно бояться, но гладить их всё равно приятно.

— Я не боялась.

— Ты дрожала, — сказал Алессар.

— Это был страх перед ответственностью.

Королева махнула лапой. Мир вокруг закружился, и они снова оказались в парке. Рыжий кот сидел рядом и умывался.

— Он вернулся с нами, — заметил Алессар.

— Он вообще никуда не уходил, — ответила Юнда. — Это просто кот.

— Нет. Это тот их тестировщик.

Кот поднял голову, посмотрел на Юнду, прыгнул к ней на руки и свернулся клубочком.

— Он тебя выбрал, — сказал Алессар.

— Он просто греется.

— Он принял тебя. Как кошку.

— Я не кошка.

— Ты теперь кошачий человек.

Юнда хотела возразить, но кот замурчал громче, и она расслабилась.

— Ладно, — сказала она, поглаживая рыжего. — Может, кошки и правда неплохие.

— Давай его к тебе домой заберём?

— Не наглей.

Они сидели на скамейке, кот расположился на коленях у Юнды, камень привычно болтался в кармане у Алессара.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Я, кажется, поняла, зачем был этот мир.

— Чтобы ты перестала бояться кошек?

— Не только. Чтобы я поняла, что даже пугающее на вид можно полюбить, если дать себе время в нём разобраться.

— Это ты про котов или про меня?

— Про тебя, — она улыбнулась. — И про котов.

Он засмеялся.

Кот поднял голову, недовольно мявкнул и снова уткнулся носом в её ладонь, а в голове прозвучал мурчащий голос королевы: «До следующего мира».

— Ты чего такой нервный? — спросила Юнда, поправляя перед зеркалом в прихожей чёлку.

Она возилась уже минут десять — то ли от волнения, то ли от того, что хотела выглядеть особенно хорошо. Алессар стоял за её спиной в своей единственной приличной футболке (чёрной, без дырок) и чувствовал себя так, будто его ведут на допрос.

— Я не нервный, — ответил он, хотя руки его слегка дрожали. — Просто… зачем я там нужен? Я их не знаю. Без меня поболтали бы.

— Затем, что ты мой парень. А парней показывают подругам. Это закон.

— Чей закон?

— Женский.

Она повернулась, поправила ему волосы, одёрнула футболку. Потом чмокнула в щёку и вытолкнула за дверь.

— Не бойся, — сказала она уже на лестничной клетке. — Они хорошие.

— Страшнее твоих «хороших» может быть только моя мама, когда я прихожу в три ночи.

— Не преувеличивай.

Квартира Аринки находилась в новостройке на окраине. В коридоре стояли коробки — видимо, переезд случился недавно, но хозяйка уже успела развесить на стенах фотографии в рамочках. Алессар сжимал в руке букет хризантем (Юнда заставила: «Так положено, они обидятся, если без цветов») и чувствовал себя полным идиотом. Букет был слишком пышным, обёртка слишком блестящей, а сам он — слишком неуместным в этом коридоре с белыми стенами и запахом ванили.

— Расслабься, — шепнула Юнда перед звонком. — Улыбайся и говори комплименты. Женщины любят ушами.

— Какие?

— Любые.

— У них есть животные?

— Не знаю.

— Тогда мне нечего им сказать.

Дверь открыла высокая блондинка в розовом свитере — Арина. У неё были длинные наращённые ресницы и такая белоснежная улыбка, что Алессар на секунду зажмурился.

— Юндочка! — заверещала она, бросаясь обнимать подругу. — Ты похудела! Или это свитер так стройнит? Ой, привет! — она перевела взгляд на Алессара, оглядела его с головы до ног и одобрительно кивнула. — А это, наверное, твой? Ой, а ты ничего!

— Приятно познакомиться, — выдавил он, тыкая в девушку цветами.

— Ой, спасибо! Какие милые! — Арина приняла букет, понюхала, закатила глаза от показного удовольствия. — Настя, иди сюда! Тут Юндин парень пришёл!

Из кухни выплыла вторая девушка. Пониже, с тёмными волосами, собранными в высокий пучок — Настя. На ней был чёрный тонкий свитер, облегающий, как вторая кожа. Она улыбнулась Юнде очень тепло, обняла её, чмокнула в щёку. Потом перевела взгляд на Алессара. И в этом взгляде парень разглядел что-то липкое. Как будто она оценивала его, взвешивала, прикидывала, можно ли и как именно его использовать.

— Здравствуйте, — сказала она тихо, голос её прозвучал слишком мягко, слишком сладко, как сироп, который льют на блин, не спрашивая, хочешь ли ты.

— Привет, — ответил он, пожимая протянутую руку. Пальцы у Насти были холодными, и она задержала его ладонь в своей чуть дольше, чем нужно.

— Проходите на кухню, — позвала Арина, уже нарезая диетический хлеб. — Я чайник поставила. А ещё мама пирог передала, Юнда его любит.

— Обожаю! — Юнда скинула куртку, повесила на плечики, поправила перед зеркалом чёлку. — Алессар, разувайся, не стой в дверях.

Он разулся, поставил свои драные, с отклеившейся подошвой кеды рядом с аккуратными сапожками Арины и туфлями Насти. Они смотрелись чужеродно, как бомж на светском рауте. Кухня типично светлая, с занавесками в цветочек и магнитами на холодильнике. Пахло корицей и яблоком от пирога. На столе уже стояли фарфоровые, с золотым ободком, явно из сервиза «на всякий случай» кружки.

— Садитесь, садитесь, — суетилась Арина. — Юнда, ты как всегда — чёрный без сахара? А тебе, Алессар, с сахаром?

— Да, пожалуйста.

— Два кусочка?

— Один.

— Скромный, — заметила Настя, усаживаясь напротив. — А я люблю класть три.

Она улыбнулась ему приторной улыбкой — и Алессар вдруг подумал, что три кусочка сахара — это слишком много. Как и её улыбка.

— Юнда, ты давно не звонила, — сказала Арина, разливая чай. — Мы уж думали, ты забыла про нас.

— Да какой там забыла! — Юнда откусила кусок пирога, зажмурилась от удовольствия. — Просто учёба, экзамены, потом этот… — она кивнула на Алессара.

— Понятно, — Настя сделала глоток из своей кружки, не отрывая глаз от парня. — Влюблённым не до подруг.

— Да ладно вам, — смутилась Юнда. — Просто времени мало.

Девушки болтали о школе, о бывших одноклассниках, которые уже успели жениться, развестись, родить детей или уехать. О том, как директриса поседела за год. О том, что кабинет биологии наконец отремонтировали, но таблицы повесили старые, ещё с восьмидесятых. Алессар сидел молча, пил чай и кивал, когда нужно. Ему было скучно, не то чтобы он не любил Юндиных подруг — он их вообще не знал. И разговоры о людях, которых он никогда не видел, о событиях, в которых не участвовал, не добавляли веселья.

— А ты, Алессар, — обратилась к нему Арина, когда пауза затянулась. — Кем работаешь?

— Учусь ещё. На охранника.

— О, полицейский! — Арина захлопала в ладоши. — Юнда, ты будешь за мужем как за каменной стеной!

— Он мне не муж, — смутилась Юнда, краснея. — Мы просто встречаемся.

— Пока просто, — вставила Настя и снова посмотрела на него.

Взгляд её был странным. Алессар не мог понять — что в нём не так? То ли любопытство, то ли… что-то ещё. Какая-то неприятная, навязчивая внимательность. Как будто она видела его насквозь и находила в этом что-то забавное.

— А где вы познакомились? — спросила Настя.

— Во дворе, — ответил Алессар. — Я сидел на скамейке, она проходила мимо.

— Романтично, — протянула Арина.

— Не очень, — усмехнулась Юнда. — Он обрызгал мои джинсы.

— Из лужи, — добавил Алессар. — Случайно.

— Не случайно, а специально, — поддела Юнда.

— Специально кидать камни в лужу, когда рядом идёт девушка? Это было бы подозрительно.

— Всё, что ты делаешь, подозрительно.

Они засмеялись. Арина подлила чаю. Настя отрезала ещё кусок пирога. Арина сидела рядом с Юндой, Настя — напротив Алессара. И ноги у всех были под столом. Сначала Алессар не обратил внимания. Подумал — случайно. Нога задела ногу, бывает. Но когда Настя начала гладить его бедро, он понял, что это не случайность. Она делала это спокойно, невозмутимо, продолжая улыбаться Юнде и кивать её словам. Рука её была холодной, но уверенной. Она не смотрела на него — она смотрела на Юнду, слушала её, поддакивала. И при этом медленно водила пальцами по его джинсам, чуть выше колена. Алессар замер и не знал, что делать. Отодвинуться? Сделать вид, что ничего не происходит? Встать и уйти? Сказать Юнде?

— Ты чего такой красный? — спросила Юнда, поворачиваясь к нему.

— Чай горячий, — выдавил он.

— Так пей маленькими глотками.

— Ага.

Он отодвинул кружку. Под столом попытался отстраниться — сдвинул ногу, но Настя переместила руку выше. Теперь её пальцы лежали почти на его…

— Алессар, ты меня слушаешь? — спросила Юнда.

— Да, конечно. Про школу и про одноклассников.

— Я про пирог спросила. Вкусный?

— Очень, — сказал он, хотя не почувствовал вкуса.

Настя улыбнулась шире, чем следовало, и убрала руку.

— А вы надолго к нам? — спросила она, потягиваясь. — Может, фильм посмотрим? У меня есть «Бойцовский клуб», вы же любите такое?

— Нет, — ответил Алессар резче, чем следовало. — Юнда, нам пора.

— Почему? Мы только пришли.

— Мать звонила. Просила за хлебом зайти.

— Но мы же… — начала Юнда, но Алессар уже встал.

— Правда, пора. Извините, девчонки. Приятно было познакомиться.

Он взял Юнду за руку и потянул к выходу. Она сопротивлялась, улыбалась подругам, обещала позвонить, говорила, что в следующий раз они придут надолго. Арина обняла её на прощание. Настя — тоже.

— Приходите ещё, — сказала Настя, глядя Алессару в глаза. — Обязательно. — Она пожала ему руку и чуть задержала её в своей.

— Обязательно, — ответил он и почувствовал, как внутри всё переворачивается.

Ребята шли по улице. Вечерело, фонари ещё не зажглись, но небо уже потемнело, и первые звёзды проглядывали сквозь облака.

Юнда щебетала — про Аринку, про Настёнку, про то, как давно они не виделись, как здорово, что всё-таки встретились, надо бы чаще, надо бы пригласить их к себе, пусть мама испечёт пирог, или они сами что-нибудь приготовят.

— Настя так похудела, ты заметил? — говорила она. — И волосы отрастила. Раньше у неё каре было, а теперь вон какие косы. А Аринкин пирог! Все одноклассники её за это любили. Теперь она вон в маркетинг пошла, тоже хорошо.

Алессар шёл рядом и молчал. В голове крутилась одна и та же картинка: улыбающееся лицо Насти, её холодные пальцы и его колено, которое до сих пор горело от её прикосновений.

— Алессар?

— А?

— Ты меня вообще слушаешь?

— Да. Про пирог. Про школу.

— Я про то, что надо бы пригласить их к нам. Как думаешь, мама не будет против?

— Не знаю.

— Алессар, — Юнда остановилась, посмотрела на него. — Да что с тобой такое? Тебе что, не понравились девчонки?

— Понравились, — сказал он, глядя в сторону. — Хорошие девчонки.

— Тогда почему ты такой… никакой?

— Устал. День тяжёлый.

— У тебя сегодня даже пар не было.

— Морально тяжёлый.

Она хотела спросить ещё — он видел это по её глазам. Но передумала, взяла его за руку, сжала.

— Ладно, пойдём. Проводишь меня?

— Конечно.

Они дошли до её подъезда. Юнда чмокнула его в щёку.

— Ты зайдёшь?

— Не сегодня. Мама же просила хлеба.

— Завтра увидимся?

— Да.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она скрылась за дверью. Алессар постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл к магазину. В голове всё ещё была Настя. И мысль, которая не давала покоя: сказать Юнде или не сказать? Если сказать — она расстроится. Обидится на подругу. Перестанет с ней общаться. А Настя — подруга, пусть и не близкая, но со школы. Если не сказать — эта тварь продолжит. И что тогда?

Он толкнул дверь магазина, не глядя шагнул в пустоту и приземлился на мягкий диван. Он оглядел гостиную, она отличалась от той, где пил чай час назад. Эта гостиная была копией квартиры Аринки — такой же светлой, с занавесками в цветочек и магнитами на холодильнике. Но всё в ней было неправильным. Фотографии на стенах криво двигались. Люди на них улыбались слишком широко, махали руками, а иногда поворачивались спиной к зрителю. Диван пах ванилью, но когда Алессар провёл рукой по подлокотнику, пальцы оставили борозды следов в пыли — как будто вещь стояла здесь сто лет, хотя выглядела новой.

— Юнда? — позвал он.

Тишина. Только на кухне монотонно капала вода. Кап-кап-кап. Он встал, ноги утопали в слишком мягком, слишком глубоком ковре. Он сделал шаг, другой, ковёр хлюпал, как болото.

— Юнда! — крикнул он громче.

— Она занята, — раздался голос из кухни.

На пороге стояла Настя. Но не та Настя, которую он видел час назад. Эта была вся в жирных пятнах и висячих складках жира на спине. Волосы сбились в колтун, а под глазами размазалась тушь. Девушка смотрела стеклянным взглядом, от которого шли мурашки по коже.

— Где Юнда? — спросил Алессар.

— Примеряет платье, скоро выйдет. А пока мы можем… поговорить.

Она шагнула к нему, Алессар шагнул назад.

— Не подходи.

— Ты чего? — Настя наклонила голову, изображая удивление. — Мы же друзья.

— Мы не друзья.

— А кто же? Ты парень моей подруги. А подруги — это почти семья. — Она сделала ещё шаг. — Расслабься, я не кусаюсь.

— Убери свои мерзкие руки от меня.

Настя остановилась. Улыбка сползла с её лица, как ненужная больше маска.

— Ах, вот оно что, — протянула она. — Ты про тот раз? Извини, я просто хотела кое-что проверить.

— Что проверить?

— Насколько ты верный.

Она щёлкнула пальцами. В гостиной зажёгся свет — слишком яркий, режущий глаза. Алессар прищурился. А когда проморгался, увидел, что гостиная полна женщин. Они сидели на диванах, стояли у стен, лежали на ковре. Все как одна — с тёмными волосами, в чёрных свитерах. Все с пустыми глазами и одинаковыми дежурными улыбками.

— Это мои подруги, — сказала Настя. — Мы очень дружны. Всегда друг за друга. Правда, девочки?

— Правда, — ответили они хором. Голоса слились в один — противный, механический.

— А настоящие люди? — спросил Алессар.

— Мы и есть настоящие. Просто мы устали притворяться. — Настя подошла к дивану, села, закинула ногу на ногу. — Твоя Юнда тоже скоро станет такой.

— Не станет.

— Станет. Потому что она хочет быть удобной. Хочет, чтобы её любили. А для этого нужно делать то, что от тебя ждут.

— Ты ничего не понимаешь.

— Понимаю. Я была такой же. В школе меня не любили, пока я не начала улыбаться. Мне приходилось гладить под столом чужих парней, проверяя, кому можно доверять, а кому нет.

— Ты меня проверяла?

— Конечно, и проверку ты не прошёл.

— Я не хотел проходить.

— Вот поэтому ты и не прошёл.

— Она улыбнулась, и в этот раз улыбка вышла хищной. — Ладно, хватит игр. Скоро придёт Юнда, и мы всё ей расскажем.

— Что расскажете?

— Правду. Что ты меня домогался. Что я пыталась тебя остановить, а ты не слушал.

Алессар похолодел.

— Никто тебе не поверит.

— Поверит. Потому что я умею убеждать. Потому что я — подруга детства. А ты — просто парень, которого она знает полгода. Угадай, кого она выберет?

— Вы все — твари, — сказал он.

— Возможно. Но тебе это не поможет.

Юнда открыла дверь своей квартиры и шагнула в гостиную с занавесками в цветочек. Здесь было темно, и пахло не пирогом, а пылью и потом.

— Алессар? — позвала она.

— Он занят, — раздался голос из угла.

Из темноты вышла слишком бледная, с глазами, которые светились в полумраке, как у кошки, Арина.

— Где он?

— Разговаривает с Настей. А мы пока тут поболтаем. Давно не виделись, Юнда.

— Мы виделись час назад.

— Час — это вечность. — Арина села на диван, похлопала по месту рядом. — Садись. Расскажи, как ты живёшь. Как тебе живётся с ним?

— Хорошо.

— Правда? — Арина наклонила голову. — А мне кажется, ты врёшь.

— С чего ты взяла?

— С того, что я тебя знаю. Мы же друзья. Мы всегда знаем, когда наши подруги несчастны.

— Я не несчастна.

— А какая ты? Счастливая? Тогда почему ты перестала звонить? Почему не приходила на встречи? Почему забыла про нас?

— У меня учёба…

— Учёба? — Арина засмеялась. Голос её звучал металлически, как будто внутри у неё был динамик. — Ты всегда прилежно училась. А теперь у тебя ещё и парень, и ты думаешь, что мы тебе не нужны.

— Это не так.

— А как? Ты пришла сегодня только потому, что он пришёл. Если бы его не было, ты бы отмазалась. Сказала бы, что голова болит, или что куртка не глажена.

Юнда замолчала. Потому что это была правда.

— Видишь? — Арина встала, подошла к ней. — Ты нас не любишь, просто привыкла к нам. А привычка — это не любовь.

— Я…

— Ты думаешь, мы не замечали? Как ты отворачивалась, когда мы просили помочь? Как ты переставала отвечать на сообщения? Как ты врала, что занята, а сама сидела дома и смотрела сериалы?

— Я не…

— Врала, — перебила Арина.

— И мы врали, что мы друзья, что нам хорошо вместе, что мы скучаем. Но правда в том, что мы просто боялись остаться одни. А ты боялась, что без нас ты — никто.

Юнда почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы ты признала, что ты плохая подруга. Что мы не идеальные, мы все — фальшивки.

— Я знаю, что я не самая примерная подруга.

— Скажи это, Юнда.

— Что?

— Что ты нас не любишь.

Юнда открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Я… — начала она.

— Не надо, — раздался голос Алессара. Он стоял в дверях, растрёпанный, с красными пятнами на лице. Рядом с ним — Настя, с растерянной улыбкой на лице.

— Она не должна этого говорить, — сказал Алессар. — Потому что это неправда.

— Откуда ты знаешь? — спросила Арина.

— Потому что она пришла, волновалась перед встречей: поправляла чёлку десять минут, хотя обычно ей плевать, как она выглядит.

— Это ничего не значит.

— Значит. Она хотела вам понравиться. Не мне — вам. Потому что вы ей важны. А вы — фальшивые.

Арина и Настя переглянулись. Комнаты наполнились шёпотом — другие женщины, те, что сидели на диванах, зашевелились, заговорили.

— Он прав, — сказала одна.

— Он видит, — сказала другая.

Они резко повернулись к Юнде и Алессару, и их глаза загорелись зелёным светом.

— Валим, — шепнул Алессар, хватая руку девушки.

Настя шагнула к Юнде, и из её рта внезапно вылетел маслянистый чёрный пузырь.

— Мы должны помочь… — начала Юнда, но пузырь, пролетев немного, взорвался. — Валим! — крикнула девушка, покрепче перехватывая руку Алессара.

Настя выпускала пузыри-бомбы, Арина ползала по поверхностям как тощая паучиха. Алессар решил, что Юнда должна знать правду.

— Юнда, Настя приставала ко мне, — выпалил парень, не сбавляя хода, — она меня под столом гладила.

— Что ты несёшь? — Юнда замедлилась, но Алессар упрямо тянул вперёд.

— Я говорю это не чтобы цену себе набить. Я-то ей не нужен. Ей нужно доказать тебе, что она лучше. Там, где есть соревнование, нет места дружбе.

— Я не верю. — начала вырывать руку Юнда.

— Я понимаю, звучит паршиво, но давай мы продолжим бежать, а подумаешь ты на ходу.

Девушка замолчала, и несколько коридоров они преодолели молча. Куда бы они ни бежали, за каждой дверью была эта скользкая гостиная.

— Я поняла, — произнесла Юнда, когда сил бежать вообще не осталось. — Алессар, остановись.

— Ты с ума сошла? — продолжал упрямо тянуть её парень.

Вот показалась уже полностью озверевшая на вид паучиха Арина. А за ней, словно нефтяной снеговик, выкатилась Настя. Юнда шепнула Алессару: «доверься» и пошла одна навстречу подругам. Монстры затормозили.

— Девочки. Правда в том, что мы уже не подруги. Мы не должны делать вид, что дружим, если это давно не так.

Настя в ответ булькнула, выпуская изо рта очередной пузырь.

— Я поняла, что это нормально, когда меняются интересы и люди взрослеют в разные стороны. — Юнда попятилась назад, не сводя глаз с монстров. — Поэтому, уж простите меня, но в гости больше я не приду. Выкусите курвы!

Юнда уже хотела снова бежать, но мир начал таять. Она взяла Алессара за руку. Мир вокруг сжался в точку, а потом разжался — и ребята уже стояли на улице, у подъезда Юнды. Рядом никого, кроме них двоих.

— Ты как? — спросил Алессар.

— Странно, — ответила Юнда. — Я будто… чище стала.

