«Вспомнить нас» — это книга автора Читай DRAGONFLY, относящаяся к жанрам молодежная мистика и драма. Главная героиня — молодая студентка по имени Алина, которая внезапно начинает ощущать, что ее жизнь идет не так, как должна. Она просыпается в прошлом, но события вокруг развиваются иначе. Вместе с режиссёром Дмитрием Владиславовичем ей приходится взаимодействовать, несмотря на внутреннее сопротивление и сложности в отношениях.
Сюжет начинается с того, что Алина обнаруживает пробелы в памяти и сталкивается с невозможностью понять, где реальность, а где сон. Ее состояние сопровождается странными эпизодами, которые вызывают у нее сомнения в настоящем. Вокруг нее появляются люди из прошлого и настоящего, и она пытается установить, что из этого является правдой. Одним из ключевых элементов становится ее общение с режиссёром, который, как кажется, тоже не полностью осознает, что происходит, и хранит свои секреты. В диалогах между ними проявляются моменты недоверия и попытки выяснить правду о себе и окружающих.
Основные события начинают разворачиваться, когда Алина пытается вспомнить свою прошлую жизнь и понять свою настоящую роль. В этом процессе ей приходится сталкиваться с внутренними конфликтами, связанными с потерей памяти и идентичности. Режиссёру Дмитрию Владиславовичу тоже тяжело воспринимать свою новую жизнь, и он старается оставить прошлое позади, считая нынешнюю ситуацию более важной. Однако между героями возникает напряжение из-за того, что каждый по-своему воспринимает реальность и свои действия.
В ходе развития сюжета героиня обнаруживает, что отношения с окружающими не такие однозначные, как казалось сначала. Ей приходится принимать решения, которые влияют на их совместное будущее, включая необходимость раскрыть или скрыть правду, а также выбрать, кому можно доверять. Конфликты приобретают личный характер, особенно с режиссёром, с которым Алина вынуждена сотрудничать, несмотря на наличие недоразумений и подозрений.
В конце повествования акцент смещается на тему выбора и принятия новой реальности. Герои оказываются перед необходимостью определить, насколько их нынешняя жизнь является настоящей и что с ней делать дальше. Главная тема сводится к поиску себя в переменах и осознанию того, что прошлое и настоящее могут влиять на личность и отношения. Решения, которые принимает Алина, отражают этот процесс и задают направление для дальнейшего развития событий.
Пульс: монотонный, ухающий. Пробуждающий. Назойливо стучит в перепонках.
От жара щиплет кожу, а по вискам стекает пот, словно в адской плавильне. Я приподняла брови и ощутила стянутость на лице... На сухом лице.
Я чувствую. Вообще-то возле голых коленей витает холодок. Да. Хочется съёжиться. Здесь свежо, приглушённо светло. Чувствуется знакомый пыльный запах древесины и… канифоли? Да что здесь происходит?!
Раздался детский шёпот:
— Пс-с-с! Замухрышка! — Я беспрепятственно раскрыла веки и тут же сощурилась с непривычки. — Хватит дрыхнуть! Может?..
Я сглотнула. Задержала дыхание и проследила, как указательный и средний пальцы Любы, восседающей в соседнем кресле, изображают «побег».
Грудь сдавило, и из неё едва ли не вырвался визг.
ЧТО ЭТО?! МОЙ ПЕРСОНАЛЬНЫЙ КОТЁЛ? ПОЖАЛУЙСТА! УМОЛЯЮ! ВСЁ, ЧТО УГОДНО! ВСЁ! ЧТО! УГОДНО!.. ТОЛЬКО НЕ ЭТОТ ДЕНЬ!
Ладони онемели. Под предложение сестры улизнуть детские голоса плавно стихли, и темнота расползлась по зрительному грандиозно большому залу. Из-под потолка на него кинулись белые рыскающие лучи.
К горлу подступила тошнота. Слюна стала гуще, растягиваясь между нёбом и языком. Я обмякла в бархатном кресле и зажмурилась.
Кивнуть ей? Я знаю, чем это закончится...
Мы пригнёмся, на цыпочках выйдем с бельэтажа. Капельдинера не окажется у дверей. По дорожке красного ворсистого ковра мы сбежим в «запретное» помещение, куда дядя Миша отказался нас вести: «Не доросли, малолетки». Увлечённый началом спектакля смотритель останется в коридоре, засунув голову за приоткрытую дверь. Нас с Любой станет раздирать от смеха — хоть что-то у нас найдётся общего!
А в «запретном» помещении от нас не спрячется настоящее искусство. Мы обхихикаемся, глядя на репродукции голых мужчин и женщин. Отколупаем из-под одной бумажку с названием и станем лепить её друг другу на коленки. К моим, разбитым и почти покрывшимся корочкой после дворовых гонок на велике, она пристанет не с первого раза.
— Нá тебе! «Воз-буж-дён-ный А-мур!», — прочитаю я шёпотом по слогам, подтягивая резинку гольф. — Пха-ха-х!
— Фу-у-у, отвянь! Пошлячка мелкая!.. Замухрышка! Я всё папе расскажу!
— И что он сделает? В угол меня поставит?!
— Маме твоей передаст!
— Испугала, ябеда!
Я поморщусь от боли, когда Люба с силой прижмёт к правому колену клочок, и тот, слегка намокший проступившей кровью, прилипнет к коже.
Стряхну его на пол и спрошу без шуток:
— Уже можно прятаться?
— Да! — рявкнет девчонка. — Сыграем в прятки? Только один раз! По-настоящему. Считаю до тысячи!..
Это слишком много!
— А знаешь что? Дядя Миша меня не накажет! Спорим, что он приведёт сюда маму? Засунет ей в рот язык и как миксером будет делать «бж-ж-ж-ж-ж»!
— РАЗ!
— Э-э-эй! Отвернись!
— ДВА!
— Ты не умеешь считать до тыщи!
— Три-четыре-пять-десять-одиннадцать!..
— Ах так?! Хорошо, — шикну я. — Хорошо… Я спрячусь!
— Двенадцать!
— …тебе и не снилось то место! Да ты таких слов не знаешь!..
— ТРИНАДЦАТЬ!
— …тебе вечера не хватит меня найти!
— Надеюсь!
— Я ухожу!
— Уходи!
— Пока!
— ПРОЩАЙ, ЗАМУХРЫШКА!
Дыхание участилось. Голову повело, и она соприкоснулась со спинкой кресла. Волосы на затылке неприятно зацепились за бархатную шершавую обивку и, кажется, чуть выбились из кос. На лбу выступил настоящий пот, пока я старалась всмотреться в чёрный потолок зрительного зала и сфокусироваться. Ужасные воспоминания...
— Замухрышка-а-а! — вновь раздалось возле уха. — Я не хочу здесь сидеть! Давай всем скажем, что мы заснули! А в антракт обсуждали братц!
— Ненавижу куклы, — сорвалось бормотание с моих дрожащих губ.
Но Люба разобрала.
— А я тебя. Пошли быстрее, пока не началось!
Шоу моего загубленного будущего?
— Нет! — зарычала я неродным голосом. Перекатилась головой по спинке, и перед сузившимися глазами предстала круглолицая ошеломлённая Люба с тугим хвостом на макушке. — Мы никуда не пойдём! И играть в прятки с тобой я не собираюсь! Попробуй только встать, и Я ПОЗВОНЮ БАТЕ!
Зубы больно стиснулись, а девчонка торопливо захлопала ровными ресницами. Не выдержала. Разлепила маленький рот, на который надвигались «хомячьи» щёки и пролепетала:
— К-как позвонишь? У тебя нет телефона!
— Попрошу у кого-нибудь! Я миленькая, мне дадут!
— Л-ладно. А кто такой «батя»?
Угроза произвела на сестру колоссальный эффект. Она боязно подтянула ноги в сверкающих лаковых ботинках на сиденье.
— Тупица!
Это же дядя Ми…
…ша. Я обнаружила себя уже воспрявшей, надвинувшейся сверху над её напуганным лицом и изумлённо задержала дыхание.
Что? Как такое возможно? Она же всегда была выше меня!
— Э-э-э… — растерянная Люба поторопилась отвернуться к сцене. Ответила, не глядя: — Л-ладно-ладно. Значит, посмотрим эту нудятину. Как скажешь!
Мы с Любой, как положено покладистым девочкам, досмотрели спектакль до занавеса и собирались свинтить. Но лишь после того, как схлынет основной поток зрителей.
Я пребывала в трансе. Ещё ни в одном кошмаре мне не доводилось наблюдать неизвестных ранее концертов с длинными взаимосвязанными репликами. Если вся эта бамбалейла хранилась в моих мозгах, занимая место, это объясняло траблы с учёбой. Странно, что я знала о них, но не могла вспомнить, где числилась. Очень странно. Так я вроде уже и не школьница? Я студентка!
Большие и маленькие люди скрывались за дверьми, гуськом покидая бельэтаж. Люба ревностно провожала каждого взглядом, потому что я запретила ей отлеплять жопень от кресла. Поразительно, но она соглашалась с тем, что теперь старшая я, и не демонстрировала признаков недоумения. Уступала как ни в чём не бывало!
Или почти уступала.
— Замухрышка, может, уже пойдём?
— Видишь ту тётку с галстуком? Щас попрошу её повторить пожар на сцене, — пригрозила я. — Жаждешь увидеть, как принц снова загорится? Из него бы вышел ништяковый… этот твой… ну как его… Чармандер* из покемонов! Или брикет угля?!
— Не надо! — пискнула сестра и зажмурилась.
— Тогда слушайся!
Она жалобно кивнула.
Файер-шоу здесь устроили зачётное, и не скажешь, что для детей. Роскомнадзор, неужели десять лет назад тебя ещё не изобрели? Я, правда, в театральных постановках не слыла экспертом — впервые отсидела спектакль, — но даже мне наблюдать за «мучениями» актёров пришлось нелегко.
Раз показываете натуралистичные сцены смерти, могли бы после воскрешения и поцелуй забахать! Хотя нет. Никаких поцелуев! Принц вёл себя настораживающе. Совершал много затянутых пауз и финал испортил кислой физиономией! Я бы на месте героини такого типá в свой рот не запустила! Несмотря на то, что он явно пробуждал романтические настроения даже у малолетней любительницы братц и карманных монстров.
— Папа сказал, что будет ждать у ворот снаружи.
С трудом верилось, что мы доберёмся до бати вместе спустя десять лет. Понять только не могла: страшный снился сон или приятный. Мне выпал второй шанс? Узнать, как иначе мог закончиться тот злополучный вечер?
В рёбрах затрепетало от волнения.
— Хорошо. Не торопись, — проронила я и сжала мёртвой хваткой Любину ладонь. — Пойдём.
Мы направились к выходу последние. Голова вскружилась от вида на опустевший зал с высоты ненамного, но увеличившегося роста... Спокуха! Ступни прилегли к стелькам кроссовок, а я принялась с подозрением переставлять ватные после полуторачасового сидения ноги к порогу. Помедлила уже у его края, одёрнув сестру.
Та послушно остановилась.
— Вы что-то забыли? — учтиво обратилась ко мне капельдинер с галстуком.
Хм.
— Н-нет… Нет, извините.
Я решительно двинулась в коридор. Зазевавшаяся Люба грузно поплелась следом, и стоило ей выйти, женщина захлопнула за нами двери изнутри.
Гудящие толпы удалялись в стороны лестниц, располагающихся в противоположных концах — я хорошо помнила, как мы с тогда ещё дядей Мишей поднимались слева, а выбегала я справа… По спине разбрелись мурашки. Сверни мы туда сейчас и смогли бы попасть на закрытую картинную выставку. Только вряд ли в толкучке её оставили без присмотра.
Прости, маленькая Люба. Сегодня не суждено поглазеть на причиндалы.
— Мы придём сюда ещё? — самозабвенно вздохнула сестра.
Я очухалась от навевающих холодок воспоминаний и обернулась к ней. Хороший вопрос… Надеюсь, что нет! Никогда — ни в реальности, ни в любой другой её обнаруженной ипостаси!
— Разве ты не испугалась?
Люба с подрагивающим на макушке хвостом залипала на двухметровой афише спектакля «Пламя». Я не ношу с собой рулетку! Просто способна прикинуть во сколько раз унизили мои полтора метра и шесть сантиметров!
— Испугалась, но… это же всего лишь сказка? — жалобно уточнила сестра, разглядывая лицо главного героя.
— Конечно.
В жизни люди не воскресают.
Из-под стекла и призрачного флёра задумчивости на меня смотрели двухцветные глаза. Два чёрных зрачка, поедающих внимание — вокруг них янтарные кольца, расплывающиеся как блики в тёплом светлом море. По моложавому, но серьёзному лицу разбежались родинки: на гладком подбородке с ямочкой, под слабо улыбающимися губами, на скулах и даже над ровной бровью. Позади принца стояли и другие актёры, только я их рассматривать не стала.
По сравнению с собой же здесь он выглядел как малолетка. Фотограф постарался или фотошоп?
— Ладно, наверное, ба… — Зараза! Батя с мамой ещё не женаты, значит… — Дядя Миша нас заждался. Пойдём отсюда.
— Угу, — пробубнила Люба, нехотя отрываясь от картинки.
Как вдруг раздалось подозрительно знакомое пиликанье.
Грудная клетка сократилась до боли. Дыхание сбилось, за напрягшееся горло молниеносно схватилась злоба. Я проследила, как мелюзга с надутыми щеками достаёт из кармана мобильник, и ощутила лютую ненависть, хлынувшую в кровь.
В тот день она взяла его с собой?! Могла позвонить дяде Мише, но всерьёз решила от меня избавиться?
— Алё, пап?.. М… — Не подозревающая о своём предательстве Люба гордо задрала нос. Этот взмах клювом был адресован мне, замухрышке. — М… Ладно, договорились.
Она сбросила звонок. Понадавливала чпонькающие кнопки, бесцельно открывая то меню, то рабочий экран с красным покемоном, и, напонтовавшись, припрятала телефон обратно в карман.
Я еле сдержалась от того, чтобы не втащить маленькой сестрёнке.
— Папа сказал ждать в буфете. Его задержали на работе.
Звездёшь! Они с мамой сговорились дать нам время побыть вместе с тобой, гнида из Кадетства!
— Значит, посидим в буфете! — прорычала я.
Одёрнула Любу за руку так, что мои косы всколыхнулись.
— А-а-а-яй! Замухрышка, ты чего?!
— Я тебе не замухрышка! — выплюнула я. Проходящая мимо семейка притормозила, явно думая как обойти нас, выскочивших в центр коридора. — Меня зовут Алина! И чтоб ты знала! Твой папа — мой папа тоже! Они с мамой поженятся!
Капля крови сорвалась с одной из пульсирующих перебинтованных ладоней на пол. Они вспухли, ныли от боли, заполонившей все мысли.
— Долго ещё ждать?! — раздался удар кулаком по столу.
Косы вздрогнули.
Я подняла плывущий взгляд на… оказалось, Степана Юрьевича. Приложила недюжинное усилие, чтобы удержать веки разомкнутыми. Постепенно приходило ощущение тела: правую щёку саднило. Грудную клетку сковало тяжестью, плечи неконтролируемо задрались.
Дежавю.
— Бирюко-о-ова! Просто рассказывай, как есть! — взмолился Степан Юрьевич и уложил руки на лысеющую голову. — По-человечески прошу!
— Ч-что рассказывать? — зашевелила я губами и почувствовала металлический привкус.
А ещё припухлость в горле как при простуде.
— Опять издеваешься? ОПЯТЬ?! — загорланил директор.
Я… я… я бы с удовольствием! Только издеваться, не зная как, разве прикольно?
Мне стоило колоссальных сил вытаращиться на дрожащие перемотанные пальцы.
Он считает, я избила человека. Кого?! Неужели не сдержалась и приложила Любку? Но… она же мелкая совсем! Как можно?! Я не зверь дикий кидаться на сестру из-за телефона! Да, она дурная и всё время обзывается замухрышкой, но нам же удалось отсидеть целый спектакль! Пережить апельсиновый сок в буфете до приезда бати! Мы же поехали все вместе домой? Правда?!
В директорском кабинете раздался дохлёж, чуть не переходящий в рвоту. На меня напал изнурительный кашель.
— Степан Юрьевич! — вдруг послышалось взволнованно справа. Я скрючилась на стуле, стыдливо отворачиваясь от вошедшей женщины. — Я здесь! Умоляю, давайте без поспешных выводов! Алина ничего не успела вам рассказать?
— Вы прям как её адвокат! — прервавшись на моё першение, заключил директор. — Подумайте! Заслуживает ли Бирюкова вашу заботу? С ней связываться — только репутацию пятнать!
По факту.
— Не всё так однозначно. Они подрались на моих глазах!
Я уже успела огладить языком полость во рту, пересчитав все зубы. На месте. Сглотнула солёную слюну. Поводила запястьем по лбу и обнаружила, что у меня температура. Думаю, около тридцати семи с половиной. А от упоминания драки только усерднее сжалась на стуле и зажмурилась.
Да с кем же я зарубилась?
— Давайте по порядку. Знаете, с какого она курса? А то не признаётся!
Через косой прищур и «вуаль» выбившихся из кос волосков я обнаружила, как женщина помедлила, а затем достала из сумки журнал. Тень от жёсткого переплёта легла на её небольшой округлый живот, обтянутый вязаным платьем.
— Сядьте.
Из-за тёмных каштановых волн она метнула в директора продолжительный взгляд, но не послушалась. Сурово отлистала страницы, стоя.
Я ждала результатов поиска с замиранием сердца, понятия не имея, что предстоит услышать.
— Бирюкова Алина, тридцать один ЭТЭ. Третий курс.
Что-то знакомое… Дежавю! Вьетнамские флешбэки!
— Вы знаете, кто у неё куратор?
— Я, — кивнула женщина и уставилась на растерявшегося директора.
Точняк!
— Напомните…
— Уварова Виолетта Сергеевна*.
Да, было дело!.. Силясь восстановить цепочку событий, я сморщилась. На ум не пришло ничего толкового. Кроме отчётливого ощущения, что всё происходящее однажды уже вызывало у меня желание дать по себастьянам.
— А… вот как. Вы, наверное, тот день прокляли, когда согласились взять доп часы в колледже.
— Не преувеличивайте.
Сквозь боль в опухшей глотке я ещё раз сглотнула и постаралась привлечь внимание преподавательницы шевелением головы. Но она меня проигнорила. Только грубо продолжила:
— Вы должны знать суть конфликта. С января в группе стала числиться девушка… Смирнова Божена. — Что за ПТУшная херувима? — Сегодня она впервые появилась на занятиях. Ей положен перезачёт дисциплин, которые она изучала… в интернате.
Грудину вдруг до боли сжало.
— …и ты позавидовала? — без всякой издёвки обратился ко мне Степан Юрьевич.
Я окаменела, вцепившись в сиденье. Костяшки под натянувшимися царапающими бинтами заныли.
«…сиротка-хуётка, блядь! Меня чуть не числанули из-за термеха! А эту второсортницу — сразу на всё готовое! Пускай забирает документы и пиздует мыть толчки!»
Облизав растрескавшуюся губу, я мотнула головой, чтобы отогнать омерзительные воспоминания. Совсем свежие…
— Степан Юрьевич! Алина за неё заступилась. Вы не того допрашиваете!
— А кого прикажете?! Павлова с сотрясением? Бирюкову вышвырнуть надо на хрен из колледжа! Устроила забив! Прямо перед аккредитацией! Господи Боже мой!
Директор порывисто вскочил и трясущейся рукой достал из органайзера стеклянный коричневый пузырёк. Несколько десятков капель попало на рабочий стол и в рюмку, на дне которой уже имелась прозрачная жидкость.
Мужчина по традиции опрокинул в рот успокоительное, и в кабинете затаращило валокордином.
— …дожила до третьего курса, не заполнила карточку с данными!.. Нас оштрафуют за одно твоё существование! Диктуй номер телефона родителей! — истерично продолжил он, поморщившись. — Пускай забирают тебя отсюда!
Сердце заколотилось в глотке.
— Не надо, Степан Юрьевич, — мягко вмешалась куратор. — Алину нельзя отчислять.
— Почему?
Директор тревожно замахал у лица ладонью.
Мне нельзя возвращаться домой отчисленной! ИЗ ПТУ?! КАК Я БУДУ СМОТРЕТЬ РОДИТЕЛЯМ В ГЛАЗА? Лучше больше никогда не смотреть! Пожалуйста!
— У неё…
— …отвратительная успеваемость и долги за первый курс! — Я зажмурилась, чувствуя, как по лицу растекаются слёзы и попадают на ссадину. Темнота. — Вы думаете, я не помню, чья фамилия в первой пятёрке в списке на отчисление? Как я объясню проверяющим присутствие этой… драчуньи на занятиях? — Сука, ни капельки не смешно! — Павлов с разбитой головой может вполне подать на неё в суд!
— После того, что он сказал, ему самому предстоит беседа с полицейским, — угрожающе заявила преподавательница. — Будьте уверены, я этого так не оставлю! У меня есть связи! Из больницы тому хаму дорога в участок на профилактические беседы! Вы бы ему тоже вмазать захотели, если бы слышали…
— Прекратите говорить «нет»! Мне никто! Никогда! Не отказывает, дорогой друг! И если я о чём-то прошу, значит, решение уже принято! Поверьте: в случае вашего неправильного ответа я не пожалею сил, чтобы устроить вам проблемы! Мир тесен, а я влиятельна! Какая разница, если и так потрачена уйма времени?! Что мне стоит вас дожать?
Вход в кабинет замдиректора по социально-воспитательной работе располагался внутри узенькой приёмной. Последняя вмещала в себя три пустых, судя по отсутствию канцелярии в органайзере и бумаги, ничейных стола. Подчинённых не было. У закрытой двери стояли стулья для ожидания, на один из которых я и уложила рюкзак со стопкой хвостовок и списками вопросов для пересдач.
По пронзительной интонации, доносившейся изнутри, Ульяна Игоревна производила впечатление не шаражного худрука, а истинного главаря Коза Ностра.
Я не припоминала, как она выглядела. А знала ли вообще? Наверное, в очках как у кота Базилио и с дубинкой.
— Быстро подписывайте договор!
Зачётная слышимость.
— Но… как быть с основной работой?
— Кто ваш начальник? Я сама лично позвоню и всё улажу!
Из кабинета донеслось недоумённое молчание.
Долго мне ждать записи на веснушку? Перед большим перерывом и так пришлось обойти преподов по истории, техконтролю, проектированию! Отстоять очередь к физруку и уговорить его, что такая полутораметровая забинтованная калека, как я, способна участвовать в соревнованиях! Ещё, судя по неуду в зачётке, я торчала долг пуско-наладочнику. Думала, что к Ульяне Игоревне уже не успею. С коридоров и аудиторий схлынул народ, все спустились в столовую, а в крыле, где базировалось руководство, стояло подозрительное затишье.
Не хотелось оставаться наедине с мыслями. Было психически трудно смиряться с происходящим: я не помнила утра, пробудилась словно уже на стуле перед директором… и всё это жутко знакомо! Гнетущее чувство дежавю не покидало. Но проще принять новые правила и притвориться «местной», чем задавать странные вопросы окружающим! Нужно… свыкнуться, что ли? С пересдачами, со старыми-новыми обязательствами и с тем, что вчера повторился день десятилетней давности! Простуда, которую я схлопотала в буфете, надоедала не понарошку.
Я подкралась поближе к створке, прислонилась к ней правым ухом. С непривычки опёрлась забинтованными ладонями о ляжки и еле сдержалась, чтобы не зашипеть от боли.
— Ну?! Диктуйте номер начальника!
Снова ни звука в ответ. Я нетерпеливо вздохнула, принюхиваясь к чужим запахам. Из-под дверного зазора навевало вырвиглазными женскими духами. В носу защекотало.
— Н-нет…
— Что «нет»?
— В контактах нет номера… ни одного.
Я сдержала чих и нахмурилась. Мужской голос показался знакомым.
— Стало быть, и начальника нет? — Замдиректора коварно расхохоталась. — Слушайте! Соглашайтесь уже, а? Не пожалеете! Такое руководство, как я, нужно ещё поискать! Зарплата хорошая. — Раздались торопливые звуки пишущей ручки. — Посмотрите! Шикарная зарплата для среднего звена! По секрету: я накинула к окладу премию, потому что уже устала вас уговаривать. Ещё пятюрик, и сама пойду ставить студентам концерт!
Вот как?
Я опустилась на корточки перед замочной скважиной. Косы легли на колени, скрутились в спиральки. Низковато… Кто бы мог подумать? Я торопливо встала на колени и нацелилась одним глазом в крохотную щель.
За столом маленького кабинета спиной ко входу сидел широкоплечий мужчина. В пальто и ореоле оконного света. Во главе рабочего места предположительно находилась та самая настырная Ульяна Игоревна.
Её практически раб застыл, как полярная скала. Вообще не шевелился. Да кто ты, бляха муха, такой?
Замдиректорша продолжила склонять мужчину к подписанию договора:
— Должность — волшебная! Особенно для творческого человека! С молодёжью! М-м! Да вы и сам ещё… молодёжь! — Спинка стула негромко скрипнула. — Терплю, только потому что больно похожи на моего сына. У вас осталась минута!
— А, — стоило бедняге заикнуться, раздалось шуршание бумажками и хлопок по столу.
Я ощутила, как вытянутая от любопытства шея заныла. И вправду — знакомый силуэт! Это же…
— Подписывайте! Вот ручка!.. Думаете, солянку в столовой ещё не разобрали? Хотелось бы пообедать.
— Прошу прощения… не знаю, как к вам обращаться. Нет даже малейшего смысла…
— …рассчитывать на солянку?
Мужчина вдруг стремительно поднялся.
А-А-А-А-А-А-А-А! Между зоной переговоров и выходом, кажись, не имелось даже метра! Я не успела и дёрнуться, как мужик заслонил вид замочной скважины, а в следующий миг распахнул передо мной, стоящей на коленях, дверь.
— Зря! — угрожающе донеслось из кабинета. — Очень зря! Надеюсь, вы понимаете, что теряете!
Шумно сглотнув слюну, я оторвала помутневший взгляд от ширинки тесных брюк, оказавшейся на уровне моего подбородка, и подняла его выше. Горячая от температуры голова пошла кругом.
Хлёсткий кожаный ремень, стальная бляшка. Под расстёгнутым чёрным пальто простой серый свитер. Выше. Белый воротник, голая шея… Небрежная щетина и мрачные скулы. Преступная шайка милых родинок, захватившая в заложники мужественные черты.
Двухцветные глаза, ни на секунду не изменив своему унынию, равнодушно изучили моё вытянувшееся лицо. Он не повёл и бровью, укрытой прядью не уложенных волос.
Мы стояли так секунд десять-пятнадцать… секунд пять-десять пятого… четыре, пять! Десять пятого утра*.
Я задержала дыхание, когда актёр театра, так и не подав признаков смущения или хотя бы… польщения, пугающе медленно прикрыл дверь. Он оставил меня в полусознании хлопать снаружи ртом! Стоило замкý защёлкнуться, я вскочила с колен и стукнула себя забинтованной ладонью по раскалённому лбу. Костяшки пронзила боль.
ЧТО ОН ЗДЕСЬ ДЕЛАЕТ?!
— Славненько! Вот так бы сразу! Пойдёмте, покажу ваше рабочее место.
Не зная, как изобразить бурную занятость, я плюхнулась на свободный проскрежетавший стул. Принялась бездумно ковыряться в рюкзаке. Меня колбасило до дрожи!
— Мой возраст — результат… каких ваших умозаключений? — безжизненно проронил покемон после долгого молчания.
Я прочистила горло. Среди всевозможных людишек, что встречались в театре и колледже, он единственный не вписывался в происходящее! Подозрительный тип! Наверное, то же справедливо считать и ему про меня. Чую, нам нужно держаться вместе! Мы оба здесь ПО ОШИБКЕ!
— Ну я не ожидала увидеть в главной роли детского спектакля ровесника Брэндона Ли! Это же… стрёмно! Маленькие девочки шли пялиться на смазливого подростка. — Фу, навалила кринжа! — Кроме нас с Любой, конечно. Мы хотели сбежать!
Его, похоже, роль краша для клопов устраивала, а моё «фи» нисколько не задевало.
— Вы со свечкой стояли при моём зачатии? — с вызовом бросил покемон, приспустив очки с переносицы.
Хах! Как я его старостью закошмарила!
— Не-а, — пожала я плечами. — Меня тогда и в помине не было!
— А когда были?
Чего, блин?
Я нахмурилась. Как быстро игнорирование переросло в допрос!
— Если хотел узнать, сколько мне лет, то... двадцать, — честно ответила я и помедлила. — Вчера мне тоже было двадцать.
Покемон взволнованно заползал взглядом по кабинету, явно что-то не догоняя.
Прежде чем продолжить, пришлось собраться с духом. Всё-таки не каждый день сознаюсь в перемещениях в прошлое… Вдруг он — такой же, как и остальные, встроенный в эту реальность проходимец, решит, что моя кукуха отвинтила болты?
— А вот моей сестре Любе сейчас должен быть двадцать один год.
— «Должен быть»?
Я неловко кивнула.
— Ага. Она же меня всего на год старше, — намекающе приподняла я брови. Покемон поторопился уставиться в пол. — Кстати, крошка Люба осталась в восторге от твоего выступления. В отличие от меня!
Камон! Моргни хотя бы! Дай знать, что сопоставил её облик одиннадцатилетнего пончика с моим возрастом! По всем подсчётам сегодня вечером меня встретит двадцатиоднолетняя кобыла! Понимаю, старпёрам труднее приспосабливаться к переменам, но неужели хотя бы собственным воспоминаниям покемон не верил? Пускай навестит родственников и друзей, проверит, какие с ними произошли изменения, убедится.
Бесит! Если бы душнила не препирался, мы бы сравнили наши «симптомы» ещё в театре! Но он продолжал молчать, пялясь на чуть размотавшийся на правой руке бинт. Вынудил меня договорить до конца в надежде хоть на какую-то реакцию:
— Остаться на спектакле оказалось всё-таки лучше, чем с него сбежать… как десять лет назад.
Кадык сглотнувшего покемона приподнялся. Единственное, о чём он продолжал заботиться — осанка.
Всё. Кончились в веере козыри! Хватит провоцировать меня нескончаемой «болтовнёй»!
— Может, уже что-нибудь скажешь? Как насчёт представиться? Или я не заслужила узнать хотя бы твоё имя?
После стольких признаний и приветствия на коленях!
Покемон, которому, честно говоря, прозвище из-за серьёзного лица совсем не шло, и от этого делалось только смешнее, презрительно сжал губы. Сорвал с переносицы очки и вернул в карман.
Его глаза словно помутнели. Заплыли пеленой, как у пьяного.
Угораздило же нарваться на такого несговорчивого ЧСВшника! Просто вымораживает!
Я нетерпеливо соединила взглядом каждую родинку на безразличном лице, как в детских раскрасках, и почувствовала, что с каждым мгновением всё больше начинаю выходить из себя.
Ножки стула мерзко загрохотали по полу. Мужчина порывисто поднялся из-за стола.
Схватил пальто со спинки и вдруг бросился к выходу, проскальзывая мимо.
— Э-э-э-эй! Да что с тобой не так?!
Я тоже подскочила, стремясь задержать его в дверях. Покемон практически высунулся в коридор.
— Прошу прощение, Алина. Срочные дела… Передайте одногруппникам, что идёт набор в творческую студию.
Да пошёл ты!
— Так нечестно! Я рассказала всё, что вспомнила и осознала! А ты… — ЗАДНИЦА ЗАНОСЧИВАЯ! — Да сто-о-ой!
Покемон выскользнул из приёмной, игнорируя мои причитания. Я, матерясь, замотала разошедшийся бинт, не с первого раза застегнула набитый рюкзак. Схватила его и бросилась следом.
Толкнула плечом тяжёлую створку, выпрыгнула за порог и тут же налетела на высокую фигуру.
— Ха! Попался?
Быстрые ноги звезды не получат, но у тебя таких не было!
— Алина?
В моменте я осознала, что чуть не сбила с ног незнакомку, и сморщилась. Вцепилась в её предплечья, уберегая от падения. Тут же отпрянула. Вроде кровь успела засохнуть и не испачкала её светленькую водолазку.
Глядя на меня сверху, худощавая девушка с каштановыми ровными волосами до самого пояса вопросительно замерла. Мягкий взгляд карих глаз прошёлся по лицу. Она улыбнулась, протянула мне руки, но я схватилась за нос, ноющий от столковения, и отошла ещё на шаг:
— И-извини.
Она знала моё имя! Но я её не помнила!
— Ничего, — девушка пожала острыми плечами. — Я искала тебя. Спасибо, что заступилась. Сильно больно?
А-а-а-а! Детдомовская девочка!
Я мотнула головой и охотнее всмотрелась в её обезоруживающие глаза.
— Не, всё норм. Ты… Божена?
— Да, — недоумённо кивнула она. — Ты после драки потеряла память или об меня так ударилась?
— Пф, не. Прикалываюсь просто! — сдула я с лица выбившиеся волосинки и «непринуждённо» заулыбалась во все зубы. — Слушай, а ты не видела, куда побежал… мужик в сером свитере? С щетиной. Вредный такой!
— «Вредный»? — Божена ухмыльнулась. — Нет, не видела.
— Точно? Он только что выскочил из приёмной!
— Может, он легкоатлет? Или умеет ходить сквозь стены? — я вмиг напряглась, чувствуя, как необъяснимая тревога берёт верх. В том положении, что я оказалась, возможно поверить и не в такое! — Алин, ты чего? Это шутка! Наверное, он зашёл сюда?
Божена кивнула на боковую дверь по соседству, и её ровные блестящие волосы всколыхнулись. Я надула щёки, наблюдая, как лицо девушки принимает подозревающее выражение. Затем выдохнула вместе с хохотом:
Двести четырнадцатый захламлённый кабинет университета. Меня встретила женщина с сероватым оттенком лица и родимым пятном на подбородке. Её сухие губы не улыбались, наверное, никогда, иначе бы кровоточили. За ресницами, неаккуратно накрашенными тушью с комочками, раскраснелись белки́. Под безразмерной рубашкой в клетку пряталась чёрная футболка, а на безымянном пальце — скромное обручальное кольцо.
Я бы дала аспирантке Софье лет тридцать пять. Возможно, сорок. Она, позволив вдоволь себя рассмотреть, изнеможённо вздохнула и кивнула на пустой стул:
— Садитесь.
Когда включился экран, как дементор, высасывающий из неё жизнь, стало ясно, откуда взялся «благородный» цвет кожи. Аспирантка щёлкнула мышкой. Вывела на передний план презентацию с картинками и забубнила:
— Это Митюша. Роботизированный плюшевый щенок с искусственным интеллектом.
Моё лицо невольно вытянулось. На компьютере появился коричневый пёс. Он лежал на животе, вытянув передние белые лапы. На груди и «наеденных» щеках красовалась рыжинка. Зелёные глаза — стекляшки, ничем не отличались от тех, что пришивали обычным мягким игрушкам.
— Проекту уже шесть лет. С поддержкой преподавателей над ним активно работают студенты, магистранты и аспиранты почти всех факультетов МПТУ. Робототехники, программисты. Электрики, механики, дизайнеры. Даже психологи с присоединённого гуманитарного института.
К горлу подкатила необъяснимая лёгкая тошнота, придающая телу слабость. Я отвела взгляд от экрана и уставилась на срач, устроенный на лабораторных тумбах. Снова чувство, что всё это мне когда-то было привычно…
— …на носу Митюши расположена кнопка включения. Он умеет читать наизусть стихи, некоторые произведения, отвечать на ряд вопросов и даже петь. В последний год его речевые способности улучшились, расширилась вариативность… Он способен поддержать диалог с человеком.
Софья включила видео, на котором у пса зашевелился хвост и загорелись зрачки. В этот момент у него что-то спрашивали, он реагировал. Но, к сожалению, звук на ноутбуке остался выключен. Аспирантка не позаботилась о том, чтобы его прибавить. Я боялась и пикнуть.
А женщина, видимо, боялась меня. Поэтому продолжала бездушно зудеть, не отрываясь от компьютера:
— Мы выиграли четыре всероссийские научные конференции и получили гранты на закупку материалов. Запатентовали разработку, пишем на Митюшу техническую документацию и инструкцию. Продолжаем «обучать» его новым командам. В октябре следующего учебного года, помимо тестового образца, ВУЗ должен представить партию из десяти апробированных роботов для выставочного центра в Москве.
Всё звучало слишком серьёзно, чтобы я уточняла, зачем толпе студентов понадобилась говорящая собака.
— И что от меня нужно?
— Пайка элементов по подготовленной схеме. Виолетта Сергеевна сказала, что вы аккуратно обращаетесь с паяльником. В ВУЗе с практической частью проблемы, не хватает мастеровитых студентов.
Стало тревожно. На мои плечи взбиралась непомерных размеров ответственность.
— Пф... А почему бы для такого дела… просто не купить беспаечные макетные платы?
Ни фига, чё знаю! ОТКУДА?
Настолько было неохота и страшно, что аргумент сам выпрыгнул из подсознания.
— Нет. Так не пойдёт. Макетные платы не подходят для наших нужд. К тому же, они подвержены неплотным соединениям и вибрациям. Контакты могут окислиться, что недопустимо для такого серьёзного проекта. Придётся потрудиться.