— Рассталась с тем, что боялась даже признать.

— А ты?

— Я поговорил с тем, что хотел бы навсегда забыть.

Она посмотрела на него.

— Почему ты не сказал мне про Настю?

— Я бы рассказал, просто подумать нужно было.

— Хорошо. — Она зевнула. — Пойдём? Я устала.

— Пойдём.

Они вошли в подъезд.

— Завтра я куплю настоящий пирог, — сказала Юнда.

— Зачем?

— В память о моих курвах.

— Ты поминаешь живых людей?

— А ты против?

Алессар улыбнулся.

— Вы, женщины, странные.

— А вам, мужчинам, лишь бы ляжку свою под столом дать потрогать.

Он не спорил, и надеялся, что сможет забыть этот мерзкий день.

Серые стены, линолеум с потёртостями, очереди из студентов с подносами. Обычное место, где Юнда проводила каждый обед, обычно не замечая ни запахов, ни людей. Но сегодня они обедали с Алессаром. Парень сидел напротив и с таким наслаждением уплетал пирожки с печенью, что у неё начало сосать под ложечкой.

— Ты чего не ешь? — спросил он с набитым ртом.

— Не голодна, — соврала Юнда, отодвигая тарелку с нетронутым супом.

— А пирожок? — он кивнул на её порцию.

— Я ненавижу печень.

— Тогда зачем взяла?

— Потому что больше ничего не было.

— Были макароны.

— Я макароны вчера ела.

— Ну и что? Макароны — пища богов. Никогда не надоедают.

Она смотрела, как он жуёт, как прикрывает глаза от удовольствия, будто дегустатор на конкурсе шеф-поваров, как облизывает пальцы, когда крошки падают на стол, как улыбается сам себе, когда доедает уже третий пирожок. Внутри девушки поднималась тревога, ведь она не умела готовить. Ей девятнадцать, а она до сих пор боится подойти к плите.

Бабушка говорит: «Внуча, ты у меня умница, научишься всему замужем, не переживай». Мама молчит, но когда Юнда пробует что-то приготовить, она стоит рядом и дышит в спину, готовая в любой момент выхватить нож или перевернуть блин. В детстве Юнда любила помогать бабушке: они вместе лепили пельмени, катали тесто для пирожков, посыпали булочки сахарной пудрой. Но в одиннадцать лет Юнда случайно сильно порезала палец, когда чистила картошку. Крови было много, бабушка испугалась, мама пришла с работы уставшая и взорвалась криком: «Не подпускай её больше к ножам!»

С тех пор Юнду и не подпускали. А когда девочка подросла, оказалось, что уже поздно. Она не знала, сколько соли сыпать в суп, как понять, что мясо пропеклось, почему тесто прилипает к скалке. Её навыки застыли на уровне детсадовских — сварить макароны, разогреть замороженные котлеты. Всё остальное делала бабушка.

— Алессар, — сказала Юнда, когда он доедал четвёртый, Юндин пирожок. — Тебе важно, чтобы девушка готовила?

— Ну… — он задумался, вытирая рот салфеткой. — А что, есть варианты?

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он откинулся на спинку стула, посмотрел на неё. — Моя мама готовит так себе, но мы всё равно едим. Она же женщина, кто ещё готовить будет?

— А если бы твоя девушка не умела готовить? Это было бы проблемой?

— Ты про себя?

Юнда покраснела. Отвернулась к окну, за которым моросил мелкий осенний дождь.

— Нет, я просто спросила.

— Юнда, — Алессар наклонился вперёд, пытаясь поймать её взгляд. — Ты боишься, что я расстроюсь, если ты не сможешь накормить меня борщом? Серьёзно?

— Только не говори «не глупи».

— А что мне сказать?

— Не знаю. Что-нибудь утешительное.

Он помолчал, немного подумал, потом сказал:

— Я сам умею варить пельмени, картошку и макароны. Ещё я умею жарить яйца так, что желток не разбивается. Мать научила. Говорит, это главный навык мужчины.

— Ты не мужчина.

— Спасибо. Очень мило.

— Я имею в виду, мы оба ещё дети. Мы не должны уметь готовить.

— Твоя бабушка умела готовить в десять лет.

— Бабушка — другое. Она выросла в деревне.

— А ты выросла в городе с доставкой суши. В чём проблема?

Юнда сжала губы. Проблема была в том, что она чувствовала себя неполноценной. Все её подруги — даже те, фальшивые — умели готовить. Аринка пекла пироги. Настя делала идеальный кофе. А Юнда даже кофе варить не умела — покупала растворимый и заливала кипятком.

— Ты же любишь вкусно поесть, — сказала она.

— Люблю.

— А я не умею вкусно готовить.

— Так я и не прошу.

— Но когда-нибудь попросишь.

— Юнда, — Алессар взял её нервно сжатую на столе руку. Ладонь у него была тёплой, немного липкой от пирожкового жира. — Я люблю тебя не за готовку. Я вообще не знаю, за что, но точно не за борщ. И не за умение варить макароны.

— А дальше? Ты думал, как мы будем жить… Ну…

— Зачем вообще об этом думать сейчас? Придёт время, и, уверен, мы легко разберёмся с бытовыми вопросами. Юнда, ты же умная! Придумаем что-нибудь. — Он улыбнулся. — И мне очень нравится, как ты краснеешь, когда я говорю комплименты.

— Я не краснею.

— Краснеешь, как помидор.

Юнда выдернула руку, спрятала её под стол. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Но ещё больше — обнять его. Прямо здесь, в этой душной столовой, пахнущей варёной капустой и компотом из сухофруктов.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А ты пробовал готовить что-то сложное? Ну, кроме пельменей и яичницы?

— Однажды я пытался испечь печенье.

— И что?

— Сгорело вместе с противнем.

— С противнем?

— Ну, я забыл смазать маслом, да и выключить вовремя тоже. Противень почернел, мать ругалась неделю.

Юнда хихикнула. Потом засмеялась громче. Представила: Алессар на кухне, в своей дурацкой драной футболке, пытается замесить тесто. Мука летит во все стороны, яйца падают на пол, кошка лижет разбитую скорлупу.

— Что смешного? — спросил он.

— Ты. Ты — смешной.

— Я — очаровательный.

— Как же.

Она всё ещё смеялась, когда встала из-за стола, взяла поднос и понесла его к раздаточному окну. Алессар пошёл следом, сжимая в руке последний пирожок — про запас.

— Ты домой? — спросил он, когда они вышли в коридор.

— Да. У меня пара через два часа. Хочу вздремнуть.

— Я провожу.

— А у тебя пар нет?

— Прогул — тоже пара, только иного рода.

Она закатила глаза, но спорить не стала. Ребята прошли через турникет, вышли на улицу. Мелкий дождь всё ещё моросил, и Юнда подняла воротник куртки.

— Алессар, — сказала она, когда они подошли к её дому.

— М?

— Спасибо, что не смеёшься надо мной.

— А надо смеяться?

— Надо. Я не умею готовить. Это же позор.

— Это не позор. Готовка — просто навык, и его можно прокачать.

— Ты играешь в игры?

— Вся жизнь — игра, и в ней есть уровни. Уровень «макароны», уровень «яичница», уровень «борщ». Ты просто ещё не дошла до борща.

— А ты дошёл?

— Я застрял на уровне «пельмени». Но я не жалуюсь.

Юнда улыбнулась, открывая дверь в подъезд.

— Завтра увидимся?

— А сегодня?

— Сегодня я занята.

— Чем?

— Тем, что буду учиться готовить.

Алессар хотел сказать что-то ещё, но она уже скрылась за дверью. Он постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл обратно в колледж. А Юнда поднялась к себе в комнату, села на кровать и открыла YouTube. В поисковой строке набрала: «Как научиться готовить с нуля». Первый ролик назывался: «Яичница за пять минут — рецепт для студентов».

— Ладно, — сказала она себе. — Начнём с яичницы.

Она прослушала ролик, потом второй, потом третий. Записала в блокнот: «масло — на сковороду, разогреть, яйца — разбить, не повредив желток, соль — щепотка».

— Это легко, — сказала она. — Я справлюсь.

Девушка направилась на кухню и достала старую чугунную сковородку.

— Масло, — прошептала она, наливая подсолнечное.

— Яйца.

Она разбила первое — скорлупа попала в сковороду. Выловила пальцем, обожглась.

— Чёрт.

Второе разбила лучше. Желток не пострадал. Третье — тоже.

— Соль.

Она насыпала щепотку. Потом ещё одну — на всякий случай. Яйца шипели, лопались пузырьки масла, выстреливая в разные стороны. Юнда смотрела на них, затаив дыхание.

— Готово, — сказала она через минуту и выключила плиту.

Яичница получилась немного подгоревшей по краям, с оранжевым желтком посередине. Юнда попробовала: пересолено, но съедобно.

— Я сделала это, — прошептала она.

Девушка доела яйца, собрала рюкзак для последней пары и направилась обратно в колледж. Юнда шагнула за порог своей квартиры и приземлилась на пол, выложенный плиткой в красно-белую клетку. Вокруг раскинулась огромная, как ангар, кухня. Совсем не та уютная малышка, где бабушка жарила котлеты. Высокие потолки, стальные стойки, десятки кастрюль, подвешенных на крюках, добавляли тревожности. Холодильники размером со шкафы гудели, как трансформаторные будки. А в центре возвышался остров, на котором лежали продукты, и они двигались. Помидор подпрыгивал на месте, как мячик. Луковица перекатывалась с боку на бок. Морковка стояла на тонком конце и раскачивалась, будто делала гимнастику.

— Это сон, — сказала Юнда. — Я уснула над сковородкой.

— Не сон, — раздался голос сзади.

Она обернулась: в дверях стоял Алессар. В одной руке он держал рюкзак, в другой — сковородку, которая по-видимому прилетела с ним из реальности.

— Ты как здесь оказался? — спросила Юнда.

— Пошёл на пары, открыл дверь в колледж — и вот. — Он огляделся. — А ты?

— Я шла на пару, открыла дверь подъезда.

— Значит, это всё треклятый камень.

— Он у тебя?

Алессар похлопал по карманам. В джинсах — пусто. В куртке — тоже. Подумав, залез в неизвестно откуда взявшуюся сковородку, камень оказался внутри.

— Нашёл.

— Ты положил камень в сковородку?

— Я положил его в карман. Не знаю, откуда посудина вообще взялась.

— Ты неисправим.

— И гениален!

Продукты на столе зашевелились активнее. Помидор подпрыгнул выше всех и приземлился прямо перед Юндой.

— Вы кто такие? — пискнул он. — А мы тут поваров ждём.

— Помидор говорит, — констатировал Алессар.

— Я не глупее тебя буду, длинный, — обиделся овощ. — Я — главный ингредиент на этой кухне. А вы, я надеюсь, готовить умеете? Я не даю снимать с себя шкуру кому попало.

— А с тебя что, часто её снимают? — спросила Юнда.

— Не чаще, чем с тебя! — Буркнул обиженный помидор и покатился обратно в кучу.

— У нас нет времени на бред, — сказал Алессар. — У меня пара через час.

— Здесь нет времени, — парировал Помидор. — Здесь есть только готовка.

Из-за холодильника вышел метровый толстый повар в белом колпаке и грязном фартуке. У него были маленькие глазки, красные щёки и усы, как у моржа. В руке он держал огромную деревянную ложку — явно не для еды.

— Так, — рявкнул он. — Кто тут у нас?

— Он похож на, — начал Алессар.

— Заткнись, — пискнула Юнда.

— Имена? — заорал комок злости в колпаке.

— Юнда и Алессар.

— Профессия?

— Студенты.

— Готовить умеете?

Юнда замялась. Алессар ответил за двоих:

— Немного.

— Немного — этого слишком мало, — повар в ярости стукнул ложкой по столу. — Здесь нужно приложить максимум усилий. Здесь нужно идеальное блюдо. А вы… — он придирчиво оглядел их с головы до ног. — Вы выглядите так, будто последнее, что готовили, — это доширак в кружке.

Овощи с ужасом заохали. Похоже, слово доширак здесь изощрённое ругательство.

— Было дело, — признался Алессар.

— Мерзость! — заорал толстяк. — У вас есть один час, чтобы исправить своё убожество. На столе — все необходимые продукты. Ваша задача — приготовить что-то съедобное, а я буду оценивать. Если понравится — отпущу. Если нет, — он затряс своими громадными щеками, — лучше вам даже не знать, что будет.

— А что считается «съедобным»? — задумчиво спросила Юнда.

— То, что не вызывает рвотный рефликс.

— Рефлекс, — поправил Алессар.

— Не умничай, — повар ткнул ложкой в его сторону. — Время пошло. — Толстяк щёлкнул пальцами, и на стене зажёгся огромный таймер. 60:00. 59:59. 59:58.

— Что мы будем готовить? — спросил Алессар.

— Понятия не имею, — ответила Юнда. — Я только яичницу слегка научилась делать.

— Тогда давай яичницу.

— А он примет?

— Юнда, он полурослик, мы что, с каким-то коротышом не справимся?

— Алессар, давай лучше справимся? Не хочется мне ввязываться в это.

Ребята подошли к столу. Продукты зашевелились, зашептались.

— Яйца! — крикнул кто-то. — Они хотят яйца!

— Масло! — завопило другое. — Не забудьте масло!

— Соль! Соль — всему голова!

Юнда взяла сковородку, которую Алессар притащил непонятно откуда, поставила на плиту. Плита загудела, засветилась красным.

— Масло, — прошептала она, наливая из бутылки.

Масло зашипело, хороший знак.

— Яйца, — сказала она, протягивая руку к корзине.

Яйца сами выкатились ей навстречу, оглядывая ребят со скептическим взглядом.

— А руки вы мыли? — спросили яйца.

Ребята переглянулись и отправились к раковине под недовольное перешептывание продуктов. Юнда взяла яйца, неуклюже разбила первое, скорлупа попала в сковороду.

— Минус пять баллов, — завопил повар, который оказался за их спинами. Толстый судья записывал что-то в свой блокнот.

— Вы будете вот так стоять и комментировать весь процесс? — возмутился Алессар.

— Буду, это моя работа. А ты — закрой свой рот. — Повар угрожающе шагнул на Алессара, так что тот отшатнулся от неожиданности.

Юнда разбила второе яйцо лучше: желток не пострадал. Третье — тоже. Четвёртое — скорлупа упала в сковороду, но она ловко выловила её ложкой.

— Плюс два балла за скорость, — сказал повар. — Минус три за нервозность, — заорал он, тряся щеками.

— У меня нет нервозности, — соврала Юнда.

— Ты здесь не огрызайся, — топнул ногой повар.

— Не хами ей, — вмешался Алессар.

— Минус балл за болтовню, — гневно выплюнул маленький тиран.

Юнда замолчала. Яйца шипели, пузырьки масла лопались, стреляя во все стороны. Алессар стоял рядом и не знал, чем помочь.

— Соль, — сказала девушка.

Он протянул солонку. Она насыпала щепотку. Потом ещё одну.

— Много, — заметил недовольный повар.

— Я люблю солёное.

— Ты любишь, а есть будут они. — Он кивнул на продукты, которые столпились вокруг и смотрели на сковородку круглыми глазами.

Юнда перевернула яйца, желтки потекли. Не идеально, но терпимо.

— Готово, — сказала она через минуту.

Она выключила плиту, переложила яичницу на керамическую, с золотым ободком тарелку. Повар подошёл первым, понюхал. Скривился.

— Пахнет горелым.

— Это масло пригорело.

— Масло не пригорает. Это вы всё испортили! — завопил толстяк и пнул от ярости Алессара по ноге.

— Ау! Ты что творишь? — завопил Алессар и стукнул кулаком, как ему показалось, по столу.

Кулак приземлился прямо на помидор, и тот с бульканьем разлетелся, овощи ахнули.

— Убийца! — яростно заверещала капуста и набросилась на его предплечье, больно кусая.

Лимон вырвал из себя кусок плоти и брызнул Алессару в глаза, томат, видимо, брат пострадавшего, схватил крошечную бутафорную бутылочку и, сделав из неё «розочку», двинулся на обидчика для вендетты.

— Стойте! — закричала испуганная Юнда. — Дайте нам ещё шанс!

Повар поднял руку вверх, призывая продукты остановиться, подумал, затем произнёс:

— Хорошо. Вы должны приготовить пирог.

— Пирог? — Юнда побледнела.

— Пирог, — подтвердил повар. — Яблочный с корицей.

— Но я не умею…

— Не мои проблемы, — прошипел коротыш.

Таймер перезапустился. 60:00. 59:59.

Юнда посмотрела на Алессара. Тот, прижимая ладонь к укушенной капустой руке, пожал плечами.

— Я умею только пельмени варить, — сказал он. — Но могу замесить тесто.

— Ты умеешь месить тесто?

— Нет. Но могу попробовать.

— Это провал, — прошептала Юнда.

— Да ладно тебе, это опыт, — ответил он.

Они начали готовить. Алессар нашёл муку, разорвал пакет, и белое облако окутало всю кухню. Продукты чихали, повар кашлял, Юнда отмахивалась руками.

— Осторожнее! — крикнула она.

— Я осторожно!

— Ты рассыпал всю муку!

— Юнда, да расслабься. Нормально всё будет.

Он попытался замесить тесто, но оно прилипало к пальцам, к столу, к его футболке. Юнда резала яблоки — криво, толстыми кусками, срезая кожуру, которая то и дело падала на пол.

— Сахар, — бормотала она. — Корица. Яйца.

— Яйца… — сказал Алессар. — Они кончились.

— Как кончились?

— Я их в тесто разбил.

— Все?

— Все шесть.

— А на начинку? — Юнда замерла. Потом медленно повернулась к повару. — А яйца нужны на начинку?

— Нужны, — злорадно улыбнулся тот. — Для глазури.

— У нас нет яиц.

— Это не мои проблемы! — завизжал оскорблённый толстяк.

Продукты зашептались снова. Помидор лениво вышел вперёд.

— Я могу быть яйцом, — небрежно сказал овощ.

— Ты помидор, — сказал Алессар.

— Я универсальный! — насупился помидор.

— Помидоры не заменяют яйца.

— А вы попробуйте. Вдруг получится?

Юнда посмотрела на Алессара. Он посмотрел на неё.

— Хуже не будет, — сказал он.

— Будет, — ответила она.

— Бананов нет, что ещё делать?

Она взяла помидор, сжала его над миской. Вместо желтка и белка оттуда вытекла красная жидкость с семечками.

— Это не яйцо, — констатировал повар.

— Это эксперимент, — торжественно ответил Алессар.

Ребята смешали помидорную массу с мукой, добавили сахар, корицу, яблоки. Тесто стало розовым. Алессар вылил его в форму, сунул в духовку.

— Сколько ждать? — спросил он.

— Двадцать минут, — ответил повар, заглядывая в блокнот.

Они стали ждать. Продукты затихли, даже повар перестал стучать ложкой. Только таймер безразлично отсчитывал секунды.

— Юнда, — сказал Алессар.

— М?

— А если не получится?

— Тогда дадим им люлей.

— А почему было сразу так не сделать?

— Я опасалась мести томата, но теперь его нет.

Духовка щёлкнула, Алессар открыл дверцу. Оттуда пахнуло чем-то сладким, но весьма странным.

— Доставай, — сказала Юнда.

Он вытащил форму. Пирог поднялся, но был розовым и неестественно блестел.

— Это ужасно, — прошептала Юнда.

— Это искусство, — ответил Алессар.

Повар подошёл, понюхал, поморщился. Отломил кусочек, отправил в рот. Продукты замерли в ожидании. Повар жевал очень медленно.

— Это… — начал он.

— Что? — спросили Юнда и Алессар хором.

— Это не пирог.

— А что?

— Это отвратительная дрянь!

Он выплюнул кусок в салфетку.

— Короче, мочи их, — устало сказал Алессар и врезал морковке.

— Стоять! — заорал повар. — Уходите. Смотреть на вас тошно.

— Вот так, просто?

— А что мне с вами делать? Вы безнадёжны. Здесь даже моё мастерство не поможет. Убирайтесь и поскорее.

Алессар отпустил морковку, которую держал в заложниках до этого момента.

— Пошли отсюда, Юнда, — предложил Алессар.

Повар щёлкнул пальцами, и кухня начала таять. Продукты показывали средние пальцы и кричали проклятия в спину.

— Мы умрём с голоду, — обречённо сказала Юнда.

— Не дождёшься, — ответил Алессар.

Мир моргнул, и они оказались на улице возле подъезда Юнды. Дождь кончился, оставляя после себя серое небо.

— Ты как? — спросил Алессар.

— Не знаю, — ответила Юнда. — Но… я, кажется, поняла кое-что.

— Что?

— Готовка — это ужас и кошмар. Я не знаю, как мы будем жить вдвоём.

— Будем добавлять помидоры вместо яиц, — беззаботно подмигнул ей Алессар.

— Но во всяком случае, опозориться больше, чем сегодня, я вряд ли уже смогу, — ответила, чуть расслабившись, девушка.

— Обещаешь пытаться?

— Обещаю.

Она улыбнулась, а он поцеловал её в лоб.

— Завтра едим пельмени?

— Завтра пельмени и послезавтра пельмени.

Юнда открыла дверь подъезда — на этот раз настоящую — и скрылась за ней. Алессар постоял минуту, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл домой. Пары они всё-таки пропустили.

— Ты смотрела «Стального алхимика»? — спросил Алессар во время одной из прогулок за ручку по аллее, усыпанной жёлтыми листьями.

— Нет, — ответила Юнда, жуя яблоко. — Я сейчас пересматриваю «Сейлор Мун».

— Серьёзно? — Он скривился. — Это же для маленьких девочек.

— Не для маленьких, для всех. Там про добро, дружбу и любовь.

— Там девчонки в матросках крутят попами и кричат: «Во имя Луны, я накажу тебя!» — Алессар изобразил пафосный жест, чуть не задев прохожего.

— Не передразнивай.

— А что? Правда глаза колет? — Он усмехнулся. — Вот «Стальной алхимик» — это серьёзное аниме. Там про философию, про жертвы, про эквивалентный обмен. А твоя Сейлор Мун — это просто…

— Что — просто?

— Ну… глупый сериал про девочек, которые машут палочками и верят, что добро всегда победит.

Юнда остановилась. Яблоко замерло у рта.

— А разве добро не побеждает?

— Побеждает, но не так же наивно. В реальной жизни за добро приходится платить, иногда очень дорого.

— А в «Сейлор Мун» и платят, — тихо сказала Юнда. — Они рискуют жизнью, жертвуют собой. Просто ты не смотрел.

— И не буду.

— Почему?

— Потому что стыдно признаться, что ты смотришь такое в двадцать лет.

— А «Стального алхимика» не стыдно?

— Там серьёзная тема.

— А в «Сейлор Мун» тема несерьёзная? — Юнда повысила голос. — Там же не только про спасение мира, Алессар. Там про абсолютное принятие близких с их косяками. Про то, что даже зло порой — это просто несчастье, запечатанное в ярость.

— Ой, выдумки это всё.

— А Эдвард Элрик — реальный?

Алессар замялся.

— Это другое.

— Это не другое, это двойные стандарты, Алессар. Ты просто считаешь, что истории про девочек — глупые, а про мальчиков — серьёзные. Это называется…

— Не надо меня учить.

— А ты не пытайся оскорбить мои вкусы.

Ребята шли дальше, но теперь между ними повисла неловкая тишина. Листья шуршали под ногами.

— Юнда, — сказал Алессар через минуту. — Ну не обижайся.

— Я не обижаюсь. Мне просто обидно.

— В чём разница?

— Разница в том, что я не злюсь на тебя. Мне жаль, что ты не понимаешь.

— Чего это я не понимаю?

— Что добро часто выглядит глупым и простым. А зло — пафосным и сложным. Но это не значит, что добро — скучное.

Он хотел возразить, но не нашёл слов. Так они дошли до её подъезда. Юнда открыла дверь, шагнула внутрь — и исчезла.

— Юнда? — Алессар шагнул следом и тоже провалился.

Он приземлился на мостовую. Вокруг раскинулся японский городок с иероглифами на вывесках, узкими улочками и храмом на холме. Небо раскрашено тёмно-синим, но ярко светила огромная, слегка игрушечная луна. На Алессаре обнаружился костюм. Чёрный фрак, белая рубашка, бабочка, цилиндр. И белая маска с прорезями для глаз. В руке — трость. На плече — плащ. Карманов не было.

— Что за х… — начал он.

— Алессар! — раздался голос Юнды.

Он обернулся. На крыше ближайшего дома стояла подруга. На ней было надето нечто невообразимое: синяя юбка-клёш, белые сапоги, бант на груди, тиара на лбу. И длинные, до пояса, светлые волосы — хотя её собственные были рыжими и короткими.

— Ты… — он замер, ударяя себя по лбу, — Ты Сейлор Мун?

— Я не знаю, как это снять! — крикнула она, дёргая юбку. — И почему я в парике⁈

— А я — Такседо Маск, — констатировал убийственно Алессар, разглядывая себя в витрине магазина. — Чёрт, я похож на официанта из кабаре.

— Ты похож на придурка.

— А тебе идёт, — подразнил Алессар подругу.

— Я не хочу быть аниме-девочкой!

— А я не хочу быть в цилиндре!

Из переулка выкатился монстр, который был похож на огромную кляксу с глазами, в бантике и с короной на голове. В руках он держал скипетр, который светился фиолетовым.

— Я — Демон Тоски! — проревело существо. — Я заставлю вас страдать от вашего непонимания друг друга!

— Мы и так страдаем, — сказал Алессар. — Ты опоздал.

— Молчать! — Демон взмахнул скипетром. В воздухе повисла серая, тяжёлая, похожая на ту, что была в мире депрессии, дымка.

— Не дыши этим, — сказала Юнда, спрыгивая с крыши. — Приземлилась она неудачно — споткнулась, упала, встала, отряхнулась. — Чёртова юбка!

— Ты умеешь колдовать? — спросил Алессар.

— Понятия не имею.

— А должна уметь!

— А ты?

— Я умею кидать розы.

— Серьёзно?

— Ну, по легенде — умею.

Он вытащил из рукава розу — красную, с длинным стеблем. Кинул в демона. Роза вонзилась в его плечо, и монстр взвыл.

— О, работает! — обрадовался Алессар.

— Кидай ещё!

— Розы кончились.

— Как кончились?

— Одна была.

— Делай ещё!

— Да как? И они неприятно колются в рукаве.

Демон рассмеялся.

— Ссоритесь? Отлично! Моя дымка усиливает ваши конфликты. Чем больше вы злитесь, тем сильнее я становлюсь!

Он вырос вдвое, Юнда и Алессар отступили.

— Нам нужно перестать ссориться, — сказал Алессар.

— Легко сказать, — ответила Юнда. — Ты только что назвал мой любимый сериал глупым.

— Но ведь так и есть! Дурацкая роза не делается! — он оттянул рукав рубашки.

— Поищи в других местах.

— Может, ты поищешь? — задрал плащ Алессар, демонстрируя задние карманы брюк.

— Фу. Нет уж.

Демон вырос ещё больше. Теперь он был размером с трёхэтажный дом.

— Юнда, — сказал Алессар. — Давай не будем выяснять отношения при монстре.

— А то что? У него будет травма детства?

— Давай просто… помиримся.

— Зачем мне мириться с тобой?

— Чтобы он уменьшился.

— Вот всегда всё у тебя просто.

— А нафига усложнять?

Они посмотрели друг на друга. Потом — на демона. Потом снова друг на друга.

— Ладно, — сказала Юнда. — Твой сериал не просто не моё. Скучно мне.

— А твой — не глупый, — ответил Алессар. — Он супер глупый!

Монстр угрожающе зашипел.

— Ладно-ладно! — поднял руки Алессар. — Он не глупый для определённой группы людей.

— Это каких?

— Юнда, прошу, не помогай монстру.

Спустя минуту демон, устав ждать подпитки, уменьшился до размеров холодильника.

— Работает, — удивился Алессар.

— Видишь? Добро побеждает, — Юнда улыбнулась.

— Ещё не победило.

Она подняла руку. На её пальце засветилось кольцо с камнем, который они носили с собой. Камень откликнулся, засветился ярко-розовым.

— Кажется, я знаю, что делать, — сказала Юнда.

— М?

— Во имя Луны, — она подняла руку к небу. — Я накажу тебя!

Из камня вырвался луч света, ударил в демона, и тот взорвался облаком конфетти. Фиолетовый дым рассеялся. На земле осталась только маленькая розочка.

— Ты это сделала, — сказал Алессар.

— Мы это сделали, — ответила Юнда.

Она опустила руку, и кольцо погасло. Мир вокруг начал таять. Город, луна, иероглифы — всё исчезало, как утренний туман. Они очутились у её подъезда.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты будешь смотреть «Сейлор Мун»?

— Буду, — вздохнул он. — Но только если ты посмотришь «Стального алхимика».

— Идёт.

Она протянула руку, и он пожал её.

— Ты знаешь, — сказал он. — А ведь добро действительно побеждает. Даже когда выглядит глупо.

— Особенно когда выглядит глупо, — ответила Юнда. — Потому что иногда не стыдно побыть глупым.

— Так какой урок мы должны вынести из этого мира? — поинтересовался Алессар.

— Что розы хороши в вазе, а в рукаве им делать нечего, — ответила Юнда, открыла дверь подъезда, шагнула внутрь. Алессар постоял минуту, глядя на закрытую дверь, как уже завелось. Потом достал телефон, открыл поисковик и набрал: «Сейлор Мун смотреть онлайн».

— Чёрт, — сказал он. — Только бы никто не узнал.

Камень в кармане одобрительно мигнул зелёным.

Мэтр сидел на лавочке у подъезда и курил. Его маленький, лохматый, похожий на швабру с глазами пёс спал у ног хозяина, свернувшись калачиком. Мэтр был другом Алессара по колледжу, хотя никто не знал, почему его так зовут. Вообще-то он сам себя так назвал и подписывал все свои работы в фотошопе: «Мэтр». Преподаватели вздыхали, но потом привыкли.

— Здорово, — Алессар протянул руку. Мэтр пожал в ответ, кивнул на Юнду.

— Девушка твоя?

— Ага.

— Красивая.

Юнда покраснела. Пёс проснулся, поднял голову, понюхал воздух и тут же подскочил к ней. Хвост его вращался как пропеллер. Пёс прыгал, лизал Юнду в колено, потом в руку, потом попытался в лицо.

— Осторожно, — сказал Алессар. — Он ещё и в штаны залезть может.

— Не может, — ответил Мэтр. — Он воспитанный.

— Воспитанный? — Алессар скривился. — Он только что облизал ей полпальто.

— Он так здоровается.

— Я обычно здороваюсь рукой.

— Меришься интеллектом с собакой, — скептически протянул Мэтр.

Юнда уже сидела на корточках и чесала пса за ухом. Тот блаженно зажмурился и положил голову ей на колено.

— Какой хороший, — сказала она. — Как зовут?

— Швабрик, — ответил Мэтр.

— Почему Швабрик?

— Потому что похож на швабру.

Юнда посмотрела на пса. Он действительно был похож на швабру — длинная, лохматая шерсть, которая торчала в разные стороны, маленькие лапки, которые почти не было видно. Но глаза у собаки были умные, весёлые, чуть с прищуром.

— Ты не швабра, — прошептала она ему. — Ты — настоящий красавчик.

Швабрик вильнул хвостом, соглашаясь. Алессар стоял в стороне, засунув руки в карманы.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь вся твоя одежда в шерсти.

— И что? — Юнда отряхнула джинсы. — От кошек тоже шерсть.

— От кошек меньше.

— Это миф.

— Не миф. Кошки вылизываются. Собаки — нет.

— Собаки тоже вылизываются.

— Они вылизывают свой зад. А потом лезут к тебе целоваться.

— Ты преувеличиваешь.

— Ни капли.

Мэтр усмехнулся, затушил сигарету.

— У него кошка, что ли? — спросил он, кивая на Алессара.

— Целая банда, — ответил Алессар. — Три штуки. Рыжая, чёрная и полосатая.

— И они тебя слушаются?

— Кошки никого не слушаются. В этом их прелесть.

— В этом их проблема, — парировала Юнда, вставая с корточек. Швабрик обиженно посмотрел на неё, но снова лёг, свернувшись калачиком. — Кошки сами по себе. Им плевать на хозяина, им вообще плевать на всех.

— Не плевать. Они просто не навязываются.

— А собаки навязываются?

— А ты посмотри. — Алессар кивнул на Швабра. — Ты его не звала, он сам подошёл, прыгнул и всю облизал. А теперь лежит и ждёт, когда ты снова его погладишь. Это что, не навязчивость?

— Это дружелюбие.

— Ещё какая навязчивость. Собака не может без человека. Ей нужно, чтобы её любили. А кошка любит, но не требует любви в ответ.

— То есть кошка — для тех, кто хочет любить сам, а собака — для тех, кто хочет, чтобы любили его?

— Примерно.

Юнда задумалась. В этом было что-то правильное, но и что-то обидное тоже.

— А ты кто, коточеловек? — спросила Юнда, уходя в защиту.

— Я — реалист, — ответил Алессар. — Кошки умнее.

— Собаки преданнее.

— Преданность — это когда тебе некуда идти. Ум — это когда ты выбираешь.

— А если я выбираю собаку?

— Тогда ты выбираешь того, кто будет за тобой бегать, лизать тебя и ждать у двери, даже когда ты смертельно устала и не хочешь быть облизанной.

— А что, есть в этом что-то плохое?

— Есть. Это утомляет.

— Тебя утомляет, когда тебя любят?

— Меня утомляет, когда любовь лезет в лицо.

Юнда замолчала. Она вдруг поняла, что они говорят не о собаках и кошках. Они говорят о себе. Она — собака. Он — кошка. Она хочет, чтобы её любили, он хочет любить сам, когда ему это удобно.

— Знаешь, — сказала она тихо. — У меня была собака в детстве.

— Знаю, Рыжик.

— Он умер. Меня не было рядом. Мама сказала, что его сбила машина. А я даже не попрощалась.

— Мне жаль.

— Не надо жалеть. Просто… я иногда думаю, что собаки заслуживают большего. Они отдают всех себя. А мы их предаём. То бросаем на даче, то привязываем к будке, то забываем покормить. А они всё равно любят.

— Кошки тоже любят. Просто по-другому.

— Как?

— Они приходят, когда им грустно, ложатся на больное место, мурчат. И уходят, когда становится легче. Они не требуют внимания. Они просто так лечат.

— Ты когда-нибудь терял кошку?

— Терял. Они уходили из дома, и я не знал, куда. Может, к другим людям, может, умирать. Но они уходили молча, а я не плакал.

— Почему?

— Потому что они не хотели, чтобы я плакал. Они хотели, чтобы я вспоминал их с улыбкой.

Юнда посмотрела на него. В его глазах блестела влага.

— Ты прослезился, — сказала она.

— Нет.

— Да. Просто не хочешь признаваться.

— Юнда…

— Всё нормально, я тоже плачу, когда вспоминаю Рыжика.

Она взяла его за руку, парень не отстранился. Швабрик проснулся, поднял голову, посмотрел на них. Потом встал, подошёл, лизнул Алессара в ладонь. Тот хотел отдёрнуть руку, но не стал.

— Ладно, — сказал Алессар.

— Собаки, может, и не такие ужасные.

— А кошки — не такие высокомерные.

— Не высокомерные. Независимые.

— Собаки — не глупые. Просто открытые.

— А кошки — не холодные. Просто сдержанные.

Они улыбнулись друг другу. Мэтр усмехнулся, достал новую сигарету.

— Вы как женатая пара, — сказал он. — Ссоритесь, миритесь, ссоритесь снова.

— Не лезь, — сказал Алессар.

— Не лезу. Я просто рядом курю.

Он закурил, выпустил дым в небо. Швабрик чихнул, отбежал в сторону и начал гоняться за собственным хвостом.

— Глупый, — сказал Алессар.

— Счастливый, — ответила Юнда.

Она смотрела на пса и улыбалась. Алессар смотрел на неё и думал о том, что, может быть, в собаках есть что-то правильное. Может быть, быть открытым — это не слабость. Может быть, любить без условий — это не глупость. Может быть, он сам немного собака. Просто боится себе в этом признаться.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— А ты знаешь, что Рыжик сейчас с тобой?

— В каком смысле?

— В прямом. Он же живёт в твоей памяти. Пока ты его помнишь — он есть.

— Утешать вздумал?

— Нет, просто правду говорю.

Она прижалась к его плечу. Швабр набегался, подскочил к ним, лёг у ног. Задышал, высунув язык.

— Я хочу собаку, — сказала Юнда.

— Заведём, если надо.

— Правда?

— Правда. Но сначала научимся готовить, чтобы было чем кормить.

— А кошки что?

— Кошки сами прокормятся.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Они засмеялись. Мэтр затушил сигарету, встал.

— Ладно, пойду я. Швабрику пора ужинать.

— Пока, — сказал Алессар.

— Пока, — повторила Юнда.

Мэтр ушёл. Швабр увязался за ним, на прощание махнув хвостом.

— Он хороший, — сказала Юнда.

— Пёс?

— Мэтр.

— Он — клоун.

Они посидели ещё немного, держась за руки. Фонари зажглись, и двор медленно опустел.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты правда думаешь, что кошки — это про любовь без обязательств?

— Правда.

— А собаки — про обязательства без любви?

— Нет. Собаки — про любовь, которая требует ответа.

— А какая любовь лучше?

— Никакая. Они просто разные.

— Как мы?

— Как мы, — кивнул он.

Она не стала спорить, потому что он был прав. Камень в кармане Алессара нагрелся и засветился тёплым, ровным светом. Они не заметили этого, потому что смотрели на звёзды и думали о том, что, может быть, в этом споре победила дружба. А не кошки и не собаки. Но сказать проще, чем сделать. Алессар шагнул в темноту подъезда, провожая Юнду домой, а вышел на поле боя. Серое небо, выжженная земля, траншеи из перевёрнутых мисок. С одной стороны — кошки. С другой — собаки. Между ними — ничейная земля, утыканная засохшими кусками корма.

— Это ещё что? — раздражённо спросил Алессар.

Он оглядел себя. На нём был чёрный, с серебряными эполетами и нашивками в виде рыбьих хвостов мундир. На голове — треуголка с кошачьим ухом.

— Ты наш генерал, — раздался знакомый голос.

Из палатки кошачьего штаба вышла королева с Котодрома: белая пушистая кошка с голубыми глазами, в миниатюрной короне.

— Мы ждали вас, — сказала она. — Предсказание сбылось, и вы пришли.

— Какое ещё предсказание?

— То, в котором говорилось, что двое влюблённых дураков примирят кошек и собак.

— Мы не влюблённые, — буркнул Алессар.

— Но дураки, — кивнула королева. — Этого достаточно. А теперь слушай приказ. Ты — генерал кошачьей армии. Твоя задача — не дать собакам перейти реку.

— Какую реку?

— Вон ту. — Королева махнула лапой в сторону жиденького ручейка. — Она разделяет наши территории. Собаки хотят пить с нашей стороны.

— Пусть пьют. Воды много.

— Дело не в воде, — вздохнула королева. — Дело в принципе. Собаки всегда лезут. Они пьют, потом лезут знакомиться, потом облизывают наших солдат, потом те вынуждены мыться часами. Это нарушает боевой дух.

— Вы боитесь, что вас оближут?

— Мы боимся, что нас перестанут уважать.

С другой стороны поляны, из палатки с нашивкой в виде кости, вышла Юнда. На ней был белый мундир с золотыми кистями, на голове — фуражка с собачьими ушками. Рядом вертелся Швабрик — теперь в звании адъютанта.

— Алессар? — удивилась она. — Ты тоже здесь?

— Я генерал кошачьей армии, — мрачно ответил он.

— А я — собачьей.

— Прекрасно. Мы будем воевать.

— Не хотим мы воевать, — сказала Юнда. — Мы хотим мириться.

— Не выйдет, — перебила королева. — Кошки не сдаются.

— Собаки не сдаются, — раздался низкий голос.

Из собачьей палатки вышел огромный сенбернар в генеральском мундире. — Мы будем сражаться до последней миски.

— До последней кости, — поправила королева.

— Это одно и то же.

— Нет. Миска — это про еду. Кость — про охоту. Вы, собаки, даже в оскорблениях не умеете быть точными.

— Зато мы умеем быть верными.

— Верность — это скучно.

— А независимость — это эгоизм.

Юнда и Алессар переглянулись.

— Они нас рассорят, — сказала Юнда.

— Не рассорят, — ответил Алессар. — Мы умнее.

— Это мы ещё посмотрим.

Алессар провёл смотр кошачьих войск. Перед ним выстроились десятки кошек — рыжих, чёрных, полосатых, пушистых и лысых. Они сидели ровными рядами и сверкали глазами.

— Бойцы, — начал Алессар. — Есть ли у вас жалобы на противника?

Рыжая кошка подняла лапу.

— Говори.

— Они слишком громко лают, — сказала кошка. — Мы не можем спать днём.

— Кошки спят двадцать часов в сутки, — возразил Алессар.

— И что? Мы хотим спать все двадцать. А они лают, и мы спим только девятнадцать.

— Ещё жалобы?

Чёрная кошка подняла хвост.

— Они суют нос в наши миски, даже когда мы не доели. Даже когда мы отошли всего на минуту.

— А вы закрывайте двери.

— У нас нет дверей, мы в поле.

— Тогда ешьте быстрее.

— Мы не можем есть быстрее. Мы кошки. Мы едим с достоинством.

Полосатая кошка добавила:

— Они бегают за палками, а потом приносят их нам. Зачем нам палки?

— Палки — это тренировка, — сказал Алессар. — Они развивают мышцы.

— Наши мышцы развиты от природы. Нам не нужны палки. Нам нужен покой.

Королева кивнула, одобряя.

Тем временем Юнда проводила смотр собачьих войск. Перед ней стояли псы всех мастей — от крошечных чихуахуа до огромных догов. Они виляли хвостами и дышали открытыми ртами.

— Бойцы, — сказала Юнда. — Жалобы на противника?

Маленькая такса подпрыгнула.

— Они шипят! — закричала такса. — Мы хотим с ними дружить, а они шипят и царапаются.

— Может, вы слишком навязчивы?

— Мы просто хотим обнюхаться. Это вежливость.

— Для кошек обнюхивание — это вторжение.

— А для нас — приветствие.

Овчарка подняла лапу.

— Они забираются на деревья и смотрят на нас сверху вниз. Мы не можем лезть за ними, мы не умеем лазать.