Я знающе промычала, задрав нос.
— Не хотите участвовать? Мы насильно никого не берём.
— Не-е-е, хочу! — К сожалению, это моё персональное наказание за безделье. — Запишите меня, пожалуйста! Даёшь говорящих собак народу!
Я с неподдельным восторгом ждала, что Софья хотя бы ухмыльнётся, но этого не произошло. Каменная леди моргнула и вновь отвернулась к экрану, открывая зелёную таблицу с колонкой фамилий.
Вау! Кругом одни полудохлые душнилы!
При виде её безэмоционального лица ощутился дикий дискомфорт, а от очередного взгляда на красные глаза, мои невольно заслезились.
— Софья, а... можно признаться? — проронила я неожиданно даже для себя самой. Женщина пугливо застыла. — Меня хотят отчислить. — Фух! Один из десятка камней рухнул с плеч. — И на самом деле я прошусь участвовать в проекте, чтобы снизить эту вероятность. Такой у меня профит. Но… — Уж лучше вылететь из-за драки, чем из-за сломанного дорогостоящего пса! — …я не уверена, что смогу паять платы для собаки с искусственным интеллектом. А вдруг я что-то испорчу?
Аспирантка даже не оторвалась от ноутбука, но заметно смягчилась.
— Я вас услышала. Не переживайте. Мы все отвечаем за проект. У вас будут напарники, а если столкнётесь с трудностями, то мы обязательно решим вопрос сообща.
Малость отлегло. Но нечто невидимое, нагнетающее теперь планировало всюду составлять мне компанию. Слово такое противное… Обязательство!
— Необходимо внести вас в список, чтобы на вахте вам выдавали ключи от лаборатории. На всякий случай. Но обычно здесь всегда кто-то есть. В одиночку проводить работы запрещено. А вон тот ящик мы выделим для паяльных принадлежностей. Его нужно подписать. Как вас зовут?
— Алина Бирюкова, — в очередной раз за день скрепя сердце сообщила я.
Безликая Софья заклацала по кнопкам. Как вдруг подзависла.
— Хм, Любовь, случайно, не ваша сестра?
Я стиснула зубы и нехотя угукнула.
— Поняла. Тогда… закреплю за вами её. Будете приходить вместе по средам после пар. — И давно эта чувырла занимается научной деятельностью? Уверена, меня это удивило бы и с исправной памятью! И вообще! Может, я не хочу приходить с Любой?! А Я НЕ ХОЧУ! — Номер телефона?
— Э-э-эм…
Я запустила руку в карман рюкзака. Нащупала гаджет, достала — удивилась трещине, но когда открыла контакты, обратила внимание, как пальцы машинально постукивают по сенсору несколько раз, приводя его в действие.
К непривычному для языка сочетанию цифр под именем «Мой номер» я так и осталась равнодушна. Озвучила и растерянно подождала, когда аспирантка запишет.
— Привет, — буркнула я в надежде, что дома никого.
Тихо прикрыла дверь, у которой всё же клацнул замок. Повесила куртец. Запихнула руки в карманы кофты, где лежали парацетамол с мазью, и двинулась в направлении своей комнаты.
— Стоямба! — Нос упёрся в Любино плечо. Она внезапно возникла в проёме и скрестила ручища на груди, выпирающей из топа. Над башкой виднелся фирменный хвост, возвышающий её на дополнительные полдесятка сантиметров. Любе, как и положено на сегодняшний день, двадцать один год. Недолго длилось моё превосходство. Ожидаемо. — Ты на фига записалась на робототехнику?
Так быстро? Откуда? Наверное, Софья поручила Любе контроль за мной по средам. Сестра недовольно вытянула губы трубочкой, поглядывая сверху вниз.
— Вилка Сергеевна меня порекомендовала, — просипела я. — Вы, универские белоручки, паять не умеете. Дай пройду, а? Я заболела!
Для пущей убедительности я задрала голову и покашляла вырывающимся из глотки жаром. Может, хоть в этот раз удастся заразить овцу? Люба сморщилась.
— Ты в чём-то накосячила? — Какая тонкая интуиция! — Откуда тоналка на щеке?! Ты же не красишься!.. Почему рано припёрлась?!
Дурацкая ссадина! Не думала, что её спрятать сложнее, чем две опухшие боксёрские перчатки вместо кулаков. Зря только просила косметику у незнакомки в туалете.
— Я же сказала, что заболела! И прыщ вылез! А так всё на мазú!
— А в карманах чё прячешь?
— Лекарство! От тупых вопросов!
Вдруг раздался надрывный неудержимый кашель. И принадлежал он не мне…
Мы с Любой убийственно сощурились друг на друга. Секундная готовность.
Я отчаянно попыталась прорваться в гостиную через ту часть проёма, где оставалось свободно, но сестра сурово придвинулась левее. В прихожей послышался шелест борьбы за пребывание в квартире. От нашего упрямого «бодания» ладони в карманах заныли, и я шумно втянула воздух, отпрянув к шкафу.
Больно! Мне не сдвинуть эту коровину с места!
— Предлагаю уговор, — зашипела Люба. — Ты возвращаешься домой через час и ничего не рассказываешь папе. А за это я дарю тебе абонемент на одно молчание! Ты огребаешь очередных проблем, а я не рассказываю о них родителям!
— У меня температура! — застонала я. — Дай лечь в кровать!
— Что за извращение?!
— Так скажет батя, если ты меня не пустишь!
Второй раз наблюдаю эту сцену, но ничего не меняется! Нужно иметь куриный мозг, чтобы водить парня к нам домой! Если только ухажёр попадётся, батя распотрошит его на молекулы, трофейные трусы насадит на кол и вывесит с балкона, чтобы было неповадно. Любовь отправится в монастырь. Ей и имя новое церковное выдумывать не придётся!
Сестра помедлила. Взъерошила мне косы и грубо приложила ледяную ладонь ко лбу, словно малолетке. Вновь закатив глаза, выдала:
— Терпеть тебя не могу! Иди, ложись!.. И заткни уши!
— Обязательно!
Я отправилась на своё законное место в глубине квартиры. Больше препятствовать Люба не стала. Только в гостиной уже проскочила вперёд, заслоняя собой полуголого гостя в одеялах. Не думаю, что пацану с обнажённым торсом требовалась такая нелепая цензура. Но его лицо сестрице удалось спрятать.
Проходя мимо шкафа со встроенными полками, кипами чёрных плоских коробочек с фильмами и старым дисководом, от которого отказывался избавиться батя, я зыркнула в сторону мужских босых ног… Больной ублюдок! Зачем ему тату бабочки на большом пальце?!
Я, наконец, скрылась за чёрной хлопнувшей дверью, в своей чёрной-чёрной комнате. Подскочила к окну, вдобавок к чёрным опущенным жалюзи задвинула чёрные шторы и… насупилась.
Темно. Хоть глаз выколи. ДА НЕУЖЕЛИ МОЖНО ЗАНЫКАТЬСЯ ЗДЕСЬ В ОДИНОЧЕСТВЕ?
Наощупь я подошла к кровати, обойдя точно заваленную мусором тумбочку. Рухнула на спину поверх холодного одеяла и поёжилась. Голова, соприкоснувшаяся с жёстким матрасом, пылала, а в руках и ногах чувствовалась ломота. Я нашарила в кармане пачку парацетамола. Глядя во мрак, вытащила пластинку из упаковки, выдавила таблетку и запихнула в рот.
Его свело от горечи. Я принялась нагонять слюну, чтобы проглотить жаропонижающее. Привстала, но закашлялась, параллельно извлекая из второго кармана тюбик. Бинты цеплялись за катышки флисовой ткани.
Нечестно! Если и возвращаться в прошлое, то эффектно! Чтобы утереть нос всем, кто не верил, что из меня вырастет приличный человек! А не к директору с покалеченными руками! Не с текущими соплями и хвостовками по преподам! И тем более НЕ НА КОЛЕНИ ПЕРЕД МУЖИКОМ!
Я зажмурилась — хотя в черноте это делать бессмысленно — и нервно выдохнула. На кой хрен я вообще полезла за ним подсматривать?!
— М-м-м-м-м! — противно раздалось за стенкой.
Господи, помилуй, ну за что?
Хочешь, я закрою все долги? Стопроцентно закрою, никаких поблажек! Выиграть спортивные соревнования не обещаю, но…
— Ах!
Окей, чувак! Хочешь, я вдобавок сдам нормы ГТО?! Ты же ЗОЖник? Ну типа веган, пацифист. Точня-я-як! Постараюсь больше не драться!
— А-а-а!
СКАЗАЛА ЖЕ, ЧТО ПОСТАРАЮСЬ! Ну пожалуйста!
Чего тебе надо? Я буду вести себя хорошо и уважать старших. Сегодня я «тыкала» покемону, но это же не в считается? Он засланный казачок!
— М-м-м!
Хорошо, я поняла! Прилюдно только на «вы»! ТОГДА ПУСКАЙ ПРЕДСТАВИТСЯ!
А знаешь, что?! Может, объяснишься, наконец? Я валяюсь где-то за гаражами? Под транками? В психушке? Это эксперимент? ПЕРЕСАДКА МОЗГОВ! То-о-очно! Подожди, я поняла… Я сдохла?
— Алин, — коснулся моих ушей настороженный шёпот. — Спишь?
— Миш, тихо!
ЭТО МАМИН ГОЛОС! Я вздрогнула. Помедлила, прислушиваясь к стонам, но, поняв, что они исчезли, торопливо разлепила глаза.
— Ну вот! Чего ты пристал к ней? Все болезни проходят во сне.
Я ОЧНУЛАСЬ?! ВСЁ? ЭТО ТО САМОЕ, НУЖНОЕ УТРО?
Батя сидел с краю кровати и пугающе наблюдал. На тумбе горел белый ночник. На чёрных плакатах, заменивших обои, отражались блики, а на комоде ухмылялся гипсовый Будда с оторванным ухом. Он поселился здесь после моей первой пьянки… Мама стояла поодаль, сложив на груди руки, и робко рассматривала интерьер. Просто редко сюда заходила без повода.
Тьма в зале рассеивается, когда на сцене вспыхивают языки пламени. Они начинают весело плясать, окружая актёров. Подступать к высокому знакомому силуэту. Мужчина мечется не театрально. Он борется по-настоящему, как если бы и огонь опалял кожу взаправду. Но разве пожар — не часть сценария? В груди залегает страх и воздействует на мысли, словно анестезия. Всего лишь детский спектакль! Всего лишь… детский спектакль.
Ядовитый красный не сочетается с янтарными бликами в голубых глазах. Он хорошо сочетается с опущенными веками…
— Э-э-эй, Али-и-ина-а!
Я взмыла вверх и долбанулась коленями. ВАШУ Ж МАТЬ, КАКАЯ БОЛЬ! В аудитории раздалось громкое дребезжание парты. Стало жутко тихо, людишки завертелись.
Не до конца соображая, я пригнулась за чужой спиной и увидела, что то же сделала по соседству и напуганная Божена.
— Сколько времени? — шепнула я.
— Пол третьего. Сейчас лекция кончится. — Её веки не смыкались на прифигевших карих глазах.
— А день?
Она растерянно помолчала. Преподаватель после приличного ожидания забубнил дальше, и только тогда Божена неловко распрямилась и ответила:
— Тебе вчера точно голову не отбило?
ВЧЕРА?! Я медленно подняла башку с нагретой обслюнявленной парты. Утёрла рот рукавом и постаралась незаметно стереть лужицу со столешницы. Вытаращилась на кучу тетрадей с торчащими клочками заметок.
Сверху лежала синяя мятая зачётка.
Припоминаю. Я всю ночь, как и обещала, зубрила триста дат! А в семь утра перед парами припёрлась на пересдачу!
Да у нас прогресс! ДНИ ПОШЛИ ПО ПОРЯДКУ? Значит, теперь всё на своих местах?!
Взъерошив котелок, я торопливо вытряхнула из зачётки хвостовку. Жирные чёрные буквы на листе сложились в слово «И С Т О Р И Я». Я еле сосредоточилась на расплывающейся в глазах графе «оценка» и нахмурилась.
Неуд! Где-то я уже это видела!
— ОПЯ-Я-ЯТЬ? Вот су…
Зазвенел звонок.
Я уронила горяченное лицо в ладони, а когда разочарованно «умылась», уставилась перед собой без единой адекватной мысли.
На столе оказалась шоколадка.
— Райское наслаждение. Не грусти. — Божена приободряюще потрепала меня по плечу. — Слышала, что историчка злыдня. Тамара Гри…
— Гитлеровна! — закончила я. Девчонка убрала руку. Неловко ухмыльнулась. — Откуда знаешь, как её зовут? У тебя же перезачёт по всем гуманитарным?!
Она кивнула. На нас тут же зло покосились Евдокимов с Рябовым, уже освобождающие переднюю парту. Им требовалось лишь запихнуть в карманы телефоны и нащупать в бананках* самокрутки, которые они «производили» во время пар.
Честно говоря, спросонья плохо соображалось, но тут я смекнула.
Продолжила погромче:
— Ты это заслужила, Божена! Подтянешь меня по истории?
Девчонка, успевшая скрестить худющие, как у паука, длинные руки, воспряла:
— Конечно! Могу прямо сегодня после собрания!
— Какого ещё собрания?
Так ничего и не вякнув, двое одногруппников, зло посматривая, двинулись на выход. Я подумала, что на них это не похоже, а потому — очень подозрительно.
— Через десять минут организационное собрание для тех, кто хочет участвовать в веснушке. Так что, собирайся быстрее. Нужно ещё заскочить в столовую. — И какой полудурок придумал испортить большой перерыв? Божена убрала в сумку тетрадь, а затем скромно добавила: — Мне понравились здешние булочки с изюмом.
Фу-у-у-у-у! Щас сблюю!
Я свалила в рюкзак пожитки и, зевая, еле застегнула молнию. Вывалилась из-за парты и в последнюю очередь неловко утащила шуршащий презент. Шоколадный корпус батончика чуть промялся под большим ощупывающим пальцем.
Божена притворяется добренькой? Хочет, чтобы я всегда за неё вступалась? Взгляд упал на телесные бинты поверх спрятанных, по ощущениям, слегка подсдувшихся после мази костяшек.
Поверить не могу, что притащилась в шарагу сразу после драки! Павлов, которого я поколотила, головы своей отшибленной не показывал, дома засел! Среди собирающихся студентов его не было. А мне, что оставалось? Ждать прихода из ментовки? Когда я продолжала страдать над датами правления Рюриковичей, то рассчитывала очнуться далеко в лучшем будущем!
Оно же настанет?
— Идёшь?
Я недовольно кивнула и двинулась за Боженой вместе с потоком одногруппников, покидающих аудиторию.
Внизу гул очереди, доносящийся из битком набитой столовой, меня окончательно разбудил. Ещё с лестницы мы увидели толпу на первом этаже, не вмещающуюся полностью внутрь, и решили, что одна на двоих шоколадка — тоже неплохо. Чтобы её употребить, поднялись в крыло учебного управления и вошли в пока что пустую аудиторию для семинаров. Здесь, со слов Божены, и должно проходить собрание…
ЗДЕСЬ ВЧЕРА ПРЯТАЛСЯ ПОКЕМОН!
Разваливаясь на втором ряду стульев, я задумалась о том, что давно не испытывала чувства голода. Божена присела по соседству и убрала за спину водопад волос.
Стоило заподозрить неладное, как в животе заурчало. Я поднесла ко рту уже распакованный батончик. На языке ощутился обволакивающий вкус какао-глазури и холодной кокосовой начинки. Это первое, что я ела с тех пор, как очнулась в театре?.. После моего жадного укуса настала очередь девчонки.
— Забавно, если мы с тобой одни придём на собрание, — хмыкнула она, пережёвывая. Кстати! А откуда Божена знала, что я записалась на веснушку? — Хотя, я вчера после пар заходила к Ульяне Игоревне в приёмную. В списке было человек десять вместе с нами. Всё равно мало для целого колледжа.
Она ответила вкон моим мыслям и протянула батончик обратно.
— А режиссёра видела? — сощурилась я.
Вдруг покемон понял, что опасность миновала, и вернулся на рабочее место?
— Не-а. Говорю же, только замдиректора. А ты?
Да блин! Я растерянно пожала плечами, мол «сама не знаю».
Надеюсь, он сегодня припрётся! Я собиралась дожать его и заручиться сообщником! Иначе на хрена по второму кругу нужны факапы с пересдачами и активностями? Я сурком не нанималась! Мы должны разгадать смысл дебильной сансрары!
— Я не поняла, а почему так мало людей? — возмутилась Ульяна Игоревна и зашептала: — Два, четыре… м-м… восемь… ОДИННАДЦАТЬ? Вы почему такие несорганизованные?!
В семинарной стихли и без того скромные разговоры.
Камон! Наезжает на тех, кто пришёл добровольно? Да я б ни в жизнь не вызвалась заниматься этим кринжом, если б не обещание! Замдиректора воинственно сморщилась:
— При новом руководстве наш ССУЗ* первый раз подал заявку на участие в веснушке! Мы предоставляем вам актовый зал, эту аудиторию, готовы поддержать все инициативы и таланты! Чтоб я такого БОЛЬШЕ НЕ ВИДЕЛА! — растявкалась Ульяна Игоревна. — Состав творческой студии — на вашей совести! Это вы должны рассказывать друзьям, как прекрасно готовить концерт, а не я! — Чиканутая! Мы ж даже не начинали! — …тянуть их сюда за руки! За уши! За волосы! И… подсказывайте, за что там ещё?
Учитывая, что в шараге учились в основном парни…
Я исподтишка сощурилась на покемона. Он молча стоял рядом с замдиректоршей перед первым рядом и, оказалось, тоже на меня с подозрением посматривал. Пара нервных клеток самоуничтожилась при попытке удержать взгляд. Его бритая вдумчивая морда меня смущала.
Вдруг он сейчас представлял, как я ВТЯГИВАЮ СОПЛИ, СТОЯ НА КОЛЕНКАХ?
— Времени у нас мало! Половина февраля уже прошла! А впереди ещё и праздничные выходные! В последних числах апреля по жеребьёвке назначат дату выступления, и к нам приедут жюри! Лучший номер пригласят на городскую галку*, а потом, если повезёт, и на всероссийскую, в Сочи!
Хах! Тётя всерьёз приманивает кучку ПТУшников Сочами? Жюри, наверное, не тупицы! Сомневаюсь, что из всей страны выберут нашу шаражку! Неужели кто-то купится?
В аудитории вдруг раздались улюлюканья.
— Что надо сделать, чтобы поехать на море? — донёсся позади знакомый голос. Я презрительно обернулась и увидела поднявшееся зеленоволосое чучело. — Спеть? Станцевать?
— И то, и другое, — подтвердила деловая Ульяна Игоревна. — И как можно разнообразнее! Я хочу видеть весёлые, жизнеутверждающие выступления! Один номер можно лирический, но так чтоб за душу взяло! Хочу узреть в этих стенах КВН-команду с приличными шутками! Повторяю: с приличными! А также достойную актёрскую игру! Все номера объединятся проходками по единому сценарию. Сделайте так, чтобы вам поверил не только Станиславский*, но и я! Ну и… ваш режиссёр.
Она указала на упорно хранившего молчание покемона и сделала паузу. Я навострила уши под косами. Вонзилась в двухцветные глаза взором пытливых глазюк. Мужчина снова мимолётно на меня посмотрел и сжал губы.
— Познакомьтесь, пожалуйста. — Ульяна Игоревна заговорила торжественнее. — Новый режиссёр ПГК* и по совместительству сотрудник отдела социально-воспитательной работы… — А-а-а! Воспиталкой устроился, Мэри Поппинс! Тут зам директорша должна его представить: — …ваш новый друг и пример для подражания!
Я недовольно заморгала, так и не услышав имени. Интонация давала понять, что прозвучал конец фразы! Замчиха помедлила и продолжила:
— Пример как поведения, так и внешнего вида! Я признательна, что вы пришли на собрание, уважаемый студент, — Ульяна Игоревна обратилась, кажется, снова к Роману, смотря сквозь мою голову. — …но не от всего сердца! Мне не нравятся ваши водоросли на голове и рогалик в носу!
Душная тётка! Какая разница?
— А я просто к морю уже подготовился!
Хохот пресекло в зачатке.
— Несмешно! Обратите внимание, как нужно выглядеть в стенах ПГК! — она продемонстрировала и не шелохнувшуюся фигуру покемона. Ну естественно! Это образец правильности! — Даю вам первое и последнее предупреждение! Обязательно передайте группам: никаких ярких волос, драных штанов и пирсинга! В случае неповиновения вас ждут репрессии! У нас здесь приличное заведение! Не ПТУ, а колледж!
О как! Учту, когда в следующий раз увижу одногруппника, играющегося с перочинным ножом. В прошлый раз он наверняка хотел порезать котлету в столовке по этикету!
Я повернулась к Божене, чтобы без слов угарнуть над пламенной речью Ульяны Игоревны, но обнаружила, как девчонка, развесив уши, внимала каждому её слову. Зашибись. Повелась на пропаганду!
— Всё! Я удаляюсь, а вы обсудите свои идеи с режиссёром. Те номера, что он одобрит, потом посмотрю я и проведу цензуру.
Да кто бы сомневался!
Замчиха стремительно свинтила, но слезоточивый шлейф остался выветриваться. Скрипнула дверь, повеяло холодом. Мы оказались под ненадёжным контролем одного, кажется, растерянного покемона. Хах!
Надеюсь, он снова не сдриснет?
Я скрестила руки, развлекаясь изучением внешности нашей новой воспиталочки. Широкий лоб был открыт благодаря «зализанной» чёлке, а глаза не отражали и оттенка предположения, что с нами делать. Тишина. Он, как и в театре, внимательно всмотрелся в лицо каждого присутствующего. В последнюю очередь остановился на мне, не моргая. Воинственно уложил руки на пояс.
Чую, щас повеселимся!
От предвкушения я схватилась за правую косичку и принялась её теребить.
— Для начала нужно познакомиться, — заключил покемон. — Возьму список...
— И как к вам обращаться? — тут же невинно подхватила я.
Оглянулась в семинарной и вновь повернулась к нему, рассчитывая застать врасплох.
— Режиссёр, — сухо ответил мужчина. Нащупал на столе позади себя папку. — Просто режиссёр.
Я уставилась на Божену, а она неловко пожала плечами.
Не поняла! А имя у Режиссёра Покемоновича существует?!
— Роман Ларцев, — поспешил сменить он тему, уткнувшись в бумажки. — Какой номер предлагаете?
Я насупилась и скрестила руки на груди. Помнится, в список он записал меня самой первой! Игнорить вздумал?
— Мы с Шевченко и Андреевым денсим хип-хоп, — послышалось сзади. — Номер уже готов. Прям хоть сейчас в Сочи!
Покемон достал из сгиба папки ручку и зафиксировал показания первого потерпевшего. Хотя… Чучело болотное явно притащился сюда добровольно!
Наступил апокалипсис? Никаких больше путешествий во времени. Я буквально застряла в шараге! «Просыпалась» каждый день по порядку, — за исключением выходных, правильно, нафиг они нужны, — прямо на партах или на ходу! Каждый день. Учёба и пересдачи. УЧЁБА И, МАТЬ ТВОЮ, ПЕРЕСДАЧИ! Даже дома «не ночевала»! Вдобавок происходящее жирно приправлялось чувством душка: люди, их внешний вид, разговоры, ситуации — всё это уже однажды бывало. Всё это постфактум оказывалось не первой свежести и не поддавалось моему вмешательству. Мне словно по приколу демонстрировали фильм о том, как я скатилась. Можно биться головой об пол, можно плеваться, и по-прежнему вздрагивать от звонка на перерыв. Не знала, что Будда такой жестокий. В следующий раз попробую православную икону!
Я не помнила, как засыпала. Много думала. Например, о том, зачем привиделся тот злополучный вечер из далёкого детства. Привиделся же? Проблема заключалась в том, что не мне одной. На шизофрению не спишешь. Правда, бестолковый покемон попытался! Удобно он придумал резко сделать вид, что всё зашибись. Проще же прикинуться тупым, чем пытаться отсюда выбраться! Или… или он этим и занимается?
В моих глазах проясняется разлинованная дорожка спортзала: одногруппники забывают про бойкот — так вот, почему со мной не разговаривают, — и смех поднимается эхом до самого потолка. Я спотыкаюсь, лечу носом вниз. Физрук орёт, что мне нужно не на соревы, а к окулисту. Я мешаю Ане Шаховой разбежаться перед прыжком в длину, распластавшись на пыльных половицах. Ноют руки. Доброе утро! Позже: я порчу Вилке Сергеевне финал лекции, спросонья отвечая даты по истории вместо принципа действия микроконтроллера. Не поверите, снова я: вдруг выныриваю из солянки, словно полудохлая амфибия, и чувствую, как Божена хихикает справа, протирая салфеткой моё горящее от перца лицо. Капли стекают по полыхающим щекам, в дверях застывает высокая мужская фигура в пальто и… даёт заднюю. А я уверена: ПОКЕМОН УМАЛЧИВАЕТ ПРАВДУ!
Он что-то знает! Он ТОЧНО что-то знает и поэтому избегает меня!
ЕМУ ЗВЕЗДА! Как только расправлюсь с навалившимися проблемами…
В среду после занятий мы с Любой просиживали штаны в университете. Софья показала нам схему для пайки, заставила её изучить и попросила меня продемонстрировать навыки в действии. Естественно, я не оплошала. Без подтёков припаяла парочку элементов к старому текстолиту. Аспирантка заценила, но серьёзных заданий пока давать не стала. Роль сеструхи в проекте осталась загадкой. Но я не ожидала, что она настолько амёба, не сможет отличить на картинке резистор от предохранителя! Нам с молчаливой Софьей за эту дуру с жвачкой было стыдно.
Вместо кропотливой работы, которой я опасалась, нам вручили по простецкой чёрной кепке в качестве сувенира за то, что вступили в научный кружок. Сеструха брезгливо поблагодарила, ну а мне зашло.
Мы быстро накинули куртки и вышли к остановке. Когда Люба уже заходила в автобус, а я пропихивалась следом, в кармане настырно запиликал телефон. Пришлось принять: Ульяна Игоревна просила подойти прямо сейчас в семинарную, даже не поинтересовавшись расписанием моей группы. Занятия, между прочим, закончились час назад!
Звонок замчихи — это серьёзно. Мне не понадобилось и секунды раздумий, чтобы выпрыгнуть из транспорта между закрывающихся дверей. Чуть не похерила подарок Софьи, но успела удержать его на голове за козырёк. Люба истошно замахала в окно. В итоге, медленно отъезжая, на прощание она прислонила к стеклу фак с острым ногтём.
— Побыстрее, пожалуйста, Алина! — строго донеслось в трубке.
— Хорошо, минут через пять буду. А… зачем?
Но на этом наш разговор завершился. И самое тупое, что навязчивое чувство дежавю не ограждало меня от нарастающего страха.
Перебегая мокрую дорогу, я начала прикидывать, откуда у замчихи мой номер. Так и не вспомнив, обогнула на цыпочках все лужи и острова грязного снега, чтобы не промочить кроссовки. Ещё одно подтверждение — весна. А вечер в театре с голыми коленками точно был ранней осенью. Я взошла по ступеням, юркнула за дверь. Торопилась.
В здании колледжа витал тёплый затхлый воздух. Но вместе со мной из-за уличной створки ворвался сквозняк и разогнал аромат выпечки по первому этажу. В холле, шаркая и присвистывая, расхаживал седоватый охранник. В его старческих руках громыхала связка ключей. Поглядывая на неё, я машинально извлекла из кармана пропуск и прошла через железный турникет.
Подозрительно знакомые звуки…
Наверху меня и вправду ждали. Вбежав по лестнице в правое крыло, я на уверенных щах влетела в приёмную и обнаружила благоухающую Ульяну Игоревну… в компании покемона с лысым дядькой В ПОЛИЦЕЙСКОЙ ФОРМЕ! Попятилась и со сдавленным писком впечаталась в стену.
Трое тут же повернулись в мою сторону.
— А, ты уже пришла! Проходите, пожалуйста, в семинарную. Я присоединюсь к вам позже, — жёстким тоном сообщила замчиха.
МНЕ ХАНА!
— Да не стоит. Мы сами разберёмся, — отрезал мент.
СО МНОЙ?!
Недовольная замдиректора скрылась в своём кабинете. Я, как мышь, затряслась, пропуская мужика, напяливающего фуражку, вперёд.
Вот так сразу? ДАЖЕ НЕ ДАДИТЕ ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО?!
Я не позволила пройти покемону, устремившемуся в коридор следом за полицейским, — нервно шагнула прямо перед ним к порогу и упёрлась в проём руками. Дыхание участилось.
На горловине вишнёвого свитера повисли очки в металлической оправе. Из-за закатанного рукава на волосатом запястье виднелись массивные часы. Почти как у его папаши! Пряди чёлки выбились из идеальной «неидеальной» причёски и спали на нахмурившийся лоб.
Чтобы сглотнуть, пришлось опустить задранную голову.
— Ты же не станешь слушать, как он меня отчитывает? — шепнула я, дрожа под козырьком. — Скажи «нет»!
— И вам «здравствуйте», Алина, — мягко донеслось сверху. — Соболезную.
Макушке вдруг стало прохладно. Волоски, выбившиеся из кос, приподнялись вслед за кепкой, которую покемон с меня снял.
— Вам нужно принести извинения Павлову, — вдруг проронил режиссёр, нацепив очки.
— Чё?
Мне послышалось?! Только что в его присутствии полицейский встал на мою сторону, а покемон предлагает лизать жопу провокатору?!
— Я не собираюсь извиняться! Оставь свою воспитательную миссию для безмозглых первашей! И вообще! Скажешь ты уже или нет, как…
— Не похоже, чтобы вы были сильно взрослая.
А-а-а! Вот гад! ПРЯМО НА БОЛЬНОЕ!
Осёкшись, я прикусила губу и скрестила руки на груди. Покемон, сквозь стёкла ровняющий меня взглядом с полом, встал. Принялся небрежно растаскивать по местам стулья.
— Это из-за роста? — прикрикнула я поверх жалобного скрипа линолеума. Его зацарапали металлические ножки. — Да мало ли, как я выгляжу!
— Дело не во внешности. — Рот покемона слегка насмешливо скривился. Это оказалась первое за всё время подобие улыбки, которое я обнаружила на снобистском лице. — Давайте закроем тему? Вы извинитесь завтра на парах и продолжите свой путь исправления. — Не извинюсь. Пошёл ты! — Вы же за этим вступили в творческую студию? Чтобы изобразить бурную деятельность? Раз уж вы здесь, исполните номер, с каким хотите выступить на веснушке.
Всезнайка шагнул на ступень, на высоте которой располагался преподавательский стол. Медленно приблизился к нему, видимо, так отдыхая от зрительного контакта, которым я его уничтожающе преследовала. В раздумьях подержался за лоб и достал на обозрение чёрный чехол.
Плотная натянутая ткань имела очертания гитары. Покемон положил её на столешницу и звучно расстегнул молнию — я тоже, на куртке. Подрыгалась, чтобы та спала с плеч, и вытянула из рукавов ладони тыльной стороной прямо перед собой. Отёк спал, но краснота на ноющих косточках ещё напоминала о том, насколько опасно со мной связываться.
— Как тебя зовут? — прервала я затянувшееся молчание.
Мужчина стиснул зубы до желваков. Направившись ко мне с инструментом, почти незаметно вздохнул. Ха-хах!
— Держите.
Игнор... Как предсказуемо! Лакированный бежевый корпус сверкнул, когда я, и не дёрнувшись со стула навстречу, приняла холодную гитару. Гриф оказался сразу в нужной руке.
— Спасибо, покемон. Так как тебя звать?
Наверху зло дрогнули уголки губ. Я хихикнула и опустила правую ладонь к деке. Неужели сегодня доконаю молчуна?!
Но тут пальцы соприкоснулись со струнами. Непроизвольно сорвалось с языка:
— Это чё такое?
«Четырёхглазый» покемон успел ретироваться подальше. Суетолог! Прислонился задом к столу, скрестил не только руки, но и ноги. Я оттолкнула инструмент бедром. В полёте перевернула его навзничь и брезгливо вытянула перед собой:
— Первый раз держу в руках такое днище! Как играть-то? Почему струны пластмассовые?
— Они нейлоновые. Это классическая гитара.
— Фу! Где ты только её откопал?
— У себя дома.
Мы обменялись взаимно враждебными взглядами. Я сглотнула.
— Окей. А зовут тебя?.. — Грудь мужчины принялась медленно вздыматься от дыхания. НУ КОНЕЧНО, он вновь смолчал! Я и не рассчитывала, что сорвётся… Но было заметно: терпение покемонишки на исходе. Не долго раздумывая, я шумно втянула воздух и надрывно затараторила: — Кактебязовут-кактебязовут-кактебязовут-кактебязовут-кактебязовут-кактебязовут?
Всё! Дыхалка кончилась.
Режиссёр выслушал мою пародию на Осла из «Шрека» не моргнув и глазом. Не скукожив пальцы на свитере, не издав ни звука. Только в семинарной от возросшего напряжения едва не затрещал воздух.
Словно лошадь после скачек, я наигранно громко отдышалась и уточнила:
— Фух! Мне уже петь?
— Да, пожалуйста.
Ну всё, сам напросился!
Подушечки вдавили между ладов мягкие полупрозрачные струны — за такие можно было прослыть неженкой! Я изобразила на грифе первый вспомнившийся аккорд, и дренькнула правой рукой. Звук раздался неожиданно звонкий, по ощущением, слегка фальшивый. Гитара расстроена.
Отлично! Кажется, это уловил и покемон, только он не собирался ничего предпринимать, хмуро вслушиваясь во вступление. Муд: исполнить для бумера его песню-ровесницу!
Ах, если бы имелась возможность задействовать ещё и перфоратор!
Я принялась бодро лабать в такт каждому слову:
— Там, где застряли! Немецкие! Танки!
Пройдут! Свободно! Русские! Панки!
Ты! Раздави! Меня! Хоть танком!
Я! Всё равно! Буду! Панком!
Двухцветные бегающие глаза остекленели и расширились. Повезло, что не треснули очки! Ведь режиссёр наверняка заценил рифму и глубочайший смысл сия произведения. Я продолжила выть припев, наблюдая, как мужчина с по-прежнему сложенными на груди руками оттолкнулся от стола и без промедления направился в мою сторону:
— Рэп — дерьмо! Попса — параша!
Панки, хой! Победа! Наша!
Рэп — дерь…*
Большая ладонь накрыла гриф. Струны глухо задребезжали и стихли. На пол моего лица вдруг тоже легла холодная мужская рука, не позволяющая без труда дышать. Провоцируя терпеливого режиссёра, я не предполагала, что он предпримет настолько радикальные меры для моего укрощения. И, кажись, я немного его обслюнявила, пытаясь продолжить горланить сквозь смех:
— …дмо, гмса, м-м-ша …
Солёненький.
— Что это было? — сердито раздалось над головой.
Я метнула озорной взгляд вверх и сжалась от того, как пристально и нарочито смотрел режиссёр.
— Кмсная пмснь. — Наконец, покемон утрудился убрать вновь продегустированную мной ручищу. Я с дрожью выдохнула от вырывающегося ржача и облизала губы. Отдышалась. Повторила с наездом: — ЭТО КРАСНАЯ ПЛЕСЕНЬ!
Он не допустил и намёка на улыбку.
— Неординарно. Ульяна Игоревна не поймёт.
Вкон заявлению покемона за дверью тут же послышался скрип двери. Мы оба затаили дыхание: я — понятно, почему, а вот новый сотрудничек... Стук женских каблуков стремительно пронёсся мимо семинарной и начал отдаляться где-то в стороне лестницы.
Я ненавижу тебя.
Не знаю, кто ты такой! Хотя…
НЕТ, ЗНАЮ! Ты — ничтожество! Ты беспомощная жалкая тупица, не заслуживающая даже воспоминаний! Строит, блин, из себя взрослого мужика! А сам — сбежал от маленькой девочки, развевая гриву по ветру! Ну надо же, СКОЛЬКО БЕССТРАШИЯ!
Ты долбанная душнила, покемон. ТЫ ТРУС! Может, поэтому тебе нечего вспомнить?! У тебя нет НИКОГО, КТО БЫ СУМЕЛ СТЕРПЕТЬ СТОЛЬКО «ИДЕАЛЬНОСТИ»! В тебе нет ни капельки собственных принципов! Внутренний компас не сбит, он отсутствует! ПОЭТОМУ ПРЯЧЕШЬСЯ ЗА ЧУЖОЙ МОРАЛЬЮ? Скажи спасибо, что у колледжа есть устав! Ты единственный, кто на него ссылался за всё время существования шараги! Я бы посмотрела, как незаслуженно гнали на твоих друзей… Что бы ты сделал?! «Ик… Пук… Защищаться — неправильно, пожалуюсь директору? Вызову полицию!..» А может, сразу скорую? ДЛЯ ТЕБЯ, МУДИЛА!
Ах, какая жалость! Ведь там не принимают без паспорта! Попадись ты мне хоть в коридоре, и я покажу, как заканчивают мои обидчики!
ТЬФУ НА ТЕБЯ, ПОКЕМОН!
Я бежала, чувствуя, как от срывающихся слёз, обдуваемых ветром, холодит глаза и щёки. Плечи тоже мёрзли. И поясница. Странно, я вроде нацепила куртку! Отовсюду вдруг послышался медленно прибавляющий в громкости лавинообразный крик. Ноздри защипало, голову повело. Грудь принялась вздыматься от тяжёлого дыхания. В глазах запрыгали мушки, а затем также стремительно улетучились вместе с непроглядной тьмой.
Я распахнула припухшие веки посреди тусклого спортзала. Едва волочила ноги. Остановилась, громко дыша, и пугливо осмотрелась кругом.
Переполненные трибуны верещали, тыкали в меня пальцем.
— БИРЮКО-О-ОВА-А-А! ТЫ ХОЧЕШЬ МОЕГО ИНСУЛЬТА-А-А? — истошно заорало нечто нечеловеческое возле моего уха. На мгновение я словила ультразвук и оглушение. Вздрогнула, обернулась. Прямо позади багрового цвета физрук визжал как свин: — ЖИВЕЕ-Е-Е! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ ПЕРЕД ФИНИШЕМ!
Он толкнул меня в плечо, задавая направление. Я чуть не влетела в девушку, выскочившую вперёд. Онемевшие ноги зашевелились будто сами по себе. Пространство зашаталось, заходило ходуном и ускорилось в турбо-режиме от каждого грузного приземления на ноющую стопу. Ноздри, точно покрывшиеся льдом, перестали воспринимать запахи пыли и пота.
В глотке саднило. Я чувствовала, как в башке сотрясался мозг. А на чужой спине замельтешил номер и три буквы: 02 13 СТК. Сервисно-технологический колледж?
ЭТО Я ТИПА НА СОРЕВАХ ЩАС ПРОСНУЛАСЬ?!
— БЕЖА-А-А-А-АТЬ! ЗА ЗАЧЁТ, БИРЮКОВА! БЕЖА-А-АТЬ!
А ты, безухий, шутник, однако!
Я взъерошила волосы. Отвесила себе леща и «вдавила газ в палас». На сужении круга увидела, как сзади табуном скачут с десяток девок. Это что, я мечу на призовое?
С правых трибун усилились визги. Косы лупили по спине, а под жёлтыми кроссовками мелькала белая полоса. Вдруг в прыгающий обзор, помимо чужих пяток и сотрясающегося зада, попала черта финиша. У меня округлились глаза.
— ДАВА-А-А-АЙ! — надрывался физрук.
Да даю я, даю! Щас давалка отвалится.
Онемели не только ноги. Я поняла, что пропадает чувствительность плеч и лица. Губы едва позволяли дышать через рот: они непослушно пытались стянуться в куриную попку, перекрывая доступ к кислороду. Сколько же мы пробежали до того, как я опомнилась? Этого хватит, чтобы покинуть стратосферу?! Ощущение, что кросс перенёсся в безвоздушное пространство!
В моей тушке едва держалась душа, но я решила, что зачёт по физре стоит внетелесного опыта! Из последних сил, как могла, я ускорилась, а в сужающийся «объектив» попал момент, как мы с соперницей обе пересекаем финиш…
Тьма.
Ну так вот! Плевала я на тебя, покемон! Думаешь, твоё мнение хоть кому-то всралось? Думаешь, получил должность воспиталки, и я разбежалась тебя слушать? В ИГРУШЕЧНОМ МИРЕ! ТЕБЯ! Трусливого лоха без имени и паспорта! Да если б ты хоть немного оправдывал принадлежность к мужскому полу, ты бы не распускал нюни! Ты бы зашевелил своими крошечными извилинками и осознал, что нам лучше скооперироваться против обстоятельств! Не пытался бы присоединиться к моему перевоспитанию, ПРИДУРОК!
— Пф-ф-ф-ф! Пф-ф-ф!.. Пф!
Раздалось неизвестного рода шипение. Я вздрогнула, чувствуя, как остро заныла кожа.
— Живая.
— Бля, жалко! Расходимся, пацаны.
Веки нехотя разлепились на полмиллиметрика. Сверху на меня напрыгнуло очередное облако водяной пыли, вонзающееся иголочками в горяченные лоб и щёки. Я ойкнула и дёрнулась. Сморщилась, пытаясь разобрать сквозь капли на ресницах плюющееся лицо.
ЕСЛИ ЭТО ПОКЕМОН, отвечаю, он сядет на бутылку!
— Алин, ты слышишь? — донёсся слева обеспокоенный голос Божены.
— Да! — рыкнула я, не желая больше принимать водные процедуры. — Харе! Я вся мокрая!
Кругом прокатился смех. Под спиной и затылком ощутился жёсткий деревянный пол. А судя по сетке и высоченному потолку с кусочками свисающей побелки, я лежала в коридоре между залом и раздевалками. Хоть какие-то хорошие новости: кросс закончился раньше, чем я померла.
Седой физрук с надутыми щеками перекрыл обзор. ТАК ВОТ, КТО ПЛЕВАЛСЯ!
— Я вторая?
— Пф-ф-ф-ф! — В меня полетел новый мерзкий залп воды. Глаза снова заволокло. — Вторая! — выдал физрук. — С конца! Нафиг я с тобой связался, Бирюкова? Надевай давай!
Что это значит?! Я отставала? НА ЦЕЛЫЙ КРУГ?! Мда. А вот если бы за мной бежали менты…
Запястье обхватили и, кажется, подняли в воздух.
— Чего вы мне суёте? — пролепетала я.
— Тонометр!
Ты бы ещё скорую вызвал!
Фыркнув, я наощупь направила ладонь в шершавый рукав. Физрук злобно натянул его и туго замотал на плече.
— Вы мне зачёты за прошлые семаки поставите?
— Молчать, салага!
Аппарат надрывно загудел. Рукав стал надуваться, а мокрое полыхающее лицо огладил ветер. Кажется, «зрители» начали расходиться из коридора, и осталось только бережное девчачье прикосновение к голове. Божена тоже участвовала в соревнованиях?
В глубине души я знала, что пробежала отстойно. Наверняка же знала! Просто надеялась, что хотя бы здесь оправдаются затраченные усилия. Однажды физрук уже измерял мне давление. Я не впервые видела номер 02 13. Еле доползла до финиша и прилегла без сознания — тоже. Снова дежавю! Имелся только один объект, не вписывающийся в декорации прошлого.
Он перебирал то левую, то правую стопку грамот возле парты, вытащенной в центр спортзала. Старательно подсовывал нужные листы физруку. И лишь я знала, что таким ущербным образом покемон вымаливал себе смысл жизни! Аплодисменты, присвистывания, рукопожатия. Целая арена показушничества. Но даже блеск медалей мерк перед белой рубашкой, раздражающей мои прищуренные глаза.
Ну и к чему «досматривать» награждение? Чтобы покемон надо мной позлорадствовал? Позорно! Не хочу!
Я принимаю решение отключиться! Слышь, безухий? Ля-ля-ля! Ничего не слышу-у-у!
— Награждается Кромкин Виктор, студент второго курса гуманитарного училища…
ОТВЯ-Я-ЯНЬ! ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ!
— …награждается Дёмина Маргарита, студентка первого курса машиностроительного техникума…
СЕЗАМ! ЗАКРОЙСЯ! Пожалуйста!
—...награждается…
Я так понимаю, второй раз, как дома с Любой и её хахалем, не прокатит?
— Алин, ты не хочешь выйти в зал и присоединиться к участникам? — подала голос Божена. — Все спортсмены там.
Девчонка стеснительно убрала прядь за ухо так, что открыла пол-лица. Карманы её кофты, застёгнутой на молнию по самую шею, тут же натянулись из-за спрятанных рук.
— Ещё чего! Может, лучше свалим?
— А как же твой приз?
— Я тебя умоляю! Грамота за участие? Мне нужны только зачёты. Всё, я за вещами!
Прежде чем поступил ответ, мне удалось подняться со скамьи, превозмогая головокружение, и двинуться к раздевалкам.
— Ну ладно. Подожду тебя здесь.
Если Магомед не идёт к горе, то гора САМА СЕБЯ ВЫЛЕЧИТ! Надеюсь, внутри никого, потому что я планирую пару раз треснуться головой об стену! Это был единственный выход спровоцировать отключку!
Из-за деревянной оранжевой двери воняло, как в стойле. И, возможно, я бы словила отруб и без бошкоприкладства, от одного лишь душка… если бы не девочка, сидящая на скамье возле шкафчиков.
Свидетели — это плохо. Я не могу быть уверена, что происходящее не оставит след в моём личном деле. Когда-то же я отсюда выберусь? Потеря сознания отменяется.
Я вздохнула и направилась к своему раздолбанному погнутому шкафу. Обычно от них не давали ключи, и во время занятий физкультурой мы оставляли сумки в открытой раздевалке. Сегодня случай особенный — ПГК принимает дорогих гостей. Помнится, еле выбила себе ящик!
Может, в нём завалялся пневмат с глушителем?
Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Пускай хоть ЧТО-НИБУДЬ ПОЙДЁТ НЕ ПО ПЛАНУ! Пошли мне хоть кувалду!
— Это же ты упала в обморок? — неожиданно раздался женский голос.
Тощая незнакомка со стрижкой, похожей на шляпку гриба, обернулась ко мне, нашаривающей в кармане шорт ржавый ключ.
Я встрепенулась и недоверчиво кивнула.
— Слышала, у тебя давление высокое. Мне как-то неловко было при других предлагать… У меня есть валидол, бабушка дала. Его нужно положить под язык. Хочешь?
ВОТ ЭТО ПОДГОН! Ситуация явно «не по сценарию»!
Девочка помахала пластинкой с таблетками. Наверное, она ждала момента, когда я сюда зайду?
— Хочу! Спасибо! — Я бросила затею открыть шкафчик и перешагнула через лавку со шмотьём, продираясь к девчонке. — Сколько можно взять?
Она посмотрела на меня напугано из-под чёлки:
— «Сколько?» Ты не подумай, мне не жалко. Только зачем тебе больше одной?
— На всякий случай! — выдала я слишком заговорщически.
Помедлила, не придумав аргумента лучше, и провела ладонью по горящему лицу. Наверняка оно было бордовое.
— А, ну тогда… бери всю.
— Спасибо! Ты не представляешь, как меня спасла! — Я присвоила себе пластинку и уловила пристальный мрачный взгляд. — Что-то не так?
— М-м… Нет. Всё в порядке. Просто… можно у тебя взять резинку?
Я озадаченно осмотрела короткие волосы незнакомки. Сглотнула и, решив не уточнять, распустила левую косичку.
— Держи.
Странная она, но какая разница? Избегая снова вступить с девчонкой в диалог, я быстро вернулась к шкафчику. Тот со скрипом распахнулся. Забрала одежду, рюкзак, распустила волосы и взъерошила их. Второпях напялила поверх шорт широкие джинсы. Ткань закаталась в трубочку вокруг бёдер. Фу! Таблетки припрятала в карман. Приготовила ключ, зачётку и пулей вылетела из этой комнатушки с тусклым светом и пугающей девочкой.
— Мы уходим? — с порога накинулась Божена.
Я вздрогнула. Зачем так подкрадываться?
— Да. Только подожди ещё пару сек.
Она явно удивилась моим распущенным волосам, но я проскочила вперёд. Втопила вдоль сетки ко входу на площадку спортзала.
Здесь по-прежнему вовсю перечисляли студентов в микрофон, вручали никому не нужные картонки и медали. Группы поддержки кричали с трибун и хлопали. Довольные людишки выстраивались в шеренгу для фотографии. Покемон с важным видом прислуживал физруку, а я, поглядывая на него, под шумок выдавила таблеток семь — все, что имелись в начатой незнакомкой или её бабушкой пластинке. Хлопнула горстью в рот: какие-то попали под язык, а некоторые не уместились. Выскользнули за щёки. Фе, таращит!
Я двинулась вглубь зала по краю длинной белой полосы, огораживающей зону занятий от «пешеходной». Молниеносно похолодел рот.
Расслабление. Пульс зазвучал глухо и отдалённо. Так вот, почему старушки его долбят!..
Я переставляла ноги в сторону преподавательского стола. Он располагался вдоль стены, как островок одиночества с никому ненужной грудой хлама.
— …награждается Анна Шахова, студентка политехнического государственного колледжа, за участие в забеге дистанцией пять километров. — СКОЛЬКО?! — Первое место!
Пошатнувшись уже у цели, я в ужасе раскусила одну таблетку. Она хрумкнула будто внутри черепной коробки. Руки выпустили ключ от ящика и зачётку поверх кучки табелей с клочками бумаги. Я схватилась за столешницу, чтобы не грохнуться, и затянулась воздухом. Он оказался щиплющим из-за обилия ментола, совсем не наполнил лёгкие. По щекам и голой пояснице разбрелись мурашки.
Чёрная глубокая гладь. Вокруг ослепительные вспышки фейерверка. Янтарные искры отлетают от центра двух металлических дисков. Они расширяются, становятся всё ближе и будто покрыты драгоценной лазурной мозаикой. Я фокусируюсь тщательнее, боюсь моргнуть. Что это? Никогда не видела такой красоты!
— Вы наркоманка? — послышалось тихо.
«Трафарет», который я боялась упустить, внезапно стабилизировался и отдалился, как картинка в калейдоскопе. Совпал с двухцветными глазами сверху. Перевёрнутое лицо покемона, усыпанное родинками, нависло надо мной. Я завизжала и задрыгалась.
Раздался скрежет вперемешку с грохотом. Ненадёжная поверхность подо мной чуть раздвинулась, и я ощутила, что оказалась на грани падения. Подскочила на задницу, продолжая издавать звуки «пожарной сирены», увидела, как покемон наступает всё ближе, кровожадно раскидывая по сторонам стулья, на которых я прежде лежала. Его рот сурово что-то произносил, но я, не слушая, дёргалась в ужасе, пока не забилась в угол.
Голова встретилась со стеной, а лопатки — со спинкой сидения.
— Вас нужно поставить на учёт.
— ЧЁ ТЫ НЕСЁШЬ?! — заверещала я. — КАКОЙ УЧЁТ?
Покемон, одетый в клетчатые брюки, серую футболку и расстёгнутую кофту, обернулся. Сказал кому-то:
— Не обращайте внимания. Алине приснился кошмар.
Я «выскочила» из-за покемона, перевалившись на соседний скрипнувший стул: мы в актовом зале. На пустую сцену нацелены прожекторы. В окнах темно, а наверху блекло светила люстра. На первом ряду навалены сумки. В дальнем углу прямо на полу сидела взлохмаченная Божена в свитере под горло — не в спортивном костюме. Она занесла кисть над стаканом с красной жидкостью и смотрела на нас, открыв рот. В груди похолодело.
Я растерянно ей махнула и спряталась обратно за возмущённо скрестившего руки покемона.
Начинаю припоминать…
— Ты дурак! — шепнула я. — Это был валидол!
— Целая горсть?!
ВОТ ИМЕННО! Сразу видно — паинька, не разбирается в дури!
— Да, я хотела отключиться! И что?
— А если бы вы умерли?!
Произошла недолгая, но зловещая пауза. Мы враждебно уставились друг на друга. Он стиснул зубы.
— И ЧТО? — Я хохотнула. — Мне не нравятся шумные мероприятия!
— А как вы собираетесь выступать на сцене?!
Злющий покемонишка вскинул подбородком, презрительно заглядывая прямо в глаза. Я поёжилась и «умыла» себя ладонью:
— Превозмогая ужас! Чё за вопросы?
— Отлично. Вы боитесь сцены! А ставить над собой эксперименты, бить людей — нет!
— Опять про драку? У тебя пунктик?! Тебя в школе лупили? Наверное, потому что нудил, как престарелый дед! Завязывай, покемон!
— Завязывайте меня так называть! — угрожающе произнёс он и покосился за плечо.
Я сглотнула. Последовав его примеру, снова нагнулась, чтобы проверить: Божена старалась делать вид, что не слышит нас.
— Есть альтернативы? Имя-отчество? — зыркнула я исподлобья, забиваясь обратно в угол.
— Есть ремень! — внезапно рыкнул мужчина и уложил руки на пояс брюк.
Я обмерла и, кажется, побагровела.
— В… в каком с-смысле?
Дыхание перехватило… то ли от испуга, то ли от негодования.
ПОРОТЬ УДУМАЛ?! ТО ЕСТЬ МЕНЯ МОЖНО, А ПАВЛОВА ЗА ДЕЛО — НЕТ? ЧТО ЗА ДВОЙНЫЕ СТАНДАРТЫ?! ОТКУДА У КОЛЛЕДЖЕВСКОЙ ВОСПИТАЛКИ ТАКИЕ ПОЛНОМОЧИЯ?
— Я привяжу вас к батарее в семинарной и будете… думать над своим поведением! — грозно прибавил он, отчего стало и смешно до вырвавшейся ухмылки, и ещё больше не по себе.
Показалось, что меня замутило от страха. Но лёгкая мимолётная тошнота вдруг сменилась странным жаром, густо расползающимся в груди. Вспыхнул лоб. Я откашлялась и решила уцепиться за тему смерти, что так взбесила покемона. Лишь бы не обращать внимание на подтекст его угроз. А то они так походили на сюжет чпоки-чпоки видео!
— Может, сразу меня укокошишь?
— Вы знаете: мне нечего терять. — Кажись, разгневанный святоша в своих словах пошлого подтекста не находил. Зато запугивания набирали обороты.
— Гуманно! — упрекнула я.
Интересно, он реально на это способен? Я презрительно сощурилась. И тут актёр посыпался… Прикусил губу, встревоженно провёл пятернёй по волосам. Отвёл тяжёлый взгляд.
— Вы… спровоцировали меня. Не собираюсь я вас привязывать!
— Понятно. — Я мечтала лишь сменить тему. — Ты нахрена меня разбудил?
— У нас есть полчаса, пока актёры ушли на перерыв, — тут же подхватил наигранно-непринуждённо покемон. — Давайте определимся с песней.
— Чё тут определяться? Красная плесень, однозначно!
— Нет. Вот текст и аккорды, возьмите. Эта композиция подойдёт по сценарию.
Наградив режиссёра кислым взглядом, я вырвала бумажку из его рук. Не глядя, сложила — хотя больше скомкала — и убрала в карман толстовки. Покемон решил больше не вступать в зрительный контакт. Зырил кругом, важно скрестив руки.
— И зачем тогда меня было спрашивать?!
— Чтобы убедиться, что улучшений не предвидится.
— Слышь! Хватит меня унижать!
Он глянул прямо в зрачки с высоты роста.
— Я не виноват, что вы предпочитаете унижаться.
А-А-А-А-А-А-А! — вот, что происходило внутри. Из лёгких снова вышибло воздух.
— Я не унижаюсь, покемон! — голос зазвучал решительно жёстко. — Я предпочитаю бороться!
Ботинки коснулись пола. Ножки стула взвигнули, когда я, оттолкнувшись от него, распрямилась. Подобрала куртку, рюкзак — больше по привычке, чем в надежде обнаружить в нём позже что-то полезное. Пощупала косы — снова в наличии. И собиралась отсюда валить.
НАСОВСЕМ. Прощай, лузер!
Это ненастоящая жизнь! Ненастоящий режиссёр! Ненастоящие воспоминания! Я всё прочухала! Да, графон супер реалистичный! ДУХ ЗАХВАТЫВАЕТ! Актёры делают своё дело: директор знатно запугивает, куратор всюду проталкивает, физрук визжит, замчиха воняет, всё-ё-ё! ВСЁ! С МЕНЯ ХВАТИТ! Я НАМЕРЕНА ЭТО ПРЕКРАТИТЬ!
ЭСКЕЙП! ВЫЙТИ БЕЗ СОХРАНЕНИЯ!
Только белёсый фонарный свет заглядывал с улицы в семинарную. Играл с отражением на лезвии ржавого ножа. Надеюсь, ненастоящий техник из ненастоящей лаборатории электроники на первом этаже простит мне эту маленькую кражу. Я поелозила задницей по полу. Задержала дыхание, примеряясь к солнечному сплетению остриём. Оно погрузилось в кожу сквозь натянутую ткань футболки. Я покрепче сжала рукоять и зажмурилась. Задрожали ресницы.
Очень. Очень ненадёжный способ суициднуться. ЗАТО ЭФФЕКТНЫЙ!
Раздался тяжёлый выдох, а затем сбивающий весь настрой стук об линолеум.
— Я так не могу, — мрачно объявил голос-радио. Из-под распахнувшихся век стало видно, что закрутившийся нож покемона притормозил об ступеньку перед преподавательским столом. Он отшвырнул его. — Убить себя — тоже преступление.
— Слабак.
Сидя на коленях друг напротив друга, мы переглянулись с нескрываемой неприязнью. Моё остриё упёрлось сильнее между рёбер.
— Это не слабость, а остатки здравого смысла. Я хочу жить. Почему я должен себя убивать? — равнодушно проговорил покемон, но перед последним словом всё же сглотнул. Кадык приподнялся.
Мужчина пристально наблюдал за лезвием в моих руках.
— Так не убивай, оставайся здесь! Я тебя не просила за мной тащиться!
— Отсюда должен быть другой выход, — раздражённо продолжил он. — Вы не собираетесь его искать?
— НЕТ! Ты где-то видишь здесь дверь с надписью «настоящее»? Машину времени? Меня бесит осознавать себя в прошлом! БЕСИТ! На самом деле всё это глюканы! Ты ещё вспомнишь меня, когда очнёшься: нужно сделать что-то экстраординарное! Тогда эта псевдожизнь прервётся, и мы пробудимся в настоящем!
Я уверена, что оно существует! СУЩЕСТВУЕТ ЖЕ?!
— Вам нужно время подумать. Оценить риски. Потому что вы склонны принимать невзвешенные и жестокие решения.
— Подумай сам, покемон! А я задерживаться здесь больше не собираюсь!
Из-за моего усталого рваного вздоха, вырвавшегося в конце фразы, кончик ножа упёрся ещё сильнее. Я рефлекторно съёжилась. На полу холодной аудитории долго не просидеть, особенно за тупыми спорами… Зараза! А ведь покемонишка прав. Самого себя зарезать вообще реально? У меня хватит сил?
— Есть предложение, — чуть не скрипя зубами, выдала я. Задумавшийся мужчина тут же сосредоточил на мне отрешённый взгляд. — Давай убьём друг друга? Ты всадишь нож в меня, а я в тебя. Заодно поквитаемся! Только у нас будет всего одна попытка, пока мы в состоянии! Нужно замахнуться синхронно.
Я отвела блеснувшее лезвие от груди, стараясь игнорировать колотящееся сердце. Приподнялась с колен и поползла ближе к неподвижному режиссёру. Пыль с грязью тут же впились во вспотевшие ладони. Вскружилась голова.
— Нет. Никто никого убивать не станет.
Успев нацелить на покемона остриё, я притормозила на уровне пролёта между рядов. И вспомнила про позорный манёвр с ножницами. Но сейчас я давала режиссёру выбор лишь из благих намерений!
— Почему «нет»?
— Я принимаю решение забыть эту идею за нас двоих.
— Чего?
— Бросьте нож!
ГОВНЮК, БЛИН, ЗАМАНАЛ СВОЕЙ ПРАВИЛЬНОСТЬЮ! Сегодня верит, завтра — сбегает, а послезавтра выпороть грозится?!
Мужчина грозно нахмурил брови. Нам не о чем больше разговаривать… Траектория моего орудия убийства, зажатого теперь двумя руками, тут же сменилась на противоположную — в сторону собственного сердца. Потому что на покемона НАДЕЖДЫ НЕ ОСТАЛОСЬ!
Глаза напротив округлились до безумия. Я в одно мгновение успела собраться с духом, сконцентрировать все имеющиеся мощёнки на рукояти и… пискнуть.
Покемон бросился сверху, сомкнув лапища на моих дрожащих занывших запястьях. Я услышала хруст… Нет, не безе — КОСТЕЙ!
— ЧЁ ЗА ХРЕНЬ?! Слегка поморщившийся мужчина замахнулся моей рукой, сжимающей нож мёртвой хваткой, и влёгкую поборол, как в армрестлинге. Несмотря на отчаянное противостояние, остриё слишком беспрепятственно вонзилось в линолеум возле ножки стула. Я попыталась утянуть нож с собой, но тщетно. Покемон грубо толкнул меня на пол, задрал сопротивляющиеся ручонки над головой, встретившейся с жёсткой поверхностью, и продолжил сжимать. — ПУСТИ-И-И! Я ЩАС ЗАОРУ!
МАМА-А-А, НА МНЕ СИДИТ МУЖИК!
— Орите, — разрешил покемон. — Я скажу, что предотвратил суицид, и вас отправят в психушку.
— ТЕБЯ ТОЖЕ! Я молчать не собираюсь!
— Вместе поедем?
Я, ошарашенная, смолкла.
В темноте, нарушаемой уличным светом, лёжа на полу семинарной, и после неудачной попытки выпилиться, у меня поплыл обзор. Немели конечности: от плеч оттекала кровь, в них будто проникали иголочки, а ноги не чувствовались под тяжестью одного сбрендившего супермена-вредителя.
Покемон не давал спуску, сверкая плохо различимыми здесь по цвету глазами. Единственное, за чем я могла следить в позе трупа, закатанного под бульдозер, — за холодным дыханием мужчины. Он выглядел скучающе, когда спустился сюда после репетиции, затем — решительно, задумав меня остановить. Только сейчас тяжело дышал, не позволяя и шевельнуться.
Я собиралась подумать, что он струсил. Лох позорный! И подумала бы, если бы не взбудоражилась видом на его вздымающуюся под футболкой грудь. Каждая в отдельности рука покемона наверняка была шире моей маленькой башки, с которой даже косички боязно свисали перед ним к полу. На бритом, но возмужавшем лице с театральной афиши ничто не выдавало эмоций — просто тени на точёных скулах, просто губы, предназначенные лишь для нравоучений. Кадык вновь приподнялся, когда режиссёр сглотнул, пытаясь взять дыхание под контроль.
Меня, распластанную по линолеуму, разразило ноющим теплом в самую грудь. А добило проникающим в ноздри притягательным запахом тела сверху.
Нет. Пожалуйста, нет…
— Пошёл ты. — выдавила я спокойно. — Слышишь?
— Вы не в себе. Подумайте получше. От таблеток вы отключились, они позволили «перемотать» время. Но где гарантии, что смертельная доза вас бы не убила? Откуда такая уверенность, что эта жизнь ненастоящая?
— Ну что, Алина? — шепнул режиссёр. — Я вас сдаю?
Насвистывания стали напряжёнными, прерывистыми. В груди похолодело.
Отвечать вслух я струхнула, жалобно мотнула головой на полу. А в коридоре явно прислушивались к посторонним звукам… Покемон нахмурился и угрожающе склонился ближе, обдавая дыханием моё застывшее лицо.
Намёк понят.
«О-бе-ща-ю», — шевельнула я одними сухими губами.
Его устроило. Вместо того, чтобы разомкнуть ладони, режиссёр потянул меня за руки. Почти беззвучно поднялся сам. Лёгкий шелест одежды и похрустывания пальцев могли всё испортить… Но, видимо, испорчу я — неуправляемый мешок кожи с костями. Конечности «расстреляло» дробью иголок. Я свисла на собственных руках, удерживаемых покемоном, и не смогла найти опору в согнувшихся коленях. С ужасом вылупилась в такие же округлившиеся сверху глаза и зашептала:
— Я тела не чувствую! Ты меня раздавил!
— Ерунда. Зато вы живы.
Покемон транспортировал меня по воздуху к средним рядам и бросил на коленях в пролёте. Отсчитывая стук сердца в ушах, я полудохлой гусеницей стала заползать между ножек стульев. Далеко слева в темноте замелькали мужские ботинки, ладонь. Покемон подобрал свою сумку, мой рюкзак, выдернул воткнутый нож и собирался уцепить второй, когда раздался подозрительно медленный скрип… Я поджала дрожащие от судорог ноги под крайнее сиденье и, не дыша, устроилась на правом боку.
Нагнетающая тишина. Как в триллере. Можно расслышать чьи-то жуткие мысли… И никого не видно: ни охранника, ни режиссёра! Чуть не повизгивая от изматывающих иголочек, продолжающих вонзаться в конечности, я вытаращилась на ступень. На ту самую, что вела к преподавательскому столу... ОН ЖЕ УСПЕЛ ЗА НИМ СПРЯТАТЬСЯ?!
— К-кто здесь?! — отчаянно распространилось эхо по семинарной.
Один вооружённый дядька и драчливая девчонка с косичками! Бояться явно стоило не нам, а охраннику…
Тишина. На пороге показалось две ноги.
— Я-я… спрашиваю: кто здесь?!
Мы на грани разоблачения. Оставалось просто включить свет: и привет моему гарантированному отчислению. Коту под хвост пересдачи, соревы, на которых я чуть не скопытилась. Если уж и оставаться в прошлом, то на старых условиях! Иначе в этой неправильной жизни батю хватит инфаркт…
Раздался громкий хлопок. От неожиданности я дёрнулась и ударилась о ножку стула затылком. Йа-а-а… Пространство заполонили матюки — упс, не мои. За ними последовал отчаянный лязг ключей, не попадающих в скважину замка. Ещё немного… Ещё. И, судя по звукам, мы оказались заперты изнутри на целых три оборота.
Надёжная у шараги охрана, ничё не скажешь! Ни одна барабашка не улизнёт.
— Мля, говорил же: травите мышей! — сдавленно проворчал охранник на прощание из коридора.
Я тут же перекатилась на живот, упёрлась в пыльный линолеум ладонями и поползла поперёк ряда. Негромко задела металлические ножки плечами, раздвинула стулья по сторонам. Высунулась в темноту из-за одной спинки и обессиленно на ней повисла, зашептав преподавательскому столу:
— Слышь, покемон? Открывай нас! Срочно!
Я вспомнила, что дома МНЕ КАБЗДА ОТ БАТИ.
— Не могу. Нет ключа, — раздражённо послышалось возле уха. Съёжившись, я плюхнулась на задницу перед режиссёром, оказывается, высматривающего из-за стула хрен пойми кого вместе со мной. Так значит, он спрятался позади?! И как успел подкрасться? — Обычно здесь всегда открыто.
— Неправда!
— Правда. Если самому не закрыться изнутри.
За силуэтом покемона, сидящего на коленях, скрывалось окно. Из-за этого я совсем не различала черт его лица. Но вдруг снова вдохнула ненавязчивый запах, щекочущий лёгкие с самого моего обезвреживания, которое ещё предстояло переосмыслить, и скрестила руки.
— М-м-м. Прикалываешься, да? Хотя, подожди… Ты не знаешь, что такое чувство юмора!
Он наверняка не повёл и бровью. Поэтому я стала подниматься с пола, отряхивая руки и зад от пыли.
— Куда вы?
— Собираюсь вылезти через окно!
— С третьего этажа?!
— Пф! Всего лишь с третьего!
— Он по высоте как пятый. Здесь потолки метров семь… Вы же обещали, — с упрёком прибавил покемон.
И правда — никакого чувства юмора!
— Обещала «что»?
— Не умирать.
Я принялась раздвигать сиденья на своём пути, опасливо огибая мужчину.
— Если сдохну, знай — это не специально.
— Хватит! Мне что, и вправду связать вас ремнём? — прозвучало запредельно грубо.
Он поднялся. Расправил широкие плечи, не отрывая от меня цепкого взгляда. Возмущённо уложил руки на грудь, и я поперхнулась при виде лица, переманившего на себя отголосок уличного света. Доигралась. Покемон меня глубоко…
Осуждал. Не понимал и презирал до самого дна сузившихся зрачков. Я заглянула в их отражение, наблюдая там обделённого вниманием ребёнка с двумя косами, и медленно сжалась перед строжащим мужчиной. У меня не укладывалось в голове: как можно злиться одновременно так интеллигентно и пронзительно? И совершенно не подозревать, что как бы он ни старался достучаться, мне только сильнее потянет разглядеть все родинки… А ОНИ ВЕДЬ СОВСЕМ НЕ НАГОНЯЛИ ЖУТИ!
Сердце заколотилось истошнее. Я прикусила губу:
— Ладно… Что ты предлагаешь?
— Заснуть. И мы очнёмся в другом дне, каждый на своём, нужном месте.
Умно. А как быть, если не хочется, покемон?! Я ЧУТЬ НЕ ВЫПИЛИЛАСЬ! Про то, что ты меня завалил на пол и опять угрожал ремнём, ВООБЩЕ МОЛЧУ!
В семинарной послышалась вибрация телефона. Я тут же отозвалась на звук, стала разыскивать вещи, избегая тяжёлого взгляда режиссёра. Но он демонстративно отошёл к средним рядам и протянул мне рюкзак.
— Это батя, — слишком напугано предупредила я, заныривая в карман. — Просто я не рассчитывала, что ему придётся объяснять…
Больше ни слова не успело сорваться с моего рта. Покемон уволок телефон, уложил рюкзак на стул и, взлохматив волосы, принял звонок.
У меня распахнулась челюсть.
Полумрак. На полу валялась моя куртка. Некоторые развёрнутые стулья нарушали ровный строй, а ближе к стене темнота сгущалась в скрюченный комок недовольства, укрытый чёрным пальто. Покемон прислонился к первому, что попалось ему под голову — моему рюкзаку — и надрывно делал вид, что спит.
— Ну ладно. Тогда… пойду, что ли… поищу, куда ты спрятал нож.
Он вдруг резко распахнул глаза:
— Ищите под соседним рядом.
— Серьёзно? — От неожиданности я вскинула бровями.
— Да. Кто я такой, чтобы вас отговаривать. Если мысль свербит, значит преграды — не повод задумываться. Смело себя убивайте. Только подальше, пожалуйста, вон в том углу. Я хочу выспаться.
Мои ресницы шокировано зааплодировали покемону, снова сомкнувшему веки. Вообще-то прикольнее было, когда он меня отговаривал! Но две угрюмые складки у переносицы — тоже неплохой результат. Я прикусила губу и зашаркала по пролёту, искоса посматривая на мужской недвижимый затылок.
Интересно. Если я в отключке, то он тоже? А если в сознании — оба, синхронно? Наверное, нет. В актовом я очнулась позже покемона. Похоже на обычный сон в обычной жизни, не считая того, что многое происходит без моего ведома. Я не помню, как в этой ненастоящей реальности готовилась перед соревнованиями — зато по полной настрадалась у финиша. ДА ЛУЧШЕ БЫ НАОБОРОТ!
А как я жила последние дни? Что происходило после сорев? Конкретный провал в памяти. Но прошли точно не одни сутки: на тыльной стороне ладоней остались лишь слабые покраснения.
Я остановилась у парты в глубине семинарной. Поднесла руки ближе к лицу, всматриваясь в зажившие ушибы. Пугливо присогнула ноющие запястья, проверяя их работоспособность после непрошенного вмешательства покемона. Беззвучно вздохнула и переплела пальцы за спиной.
Ну вот и угол, в который он любезно меня отправил. Здесь холодно, одиноко и никто не бубнит о том, что самоубийство — это неправильно. Класс! Пойду обратно, пока не сдохла от скуки.
«Вы проявляете искренний интерес только к кровопролитию! Добиваетесь своего любой ценой! И ведёте себя… как мужланка», — раздался в голове осточертевший голос.
Я застопорилась между рядов и, кажется, покраснела. Меня будто снова нейтрализовали сильные, пресекающие все сопротивления руки. Мощные плечи облегала футболка. А перед глазами — завораживающие искры фейерверка, тонущие в выразительных радужках.
«Хватит! Мне что, и вправду связать вас ремнём?»
Бр-р-р-р!
ЩАС ТЫ У МЕНЯ ОВСА ПОЖУЁШЬ, РАННЯЯ ПТАШКА! Я тебе такой будильник устрою!
Накручивая на палец косу, громко и решительно я затопала обратно к режиссёру.
Он всё ещё усердно жмурился, балансируя на левом плече поверх хлипких стульев. Ему явно было некомфортно, и заснуть он бы не смог. А значит жалкий побег от нынешней реальности сто пудов отменяется!
— Эй, покемон! Я тут вспомнила… гитара же здесь хранится? — На строгом лице заходили желваки. — Раз уж мы здесь заперты… — Я пригнулась и стала медленно, но неуклонно вытягивать из-под его тяжёлой головы рюкзак. Внутри была впихнута толстовка, в её кармане — бумажка с песней. Как говорится, игла в яйце, яйцо в утке, а сверху лежал неподъёмный покемон! — Охранник уже сделал обход. И вряд ли его повторит. Разучу-ка я свой номер? Не хочу терять время зря!
Режиссёр пытался проигнорировать мои манипуляции, пока я резко не выдернула из-под него вещи. Расслабленная голова ударилась об сидушку, и мужчина вынужденно и злобно раскрыл узкие веки.
— Что? Ты мне сам поручил разучивать песню. Мне нужно быть ответственнее, всё такое и бла-бла-бла.
Покемон продолжал многозначительно молчать. Уничтожающе пялиться снизу. Хах. Я ждала с нетерпением, приятно сковавшим рёбра, что он низвергнет в ответ.
— Вы правы, — какого-то хрена выдал режиссёр и вдруг поднялся с импровизированного ложе. Скинул с себя пальто и пригладил волосы. — Открывайте текст с аккордами. Нужно отрепетировать песню не менее сотни раз, чтобы вы не испытывали затруднений на сцене. Вы же её боитесь… Берите гитару. Она за преподавательским столом в чехле, и садитесь напротив. Я буду вас слушать, поправлять. Под моим чутким руководством…
ТАК, СТОП! Пранк вышел из-под контроля!