— Это их преимущество, — сказала Юнда.

— Это нечестно. Мы хотим смотреть на них снизу вверх.

— Так смотрите, в чём проблема?

— В том, что они при этом улыбаются, как будто мы глупые.

Швабрик заскулил.

— А ещё они никогда не играют с нами в догонялки. Даже если очень просить.

— Кошки не играют в догонялки, — вздохнула Юнда. — Кошки играют в «догони, если сможешь». Это разные игры.

— Мы хотим одинаковых игр!

— Мир не будет одинаковым. И кошки не будут собаками. И собаки не будут кошками.

— Но мы же можем дружить?

— Можете. Но для этого нужно уважать чужие границы.

Собаки задумались. Это было сложно. Они привыкли лезть с любовью без спроса.

— Я выйду к ним, — сказал Алессар.

— К кому? — спросила королева.

— К собакам. Попробую договориться.

— Ты предатель?

— Я дипломат.

Он вышел на нейтральную полосу. Собачья армия насторожилась, зарычала. Швабрик выбежал вперёд, готовый защищать стаю.

— Спокойно, — сказал Алессар. — Я не враг. Я просто хочу кое-что сказать.

Он откашлялся. В голове вертелась речь, которую он сочинил за пять минут.

— Собаки, — начал он. — Вы лучшие друзья человека. Но вы также лучшие друзья кошек, если перестанете лезть без спроса.

Он замолчал. Собаки смотрели на него, открыв рты.

— Кошки не ненавидят вас. Они просто устают от вашей активности. Представьте, что вас кто-то облизывает каждый раз, когда вы выходите из дома. Каждый раз, когда вы едите. Каждый раз, когда вы спите. Это приятно, но не постоянно.

Собаки зашевелились. Кто-то чихнул.

— Кошки любят тишину. Они любят смотреть в окно и думать о своём. Они любят, когда их гладят, но не всегда. Иногда они хотят, чтобы их оставили в покое, и это нормально.

— А как мы поймём, когда их можно трогать, а когда нет? — спросила овчарка.

— По хвосту.

Если хвост дёргается — не трогайте. Если хвост спокойный — сначала спросите.

— Мы не умеем спрашивать. Мы умеем лизать.

— Тогда учитесь.

Собаки переглянулись. Швабрик подошёл к Алессару, положил голову на колено. Потом прыгнул, лизнул в щёку.

— Ты не слушал, — вздохнул Алессар.

— Слушал, — ответил Швабрик. — Но ты так вкусно пахнешь.

За ним подбежала такса, потом овчарка, потом все собаки разом. Они облепили Алессара, визжа, лая, облизывая. Мундир промок насквозь. Треуголка упала в грязь.

— Я же проси-и-и-л! — крикнул Алессар, но его голос утонул в радостном гаме.

Королева кошек покачала головой.

— Слабак, — сказала она. — Не умеет держать дистанцию.

— А по-моему, мило, — ответила Юнда, глядя на то, как её парень отбивается от собачьей любви.

— Теперь моя очередь, — сказала Юнда.

Она подошла к кошачьей армии. Коты и кошки сидели ровными рядами, сверкая глазами. Никто не вилял хвостом и не дышал открытым ртом.

— Кошки, — начала Юнда. — Вы красивые, умные, независимые. Но иногда вы слишком холодны.

Королева нахмурилась.

— Собаки хотят с вами дружить. Не потому, что вы вкусно пахнете. Не потому, что у вас есть еда. А потому, что вы интересные. И они не понимают, почему вы их отталкиваете.

— Они отвлекают, — сказала рыжая кошка.

— Отвлекают от чего?

— От важных дел.

— Каких?

— От сна. От наблюдения за птицами. От вылизывания.

— Это всё можно делать с собакой рядом.

— Нельзя. Собака обязательно будет смотреть или трогать лапой, или раздражающе дышать в ухо.

— А вы попробуйте не обращать внимания.

— Мы не умеем. Мы кошки. Мы замечаем всё.

Юнда вздохнула. Она поняла, что кошек не переубедить словами. Их нужно убедить делом. Она села на землю, протянула руку.

— Кто хочет, чтобы его погладили?

Кошки заколебались. Одна, самая смелая, подошла. Юнда почесала её за ухом, и та довольно замурчала.

— А теперь кто хочет, чтобы ему почесали животик?

Подошла ещё одна, потом ещё, потом все кошки разом. Они тёрлись о ноги, мяукали, требовали внимания. Одна запрыгнула на плечо, другая улеглась на коленях. Третья принялась открывать лапой дверь в палатку — и не заходить.

— Видите? — сказала Юнда. — Вы тоже умеете быть ласковыми. Вы тоже хотите внимания. Просто вы боитесь его просить.

— Мы не боимся, — ответила королева. — Мы выбираем.

— Выбираете одиночество?

— Выбираем качество.

— Но качество — это когда тебя любят. А любовь без контакта не бывает.

Королева замолчала. Потом подошла к Юнде, потёрлась о её ногу и замурчала.

— Ладно, — сказала она. — Мы попробуем. Но если собаки будут слишком навязчивы, мы уйдём на деревья.

— Договорились.

Алессар, отмытый от собачьей слюны, и Юнда, усаженная кошками, встретились на нейтральной полосе.

— Твои меня облизали, — сказал он.

— Твои меня не слушались, — ответила она.

— Но мы справились.

— Кажется, да.

Королева кошек и генерал сенбернар подошли к ним.

— Мы согласны на перемирие, — сказала королева.

— Собаки не будут лаять по ночам, — добавил сенбернар.

— Кошки не будут шипеть по утрам.

— И мы поделим реку. Собаки пьют с левого берега, кошки — с правого.

— А если кто-то захочет поменяться?

— Тогда спросит разрешения.

Юнда и Алессар переглянулись. Камень в кармане Алессара засветился ровным, спокойным зелёным.

— Кажется, мы сделали это, — сказала Юнда.

— Кажется, да, — ответил Алессар.

Мир начал таять. Кошки и собаки махали им на прощание. Швабрик лизнул Алессара в последний раз.

— Приходите ещё, — сказал он.

— Не дождётесь, — ответил Алессар, но сам улыбался.

Они открыли глаза на скамейке у подъезда.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты правда считаешь, что собаки — это про любовь, которая требует ответа?

— Правда.

— А кошки — про любовь без обязательств?

— Да.

— А мы?

— Мы — про то и другое. Иногда я хочу, чтобы ты лезла ко мне с любовью. Иногда — чтобы оставила в покое.

— Как кошка?

— Как человек.

Она улыбнулась, прижалась к его плечу.

— Я хочу собаку, — сказала она.

— Заведём. И кошку.

— Одну?

— Одну. Но чтобы она не царапалась.

— Не обещаю.

Парень прижал девушку к себе и чмокнул в макушку.

Дождь барабанил по подоконнику, и на улице делать было решительно нечего. Юнда пришла к Алессару, пока мать была на смене, а младшие — у бабушки. Они заказали пиццу, развалились на старом диване, и Алессар предложил посмотреть что-нибудь.

— «Алису в Стране чудес»? — спросил он, листая каталог.

— Старую мультипликацию?

— А есть ещё какая-то?

— Есть с Джонни Деппом.

— Это где Шляпник танцует джигу? — Алессар скривился. — Не, давай классику. Где гусеница курит кальян и Чеширский Кот загадочно исчезает.

— Ладно, — согласилась Юнда. — Но если мне станет страшно от грозы, ты будешь меня обнимать.

— Договорились.

Они укутались в один плед, Юнда положила голову парню на плечо. На экране побежали цветные титры. Голос за кадром начал рассказывать про девочку Алису, которая скучала на берегу реки и вдруг увидела Белого Кролика. Алиса падала в кроличью нору, летели книги, стулья, лампы. Алессар зевнул.

— Любишь эту сказку? — спросила Юнда.

— В детстве любил. Сейчас — не знаю. Я часто думаю, а о чём она?

— В этом её прелесть. Мир, где всё нелогично. Где можно выпить чай с сумасшедшими и не сойти с ума.

— Или сойти, но незаметно.

Алиса приземлилась в зале с маленькой дверью, выпила зелье, стала большой, потом маленькой. Юнда хихикнула.

— Помню, я боялась этой сцены, — сказала она. — Когда она вырастает и упирается головой в потолок. Думала, что и со мной так может случиться.

— Ты боялась вырасти?

— Я боялась стать слишком большой для своего дома.

— А теперь?

— Теперь я боюсь стать слишком маленькой для всего мира.

Алессар чмокнул её в макушку.

— Не станешь.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

На экране появилась Синяя Гусеница, сидящая на грибе и пускающая клубы дыма.

— Вот кто мне всегда нравился, — сказал Алессар. — Гусеница такая… философская.

— Курит кальян и говорит загадками. Типичный гот.

— Не гот. Мудрец.

— Мудрец, который сидит на грибе и не может слезть.

— У каждого свои недостатки.

Чеширский кот появился на дереве, сверкнул улыбкой и исчез.

— А этот жуткий, — сказала Юнда. — Улыбается, а потом пропадает. Как будто смеётся над тобой, а ты даже не знаешь над чем.

— Это называется «загадочность».

— Это называется «пассивная агрессия».

— Юнда, ты слишком серьёзно относишься к мультфильму.

— А ты слишком легкомысленно. В жизни тоже есть монстры, которые улыбаются тебе в лицо.

Они досмотрели до сцены с сумасшедшим чаепитием. Безумный Шляпник, Мартовский Заяц и Соня сидели за длинным столом, уставленным чашками. Они пили чай, пересаживались, пели песни и задавали Алисе странные вопросы.

— «Зачем вороне нужна парта?» — процитировал Алессар. — «Чтобы писать!»

— «Зачем ослу нужны крылья?» — подхватила Юнда. — «Чтобы летать, как бабочка!»

— «Зачем траве нужны ботинки?»

— «Чтобы не мёрзли корни!»

Они засмеялись. Шляпник на экране танцевал, размахивая чашкой.

— А мне он нравится, — сказал Алессар. — Весёлый, безумный, не заботится о том, что о нём думают.

— Мне он кажется тревожным, — ответила Юнда, прищурившись. — В его веселье есть что-то неуловимо опасное. Как будто он смеётся, а сам готов разрыдаться от горя в любую секунду.

— Ты накручиваешь.

— Нет. Посмотри на него: он задаёт вопросы, на которые нет ответов. Он приглашает к столу, но не наливает чай. Он говорит «добро пожаловать», но не предлагает сесть.

— Это просто сценарий кривой.

— Это безумие. И вся компашка такая. Мартовский Заяц — спятивший зверёк. Соня — вообще без тормозов. Они создают иллюзию праздника, но на самом деле они просто очень одиноки.

— Ты как-то всё грустно завернула.

Юнда замолчала. Потом сказала:

— Может быть.

Она уткнулась носом в его плечо.

— Алессар, ты когда-нибудь боялся, что мы тоже станем такими? Будем наводить бесполезную суету, делать вид, что нам весело, а на самом деле просто бояться остаться одним?

— Мы не останемся.

— Откуда знаешь?

— Потому что мы есть друг у друга.

— А если не будет?

— Будет. Я-то никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

На экране Алиса встала из-за стола и ушла. Шляпник остался один, с чашкой в руке, и его улыбка стала совершенно пустой.

— Вот видишь, — сказала Юнда. — Он не злой, а очень потерянный.

— Может, мы все немного потерянные.

— Может быть.

Фильм закончился. Титры побежали по экрану. Алессар потянулся, зевнул.

— Хочешь чаю? — спросил он.

— Настоящего?

— А есть ненастоящий?

— Есть тот, который пьют за длинным столом.

— Такого у нас нет. У нас есть обычный, без философии.

— Тогда давай.

Он пошёл на кухню, поставил чайник. Юнда осталась на диване, глядя на потухший экран. Девушка открыла дверь в кухню, чтобы взять сахар, и шагнула в чайную комнату. Точнее, это была даже не комната, а бесконечное пространство, заполненное столами. Столы тянулись во все стороны, исчезая в туманной дымке. На каждом — десятки чашек, заварников, молочников, сахарниц. А за столами стояли только пустые стулья. Но чашки были полными, и из них поднимался пар.

— Алессар? — позвала Юнда, оглядываясь.

Ответа не было. Только где-то вдалеке раздавалось тиканье множества механизмов. Они звучали вразнобой, создавая какофонию, от которой начинала болеть голова. Юнда пошла между столами. На каждом стуле лежала шляпа — цилиндры, котелки, панамы, треуголки. Все разных цветов, размеров, с лентами и без. На одном из стульев шляпа была живой — она приподнялась, чихнула и снова улеглась.

— Не трогай шляпы, — раздался голос сбоку.

Юнда обернулась. За соседним столом сидела Соня — маленький зверёк в ночной рубашке, с чашкой чая в лапах. Она пила, закрыв глаза, и казалась спящей, но говорила чётко и внятно.

— Они кусаются, — добавила Соня. — Особенно цилиндры. У них острые поля.

— Где Алессар?

— Алессар? — Соня открыла один глаз. — Он там. — Она махнула лапой в сторону. — За третьим столом от солонки.

— Какой солонки?

— Которую ты ещё не видела.

Юнда пошла дальше. Столы сменяли друг друга, чашки звякали, шляпы шептались. Наконец она увидела Алессара. Он сидел за столом, уставленным пирожными, и пытался налить себе чай, но заварник никак не наклонялся — он вырывался из рук, подпрыгивал и фыркал.

— Да сядь же ты! — шипел Алессар.

— Не хочу! — пищал заварник. — Ты меня неправильно держишь!

— Как надо?

— За носик!

— Так я и держал за носик!

— Тогда за ручку!

— Определись, посуда!

Юнда села напротив. Заварник тут же успокоился и позволил налить чай.

— Ты как? — спросила она.

— Странно, — ответил Алессар. — Я хотел просто чаю попить, а попал в этот… — он обвёл рукой пространство. — В этот бедлам.

— Это мир Алисы.

— Я понял. Но где Шляпник?

— Я здесь, — раздался голос из-под стола.

Из-под скатерти вылез Шляпник. На нём был сюртук, бантик, а на голове — цилиндр с надписью «10/6». Но выглядел он не так, как в мультфильме. Его глаза были слишком яркими, улыбка — слишком широкой, а движения — слишком резкими. Как будто он состоял из одних нервов.

— Садитесь, садитесь! — затараторил он, усаживаясь во главе стола. — Мы вас ждали! Давно ждали! Очень давно! Вы опоздали на двадцать лет, три месяца, две недели и шесть дней!

— Мы не знали, что нас ждут, — сказал Алессар.

— Не знали? — Шляпник засмеялся — отрывисто, лающе. — Как можно не знать? Все знают! Чай пьют все! А вы — нет! Вы пьёте какой-то другой чай! Неправильный! Без философии! Без загадок!

— Мы пьём обычный чай, — сказала Юнда.

— Обычного не бывает! — Шляпник стукнул кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, но не разбились. — Чай — это ритуал! Это таинство! Это беседа! А вы молчите! Вы пьёте и молчите! Как рыбы! А рыбы, между прочим, чай не пьют, они пьют воду, и то не всегда!

— Ты чего такой нервный? — спросил Алессар.

— Я нервный? — Шляпник посмотрел на свои руки — они дрожали. — Да, я нервный. Потому что я жду, когда придёт кто-то, кто сможет ответить на мои вопросы.

— На какие?

Шляпник наклонился вперёд. Глаза его стали пугающе огромными.

— Зачем мы здесь? Почему мы пьём чай? Куда исчезает время? И почему его всегда мало? Почему, когда весело, часы бегут, а когда грустно — ползут? Почему вороне нужна парта? Почему ослу нужны крылья? Почему траве нужны ботинки?

— Это вопросы без ответов, — уточнила Юнда.

— Вот именно! — Шляпник стукнул по столу снова. — Без ответов! Я задаю их уже триста лет — и никто не ответил!

— Может, потому что на них нет ответов? — снова попыталась вразумить его девушка.

— Тогда зачем они существуют?

— Чтобы вы не скучали.

Шляпник замер. Потом медленно сел на место.

— Ты умная, — сказал он. — Слишком умная. Это опасно.

— Почему?

— Потому что умные задают вопросы. А вопросы ведут к ответам. А ответы — к разочарованию. Лучше пить чай и не думать, как Соня, — Шляпник махнул рукой в сторону зверька.

Соня спала, положив голову на стол. Из её чашки торчал пакетик.

— Она пьёт чай во сне? — спросил Алессар.

— Она делает всё во сне, — ответил Шляпник. — Даже живёт. Спит и живёт. И ей хорошо. А мне — нет. Я не могу спать. Я всё время думаю. Думаю, думаю, думаю. И чем больше думаю, тем меньше понимаю.

— Может, тебе стоит меньше думать? — предположила Юнда.

— Не могу. Это всё моя шляпа. — Он снял цилиндр, заглянул внутрь. — Там мысли кишат, как черви в яблоке. Я каждое утро вытряхиваю их, а они возвращаются. — Он надел шляпу обратно. Улыбка его стала ещё шире, но глаза остались грустными.

— Алессар, — сказала Юнда шёпотом. — Мне здесь не нравится.

— Мне тоже. Нужно искать выход.

— Выход? — услышал Шляпник. — Зачем вам выход? Выхода нет. Есть только вход, чай и вопросы.

— А если мы не хотим пить чай?

— Тогда вы умрёте от скуки.

— От скуки правда можно умереть? — спросил Алессар, вспоминая карнавал.

— Тоска — это когда нет чая. А у нас чай есть — пейте.

Он подвинул к ним чашки. Чай был чёрным, как смола. Юнда понюхала — пахло мятой, но вместе с паром в воздухе распространялось что-то тревожное.

— Я не хочу, — сказала она.

— Тогда уходите.

— Как?

Шляпник пожал плечами.

— Никак. Вы в мире, где нет выхода. Пересаживайтесь, меняйтесь чашками, задавайте вопросы и, может быть, когда-нибудь вы найдёте ответ.

— А если не найдём?

— Тогда останетесь здесь, как мы.

Он обвёл рукой пустые стулья. И только тогда Юнда заметила, что стулья не пустые. На них сидели прозрачные, едва заметные люди. Они пили чай, пересаживались, задавали вопросы, но их никто не слышал, и они никого не видели.

— Это те, кто не нашёл ответа, — сказал Шляпник. — Они здесь уже вечность. Пьют чай. Ждут. Надеятся.

— Но нам нужно в наш мир, — сказал Алессар. — Мы найдём ответы.

— Найдёте? — Шляпник засмеялся — на этот раз тихо, почти ласково. — А может, вы уже нашли? Может, ответ — в том, что вы вместе? Может, вам не нужен выход? Может, вам нужен вход?

— Вход куда? — скептически спросил Алессар.

— Друг в друга, — ответил Шляпник, вращая своими жуткими глазами.

Юнда посмотрела на Алессара. Он посмотрел на неё.

— Пора валить, — сказала она.

— Определённо.

— Куда же вы пойдёте? — неестественно, слишком сильно склонил на бок голову Шляпник.

— Туда, где не задают вопросы без ответов.

— А где такое место?

— Дома, блин, у нас. Пусти нас, злодей.

— А как же я? — загрустило нечто под видом Шляпника.

— А если мы тебя позовём с собой? — спросила Юнда.

— Ещё не хватало маньяков в дом тащить, — взял её за руку и потянул к выходу Алессар.

— Но я не маньяк. Мне просто одиноко.

— Ну так найди себе занятие, чувак. Покури с гусеницей, в конце концов. Её это расслабляет, — уходя, бросил Алессар.

— Мы не забудем тебя! — крикнула на прощание Юнда.

— Забудете. Все забывают. Кроме тех, кто остаётся. — Он поднял чашку, сделал глоток. Чай потёк по подбородку, но он не стал вытирать.

Мир вокруг закружился. Столы, чашки, шляпы — всё поплыло, смешалось, исчезло.

— Прощайте, — прокричал на прощание Шляпник. — И помните: ответы не важны. Важны вопросы.

Они открыли глаза на диване. Рядом — две пустые кружки с недопитым чаем.

— Это было… — начала Юнда.

— Странно, — закончил Алессар.

— Он оказался по-настоящему жутким.

— Но почему он отпустил нас?

— Потому что мы не захотели оставаться.

— Получается, что те, кто остался, сами согласились на это?

— Получается, что так, — пожал плечами Алессар, прижимая девушку к себе. — Или им не к кому возвращаться.

Она прижалась к парню в ответ. За окном всё так же монотонно шёл дождь. В комнате мирно тикали часы.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А что, если впереди будут миры, где мы не сможем договориться?

— Сможем.

— А если нет?

— Тогда придумаем что-нибудь. Мы же умные.

— Ты — нет.

— Но зато я хитрый.

Она улыбнулась, он поцеловал её в лоб.

На улице уже вторую неделю лил дождь, и Юнда с Алессаром пересмотрели всё, что можно, и даже всё, что нельзя. Сериалы кончились, фильмы надоели, даже аниме-каталог был исчерпан до дна.

— Есть «Тетрадь смерти», — сказал Алессар, листая онлайн-кинотеатр. — Ты смотрела?

— Давно, в школе.

— Тогда пересмотрим. Я помню, мне в своё время зашло.

Юнда пожала плечами. Они заказали пиццу, укутались в плед и включили первую серию. На экране побежали мрачные титры, зазвучала тяжёлая музыка. Алессар смотрел не отрываясь. Когда Рюк появился в комнате Лайта — огромный бог с красными глазами и жуткой улыбкой — он аж подпрыгнул на диване.