— Ой! Кажется, у меня слипаются глаза…
— Понимаю. Спокойной ночи.
Покемон как ни в чём не бывало рухнул обратно. Только утрудился недовольной мордой отвернуться к спинке, лишив меня и того крохотного зрелища. Я разинула рот посреди семинарной в полном замешательстве.
И ЧЁ ЭТО БЫЛО?!
В руках остался рюкзак. Я уныло вздохнула и расстегнула его. Достала скомканное шмотьё, вытряхнула клочок из кармана. Подобрала с пола, а кофту запульнула на противоположный ряд.
Думаешь, победил меня, да? ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО!
Озираясь на часто дышащего из-за громкой возни мужчину, я направилась к ступеньке у входа. Приблизилась. Шагнула на неё. Снова зыркнула в спину режиссёра. Зашаркала к столу: за ним действительно прятался чехол… Я бережно достала инструмент и уложила перед собой, как на разделочную доску.
Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих.
Собачка на молнии не заедает. Хорошо. Но я проверю на всякий случай ещё раз.
Или нет. Покемон, как и ожидалось, бодро вскочил со свистнувших об линолеум стульев и торопливо проследовал в мою сторону.
Итак. Завещаю всё нажитое имущество: статую шутника с оторванным ухом, незакрытые долги, кепку с кружкá пайки, плакаты и дорожный знак…
— Давайте я вам помогу, Алина, — спокойно прервал мой мысленный монолог покемон и аккуратно пододвинул чехол с гитарой поближе к себе. Вовремя. Я ведь не знала, чьё имя припомнить!
В семинарной раздались следующие звуки:
Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих. Вжих.
С непринуждённым, хоть и чуть сонливым видом режиссёр принялся открывать и закрывать молнию на чехле. Прям как я несколько мгновений назад!
— Мелодично, — прибавил он с каменным, ничего не выражающим лицом. ЭЙ! ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ БОРОТЬСЯ СО ЗЛОМ, А НЕ ПРИМКНУТЬ К НЕМУ! — Но всё же лучше воспользоваться гитарой.
Тяжесть моей небольшой тушки давила на пол. Пульс стучал в каждой конечности, распространялся вместе с бушующей кровью. Я чувствовала тело, но одновременно его теряла. Оно приобрело ощущение шаткости, превратилось в сосуд для плескающегося внутри смущения. Уши залило узнаваемым гитарным перебором. В оригинале он звучал щемяще сладко и тяжело, а акустика этого не отняла, даже несмотря на мягкие струны.
По какой-то неясной причине зануда-покемон решил сбацать песню Death Breath*. Это так же до подкожного зуда невыносимо, как если твой допотопный батёк спросит: «что нынче крутят на дискотеках?» НЕТ, ХУЖЕ! Сначала воспиталка словесно закатывает тебя под асфальт! А потом выясняется, что он в правильно-белой накрахмаленной рубашке, трещащей по швам от мускул, не только оглушительно прав, но и слушает металкор, от которого сносит башню.
Выбор покемона напрягал. Что за навороченные аккорды он берёт? Такие существуют? Слишком сложно для меня! И чересчур гранжово для того, кто своим ворчанием заслуживает пенсионный.
Режиссёр тихо вступил.
— Шепнёшь осторожно:
«Открой глаза».
С тобою не просто
И витает мгла.
Всё, что я чувствовала прежде — луговые цветочки. Теперь меня парализовало стеснением. Покемона никто не просил устраивать здесь Грушинский* 2.0! Но он явно решил не только меня переиграть, но и уничтожить, растерев в прах, смущённо уметающийся за плинтус.
Я продолжала безжизненно держать листок перед режиссёром. Он перепел остаток куплета на мужской лад.
— Я оста-авил воздух, один глоток. Но лишь чтобы не поздно… — «Мне было догореть с тобой». От последней строчки, что вот-вот он должен был протянуть вслух, я норовила словить отключку. Настолько меня колошматило. Но покемон, продолжая перебирать струны, пропустил её: — Вы можете подпевать, если знаете.
Я бы не стала, будь даже бухой! Это чересчур для тех, кто рассматривал вариант зарезать друг друга! Но дерзить не нашлось ни времени, ни дееспособности.
— Капля по капле,
Нам не сбежать.
Поглотило пламенем,
Как суметь вспомнить нас?
Когда режиссёр пел, даже тихо, его голос казался совсем иным. Незнакомо тёплым, способным не на одни лишь отрешённые интонации. Я различила в слегка хрипловатом баритоне будто успокаивающий треск огня. И это несмотря на то, что мужчина совсем не старался произвести впечатление.
Повторяя припев, он вдруг оторвался от текста и любопытствующе заглянул мне в глаза.
Э-Э-ЭЙ! А для кого я теперь держу листок? Ч-что мне делать?
Покемон негромко вызволил в аудиторию нарастающий бой, напевая и неприкрыто рассматривая меня вполоборота. Ему было всё равно: что тумбочка, что человек. А я устала от напряжения! Меня не слушались даже стиснутые губы, упреждающие желание намычать в унисон. ДА НУ ХВАТИТ УЖЕ!
Есть серьёзная проблема. Не знаю, как режиссёру это удалось. Но его мнение обо мне глубоко волновало меня и задевало. Я привыкла пропускать мимо ушей чужие нотации, а его слова залегли в груди чрезмерной тяжестью. Он так чётко разложил всё… по фактам. И обозвал меня мужланкой! Но даже не понял: половина из того, что я вытворяла, — НЕ ВСЕРЬЁЗ! Что остаётся делать, если индюк общается свысока? А улыбка, очевидно, его слабое место? Я думала, что смогу выбить из покемона хотя бы один неловкий смешок!
Серьёзные губы, ещё несколько секунд назад изрекающие приятный мотив, остались приоткрыты. Смолкла гитара.
— Примерно в таком духе. У вас должно получиться.
Я опешила. Одёрнула листок, запихивая его обратно в карман, и судорожно сглотнула.
— Ну-у-у, эта песня классная, — словно не своим голосом забубнила я после долгого молчания. — Но не «жизнеутверждающая»! Разве Ульяне Игоревне понравится?
Покемон, продолжая исподтишка на меня зырить, привстал со стола. Уложил на него гитару и одну руку недовольно на бок:
— Она хотела услышать один душевный номер.
— И ты решил отдать его мне?
Неловкая пауза. Мы оба сбивчиво переглянулись.
Он же понимает? В этих стенах я клоун с битой. Либо решил выставить посмешищем, либо дарит непрошенный шанс на перевоспитание! Даже не знаю, что хуже…
— Не нравится?
Я прочистила горло и сипло ответила:
— Да не… Песня топчик, совсем не попсовая…
— Тогда берите гитару, — беспрекословно скомандовал режиссёр и скрестил руки.
На них красиво упала тень.
— Кхм.
Здесь слишком тихо. И покемон пялится. Зачем так внимательно?
Я прикусила нижнюю губу, раздумывая.
Когда эта песня вышла, я пробовала её играть в случайных компаниях на вписках, но выходило не очень. Для меня любимая музыка всегда делилась на два типа: доступная и недостижимая для исполнения. Последняя явно требовала бóльших навыков, чем три блатных аккорда и пьяный вой. К сложному типу относилась и новая песня Death Breath. А мне, блин, ну никак не хотелось снова позориться перед режиссёром! Особенно после его примера.
Я уныло вздохнула. Приподняла гитару за корпус с грифом и спустилась со ступеньки, намереваясь ретироваться к парте в самом углу.
Покемон окликнул меня уже в пролёте.
— Вы куда?
— Кхм. Мне надо время, чтобы разучить аккорды.
— Так давайте я вам покажу.
О, НЕТ! Подбрасывать новые поводы для осуждения не входило в мои планы. Зря только добудилась режиссёра!
В рёбрах умоляюще заскреблось.
— Я должна посидеть одна.
Нащупаю что-нибудь похожее по памяти! Видела же примерно, что он изображал на ладах.
— Как знаете, — равнодушно донеслось за спиной. — Я там на обратной стороне написал табулатуры*. Не нашёл нигде облегчённых, поэтому составил сам. Спрашивайте, если будет непонятно.
Я застопорилась, застигнутая врасплох страшным непонятным словом, и в отчаянии сморщилась.
Ненавижу людей с аттестатом музыкальной школы, — а у него явно такой имелся! Грёбаный выпендрёжник!
К спине и плечам приникло тепло. Я действительно почувствовала заманчивый запах мужского тела. Его размеренное сердцебиение и затаившуюся силу, с какой меня можно легко скрутить на полу. Режиссёр взял в оборот мою правую напряжённую руку. От переизбытка тишины в голове я зажмурилась. Сильнее сжала пальцы на грифе и…
Поняла вдруг, что на самом деле держу что-то тонкое, шершавое и подозрительно знакомое. Распахнула веки на ходу, обнаружив себя дрожащей, выбегающей из аудитории, как полоумная.
По сторонам парты, парты, парты, жирная куча ненависти с бородавкой над губой, впереди — порог.
Я выскочила за него, унося косы подальше, вытаращилась на толпу незнакомцев во главе с Боженой, которая встречала меня большущими испуганными глазами, и позволила челюсти «отвалиться».
— Сдала?!
Позади захлопнулась дверь. Я вздрогнула и проморгалась. Осмотрела коридор, наполненный дневным светом. Метровый кактус в форме булавы. Облупившийся подоконник. Обстановка четвёртого этажа, где принимала перезачёт историчка, выбила из меня тихий вскрик.
В ладони лежал не гитарный гриф, а зачётка. Только тепло ещё ощущалось на коже, покрывшейся мурашками. Я сглотнула. Умыла себя рукой и принялась отлистывать мятые страницы. Народ — сборище должников — пялились как присяжные в суде.
— С-сдала. Зачёт!
— Ура-а-а! Поздравляю! — вскрикнула Божена, заботливо уводя нас от дверей. Ледяные пальцы сомкнулись на моём запястье, а следом тут же объявился очередной претендент на изнасилование. — С седьмого раза!
— С КАКОГО?!
Девчонка рассмеялась.
— Неважно. Главное, что из меня получился неплохой репетитор, а у тебя больше нет долга по истории. Неужели мы можем с чистой совестью идти на репетицию?!
Не помню, чтобы мне когда-то было знакомо это чувство: «чистая совесть». Я растерянно кивнула, обнаружив свой рюкзак свисающим с тоненького плеча Божены. НО ВЕДЬ МЫ ТОЛЬКО ЧТО С ПОКЕМОНОМ В ТЕМНОТЕ, В СЕМИНАРНОЙ… теребили струнки.
— У тебя такое красное лицо! Хочешь умыться?
Я угрюмо кивнула и вернула рюкзак. Девчонка слишком худая, надорвётся ещё.
А репетиция — это очень-очень хорошо. Репетиция — это не пары, не зубрёжка, не кросс. Не полиция и не серьёзный разговор с батей… БАТЯ!
— Ты с каждой секундой всё сильнее багровеешь. Что с тобой сделала Тамара Григорьевна?
— Унижение. Власть. Доминирование, — принялась я безжизненно перечислять, загибая пальцы. — Стояние на коленях. Угрозы выпороть, привязать к батарее, схватка. Фатальный проигрыш. Разговор с батьком, пристальная слежка и… — Обе ладони оказались сомкнуты в кулаки. — …попытка меня натянуть.
— На тройку? Да ладно! — Карие глаза искренне и изумлённо округлились.
На самом деле я не помнила, как проходил зачёт. Думаю, как в бреду...
— Долгая история. Пойдём быстрее в актовый! — НУЖНО УВИДЕТЬ ПОКЕМОНА!
— Сначала умыться. И за гитарой. Забыла?
— Да. — сморщилась я, потирая виски. — Точно.
Твою ж налево, а что я сегодня сыграю?! Похоронный марш на толстой струне? Я ВЕДЬ НИЧЕМУ НЕ УСПЕЛА НАУЧИТЬСЯ!
Девчонка приглашающе кивнула к лестнице, поторопилась. Но я, прежде чем двинуться следом, залезла в карман за телефоном и неуверенно его покрутила. На экране всё ещё красовалась трещина неизвестного происхождения.
Что ж. Видит Безухий, я этого не хотела!
— Алло, бать?
— Да? — строго раздалось без единого гудка.
Попа предчувствующе сжалась.
— Ты просил перезвонить утром.
В динамике послышался продолжительный хруст дыхания.
— Просил. Позавчера.
— А…
ПРОШЛО ДВА ДНЯ, класс! Ничего же удивительного? Что, собственно, мне не нравится? ВСЕ ТАК ЖИВУТ?! Не помнят, как не ночуют дома?
Я что, блин, АЛКОГОЛИЧКА?! Допилась?
— Каждое утро отчитываться не обязательно. — А! — Но хорошо, что позвонила. Мы с матерью обязательно придём. Спасибо за приглашение.
— К-куда это ещё? — заикаясь, выдала я. Только не…
— На твоё выступление. Мне прислали дату и время. Заодно познакомимся с новыми сотрудниками воспитательного отдела, узнаем твою успеваемость.
Сердце затрепыхалось, как избитая боксёрская груша. Меня бросило в пот от мысли, что родители устроят личный разговор с покемоном. ДА ЭТА ВРАЖИНА МЕНЯ ЗА ДЕВУШКУ НЕ СЧИТАЕТ! Ещё и издевается?!
ПРОСИЛА ЖЕ НЕ ЗВАТЬ ОТЦА!
— Бать, всё! Больше не могу говорить! Опаздываю на репетицию! — дрожа, я сбросила звонок и втопила вниз по лестнице за уходящей Боженой.
После такого чудесного пробуждения моему ядрёно-красному отражению в зеркале не помогло ни умывание водопроводной водой, ни процедура засовывания головы в открытую форточку в туалете. Я приняла вид пунцовее, чем после пятикилометрового кросса. Не могла совладать с состоянием, похожим на рой насекомых, щекочущих крыльями органы и попутно сгрызающих их изнутри.
КАК ЭТО ОСТАНОВИТЬ?
— Здесь опять закрыто. Нужно спросить ключ в приёмной, — сказала Божена, отпуская ручку двери.
— «Опять»?
— Да, семинарную больше не оставляют открытой. И на лабораторию электроники повесили новый замок. Говорят, кто-то хулиганил.
— Ты здесь новенькая, а знаешь больше меня! — недовольно промямлила я, направившись к соседнему входу. Стоило отвернуться, пока моя перекосившаяся рожа не вызвала подозрений.
Если бы не звонок отцу, я бы и не знала, как вести себя с покемоном после той ночи взаперти. НО ТЕПЕРЬ-ТО Я ПРОСТО РАЗНЕСУ ПРИЁМНУЮ!
Мы с Боженой вдвоём справились с тяжёлой дверью — девчонка приложила тонкие руки над моей головой, а я потянула снизу и первая вломилась в узкий кабинет. В очках за рабочим столом слева от окна сидел режиссёр. На наше появление он никак не отвлёкся, копошась в гигантской стопке бумаг одной рукой, а второй что-то набирая на клавиатуре. По традиции он щеголял шмотками, сидевшим на нём с иголочки: очередная обтягивающая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, крупные часы. Чванский образ дополняла укладка, отнявшая явно немало усилий.
— Разве сейчас не репетиция?! — шикнула я на ухо Божене, подавая тонкую кисточку. — Почему режиссёр остался в приёмной?
— Он говорил, что подойдёт позже, через два часа. Тебе стоит занять очередь, если хочешь прогнать свой номер на сцене до его прихода.
— Пф! Не хочу! Одного раза вполне достаточно!
Есть шанс, что меня просто вырубит до его прихода, и позориться не придётся? Не вижу смысла лезть на рожон добровольно и преждевременно!
В зале царил кавардак. Четверо парней возле пульта — один с края сцены — листали сценарий и неестественно громко выкрикивали реплики. Они словно соревновались, кто большего сыграет идиота. Левее зрелище ещё кринжовее: Ларцев с болотными паклями, завязанными в пучок, изображал хип-хоп мастака, протирал собою пыль на полу, и всё время мне лыбился. Два его мало гнущихся подсоса по очереди ходили к телефону, чтобы включить или выключить музыку. Уши вяли от шепелявой рэпчины и ругани, которой сопровождалась каждая их пауза в танце.
Ещё одна кучка что-то повторяющих, неизвестных мне упырей пыталась слиться с рядом стульев напротив. Божена подкрашивала пышный хвост для драгоценного костюма Шаховой. Я сидела позади неё и обжималась с расчехлённой гитарой покемона… А сам он, зомбанутый на компьютере, даже не посмотрел, как мы уходили из приёмной. На Олесю он, правда, тоже не обращал внимания. А я, между прочим, её вспомнила…
Не обошлось без дежавю. Действительно, была такая сотрудница. Не думаю, что прежде она вызывала у меня какие-либо эмоции, но сейчас я всё ещё жутко бесилась из-за её обзвона родителей. И режиссёр, сволочь такая, наверное, даже не попытался её отговорить от идеи связаться с батей — он не то что о моём существовании забыл, он своего не помнил! А ведь раньше родители никогда не приходили в колледж. Для меня это стыдно. А для них — повод узнать, какой образ жизни я веду. Точнее, вела…
Неутешительный. Причина, по которой меня едва ли не отчисляют из ПТУ, проста и очевидна, как два пальца об асфальт, но слишком губительна для сердечника-бати. Я не получила нужное количество баллов на экзаменах, оказалась там, где мне, видимо, было суждено, а первые два года учебной программы здесь у меня прошли в непринятии и алкогольном трипе.
Сидя в актовом, я «смаковала» смутные воспоминания о том, как бухала. Горькие, сводящие рот, временами, блевотные. Иногда я представала перед самой собой дерущейся, а иногда — воющей под гитару. Только, что интересно, компанию я совсем не помнила. Тех безликих людей словно не существовало в этой реальности. Но я и не скучала.
— Красиво? — улыбнулась девчонка, обернувшись ко мне, и показала на свежеразукрашенные на полу перья.
— Сойдёт. А этот пояс точно налезет на твою новую подружку?
Я рассчитывала услышать что-то вроде: «моя подруга только ты, а Шахова — так, для веснушки», но Божена, затыкая кисточку за ухо, хмыкнула и пожала плечами. Её выражение лица иногда казалось мне слишком хитрым для простушки, впечатление которой она пыталась производить. Улыбающаяся девчонка просто смотрела, ничего не отвечая. Страдальчески или весело — не получалось разгадать.
Из меня вырвался тяжёлый вздох, а пальцы нервно и тихо застучали по глухому деревянному корпусу гитары.
— Ты общаешься с кем-нибудь из детдома?
— Я бы не хотела этого, — её взгляд стыдливо опустился к полу. Понимаю, слишком внезапно. — Плохо так говорить о людях, с которыми вместе… переживал трудности. Но эти самые люди и служат напоминанием о трудных временах. Их присутствие в моей жизни… сказалось бы на меня пагубно.
Ого. Не знаю, что мне дал её ответ, но он прозвучал вразумляюще. И легко примерялся на мою проблему, последствия которой предстояло ещё долго разгребать.
— А говорила, что боди артом не занимаешься, — внезапно опалило ухо.
Я увернулась от из ниоткуда возникшего справа Ларцева и спряталась за корпус гитары:
— Отвали!
Божена тут же прибрала поближе хвост жар-птицы, начала складывать краски. Двое танцоров разлеглись на полу, одного среди них реально не хватало… Водоросля не собирался уходить, обперевшись руками о колени прямо возле меня. Белая майка отогнулась, оголяя вид на цепочку с черепом и бледную мужскую грудь.
— С удовольствием отвалю, — хохотнул он. В его носу сверкнула серёжка. — Я вообще-то не к тебе… Давай, делай, что хотела, и мы пойдём репетировать дальше.
Я сморщилась. Проследила, как Божена достаёт из коробочки с красками скрученную в улитку сантиметровую ленту, разматывает и прикладывает к его обнажённым, слегка блестящим от пота рукам.
— Алин, Рома просто тоже участвует в моём номере, — вовремя потрудилась объяснить девчонка.
Водоросля пошло облизал нижнюю губу. Распрямился, позволяя снять мерки, а я цокнула и закатила глаза:
— К тебе обещали применить санкции. Почему твои волосы до сих пор цвета блевотины?
— Нравится?
— Раздражает. Я не хочу каждый раз видеть твою голову, когда ты пялишься. Больше так не делай.
Он явно не нашёл, что мне противопоставить — я ведь не шутила. Неприятно. Зато, орудуя сантиметром и то и дело отмахиваясь от собственных вездесущих прядей, продолжила Божена. Кстати, она была выше Ларцева.
— Рома договорился с Ульяной Игоревной на свои зелёные волосы, потому что они — теперь часть его образа для дефиле, — фу, зашквар. — Мы решили обыграть их, нарисовать на теле зелёные языки пламени.
Водоросля планирует щеголять полуголым?
— И ещё я сошью ему полупрозрачную накидку.
А, понятненько.
— Вы извращенцы, — подытожила я, укладывая гриф гитары в левую ладонь. Правда, так и не придумала, что приличного наиграть.
— Да. Присоединяйся, — вякнул Водоросля из-за плеча, послушно поворачиваясь к девчонке.
Чего?
— Алин… Я не знала, как тебя попросить, но мне нужна твоя помощь, — замурлыкала Божена, сматывая сантиметровую ленту.
— Не-не-не!
— Пожалуйста.
— НЕ-А, — замотала я головой.
— Я вам что, карлик для забав?
— Да брось, ты вообще не забавная. Просто карлик, — снова влез в разговор Ларцев.
Он обернулся, расправляя полупыльную-полувлажную майку, и ненароком её задрал. Насмешливо фыркнул.
Минутка агрессии. Я вспыхнула ненавистью и прорычала сквозь стиснутые зубы:
— Это называется «МИНИАТЮРНАЯ»!
— Не комплексуй.
— Я и не комплексую!
— А кепка тогда зачем? Чтобы казаться выше.
— Ты чё, водоросля тупорылая, берега попутал?!
— Ладно, ребят, брейк, — улыбнулась Божена и осторожно отпихнула Ларцева куда подальше. — Спасибо, Ром. Иди танцевать. А Алине нужно репетировать песню.
То-то же! Нехотя направляясь в сторону своих валяющихся на полу первобытных соплеменников, Водоросля подмигнул мне. Дебил. Его внимание было искренне мне неприятно — ещё больше, чем во время собрания к веснушке! Я понимаю, внешне он правда ничего, и строит из себя нетакусю с тремя дырками в носу. Но только по тому, что Ларцев на спорте, а ещё так нахален, я чувствовала себя не на месте, когда он подкатывал. Кажется, он обычная тупая малолетка с желанием самоутвердиться и привлечь внимание. А если бы его увидел батя, то сказал бы, что он маргинал.
Божена стояла вблизи и задумчиво крутила в руках «рулетик» сантиметровой ленты:
— Измерю обхват твоей головы?
— Нет! Ты права, мне нужно репетировать! Поэтому, не мешай.
— Я поговорю с Ромой, и он больше не будет тебя обижать. Он просто хотел привлечь твоё внимание.
— Он не в моём вкусе! Раз уж на то пошло, он сам не высокий и ведёт себя как школота!
— Это обычное поведение парней, когда им восемнадцать, — ухмыльнулась девчонка. — Может, ты всё-таки рассмотришь моё предложение? Просто медленно пройдётесь из зала на сцену, сделаете пару поз, и в конце он тебя поднимет...
— АХ ВОТ ОНО ЧТО! Тогда я даже думать не собираюсь! Это его идея, да?!
Божена помедлила. Подняла раскрашенный хвост и отложила сохнуть на подоконник позади меня. Пришлось отодвинуться вместе с гитарой.
— Скажу только, что идея классная, — пожала девчонка худыми плечами.
— Эх ты! Я думала, мы подруги!
— Разве нет?
— Сначала определись, на чьей ты стороне!
— Я всегда на стороне доброго дела.
Ответ Божены заставил меня скукожиться. Что бы это значило? И причём здесь художества на теле?! Но мы снова прервались на самом интересном. В актовый зал вдруг вошла Олеся.
Её тонкие шпильки нежно зацокали по выложенному ёлочкой паркету, а подведённые глаза сузились.
— Добрый день, — проронила сотрудница и, не сильно поторапливаясь, принялась приближаться к сцене под стихшую музыку.
Пока звучал разрозненный хор неловких «здравствуйте», я разглядела цацу, виляющую бёдрами, издалека и в полный рост. Высокая, деловая, уверенная… Но без кольца на безымянном пальце.
— Я новый сотрудник социально-воспитательного отдела. Олеся. Теперь я тоже буду готовить с вами концерт. — Понаберут начальства, а потом всем угождай! — И пока режиссёр немного занят, он сказал, что я могу посмотреть ваши номера.
НЕТ!
— Мы только что выучили новую связку, поэтому нам нужно ещё повторить, — подал голос один из танцоров Ларцева, уложив руки в боки. — Мы в самом конце.
НЕТ!
— Хорошо, — кивнула Олеся и вынырнула обратно из-за локонов. — Что с боди артом?
— Пока могу только рассказать на словах, — отозвалась Божена. — Готовы не все костюмы, и на репетицию сегодня придёт ещё два человека, но после четвёртой пары.
НЕ-Е-ЕТ!
— А мне нужно получше отрепетировать песню! — выпалила я, пока Олеся, заприметившая меня, жмущуюся на стуле с гитарой, не позвала первее.
Сотрудница изумлённо приподняла брови:
— Оу. Жалко… Я думала, начнём с вас, Алина. Я видела отметку в сценарии о том, что ваш номер уже неплохо проработан.
ЧЬЮ ОТМЕТКУ? ПОКЕМОНА? ЧТО ЗА ПОДСТАВА?! С МОМЕНТА ЕГО РЕПЕТИТОРСТВА ПРОШЛО ДВА ДНЯ! КОГДА БЫ Я УСПЕЛА НАУЧИТЬСЯ БРАТЬ БАРРЭ?!
— Ну пойдёмте, не стесняйтесь, — внезапно начала меня уговаривать Олеся и зацокала поближе. — Я просто хочу послушать промежуточные результаты. Обещаю, что не буду строго судить.
А-А-А-А-А! ДА МНЕ ВООБЩЕ НЕЧЕГО СПЕТЬ!
Жар с холодом схлестнулись в организме, и в ушах запульсировало. Я словила такой нервяк, что не могла вспомнить даже первые строчки любимой песни!
— Пускай вперёд меня пацаны идут! — испуганно кивнула я на противоположный ряд, не имея понятия, кто эти люди и что планируют изображать.
Там взволнованно закопошились.
— И до них доберёмся, — согласилась Олеся, приблизившись вплотную. Она ласково положила ухоженную руку мне на плечо и приободряюще потеребила. Ноздри огладил дурманящий запах лавандового парфюма. — Ну всё, Алина. Идёмте, правда. Нужно успеть всех отсмотреть.
Я послушно встала, стараясь не разбить инструмент покемона. Ладони обледенели, вспотели, а из них норовил выскользнуть лакированный гриф.
— Ты будешь играть сидя? — поинтересовалась Божена, возле которой я замерла, как бетонный столб.
Мне удалось не то дёрнуться, не то кивнуть. Сотрудница сочла этот финт за согласие.
— Мальчики, поставьте Алине на сцену стул и микрофон.
— А в нём батарейка разрядилась…
ЧТО Я СЛЫШУ?! БЕЗУХИЙ, В ТЕБЕ ПРОБУДИЛОСЬ МИЛОСЕРДИЕ?
— Тогда давайте без микрофона.
НУ ЗА ЧТО-О-О ТЫ ТАК СО МНОЙ?! Разве в этом есть моя вина? Очутиться на сцене — только от этого факта можно надудонить в штаны — перед глазеющими людишками! А ещё и без плана! Без заготовленного номера! Это один из адовых кругов?! Ты хочешь, чтобы я умирала в муках от стыда? И им же ты меня истреблял, заперев с режиссёром в семинарной!
Хорошо. Хорошо, чувак. Я запомню!
А между прочим, такие девочки, как Божена, верят в тебя! Хотят вершить только добрые дела, чтобы тебе угодить. Но ты топишь ни в чём неповинных людей! Хорошо…
Я сглотнула ком в горле и на ватных ногах потащилась к лестнице. На меня прицелилось два десятка пар чужих глаз. Олеся деловито скрестила руки на груди, обтянутой блузкой в горошек. На сцене, возвышающейся над каждой предвкушающей ржаку мордой, уже ждал «трон позора». Организовавший его поц спустился вниз по стеночке, подозрительно на меня косясь, — я чуть не грохнулась.
Так значит, мы с покемоном плюс-минус живём в одних временных рамках. Я потеряла два дня — он тоже. А если припомнить начало этого аттракциона? Мы оба очухались в театре. Выступая на сцене, он выглядел потерянно... Получается, и я, и он пробудились синхронно? Потом директорский кабинет — режиссёра шантажировала замчиха. Я всё время в шараге, и он тоже! БЕЗ ВЫХОДНЫХ! Как будто кто-то специально на спидометре накручивал пробег! Зачем?
Нам показывают лишь нужные события? Нужные, для чего?! Кто показывает? Он следит за нами? Я чувствовала, что ответ на вопрос затаился глубоко в памяти. Только ума не могла приложить, как связать всё воедино. Отсутствовали пазлы. И имелись лишние — например, САМ ПОКЕМОН, которого в прошлом я никогда не видела. Иначе бы запомнила такого душнилу!
Пелена перед глазами рассеялась, и, посреди чёрной гущи линий, букв и элементов, мне удалось сосредоточиться на треугольном тиристоре. Столешницу устилала схема, а ладонь сжимала тёплую ручку паяльника. Мягко пахло сосновой канифолью.
— Я отойду ненадолго, — вдруг послышалось позади.
Софья поднесла мне новую ароматную баночку и положила рядом с куском полупустого текстолита. Я очень хорошо помнила этот момент. Детально.
Обернулась к аспирантке и обнаружила, что она распустила волосы из гульки. Теперь не так сильно бросалось в глаза родимое пятно на подбородке. Сегодня её макияж выглядел как-то иначе. Состоял не только из комочков туши на ресницах, но и ярких румян, призванных дать лицу живой оттенок. Может, она краситься не умела? Косметика на Софье смотрелась чужеродно.
Я бы спросила, по какому поводу она помыла голову, если бы аспирантка плохо ко мне относилась. Но она как минимум не считала меня глупой птушницей — поэтому не хотелось её обижать. Как вдруг в лаборатории, где мы находились вдвоём, раздался чужой весёлый голос:
— Ага-а-а! Свиданка?
Через порог перешагнула хорошо округлившаяся Виолетта Сергеевна. Она гладила себя рукой по животу, выпирающему из-под безразмерного свитера, чем вогнала меня в дурное ощущение нескончаемого дежавю. Холодок побежал по спине. Слюна наполнила рот, и я попыталась незаметно сглотнуть.
Софья стеснительно пожала плечами:
— Громко сказано. Просто совместный обед в честь годовщины.
— Ну бегите, Софья Николаевна. Не задерживайтесь. А я побуду за старшую.
Здесь до сих пор нельзя работать паяльником в одиночку. Как ни выёживалась, я всё равно нуждалась в няньках — хотя от присмотра Вилки Сергеевны я бы не отказалась. Можно узнать полезного.
— Не сильно вас затрудняю? — спросила аспирантка так пытливо, словно готова отменить празднование по малейшему сомнению моего куратора.
И замерла с рубашкой в руках, снятой со спинки стула.
— Нет! Я жаждала понюхать дым канифоли! — Вилка шумно втянула воздух и хихикнула.
— А это не навредит?
— Ну я же немножечко! Софья Николаевна, идите. За мной присмотрят.
Кто?
— Тогда ладно, — кивнула аспирантка.
Я обернулась, чтобы убедиться: она уходит с концами, вместе с ноутбуком в кейсе. Почему-то мимолётно порадовалась. Но вдруг за Софьей в дверях тут же появился молодой хитро ухмыляющийся мужчина.
Его кудрявый ворох волос хорошо бы вписался в рекламу шампуня «Жумайсынба».
— О, здравствуйте, Алина! А я ведь в вас не ошиблась, — внезапно заявила Вилка, приближаясь. Её рука легла на моё плечо и огладила его, пока я продолжала косо глазеть на парня. Ощущение, что в прошлом он точно был хорошо мне знаком! — Остаётся только чуть-чуть поднажать с пуско-наладкой. Ну и с проектированием… Понимаю, защита курсовой — это нелегко, но задания вам дают типовые. Различаются только цифры, а теория одна. Попросите помощи с подготовкой у одногруппников.
Я бездумно кивнула. Чуть всё не прослушала, но от упоминания последнего слова, неприятно поёжилась и с лязгом вдела жало паяльника в подставку. Развернулась на крутящемся стуле. Виолетта Сергеевна и вправду балдела от запаха. Она жадно вынюхивала его, присаживаясь напротив. Её спутник скрестил руки на груди, двинувшись вдоль центрального стола, и нежно посматривал на преподшу.
Тогда я обратила внимание на блестящее обручальное кольцо на его безымянном пальце и просто выпала:
— Это что, ваш муж?
Надеюсь, не грубо прозвучало!
— Да. Алексей Александрович, — улыбнулась Вилка, мило стрельнув в него глазками. А разве он не слишком… — Молодой, правда? Мы привыкли, что окружающие спрашивают*.
Мужчина недовольно прыснул, покачивая кудрявой головой. В его ухе болтнулось кольцо.
ЭТО ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНЫЙ СЛУЧАЙ!
— А какая у вас разница в возрасте? — взволновалась я, метаясь взглядом между их ничуть не смутившимися лицами.
Забавно, Вилка и Алексей даже чем-то похожи! Как минимум озорством, что из них пёрло, хотя я никогда бы не подумала, что Виолетта Сергеевна способна так флиртовать.
— Семь лет, — вдруг пробасил мужчина, опираясь об стол. Да, этот голос я слышала и раньше. Он плутовато прибавил: — Почему спрашиваете?
— Я просто любопытная! — Сердце гулко застучало в ушах. — А как вы поняли, что неравнодушны друг к другу?
Действительно, какая, нафиг, пайка?!
— О! Очень просто, — Вилка прикусила губу, не переставая сиять улыбкой. — Мы пререкались по поводу и без. Нарушали субординацию, хамили друг другу и даже мечтали прибить!
Романтично! Я растерянно убрала выскользнувшую косу за плечо и несколько раз впустую набрала воздух прежде, чем смогла сформулировать:
— Я думала, так выглядит «неприязнь».
По их логике я испытываю чувства к Павлову, Ларцеву и даже… ну, неважно!
— Нет. Это не неприязнь, — вдумчиво проронил Алексей Александрович. — Это глубочайшее несогласие с тем, что не можешь поцеловать любимого человека. Ведь против вас всё: общество, родители, возраст и даже здравый смысл. Но ведь… лучше объединиться против остальных, чем бороться друг с другом?
Внутри меня словно перевернулись органы. Тело пробрало трепетом, спазмом волнения. Я затаилась, следя за двумя улыбками, кажущимися всё более коварными. Наверное, к перемещениям во времени добавились галлюцинации. Не первый раз ловлю себя на мысли, что меня словно в чём-то ПОДОЗРЕВАЮТ!
Жало плавило смолу, переливающуюся в свете лампы. Припой шипел, дымился тонкой струйкой. Я паяла не один час прежде, чем наступила окончательная чернота. Она плавно поглотила вид на микросхемы, на бликующие «нити», протянувшиеся между элементами. Принцип их действия я не знала, только собирала по схеме и перепроверяла по многу раз. Процесс по-настоящему медитативный. Было уже не разобрать опущены ли веки. Среди тьмы мерцали мушки, — крошечные вывода «отпечатались» в глазах и не давали мне здесь потеряться.
Долго, но неизвестно насколько, продолжался перерыв между эпизодами в моей игрушечной жизни.
— Не забудь только, — учтиво разнеслось всюду.
Я сделала глубокий вздох, не находя в нём больше соснового запаха, и попыталась шевельнуться:
— О чём?
Чувак, ты кто? Мужчина? Женщина? Пришелец? САНИТАР?!
— После своего номера сразу же иди за кулисы в гримёрку, — голос изменился, стал мне знаком.
Я прочистила горло. Уколола себя ногтем в левую руку и сжалась от прокатившегося по телу цунами из мурашек. Кажись, приехали!
На ресницах и коже под глазами ощутилось белое свечение. ПОДНИМИТЕ МНЕ ВЕКИ!
Измазанная в оранжевой краске Божена с убранными волосами стояла рядом и загадочно наблюдала сверху. Над ней прояснились грязный потолок, нависающие кулисы. Шарага, конечно, не Большой же! Актовый зал.
— Алин?
Я встрепенулась и завертелась по сторонам в надежде, что пойму по обстановке время. К сожалению, на лбах у суетящихся под сценой людишек оно не было написано! Внизу стоял длинный, укрытый вишнёвой скатертью стол со стаканами и маленькими бутылками воды. Цивильно. Взрослые женщины и мужчины заполняли помещение, рассаживаясь по рядам. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, ЧТО БЫ ЭТО ЗНАЧИЛО?!
— СЕГОДНЯ ВЕСНУШКА? — прохрипела я, разглядывая места для жюри.
Как изящно в одну крошечную мимолётную тьму уместился ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ!
Сердце неприятно кольнуло. Слишком много упущенного времени! Слишком стремительно мы приближались… неужели к выходу отсюда?
— Самой не верится. — Девчонка улыбнулась и потёрла ручонки. — Так ты запомнила? Это важно, иначе я не успею тебя загримировать.
— К-куда? Загримировать?
— На финальный номер: боди-арт. Как мы и договаривались!
Я с дрожью надулась воздухом до вздымающихся рёбер. Почувствовала, как что-то сдавило солнечное сплетение и глянула ниже: на мне туфли и классические брюки. Блузка «с фонариками» в мелкий цветочек — максимум нарядности с женственностью, что позволял мой гардероб по требованию Олеси. В памяти пронёсся наш продолжительный спор по поводу концертного внешнего вида. К сожалению, он так и остался в прошлом, за кадром, иначе бы я закатила скандал. Груди разделял ремень: гитара висела за спиной и оттягивала ноющее правое плечо.
Я похожа на человека, который согласится на унижение?! Я НЕ СИМБА, ЧТОБЫ РАСКРАШЕННУЮ ПОЛУГОЛУЮ МЕНЯ ПОДНИМАЛА НАД ЗАЛОМ ОБЕЗЬЯНА!
— Выглядишь так, будто забыла о своём обещании, — хихикнула девчонка, увлекая меня за кулисы.
— Ничё я не забыла! Будет тебе «искорка»! РАЗ ИСКРЫ В ТЕБЕ БОЖЬЕЙ НЕТ И СОСТРАДАНИЯ!
Липкий страх расползся по организму. В голодном желудке ощутилось жжение, а затем сменилось тошнотой, как при качке на волнах. Я смылась за вонючие тряпки, висящие тут уж лет сто. Лишь бы на меня не пялились лишний раз преподы и чужие родаки. Позаботилась о том, чтобы не пришибить никого гитарой: здесь, по узкому проходу, бродили парни в костюмах и готовили реквизит. Парни в пионерских галстуках, — у нас же герой по сюжету в прошлое перемещается, фэнтези! Толпились парни, парни. Парни в жёлтых футболках с надписями: «КВН команда “Крокодилы, Гены и прочие аппараты”». Очень смешно (нет).
Меня затрясло от ужаса. Впервые я пожалела, что попала под бойкот и не сумела сдружиться с кем-то, кроме Божены. Она испарилась за дверью гримёрки, потом вышла. Зашла, снова вышла — с ней буквально красный, как рак, парниша весь в узорах на коже и с «файером» вместо волос на голове. Следом выскочила жёлтая курица с полуобнажёнными выкрашенными вместе с трусами ягодицами. Сегодня Шахова не утруждала себя демонстрировать другие таланты, поэтому сразу облачилась в перья. Краска была размазана у порога, всюду по полу и перемещалась за кулисами на чужой подошве. В обзор вдруг попали… лапти.
Я подняла шальной взгляд на парня в рубахе, которого когда-то уже видела, оглянулась на девушку в сарафане с большим букетом колосьев и сглотнула. Слишком людно, мне это не нравится! И момент до тошного знакомый. Ещё секунда, и пришлось бы разговаривать с Ларцевым, вышедшим из гримёрки в алибаба-штанах. Я резко отвернулась, вытаращившись в сторону организаторского стола.
Боковым зрением заприметила, как Водоросля продолжил путь в мою сторону и выскочила на светлую сцену, к лестнице. Просто вспомнила, что нужно уточнить у режиссёра, каким по счёту номером я выступаю.
Высокий выделяющийся покемон спокойно перемещался в гуще суеты. Попутно останавливался перед тревожащими его студентами, отвечал на их вопросы. Если не знать, что нас только что телепортнуло почти в конец семестра, можно подумать, он хладнокровный сноб в парадном костюме. Он и есть хладнокровный сноб в парадном костюме при любых обстоятельствах… Мужчина зачёсывал ладонью рассыпающиеся волосы и разговаривал с очередным участником. Пока не перевёл взгляд на меня, удирающую в его сторону от преследования зелёного монстра. Как кстати: препятствие смылось в направлении музыкального оборудования, а покемон и не двинулся с места, изучая мой сегодняшний, непривычный даже для меня самой облик.
Сколько там оставалось до начала? Я гордо, но торопливо потащила за спиной гитару к режиссёру мимо глазеющих зрителей, уже занявших места.
— Почему вы не за кулисами? — вместо всяких приветствий изрёк мужчина.
В груди приятно обожгло. Я проследила за его строго шевелящимися губами и поспешила обернуться на Ларцева, мотыляющегося за сценой.
— Я… не подумал. Машинально скинул.
— Значит, в прошлом ты много сбрасывал чьи-то звонки?
Он изумлённо вздёрнул бровями. Но я не дождалась даже скупого комплимента, потому что его телефон вновь завибрировал. Мужчина с подозрением уставился на набор цифр.
Кому же понадобился безымянный покемон? Кому, кроме замчихи, он нужен? Ульяна Игоревна сейчас в зале... Вон, промывает мозги жюри, мечтающему от неё слиться. В звонке на мобильник нет ничего удивительного, если только вы не попали в прошлое и не потеряли в памяти все контакты.
Режиссёр слегка озадаченно осмотрелся и отодвинулся к подоконнику с прохода, заполняющегося гостями. Я последовала его примеру, пристроилась поближе к трубке — насколько это было возможно с нашей разницей в росте, — с усердием потянулась затылком ввысь. Покемон встал вполоборота, наверное, чтобы я тоже смогла расслышать разговор в гаме, гуляющему по залу. Кажись, мы оба предчувствовали важность происходящего. Я разинула рот в ожидании.
Из телефона раздался женский голос. Он звучал неестественно машинно, даже хуже, чем у самого покемона:
— Добрый день, Дмитрий Владиславович! Вам одобрен кредит с пониженной процентной ставкой…
Меня одолел беспробудный покерфейс.
ЗАШИБИСЬ! Вот, про кого придумали мем: меня поздравили с днём рождения самые важные контакты — Ростелеком и Сбербанк! Но главное, конечно, не гремучее одиночество покемона, а то, что робот, в отличие от него самого, знал имя. И я его чётко расслышала. Волнение дало о себе знать лёгкой тошнотой.
Мужчина разочарованно сбросил звонок и вздохнул.
— Я же сразу понял: ничего серьёзного.
— Тебя назвали по имени!
— …всего лишь мошенники. — сокрушённый своим «провалом», он собирался спрятаться за скрещенными руками, но вдруг… нервно схватился за лоб. — Как? По имени?
Двухцветные глаза округлились от ужаса.
ОН НЕ УСЛЫШАЛ?! ХА-ХА-ХАХ! ЛОШАРА! На документах блюр, а в ушах волшебные затычки?
А я? Почему я услышала?
— Ты что, перезваниваешь роботу?! — Теперь покемон выглядел не так важно, а даже подавленно. Совсем как в первый день нашей встречи. Он замельтешил по экрану дрожащим пальцем. — Эй! Вообще-то я расслышала твоё имя!
Мужчина молниеносно замер. Мы оба задержали дыхание в пелене шума и возни. Он вонзился в меня сверху косым взглядом, не моргая, и настороженно спросил:
— А вы мне скажете?
Ох уж этот вкус власти над недальновидным начальством! Сначала обзывает, втаптывает в грязь, а потом выясняется, что от меня зависит аж целостность его личности! Но режиссёру повезло, что я считаю его музыкальные наклонности смягчающим обстоятельством!
Мне даже его капельку жаль — и себя тоже. Чтобы контачить с депрессующей нюней, нужно столько терпения! Пора заканчивать его тратить! Ну а вдруг я отвечу, и Димон-покемон восстановит все пробелы в памяти, найдёт выход из прошлого? Я останусь здесь одна, или эта реальность окончательно крякнется?! Мы ещё увидимся?
Ладно, хрен с ним… Я всё равно не смогу шантажировать режиссёра дольше минуты. Держать в себе — это вредно.
— Скажу, покемон. — НО ОБЯЗАТЕЛЬНО ЭТИМ ВОСПОЛЬЗУЮСЬ! — Сначала только пообещай…
БЛИН, ЧТО ИМЕННО?!
Я сбивчиво осмотрелась, словно могу обнаружить в пространстве подсказку, и наткнулась в толпе, собравшейся в дверях, на взрослую пару. Голова загорелась от волнения, её чуть не покинула ценная информация. Батя в голубой рубашке вёл под руку маму. Она редко выходила из дома. Для сегодняшнего концерта надела синее платье, в каком провожала нас с Любой пятый класс, и нетерпеливо оглядывалась. Явно пыталась меня отыскать.
— Обещай, что не сдашь родакам! У меня нет долгов, я никого не избивала, не общалась с полицией! И выступаю на концерте в первый и последний раз! Потому что… потому что попросили! А так я очень занята учёбой! Запомнил? Не пускай их разговаривать с Ульяной Игоревной!
Режиссёр кивнул, но проступившие желваки давали понять, что он остался недоволен принадлежащей мне частью уговора. Да в сравнении с тем, что он узнает сейчас своё имя, просьба смолчать — так, цветочки!
— Окей! — Три-четыре. — Ты — Дмитрий Владиславович!
Режиссёр сглотнул. Я смахнула одну косу за плечо. Вернула обратно, нетерпеливо намотав на палец, и снова отшвырнула. Струны на гитаре явно загудели, отдавая в спину вибрацией.
— Ну, узнаёшь?
Он снова сглотнул. А когда всё же заподозрил, что я требовательно пялюсь, едва различимо кивнул.
И ЭТО ВСЁ?
— Ты что-нибудь ещё вспоминаешь? Какие-то наводящие мысли есть?
— Нет. Но на душе стало очень… спокойно. Спасибо, Алина. — Я обратила внимание, что он часто меня называл. Будто у набора букв есть ценность. Но по мне так нет: назови меня хоть Ираидой, начинка останется прежней. Кажись, я как та самая мерзкая булка с изюмом среди слоек с ветчиной. — А повторите ещё раз?
— Имя? Дмитрий Владиславович, — отчеканила я, наблюдая за чёрными стеклянными зрачками. — Но для меня ты так и останешься: Димон-покемон. Наверняка тебя так дразнили раньше.
— Разве что в детском саду, — безжизненно выдал он и поднял взгляд с пола на приближающуюся злющую замчиху.
А-А-А, ШУХЕР!
— Почему вы ещё не за кулисами?! — Я с дрожью выдохнула, стараясь не вбирать щекочущий ноздри запах цветов в спирте. Женщина подлетела и замахала руками у моего лица: — Срочно уходите! Артистам нельзя находиться здесь!.. Дмитрий Владиславович, что за безобразие? Проследите за Бирюковой!
ЧЁ?! Она слышала наш разговор?! Да быть того не может… Здесь шумно, и подошла замчиха прямо на наших глазах! Знание имени режиссёра передалось ей словно по космическому вай-фаю, встроенному в мозг!
Димон — не очень-то привычно его так называть — вновь принялся хранить равнодушное выражение лица. Взялся за воротник, а Ульяна Игоревна схватила нас под руки, подталкивая в сторону лестницы, ведущей за сцену:
— Шнеля-шнеля! И не забудьте дать напутственное слово, Дмитрий Владиславович. А я пойду встречу москвичей!
Меня трясло как припадочную. Зубы громко клацали, но в закулисье гремели лишь реплики, доносившиеся со сцены. Из-за большой бархатной шторы периодически прокатывался смех. А иногда и нет: выступающих шутников это вводило в заметный ступор. На моё скованное страхом лицо напрыгивали то свет, то чернота. Я забилась в угол, прикрываясь гитарой, и ждала, когда наступит моя очередь позориться.
Голова кружилась. Из холодных потных ладоней выскальзывал деревянный корпус. Я боялась уронить собственность покемона и пробить ей дно… Хотя, моё дно тоже было в опасности! Нить сознания словно бы моментами прерывалась. Чужие телодвижения на сцене и «в неглиже» смазывались, кружились калейдоскопными узорами, замирая лишь в те моменты, когда я чуть не задыхалась от беззвучной истерики. А может мы заключены в кассетную ленту?
КУДА ТЫ МОТАЕШЬ, ЧЕРТИЛА?! ОСТАНОВИСЬ! И так украл у нас целый месяц!
Плохо. Тошнит. Димона дёргали артисты. Он появлялся то в моей, то в противоположной кулисе. Раздавал реквизит, указания, бодрил народ, успокаивал или, хмурясь, сдержанно ругался. А я бы не отказалась хотя бы посраться с ним перед выходом… ведь занимать себя только наблюдением за его многократными перемещениями становилось всё невыносимее. Пялить на концерт тоже затея не лучше. Сюжет — дно!
Студент-раздолбай заснул на паре преподавателя, рассказывающего, как раньше «трава была зеленее», и попал в прошлое, в одну с ним учебную группу. М-м-м, приключения! КАК ОРИГИНАЛЬНО! Кажется, здесь пряталась уйма покемонских пасхалок: от липового полицейского в фуражке до нравоучений в стиле «добросовестно учись, не дерись и уважай старших». Пока меня подраздирало раздражением и тревогой, впереди ждал «увлекательный» сюжетный ход — выезд на картошку с песнями под гитару у нарисованного костра. Душевно-то как! Чтобы герой осознал: он полудурок; и очнулся на паре преисполненным желания получить диплом и служить людям. Димон будто всю веснушку поставил, чтобы ещё раз указать мне на неугодное поведение!
Но оставалась крошечная проблемка. Я СЕБЯ С ЭТИМ БРЕДОМ НЕ ОТОЖДЕСТВЛЯЛА! Иди ты нахрен!
Достаточно того, что я пошла на уступки? Умудряюсь здесь числиться! Притворяюсь этим вашем чиканутым активистом! Будь у меня доступ к воспоминаниям о чём-то, кроме шараги, к настоящему веселью — развлекалась бы иначе! Но я достаточно взрослый человек, чтобы суметь понять, что от меня требуется, и честно это выполнять. Только сердцем соглашаться НЕ ОБЯЗАНА!
Я могу стерпеть внимание сотен пар глаз… Пережить ущербность своих стараний, лажовую игру на полурасстроенной измученной гитаре. Вакуум в башке, инородный голос, который почему-то принадлежит мне и вынуждает ёжиться… Любимую испоганенную песню я переживу, которую больше слушать не смогу НИКОГДА! Вихрь адреналина, изнурительного желания быстрее спрятаться и бить себя по щекам до звона в ушах! Я могу пережить то выражения мамы, что кто-то назовёт умилительным, но я — душераздирающим! Унизительный побег в закулисье… ИЛИ НЕТ?! Не переживу?
СКАЖИТЕ МНЕ, ЧТО Я УЖЕ СДОХЛА!
— О, ниндзя! А вот и ты! Не прошло и концерта. Решила запороть подружке номер?
Я шевельнула головой, отмахиваясь от заволокшей глаза чёрной пелены. Возникший посреди полумрака зелёный человек небрежно тряхнул меня за плечи.
Слишком неплох для Шрэка. Слишком безобразен для инопланетян. Хотелось верить в то, что вселенная придумала их более совершенными, не по подобию Ларцева с волосами, стоящими дыбом, как полыхающий фитиль. Парень, ухмыльнувшись, продолжил:
— Вот она женская дружба! Если не собиралась выступать, могла бы сказать сразу. Мы бы подыскали замену! Но ты планировала подставить Божену эффектно, прямо сегодня?
ПОДСТАВИТЬ?! Я должна была подойти в гримёрку после выступления! Но разве я уже…
СПЕЛА.
Оказывается, меня терроризировало тяжёлое дыхание, а где-то под толщей холода, въевшимся в тело, концентрировался жар, что вот-вот доберётся до кожи, покрытой мурашками. Нет… ОПЯТЬ?!
— Ты чё несёшь? Мне просто… — стало страшно? Воняю слабостью! — Просто нужно поговорить с режиссёром! Где он?!
Я бегло осмотрела кулисы, но Димона не обнаружила. В рёбрах болезненно заныло.
Это не галлюцинации, не перенос во времени. Я действительно вышла на сцену… Я вышла… ОН ВИДЕЛ? ТРЭШ! СКОЛЬКО ПРОШЛО ВРЕМЕНИ? КАК ТЕПЕРЬ СУЩЕСТВОВАТЬ С ПОКЕМОНОМ В ОДНОЙ РЕАЛЬНОСТИ?
Он выкатит мне список косяков. Высмеет меня! УНИЧТОЖИТ!
— Дмитрий Владиславович уже в зале, — прикрикнул поверх реплики, доносящейся из колонок, Водоросля. — Скоро ведь последний номер и финалка.
— МНЕ НУЖНО СРОЧНО В ГРИМЁРКУ!
Сейчас я готова не просто измазаться в краске, но и сменить личность!
— Думаешь, Божена успеет тебя загримировать? Боди-арт выходит через минут пятнадцать.
— Отведи меня!
— «Пожалуйста», — насмешливо изрёк Ларцев и крепко схватил за ледяную ладонь.
Рука у него была горячая, разрисованная под языки зелёного огня тоненькими чёрными линиями. Такое художество и вправду не изобразить за короткий срок.
Побоявшись смазать, я не стала вырываться. Послушно двинулась за парнем, прихватив с собой гитару, и мы обогнули немногочисленный народ. Скрылись за фоновой чёрной шторой: за ней простирался потаённый коридор.
Здесь от зрителей прятали коробки, мешки с мусором, странные палки и нечто неразборчивого вида и применения. Из-за нескольких этажей схороненных в углу парт, мы завернули на лестничный закуток, тускло освещённый лампочкой и уличным светом, пробивающимся сквозь приколоченные доски. Позади раздавались сдавленные звуки концерта. Пальцы Ларцева лишь сильнее впивались. Мы протиснулись между уже выступившими артистами, и, видимо, попали в пункт назначения. Из-за дверного проёма виднелась гора шмотья.
— Мне нужно выйти на сцену через зал. Поэтому не проси меня ждать тебя. — Водоросля небрежно отпустил руку и направился обратно на лестничную клетку.
Непоследовательность — это всё, что он мог позволить себе со мной. Нелепо.
Он посмотрел.
Божена закончила с гримом ниже пояса, нарядила меня в то, что тяжело назвать юбкой, и в ускоренном темпе занялась руками, плечами и грудью. НО ОН ПОСМОТРЕЛ НА НЕЁ!
От смущения не уберегли ни бельё, сливающееся по цвету с кожей, ни яркая краска. Лоб, щёки, шею жарило. В крови клокотало, а между ног стало… тянуще горячо. Ослушавшийся взгляд Димона лишь на полсекундочки сорвался ниже, и теперь я заходилась мелкой дрожью, утратив навык ровно стоять. Это произошло вразрез «сценарию»! Без дурацкого дежавю, очень неожиданно!
И дело заключалось не в том, что прежде в этой и настоящей жизни я никогда не показывалась на людях даже в купальнике. А в истошной потребности знать, о чём режиссёр подумал. У него в башке чёрная, как и его забытый здесь пиджак, бездна! Потому что скрываться в ней может ВСЁ, ЧТО УГОДНО!
Хотел избежать неловкости? Не мог не уронить взгляд? Так бывает, когда в обозрении возникает полуголый человек. Этот человек я… «Невоспитанная девушка с аморальным поведением» и двумя косами, КОТОРЫЕ ТЫ ПОТРОГАЛ! Нельзя придумать обстоятельство интимнее, чем распустить и уложить мне волосы! ЕСЛИ ТОЛЬКО Я НЕ В ОДНИХ ТОПЕ И ТРУСАХ!
Пожалуйста, умоляю. Отгони от меня мысли о том, ЧТО МОГ РАЗГЛЯДЕТЬ ПОКЕМОН, СТОЯ СЗАДИ! Я не выдержу!
Но в чём разница: находиться в таком виде в гримёрной на глазах у строгого привлекательного мужчины или сглатывать стыд, шагать по залу, где сборище одетых людей хлопает и снимает тебя на камеру, как обезьянку? Разницы никакой, ведь среди них СНОВА ДМИТРИЙ ВЛАДИСЛАВОВИЧ!
Теперь он оценит меня со всех ракурсов! Словно в бреду, раскрашенная на скорую руку, я уже тащилась по пролёту между рядами и пыталась игнорировать шквал пугающего внимания. НИЧЕГО УДИВИТЕЛЬНОГО, только бы быстрее кончилось!
Пульс отбивал дробь в ушах. Холод проникал под слой штукатурки в кожу, скальп и босые ступни — кроссовки остались лежать в коридоре. Растянувшийся по проходу строй возглавляли разных оттенков «горящие» люди. На сцене уже щеголяла жар-птица с пышными крыльями и хвостом.
Я боязно перемещалась шаг за шагом словно не своими ногами. Их не узнать, они погрязли в узорах, тянущихся к самому подбородку. Кожу стянуло. Музыка звучала где-то слишком далеко и глухо, вынуждая идти на ощупь. Я озиралась на других отголосками, наверняка, таращилась на лица зрителей, словно загнанная в тупик лань. Тормозила и торопилась там, где не нужно, но направлялась прямиком к столу пялящегося, сворачивающего шеи, жюри.
Пялились студенты, их предки, преподаватели. Пялился даже выздоровевший Павлов. Я с напряжением следила, как мама бледнела в цвет своих седых прядей, изучая мой облик… Из неё кровь будто прямиком выкачивалась бате в бордовую физиономию.
ЗА ЧТО ТЫ ТАК СО МНОЙ?
Подставляешь. Отнимаешь право выбора и ставишь перед фактом. Позоришь на глазах у родителей, трясущихся за нашу с Любой честь. ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ МНЕ ДОКАЗАТЬ?
Я боязно зажмурила веки, обходя стол жюри. А когда свернула к лестнице, сдалась и заметила, как батя решительно встал. Он, продираясь сквозь других зрителей, двинулся явно к наблюдающей у подоконника Ульяне Игоревне.
Перехватило дыхание. Оглушённая надвигающимся армагеддоном, я лишилась матерной речи, нити мысли и, кажется, сознания…
Сцена. Сквозь стаю мушек, запрыгавших перед глазами, я отчаянно повторяла движения за остальными. Пыталась не терять из виду отца. Меня засосало в сектантский хоровод. Затошнило, пробрало злобой из-за несправедливости. Обзор на множество чужих сверкающих глаз сменился пустыми кулисами. Фоновой шторой. Затем вновь исполнился внимающих лиц, и я увидела, как батю в полуметре от цели задержал Димон.
Грубые руки Ларцева больно сдавили рёбра, картинка потянулась вверх, и вид на концертный зал стал более обширным. Я застыла в воздухе в диком ужасе.
Отец заприметил ладони режиссёра, перепачканные в красной, как и мои волосы, краске, и тут же позабыл про замчиху. Порывисто обратился к Диме, словно бы собирался истребить его в прах. ВОТ ОНО, ПРОКЛЯТЬЕ УПАВШЕГО СЦЕНАРИЯ!
Я с неимоверной силой зажмурилась и… взвизгнула, расслышав вдруг ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ГУДОК.
— А-а-а-а-а!
МЫ УМРЁМ! БАТЯ, ПОКЕМОН НИ ПРИ ЧЁМ, ОН ХОРОШИЙ!
— Алин, ты чего? — Руки потянулись к лицу, быстрее его спрятать. Но вот кожи коснулось что-то холодное, тонкое и лощёное. — Подмастила! Только зачем так кричать?
Я бешено распахнула глаза и осознала, что тычу в них игральными картами. Пиковый туз к левому, на правый — крестовый.
Ту-ту-тутух, ту-ту-тутух, ту-ту-тутух.
Здесь блуждали животворящие ароматы колбасы, варёных яиц, чипсов и доширака. Запах отглаженного белья. Нагретая, чуть шершавая простынь прилегала к полуголым бёдрам. Звенели стаканы, далеко разносился смех. От жара погорячела пошатывающаяся из стороны в сторону голова.
МЫ В ПЛАЦКАРТЕ!
Я опустила руки и обомлела.
С верхней полки напротив свисала рука и зелёная мочалка волос. Внизу лежал смутно знакомый парень в наушниках. На боковушках ржали студенты, которых я уже видела недавно за кулисами. На следующей в глубине коридора койке изящно восседающая… Олеся в майке и велосипедках рассказывала что-то режиссёру.
Я едва признала его без очков и вычурного костюма. Он был облачён в белую футболку, шорты и хранил спокойное выражение лица, хотя по тому, как мужчина плавно моргнул, я догадалась: он тоже только очнулся.
ПОЧЕМУ ВСЕ МЫ ЗДЕСЬ?
— Ладно, времени осталось мало. Доиграем в другой раз. — Девчонка в уже знакомом спортивном костюмчике вытянула из моих безвольных рук карты. Сгребла в колоду и аккуратно выровняла об матрас. — Тогда как на счёт: десять признаков того, что ты ему нравишься?
— Чё?
Я всполошилась, скинула с ледяных ступней тапки и забралась с ногами на койку. В левом окне с леденящим душу свистом пролетал встречный поезд. Справа, за головами болтающих пацанов… МОРЕ?!
КАКОЕ СЕЙЧАС ВРЕМЯ ГОДА?
— А я говорил, что поеду в Сочи!
— Но ведь не с танцем…
— Это уже мелочи!
Божена отбивалась от выспавшегося Ларцева за нас двоих. Меня покинул дар речи при виде светлых, как песок, арочных сводов, ведущих с вокзала в город. Пальмовые ветви вместе с еловыми тянулись к округлым стенам. На ажурной башне вверху тикали часы. Без пяти стрельцов козерог… На циферблате изображены знаки зодиака. Мне бы и стандартное время ничего не дало. Прямо над белым кирпичом и нашими головами завораживающе плыли рыхлые облака.
Никогда прежде я не вдыхала этот воздух. Пахло тропической сладостью, пронизывающей голову свежестью и… чебуреком?
Возле правого уха раздался мерзкий голос Водоросли:
— Жуй давай. А то еда вывалится!
— Повежливее, Ром, — ответила слева Божена.
— Ну а чё она плетётся? Щас уедут без нас, будем по всему Адлеру искать санаторий!
Силуэт с зелёным пятном вместо головы толкнул меня в плечо и угнал мой чемодан, застрявший колёсиками в плитке. Я не сразу отошла от ослепительных вспышек перед глазами, отпечатавшихся на сетчатке после разглядывания неба. Сжала что-то мясистое, скользящее в жире и целлофане левой рукой и двинулась по инерции вперёд.
От кляклого чебурека с тёплым соком внутри сводило рот — я не помню, чтобы ела в последнее время что-то настолько вкусное. Да и просто ЕЛА.
В выемке под парковку вдоль шумной дороги ждал туристический автобус. Приблизившийся к студентам Ларцев, а среди них и высокий широкоплечий режиссёр грузили вещи в боковой отсек. Я замедлилась при виде Дмитрия Владиславовича в летней одежде: короткие рукава поло едва ли не разрывались от натяга на его… бицепсах. ОТЛИЧНО, Я СТЕСНЯЮСЬ ЭТОГО СЛОВА! Остановилась, как шпион в кепке, на ступенях в окружении кустарников с сочными остроконечными листами. Пережёвывала мясо с тестом и пыталась не капать слюной.
Унылый даже в Сочи Димон мужественен. Всецело увлечён чемоданами, как и обычно, когда за что-то брался. И словно бы не осознавал, насколько привлекателен…
— Правда, Алин, пойдём быстрее. Займём места, — дала о себе знать Божена и пробуждающе потеребила меня за голую руку.
Я поняла, что одета в белую футболку и плотные джинсы. На голове, естественно, кепка с кружка пайки. Удивительно: он давно не появлялся в игрушечной жизни, как и пересдачи. Видимо, тёплое море с мускулистым режиссёром мне предназначено за пережитые страдания? Кара сменилась на вкусный чебурек. Ни тебе скандалов с домашними, ни ругачки с сестрой. Как она там? Счастливо отдаётся хахолю? Я не помню, чтобы в настоящей жизни батя его рассекретил. Хорошо бы и мне здесь не попадаться.
Мы прошли вперёд парней. Внутри пахнущего нагревшейся искусственной кожей салона уже ждала Шахова. Девушка разложилась на одиночном кресле, третьему по счёту в носу автобуса. Гордо вскинула головой, обтянутой красной банданой, и отвернулась к окну. Там уже виднелся хвост очереди наших и незнакомых студентов, с которыми, похоже, нам предназначалось вместе добираться до санатория.
Я привыкла восстанавливать картину событий по «подсказкам» из разговоров. И тем более свыклась с бойкотом от одногруппников. ТАК БЫЛО ДАЖЕ ЛУЧШЕ!
Дружелюбная Божена решила поболтать с моим недоброжелателем, а я прошагала в конец. Рухнула на предпоследнее кресло, пока его не заняли. Следом в толпе уже плёлся Ларцев. Наша небольшая группа перемешалась с рассаживающимися чужаками. Олеся стояла в носу автобуса и пересчитывала народ, Дмитрий Владиславович переговаривался с водителем из-за кабинки и едва ли интересовался происходящим в салоне.
К «надзирателям» добавилось ещё две возрастные женщины.
— Ты же не обиделся, Ром? — Божена соизволила меня нагнать. Правда, вместе с Ларцевым. — На самом деле мне понравился ваш номер. И Ане тоже… Но твои друзья старались не так сильно, как ты. Это было заметно.
— Они не верили, что жюри кого-то выделят из ПГК. Кто бы мог подумать, что им зайдёт боди-арт!
— Да уж. Мало быть талантливым. Нужно ещё и верить в себя. Правда, Алин?
Я откашлялась, отлипнув непослушным взглядом от режиссёра, спускающегося к передним креслам. Божена плюхнулась рядом, отгородив меня от Ларцева с левого ряда. Теперь нас с бесячим Водорослей разделял узкий коридор.
Душный автобус загудел и быстро тронулся с парковочной зоны из-под тени пальм.
— Он всё время на тебя смотрит, — внезапно шепнула Божена. Хихикнула, уставившись в ноги, и начала перебирать ровные волосы. — Когда мы пошли в туалет в поезде — смотрел. На вокзале, когда отходили за пирожками. Когда грузили вещи, тоже. И даже сейчас.
Кровь отхлынула от вскружившейся головы, и я с разочарованием поняла, по чью душу она зачитывала журнал.
— Сколько раз повторять? Мне неприятен Рома.
И здесь нет подтекста. Никакого «несогласия с тем, что не могу поцеловать его нежные губы»… ДА, ТАК БЫВАЕТ! Не всё то влюблённость, что злит!
— Я знаю. Но причём здесь он?
Меня снова обдало мурашками. Я боязно выглянула из-за спинки переднего кресла и чужих голов вдаль, проверяя затылок Димы, теперь беседующего со звонко смеющейся Олесей.
— Мы точно имеем в виду одного человека? Я ведь тебе не говорила про…
— Тебе и не нужно говорить. Я всё знаю.
Сглотнуть получилось слишком громко.
— Откуда?
Божена загадочно хмыкнула.
Это сильно заметно? Я выдаю себя? Может, я разболтала всё в тот промежуток времени, что отсутствовало сознание?!
— Давай остановимся на том, что я просто наблюдательна. Тебе легче, и мне приятно, — ответила девчонка вкон моим мыслям.
— Х-хорошо. Так ты считаешь, он… мог бы обратить на меня внимание?
— Ты очень его привлекаешь. Но он порядочный и ни за что не пойдёт против норм общества или собственной совести. Без веской причины.
Точно догадалась… Меня бросило в пот, а затем последовал бледный, будто не мой шёпот:
— А я бы ради него пошла! — И в этом, а не в возрасте, между нами серьёзная разница. — Только какая нужна причина, кроме дикого притяжения к человеку?
Лягаясь и пытаясь вырваться, я ощутила прилив крови к «вздувшейся» голове. По пищеводу прямо к горлу уже торопился чебурек. Но, как сказала одна мудрая черепаха: обратно уже невкусно. Если бы не приближающийся Дмитрий Владиславович, я бы не стала сдерживаться!
Кепка спала с головы, а одна коса скатилась на лицо, мешая получше рассмотреть режиссёра. В перевёрнутом виде походило, будто он насмехается.
Я осознала, что встречаю Дмитрия Владиславовича филейной частью кверху и спряталась за голый, покрытый мурашками торс Водоросли, оттаскивающего меня к воде.
— Ларцев! Поставь её на место. — разлетелось строго.
МОЙ СПАСИТЕЛЬ!
— Поч?
Рома развернулся на сто восемьдесят градусов, открыв мне вид на море вместо камней. Чебурек был близок.
— Пора на обед. Хоть одна Бирюкова поест в сухих штанах.
Да за что по фамилии-то?
— Как будто мы не успеем переодеться! — недовольно прогудело тело подо мной.
— До экскурсии всего полчаса.
Ах вот оно что! Не мог же режиссёр заступиться за меня без причины… Вместо цунами получился полный штиль.
— Какая ещё экскурсия? Я не поеду!
Шикарно! ХОТЬ ПЕРЕДОХНУ ОТ ТЕБЯ! Пока что ударение на последний слог!
Ларцев не сильно бережно стряхнул меня с плеча. Лицом к берегу я перевалилась на гальку, впивающуюся в кожу рук, и замерла, наблюдая за «шевелением» в черепной коробке. И речь не только о перетекающих на место мозгах, но и явно поспешных выводах: мог ли Дмитрий Владиславович хоть немножечко меня приревновать к Водоросле? НУ ПОЖАЛУЙСТА!
За спиной последовало, мне хотелось верить, суровое продолжение:
— Не поедешь, значит будешь всех ждать до одиннадцати вечера в номере.
— Чё-ё-ё?!
— Быстрее в столовую и переодеваться!
— А где?! Мы ведь ещё не заселились!
— Вот именно! Вас же попросили не разбегаться… Олеся в очереди на ресепшене. Завтра вечером галка, с утра генпрогон. А сегодня у вас мероприятие. Море подождет!
Жёсткий голос режиссёра внушал желание покаяться.
Под мокрыми кроссовками Ларцева захрустели камни. Он кинулся предупреждать рассыпавшийся по побережью народ. А я отряхнула ладони. Нацепила кепку. Сквозь головокружение подползала к своему чемодану, подобрала его и поторопилась найти зрительную поддержку у Божены.
Девчонка в широкой длинной футболке, свисающей до самых худых ног, ждала на брусчатке, так и не шагнув на щебень.
Вытягивая за собой погрязающие в нём колёсики чемодана, я отчаянно зашевелилась к подруге. Пыталась не обращать внимание на Дмитрия Владиславовича, сполна одарившего меня осуждающим взглядом.
ДА Я ЧТО, РЫЖАЯ? Права не имею спуститься к морю без присмотра? Я, как и все в группе, взрослый человек!
Добравшись до Божены, я призывно одернула её за руку. Девчонка тут же послушно двинулась к санаторию, подтягивая лямки рюкзака. Чемодан громко застучал по деревянным доскам под ногами.
— Иди на обед без меня, хорошо? А я лучше переоденусь… В джинсах жарко.
На всякий случай я обернулась. Позади режиссёр, уложив руки в боки, залипал то ли на собирающийся в кучу народ, то ли на завораживающий отблёскивающий вид. Вдруг глянул на свою правую ладонь.
Подозрительная у него имелась привычка.
— Хорошо, договорились, — перетянула на себя моё внимание улыбающаяся девчонка. — Наденешь то платье?
— КАКОЕ ПЛАТЬЕ?!
— Ты же говорила. Тебе для поездки подарила… мама.
Божена так нежно и осторожно произнесла последнее слово… Я растерялась, не найдя сил в ту же секунду протестовать. От неожиданности задержала дыхание.
Мама… подарила мне платье?
Разве это на неё похоже?
Меня разразило странным, необъяснимо тоскливым чувством. Пальцы отпустили ручку чемодана, и тот встал посреди брусчатки.
— Алин, всё хорошо? Эй, ты же его не забыла?
— Н-нет, — соврала я, не имея понятия, какие вещи с собой привезла.
Я ведь не помнила, чтобы появлялась дома с тех пор, как очнулась из-за температуры в кровати. В концертном зале я избегала родителей, потому что стыдилась их реакции... Ладно, по большей части батиной реакции. И мне до сих пор оставалось неизвестно, что он высказал режиссёру!
Несправедливо! Я скучала по семье! Единственный плюс — практически полное отсутствие в моей ненастоящей жизни Любы.
Мы с Боженой каждая в своих мыслях и настроении добрались до здания санатория с балконами-«раковинами». Позади отставала группка мокрых идиотов. На шумном ресепшене нас действительно ждала Олеся, разбирающаяся с документами на заселение. Когда мы её потревожили, плутоватый взгляд карих глаз, подведённых стрелками, терроризировал администратора.
— Божена, идите в столовую на первом этаже, займите стол.
— С вещами?
— Да, чтобы не терять время. Я принесу вам ключи.
Девчонка покосилась на меня, направляясь к потоку людей, скрывающихся в проходе на первом этаже. Я махнула ей, чтобы не сомневалась.
— А ты, Алина?
— Мне нужно быстрее попасть в номер.
Олеся нахмурила ровные выщипанные брови и задумчиво почесала висок ногтем.
— В поездке, конечно, будет возможность перекусить, но не скоро…
— Я сыта, правда!
Она пожала плечами, не отрываясь от документа. Наверное, читала правила заселения, но чтобы узнать наверняка, мне пришлось бы встать на цыпочки перед стойкой.