— Вот он, Юнда! — сказал он. — Вот это, я понимаю, стиль!

— Он похож на ожившую кожаную куртку, — скептически ответила Юнда.

— Не обзывай бога смерти курткой. Это же символ!

— Символ чего?

— Символ того, что смерть не страшная. Она спокойно приходит и записывает имена в блокнот.

Юнда не стала спорить. Они смотрели дальше. Йогами Лайт нашёл тетрадь, экспериментировал, убивал преступников. Алессар комментировал каждую серию:

— Какой же он умный! Круто он просчитывает! Вот он — настоящий стратег!

— Он убивает людей, — напомнила Юнда.

— Убийц.

— И тех, кто мешает его делишкам, тоже.

— Ну, они сами виноваты.

— Алессар, он журналиста убил, который просто хотел правду узнать.

— Журналист лез не в своё дело.

Юнда замолчала. Она чувствовала, что между ними растёт принципиальное недопонимание. В середине сериала, когда Лайт уже начал убивать полицейских, которые шли по его следу, Алессар сказал:

— Он гений.

— Он псих, — ответила Юнда. — У него синдром бога.

— А что в этом плохого? Если ты можешь изменить мир к лучшему?

— К лучшему? Он убивает всех, кто с ним не согласен.

— Потому что они ему мешают.

— Потому что он не терпит критики. Это не справедливость, а тирания.

Алессар откинулся на спинку дивана, задумался.

— А ты бы что делала на его месте?

— Ничего. Я бы не брала эту тетрадь.

— Даже если бы знала, что можешь остановить войны? Убить диктаторов? Спасти миллионы?

— А потом кто-то назвал бы диктатором и меня.

— Но ты бы успела спасти мир.

— Мир не спасают убийствами, Алессар. Мир спасают поступками, разговорами и верными решениями.

— Это долгий и сомнительный путь.

— Это правильно.

Они досмотрели до момента, когда Лайт убивает Линд Л. Тейлора, который представился Л, чтобы спровоцировать Киру. Юнда вздохнула.

— Он убил невиновного, — сказала она.

— Он убил того, кто объявил его преступником в прямом эфире.

— Это была провокация, Лайт повёлся и показал, кто он есть на самом деле.

— А кто он?

— Тот, кто считает, что имеет право решать, кому жить, а кому умирать.

Алессар промолчал. Но Юнда видела — он не согласен. Они выключили сериал на середине двадцатой серии. Не потому, что устали. А потому, что смотреть дальше стало тяжело.

— Алессар, — сказала Юнда, когда они сидели в тишине, глядя в потолок.

— М?

— Ты правда думаешь, что Лайт был прав?

— В чём-то прав.

— В чём?

— В том, что мир несовершенен. И чтобы его исправить, нужны жёсткие меры.

— Но он сам стал злом.

— Потому что его начали ловить.

— Нет. Потому что он неизбежно начал бы убивать не только преступников. Начал бы убивать тех, кто был просто неудобен. А потом — тех, кто мог его вычислить. А потом — всех, кто вставал на пути.

— Это война.

— Это безумие. И ты с этим согласен?

Алессар не ответил. Он думал о том, что, будь у него такая тетрадь, он бы делал то же самое. Просто не попался бы так глупо. Юнда, словно прочитав его мысли, сказала:

— Никто не может быть судьёй другим, только бог.

— А есть ли этот бог?

— Это неважно. Главное, что это не мы.

Алессар задумался. Впервые в их отношениях возникла тема, которую они не могли обсудить спокойно. Слишком затрагивает она то, во что каждый из них верит.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— А ты боишься смерти?

— Боюсь. А ты?

— Не знаю.

— Лайт не боялся. Он считал себя выше смерти. И это его погубило.

— Его погубила гордыня.

— А ты гордый?

— Ну, иногда.

— Тогда берегись.

Она улыбнулась и принялась щекотать его, чтобы сбить напряжение. Алессар отбился и обнял её, прижимая к себе.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Давай не будем смотреть продолжение.

— Почему?

— Потому что это приведёт к спорам, а я не хочу.

— Ты знаешь, — признался Алессар. — Я иногда думаю, что мы слишком разные.

— Это плохо?

— Нет, но страшно.

— Почему?

— Потому что однажды наши различия могут стать непреодолимыми.

— Или наоборот: смогут сделать нас сильнее.

— Как?

— Если мы будем уважать выбор друг друга, даже когда не согласны, это натренирует терпимость.

— Ты уважаешь мой выбор?

— Пока да.

— А если я решу, что Лайт прав?

— Тогда мы поговорим. Ещё раз. И ещё. Пока не поймём, что каждый остался при своём. Но не разойдёмся.

— Ты так думаешь?

— Я надеюсь.

Он поцеловал её в макушку.

— Я тоже надеюсь.

За окном всё шёл дождь. И где-то в темноте, за гранью реальности, бог смерти Рюк писал в своей тетради имена тех, кому суждено умереть. Но сегодня он не торопился. Он ждал гостей.

Они уснули под утро, утомлённые спорами и философскими разговорами. Алессар прижимал к себе Юнду, не зная, что камень в кармане пульсирует тревожным тёмно-синим. Когда Алессар только закрыл глаза, ему приснилось, что он сидит за компьютером и печатает чьё-то имя, но палец не слушается.

Юнда открыла глаза первой. Она сидела на высоком кожаном стуле. Вокруг неё светились десятки мониторов, которые показывали лица людей: преступников, убийц, насильников. Их фотографии сменяли одна другую, и под каждой красным горело имя.

На коленях у неё лежала чёрная, с белыми буквами знакомая тетрадь: «Death Note».

— Что за… — прошептала она.

Рядом возник огромный, с красными глазами и жуткой улыбкой Рюк. Он жевал яблоко и безразлично смотрел на девушку сверху вниз.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты теперь бог.

— Я не бог.

— Уже да. Пиши имена — и они умрут. Не пиши — умрёшь ты.

— От чего?

— От скуки. Или от того, что тебя поймают, как Лайта.

Юнда хотела выбросить тетрадь, но руки не слушались. Она попробовала встать — ноги приросли к полу.

— Что ты сделал?

— Ничего. Ты всё сделала сама, когда сказала, что мир несовершенен, что нужны жёсткие меры, что ты бы сделала лучше, чем Лайт.

— Я не говорила!

— Думала. — Бог наклонился ближе. — А это то же самое. — Рюк рассмеялся — сухо, каркающе — и растворился в воздухе, оставив после себя запах яблок и серы.

Юнда осталась одна. Перед ней лежала тетрадь. Она знала, что нужно сделать что-то. Но что?

Алессар же проснулся в пустой комнате. Вместо стен — огромные экраны. На них — карта мира, точки преступлений, графики, схемы. Он сидел за столом, заваленным бумагами. На парне оказалась надета белая рубашка и джинсы. Ноги были босыми и мёрзли.

— Ты L, — раздался голос из динамиков.

— Кто это сказал? — Подпрыгнул Алессар.

— Я. Система. Ты теперь самый умный детектив в мире. Твоя задача — найти Киру.

— Какого Киру?

— Того, кто убивает людей с помощью тетради. Того, кто считает себя богом.

На экране появилось лицо Юнды.

— Она подозреваемая номер один, — сказала система. — Ты должен её остановить.

— Я не буду её останавливать.

— Тогда она убьёт тебя рано или поздно. Все, кто мешает Кире, умирают. Ты же помнишь сериал?

Алессар встал, подошёл к экрану, коснулся пальцами лица Юнды.

— Она не станет никого убивать.

— Уверен?

— Уверен.

Юнда написала первое имя не потому, что хотела, а потому, что тетрадь сама притянула её руку. Она смотрела на фотографию насильника, который остался безнаказанным, и думала: «Почему он жив, а его жертвы будут страдать всю оставшуюся жизнь?» Рука написала имя, и человек на экране упал.

— Один, — сказал Рюк, появляясь из ниоткуда. — Всего один, а ты уже дрожишь.

— Я не дрожу.

— Дрожишь, но ничего, ты привыкнешь. Все привыкают.

Второе имя написала сама. Третье — тоже. К концу первого дня в тетради было десять имён: десять убийц, насильников. Десять человек, которых она никогда не знала, но которые больше никогда никого не тронут.

— Ты герой, — спросил Рюк, откусывая яблоко. — Или злодей? Как думаешь?

— Я не знаю.

— А я знаю. Ты — Кира.

Алессар тем временем сидел за компьютером, пил кофе (чёрный, без сахара, как любила Юнда) и смотрел на список жертв. Все были преступниками, все ушли от правосудия.

— Она не убивает невиновных, — сказал он системе.

— Пока.

— Она не будет.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я её знаю.

— Ты знал её там, в реальности. А здесь она бог, а это другое.

Алессар замолчал, система была права. Он видел, что происходит с Лайтом в сериале. Как он из борца за справедливость превратился в тирана. Как начал убивать тех, кто мешал, а потом — тех, кто просто вызывал подозрения.

— Я не дам ей стать монстром, — сказал он.

— Тогда останови её.

— Как?

— Напиши её имя в своей тетради.

— У меня нет тетради.

— Есть, белая, с золотыми буквами, она лежит в верхнем ящике стола. Если напишешь имя — она умрёт, и Кира исчезнет.

Алессар открыл ящик. Тетрадь действительно нашлась там. Он взял ручку, но отложил её.

— Не могу, — сказал он.

— Тогда она убьёт тебя.

— Ну и пусть.

— Ты глупец.

— Я влюблённый глупец. Это разные вещи.

Юнда убивала вторую неделю. Преступники исчезали с лица земли, и мир рукоплескал Кире. Её имя было у всех на устах. Одни боялись, другие боготворили. Она сидела в своей комнате-штабе, окружённая мониторами, и чувствовала, как внутри неё ломается одна личность, заменяясь другой.

— Рюк, — сказала она.

— М?

— Я больше не хочу убивать.

— Не хочешь убивать? Поздно. Ты уже в системе. Если остановишься — тебя поймают.

— Кто?

— L. Он идёт по твоему следу. Он умнее, чем ты думаешь.

На экране появилось лицо Алессара.

— Нет, — прошептала Юнда. — Только не он.

— Он. И он знает, что ты — Кира.

— Откуда?

— Он знает, поверь мне. И у него есть оружие против тебя.

Юнда закрыла тетрадь, встала и пошла к выходу.

— Ты куда? — спросил Рюк.

— К нему.

— Он убьёт тебя.

— Не станет.

— Уверена?

— Уверена.

Алессар сидел в своей комнате, когда дверь открылась. На пороге стояла бледная, с красными глазами, в чёрной одежде Юнда.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты ждал?

— Знал, что придёшь.

Она села напротив Алессара, их разделял стол. На столе — две тетради: чёрная и белая.

— Ты знаешь, кто я, — сказала Юнда.

— Знаю.

— И не пытался меня остановить?

— Пытался. Но не смог.

— Почему?

— Потому что я не хочу тебя терять.

— Я уже потеряна, — она посмотрела на свои руки. — Я убивала людей и стала тем, кого боялась.

— Ты стала Лайтом?

— Я стала хуже. Лайт верил, что он прав. А я знаю, что я не права, но всё равно продолжала.

— Почему?

— Потому что не могла остановиться. Все эти преступники ведь и правда заслужили смерти!

Алессар встал, подошёл к девушке, сел рядом.

— Юнда, — сказал он. — Ты можешь остановиться прямо сейчас.

— Не могу. Рюк сказал, если я перестану, меня поймают.

— А я тебя не выдам.

— Как же другие?

— Я сотру все наши следы.

— Ты не сможешь.

— Смогу. Я же L — самый умный детектив в мире. Если я скажу, что Кира мёртв, все поверят.

— А если я не хочу, чтобы мне верили? Если я хочу, чтобы меня наказали?

— За что?

— За убийства.

— Ты убивала убийц.

— И тех, кто мешал. Помнишь, как в сериале? Лайт начал с убийц, а закончил невиновными. Я тоже так могу.

— Но пока не начала.

— Пока.

Они замолчали. В комнате было тихо, под потолком беззаботно парил Рюк и жевал яблоко.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Я поняла, что чувствовал Лайт, но жестокость в борьбе с жестокостью — это путь в никуда.

— Правда. Но я всё ещё считаю, что преступники заслуживают смерти.

— У нас есть две тетради. Я могу убивать их, а ты контролировать моё сознание.

— И это сломает нас обоих.

— Как?

— Если мы начнём убивать, неважно кого, мы сами станем монстрами. Это точка невозврата для нашей души.

Юнда заплакала впервые за много дней. Слёзы текли по щекам, капали на тетрадь, и чёрная обложка стала мокрой.

— Я не хочу быть богом, — прошептала она.

— Тогда просто выбросим эти тетради.

— А как же преступники?

— Для этого существует полиция. Но мы можем быть бдительными и сообщать о странных людях, тем самым помогая ловить их.

Он обнял её. Она прижалась к нему, чувствуя, как стучит его сердце.

— Алессар, — сказала она.

— М?

— Сожги тетрадь.

— Обе?

— Обе.

Он взял чёрную тетрадь, поднёс к зажигалке. Бумага занялась, зашипела, почернела. Рюк застонал, растворился в воздухе. Белую тетрадь Юнда сожгла сама.

— Всё, — сказала она. — Больше никаких богов.

— Только мы.

— Только мы.

Мир вокруг начал таять. Мониторы погасли, стены исчезли, стол растворился.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Никогда после этого не возьмёшь в руку тетрадь?

— Не возьму.

— Даже если покажется, что мир несправедлив.

— Даже тогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они открыли глаза утром.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Мне приснился кошмар.

— Мне тоже.

— Я была Кирой.

— А я — L.

— И мы чуть не убили друг друга.

— Но не убили же.

— Потому что любовь победила?

— Потому что мы не такие уж и дураки.

Юнда хихикнула.

— Завтра посмотрим что-нибудь лёгенькое, — сказал Алессар.

— Волчицу и пряности?

— Ох, какая там волчица! — загорелся Алессар.

— Значит, договорились, — улыбнулась Юнда.

Фильм, на который предложила пойти Юнда, оказался тяжёлым. Не в смысле сюжета — там была стандартная история про человека, который искал Бога, нашёл, разочаровался, потом снова поверил. Красивая картинка, хорошая музыка, но послевкусие осталось горьковатое, как недопитый кофе на дне чашки.

Ребята вышли из кинотеатра, ночной город встретил их холодным ветром и редкими прохожими. Юнда накинула капюшон, засунула руки в карманы. Алессар шёл рядом, глядя себе под ноги, и молчал.

— Ну как тебе? — спросила Юнда, чтобы нарушить тишину.

— Нормально, — ответил он.

— «Нормально» — это что за характеристика такая?

— Нормально — значит, неплохо. Актёры хорошие, спецэффекты отличные, музыка ничего так.

— А суть фильма?

— А что с сутью?

— Герой всё время искал Бога. Верил, не верил, сомневался. А потом понял, что Бог внутри. Светлая история.

— Светлая? — Алессар усмехнулся. — Скучная. И наивная.

— Почему это наивная?

— Потому что Бога нет и никогда не было.

Юнда посмотрела на него в полном недоумении. Он сказал это с такой уверенностью, что стало ясно: Алессар презирает любое другое мнение на этот счёт.

— Тот ещё разговорчик, конечно, — сказала она. — Обсудим потом, когда ты будешь в духе.

— А когда? Завтра? Завтра я буду думать то же самое.

Она вздохнула.

— Ладно. Давай присядем.

Они нашли скамейку у дороги, сели. Мимо проезжали машины, свет фар выхватывал из темноты их лица, а потом снова прятал в ночи.

— Ты во что-нибудь веришь? — спросил Алессар. — В Бога? В высшие силы? В карму?

— Я агностик, — пожала плечами Юнда. — Я не знаю, есть ли Бог. И, честно говоря, этот вопрос для меня не на первом месте.

— А на каком?

— На десятом или на пятнадцатом. У меня есть учёба, экзамены, отношения с тобой, с мамой, с бабушкой. Есть камень, наконец. Мне некогда думать о том, сидит ли кто-то на небесах.

— То есть тебе всё равно?

— Не всё равно. Просто я не могу знать наверняка, и никто не может. Поэтому я не трачу на это силы.

Алессар откинулся на спинку скамейки, посмотрел на небо. Звёзды сегодня были тусклыми — то ли из-за облаков, то ли из-за городской подсветки.

— А я не верю, — сказал он. — Ни в Бога, ни в высшие силы, ни в судьбу.

— Почему?

— Это началось не вчера. Я всегда так думал. Но после того как умер отец… — он замолчал, сжал губы. — После этого я окончательно утвердился.

— Алессар…

— Потому что если Бог есть, почему он позволил ему умереть? Отец был хорошим человеком. Никого не убивал, не воровал, не обманывал. Любил мать, возился с нами, работал на двух работах. А Бог взял и забрал его в сорок лет. Оставил троих детей и женщину, которая до сих пор не может выйти замуж, без веры и надежды на лучшее.

— Алессар, послушай…

— Не надо меня утешать, — Он поднял руку. — Я не прошу утешения. Я просто объясняю, почему не верю. Если Бог есть, он либо жестокий, либо бессильный. Жестокий — не заслуживает веры. Бессильный — не заслуживает громкого имени.

— А может, у Бога другие планы?

— Какие? Сделать так, чтобы ребёнок рос без отца? Чтобы мать одна тащила троих? Это гениальный план, ничего не скажешь.

Юнда молчала. Она не знала, что ответить. Потому что в его словах была и правда.

— Я говорю, что Бог есть, — осторожно заметила Юнда. — Я говорю, что не знаю этого.

— А я знаю. Его нет. Посмотри на мир. Войны, болезни, голод, несправедливость. Дети болеют раком. Стариков выбрасывают на улицу. Хорошие люди умирают молодыми, а подонки живут до ста лет и умирают мирно в собственной постели. И ты хочешь сказать, что за всем этим стоит кто-то разумный?

— Может, он просто не вмешивается.

— Тогда зачем он нужен?

Юнда не ответила. Она лишь почувствовала бедром, как камень в кармане джинсов Алессара стал теплее.

— Алессар, — сказала она. — Я понимаю, почему ты так думаешь. Но есть люди, которым вера помогает. Не потому, что Бог существует, а потому, что им легче жить с этой мыслью.

— Пусть верят, — равнодушно сказал он. — Мне всё равно.

— А что должно случиться, чтобы тебе стало легче?

— Не знаю. Если бы была хоть какая-то связь с теми, кто умер. Поговорить с ним, убедиться, что он там и ему хорошо.

— А если он правда там? — девушка показала глазами в сторону неба.

— Нет его там, Юнда. Он в земле, лежит в гробу. Я видел его на похоронах мельком, мать не разрешила смотреть.

Он замолчал, она привычно взяла его за руку.

— Я не буду тебя убеждать, — сказала она. — Это бесполезно.

— Да, бесполезно.

— Но и ты не будешь убеждать меня.

— Я и не пытаюсь.

— Тогда давай просто посидим.

Они сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на тусклые звёзды.

— Знаешь, — сказал Алессар. — Иногда я завидую верующим. Им проще. Они могут помолиться, попросить, поверить, что их услышат. Могут надеяться на кого-то другого. А я просто сижу и жду, когда полегчает, но легче не становится.

— Обязательно полегчает, — сказала Юнда.

— Когда?

— Не знаю. Но ты перестанешь злиться.

— Я не злюсь. Я просто устал нести это.

— Ты имеешь право уставать.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент камень в кармане ослепительно вспыхнул. Алессар не успел вытащить его — мир дёрнулся, пошёл рябью, и они оба провалились в темноту. Алессар приземлился на сухую, холодную, без единой травинки землю. Он поднял голову — вокруг зияла пустота. Бесконечная серая равнина, без неба, без горизонта, без света.

— Опять? — простонал парень. — Юнда? — настороженно позвал Алессар.

Никто не ответил, парень встал. Ноги не болели, но он ничего не чувствовал. Как будто у него не было тела. Как будто он был призраком в мире, где нет никого, кроме него. Парень пошёл вперёд, равнина не менялась. Спустя вечность он наконец увидел вдалеке фигуру.

— Юнда! — крикнул он и побежал.

Но когда приблизился, понял, что это не Юнда. Это был он сам, вернее, его точная копия, только без лица — гладкий серый овал вместо глаз, носа, рта.

— Ну и что это за дичь? — спросил Алессар.

— Я — твоё ничто, — ответила фигура голосом, похожим на эхо. — Я — твоя вера, которой нет.

— Я не говорю, что ничего нет. Я просто не верю в Бога.

— А во что ты веришь?

— В Юнду, в дружбу, в любовь.

— Это временно. Когда Юнда уйдёт, что останется?

— Она не уйдёт.

— Все уходят. Твой отец ушёл, уйдёт и мать. Друзья уйдут, Юнда уйдёт. Что останется?

— Я.

— И ты уйдёшь, все уходят. Ничто не вечно. Ничего не имеет смысла.

— Что за чушь ты несёшь?

— Это не я, это ты, Алессар.

Фигура растворилась. Алессар снова остался один. Он сел на землю, обхватил колени руками.

— Юнда, — прошептал он. — Где же ты?

Юнда приземлилась в храме и рассматривала с открытым ртом высокие колонны, сводчатые потолки, запах ладана и свечей. Вдоль стен — иконы, но без лиц. Только золотые нимбы и чёрные провалы вместо глаз.