В течение минут пяти к нам присоединилось еще несколько студентов. Они спровадили остальных подтянувшихся на обед, а я первее всех выудила у Олеси ключи и улизнула с чемоданом на третий этаж.
Длинный коридор. «Галерея» дверных створок с табличками.
В двести тринадцатом номере были предусмотрены три койки, три тумбы и громоздкий шкаф. Это значило, что все они используются по назначению. Я, Божена и… Шахова? Трэш. Квадратный кинескопический телевизор прямо на полу не дождётся от меня комплиментов. Шифоновая тюль струилась вместе с пылью у приоткрытой двери, ведущей на балкон. Он переходил в окно, расположенное в изголовье одной из кроватей. На неё я и швырнула чемодан.
Одна мускулистая рука упёрлась в соседнее кресло, вторая — сжала моё стянутое мурашками плечо. Надвинувшийся вместе с тенью режиссёр несдержанно ощупывал лямку платья и обращался с моими губами так напористо, словно решил отобрать тоску.
Меня парализовало его решительностью. Кепка выпала из рук. Я тут же передумала реветь и разинула рот навстречу торопливым кивкам. Взобралась наощупь пальцами по напряжённой груди Дмитрия Владиславовича, нашла шею и обняла покрепче, чтобы ему не думалось брыкаться. Или не думалось мне! Прежде я целовалась не так часто, чтобы вести себя адекватно!
Трудно притворяться опытной, когда тело без ведома ноет и обмякает.
Я повисла на сбрендившем режиссёре, норовя задушить, но мне бы вряд ли хватило силёнок. А его это явно будоражило. Дмитрий Владиславович тяжело выдохнул, и в ход пошёл его сладкий язык… Повело голову.
СКАЖИТЕ, КТО-НИБУДЬ: Я УМЕРЛА? Невозможно ведь, чтобы он это делал со мной наяву! ДАЖЕ В ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ РЕАЛЬНОСТИ! Он ведь сам сказал, не представлять!
Лямка скаталась. Дмитрий Владиславович с усилием огладил меня от плеча к шее. Поднырнув рукой под косу, взял за подбородок и продолжил хвастаться волнующими навыками. Пространство и ноздри заволокло запахом его тёплой кожи. Начали раздаваться смущающие звуки слюны, скопившейся в наших ртах. Я с трудом сглотнула и приспустилась. Край платья задрался на горящих бёдрах. Они содрогались от приливающего между ними желания испытать с режиссёром большего. Ладонь Дмитрия Владиславовича вдруг невесомо поползла ниже, лаская тыльной стороной шею, ключицу. Я пыталась плавно крутить языком, но ощутив его пальцы, уже пробирающиеся за вырез платья, дёрнулась. Мы стукнулись зубами и…
Шумно ухватив воздуха, сбились. Отстранились друг от друга.
ТАК БЫСТРО?!
На лоб нависающего Дмитрия Владиславовича красиво скатились пряди. Я до предела вжалась в спинку кресла, стоило ему приоткрыть веки. Из-под них показался серьёзный взгляд возбуждённого мужчины… ОН ХОТЕЛ ВИДЕТЬ МЕНЯ БЕЗ ОДЕЖДЫ!
— Где… в-ваши очки? — выпалила я, трясущаяся, первое пришедшее в голову.
Янтарно-голубые радужки с театральной афиши сверкали без всяких стекляшек.
Я сглотнула, а облизнувший губы Дмитрий Владиславович вдруг удивлённо ухмыльнулся:
— «Ваши»?
Кровь отхлынула от немеющего лица.
Просто вырвалось. ОН СЛИШКОМ МАТЁРЫЙ!
Режиссёр вновь потянулся к моим губам, расцеловал их и щёки так, что я едва не перешагнула за грань ускользающего сознания. Но плавно оторвался и задумался.
Недоверчиво дотронулся пальцами до своих век:
— Очки... я… не знаю. Давно не надевал. Лежат, наверное, где-то, забытые.
Грёбаный человек-паук!
— Кем ты работал в настоящей жизни?!
Отвлекающий диалог быстро перешёл в разряд отчаянного допроса. Я уставилась в помрачневшие глаза напротив и стиснула зубы.
МНЕ НУЖНО ЗНАТЬ О НЁМ ВСЁ!
Когда ещё представится такая возможность?!
Теперь Дмитрий Владиславович дотянулся большим дрожащим пальцем до моего глаза и не самым аккуратным образом, хоть и старался, утёр кожу от подсыхающих слёз. О них я и думать уже забыла.
— Не получается вспомнить. — Режиссёр равнодушно пожал плечами. Хотя раньше я замечала, как остро он воспринимал потерю памяти. — А в последнее время я даже не пытался. Эта жизнь мне гораздо… важнее. И, надеюсь, она и вправду не настоящая.
— Почему?!
— Мне необходимо хоть какое-то оправдание тому, что я с тобой натворил.
Он, как человек сдержанный, но обученный драматизму в театре, мог бы выражаться ПОЛЕГЧЕ?
Сердце больно кольнуло.
— То есть, для тебя... сейчас... было не по-настоящему?
От его лёгкой улыбки не осталось и намёка. Губы приняли обыкновенно строгий вид, и голос-радио вместе с тёплым дыханием угодил мне в лицо:
— Я не это хотел сказать, Алина. Я тоже склоняюсь к тому, что судьба сталкивает нас. Мысль о том, что нам нужно сойтись, слишком заманчива. Но будь это реальная жизнь, я бы никогда…
Режиссёр осёкся и распрямился. Опустил мимолётный взгляд к моей груди, которую он чуть не полапал, и быстро увёл, а я, поперхнувшись, уставилась на стояк в натянутых штанах. Растерявшийся Дмитрий Владиславович, как любил делать, снова собирался свинтить.
НО Я ТЕПЕРЬ ЕГО В ПОКОЕ НЕ ОСТАВЛЮ!
— Ты подслушал мой разговор с Ларцевым! — Возмущённая я вскочила, поймала широкую ладонь и притормозила режиссёра в пролёте.
Он, не слишком сопротивляясь, остановился. Даже позволил усадить себя в кресло, которое я ему пригрела.
А чтобы Дмитрий Владиславович больше не думал спасаться бегством, я скинула шлёпки и забралась к нему на колени.
Понимание пришло не сразу.
Его твёрдое достоинство упёрлось мне в промежность через тонкие брюки и влажные под платьем трусы. Я впервые в жизни почувствовала там… ч-член и боялась представить, как он умещается под моим весом в его белье или ещё хуже уместится в…
Режиссёр, зажатый между моих бёдер, шумно вобрал воздух. Обратно почему-то не выдохнул.
— Я подслушал, — тихо прохрипел он как само собой разумеющееся. Крепкие плечи так и остались приподняты.
Я осторожно проверила их пальцами и сглотнула.
А Дмитрий Владиславович тот ещё двуличный плохиш! Сыграл роль: даже виду не подал, трындел со своей Олесей! Я не ожидала, что он способен так быстро предать обещание "о неприкосновенности", которое сам же с меня взял.
Он нравился мне до безумия. Только я мало понимала, что за человек может скрываться за качественной актёрской работой. Так ли он на самом деле честолюбив?
— А помнишь, как ты отчитал меня за это же под дверью у замдиректора? Типа я невоспитанная!
— Извини, — выпалил Димон. — Твой отец всё прояснил.
ДА НЕУЖЕЛИ? МЫ «НА ТЫ» ТЕПЕРЬ?
Неважно! От упоминания бати я растеряла и тот минимальный запас уверенности, с каким оседлала режиссёра. Сгорбилась.
Отвела взгляд и еле произнесла:
Я отскочила от режиссёра как ошпаренная, заправляя за вырез платья обнажённую грудь. Чуть не грохнулась на шершавую дорожку, подвернув ногу. В босые ступни вонзились пластмассовые «иголочки»... Стоило замаячить свидетелям, как бесстрашие поиссякло.
Наверняка мы оба успели подумать, что зашли достаточно далеко.
Стих гул мотора. Поблизости явно припарковали автомобиль. Кто-то хлопнул дверью! Я попыталась разглядеть через заднее окно автобуса, обклеенное рекламой…
Туристы? Добрались своим ходом отдельно от экскурсовода? Наверное! Я так и не разобрала.
Потрёпанный Дмитрий Владиславович замер в кресле. Медленно моргнул, вместе с надвинувшимися веками стараясь скрыть весь запал в широченных зрачках. Теперь он выглядел так, словно вмиг возненавидел существование кого бы то ни было, даже самого себя. И на меня уставился… С УПРЁКОМ?!
Да я лишь помогла нам немного ускориться! РАЗ ТАКОЙ УМНЫЙ, ЧЁ НЕ ОТЧИТАЛ?! ПОДЧИНЯТЬСЯ Я, БЛИН, ДОЛЖНА! ЗАЧЕМ ТОГДА ТРОГАЛ?!
Он меня потрогал! Тело ломило, вновь и вновь воспроизводя на коже обхватывающие, наполненные ощущения.
Отдалённо послышался женский голос. Я знала: НАМ КОНЕЦ!
Тихий, вялый голос. Чем-то похожий на… мамин?! Но этого просто быть не могло! Никаких предпосылок к тому, что сюда войдут и застанут нас, НЕ СУЩЕСТВОВАЛО!
Кроме дикой трясучки, вдруг схватившей меня под горло, как школьницу.
Если я сейчас же что-то не предприму, то потеряю сознание!
— Будь здесь! — выпалила я, решительно подбирая шлёпки.
Дмитрию Владиславовичу нельзя показываться на людях с бугром в штанах.
Режиссёр тут же подскочил. Поймал меня за плечи, спровоцировав очередное нашествие мурашек, и нахмурился:
— Не уходи!
Необычно. Я нафантазировала себе всё иначе: будто не я, а он станет переживать за мнение окружающих. Но кто мог подумать, что попасться — НАСТОЛЬКО СТРАШНО?!
— Нас увидят вместе! В таком виде! — залепетала я, заглядывая снизу вверх в практически спокойные глаза.
— Может и не увидят. Не стоит лезть на рожон, — он сглотнул. — Просто останься рядом.
— Эй, меня кто-нибудь слышит? — донеслось опасно близко.
Женщина явно подошла к открытой двери в носу автобуса.
ДА НАМ ХАНА! КАК ДИМА НЕ ПОНИМАЕТ?!
Она бы услышала любые последующие пререкания. Поэтому я молча сорвалась из рук режиссёра, не успевшего меня схватить, и с громким топотом рванула к выходу.
Я ещё не разобралась до конца, ради кого. Ради Дмитрия Владиславовича? Роман со студенткой дорого ему обойдётся! Как бы ни хотелось, не уверена, что картонные людишки проигнорируют наше с ним совместное уединение — это же не имя, на которое всем харкать! А может, я это ради себя? К клейму оторвы я привыкла, но вряд ли вынесу разлуку с режиссёром! ТОЛЬКО ПОПРОБУЙТЕ НАМ ПОМЕШАТЬ!
Две секунды — и я пересчитала ступени, едва не влетев в женщину, намеревающуюся подняться.
Над головой протянулось розовое темнеющее небо.
— Алина?
МЫ ЗНАКОМЫ!
Сначала я обрадовалась.
Чужой запах и очертания — это не мама, да и с чего бы ей здесь появляться? Хотя на фоне перемещений во времени её визит не стал бы для меня потрясением.
Наверное, так проявлялась моя тоска.
Но больше всего я удивилась родимому пятну на подбородке напротив.
Софья в одежде, не сильно отличающейся от той повседневной, что она носила в ВУЗе, тут же оставила скромную попытку заглянуть в автобус. Потёрла глазницы, словно при втором взгляде я могу исчезнуть.
Синяки под её глазами оказались не такими заметными, как прежде, и это был её лучший внешний вид. Сказывался отпуск? Только я не припоминала, чтобы аспирантка добиралась с нами на поезде. Что она здесь делает?
Ещё не зная, как ответить, не спалив своё беспамятство, я схватила её под руку и настойчиво повела в направлении перелеска. Софья и не сопротивлялась.
Сквозь далёкое замедленное шипение, хруст под ногами и долбящийся в ушах пульс я даже расслышала, как она невпопад промямлила:
— Мы… не планировали ехать на экскурсию, но водопады хотели увидеть.
— А?
«Мы»? Хорошо. Что бы это не значило!
Я покрепче сжала её ледяную руку и глянула за плечо. Из-за автобуса как раз стала видна белая иномарка, задние стёкла которой покрывала тонировка. Спереди на лобовом плыли пушистые темнеющие облака, хотя «просвечивающие» кресла, мелькающие от наших шагов, явно оставались пустыми. Кажется, в салоне никого.
Наверное, компания Софьи, пока женщина парковалась, уже ушла к водопадам. Иначе почему аспирантка ошивалась туда одна?
Я резко обернулась к тропе и сощурилась, не обнаружив ни одного отдаляющегося силуэта.
Остатки возбуждения быстро отступили перед разрастающейся необъяснимой тревогой.
— Нарядное у вас платье. — НЕТ! ЗАТКНИСЬ! — А вы почему здесь одна, Алина?
НАЧИНАЕТСЯ!
— Я? Н-не одна! Мы же с группой. Я вас провожу к нашим!
ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО НИЧЕГО НЕ СПРАШИВАЙ!
Впервые в жизни меня затрясло от перспективы солгать.
— Спасибо, — выдохнула аспирантка. — Буду благодарна.
Я обессиленно выпустила её руку, поняв, что робкая Софья никуда от меня не денется. Теперь мы шагали в хрупком молчании: всё дальше от Димы и ближе к тропе в окружении стволов лиственных деревьев. С каждым шагом всё напряжённее.
Обычно наше общение складывалось из односложных вопросов и ответов по поводу пайки плат для электронной собаки. Я принялась судорожно подбирать запасную тему для разговора. Лишь бы Софья больше не рассуждала! Хотя бы вслух! Но последнее, что я о ней помнила — аспирантка ушла с работы пораньше, чтобы отметить годовщину с мужем.
Наклонив голову, я заглянула в её подвыцветшие от компьютера глаза неизвестного оттенка. Опасно спрашивать. Для неё-то время шло по человеческому календарю? Виделись ли мы «за кадром»?! Я не знаю!
Тень под деревьями уже сгущалась, предвещая поздний вечер. Тревожный взгляд замельтешил под ногами, как вдруг наткнулся на чужие босоножки.
Я ему нравлюсь? Такая, какая есть? Или только в платье? А МОЖЕТ, В СЛЕЗАХ…
Остынь, Алина.
Уверенность — хотя бы в том, что мы проснёмся именно завтра — штука, которой дичайше здесь не хватало! С тех пор, как мы с Димоном впервые заговорили друг с другом, я была уверена в единственном: он хренов интеллигент. Но не сейчас! Я НЕ ИМЕЮ ПОНЯТИЯ, КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК! Я лишь чувствую, что он очень мне важен! А самый нужный, волнующий вопрос я ему так и не задала…
Но вместо этого ЗАПРЫГНУЛА ВЗРОСЛОМУ МУЖИКУ НА КОЛЕНИ! Сказать, что теперь я заживо сгорала от стыда, не сказать ничего. И дело не в том, что зрелый он, а в том, что я «малышка». Вытвори подобный разврат Олеся, и как на её фоне будет выглядеть двадцатилетняя девственница, за поведением которой бдит батёк?
От обрисовавшегося продолжения в груди заклокотало. У них хотя бы в росте нет диссонанса…
Уже когда толпа плелась к автобусу в сопровождении гида, обострился мой рассудок. Разговоры, шелест деревьев, прохладный ветер навевали острое ощущение яви, дубасили по кружащейся от сумерек голове: «ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА, ПРИДУРОЧНАЯ»?
Меня посещали всё новые изматывающие откровения.
Дмитрий Владиславович мог увязаться за мной… из жалости. Мог не выдержать сопливой реакции на отказ. Это похоже на него! Однажды ведь уже отговорил меня воспользоваться ножом…
«— Ссышь остаться один, без воспоминаний?
— Нет, просто жаль.
— Меня?!
— Конечно. Вы — живое существо.»
У меня дрогнул подбородок. Чтобы никто невзначай не увидел, я хотела натянуть козырёк пониже. Только трясущаяся ладонь, дотянувшаяся до взмокшего лба, не нашла головного убора. Пришлось прикрыть лицо рукой.
«Надеюсь, эта жизнь и правда ненастоящая… Мне нужно хоть какое-то оправдание». «Будь это реальная жизнь, я бы никогда…»
НИКОГДА.
Чем я руководствовалась, когда решила, что он питает ко мне чувства? С ЧЕГО ВЗЯЛА?..
— Где ты была всё это время? — послышалось вдруг непринуждённо справа. — Ты куда-то отходила.
Я сфокусировалась на блекнущей тропе под ногами. Медленно обернулась через плечо и сощурилась в добренькие глаза сверху.
Божена. Это она накрутила меня по поводу мимолётных взглядов режиссёра.
— Алин?
Только бы не упасть в обморок…
— Отвали! — рявкнула я девчонке и ускорилась. Втиснулась в толпу среди наших и незнакомцев, чуть не хлестнув их косами.
Не дружили никогда, и не хер было начинать!
Зачем только она сунула свой нос?! Дразнила домыслами! Чтобы идиоткой меня выставить?.. Нашлась тоже, гуру отношений! Малолетка из детдома! Со мной дружит, с Шаховой дружит, со всеми дружит — действительно, почему бы не подлизать жопу людям, устроившим мне бойкот по её вине! А МОЖЕТ ОНИ ОБЕ СГОВОРИЛИСЬ?!
Я едва не задымилась от ненависти, вспомнив яблоко в дендрарии…
Мы вернулись к автобусу порознь. Ступни заледенели, но грудь жгло. У порога с распростёртыми объятиями и слишком довольной мордой всех встречала Олеся:
— Поторапливайтесь, ребята. Осталось посетить парк Ривьера.
Чужую часть группы, оказывается, вели две тётки. Они вместе с гидом и водителем начали организовывать подвывающий от одобрения народ. Я вырвалась вперёд, но застопорилась, не дойдя до лестницы. Внутри автобусного салона на ближнем ко входу кресле у окна выделялся мужской силуэт…
Дмитрий Владиславович всегда угрюм. Но какова вероятность, что я войду и обнаружу на его лице удовлетворение? И что оно будет значить…
Я предпочту верить, что любой намёк на ухмылку уготовлен мне не как насмешка, а как внимание. ЕСЛИ, КОНЕЧНО, СМОГУ.
Метнув в светящуюся счастьем сотрудницу несдержанный взгляд, я вбежала по ступенькам…
Теперь даже милые родинки не ослабляли его настрой. Режиссёр сурово смотрел в окно на толпу, повернувшись в профиль. Совершенно расслабленно моргнул, растирая костяшки пальцев на правой руке, которую всегда изучал, как не родную.
Он явно заприметил, что я вошла, но не прилагал и толики усилий, чтобы меня игнорировать. К такому я, растерявшаяся, даже не готовилась…
Холод проник в самые кости.
Еле живая, я задрала нос и двинулась вглубь. Шлёпки на онемевших ногах закрякали по пролёту.
— Побыстрее! Мы немного опаздываем.
Салон наполнился голосами и смехом. Кровь словно бесследно схлынула с задрожавшего тела.
Пустые кресла замелькали в бегающих зрачках, пока я не наткнулась на нужное, на котором…
— Я думала, мы подруги, — внезапно раздалось позади.
Мне пришлось отодвинуться от прохладного скромного прикосновения. Позади уже рассаживались люди, и мы слегка столкнулись спинами. Божена в это время воспользовалась моей обидой и нагнулась в освободившееся узкое пространство между сидений.
Подняла с пола мою кепку, отряхнула и протянула, прикусив губу.
— Это не твоё дело! — подытожила я, вырвав свою вещь и нацепив на голову.
Осмотрелась по сторонам.
Хорошо, если никто не грел уши. Надеюсь, режиссёр не обучал этих картонок своему грёбаному актёрскому мастерству…
Я проверила взглядом нос автобуса. Он наполнился студентами. Включили свет. Тётки окучивали водителя, заводящего мотор. По коридору тащился Ларцев. Дмитрий Владиславович восседал ровно, почти не двигаясь, а Олеся тыкала пальцем и пересчитывала нас.
Последнее, что я увидела, торопливо усаживаясь в кресло к окну, как она вернулась к режиссёру и, уложив ладонь ему на плечо, нагнулась. Шорты натянулись на женственных бёдрах.
Мои зубы скрипнули, а от лютого несогласия точно заполыхало ниже ключиц. Даже в желудке разрастался пожар, иссушающий во рту слюну. Наверное, я была голодна, и прямо сейчас вызывала в себе язву.
Я буквально становилась пепелищем.
В соседнее кресло боязливо опустилась Божена.
— Ты куда опять?
Моя дёрнувшаяся ладонь осталась лежать на дверной ручке. Я шокировано заглянула за плечо.
Всмотрелась в ночную полутьму и тревожно просипела:
— Я…
— Хочешь сорвать репетицию, да? Завтра утром генпрогон!
Божена крепко спала, отвернувшись к стенке, и не издавала ни звука. Её не менее впечатляющий, чем в пригороде, «водопад» свисал с подушки почти до самого пола нашего номера. В углу, изголовьем к балкону должна была покоиться Шахова. Но сидящий силуэт в короткой футболке и трусах скрестил на груди ручища.
Аня молчала слишком долго, чтобы сдаваться. Это неспортивно. А как же бойкот? Я прочистила горло:
— Ты это со мной?!
— С тобой, придурочная! Напиши своему удоту, чтобы заканчивал бухать!
На одно пугающее мгновение показалось, будто со мной говорила сестра.
— ЗАВАЛИСЬ! — выпалила я надрывным шёпотом.
Рома мне никто! И за его косяки я отвечать не обязана! Стоило сесть рядом один раз, как нас тут же мысленно совокупили. НЕНАВИЖУ ВАС, ИДИОТЫ! Ваши детские шутки, намёки и попытки приписать мне Водорослю в собственность!
Я бы сказала, кто из нас ведёт себя не по возрасту, только ведь с ними со всеми, похоже, был солидарен и режиссёр!
У меня не шло из башки, как он молча понюхал бутылку и, возвращаясь, глянул на презики. От стыда ломило даже кости. Как теперь отмыться от этой мерзости? Я ведь не имею к покупкам Ромы никакого отношения!
— У меня нет номера Ларцева! — продолжила я оправдываться вслух. — Нахрен он мне нужен?!
— Ты весь вечер ходишь к нему выпивать!
— НЕТ!
Мы обе шумно вздохнули, а Божена, словно не соглашаясь, протяжно промычала во сне.
Лицо Шаховой с трудом различалось, но я ощутила его презренное выражение. И вдруг настолько растерялась, что позволила заставить себя отступить. Плечи опустились. Ладонь сорвалась с дверной ручки вниз. Босые ступни уже сводило от распространившегося по этажу холода, раздувающего парусом балконную тюль. Тихо скрипнули пружины матраса, стоило мне вернуться к кровати и смирно на неё опуститься.
Нет, в бесчисленный раз, мучимая бессонницей и трезвостью, я вставала НЕ К ЛАРЦЕВУ!
— Отлично. Я буду следить, чтобы ты не уходила. Если понадобится — всю ночь! — донеслось из темноты.
— Дмитрий Владиславович тебя об этом попросил?!
Грудь продолжило сдавливать от неуёмного стыда.
Аня подобрала под себя, наверное, тоже замёрзшие ноги. Сомкнула одну ладонь во внушительный кулак, и её глаза блеснули яростью:
— Нет! Я просто не хочу, чтобы у него были из-за тебя проблемы!
О боже… Она действительно в него влюблена.
Не передать словами, как паршиво забилось моё сердце. Не в унисон с Димоном, а ежесекундно с ещё двумя жертвами его манящего существования.
— А бойкот ты нарушила, потому что он тебя попросил?
Я осеклась, вслушиваясь в исполненное ненависти молчание, донёсшееся из угла.
Значит, правда.
Спасибо, великодушный Дмитрий Владиславович. ТАК ЕЩЁ БОЛЬНЕЕ!
Исподтишка он бросил нас в парке под присмотром Олеси. Сказал и только ей, что у него температура. Что вернётся в отель раньше, а заодно проконтролирует накрыт ли ужин. Я еле совладала с негодованием, когда не смогла отыскать его среди группы. Много-много улыбающихся лиц и ни одного привычно унылого с родинками. Он оставил меня одну в чужом городе, в компании картонных людей! ОН СБЕЖАЛ С ДОЛБАНОЙ НАИВАЖНЕЙШЕЙ РАБОТЫ! И даже по возвращении нас к ужину так и не спустился.
ЧЕГО ОН ДОБИВАЛСЯ, КОГДА НЕ ОТКРЫВАЛ?! Я стучала. Раз миллион, миллиард подходила к его номеру — мне сказали, режиссёра заселили через стенку от нас, — и стучала, стучала, стучала. Представлялась собой или горничной. Когда видела своих в коридоре, давала дёру. Потом возвращалась и прикладывалась ухом к двери: ТИШИНА. Изнутри никто не подавал признаков жизни.
Если в номере его не было — ПОЧЕМУ ЕЩЁ НЕ ВЕРНУЛСЯ? ГДЕ ШЛЯЛСЯ ТАК ПОЗДНО?! Больной, с температурой! А если отсиживался внутри, то обязан был услышать от меня, что он поступает как ОБИДЧИВАЯ ТУПАЯ ДЕВКА!
Но на самом деле я практически признавала: тупая девка здесь только одна.
С каждым часом, лишённая возможности объясниться перед Дмитрием Владиславовичем, я всё напряжённее ворочалась на подушке. В комнате царила глубокая ночь, слышались сверчки и нечто отдалённое, похожее на разбивающиеся о берег беспокойные волны.
Я думала. А если Диме так плохо, что он не в состоянии даже подняться с кровати?
Со временем присползла и засопела даже угрожающая мне Шахова. Вот так легко. Может, она слишком перевозбудилась от того, что режиссёр принял её яблоко в дендрарии. А может, я её вырубила силой мысли, продолжительно пялясь в мрачный угол.
Божена не просыпалась с тех пор, как улеглась в десять вечера. Почти не ворочалась. Она всегда кстати появлялась и вовремя не путалась под ногами. Мы и не собирались мириться.
Сейчас я рассчитывала лишь на крошечную смерть внутри этого мира — провалиться в дремоту и очнуться за несколько месяцев отсюда. В лучшем будущем, чем то, во что я вляпалась. Но нет. Сна ни в одном воспалённом от усталости глазу.
Изоляция. Моё персональное наказание. Если за статуэткой с отколотым ухом, которую я всегда умоляю сжалиться, и вправду скрывалось нечто осознанное, то оно в сговоре с Димоном. Бог сегодня явно не на моей стороне. Забавно, ведь во время поцелуя я думала иначе.
Вдруг, словно бы действительно не наяву, послышались приглушённые звуки струн.
Я одичало вскочила с подушки, жадно вслушиваясь сквозь скрип.
Занавеска невесомо приподнималась от сквозняка. На улице монотонно стрекотали насекомые. И кто-то играл на гитаре «Вспомнить нас».
Первую и третью струну подцепите одновременно. Затем по порядку: вторую, четвёртую, пятую. А потом идёт новый аккорд. Как ваш любимый минорный а-эм, только с баррэ на первом ладу.
Меня затрясло от неутолимого желания оказаться в руках Дмитрия Владиславовича. Это ведь он отвлекал себя от бессонницы через стенку? Если не спала я, то не мог и он. Значит, всё-таки обижался!
ЧТО ПРОИСХОДИТ?
Громче задребезжавших оконных стёкол между нами зарезонировал пульс. На этаже. В чужих номерах. На побережье — там словно подскакивали камни. В висках. В РЁБРАХ, подгоняя и моё сжавшееся от чудовищной частоты сердце спешить выбиться из сил…
Я всё это точно слышала. Не верила, что источник жутких звуков заключён в Дмитрие Владиславовиче. Неужели он так болезненно воспринял мои слова?
Дима прикрыл веки и пошатнулся.
Кровь отхлынула от головы. Я молниеносно кинулась к слабеющему режиссёру, даже не представляя, как смогу его удержать. Он быстро терял сознание, руки опустил вдоль тела, и они безвольно заболтались. Откуда-то очень далеко, будто из морской глубины, раздался зловещий металлический лязг.
Страх парализовал.
Молодость с безрассудством никогда не наводили меня на мысли о том, как могла бы звучать смерть… Этого не может быть. Мы так легко избежали её в семинарной! Я не единожды готовилась скончаться, и даже каких-то пару минут назад предвкушала. Но не серьёзный Дима…
— Всё понарошку! Эта жизнь ненастоящая! Какая разница?!
— Для меня это единственная жизнь. Другой я не помню…
ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ К НЕМУ! ЭТО Я ВИНОВАТА!
В секунду что-то переменилось.
Я не успела предложить ничего взамен. Только ощутить, как над сознанием берёт верх безмолвная, лишающая кислорода паника, и упёрлась ладонью в холодную грудь режиссёра. Но она совсем больше не приподнималась от дыхания.
Все звуки разом смолкли. Комнату охватила грозная тишина.
Даже уши заболели.
КУДА ДЕЛСЯ ПУЛЬС?
Я покрылась крупными мурашками, с трудом придерживая обессилевшего Дмитрия Владиславовича. Его голова мягко опустилась вперёд, волосы упали на лоб, и всё тело стало обмякать, наваливаться на меня.
Он… он… НЕТ!
Руки с коленями задрожали. Биение больше не чувствовалось.
Я до одури сжала его, позволяя нам оседать как можно бережнее. Испытала пронзительную пустоту в черепной коробке, ведь так и не обнаружила под пальцами хотя бы слабых признаков жизни.
В номер насмешливо ворвался жёлтый рассвет. В носу защипало.
Из ниоткуда взялся тошнотворный запах стерильности и… КРОВИ?
— Дим, ты… у… мер?! — Едва я сумела произнести это вслух, спазм горечи передавил солнечное сплетение. Тремор завладел каждым моим атомом. Я сжалась, засипела под гнётом неосмыслимой утраты: — Прости… ПРОСТИ, ПОЖАЛУЙСТА! Я не считаю так… Ты самый дорогой мне человек! Слышишь? Дим… НЕТ! ТЫ НЕ СЛЫШИШЬ!
Пребывая в безграничном шоке, я зашлась рёвом. Сморщилась от невыносимой ломоты и удушья, из последних сил смягчая наше приземление на ледяной пол. Сверху обрушилось его бездыханное тело, а изнутри — неистовое отчаяние. Я не понимала, что происходит. Мне только предстояло понять... Он... он...
ЧТО Я НАДЕЛАЛА?!
Он вдруг вздохнул жадно. В его грудной клетке резко раздалось сердцебиение.
А я вся онемела. Ошарашено, насколько могла, втянула воздух и обмерла, чувствуя как режиссёр зашевелился, лёжа на мне. Не выжидая и секунды, он предпринял попытку подняться… ЖИВОЙ!
По глотке туго опустился ком ложной тревоги. Он застрянет где-то между ноющими рёбрами ещё надолго. Никогда прежде я не испытывала такой сокрушительной утраты, а затем и мгновенного облегчения, обессиливающего до остатка. Заложило уши.
Полностью подавленная, я пыталась собраться в кучу. Чуть не отключилась, когда на задворках сознания закопошилась догадка.
Неужели он… РЕШИЛ МЕНЯ НАКАЗАТЬ? ЗА ТО, ЧТО Я ПРЫГНУЛА С БАЛКОНА? ЗА ТО, ЧТО Я СМОРОЗИЛА! ЗА ЛАРЦЕВА! НО ЭТО НЕ СРАВНИТСЯ С ТЕМ, ЧТО Я СЕЙЧАС ПЕРЕЖИЛА!
Я его только что ПОТЕРЯЛА!
Слёзы полились ручьём по лицу, которого я совсем не чувствовала, закапали на пол.
Дима актёр. Я всё время об этом забывала!
НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Я разогнулась, ища его бесстыжие глаза. Узкие, словно после яркой вспышки, зрачки режиссёра тут же привыкли к утреннему блёклому свету.
Он сбивчиво осмотрел комнату, словно забыл, как она была обставлена.
— СЛЫШИШЬ? ТЫ! — вырвалось сквозь нарастающую одышку. — ТЫ… С… СПЕЦИАЛЬНО, ДА?
ПЛЕВАТЬ!
Урывками глотая воздух, я накинулась на растерянного Диму с объятиями. Мокрым, вспыхнувшим жаром лицом вжалась в его грудь и прислушалась к ровному сердцебиению. Кожа прохладная, но быстро теплела. А под ней глубоко: тук, тук, тук.
Но разве актёры умеют управлять собственным пульсом, останавливать его? Дмитрий Владиславович зомби? ОН ЧТО, ВЕРНУЛСЯ С ТОГО СВЕТА?!
Макушке стало щекотно от пристального взгляда. Свой, расфокусированный, я пугливо подняла вверх, чтобы убедиться: действительно живой режиссёр, не пытаясь бороться с прядями, скатившимися ему на лоб. Он внимательно меня рассматривал.
Янтарные обода, сдерживающие у зрачков оттенок спокойного моря, каким-то образом внешне придавали сломленному Диме улыбчивости.
Я набрала впрок воздуха и не смогла снести его загадочного выражения:
— Хватит молчать! Что это было? Ты можешь объяснить?!
Он пожал голыми плечами. А мне удалось обхватить его торс ещё плотнее, словно у режиссёра оставался шанс ускользнуть.
На голове ощутилась тяжёлая широкая ладонь, а затем и успокаивающее поглаживание.
— Ты меня разыграл, да? — прошептала я.
Хорошо, пускай так. Больше никаких Ларцевых, алкоголя и лазаний по балконам! НИ ОДНОГО ЕДКОГО СЛОВА! КЛЯНУСЬ! Только не оставляй меня… Только не оставляй! ЧТО Я БУДУ ДЕЛАТЬ ЗДЕСЬ БЕЗ ТЕБЯ?!
Дмитрий Владиславович судорожно вздохнул в моих старательных объятиях.
И, наконец, бледно заговорил:
— Я видел… белый свет.
К сожалению, это не отстойная попытка меня перевоспитать. Я не знала, как теперь справиться с мыслью о том, что я буквально убила режиссёра своими словами…
"Я НЕ ПРОЩУ! Раньше меня никто никогда не трогал! Теперь я буду думать о том, что это сделал… САМЫЙ НЕПОДХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК!"
Мои бёдра до сих пор содрогались.
На их внутренней стороне, из-под задравшейся длинной футболки Дмитрия Владиславовича, я рассматривала засохшую кровь. Солнечный свет прорывался через лёгкое одеяло, под которым мы с головой прятались.
Хотя было не от кого. Ни в коридорах, ни на ресепшене, ни на побережье нам не встретилась ни одна живая душа. Странно, но после «приступа смерти» меня мало, что могло удивить по-настоящему.
Ступней касались прохладные камни, а в ногах шипело море. Я испытывала практически умиротворение. И изо всех сил игнорировала тревогу, глодающую рёбра.
Пускай хоть все сгинут из этой реальности! Кроме режиссёра, так чувственно меня… ну… Я даже не знаю, каким словом воспользоваться.
Всё прошло безупречно: то, как Дмитрий Владиславович дотрагивался, как смотрел, как м… мучал меня. Как двигался во мне… За одним, кажется, незначительным исключением.
— Я хочу искупаться, — внезапно объявил режиссёр.
— Конечно.
Пришлось выпустить нагретую ладонь. Я вдруг поняла, насколько крепко её сжимала. После затянувшегося молчания Дмитрия Владиславовича, которым он встретил моё признание, я словно пыталась удерживать его насильно.
Дима похоронил свои актёрские навыки. Не слишком умело избегал заглядывать в мои пытливые глаза. Что бы это значило?.. Придвинулся, тепло чмокнул меня в губы и поспешил вылезти из-под одеяла на улицу.
Я, сглатывая горечь, слушала, как от шагов стукаются камни. Затем его наверняка по щиколотки окатила волна.
А меня окатило свежими воспоминаниями о том, как он, не проронив ни слова, уходит в ванную. Как раздаётся журчание воды из-под крана. Я безвольно плетусь следом подглядывать. Дима прислоняется одной ладонью о кафель у зеркала, а второй… дрочит. И, запрокинув голову с шапкой рассыпающихся волос, спускает несостоявшихся детей в раковину.
У меня снова с силой запульсировало между ног.
Это возбуждающе. Ново, откровенно. Только, кажется, не взаимно… О, НЕТ!
Я позволяла себя целовать, так и не получив ответа. Как навязчивая идиотка выпросила у него футболку. Лыбясь натянуто, лишь бы не подавать виду, что ляпнула что-то слишком важное, уломала пойти на пляж. Я бы хотела говорить не в шутку о свиданиях с ним… Я бы хотела знать, что тоже им любима!
После того, что между нами было, НЕУЖЕЛИ ЭТО НЕ ТАК?!
Я чуть не задохнулась от несогласия. Вынырнула из-под одеяла на пробуждающую прохладу и зажмурилась. Взошедшее солнце слепило, а ветер резво взметнул пыль. На зубах заскрипело.
Крепкая мужская фигура с голой спиной стояла по пояс в воде. Дмитрий Владиславович, наверное, любовался горизонтом.
Он помогал снимать зрительное напряжение, которое режиссёр схлопотал из-за меня?
— ДИМ! Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!