— Алессар? — позвала она.

Тишина. Девушка пошла к алтарю. На алтаре лежал треугольный, с отпечатком лапки, уже родной им камень. Он не светился, был холодным на ощупь, словно мёртвый.

— Ты здесь главная, — раздался голос позади.

Юнда обернулась. На пороге стояла фигура в белом. У неё не было лица — только контуры, как у статуи, которую не успели доделать.

— Кто ты?

— Я — твоя вера или её отсутствие. Ты и сама не знаешь.

— Я агностик, — сказала Юнда. — Я не утверждаю, что Бога нет.

— И это твоя слабость? — спросила фигура.

— Это моя честность.

— Честность? Или страх? Ты боишься выбрать, потому что боишься ошибиться. Боишься, что если поверишь — разочаруешься. А если не поверишь — потеряешь возможность загробной жизни.

— Где Алессар?

— Алессар отрицает всё. Сейчас он даже себя отрицает. Что ты будешь делать, когда он уйдёт в свою пустоту и не захочет возвращаться?

— Я вытащу его.

— Как?

Юнда не ответила. Она подошла к алтарю, взяла камень. Сначала он был холодным, но когда она сжала его в руке, стал нагреваться.

— Тепло, — сказала она. — Я отогрею его своим теплом.

— И это поможет? — Усмехнулась фигура.

— Да. Так я чувствую.

Фигура покачала головой и растворилась. Юнда осталась одна. Она зажала камень в кулаке и пошла искать Алессара. Девушка нашла его на краю равнины. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в никуда.

— Алессар, — с жалостью протянула она, приближаясь.

Он поднял голову, окинув её пустыми глазами.

— Здесь ничего нет, — сказал он. — Ничего, Юнда.

— Алессар, нужно уходить. Идём? — Девушка протянула руку.

— Ты не понимаешь, Юнда. Мы — внутри меня, и здесь пусто. Пока другие наполняли себя верой во всякие глупости, я активно выкорчёвывал из своего сознания все ростки, которые могли прорасти и дать веру.

— Алессар, посмотри на меня.

Он посмотрел. Но в его взгляде не было узнавания.

— Юнда, я опоздал и теперь просто растворяюсь в пустоте.

— Ты меня слышишь? Я здесь, рядом.

— Здесь ничего нет.

— Есть я, Алессар!

— Ты — иллюзия.

— Тогда камень — тоже иллюзия? — она протянула ему треугольник с отпечатком лапки. — Он греется, потрогай.

Алессар взял камень, он был совсем чуть-чуть, но тёплым.

— Это не доказательство, — сказал он.

— Это ощущение, как любовь. Её нельзя доказать, но она есть.

— А если её нет?

— Есть. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Это не иллюзия.

— И Бога можно так любить?

— Не знаю. Я не пробовала.

Она села рядом, обняла его. Он не отстранился, но и не обнял в ответ.

— Алессар, — сказала она. — Ты не обязан верить в Бога. Верь в себя, верь в науку, верь в космические теории.

— Зачем?

— Чтобы наполнить эту пустоту, — Юнда обвела рукой пустошь.

— А когда нас не станет?

— Тогда и узнаем. Смысл сейчас загадывать?

— Ты предлагаешь верить, потому что в этом спасение, а не смысл?

— То же, что и от любви. Ты будешь верить, что она есть, и встретишь её, проживёшь счастливую жизнь. Можешь не верить и не познаешь радости от неё.

Он замолчал. Потом взял её за руку.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— Любовь — это не только благодать, она может быть и проклятием.

— Не в этом ли доказательство, что бог есть? В двойственности каждой вещи.

— Получается, это лотерея?

— Вся жизнь — лотерея.

Он кивнул. Она прижалась к его плечу. Камень в его руке стал теплее.

— Алессар, — сказала она. — Посмотри на небо.

Неба не было, только серая пустота. Но когда они подняли головы, в пустоте показались тусклые, далёкие, но настоящие звёзды.

— Это ты сделала? — спросил он.

— Я не знаю. Может, мы вместе.

— Мы с тобой — это ещё одно доказательство, — сказал он.

— Ну уж точно не иллюзия.

— Да, — он выдохнул. — Это не иллюзия.

Мир вокруг них начал таять. Пустота сжималась, звёзды гасли. Они держались за руки и не отпускали друг друга.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты знаешь, что выход — не в вере. И не в отрицании. Выход — в нас, буквально.

— Я знаю.

— Тогда пошли.

— Пошли.

Они шагнули в пустоту — и оказались на скамейке у дороги.

— Мы вернулись, — сказал Алессар.

— Кажется, да.

Он достал из кармана камень. Тот был тёплым и спокойным, как маленькое сердце.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— Спасибо, что не оставила меня там.

— Я никогда не оставлю тебя в пустоте.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она положила голову на его плечо, и это было замечательно. Они сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на звёзды, которые светили, даже если в них никто не верил.

Алессар сидел на подоконнике и крутил в пальцах треугольный камень с отпечатком лапки. Они с Юндой только что вернулись из парка — кормили уток, пили кофе из автомата, смеялись над псом, который гонялся за собственным хвостом. Всё было хорошо, как обычно. Но внутри у Алессара поселился холодок, которого раньше парень не чувствовал.

Он поднёс камень к свету: на поверхности виднелись тонкие царапины. Парень пересчитал их: четырнадцать. Четырнадцать миров, четырнадцать испытаний, четырнадцать раз они доказывали, что могут быть вместе.

— И чего я боюсь? — прошептал он, убирая камень в карман.

Но на самом деле он знал, чего боялся. Ему начало казаться, что они с Юндой слишком разные, что любовь не выдержит быта, что однажды они посмотрят друг на друга и увидят не тех, кого полюбили, а чужих, непонятных людей. Он вспомнил, как сегодня Юнда отказалась от рыбы. Заказала пиццу с грибами, а он — с тунцом. Посмотрела на его кусок с таким отвращением, будто он ел засохшую крысу.

— Как можно это есть? — спросила она.

— А как можно есть грибы? — ответил он. — Это же большая плесень.

— Грибы — не плесень, они вообще отдельное царство.

— Вот пусть там и остаются.

Она засмеялась, а сам он подумал: «А если ей не смешно, а она просто делает вид?» Он вспомнил, как вчера она застала его за игрой. Он сидел в наушниках, кричал в микрофон, его персонаж бежал по полю боя, уничтожая врагов. Юнда стояла в дверях и молча смотрела на экран.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Что?

— Ты уже два часа там, я звала ужинать.

— Сейчас, минуту.

Он доиграл раунд, вышел из игры, пошёл на кухню. Но Юнда уже не разговаривала с ним. Она ела молча, глядя в свой телефон. Он спросил, что случилось. Она сказала: «Ничего». И это ничего длилось до самого вечера.

Потом он вспомнил, как листал её ленту в телефоне. Везде — мелодрамы. «Великолепный век», какие-то турецкие сериалы, где герои плачут каждые пять минут. Он хотел сказать, что это всё скучно и предсказуемо, но промолчал. А она посмотрела на него и спросила:

— Ты бы не стал это смотреть?

— Не стал, — ответил он честно.

— А что бы ты стал?

— Что-нибудь со смыслом.

— А в мелодрамах, по-твоему, нет смысла?

— Есть. Но он всегда одинаковый.

— Неправда.

Они не поссорились, но разговор дальше не пошёл. Алессар снова посмотрел на камень, провёл пальцем по царапинам.

— Юнда, — позвал он девушку.

— А?

— Зайди.

Она пришла, присела на кровать рядом с подоконником.

— Смотри, — сказал он, показывая камень. — Четырнадцать царапин.

— Четырнадцать миров, — ответила она.

— Или четырнадцать причин, почему мы не должны быть вместе.

— Что? — она удивилась. — Алессар, что ты несёшь?

— Посмотри на нас. Ты не ешь рыбу, я люблю рыбу. Ты не играешь в игры, я в них живу. Ты смотришь мелодрамы, я их ненавижу. Что у нас общего?

— Да у нас достаточно общего, — неуверенно сказала она.

— Я не вижу ничего.

— Ты, я, наша история — этого мало?

— А если история кончится? Что останется?

— Мы.

— А если нам нечего станет говорить друг другу?

— Мы с самого начала были разными, и ничего.

— Но тогда это было мило, а сейчас — страшно.

Юнда взяла камень из его рук, повертела. Царапины блестели на свету.

— Ты знаешь, что мне нравится в этих трещинах? — спросила она.

— Что?

— То, что камень не развалился. Он выдержал каждую из них, и мы выдержали.

— Пока что, да.

— Алессар, прекрати. Мы не в мире отчаяния, мы дома.

— Дома — это где?

— Дом там, где мы вместе.

Он хотел сказать, что не уверен, но промолчал. Даже в этом он теперь был не уверен: можно ли обсуждать с ней всё-всё, как раньше? Девушка часто стала обижаться, не разговаривать и вообще реагировала чересчур чувствительно на любые мелочи. Они пошли на кухню пить чай. Алессар насыпал сахар — две ложки. Юнда — ни одной. Он откусил бутерброд с колбасой. Она — с сыром.

— Видишь? — сказал он. — Даже чай мы пьём по-разному.

— Это не проблема, — ответила она.

— Правда?

— Ты ищешь проблемы там, где их нет.

Он замолчал: она была права. Он искал, потому что боялся, что однажды различий станет слишком много, и они разбегутся. Боялся, что она уйдёт, как уходят все. Боялся, что останется один с камнем, который больше никогда не засветится.

— Алессар, — сказала Юнда. — Ты помнишь, что мы пережили?

— Помню.

— Голубей? Орфографический шок? Сигаретные деревья?

— И чучело, которое укусило меня за ногу.

— А мир, где я была идеальной? А твои выдуманные подружки? А опиумный карнавал?

— Мне тот жуткий клоун до сих пор в кошмарах снится.

— И после всего этого ты боишься, что мы не сойдёмся в бутербродах?

Юнда положила свой бутерброд, подошла к парню и плюхнулась ему на колени, обнимая за шею.

— Алессар, — сказала она. — Мы разные, и это нормально. Мир был бы скучным, если бы все люди любили рыбу и играли в танки.

— Я не играю в танки.

— А во что ты играешь?

— В стратегии.

— Вот видишь. Я даже не знаю, что это.

— Это игры, где нужно думать.

— А я думаю, когда смотрю «Великолепный век». О том, почему люди поступают так, а не иначе.

— Это давно изучено психологией.

— Вот видишь: у нас больше общего, чем ты думаешь.

Он хотел возразить, но передумал и обнял её в ответ. Камень на столе лежал молча. Четырнадцать царапин блестели в свете лампы.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Я люблю тебя. Даже когда ты ешь рыбу.

— А я люблю тебя. Даже когда ты смотришь свои мелодрамы.

— Тогда в чём проблема?

— Не знаю. Наверное, в моей голове.

— Вот именно. А в реальности у нас всё будет хорошо.

Он кивнул. Но внутренний росток сомнений потянулся выше, к его сердцу. Они сидели на кухне, пили разный чай и думали об одном и том же: о том, что любовь — это не только «вместе навсегда», но и «иногда тяжело», но мы всё равно справимся.

Ночью Алессар не спал, лежал на спине, смотрел в потолок. Юнда спала рядом, дышала ровно, иногда вздыхала во сне. Он слушал её дыхание и думал о том, что они недавно не смогли решить, какой фильм смотреть вечером. Он предлагал аниме — она отказывалась. Она предлагала мелодрамы — он отказывался. Они смотрели только сериалы, где есть и бои, и любовь. «Игру престолов», например. Сейчас «Игра престолов» кончилась, и им опять нечего было смотреть вместе.

Он думал о том, что они по-разному относятся к деньгам. Он мог потратить последние на пиццу и энергетики. Она копила, планировала, откладывала. Он жил одним днём. Она — будущим.

Он думал о том, что они по-разному относятся к чистоте. Ему было нормально, если на полу валяется носок. Она могла убираться два раза в день. Он не замечал беспорядка, она замечала каждую пылинку.

Он думал о том, что они по-разному здороваются с соседями. Он кивал и проходил мимо. Она могла заговорить, поинтересоваться, как дела, предложить помощь. Его считали грубым, её — душкой.

Он думал о том, что они по-разному относятся к своей внешности. Он носил одну и ту же футболку неделю. Она каждый день меняла образ. Он не понимал, зачем столько возиться.

Она не понимала, как можно выйти из дома в несвежем виде. Он думал о том, что они по-разному любят. Он — тихо, внутри, не показывая. Она — громко, открыто, требуя ответа. Он чувствовал, что не додаёт. Она — что её любят меньше, чем она хочет.

Он повернулся на бок, посмотрел на неё: спит. Рыжие волосы разметались по подушке. Губы чуть приоткрыты. Обычная, но для него — единственная.

— Юнда, — прошептал он.

Она не ответила. Он закрыл глаза и попытался уснуть. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что, если мы не подходим друг другу?»

Утро началось с того, что они одновременно потянулись к чайнику.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты вчера не спал.

— Откуда знаешь?

— Ты ворочался и вздыхал. Я думала, что тебе снится кошмар, хотела разбудить, но ты не стонал во сне, а лежал с открытыми глазами.

— Извини.

— Не извиняйся. Просто… если хочешь поговорить, я здесь.

— Я знаю.

Он не стал развивать разговор, и Юнда легко с этим согласилась. Это было их общим преимуществом: умение молчать вместе, не чувствуя неловкости.

Ребята вышли из дома в половине девятого. У подъезда стояла пожилая, согнутая, в старом пальто бабушка с пакетами. Авоськи трещали под тяжестью продуктов: хлеб, молоко, какие-то банки. Она перекладывала их из руки в руку, пытаясь удержать равновесие.

— Бабуль, Вам помочь? — спросил Алессар.

— Ой, сынок, будь добр. А то авоська — того и гляди, порвётся.

Он взял продукты, которые и правда были тяжёлыми: картошка, капуста, бутылка подсолнечного масла. Бабушка заохала, засуетилась.

— Да вы не переживайте, — сказала Юнда, подхватывая бабушку под локоть. — Он сильный: донесёт.

— Ой, девонька, спасибо. А вы кто? Живёте здесь?

— Да, Алессар живёт. Мы студенты.

— Хорошие. А то молодёжь сейчас — мимо пройдут, даже не глянут, а вы остановились.

— Не могли не остановиться, — ответил Алессар. — Вы бы сами упали.

— Не упала бы, я бабка крепкая.

Она рассмеялась, и Юнда подхватила её смех, Алессар улыбнулся. Они дошли до квартиры бабули, поднялись на второй этаж. Бабушка открыла дверь, забрала пакеты.

— Спасибо, родные. Приходите в гости, чай попьём.

— Обязательно, — сказала Юнда.

Они вышли на улицу, и Алессар вдруг поймал себя на мысли, что они с Юндой не сговариваясь сделали одно дело. Он взял тяжести, она — бабушку.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— А мы ведь неплохая команда.

— Только сейчас понял?

— Ага.

Она усмехнулась, взяла его за руку, и они пошли на пары. В обед они сидели в сквере на лавочке, жевали бутерброды, смотрели на ворон, которые дрались из-за корки хлеба.

— Алессар, — сказала Юнда. — Ты вчера говорил, что у нас мало общего.

— Говорил.

— А давай подумаем, что у нас есть общего?

— Любовь.

— Это не общее, а чувство.

— А что тогда?

— Например, мы оба любим философствовать.

— Это правда.

— Как ты думаешь: что будет после смерти? — спросила она неожиданно.

— Что?

— Ты не думал об этом?

— Думал и вчера тоже, когда не спал.

— И к чему пришёл?

— К тому, что не знаю ответ и никто не знает.

— А может, не надо знать наверняка? Может, достаточно верить, что что-то есть?

— Или не верить, — сказал Алессар. — Как я.

— Или сомневаться, как я. — Она откусила бутерброд. — Но мы ведь можем говорить об этом часами, и нам не надоест.

— Это правда.

Он задумался. Юнда права: они могли спорить о Боге, о смысле жизни, о справедливости. И каждый оставался при своём — но они оставались вместе.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— А ты помнишь, как мы спорили о собаках и кошках?

— Помню.

— И о сериалах?

— И о музыке.

— И о том, сколько сахара класть в чай?

— И о том, чья очередь мыть посуду.

Они засмеялись. Вороны улетели, оставив корку победителю — тощему наглому голубю.

— Знаешь, — сказал Алессар. — Я, кажется, понял. Нам не нужно много общего. Нам нужно, чтобы нам было о чём говорить. И чтобы мы могли уважать различия друг в друге.

— Просветление? — усмехнулась Юнда.

— Инсайт.

— Одно и то же.

Он чмокнул её в макушку. Она прижалась к плечу. Вечером они гуляли по набережной. Алессар сжимал ладонь Юнды и чувствовал, как его пальцы надёжно переплетены с её. На лавочке сидел мужчина лет тридцати, в спортивном костюме, с сигаретой в руке. Он затянулся, выпустил дым, равнодушно посмотрел на них.

Алессар вдруг понял, что Юнда не курит. Раньше это было её привычкой — достать сигарету после еды, во время прогулки, при стрессе. Дым, запах, пепел на одежде. Он привык, перестал замечать. Но сейчас — сейчас он осознал, что она бросила.

— Юнда, — сказал он.

— М?

— Ты не куришь уже сколько?

Она улыбнулась.

— Месяца три или четыре. Я перестала считать.

— Как ты это сделала?

— Просто перестала и всё, кстати, ты помог.

— Я?

— Ты сказал: «Я боюсь, что ты умрёшь». И я подумала, что не хочу умирать.

Он остановился. Посмотрел на неё.

— А энергетики ты тоже бросил, заметил?

— Давно. Перешёл на чай с двумя ложками сахара.

— Ненавижу чай с сахаром.

— А я ненавижу без.

Они засмеялись.

— Представляешь, — сказал Алессар. — Мы смогли, не каждый сам, а вместе.

— Это больше, чем общие вкусы, — сказала Юнда. — Это общие победы.

— Мы победили привычки, которые убивали нас.

— Мы победили самих себя.

Он притянул её ближе, обнял.

— Юнда, — сказал он. — Я вчера боялся, что мы не подходим друг другу. А сегодня понимаю: мы идеально не подходим. Настолько идеально, что это уже искусство.

— Что — не подходить?

— Не подходить идеально. Быть разными, но дополнять.

— Ты точно просветление словил, — сказала она.

— Или просто не выспался.

Она взяла его за руку покрепче. Он сжал её в ответ.

— Алессар, — сказала она.

— М?

— Мы справимся?

— С чем?

— Со всем. С рыбой и мясом. С мелодрамами и стратегиями. С камнем, с жизнью.

Он посмотрел на Юнду, в её глазах не было страха. Она верила в них.

— Справимся, — сказал он.

И они просто пошли дальше. Алессар теперь думал о том, что они не только разные, но и похожие в главном — в желании быть вместе, в умении быть вместе и меняться.

— Юнда, — сказал Алессар.

— М?

— Завтра я приготовлю рыбу.

— Я себе тогда курицу сделаю.

— Ты умеешь готовить курицу?

— Придётся научиться. — Улыбнулась Юнда.

Они встречались уже полгода. Зима прошла незаметно — замельтешила снегом, заморозила окна, закутала город в белые шарфы. Они пережили её в обнимку на диване, пересмотрели все сериалы, что можно, и даже съездили пару раз на лыжную базу. Юнда была асом — летела с горы, не боясь скорости, смеялась, когда снег попадал за шиворот. Алессар же только набивал шишки, падал, вставал, снова падал, но ездил. Потому что она любила лыжи, а ради неё можно было и потерпеть.

Незаметно подкрался праздник 14 февраля. Юнда ждала этого дня не потому, что ей нужны были подарки или цветы. Просто хотелось, чтобы он сказал: «Я тебя люблю» в этот особенный, специальный день.

— Ты что, серьёзно? — спросил Алессар, когда она завела разговор за завтраком.

— А что такого?

— Это же коммерческий праздник. Его придумали, чтобы продавать открытки и конфеты.

— И что?

— Как «и что»? Ты хочешь, чтобы я участвовал в этом маркетинговом безумии?

— Да, хочу. Это важно для меня.

— В цветочных очереди километровые… Давай я тебе сегодня цветы куплю?

— Я не хочу сегодня, я хочу как положено.

— Зачем?

— Чтобы не чувствовать себя обделённой.

Алессар вздохнул, отодвинул тарелку.

— Юнда, ты знаешь историю этого праздника? Его придумали не влюблённые. Его придумал папа римский, чтобы перебить языческие оргии.

— И что? — она не сдавалась.

— То есть в основе — оргии, козлы и пьянство. А потом какой-то святой Валентин, которого казнили. Романтика, ничего не скажешь.

— Алессар, мне всё равно, что там было в основе. Сейчас это день, когда можно сказать: «Я тебя люблю» и не стесняться.

— Ты не стесняешься и в другие дни.

— А вот ты пока отстаёшь.

Он замолчал, девушка смотрела на него выжидающе.

— Ладно, — сказал он. — Что я должен сделать?

— Ты ничего не должен, но ты можешь поздравить.

— Это одно и то же.

— Нет, — она встала, поцеловала его в лоб. — Должен — это когда мама говорит убрать в комнате. Можешь — когда ты сам хочешь сделать приятное.

Он хотел сказать, что это тонкая манипуляция, но промолчал. По сути, она была права: он мог и даже хотел. Просто не любил, когда его заставляют. Вечером он пришёл с одной маленькой красной розой в прозрачном пакетике с водой у основания.

— Держи, — сказал он, протягивая цветок.

— Одну? — удивилась Юнда.

— Одну. Символическую. Ты же не хочешь, чтобы я разорился?

— Ты пожадничал, — улыбнулась Юнда.

— Я сэкономил.

Она взяла розу, с удовольствием понюхала.

— Спасибо, — сказала она. — Я её высушу потом.

— Как знаешь.

Она ушла на кухню, поставила розу в стакан с водой. Алессар остался в прихожей, разуваясь. Он был недоволен. Не тем, что купил цветок, а тем, что пришлось покупать, что его заставили, что он сдался. Юнда вернулась. В руках у девушки оказалась маленькая коробочка, обёрнутая в серебряную бумагу.

— А это тебе, — сказала она.

— Что это?

— Открой и узнаешь.

Он развернул ленту. В коробочке лежала кружка с надписью: «Я тебя люблю, даже когда ты ешь рыбу».

Алессар прочитал, усмехнулся.

— Это что, подарок на заказ?

— Угу, и напоминание, что ты дорог мне таким, какой есть. Со своей рыбой.

Он хотел сказать, что это мило, но зачем? Он и так знал, что она его любит.

— Спасибо, — сказал он. — Кружка хорошая.

— Ты не рад, — растерянно сказала Юнда.

— Рад.

— Ты не выглядишь радостным.

— Юнда, я рад, правда. Просто я не умею прыгать от счастья из-за посуды.

— Не из-за посуды, из-за меня.

Он вздохнул, обнял её.

— Из-за тебя я готов прыгать, даже если получу в подарок клочок бумаги.

— А я из-за тебя — даже из-за одной розы.

— Одной мало?

— И одной достаточно.

Она прижалась к нему, он погладил её по волосам.

— Алессар, — сказала она. — Ты всё ещё не согласен?

— С чем?

— С тем, что этот праздник нужен.

— Не согласен. Но ради тебя я могу делать вид, что согласен.

— Не надо делать вид. Просто прими, что мне это важно.

— Я принимаю. Но мне он не станет важнее.

Юнда отстранилась, посмотрела ему в глаза.

— А если у нас будут дети? Тоже будешь говорить им, что Дед Мороз ненастоящий?

— Дед Мороз и ненастоящий.

— Алессар!

— Ладно, ладно. Я буду делать вид, что верю ради них и тебя.

— Не надо играть, гораздо приятнее поверить.

— Ой, давай уже сменим тему.

Она замолчала. Потом взяла его за руку.

— Пошли уже чай пить. Я пирог испекла сама. Он невкусный, но в форме сердца.

— В мою новую кружку чай нальёшь?

— Разумеется.

Он смотрел на кружку. «Я тебя люблю, даже когда ты ешь рыбу». И подумал: «А люблю ли я её? Да. Очень. Но почему тогда так раздражаюсь?»

Алессар зашёл в туалет, закрыл за собой дверь — и оказался в розовом коридоре. Он моргнул, потёр глаза: розовый коридор никуда не исчез. Стены вокруг были обиты бархатом цвета малинового варенья, пол выложен плиткой в форме сердечек, а в зеркальном потолке отражался он сам, растерянный, сжимающий в руке рулон туалетной бумаги.

— Я сошёл с ума, — раздражённо сказал он вслух.

— Не сошёл, — ответил голос откуда-то сверху. — Просто зашёл не в ту дверь.

Алессар поднял голову. На потолке, прямо в его отражении, сидел небольшой пухлый ангелочек в розовых трусиках. Он держал лук со стрелой, но стрела была с резиновым наконечником, а лук — похож на детскую игрушку из «Фикс Прайса».

— Ты ещё кто? — спросил Алессар.

— Амур. Вернее, Амурчик, местный. Добро пожаловать в Мир Вечной Любви.

— Я не хочу в Мир Вечной Любви. Я хочу в туалет.

— Здесь тоже есть туалеты, — Амурчик махнул рукой в сторону. — Там играет музыка.

Алессар хотел сказать что-то едкое, но в этот момент коридор заполнился сладкими, приторными, как сироп, звуками — «I will always love you», сыгранной на арфе, или на челесте, или на чём-то ещё более мерзком.

— Зачем эта музыка?

— Чтобы вы настроились на лирический лад.

— У меня аллергия на лирический лад.

— Пройдёт, здесь это лечат.

Амурчик взмахнул луком, и в конце коридора распахнулась дверь. За ней оказался огромный, заваленный открытками в форме сердечек, воздушными шарами, искусственными цветами и мягкими игрушками зал. В центре зала стоял трон, а на троне восседал не кто иной, как Cupid (так было написано на его пиджаке) — в парике, с золотыми крыльями и с таким количеством стразиков на плаще, что при взгляде на него можно было ослепнуть.

— Новенький? — спросил Купид басом, совершенно не подходящим к его внешнему виду.

— Я хочу домой, — признался Алессар.

— Домой? — Купид засмеялся. Смех его напоминал кашель старого байкера. — Домой ты попадёшь только после того, как пройдёшь все этапы праздника.

— Какие ещё этапы?

— Признание, подарок, романтический ужин и совместное селфи в специальной фотозоне.

— Ты издеваешься?

— Будешь спорить — останешься здесь навечно развлекать влюблённых.

— Я не умею развлекать.

— Научишься, — отмахнулся Купид.

Алессар вздохнул, развернулся, чтобы уйти, но дверь, через которую он пришёл, исчезла. На её месте теперь была стена из плюшевых зайцев, которые держались за лапки.

— Сдаваться не собираешься? — спросил Купид.

— Собираюсь. Но тебе не сдамся, слишком уж ты сладенький.

Юнда вышла из кухни, открыла дверь в коридор — и шагнула в розовое облако. Приземлилась девушка прямо в центр зала, на мягкий ковёр, который, кажется, был сделан из лепестков роз. Рядом стоял трон, на троне — крайне странный мужчина в парике, а неподалёку — Алессар с рулоном туалетной бумаги.

— Алессар? — удивилась она.

— Юнда? — обрадовался он. — Ты тоже сюда попала?

— Я вышла из кухни.

— А я из туалета.

— Романтично, — съехидничал Купид. — Ваша история любви началась с санузла и кухни. Прекрасная метафора быта.

— А ты кто такой, поганец? — брезгливо спросила Юнда.

— Я — бог этого мира. Купидон. Эрос. Амур. CUPIDOSS — для друзей.

— Мы не друзья.

— А зря. Я мог бы помочь вам выбраться.

— Как?

— Нужно исполнить несколько заданий. Но вы уже десятый час здесь, а ещё не сделали ничего, — он демонстративно уставился на свой вызывающий маникюр.

— Какой десятый час? — Алессар посмотрел на часы. — Прошло пять минут.

— Здесь время течёт иначе. Пять минут вашего времени — десять местных часов. Скоро вы начнёте стареть, и у вас появятся морщины.

Юнда ужаснулась, Купидон хлопнул в ладоши, и в зале появился стол, накрытый на двоих. Скатерть в сердечках, свечи, салфетки с монограммами «А+Ю». На тарелках — странные блюда: салат в форме букета, суп, в котором плавали маленькие сердечки из моркови, и десерт — огромное пирожное с надписью «Be mine».

— Мерзость. — высказался Алессар.

— Это романтический ужин, — поправил Купид.

— Мы не голодны.

— А мне пофиг. Не уйдёте, пока всё не съедите.

Юнда села, отщипнула кусочек пирожного. Оно было приторным до тошноты.

— Слишком сладко, — сказала она.

— Любовь сладка, — ответил Купидон, поправляя свой блестящий костюм. — Терпи, милая.

Алессар есть не стал. Он смотрел на этот дурацкий стол, на эти дурацкие свечи, на эту дурацкую музыку, и в нём закипало раздражение.

— Слушай, — сказал он Купидону. — Мы любим друг друга и без этих декораций.

— Докажи, — пропел странный бог.

— Как?

— Поцелуйся с ней при всех.

— При ком при всех? Здесь только мы трое.

— Да ну? — Купид хлопнул в ладоши, стена из зайцев разбежалась, открывая огромный, полностью заполненный зрительный зал.

— Чёртов извращенец, — тихо прошептал Алессар.

Парень посмотрел на людей. Все остервенело таращились на сцену, затаив дыхание, и ждали.

— Не буду я целоваться при этих.

— Тогда не выйдешь отсюда.

— Алессар, — сказала Юнда. — Давай просто сделаем, что он просит.

— Ты серьёзно?

— Мы хотим домой. Чем быстрее выполним задания, тем быстрее вернёмся.

— Но это унизительно.

— Это странно и глупо, но не унизительно.

Он вздохнул, подошёл к ней, чмокнул в щёку.

— Не считается, — завопил Купидон. — Страстно в губы, с закрытыми глазами.

— Ты чёртов извращенец, выпусти нас! — разозлился Алессар.

— Я тестирую вашу совместимость, — безразлично пожал сияющими плечами Купид.

Алессар посмотрел на Юнду. Она пожала плечами. Он поцеловал её — быстро, без страсти, но в губы и с закрытыми глазами. Зал взорвался аплодисментами и возгласами, отчего и Юнде, и Алессару стало не по себе.

— Принято с натяжкой, — сказал Купидон. — Первый этап пройден, теперь подарки.

Амурчик спустился с потолка, приземлился на стол и протянул им две одинаковые коробочки.

— Открывайте.

Юнда открыла. Внутри лежала книга — «101 способ сказать 'Я тебя люблю»«. Алессар открыл свою. Там была записка: 'Подари цветы».

— Какие ещё цветы? — спросил он. — Здесь нет цветов.

— А вы создайте, — лениво ответил Купидон.

Он щёлкнул пальцами, и в зале выросли кусты. С красными, белыми, розовыми розами из пластика.

— Бутафория, — сказал Алессар.

— Сделай лучше, — оскорбился Купид.

Юнда подошла к кусту, потрогала лепесток — пластик. Дёрнула стебель — роза не поддавалась. Алессар попробовал отломить бутон — получилось, но на месте слома вырос новый.

— Это бессмысленно, — сказал он.

— Это магия, — отозвался Купид.

— Это издевательство, — заметила Юнда.

Наконец девушка догадалась, подошла к Алессару, взяла его за руку и сказала:

— Ты — мой подарок, а я — твой. Нам не нужны цветы, наши сцеплённые вместе руки — лучшее доказательство любви.

Купидон задумался.

— Логично, — сказал он. — Принимается. Второй этап пройден.

— А третий? — спросил Алессар.

— Селфи в фотозоне, ты вообще меня слушал, деревенщина?

Амурчик открыл дверь, и они увидели качели, увитые искусственными розами, огромное сердце из фольги, табличку с надписью «Love is…». И фотограф — движущийся манекен с камерой на штативе.

— Мы не хотим тут фотографироваться, — сказала Юнда.

— А я и не спрашивал, чего вы хотите. Это обязательный пункт праздничной программы.

Она вздохнула, взяла Алессара за руку, подвела к качелям. Они сели. Фотограф начал бесконтрольные щелчки.

— Не улыбаетесь, — придирчиво отметил Купидон. — Ещё раз.

Они попробовали улыбнуться. Вышло криво.

— Ещё.

— Ещё.

— Ещё.

— Последний дубль.

На десятый раз Алессар не выдержал:

— Всё! Хватит! Мы не будем делать сто пятидесятый снимок только потому, что у вас там идеальная улыбка не получилась!

— У меня не получилась, — сказала Юнда.

— У нас обоих не получилась. Потому что мы не умеем притворяться.

Купидон замер. Амурчик спрятался за трон.

— Не умеете притворяться? — переспросил бог.

— Не умеем.

— Но вы же влюблены, влюблённые всегда притворяются. Прихорашиваются, дарят цветы в определённый день, говорят красивые слова, потому что так принято.

— А мы нет, — сказал Алессар. — Мы говорим правду. Даже когда она некрасивая.

— Да ну? — язвительно заметил Купид.

Юнде стало стыдно. Купидон щёлкнул пальцами: фотозона исчезла, качели рассыпались, манекен упал.

— Вы свободны, — сказал он.

— Мы ничего не делали.

— А ничего и не нужно делать. Нужно наслаждаться друг другом каждый день.

Мир вокруг закружился. Розовые стены побледнели, сердечки на полу рассыпались в пыль, музыка смолкла. Купидон и Амурчик растаяли в воздухе, оставив после себя только запах ванили и кучу блёсток.

Алессар и Юнда открыли глаза на кухне. Рядом стояла новая кружка Алессара, на столе — недоеденный пирог в форме сердца, а на подоконнике — одна маленькая красная роза в стакане с водой.

— Ещё один мир, — сказал Алессар. — Что мы поняли, Юнда?

— Что любить нужно каждый день.

— Но праздник отмечать мы всё равно будем?

— Немного. По своим правилам.

Они устало, но искренне засмеялись.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Будешь дарить мне одну розу?

— Обещаю.

— Этого достаточно.

Она прижалась к нему. За окном падал снег, на душе было спокойно, ведь в их личном мире любовь не требует доказательств.

— Юнда, — сказал Алессар.

— М?

— Я тебя люблю. Даже когда ты заставляешь меня отмечать дурацкие праздники.

— А я тебя люблю. Даже когда ты называешь их дурацкими.

Он поцеловал её в макушку. Камень мигнул розовым в последний раз, украшая поверхность новой царапиной.

Выпуск из колледжа приближался с каждым днём, и Алессар всё чаще ловил себя на мысли, что его диплом — это не билет в будущее, а просто бумажка. Охранник предприятий. Зарплата — копейки. Перспективы — никакие. Он мог сидеть на проходной, проверять пропуска и мечтать о чём-то большем, но это «большее» в его случае недостижимо.

Юнда — совсем другое дело: её красный диплом открывал двери в лаборатории, исследования, престижные стажировки. Она не хвасталась, но Алессар видел, как она листает вакансии, как просчитывает бюджеты, как планирует переезд в другой район — поближе к работе.

В один из таких дней ребята сидели на кухне. Юнда за ноутбуком, Алессар — с кружкой чая наблюдал за ней.

— Ты чего такой грустный? — спросила она, не отрываясь от экрана.

— Думаю.

— О чём?

— О деньгах.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— Что с деньгами?

— У меня их не будет.

— Будут. Начнёшь с малого, потом повышение, потом…

— Юнда, — перебил он. — Я не получу повышение.

Я буду сидеть на проходной до пенсии. Потому что у меня нет связей, нет денег на вышку, нет даже нормального английского.

— Английский можно выучить, было бы желание.

— Вот именно. А у меня его нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу всю жизнь бежать за деньгами. Я хочу жить.

— А что для тебя жить?

— Не знаю. Просто… не зацикливаться на цифрах.

Юнда закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула.

— Алессар, ты считаешь, что я зациклена на деньгах?

— Я считаю, что ты слишком много о них думаешь.

— А я считаю, что ты слишком мало. Ты не представляешь, сколько стоит жизнь. Аренда квартиры, еда, коммунальные услуги. А дети? А если случится болезнь?

— Я представляю. Я просто не хочу, чтобы это управляло моей жизнью.

— А кто будет управлять? Жилетка с карманами на спине?

— Не передразнивай.

— Я пытаюсь до тебя достучаться.

Они замолчали и слушали монотонный ход часов на стене.

— Юнда, — сказал Алессар. — Что для тебя главное в жизни?

— Не знаю. Деньги — не главное, но без них никуда.

— Что ты будешь делать, если денег не будет?

— Зарабатывать.

— А если не получится?

— Получится.

— А если нет?

Она не ответила.

— Видишь, — сказал он. — Ты даже не допускаешь мысли, что можно жить без денег, а я допускаю. Я могу жить в общаге, есть макароны и пить воду из-под крана. Мне не нужно много.

— А мне нужно.

— Что это даёт?

— Уверенность, что я не окажусь на улице. Что смогу лечить зубы. Что смогу помочь маме, когда она состарится.

— Я тоже хочу помогать маме, но я не буду убиваться из-за этого.

— Алессар, это не убивание себя, это ответственность.

— Или одержимость деньгами.

Она встала, подошла к окну. За окном уже темнело, и падал снег. Алессар тихо подошёл сзади и обнял девушку.

— Юнда, я не хочу ссориться.

— А я не хочу, чтобы мы жили в нищете.

— Мы не будем в нищете, просто будем жить скромно.

— А если я не хочу скромно?

— Тогда ты будешь зарабатывать. А я буду поддерживать тебя в этом.

— Как?

— Не знаю. Готовить, убираться, смотреть с тобой твои дурацкие мелодрамы по вечерам.

Она усмехнулась, прижалась к нему.

— Ты готов смотреть мои мелодрамы?

— Если ты будешь играть в мои стратегии.

— Это пытка.

— Это компромисс.

— Алессар, — сказала Юнда, ощущая странную вибрацию в кармане парня. — Камень.

Он достал камень и опустил взгляд. Треугольник с отпечатком лапки в его руке по центру, ровно между гранями, разделяла тонкая трещина. Она пульсировала белым светом, а потом — прямо на глазах — разветвилась на три отдельные.

— Кажется, он трескается, — прошептал Алессар.

— Я вижу.

Белая вспышка ослепила их, мир дёрнулся, пошёл рябью. Ребята приземлились на кафельную плитку и уже рассматривали стены, выкрашенные в бледно-зелёный — цвет старых больниц.

— Это психушка? — скептически спросил Алессар, оглядываясь.

— Похоже на то, — ответила Юнда. — Окон нет, одни двери по коридору. И запах… как в поликлинике, где работала моя мама.

— Твоя мама работала в поликлинике?

— Ага, санитаркой.

Они встали и оглядели коридор, что тянулся в обе стороны, уходя в бесконечность. Двери с номерами — от 1 до 99 — располагались с интервалами, но некоторые палаты обошлись без номеров.

— Куда идти-то?

— спросил Алессар.

— Не знаю. Давай наугад, как обычно.

Они выбрали дверь с табличкой «Процедурная. Заходить без стука». Открыли. Внутри сидел мужчина в белом халате, с залысинами и в очках с толстыми стёклами. Перед ним лежали карты историй болезни.

— Здравствуйте, — сказал он голосом, похожим на скрип старой двери. — Проходите, я ваш лечащий врач. Садитесь.

— У нас нет психических расстройств, — ответил Алессар, но сел. Юнда пристроилась рядом.

— У всех есть, — безразлично поправил очки врач. — Просто не все признаются. А те, кто не признаются, — самые тяжёлые пациенты. Вы можете звать меня просто Доктор, или «Эй, вы». Мне всё равно.

— Доктор, мы не хотим лечиться, — сказала Юнда. — Нам нужно…

— Знаю-знаю, — перебил он. — Выйти, все хотят выйти. Но сначала — диагностика.

Он открыл одну чистую карту, но на ней тут же побежали строчки букв.

— Так-так, Алессар, двадцать лет, студент, будущий охранник предприятий.

Врач хмыкал, мычал, затем взял другую такую же карту.

— Юнда, девятнадцать лет, студентка, будущий лаборант. Знаете, что у вас общего?

— Любовь? — предположил Алессар.

— Нет, вы очень больны, но это лечится, — доктор хлопнул в ладоши. — Для вас будет три палаты. Пройдёте — выйдете. Нет — останетесь здесь на принудительное лечение.

— Какие ещё палаты? — спросила Юнда.

— Узнаете. Первая дверь — направо. Не заблудитесь.

Он щёлкнул пальцами, и нужная дверь приоткрылась. За дверью оказался стерильный, стеклянный, с панорамными окнами идеальный офис. В офисе: аккуратно расставленные столы с ноутбуками, кресла на колёсиках, кулер с водой и табличка на стене: «Время — деньги, не трать их впустую».

За центральным столом сидела девушка, похожая на Юнду, но только собранную, как пружина. Волосы уложены в пучок, строгий, идеально сидящий костюм, никакой косметики — только усталость под глазами и бесконечный поток цифр на экране.

— Вы кто? — спросила Юнда.

— Я — ты через десять лет, если продолжать в том же духе. Работаю по шестнадцать часов, сплю по четыре. Пью кофе вместо еды. Зарабатываю много, трачу ещё больше. Социальный лифт — это моя жизнь. Муж? Дети? Отпуск? — она засмеялась отрывисто, нервно. — Я занята. У меня отчёт.

— Это ужасно, — заметил Алессар.

— Это достижения, — ответила двойник. — Я купила квартиру, две машины. Езжу в отпуск раз в год куда захочу. У меня есть всё.

— Кроме счастья, — заметил Алессар.

— Счастье не входит в опцию «премиум». Оно для бедных.

Юнда подошла к своему двойнику, посмотрела ей в глаза.

— Ты несчастна.

— Я эффективна.

— Это одно и то же?

Двойник замешкалась. Курсор на экране замер.

— Я не знаю, ты ответь.

— Ты забыла, зачем всё это. Ради чего стараешься. Просто впахиваешь, чтобы было больше цифр на счету.

— А разве это не счастье? — двойник растерянно посмотрела на свои руки. — Я думала, оно так выглядит.

— Посмотри на Алессара, — сказала Юнда. — У него нет денег, но он счастлив.

— Потому что я дурак, — вставил Алессар.

— Потому что ты знаешь, что важно, — поправила Юнда. — Не цифры, а люди.