Пожалуйста, не молчи…
Наверное, Дмитрий Владиславович не испытывал взаимности настолько, чтобы терять контроль и признаваться мне в ответ. Поэтому ведь и нравился мне так сильно? Потому что был сдержанным, рассудительным, останавливал меня в шаге от необдуманных поступков или хотя бы пытался… НО ВЕДЬ НЕ ОТ ЧУВСТВ!
Ни за что не поверю, что Дима не понимал, насколько важна для меня близость с ним! Я ведь предупреждала! Если он недостаточно влюблён, ЗАЧЕМ ТОГДА ВСЁ ЭТО БЫЛО?! ОН ЖЕ НЕ МОГ МНОЙ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ?
Он не такой! Нет же?
Я прикусила губу, вновь выглядывая из-за края одеяла. Режиссёр, зачесав пятернёй мокрые волосы, поплыл в сверкающей глади воды. Прямо как в кино. И почему я сейчас не рядом? Не целую горячо в губы... Встала и догнала!
От его футболки, источающей тепло, настолько приятно пахло, что вызывало желание кататься по земле в истерике. Требовать того, что ни один человек не сможет пообещать другому — даже такой весь из себя достойный Дмитрий Владиславович — принадлежать.
Но как-то же вышло, что меня и просить не пришлось! Я ему уже принадлежала! А РЕЖИССЁР МНЕ — НЕТ! Я сердце тут же сжигала в уголь, а он…
Не раз давал понять, что я тороплюсь. Ну конечно. А как можно оставаться терпеливым, когда от чувств штормит? ХОТЬ БЫ НАУЧИЛ МЕНЯ! Откуда взять столько хладнокровности, чтобы притворяться, словно не расслышал признаний в любви? Каким бездушным камушком для этого стать?! А я ведь даже смелости не нашлась повторить! Не хотелось напрашиваться на жёсткий отворот прямо в лицо.
Будто я не знаю, как Дмитрий Владиславович умеет…
Может, он подумал: «Любит меня? Ну ок, пускай». ИЛИ КАК?! ЧТО У НЕГО В БАШКЕ?
От каждой последующей мысли я задыхалась. Накручивала их себе на шею и затягивала потуже вместо кос, с которыми совсем недавно играл режиссёр. Очень путало то, каким правильным он стремился предстать перед обществом, и как вожделенно меня… отжаривал. Несостыковка.
Ещё несколько мерзких помыслов, и я начала думать о том, что Дима и вправду способен жестоко шутить. Умирал ли он по-настоящему? Или сыграл на моих чувствах, чтобы… чтобы меня поиметь. Неужели…
Я осознала, как последние несколько минут в застывших слезах умоляюще пялюсь наверх. Искала там ответы и солнце, чтобы нафиг выжечь себе сетчатку! Чтобы больше никогда не смотреть в сторону хитроумного режиссёра. Но вдруг обнаружила, что прежде голубое утреннее небо кажется каким-то грязным, серым.
Я вскочила, закутываясь плотнее. С трудом вздохнула в порыве поднявшегося пыльного ветра. Воздух оказался обжигающе ледяным. А потом и ноги свело до вырвавшегося из груди визга. Шипящая белой пеной волна накрыла ступни, намочила обувь, брошенную режиссёром одежду и край одеяла, и злобно попятилась, будто готовясь напасть вновь.
Но мы ведь расстелились достаточно далеко от моря… Мы ведь… О БОЖЕ!
То самое ощущение, что охватило меня в номере перед «умирающим» Димой, сжало сердце в тиски.
Я нервно сглотнула. Осмотрелась по сторонам, убедившись, что, кроме нас здесь до сих пор никого. И всё-таки решилась метнуть взгляд на воду. Но там… никого. Тоже…
Я завизжала. Кинулась к одинокому горизонту, вызывая под ногами тучу брызг. Но они быстро иссякли.
— ПОМОГИТЕ-Е-Е!
Нет сил… сопротивляться… потоку…
Я бешено влетела в воду по пояс, погрязла в ней, жадно втянув воздух, и затряслась. Ледяное море наплывало. Встречало меня радушно — поднялось до плеч, тут же окатило по шею и накрыло с головой. Так резко, что я сделала тугой солёный глоток и оторопело всплыла.
То, что хоть немного называлось контролем, исчезло. Ступни перестали ощущать скользкие камни, вынуждая рвано дышать и барахтаться. Парализованная холодом, от которого свело тело вместе с душой, я перекрутилась. И сквозь затекающие в глаза капли, ужаснулась. На сером небе прямо над головой сгущался мрак.
Очень хотелось закрыть глаза и больше не…
НЕТ! МНЕ НЕЛЬЗЯ ТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ!
— Помогите! — захрипела я тихо, и поняла, как ничтожна.
Побережье затонуло. Волны плескались у пальм, но в этот мире словно никому не было дела до разразившегося шторма. Я перевернулась ещё несколько раз. Потеряла ориентацию в пространстве, но всё продолжала искать Дмитрия Владиславовича.
От одинокого шипения вокруг сдавило виски. Заколотило от бессилия.
Дима мучается сейчас. Или… УЖЕ НЕТ? Ему стало плохо?! Он сопротивлялся? ИЛИ РЕШИЛ УТОПИТЬСЯ? ИЗ-ЗА МЕНЯ?! БОЖЕ, ЧТО НЕ ТАК Я СДЕЛАЛА… ЭТО СНОВА ИЗ-ЗА МОИХ СЛОВ?
Всё не может так тупо закончиться! Зачем мы вообще повстречались друг другу?
Тонкая линия воды рассекала пустоту. Димы просто не было. ЕГО БОЛЬШЕ НЕ БЫЛО!
В лицо безжалостно ударила волна, до рези заполонила глаза и ноздри. Снова пришлось сглотнуть, но уже вместе с горькой желчью.
Даже это не смогло бы меня задушить. Я ведь уже умерла. Просто позволяла морю себя забрать…
Оно наплевательски меня хлестало. И так ведь солёное. Но, окончательно захлёбываясь, я точно почувствовала, как жалобно расплакалась.
Знаю, ты не раз уже мне помогал. И делал это слишком часто. Но, пожалуйста, в последний раз… Может, тебе удастся сохранить его жизнь? Я не прошу о своей, только…
— Алин.
Я с трудом приоткрыла опухшие веки. Почувствовала, как мокрую кожу обдувает прохладой и… испугалась сильно, шелохнулась. Потому что ничего не смогла разглядеть.
— Алина, — ласково донеслось прямо у моего уха.
Раздался скрип. Я ощутила, что падаю, и инстинктивно схватилась… за тонкие запястья. Ослепительный белый свет не позволял видеть, кто меня придержал.
Подо мной, сидящей прежде, словно на воздухе, ощутилась мягчайшая кровать.
Мы не в санатории? Не на побережье? А где? КТО «МЫ»?
В ореоле солнца проявились знакомые черты лица.
— Я принесла тебе сухую одежду и обувь.
Заслоняя собой распахнутое окно, из которого веяло приятной, даже несмотря на озноб, свежестью, напротив сидела улыбающаяся Божена.
Длинные каштановые волосы были заплетены в две косы. Её одежда: джинсы, затасканная футболка, словно принадлежали… мне. По неизвестной причине я испытала ошеломление.
Тёплые карие глаза изучали бережно, словно девчонка боялась шевельнуться и случайно выпроводить из меня дух. А я, вытаращившись на неё, просто училась заново дышать.
Гулко глотала залпом воздух.
— Слава богу, ваша подруга находилась поблизости.
В обзоре показалась женщина с накинутым на плечи белым халатом. Родимое пятно на подбородке вынудило меня разинуть рот шире, как рыбёшка, выброшенная на сушу.
Мы втроём находились в больничной палате, плотно обставленной пустыми койками. Одна из них, на которой я себя и нашла, почему-то была мягче санаторской кровати.
Наверное, такие койки могли бы стоять… в раю. Я всхлипнула, едва ли не потеряв сознание от боли в солнечном сплетении, но спохватилась:
— А…
— Он тоже в порядке, — осекла меня Божена, не переставая ласково улыбаться.
Оказывается, я до сих пор давилась слезами. Только теперь в груди что-то разомкнуло, и они обрушились по щекам беспрепятственно.
Я вымученно прикрыла веки. Услышав о том, что Дима живой, я могла бы позволить яростной истерике взять надо мной верх. Она уже принялась потрошить меня мелкой судорогой. Только необъяснимое присутствие аспирантки не давало окончательно отключиться.
Глаза с трудом распахнулись, и через опухшие щёлки я увидела, как нахмурившаяся Софья пялится:
— О случившемся нужно уведомить ваших родителей.
— Нет, пожалуйста, — как могла, умоляюще забормотала я. Растёрла мокрое лицо, которое почти не чувствовала. — Только не…
Все догадаются. Если уже не догадались. Они поняли, что я и Дима находились на пляже вдвоём? Что на это скажет батя? Я даже не знаю, по какому поводу сильнее он выйдет из себя: подвергнуться смерти или проводить время с мужчиной… Со взрослым мужчиной! Похоже, что это похуже смерти.
— Софья Николаевна, отцу Алины нельзя волноваться. Пожалуйста, не рассказывайте. Всё ведь обошлось?!
Голову повело. Я обмякла на кровать и затылком ощутила пуховую подушку. На мне леденела мокрая одежда, стыли косы и, кажется, мозг.
Но я ещё немного поднапрягла встревожившиеся извилины.
Откуда… Откуда Божена знала про здоровье моего бати? И аспирантку лично: Софья ведь из университета, а Божена из колледжа. Я не припоминала, чтобы она ходила на кружок радиотехники…
Когда я успела ей всё рассказать? Особенно про мои чувства к режиссёру! БОЖЕ!
Всё ушло на второй план. Он снова жив. И на этот раз я не забуду тебя поблагодарить… Спасибо, кем бы ты ни был! Большое, человеческое!
Я стиснула челюсти, прерывая накатившую дремоту.
— Не позвоню я, значит позвонит Олеся.
— Если вы не расскажете, она не узнает! — продолжала уговаривать Божена. — Она думает, что я подхватила ротавирус, и меня сопровождают в больнице.
— Олеся тоже здесь? — напуганно шепнула я.
Воркует, наверное, над режиссёром. Мне нужно быстрее у него спросить, зачем он это сделал!
Здесь отсутствовала дверь. Коридор и палату разделял дверной проём. Режиссёр заглянул только после того, как девчонка заставила меня переодеться. Трясущимися руками я натянула на влажную кожу сопротивляющуюся ткань платья и хотела проскочить вперёд Божены.
Но она, уходя, одним безмятежным взглядом приковала меня к скрипнувшей койке. Я, как змея перед факиром, почему-то смиренно осела напротив открытого окна.
Это сон или реальность?
С придыханием и замедленно бьющимся сердцем я слышала: вошёл Дмитрий Владиславович. Половицы похрустывали. Спустя бесконечные несколько секунд он осторожно опустился рядом, и слева, глубже, чем подо мной, прогнулся матрас.
Точно сон. Страшно спугнуть…
Узнаваемый запах близкого присутствия Димы воздействовал убаюкивающе. Норовил ввести меня в глубокий анабиоз под упорно опускающимися веками. Слово единственная моя потребность — убеждаться. Дмитрий Владиславович жив.
От отключки спасали блестящие на подоконнике капли дождя. Я глубоко вдохнула его свежесть и практически позволила себе раствориться в тишине. Даже в коридоре смолк шум. Но шевельнула рукой… случайно наткнулась на тёплую ладонь, оказывается, придвинувшуюся навстречу.
Мы с режиссёром оба заглянули друг другу в глаза.
Его изменились. Я различила в их глубине нечто сентиментальное, что можно было бы назвать трепетом ко мне. Тоже испугался, что утону?
Он ведь умный. Хотел или нет — приручил меня, а теперь понимал, что расхлёбывал то, как малолетка за ним отвержено бросалась. На балкон, в море.
Измождённость Дмитрия Владиславовича, потушившая искру в его зрачках, быстро взяла своё. Я не выдержала:
— Ты хотел утопиться?!
К концу фразы исчез голос.
— Нет. — сурово отрезал Дима. — Даже мысли такой не допускал.
На мгновение он так изумлённо шире распахнул глаза, приподнял брови, что мне стало пробирающе стыдно. Как вообще я до такого додумалась?
Он до сих пор походил на человека, способного отжать нож и запретить обрывать чью бы то ни было жизнь. Сглотнул слюну.
— Я услышал голоса, — видно, что с усилием, признался Дима и вдруг бережно сжал мою ладонь.
— Чьи?
Он пожал плечами в облегающей футболке. Интересно, кто привёз для режиссёра сухую одежду?
— Они всё время твердили что-то о воде. И я почувствовал, что вот-вот вспомню, когда и зачем уже здесь бывал.
— Поэтому ты пошёл к морю?
— Да. Этот знакомый вид не давал мне покоя. Он единственный важный за всю мою прошлую жизнь. Врезался в память.
Вот оно что. Дима или большой ценитель пейзажей, или очень одинокая творческая натура.
Но меня больно кольнуло: вместо увлечённости нашим свиданием режиссёр размышлял хрен пойми о чём.
Я не сдержала усмешки:
— Ну и как? Вспомнил?
— Нет. — Он уныло поджал губы. — Захлебнулся.
Мы продолжили смотреть друг другу в глаза.
Но уже молча, напугано. Дима буквально не впервые «воскресал».
Так уж просто взял и захлебнулся? Не пьяный, не намеревающийся топиться взрослый крепкий мужчина! Мне казалось, Дима не заходил слишком глубоко, а шторм — самая настоящая потусторонняя сила. Море будто ждало его с распростёртыми волнами, особенно после приступа в номере.
— Я видел другую реальность, не похожую на эту, — внезапно сломленно заговорил Дмитрий Владиславович. Он распрощался со своей осанкой и понуро облокотился о бедро. — Вдалеке трасса. Раздавался гул пролетающих мимо машин. Хрустели камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствовался стойкий запах сырой земли. Солёной на вкус земли. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов.
Я слишком сильно вцепилась в руку Дмитрия Владиславовича, зардевшуюся царапинами, и сквозь перехватившее дыхание засипела:
— Что ты сейчас описал? Своё прошлое?!
Он мягко ухмыльнулся, но в следующую секунду оказалось, что сожалеюще поджал губы.
— НЕТ! — отчаянно громко вырвалось у меня. — Нет…
— Возможно, настоящее. Алин, я…
Я ОТКАЗЫВАЮСЬ В ЭТО ВЕРИТЬ! Мы держим друг друга за руки!
По щекам безвольно растеклись горячие слёзы.
Дима не мёртв…
— Я лишь на секунду туда заглянул, — словно оправдываясь, продолжил он, и порывисто пододвинулся ближе. У него дрогнул голос: — Рядом не оказалось… тебя, и я сразу вернулся.
ХВАТИТ! Что он несёт?
Я вцепилась в режиссёра с объятиями, заревела в голос. Всхлип вырвался эхом в открытое окно.
— Я подумал, тебе нужно знать…
— Ты думаешь, мы зомби?!
Поэтому мы не спим? Не едим? Живём в прошлом? ПОТОМУ ЧТО МЫ — ДВА ТРУПА?! КАКАЯ ЖЕ Я ИДИОТКА!
НО ТРУПЫ НЕ СПОСОБНЫ ЧУВСТВОВАТЬ БОЛЬ! Почему так отстойно?! А что чувствуют мои родители? Люба?.. Наконец-то, счастлива?
ХРЕНА ЕЙ, А НЕ МОЯ КОМНАТА!
— Опять ты плачешь. Из-за меня, — Дмитрий Владиславович глубоко вздохнул, но раскашлялся в моих отчаянно сжимающих руках. Не сразу закончил: — А я бы хотел, чтобы улыбалась.
— Всё… н-не так! Обещай, что не умрёшь… Дим! И я н-не умру!
Я задрала голову и впилась в режиссёра требовательным взглядом. По ощущениям лицо стало таким опухшим, словно меня искусали пчёлы.
Режиссёр с силой сжал губы. Кивнул, не глядя.
Фальшиво! Он лишь мечтал подыграть!
— ОБЕЩАЙ!
Димон поднял побледневший взгляд с пола к моим мокрым глазам. Извиняющийся.
Он не сдержал слово… уже. ОН СДАЛСЯ!
— Дим! Я п-попросила последний ш-шанс! — Заикаясь, я прижалась как можно ближе в его утешительные объятия. Выглянула из-за широкого плеча в сторону дверного проёма. Не грела ли там уши девчонка… — Н-нас услышали. За нами следят! Мы не просто так в-встретились здесь, п-понимаешь? Мы как-то связаны!.. Нам нужно п-понять… Давай что-нибудь предпримем! М-может, дело в твоей памяти?.. Я должна помочь! ДОЛЖНА!
НЕ ЗНАЮ ТОЛЬКО, КАК!
— Тише, Алин. Я ничего не могу вспомнить из прошлой жизни, — спокойно повторил он. — И не хочу.
— Зачем тогда позволил себя утопить?! Ты пошёл на голоса, потому что был шанс вспомнить!
Если мы никогда не встречались раньше, откуда тебя знаю я?
Бред какой-то. Сначала Дима говорил, что не помнит буквально ничего. Теперь ему начало казаться, что раньше он меня уже видел. По пути из больницы в концертный зал, где проходила галка, я всё-таки рискнула предположить:
— Я слышала, что человек, в которого влюбляешься, кажется тебе знакомым прежде. Не твой случай?
Дмитрий Владиславович хмуро ко мне обернулся с соседнего сидения автобуса:
— Нет. Дело точно не в этом.
«Нет».
Мы добрались до центра, будто и не знавшего ливня с цунами. Припекало солнце, асфальт источал жар. Под ленивым ветром слабо колыхались ветви пальм. А ещё отстукивало моё беспокойное сердце.
Как перестать задавать тупые вопросы? Дима не понимал намёков, не говорил о чувствах, которых, походу, не испытывал. А это душило меня, лишало кислорода и адекватности.
Изнутри светлого здания с золотой табличкой на входе доносились громыхания музыки. Галка была в самом разгаре. Я терялась в собственных смутных мыслях. Разглаживала мятый после дороги подол платья, пока не перепугалась до чёртиков. Мы ведь добрались сюда лишь вдвоём, правильно?
А ГДЕ БОЖЕНА?!
Снаружи курили молодые люди, и, одичало глядя на них, я поняла, что давно не видела в этой реальности такого скопления людей. Здесь сложно отыскать кого-то конкретного. Правильный до мозга костей Дмитрий Владиславович точно хотел буркнуть что-то об отвратительном запахе, но молча поднялся по ступеням и проследовал за порог. Дверь на входе оставалась открытой. Я бросилась следом, жадно озираясь по сторонам.
Хорошо. Режиссёр плохо чувствовал себя, хоть и находился здесь для того, чтобы присматривать за всеми нами. Ему нужно напомнить, ЧТО МЫ ЗАБЫЛИ ЦЕЛУЮ ДЕВЧОНКУ!
В фойе находилось значительно меньше народу, ведь основная толпа наверняка сидела в зале. Все незнакомцы. Поверить не могу: мы бросили Божену в больнице! Что с моими куриными мозгами?!
Дмитрий Владиславович как всегда ускользал чуть впереди. Свернул влево и скрылся за поворотом.
— ДИМ, СТОЙ!
Я растолкала каких-то перегородивших дорогу девок. Вырвалась из-за нагретого турникета, повторила увиденный маршрут режиссёра.
— Ди… — Догнала. Судорожно одёрнула за руку и остолбенела рядом. — …ма.
Перед нами распростёрся знакомый коридор. Тусклый, устланный линолеумом и ведущий в крыло замдиректора по социально-воспитательной работе. Ведущий в кабинет Дмитрия Владиславовича с Олесей.
Таким незамысловатым образом мы снова оказались в колледже. ЗАШИБИСЬ!
Поездка оборвалась слишком внезапно, но жар продолжил терроризировать лицо. Капля пота потекла по лбу.
В непонятках мы с режиссёром переглянулись: ему всегда приходилось смотреть вниз с задранным носом. Первое, о чём подумала я — хотя бы море его не укокошит. В колледже безопаснее!
Здесь всего лишь имелись ножи, паяльники, станки и электрические стенды.
Навстречу нам из семинарной внезапно вышла забытая в Сочи Божена:
— О, Дмитрий Владиславович! — Я кашлянула и выпустила его ладонь, которой он даже не удосужился меня придержать. — Мы уже украсили зал декорациями. Проверите?
— Дмитрий Владиславович! Почему дипломы тепликов ещё не на подписи у директора?! МЫ НАЧИНАЕМ ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА!
Вперёд стука каблуков нам навстречу хлынуло знакомое приторное облако парфюма. Ульяна Игоревна разъярённо зацокала к невозмутимому режиссёру в вырвиглазном салатовом костюме.
А Димон, оказывается, теперь и куратор? Разве не кураторы этим занимаются?
Я растерянно отодвинулась от Димы, уступая дорогу суетной замчихе со стопкой вкладышей с гербами.
— Живее, — она всучила их режиссёру и принялась подталкивать его за плечо.
В меня угодил безэмоциональный короткий взгляд, хоть немного дающий понять, что Дмитрия Владиславовича ещё заботит моё существование. Затем режиссёр послушался свою начальницу. Двинулся вместе с ней в противоположном от нас с девчонкой направлении, выслушивая новый список указаний.
Я метнулась к Божене. Взяла за руку и тревожно выпалила:
— Ты не обижаешься?!
Заскучавшая девчонка оттолкнулась от стенки и слегка изумлённо приоткрыла рот:
— Нет, конечно. А есть на что?
По коридору пронёсся смех. Сверху спускались студенты.
— Я… я… просто вспомнила Сочи. Когда мы уезжали из больницы, где ты была?
— На галке, — ухмыльнулась девчонка. — Где же ещё?
— О! У меня до сих пор камни остались в мокасах! — Меня вдруг кто-то грубо схватил в объятия, потеребив за плечо. Чуть не до сотрясения.
Так, а ещё по спиртовому амбре я быстро поняла, что это Ларцев, ржущий на половину шараги, снова испортил наш никогда не клеящийся подолгу разговор с Боженой.
Я, дыхнув в сторонку, еле вылезла из-под его тяжёлой руки. Осмотрела красную ленту, надетую поверх белой рубашки с коротким рукавом. В образ выпускника ПТУ входили также пирсинг, джинсы и обувь с местного рынка на босые ступни.
Чтоб он знал! По сравнению с костюмами Дмитрия Владиславовича его гардероб ПРОСТО ОТСТОЙ!
Водоросля пошатнулся между мной и Боженой. Прислонился выцветшей головой к стене и, видимо, решил вытряхнуть сочинские сувениры нам под ноги. Очень приятно!
Его друзья-недотёпы двинулись вниз по лестнице. Наверное, в «курилку», существование которой упорно отказывался признавать директор.
Рома, ковыряющийся в обуви, выглядел мало соображающим, и я невольно представила, на какую свинью походила, когда согласилась с ним бахнуть. Или в некоторые другие моменты своей жизни из прошлого…
— Прошу прощение, леди.
Об линолеум ударился мелкий камушек. Божена следила заинтересованно, поглядывала то на меня, то на Водорослю. А я пялила брезгливо. До того момента, как не остановила взгляд на большом пальце его голой ступни.
На нём была набита татуировка бабочки.
Мне стало резко не по себе. Я уже где-то их видела!
Вот это поворот! Неужели она набила себе такую же татуировку?! Батя свернёт Любе палец. Ощущение дежавю меня окончательно разочаровало. Я не впервые уставилась на разъярённую сестру. На пошатывающегося Ларцева, на выпускной которого она притащилась. Снизошла с универа в шарагу. Тупица… Кто прячет символ любви в вонючем ботинке?!
— Проваливай отсюда! — обратилась Люба ко мне. Явно хотела ещё и обозвать, но в её глазах промелькнула лишь бессильная ненависть. Я припомнила, как успела по ней соскучиться в поездке, и дала себе слово больше никогда так не обжигаться. — Тебя искать заколебались!
Кто?!
— Вы с Алиной знакомы?!
— Представь себе, Ром. Это моя сестра!
Я оторвала от Любы взгляд только для того, чтобы увидеть дурацкое лицо Водоросли.
Мразота. Как и прежде, ни капли раскаяния. На его сморщившемся лбу отпечатался весь мыслительный процесс по спасению собственной шкуры. Поверить не могу, что он мутил с моей сестрой! Ещё и пытался ко мне подкатить…
— Люб! — выдохнула я.
— Заткнись! Я теперь всё поняла! Ты кинула меня одну с платами для проекта и уехала в Сочи с моим парнем!
Её рыскающий в поисках подтверждений взгляд завистливо скользнул по моему платью, которое подарила мама. Я ведь в нём вошла в этот "коридор воспоминаний". Не имело совершенно никакого значения, что теперь я отвечу. НО ЛЮБА ВЕДЬ САМА ПРЯТАЛА РОМУ! Откуда мне было знать, что его положено обходить за километр?
Божена, не ведая, во что ввязывается, вклинилась спокойным голосом:
— Алина влюблена в другого. И предупреждала об этом Рому с самого начала.
Поразительно, насколько девчонка была привержена нашей дружбе. С этого момента я начала бесповоротно верить в её существование.
Хрупкая Божена не испугалась моей сестры, пышущей гневом. У Любы сосуды полопались на белках и подрагивал туго затянутый на затылке хвост. После долгого перерыва в общении мне показалось, что она поправилась, и из-за этого напоминала ту самую девочку с хомячьими щеками.
— Не объясняй ей, — смиренно обратилась я к Божене. — Она всегда винит меня во всех своих проблемах.
Плохие оценки — я повлияла. Не захотели с ней общаться — потому что я мимо проходила. Мало внимания от бати — это я отняла.
За батю вообще шла отдельная битва, которую, как считала Люба, она всё время проигрывала. Она слепошара, отказывалась видеть! Он не относился ко мне особенно или как-то лучше. Батя ругал всех по заслугам. Но наверняка прямо сейчас Люба хотела бы предъявить мне свой излюбленный аргумент: «А ты всегда перетягиваешь внимание на себя»! Только она почему-то молчала до покрасневших щёк.
Я увидела вдруг в её глазах столько боли, что покосилась на лестницу. Возникло жгучее желание сбежать подальше. Чтобы не знать, что Люба способна испытывать что-то кроме презрения… Ларцев, кажется, был не в состоянии даже слегка утешить её. Жался возле стены и быстро трезвел. Я сжала ладони в кулаки. Развернулась и зашагала вглубь коридора, где раньше скрылся Дмитрий Владиславович, но неожиданно получила в спину:
— Не веди себя, как тварь! Тебя не отчислили только из-за меня! Я всё это время паяла, пока ты развлекалась!
Твою ж налево… ДОЛГИ!
Я безвольно остановилась, в ужасе ожидая, что ещё Люба добавит. Несмотря на то, что никак не могла предугадать своё поведение в прошлом или хотя бы доверять сестре на слово, я испытала лютый пробирающий стыд.
Не стоило давать ей повод меня упрекнуть. Тем более допускать эту фурию к паяльнику.
— Завтра утром Софья приедет в лабораторию, чтобы забрать роботов на выставку. Она думает, что все десять штук сейчас готовы и заряжаются!
— Почему она так думает? — фыркнула я, не поворачиваясь.
— Потому что я соврала! — разлетелся крик по коридору. — ВЕРНИСЬ ДОМОЙ! Помоги мне доделать последнюю плату!
По спине пошли мурашки.
Вернуться?.. А где же я была всё это время?
— Ты меня услышала?! Из-за тебя папе плохо! Хватит над нами издеваться!
Я обернулась медленно и перепуганно. Увидела, как тяжело Люба хватает воздух.
На руках встали дыбом волоски, и сердце застучало в глотке.
Внезапно Ларцев отшатнулся от стены и осторожно взял мою сестру за руку. Она не оттолкнула его, продолжила смотреть на меня испепеляюще. Изучая то, как странно эти двое выглядят из-за разнице во внешнем виде и росте — Люба была выше, — я растерялась, но додумалась кивнуть.
Я совсем не помнила, почему не ночевала дома. И не собиралась обращать внимание на фоновую тошноту с головокружением. Это ведь не похмелье?
В глубине сознания маячила грань, за которую я вот-вот переступлю и всё узнаю. Но стоило мне «подойти» вплотную, как она насмехательски ускользала в пропасть.
— Алин. — Божена приблизилась ко мне и наклонилась к уху. Судя по шагам, по лестнице забродили чужие. — Не переживай за вещи. Я передам их позже. Тебе будет лучше вернуться сегодня к родителям.
Разумный совет от девчонки, которую я, походу, впутала в семейные разборки. Я подозревающе принюхалась, не обнаружив вокруг неё и намёка на запах алкоголя:
— Ты права, Божен. Спасибо.
Чувство дежавю рассеялось. А со стороны лестницы внезапно показалась высокая статная фигура со стопкой бумаг.
Дима, возвращающийся от директора, обошёл по кругу этаж и, кажется, направлялся в свой кабинет. Ульяна Игоревна запрягла его по полной, но он шёл медленно и пристально разглядывал Ларцева, держащего за руку Любу. Затем скользнул ничего не выражающим взглядом вглубь коридора, обнаружил меня и вскинул бровями.
— Я буду ждать тебя в зале, — смекнула девчонка и двинулась в направлении лестницы.
Выпивший Ларцев тоже решил увести себя и мою сестру подальше от Дмитрия Владиславовича. Тогда и я зашагала к режиссёру, теперь норовящему улизнуть. Перешла на бег и быстро с ним поравнялась:
— Эй, притормози! Тут никого уже. При мне можно не притворяться, что занят делами.
Да что он за человек? Нас только что телепортнуло на месяц вперёд! Время утекает сквозь пальцы, а ответов нет!
Как же я устала от дежавю! Но это снова оно.
В моих руках тёплая и шершавая рукоятка. К потолку вьётся тонкая струя дыма. Паять для проекта в одиночку, да ещё и вне лаборатории запрещено. Поэтому в моей комнате тихо. Никто не узнает. Сзади мрак, и только на столе светит лампа, отбрасывает жёлтый круг на схему под правым локтем.
Даже под не зашторенными окнами сломался фонарь, и не видно дорогу. Слышится редкий хруст шин.
Я могла бы испугаться, когда обернулась. Если бы только не предсказуемость этого запечатлевшегося в памяти эпизода.
— Ты не успеешь, — заключила Люба, сидя на табуретке позади.
Не весело и не уныло. Совершенно пофигистически.
Я собиралась ответить что-то прямолинейное, наперекор происходящему. Но в момент, когда открыла рот, почувствовала, как произношу по известному сценарию:
— Зачем ты соврала Софье, Люб?
Окей, раз так нужно… Раз от меня всё равно ничего не зависит.
Меньше всего, от кого мне когда-либо приходилось ждать помощи, — от сводной сестры. Как бы нас не роднили, мы вынуждены лишь сожительствовать.
У неё точно имелась причина так поступить, и это не от доброты душевной.
— Слишком много нервов для папы. Я хочу, чтобы он спокойно пережил это лето. И, может быть, к сентябрю твой директор передумает разочаровывать его твоим отчислением.
Раскалённое жало с припоем так и замерло над платой. Капля слетела мимо.
— А ты не видела списки возле расписания? — Я медленно обернулась, чтобы проследить, как Люба злорадно хохотнула. — Мне Рома показал.
Вырвался рваный выдох. Но я всё-таки сделала вид, что в курсах и продолжила ковырять в коробочке тающую канифоль.
Значит, в этом семестре мне не удалось закрыть долги. Сейчас я бы с радостью это сделала, только бы научилась просыпаться последовательно утро за утром, не теряя по пути месяцы жизни.
Интересно, что помешало мне справиться с учёбой в прошлом. Там меня отвлекал явно не секси-режиссёр.
Дима замечательный. Он заслуживал спасения и восстановления памяти. Только я сомневалась, что ему может помочь моя мерзкая сестрёнка.
— Не обязательно тут сидеть, — бросила я и старательно уставилась на область, в которую собиралась посадить микросхему. — Шла бы ты из моей комнаты, Люб.
— Не хочу, — хмыкнула она. — Здесь вкусно пахнет.
Еловый густой запах стоял всюду и наверняка пропитывал одеяло с подушками. Здесь не мешало бы проветрить, надеть маску. Спустя вечер непрерывной пайки от этого приятного аромата могло даже тошнить.
Я резко обернулась на сестру и, к своему быстро разрастающемуся волнению, увидела, как она… смутилась.
— Чё это значит, Люб? «Вкусно пахнет»?!
— Не то, что ты подумала!
ЗНАЧИТ, ТО!
Меня затрясло, и я со звоном швырнула паяльник в подставку.
«Слишком много нервов для папы» — в ближайшее время ему будет не до моих проблем?! У сеструхи нашлось кое-что покруче.
— И давно это с тобой? — прошептала я словно нежелательный диагноз и прикусила губу.
— Я сказала, нет! — прорычала Люба.
«Умыла» побледневшую морду. Уставилась на меня, заткнув рот ладонью. И всё-таки пробубнила:
— Срок два месяца.
Это звездец.
— Не делай такое сраное лицо! Нам по двадцать лет, а не по шестнадцать! Мы взрослые девочки!
— Раз так, почему шепчешь?
Мы обе боязно покосились на закрытую дверь. Через её стёкла просвечивал тусклый свет из соседней комнаты и коридора.
Самой интересно, как с недоучившейся до диплома Любой поступит батя. И с Ларцевым — в пирсинге, краске и с корочкой ПТУ. Это он ведь счастливчик?
— Не сдавай меня! Слышишь, Алин? Если ты расскажешь, это будет палка о двух концах. Ты подставишь и себя!
Я не собиралась. Была до жути напугана, впечатлена откровенностью. Но такой сюрприз и с помощью в тайне долго не продержится! Только чем бы я себя подставила?
Я насупилась, высверливая взглядом эту беременную токсикоманку.
— Папа с мамой верят тебе на слово, — продолжила Люба меня обрабатывать. — Что ты больше не общаешься с…
— С кем?
Она намекающе повела бровями.
Я. Люба. Рома. Три действующих лица. Общались бы мы с сестрой хотя бы уважительно, родители пришли бы в восторг. Но речь ведь про Водорослю?
А мы разве не на собрании пересеклись с ним впервые?
«— Я Роман, — словно само собой разумеющееся выдал он.
— Мы знакомы?
— Теперь да.»
ВСПОМИНАЙ, БАШКА ТУПОРЫЛАЯ! ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ?
Неужели это, блин, важно?
Я поднялась из-за стола и беззвучно подошла к двери. Люба, такая ничтожная, придерживающая живот, плотно обтянутый резинкой домашних штанов, сдавленно пискнула:
— Ты куда?!
— Закрыть.
Осторожно провёрнутая защёлка издала тихий звук, потонувший в разговорах включенного батей телевизора. Я едва слышно вдохнула, подошла ближе к Любе и зашептала:
— Рома знает?
Она мотнула головой. Я бы этому безмозглому опарышу тоже не доверяла.
— Мама?
Конечно, нет.
— Хоть кто-то?
Люба посмотрела на меня жалобно, и я с прицепом рефлекторной к ней злобы, полным отсутствием доверия и глубочайшей растерянностью осознала, что единственная в теме.
Что её сподвигло довериться мне? Замухрышке, которую она гнобила и притесняла с первого дня знакомства. Что ей стоило нагрубить, соврать? Я бы не заподозрила. О таком помыслить невозможно, когда голова занята отчислением.
Люба хочет со мной дружить?
К сожалению, я не зарабатываю и не смогу оплачивать ей походы к врачу, съёмное жильё или подгузники. Даже с алиби перед родителями не помогу — от офицера в запасе не скроешься. К чему рисковать такими откровениями, раз я не имею никакой практической пользы?
Я сглотнула кислую слюну, переполнившую рот, и забегала взглядом по тёмному полу.
Общение с Боженой меня научило кое-чему. Только я бы не стала сближаться с Любой. Не думаю, что это безопасно.
Бывает, когда близок к пробуждению, силой воли влияешь на сон. Пресекаешь все ужасы. Я надеялась, наконец, «свернуть» на светлую линию и увидеть родителей. Но вдруг очнулась в ночи от оглушительного телефонного звонка. Его эхо разлетелось куда-то вперёд, в глубину и далеко за спину.
Мрак, словно выкололи глаза. Запах сырости, влажное тепло неприятно касалось кожи.
Я громко сглотнула и решилась наощупь залезть в карман спортивок. Там настырно вибрировало по бедру. Только руки, оказалось, сжимали что-то объёмное и ребристое.
По вспотевшему лбу стекла капля.
Засунув прямоугольную вещь подмышку, я протиснулась за мобильником и случайно его выронила. Тот громко ударился об пол. Ослепил лицо, оставшись лежать под ногами горящим экраном вверх.
Треснул, но продолжал звонить.
Я попривыкла к резкому свету и пиликанью, словно в ужастике. Обнаружила, что штукенция в моих неуверенных руках — плата, и боязно нагнулась за телефоном.
Теперь он был влажный, извалявшийся в какой-то луже неопределённого происхождения, пыльный, с хрустящим битым стеклом, но до сих пор недостаточно мощный, чтобы осветить всё пространство вокруг.
Что это за место? Воняло плесенью.
Я поднесла динамик к уху, так и не разобрав имени звонящего.
— Алло? Кто это?!
Надеюсь, не Безухий. Он молчаливо наблюдал за нами с Любой с тумбочки этой ночью.