Двойник заплакала. Слёзы потекли по щекам.

— А если я остановлюсь? — спросила она. — Если начну работать меньше, зарабатывать меньше? Я не смогу купить новую квартиру, машину…

— А тебе нужна новая квартира?

— Нет, но так принято.

— Кем принято?

— Всеми.

— Будь собой, — сказала Юнда. — А не как все.

Двойник встала, сняла офисный пиджак, осталась в простой футболке.

— Спасибо, — сказала она. — Я попробую.

Она растворилась в воздухе. Офис треснул, как зеркало, и рассыпался.

— Ненормальная, — заметила Юнда, утягивая Алессара в коридор.

Следующей открылась дверь в какой-то храм. Ребята разглядывали высокие своды, запах ладана, иконы без лиц, свечи, которые не сгорают, и слушали едва различимое пение монахов в тишине. В центре зала, на коленях, сидел мужчина в рясе. Он был похож на Алессара, но с бородой и в сандалиях вместо кедов.

— Ты кто? — спросил Алессар.

— Я — ты через десять лет, если решишь, что мир — это иллюзия.

— И что, я уйду в монастырь?

— Нет, ты останешься дома, перестанешь работать и вообще что-либо делать. Скажешь: «Всё суета». Будешь лежать на диване, есть с помойки, копить счета за коммуналку и ждать просветления.

— Это не духовность, — сказала Юнда. — Это депрессия.

— А какая разница? — двойник пожал плечами. — Ведь деньги — зло, работа — рабство, даже любовь — это зависимость.

— Любовь — не зависимость, — возразил Алессар.

— И что? Ты готов ради неё работать? Трудиться? Вставать по утрам?

— Готов.

— Зачем? Ведь всё равно все умрём, деньги на том свете не нужны.

— Зато сейчас нужны. Хочется, чтобы наши дни были наполнены не пустотой, а смыслом.

— А смысл в чём?

— В ней. — Алессар кивнул на Юнду.

Двойник задумался. Потом расстегнул рясу, снял с себя, остался в обычной футболке.

— Ты прав, — сказал он. — Я принял лень за мудрость, а это разные вещи.

Он растворился. Храм треснул и осыпался, как песочный замок.

— Ну и придурок, — заметил Алессар, утягивая Юнду за собой дальше.

За третьей дверью не было ничего, только их двойники, стоящие рядом и смотрящие на них пустыми глазами.

— Это конец, — сказал один.

— Это начало, — сказал другой.

— Вы кто такие? — спросил Алессар.

— Мы — ваши страхи. Те, которые не про деньги и не про вечность, а про самое главное.

— Про что?

— Про то, что вы друг другу не подходите.

— Неправда, — сказала Юнда.

— Правда. Ты хочешь стабильности. Он — свободы. Ты — карьеру. Он — покой. Ты — чтобы всё было по плану. Он — чтобы всё было по кайфу. Как вы собираетесь жить вместе?

— Как-нибудь, — ответил Алессар.

— Как-нибудь — не план.

— А мы и не планируем. Делаем по наитию.

— И что, никаких гарантий?

— А в жизни бывают гарантии?

Двойники переглянулись.

— Это безумие, — сказали они хором.

— Наверное. Но безумие — это тоже нормально, если оно с кем-то на двоих.

Алессар взял Юнду за руку, она сжала его пальцы в ответ.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он. — Но сегодня я с ней.

— И я с ним, — сказала Юнда.

Двойники улыбнулись.

— Вы прошли, — сказали они. — Не потому, что нашли ответы. А потому, что не побоялись вопросов.

Пустота наполнилась светом. Комната без стен стала миром — с полом, потолком и обычной деревянной дверью.

— Идите.

Они шагнули и снова оказались в процедурной. Доктор листал их карты, кивал, что-то записывал.

— Ну что, — сказал он. — Материализм — не главное. Духовность — не панацея. А безумие — это просто точка зрения.

— И что нам теперь делать? — спросил Алессар.

— Жить, работать, любить, ссориться, мириться. — Доктор закрыл карту. — Вы здоровы, можете идти.

Доктор махнул рукой. Дверь открылась — теперь в ней был не коридор, а их комната с оставленным на диване пледом.

— Идите. Не забудьте выключить свет, берегите экологию.

Они оказались в гостиной у Алессара. Он достал камень, который словно стал более хрупким, но всё ещё был цел. Он выдержал этот мир, и они тоже.

Колледж ребята закончили в один день — но с разными лицами. Юнда, разумеется, получила красный диплом. Фотографировалась с преподавателями, принимала поздравления, улыбалась так, что щёки потом болели. Мама плакала, бабушка пришла с пирогом и угощала преподавателей. Алессар стоял в сторонке, сжимая в руке свою синюю корочку — выстраданную и частично выпрошенную, но свою.

— Поздравляю, — сказал он, когда суета утихла.

— Тебя тоже, — ответила Юнда. — Ты молодец.

— Еле-еле закончил, но да. Мог бы и не прийти на пересдачу тогда, но пришёл.

— Три раза.

— Зато теперь умею писать «коридор» правильно.

Они обнялись. Мама сфотографировала их на телефон, бабушка прослезилась и тут же утёрлась платком.

— Куда теперь? — спросила Юнда.

— Не знаю. Может, на речку с палаткой? Отметим выпуск.

— Давно хотели и повод хороший. Давай.

Она улыбнулась. Он взял её за руку и тут же отдёрнул — она щипнула парня за бок.

— Ай, за что! Больно!

— Это чтобы ты не расслаблялся.

Вечером они загрузили рюкзаки. Палатка у Алессара была старая, ещё отцовская, с дырой, которую он заклеил скотчем. Юнда принесла спальники — два разноцветных, купленных на распродаже. Один был розовый в единорогах, второй — хаки с потёкшим камуфляжем.

— Я не буду спать в розовом, — сказал Алессар.

— Это мой. Тебе достался хаки.

— Лучше бы я спал в розовом.

— Поздно, я его забила.

Они взяли чай, посуду, еду: дошик, тушёнку, хлеб, печенье «Юбилейное» и палку колбасы, которую Алессар стащил из холодильника.

— Мать убьёт.

— Скажем, что украли голуби.

— Голуби не едят колбасу.

— Те твари из странного мира точно едят.

Они вышли из дома в сумерках. Алессар нёс рюкзак с палаткой, Юнда — с едой. Через сто метров они поменялись, ещё через сто — снова.

— Тяжёлый, — пожаловался Алессар.

— Это ты слабак.

— Я охранник и сильный.

— Тогда не ной.

Он не ныл, просто громко дышал. На электричку они запрыгивали в последний вагон. Алессар еле плёлся. Сели у окна, поставили рюкзаки на пол. За окном мелькали чужие дачи, леса, платформы с бабушками, что продавали еду.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Ты боишься завтрашнего дня?

— Чего?

— Взрослой жизни.

— Боюсь, — честно ответил он. — Но когда я с тобой — меньше.

— Это комплимент такой?

— Это факт.

Она прижалась к его плечу. Электричка качалась на стыках рельсов, где-то в тамбуре курили и смеялись студенты, кондукторша проверяла билеты и ворчала, что молодёжь пошла не та. Они шли пешком от станции целый час. Тропинка петляла между сосен, выводила к обрыву, потом спускалась к воде. Река была спокойной, тёмной, такой же на вид, как с лавочки в парке.

— Ты веришь в судьбу? — спросила задумчиво Юнда, когда они брели вдоль берега.

— Не знаю. А что?

— Я этот камень на берегу этой же реки нашла. Правда, на другой стороне.

— Серьёзно? Наш камень?

— Угу.

Алессар достал из кармана треугольник, погладил его пальцем и убрал обратно. Они поставили палатку недалеко от воды. Алессар пытался натянуть тент, но одно кольцо оторвалось, и палатка сползала набок.

— Ты издеваешься? — спросила Юнда.

— Я стараюсь.

— Тогда старайся лучше.

Через полчаса палатка стояла — кривовато, но держалась. Внутри помещались два спальника, рюкзаки, и было даже место сложить одежду.

— Уютно, — сказал Алессар.

— Ты называешь это уютом?

— А что? Крыша есть, пол есть, нас двое.

— И паук в углу.

— Он не кусается.

Ребята развели костёр. Алессар чиркал зажигалкой минуты три, пока наконец не загорелась береста. Юнда нарезала колбасу, открыла тушёнку. Хлеб был немного примят, но всё ещё вкусный.

— Давай тост, — сказала Юнда.

— За что?

— За то, что мы дошли.

— До чего?

— До этого берега и до этого момента.

Он поднял кружку с чаем. Она — свою.

— За нас, — сказал он.

— За нас, — ответила она.

Они чокнулись, чай расплескался, капля упала прямо в костёр, поднимая искры.

— Это к деньгам, — сказал Алессар.

— Или к неприятностям.

— С тобой и неприятности — приключения.

Они сидели у костра, смотрели на огонь и слушали, как плещется вода. Где-то за рекой ухал филин, а в кустах шуршал ёжик.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— А ты помнишь, сколько миров мы прошли?

— Шестнадцать, кажется. Можно посчитать, — он снова достал камень.

— Самый хороший мир — это ты рядом.

— Лучший.

Ребята рассматривали камень на ладони Алессара: весь в тонких, глубоких, похожих на морщины старого человека или на карту метро большого города трещинах. Каждая трещина — это мир, страх, который они побороли, ссора и примирение, поцелуй, слеза.

— Посмотри, — сказал он, протягивая камень Юнде.

Она взяла, провела пальцами по трещинам.

— Как будто карта, — сказала она. — Карта наших отношений.

— Или путеводитель по безумию. — Что с ним делать?

Юнда посмотрела на другой берег, но ничего не было видно, только силуэты деревьев и звёзды над ними.

— Знаешь, — сказала она. — Я нашла его именно здесь, когда была маленькой и глупой.

— Ты не была глупой.

— Была. Думала, что камни могут быть волшебными.

— А он и оказался.

— Оказался.

Она повертела треугольник в руках. Камень был всё ещё тёплым — будто боялся остыть.

— Мне кажется правильным оставить его здесь.

— Мы переплывём на другой берег?

— Зачем? Мы же не рыбы.

— А как тогда?

— Не знаю. Может, просто бросим? С этого берега на тот?

— Далеко. Не докинешь.

— А давай пустим по воде? Лягушкой.

— Камень не поплывёт.

— Ну и что?

Они посмотрели друг на друга. Потом — на камень.

— Ладно, — сказал Алессар. — Давай.

Они подошли к воде, Алессар взял камень, зажал в кулаке. Юнда положила свою ладонь сверху.

— На счёт три, — сказала Юнда.

— Раз…

— Два…

— Три.

Он бросил камень в воду, и тот упал, подняв маленькие брызги. Утонул, но не сразу — секунду он был виден под водой, серебристый, с трещинами, похожими на молнии. А потом будто исчез, растворился в темноте.

— Утонул, — сказал Алессар.

— Это правильно, — ответила Юнда. — Он вернулся, туда, откуда его забрала маленькая девочка.

— Но без него мы теперь не сможем путешествовать.

— А нам больше и не надо. Мы уже всё преодолели.

Они стояли на берегу, держась за руки, и смотрели на воду. Где-то там, на дне, лежал маленький треугольный камень.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Что теперь?

— Не знаю. Может, просто будем смотреть дурацкие сериалы, спорить о рыбе и не мыть посуду по очереди.

— И ты будешь играть в свои стратегии?

— А ты — смотреть дурацкие мелодрамы?

Она уткнулась носом в его плечо, он уже привычно обнял её. Ночью сидели у костра, пили чай и молчали.

— Алессар, — вдруг спросила Юнда.

— М?

— Ты не жалеешь?

— О чём?

— Что камень тебя связал со мной. Что мы прошли через все эти миры.

— Иногда жалею. Но только о том, когда мы ссорились, когда ты плакала из-за меня.

— И всё?

— Да. Сейчас я понимаю, что без этой боли мы бы не стали теми, кто мы есть.

— Кто мы?

— Ты — зануда, которая любит всё контролировать. Я — лентяй, который любит ничего не делать. Но вместе мы — отличная команда.

— На самом деле мы плохая команда, — заметила Юнда.

— Самая лучшая из плохих, — добавил Алессар.

Она поцеловала его в щёку. Он покраснел так, что даже в темноте было видно.

— Ты всё ещё краснеешь, — заметила Юнда.

— Да это всё от огня.

— От меня.

— И от огня тоже.

Они смотрели на звёзды. Вдруг над рекой пролетела маленькая движущаяся точка — спутник.

— Загадай желание, — сказал Алессар.

— А разве на спутник загадывают?

— А почему нет? Он всё равно ближе к звёздам, чем мы.

— Тогда ты тоже загадай.

— Я загадал. А ты?

— Тоже. Вслух нельзя произносить.

— Знаю.

Они помолчали. Костёр догорал, угли светились красным, и от этого света на душе становилось теплее.

— Юнда, — сказал Алессар.

— М?

— А ты помнишь, как мы первый раз поцеловались?

— У тебя на кухне. От тебя пахло портвейном.

— А от тебя сигаретами. И жареной картошкой.

— Романтика.

Он притянул её ближе, Юнда положила голову ему на колени. Он гладил её по волосам.

— А как мы впервые о голубях говорили? Ты сказал, что голуби — тупые.

— А ты сказала, что я — ещё тупее.

— Я была права.

— Но я тоже был прав.

Они засмеялись, начала накатывать скопившаяся за день усталость.

— Пора спать, — сказала Юнда.

— Давай ещё пять минут посидим.

— Ты всегда говоришь «пять минут».

— И всегда их дожидаюсь.

— Ты засыпаешь через три.

Утром проснулись от пения птиц. Солнце вставало над рекой, золотые блики бежали по воде. Алессар выглянул из палатки — на том берегу клубился туман. Красиво, как в сказке, в которые они больше не верили, но всё ещё любили.

— Юнда, — позвал он. — Вставай, рассвет пришёл.

Она выползла следом, закуталась в плед, натянула шапку поверх спутанных волос.

— Ты похожа на ёжика, — умиляясь, сказал Алессар.

— А ты какой-то прям раздражающе довольный.

— Ты что, не любишь утро?

— Я сова.

Они смотрели на воду — туда, где утонул камень.

— Как думаешь, он всё ещё лежит там?

— Наверное, ну или его унесло течением.

— Или нашла какая-нибудь девочка.

— А может, мальчик.

Они постояли так ещё немного, затем собрали палатку, затушили костёр, забросали яму землёй. Мусор упаковали в пакет — Юнда настояла, Алессар подчинился. Вышли на тропинку, рюкзаки стали легче — еда кончилась, колбаса была съедена. Алессар нёс палатку, Юнда — пакет с мусором.

— Несём его домой? — спросил Алессар.

— Выбросим на станции.

— А если не будет бака?

— Значит, понесём дальше. Мы не будем гадить, Алессар. Отучайся.

— Душная ты.

— Спасибо.

Они шли по утреннему лесу, вдыхая запах хвои, сырости и прохлады.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Я люблю тебя.

— Я знаю. Я тебя тоже.

— Даже когда мы ругаемся.

— Особенно когда ругаемся. Потому что после всегда миримся.

Электричка везла их домой — в город, в будни, в простую жизнь без волшебного камня. Но прожитую каждый день, час, минуту — с любовью.

Прошло два года. Ребята снимали маленькую однушку с криво наклеянными обоями, поцарапанным линолеумом на окраине. Но окна выходили на восток, и по утрам солнце заливало комнату жёлтым, тёплым светом. Юнда работала лаборантом в поликлинике. Брала анализы, заполняла карты, ругалась с фельдшерами, которые теряли пробирки. Алессар — охранником в том же колледже, где учился. Сидел на проходной, проверял пропуска, иногда делал замечания шумным студентам и чувствовал себя старым.

— Нам только двадцать два, — сказала Юнда однажды вечером. — А мы уже как пенсионеры.

— Пенсионеры хотя бы на пенсии.

По выходным они ходили на речку, брали плед, термос и бутерброды. Сидели на берегу, смотрели на воду и вспоминали свои приключения.

— Помнишь голубей? — спрашивала Юнда.

— До сих пор вздрагиваю, когда вижу стаю.

— А мир ошибок?

— Я до сих пор пишу «коридор» через «а» по привычке и ничего.

— А куртку Бейна?

— Она была крутая, жалею, что не взял с собой.

Они научились договариваться. Первые полгода совместной жизни были сложными — ссоры из-за немытой посуды, разбросанных носков, забытых дней рождения. Но постепенно, шаг за шагом, они нашли баланс.

Алессар любил рыбу, Юнда ненавидела. Они не стали есть одно и то же. По пятницам он жарил себе камбалу, она делала курицу с грибами. Сидели за одним столом, ели разное, но вместе.

— Рыба воняет, — говорила Юнда.

— А грибы пахнут плесенью.

— Иди-ка я тебя поцелую грибным ртом.

— Только после зубной пасты.

Они смотрели фильмы по очереди. Вечер — её мелодрама. Вечер — его аниме. Неделя — её «Великолепный век». Неделя — его «Киберпанк: бегущие по краю». Иногда они даже садились смотреть что-то общее — и на удивление находили. «Очень странные дела», например. Или «Во все тяжкие».

— Ты плакала, когда умер Хэнк, — сказал Алессар.

— А ты нет?

— Я — мужчина.

— Ты ревел в подушку.

— Не докажешь.

Она показывала ему видео, которое сняла тайком, он отбирал телефон, она смеялась.

Юнда копила, Алессар тратил всё до копейки. Они долго ругались, пока не придумали систему: общий бюджет на еду и коммуналку, личные карманные расходы у каждого свои, на крупные покупки скидываться вместе.

— Ты на хрена купил эту жилетку? — спросила Юнда.

— Она была со скидкой.

— Она на деда.

— Зато с карманами на груди, а не на спине. Я теперь вижу, что в них лежит.

— Не смей носить её.

Он надел жилетку. Она закатила глаза, но улыбнулась. Они делили обязанности. Алессар мыл посуду (потому что Юнда ненавидела), Юнда вытирала пыль (потому что Алессар её не замечал). Раз в неделю — генеральная уборка вместе. Иногда они спорили, чья очередь выносить мусор, поэтому мусор стоял по три дня.

— Ты вынесешь? — спрашивала Юнда.

— Я вчера выносил.

— Ты вчера выносил бутылки из-под колы. А остальное?

— Это нечестно.

— Тащи, давай.

Он выносил. Ворчал. Но выносил. Они завели чёрную, независимую кошку, которая спала на Алессаровой подушке и не подпускала никого к себе, кроме хозяина. Рыжую, лохматую собаку, которую Юнда притащила из приюта, тоже оставили. Собака любила Юнду, Алессар любил свою кошку.

— Твоя кошка снова нагадила в коридоре, — сказала Юнда.

— Наша кошка. И она делала это в знак протеста, потому что ты не дала ей колбасы.

— Иди, убирай за своей протестанткой.

— За нашей.

Кошка смотрела на них с высоты холодильника и жмурилась от удовольствия.

Это случилось в субботу, в конце июня. Ребята вернулись с речки уставшие, загорелые, пахнущие костром и речной водой. Юнда ушла в душ, Алессар остался на кухне, нарезал хлеб, поставил чайник. А потом достал из кармана маленькую бархатную синюю коробочку. Он купил её месяц назад, копил, откладывал с каждой зарплаты. И всё ждал подходящего момента. Ждал, ждал — так и не дождался. Потому что идеальных моментов не бывает.

— Юнда, — сказал он, когда она вышла из душа, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами.

— Чего тебе?

— Садись.

— Что случилось?

— Садись, говорю.

Она настороженно села.

— Ты меня пугаешь.

Он встал на одно колено. Прямо на кухонный линолеум, рядом с кошачьей миской и забытым носком.

— Алессар, что ты делаешь? — Голос у неё дрогнул.

— Глупость. Как обычно.

Он открыл коробочку. Кольцо было простым — серебряным, без бриллиантов, но с гравировкой внутри. Он заказал её у мастера, сам придумал текст: «Спасибо, что подобрала тот камень». Юнда смотрела на кольцо, потом на него, потом снова на кольцо. Глаза наполнились слезами.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее.

— Но у нас нет денег на свадьбу.

— С деньгами разберёмся.

— А где мы будем жить?

— Здесь. Потом переедем.

— А дети?

— Со временем.

— А…

— Юнда, — перебил он. — Я люблю тебя. Даже когда ты занудствуешь. Даже когда ты не даёшь мне есть рыбу. Даже когда ты смотришь свои мелодрамы. Я хочу просыпаться с тобой, ссориться с тобой, мириться с тобой всю жизнь. Ты согласна?

Она заплакала, потом засмеялась и наконец кивнула.

— Да, — сказала она. — Да. Конечно, да.

Он надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально, ведь он тайком измерил палец, пока она спала.

— Ты измерил мой палец во сне? — удивилась она.

— Ты не просыпаешься, когда храпишь.

— Я не храплю.

— Храпишь. Но я тебя всё равно люблю.

Она обняла его. Кошка спрыгнула с холодильника, потёрлась об их ноги, решив, что это идеальный момент, когда можно выпросить вкусняшку. Собака прибежала из коридора, заскулила, запрыгнула на диван.

— Наша семья, — сказал Алессар.

— Ужас, — смеясь от счастья, ответила Юнда.

Они сидели на кухне, обнявшись, и смотрели в окно. Впереди их ждала долгая, сложная, но прекрасная жизнь.