Любимый голос-радио ответил размеренно:
— Алин. Я их отвлёк и забрал ключи. У тебя есть минут пять, не больше. Жду на втором этаже.
Я взволновалась от восторга.
— ДИМА!
Эхо заставило съёжиться. ОН ИХ ОТВЛЁК, чтобы это не значило! Я так соскучилась! Я иду к тебе… Двинулась прямо в темноту, не разбирая дороги.
Под ногами захрустело и зачавкало.
— Дим… а где я?
Он растерянно помолчал. Мне показалось, что вписываться в реальность значительно позже режиссёра — плохой знак. Наше прошлое больше не едино?
— Ты посреди ночи проникаешь в ВУЗ через заброшенный переход от колледжа.
О, класс! У дирика так много поводов меня числануть. Не хватало лишь пробраться в шаражные «катакомбы»!
Все знали, что в этих подвалах складировали курсовые и дипломы студентов времён Сталина. А ещё лет пятьдесят назад здесь находилась университетская баня. Как будто до сих пор топили — на лбу проступил пот.
Что-то упало справа, задребезжало. Я дёрнулась бесконтрольно. Зажмурилась и ускорилась.
Страшнее только водиться с живыми людьми. С детдомовскими или такими как Люба.
Я скорее от стыда воспламенюсь, чем признаюсь режиссёру в том, что о себе узнала! Клянусь, это никак ему не поможет, только опозорит меня! Кого угодно отпугнёт, тем более такого сноба… Нет, он самый лучший! Боюсь только, узнает и… открестится от меня!
Вы очень невоспитанная девушка. Подобное поведение в обществе — неприемлемо и аморально.
В памяти всплыло забавное воспоминание, как в автобусе Димон порывисто наклоняется к моим губам. А потом и в санатории, в его номере, обнажённый… Боги! Я всё-таки не была уверена, что Дмитрий Владиславович не планировал меня перевоспитать. И, когда он осознает, как я успела на него повлиять, нам понадобится карета скорой помощи. Без шуток. Может, пока ещё не поздно, открыть ему глаза?
— Ты помогаешь мне сюда проникнуть, — шепнула я в трубку после неловкой паузы. — Почему?
Он, не колеблясь, ответил:
— Ты сказала, от этого зависит твоя жизнь. Мы обязательно её спасём.
Я так сказала? Дима точно улыбнулся на том конце. Теперь я сожалела о двух вещах: о том, что не могла это сиюминутно увидеть, и ещё о его словах.
Снова не те, что я так ждала с замиранием сердца. Хоть и достаточно решительные, чтобы я ощутила себя в безопасности.
Живот вдруг пронзила боль. ЗАРАЗА! Я во что-то влетела и сморщилась, сдерживаясь от вскрика. Кажись, перила лестницы — выход близко.
— Ты ждёшь меня у лаборатории, да? — просипела я, крепче сжимая хренову плату. — Двести четырнадцатая…
Надо же! Помню.
— Верно. С тобой всё в порядке?
— Да! Я бегу к тебе, Дим! — Я прижала телефон к уху плечом и отчаянно облапала нечто перед собой. Нашла ручку. Память мне не изменяла: это дверь, ведущая на цокольный этаж главного корпуса универа. — Охранник на посту?
— Их двое. Они делают обход.
Я потянула на себя тихо скрипнувшую дверь и запустила на ступени холодный зеленоватый свет.
Раздался свист и пружинистые шаги.
— Алин, слышишь?
Слышу. Это охранник из шараги, который как-то запер нас в семинарной… Он и здесь подрабатывает? Волосы встали дыбом от необъяснимого холодка, скользнувшего по позвоночнику.
Меня не отчислят! Меня не отчислят! Меня не отчислят… НЕ ПОМОГАЕТ!
— Он рядом, — констатировал Димон. — Я понял. Не бойся, я с тобой.
— Открывай лабу, — почти беззвучно прошептала я в надежде, что режиссёр разберёт.
В трубке за моим диким стуком сердца донеслось обнадёживающее шевеление.
Мне бы только вбежать по лестнице. Преодолеть коридор, залететь за открытую дверь и оставить плату. Пускай Софья поутру сама разбирается, почему десятый робот накануне выставки не собран! Потом, правда, нам нужно будет выбраться отсюда с Димоном без происшествий. Но ведь это проще, чем вскрыть вузовскую аудиторию?
Пугающий неторопливый свист зазвучал совсем близко.
Любопытно, а если Дмитрий Владиславович попадётся, его уволят из колледжа? Со мной-то исход очевиден. Только я его не помню. Знать бы наверняка, чем всё закончиться, чтобы не испытывать страх зазря…
А хотя, нет! Не надо! Если окажется, что нарастающий мандраж внутри оправдан, я с ним не совладаю! Слишком жестоко осознавать, что подходишь к плохому финалу, и быть не в состоянии ничего предпринять.
Люба родит, ей окажется несладко. Тогда ведь её точно бросит Ларцев? Ему ни к чему ребёнок. Надеюсь, дитё не переймёт мою детдомовскую судьбу, а то у него все шансы. С большей вероятностью и меня отчислят. Не хочу даже предполагать, как это воспримут родители, батя… Пойду работать туда, где берут с оконченным школьным образованием и где не слышали о моих выходках. А как же Дмитрий Владиславович?
Издали виднелся ключ, вставленный в замочную скважину. Я топила по длинному коридору мимо запертых аудиторий, в которые, видимо, мне никогда не суждено было попасть в роли студентки университета. С противоположного конца под ноги кидался лунный свет. За приоткрытой створкой лаборатории оставалось темно, но внутри ждал Дмитрий Владиславович.
Мышцы ступней и икр ломило от того, с каким усердием я пыталась ускориться и одновременно не издавать громкого топота. От рваного дыхания саднило в глотке. А позади не слышалось больше ни единого звука — оторвалась. Или у меня заложило уши?
Еле справляясь с головокружением, я юркнула за металлическую дверь с табличкой «214» и позволила себе шумно втянуть воздух. В глазах чуть не почернело.
Дальше в оборот меня заботливо взяло дежавю.
Тесные рабочие столы загажены тряпками, кусками проволоки и россыпью маленьких железок. От тройников на тумбочках заряжались готовые роботы-псы. Совсем как игрушки для маленьких детей. На двух из них, белых, ещё не обтянутых плюшевой тканью, и пугающих горящими зрачками неотрывно смотрел режиссёр.
Он сидел спиной ко мне, демонстрируя безупречную осанку. На единственном в лаборатории окне с мутными стёклами и распахнутой форточкой стояла решётка: её тень падала на мужской силуэт.
Настолько обездвиженный, что я извиняющейся покашляла, желая пробудить Дмитрия Владиславовича от некомфортной тишины.
Он плавно обернулся ко мне. Изнеможённо убрал волосы со лба. И с опечаленных глаз снял… очки? Давно их не носил! А сказал, что они исчезли «в забытье». Я грузно выдохнула, ощутив, как высоко задрались плечи. Попыталась сглотнуть, хоть и во рту пересохло.
Не может быть. Но я не впервые видела здесь Диму. Каким образом однажды он уже присутствовал в вузовской лаборатории ночью? Как говорят, разбуди меня, и я расскажу — но не билеты по электротехнике, а этот самый миг! Режиссёр признавался, что видел меня раньше, а я не поверила…
Но значит, Дмитрий Владиславович ошибся по поводу работы? Он был устроен у нас раньше в колледже! Мы знакомы ещё с прежней жизни, раз оказались здесь снова вдвоём?
Не понимаю только, какая причина послужила этому в прошлом.
— Дим?!
Он встал и сбивчиво приблизился, явно желая что-то спросить. Но, наверное, совсем не то, что вырвалось:
— Слышишь? Охранник свистит.
Я съёжилась. Сфокусировалась на звуках снаружи, которые прежде не осознавала.
ЧЁРТ! Правда! Привела сюда хвост!
— Шухер! Уходи срочно!
За двумя сразу не побежит — не разорвётся!
— Пойдём вместе! — Суровый Дмитрий Владиславович до нестерпимой боли схватил меня за ладонь и силком поволок к выходу.
ОГО! Я чуть не уронила плату и пискнула:
— Нет! Беги сам, а я его отвлеку! Что-нибудь придумаю!
Не зря же мы всё это затеяли? Ещё секундочку… Почти получилось! Да почему Дима так резко заупрямился?!
Пульс задолбил по перепонкам. Руки заныли. Я выкрутилась и подскочила к тумбе. Положила плату рядом с двумя псами, которых, наверное, помогала собирать Люба из-за моего отсутствия. А сверху прикрыла первой попавшейся тряпкой. Очень глупо и неправдоподобно! Неужели Софье не найти такую объёмную деталь в собственной лаборатории накануне выставки? Но что мне оставалось?
У незачехлённых собак глаза горели яро, словно маленькие фары на трассе. Завораживающе и неестественно.
— Пойдём, Алин!
— Да почему ты ещё здесь?!
— Я не хочу оставлять тебя одну! Быстрее!
— ПРЯЧЬСЯ ПОД СТОЛ! — прошептала я, заходясь мурашками от тяжёлого дыхания, раздавшегося уже почти у выхода.
Дмитрий Владиславович послушался. Мы вдвоём быстро засели лицом к лицу под ближайшей тесной столешницей. Упёрлись плечами в перегородку соседнего рабочего места. Я крепко стиснула ткань мужской рубашки на боках, чтобы не грохнуться, наклонилась вперёд, а Дима одной рукой прислонился к полу, над которым повисли мои косички. Второй — крепко сжал меня, уберегая от падения.
Он слишком редко ко мне прикасался, чтобы я реагировала спокойно. Вырвался тихий вдох.
— Она там! Ключи с вахты украла!
ЗАРАЗА! Они же остались в двери…
— Уголовница малолетняя! — пригрозил второй голос и зазвучал более глухо: — Звоню ментам?
НЕТ-НЕТ-НЕТ! Всё посыпалось! Директор будет в ярости! На каком месяце Виолетта Сергеевна? Ей нельзя волноваться! Я же обещала, что всё улажу! Лысому дядьке в фуражке — тоже! Батя не должен узнать, что мной занялась полиция! Тут не только у него — у мамы сердце не выдержит!
Нельзя сдаваться! Нужно придумать правдоподобную легенду! Нужно выручить хотя бы Дмитрия Владиславовича!
Он настороженно прислушивался и грустно поглядывал на меня, хмуря брови.
— Мля! Щас прям! Только не в эту смену! Я заколебался воду перекрывать… Больше не пойду сюда вызывником. Мне надо выспаться, завтра опять на работу. Пускай Пашок утром разгребает.
Перекрывать воду? Поэтому их двое?
В переходе правда было сыро.
— В смысле?
— Коромысле! Пойдём закроем подвал.
— А с девчонкой-то чего?
— Не пойму, о чём ты! Это крысы забежали, — с издёвкой ответил первый охранник и засвистел.
Я вздрогнула в руках Димы от оглушительного дребезга железной двери. Послышалось бряцание ключа в замке, а затем и тихий смех.
Нас здесь закрыли. Типа в мышеловке! КАК В ТУ НОЧЬ В СЕМИНАРНОЙ!
Дмитрий Владиславович едва успел шевельнуться. Он явно собрался раскрыть своё присутствие и задержать охранников, но я подалась вперёд. Настырно заткнула его раскрывшийся правильный рот языком и призывно заюлила.
Во-первых, нам повезло. Наверняка найдётся способ выбраться отсюда без свидетелей до утра, когда сменится охрана. Или хоть очнуться спустя пару месяцев в будущем. А во-вторых, задержаться наедине — неплохая ведь идея? Но неужели он этого не хотел…
Нам выпал шанс остаться здесь вдвоём неспроста.
Я судорожно задышала от накатившей тяги к ласкам Дмитрия Владиславовича и крепче обняла его за напрягшуюся шею. Он сглотнул. Вынужденно наклонился ниже, поддаваясь моим бешеным попыткам убедить его расслабиться. Но не так охотно, как я себе представляла... Ну же, Димон! Что с тобой происходит?
Видимо, нам обоим было, что скрывать друг от друга. Там, где начинались воспоминания Дмитрия Владиславовича, иссякало его актёрское мастерство и норовил произойти катаклизм.
На этот раз я чувствовала, как он разрождается прямо в моей вздымающейся от стеснённого дыхания груди. Я сидела на столе и разрешала взрослому мужчине, солгавшему, дважды испугавшемуся признаний в любви, себя целовать. Дима делал это трепетно, приникая к губам, скулам, шее. Постепенно уходя в надрыв, от которого сводило в рёбрах. Он щекотно вдыхал мой запах и сам пах волнующе. Сжимал так, словно жаждал окончательно объясниться, но лишь одними бестолковыми прикосновениями. Как Дмитрий Владиславович не понимал? Этого недостаточно, хоть и вводило меня в забытьё. И оттуда Дима достал свои очки?
Они лежали на тумбе позади режиссёра и почему-то со временем начали сверкать успокаивающе тёплым оранжевым светом. Иногда мне удавалось на них взглянуть через опускающиеся от натиска чувств веки…
Такого оттенка была краска на моём полуобнажённом теле, когда Божена заставила неприступного Дмитрия Владиславовича помочь с моим огненным гримом. Или так горели лучи софитов в театральном зале — вместе с возлюбленной принца. А может, так полыхали мои щёки в семинарной в ту ночь, что пришлось разучивать с Димой песню…
Ладони Дмитрия Владиславовича, пробравшиеся под кофту, источали огненный жар. Мяли меня за талию, грудь, стискивали кожу и как будто подрагивали от усилий. Не признавайся Дима в любви ещё хоть тысячу раз, я бы всё равно яростно надеялась на её существование между нами, хоть и расстраивалась до скрежета зубов. Я знаю, что очень тупая, знаю. Но настолько же и безмерно ему преданная!
В следующий раз мне нужно найти для Димы такие слова, чтобы он НЕ СУМЕЛ СДЕРЖАТЬСЯ! Донести, что без его искренних признаний, без доверия, я потеряю ориентир в жизни. Я умру как частица общества и обо мне станут судить только по прошлому — я приютовский зверь, бегающий на четвереньках. Я буду драться и грызть, пока не превращусь в чистую агрессию. Неужели он и тогда сможет равнодушно помалкивать? МНЕ НУЖНО ЗНАТЬ!
Я чуть не плакала, но вторила извивающемуся языку Дмитрия Владиславовича. В груди саднило от неудовлетворения, смешавшегося с помрачением. С немалым усилием я разомкнула веки и запечатлела этот момент. Как Дима с опущенными подрагивающими ресницами старается над моим ртом, вместе с тем скромно нося свои нежные родинки. Пряди его волос, блестящие в слепящем свете, гладили мою разгорячённую кожу. Я никогда и ни в кого так безоговорочно не влюблялась.
Тревога, терзающая тело, то разрасталась, то отходила на второй план. Мы оба сильно возбудились в горячих забвенных объятиях. Вдруг послышался тихий-тихий отдалённый треск.
Словно мы затаились у костра.
Я бы не стала прерываться на такую мелочь, и уже практически погрузилась в свой самый счастливый сон, но Дима ослабил поцелуй. Распахнул глаза с завораживающими янтарными бликами, похожими на крохотные осколки. Уставившись на них, я нестерпимо сладко зевнула. Меня будоражило, клонило в дремоту, а воздух, что я с усилием втягивала, как будто не наполнял саднящие лёгкие.
Почему-то стало очень светло, как днём. Но за решёткой на чёрной улице всё ещё зияла тусклая луна.
Дима обессиленно прислонился лбом к моей щеке, и я ощутила, что он весь горит. В нос ударил из ниоткуда взявшийся еловый запах канифоли. Глотку защипало от холодка, а затем и спёрло дыхание. Тошнотворные ароматы жжёной пластмассы перебили всё моё обоняние. Я закашлялась, из-за чего Дмитрию Владиславовичу пришлось распрямиться.
Тогда я увидела его, пошатнувшегося, окружённым заревом и взвизгнула.
— ПОЖАР!
Я спрыгнула со столешницы, одурело одёргивая Диму за руку. Только сейчас поняла, что нас двоих бросило в испарину не от страстных поцелуев. От искусственного едкого запаха норовило наступить удушье. Режиссёр обернулся к тумбам позади себя. Полыхало то, что ещё слегка походило на роботов, стоящих на зарядке. Прямо на наших щиплющих глазах шкафчик над тумбой превратился в факел, озаривший каждый угол лаборатории.
Это оказалось величественно, грандиозно страшно.
В одно мгновение Дима оказался у двери, где висел огнетушитель. Встряхнул его, хмуря брови. Я даже не успела подумать, что это плохо, когда Дмитрий Владиславович проскочил впереди меня к тумбам, направляя сопло на пламя.
Но за щелчком рычага последовало ровным счётом…
НИЧЕГО!
Заходясь по́том, изнутри я поледенела.
— ДИМ?! ОН СЛОМАН? ОН НЕ ЗАПРАВЛЕН? ЧТО С НАМИ БУДЕТ?! ЧТО…
Я истерично заверещала, прикрывая немеющий нос рукой.
— Ничего страшного.
Хладнокровный Дмитрий Владиславович отложил бесполезный огнетушитель. Схватил меня за вовсю задрожавшие плечи, задержался вселяющим уверенность взглядом в глазах и мягко оттолкнул к двери.
— Отойди подальше, Алин. Зови на помощь.
Не до конца соображая, как теперь изрекать изо рта речь, я попятилась назад. В руках Димы оказался стул, в следующую секунду с грохотом выбивший роботов из розетки. Я вздрогнула. Она заискрила, как фейерверк в сочинском парке аттракционов. Ненасытный огонь сошёл с укатившихся истлевающих болванок и тут же кинулся пожирать соседнюю тумбу.
Дрожащей рукой я нащупала в кармане телефон.
Сенсор не отреагировал на мои бешеные нажатия. Не срабатывала кнопка включения. Растрескавшийся в сахар экран не оставлял надежды до кого-то дозвониться. Я судорожно выдохнула в ладонь и попыталась урвать по основание сжимающихся лёгких воздух, который стремительно исчезал. Дмитрий Владиславович захлопнул форточку. Быстро спустился с подоконника, поймав мой беспомощный взгляд:
— От сквозняка быстрее распространяется огонь.
Окно с толстенными прутьями решётки осталось за мужской спиной. Следующим шагом Димы стало отключение вытяжки. Лишь когда она перестала гудеть, я осознала, что та работала всё это время, раздувая пламя. Но кто её включил?
Глухой крик разрывает грудь. Пульс: монотонный, ухающий. Пробуждающий. Назойливо стучит в перепонках.
От жара щиплет кожу, а по вискам стекает пот, словно в адской плавильне. Я приподняла брови и ощутила стянутость на лице. На сухом лице.
И на этот раз я видела продирающийся сквозь веки, слепленные от слёз, реальный свет. На этот раз я слышала тихий писк и до трясучки боялась открыть глаза, чтобы встретиться с жизнью.
— Она приходит в себя! Артериальное давление?
— Сто на пятьдесят семь.
— Мало!
— Алина! Вы что-нибудь чувствуете? Вы нас слышите?
Я не хочу никого слышать.
— Можете что-нибудь произнести?
Нет. Никогда ещё я не испытывала подобного опустошения. НИКОГДА! Мне нечего сказать.
— Алина! Если вы меня слышите, попробуйте пошевелить рукой.
Я попробовала лишь задержать дыхание в надежде, что слишком слаба и сумею так себя придушить. Но спустя одно замеревшее мгновение начала хватать воздух и, обезумев от этой пытки, распахнула веки.
Люди в белых халатах и масках окружали меня, словно держали в плену подбитого зверя.
— Осторожно! Без резких движений, — один из них уложил меня, оказывается, вскочившую, на неохотно промявшуюся позади влажную подушку.
Лёгкие начали вздыматься от частого дыхания, а инородные трубки зацарапали глотку. Затылок, спина неподъёмно тяжёлые, затяготели сквозь больничный матрас будто к самому фундаменту. Нагретое одеяло скрывало моё тело от чужих заинтересованных взглядов, но отходящими от онемения животом и ногами я ощутила, что лежу абсолютно голая.
— Сможете говорить?
Полубредовое состояние. Моё тело было мне чужим. Я всё ещё теряла отрезки времени, но осознавала, что так чувствуется реальная, настоящая жизнь. Так дышится воздух с запахом антисептика, так при продолжительной паузе от движения ноют кости. Так вхолостую без него бьётся сердце…
Я слегка прикрыла веки, от чего обзор на палату поплыл и потерялся в слипшихся ресницах. Виделось только его милое лицо.
— Я в другой реальности, не похожей на эту, — внезапно сломленно говорит Дмитрий Владиславович. Красивый, влекущий дотронуться, но почему-то такой далёкий. Он прощается со своей фирменной осанкой и со мной будто тоже. Мягко ухмыляется: — Здесь раздаётся гул пролетающих мимо машин. Хрустят камни под шинами. Над головой — шелест и… чувствуется стойкий запах сырой земли. Солёная немного. Холодно, промозгло. Глубоко. И почти не слышно шагов. Здесь спокойно, только… только нет рядом тебя.
Я заелозила, как раздавленный жук, и замычала от боли, борясь с толстой трубкой в сжавшейся гортани:
— Он умер?
— Пытается что-то сказать… Позовите завотделения!
ОНИ НЕ ПОНИМАЛИ! Слёзы растеклись по щекам. Задыхаясь от бессилия, я глубже уткнулась спиной в подушку. В рёбрах полыхало, выжигало, мучило. Врачи забегали по палате и последнее, что мне довелось увидеть через болезненный прищур — маленькое белое платье с жёлтыми ирисами, что так нравилось Диме. Оно висело на спинке стула напротив моей койки и запечатлелось ярким пятном под опустившимися веками. Мне его подарила мама…
Мысли опеленала пустота.
Пустота.
Гораздо позже я вновь очнулась в этой дрянной жизни, когда в палате смеркалось. Задержала дрожащее дыхание: на койке с двух сторон сидело два мало узнаваемых человека.
Она полностью поседела. Красные глаза под несмыкающимися веками поблёскивали, давая знать, что она ещё жива. Пальцы напряжённо царапали кожу у ногтей, отрывали заусенцы. Мама осторожно дышала через приоткрытые растрескавшиеся губы, пока не заметила, что я тоже на неё смотрю. Тогда медленно моргнула, будто испытывая увиденное на предмет галлюцинаций.
Справа, спиной к ней затаилась сгорбленная девушка со страшно опухшим лицом. Она убито разглядывала что-то в окне, и признав в ней сестру, я подавилась, громко закашляв.
Я ещё не была в силах мыслить. Только реагировать на уровне животных инстинктов. Её кепка, выпавшая из ведра в угаре, почему-то пугающе мельтешила в памяти.
— Доченька…
Я ощутила свои ноги. По ним пронеслись стягивающие кожу мурашки. Такого обращения в свой адрес я не слышала с десяти лет, и в тот же миг уверенно решила, что ошиблась с пространством и временем.
Зажмурилась, умоляя об облегчении мук.
— Доченька, — повторилось тихо-тихо. — Какое счастье, что ты жива.
Не понимая, почему, я ощутила обжигающие щёки и шею слёзы. Будто чужие, будто кто-то мне их вложил в щиплющие без моего ведома глазницы.
Этого уже немало для неверия. Но я почувствовала скромное прикосновение к левой ладони и не смогла сглотнуть. Подобное выходило за рамки нашего с мамой общения. Она сама их установила, однажды меня лишившись. Наверное, я попала в ад. Меня так пытают.
Темп сердца ускорился. Запульсировало в висках.
— Ты жива, — не веря, повторила мама.
Я жива, что бы это ни значило. Я испытывала телесную боль в груди, вдыхала больничный запах и заключала в себе непреодолимое, коматозное опустошение. Я не понимала, зачем здесь нужна. Время бежало в непривычном темпе.
Мне чего-то остро, до нарастающей истерики, что вот-вот вырвется наружу, не хватало.
— Расскажи, если можешь, как ты себя чувствуешь.
Не открывая глаз, я вдохнула через рот, и не обнаружила трубок. В горле всё ещё саднило. Я заговорила, но без голоса. Надеюсь, она разобрала:
— Тяжесть в груди. Мне очень больно… Мне не хватает…
— Воздуха? Люб, открой окно пошире!.. Ты отравилась угарным газом. Какое-то время тебе ещё будет больно. Моя маленькая…
Мама заплакала. Услышав это, я не выдержала, разлепила веки, ощущая, что она не собирается разжимать мою руку.
Когда Люба смиренно послушалась, матрас справа приподнялся и койка скрипнула. Я потерянно проследила за сестрой.
— Давно? — единственное, что я смогла произнести, сглатывая горечь от маминых слёз.
— Ты провела в коме три недели.
— Стойте. А где батя? — я задышала чуть чаще, пытаясь сообразить.
Он бы не смог удержаться, пришёл навестить. Я его знаю! Что-то случилось…
У мамы забегал взгляд. Её губы не шелохнулись, когда стало слышно:
— Спокойнее. Тебе нельзя испытывать новых потрясений. Сейчас с ним всё в порядке. Его перевели из реанимации. В отделение кардиологии… всё позади.
Это Люба произнесла, вернувшись ко мне на кровать. Кровь в венах похолодела. Я не сумела найти в себе сил заглянуть в красные глаза напротив.
— Инфаркт. Всё из-за меня.
Всё, как и говорила Люба…
— Ошибаешься! Папа не знает, что с тобой случилось. В ту ночь я просто не выдержала и рассказала родителям про…
Любина рука с короткими обкусанными ногтями легла на живот. Быть того не может!
Я обмакнула сухие губы. Кажется, закровоточили.
Мама в вакууме. Истошно делала вид, будто не слышит, а я поморщилась. Не могла поверить: то ли в не причудившуюся мне беременность сестры, то ли в её откровение, на которое решиться всё равно, что кинуться в пропасть.
В этом я не винила Любу. Мы с ней всегда боялись отца, но по-разному. На неё легло бремя старшей сестры. Родной дочери по крови, а значит, жертвы обстоятельств, вынужденной терпеть страх папы обделить младшую, сводную дочь вниманием. Люба боялась потерять его с концами.
А я — лишь разочаровать настолько, что не заслужу и одного доброго взгляда. Мама повстречала сурового, но справедливого мужчину. Мне без конца было стыдно перед батей жить «неправильно». Это моя роль!
Но теперь по выкрутасам Люба побила все мои прежние рекорды. И, может быть, даже жаждала поквитаться… Снова в темноте вдруг прикрывшихся век промелькнула эта дурацкая кепка с кружка пайки. Что она делала в ведре лаборатории?
— Я пойду навещу вашего отца, пока ещё не закончилось приёмное время. Хорошо? — Я раскрыла глаза и увидела над собой мамино жалобное лицо. Её морщины, скривившиеся брови, напряжённые губы. Я знала, что она до паники боялась увидеть, как мне станет хуже, но всё-таки нежно поцеловала меня в лоб, чем вынудила изумлённо распахнуть рот. — А вы побудьте вдвоём.
НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЭТО! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ С НЕЙ!
Мама мягко отпустила мою ладонь и тихо-тихо вышла из палаты.
Замерев, я наблюдала за давно знакомыми хлёсткими волосами, завязанными на затылке. За красными щеками, красными белка́ми и прямыми, даже немного смотрящими вниз ресницами. В мрачных глазах сестры не разобрать, может ли она быть настоящей убийцей.
Но кто-то же оставил вытяжку в лаборатории включенной? Использовал второй респиратор и бросил на столе. Кепка. Эти детали запечатлелись на подкорке. Люба — одна из тех, кто до последнего работал над проектом — сподвигла меня доделать плату, чтобы отнести в ту же ночь.
Тогда откуда ей знать заранее, что произойдёт пожар? Это поджог? Люба, отличница электротехнического факультета, подготовила те несколько плат, что затем оказались в собранных роботах.
У меня затрясся подбородок.
— Ты обманула меня.
— Нет! — тут же среагировала она и порывисто придвинулась ближе. — Папе правда лучше! Но ещё нужно находиться под наблюдением. Ты здесь ни при чём! Не вини себя…
Я не то имела в виду. С трудом продышалась, лёжа на твёрдой подушке, и проследила за тем, как сестра испуганно застыла. Она словно бы тоже теперь обнаружила в моём вопросе тот самый, нужный смысл.
Мы из одной семьи. И даже я, проведя год в зверинце, не представляю, каково толкнуть человека на смерть!
— Алин… — у Любы глаза заблестели от слёз. — Хорошо, что ты жива. Пожалуйста, прости меня, если сможешь.
— За что?!
Сердце замерло на мгновение.
— За то, что случилось с папой. За то, что я сказала тебе в ту ночь перед тем, как ты ушла. Я не могла перестать думать все эти недели о том, как отвратительно поступила. Впервые я почувствовала, что не увижу никогда больше не только его, но и тебя… — Люба откашлялась, чтобы вернуть исчезнувший голос. — Тогда, десять лет назад, я была маленькой ревнивой сукой. Я не понимала до конца, что творю. Но не сейчас! Ты, я, мама и папа. Мы одинаково ничто без него и… без тебя! Умоляю, прости за мой поступок! Я сожалею, что всё так вышло…
Истекающая слезами Люба обрушилась к моей руке и приложила её к своему горячему лицу. Я не ожидала таких слов. Затруднилось и без того тяжёлое дыхание.
Не сразу поняла, что речь о её признаниях в моих затянувшихся детдомовских приключениях. Она не собиралась отправлять меня на смерть… Слава богу.
Стало даже горько из-за своих мыслей.
— Не гноби себя, Люб. Думай о ребёнке, — как можно искреннее произнесла я, но, кажется, слишком хрипло, чтобы она услышала.
Люба стиснула мою руку и подняла подавленный щемящий взгляд:
— Ты прощаешь меня?
Ох, блин.
— Да. Не реви.
Намокла простыня рядом с пальцами.
— За эти три недели ты как будто повзрослела, — зачем-то сказала она дрожащими губами и попыталась унять слёзы. — А хочешь… хочешь я принесу тебе ванильное кофе из автомата?
— Нет, спасибо.
— А… я там в вещах положила сникерс.
— Тут нельзя такое, — выдала я на опыте когда-то просмотренных сериалов.
Лишь бы отделаться от внезапной заботы.
— Ты похудела. Ты всегда была дырищом, но это уже перебор, Алин. Тебя даже насильно через трубку не накормить.
Я глянула на тумбочку, где стояли домашние плошки и стеклянная бутылка. В ней плавало нечто неаппетитное, пюреобразное, неопределённого происхождения.
Люба ещё сильнее сжала ладонь. До боли. Впервые беспокоилась обо мне как сестра или даже как молодая мамочка. Ей очень хотелось проявить внимание.
Это немного пугало.
— Сейчас меня не волнует тело. — Я остановила взгляд на платье, висящем на спинке стула. — Но, наверное, оно бы и вправду болталось на мне. В Сочи не покрасоваться.
— Т-ты слышала, как мама тебе рассказывала?! — ошеломлённо выдохнула Люба.
В коридоре красные круглые фонари. В пролётах между арками в общие палаты — скамейки. Слышно было, как бабушки спорили о политике, а кто-то кряхтел и даже плакал. Дверей нет. Двери есть только в палатах реанимации, которую отделял от ожогового отделения стол дежурного врача и табличка «проход закрыт».
У меня хоть и не было ни малюсенькой царапины, сдавали лёгкие и отваливалась спина. Медсестра сказала, это из-за длительной неподвижности. Поэтому я бродила от окна до стола дежурного и часто, обессилив, присаживалась рядом на пустой стул.
— Помните? Вы обещали проверить. Его зовут Дмитрий Владиславович, — тихо допытывалась я. — Фамилию не знаю.
Но меня давно уже игнорировали.
Два телефона громко разрывались на весь коридор. Молодые и не очень люди в белых халатах рассекали между палат и процедурной. Санитар развозил на металлической тележке обезболивающие. Ножницы, бинты. От кафеля на полу исходил холод. Я продолжила блуждать из стороны в сторону, шаркая тапками. Это наименьшее зло, что способно нарушить тишину. Даже ночами здесь было громко от стонов и тиканья часов.
Пациенты плакались медсёстрам, изливали непрошенные души. У тех, наверное, уже атрофировалось чувство сожаления, иначе как можно снести это бесконечное нытьё. «ВЫХОД», — написано большими зелёными буквами над порогом к лестничной клетке. На него часто поглядывали все причастные к этому заведению.
Ещё и жарко, как в пекле костра. Лето. Стёкла занавешены пелёнками. Гудел ионизатор и моя голова, накрытая колючим серым одеялом. В бессчётный раз я встала со скрипнувшей койки и поплелась к дежурному.
— Проверьте, пожалуйста. Дмитрий Владиславович. Есть такой в этой больнице? Пожалуйста.
Не утруждая себя поиском, врач ответил:
— Нету-нету. Идите в палату. К вам сейчас поднимутся.
Стоило мне несогласно приблизиться, как он схватился за спинку «гостевого» стула и со скрежетом потащил его в процедурную, чтобы убрать. Это значило, что дел сегодня ещё больше, чем невпроворот, и я снова подошла не вовремя.
Снова.
Какова вероятность, что нас отвезли в разные больницы? Ноль. Над столом висел график не только с фамилиями, но и дежурными больницами. В ту ночь экстренно принимали только здесь. Если Дима не получал лечение, то он… он…
Иногда меня захлёстывало горе, словно всё уже решено. И я оплакивала его изо всех сил. Потом умывалась в туалете, красная возвращалась в коридор и продолжала слоняться, пока от усталости не принимались подгибаться коленки.
Мама вышла на работу. Заходила раз в два дня в вечернее время. Зато Люба навещала меня каждый день: утром и вечером. Я ждала, когда смогу держать марку на протяжении хотя бы минут пяти, чтобы вместе с ней дойти до палаты бати. А пока он думал, что я в отъезде из-за учебной конференции.
В выходные здесь стало совсем уныло. Никто никого не ждал и даже врачи ушли с поста в обед. Тянулся всего лишь четвёртый день после пробуждения в этом мире. Четвёртый день без него. А как будто четвёртый год.
Могло показаться, что я смотрела в окно, придерживаясь за подоконник. Но я жадно повторяла в мыслях те моменты, что мне «причудились» в коме. Его поцелуи, ласковые прикосновения. Взгляды, гитарный перебор и наша ночь в санатории…
— С днём рождения! Хорошо, что вы живой! — выпалила Люба.
— Благодарю.
— На афише выглядите моложе! Сколько вам лет?
— Не стоит задавать подобные вопросы чужим людям.
— Зря! — угрожающе донеслось из кабинета. — Очень зря! Надеюсь, вы понимаете, что теряете!
Хлёсткий кожаный ремень, стальная бляшка. Под расстёгнутым чёрным пальто простой серый свитер. Выше. Белый воротник, голая шея… Небрежная щетина и мрачные скулы. Преступная шайка милых родинок, захватившая в заложники мужественные черты.
Я злобно уставилась на него исподлобья и… внезапно схватила за запястья. Мужчина ошарашенно отпрянул, высвобождая тёплые руки и манжеты рубашки, за которые я уцепилась. С одного отлетела пуговица и застучала по деревянному столу.
— Алина, что вы делаете?
— Проверяю! Привидение ты или нет!
Знакомый голос, раздавшийся позади, с трудом вернул меня к больничной реальности:
— Если родится девочка, назовём её Алина. Это не я придумал, если что!.. Эй, ты чего плачешь?!
Ларцев поставил на пол шуршащий пакет и растерянно провёл ладонью по выбритой голове.
После получения шаражного диплома ему было не отвертеться от службы. Вот, что, наконец, сподвигло его избавиться от зелёных мочалок. Люба в слезах рассказала. Одна из немногих новостей, которую и от бати не скрыли, чтобы хоть чем-то порадовать. Я уставилась на Ларцева.
— Не ожидал, что ты так растрогаешься. Люба сегодня проходит обследование, не успевала тебя навестить. Поэтому попросила меня. Пока я ещё в городе…
Я изучала Рому новым, непривычным самой себе взглядом, пошатываясь у подоконника. Не могла отличить, что в моих воспоминаниях подсознательные игры, а что действительность.
Он тоже пялил как-то неловко, кусая губу.
— Тут гостинцы. Свежая одежда… Как себя чувствуешь? — слишком мягко поинтересовался он.
И вдруг рискнул взять меня за руку.
Изо всех имевшихся сил я схватила Ларцева в тиски, ненавистно прорычав:
— Обидишь мою сестру, и я выпущу тебе кишки!
МЕРЗОСТЬ. Он и вправду между нами метался?!
— Понял, — бесповоротно согласился Рома без споров и кивнул. — Не думал, что вы настолько дружны. Тебе, кстати, привет.
— От Любы?
Я оттолкнула его и с дрожью выдохнула.
— От чертей. Твоя мама не разрешила детдомовским навещать тебя.
Голова резко закружилась от того, что я услышала. Вновь нащупала подоконник, часто моргая, и попыталась вонзиться взглядом в одну точку на тёмном потолке.
— Эй, ниндзя! Ты чего?! Тебе плохо?
Рома их знает… ОН ЗНАЕТ ИХ ВСЕХ! Рома тоже оттуда. БОЖЕ МОЙ! Вот, в чьей компании я пила всё это время!
За меня взялась изматывающая головная боль. Она не позволяла обдумать всерьёз то, что Рома никогда не был знаком с Боженой Смирновой, и бушевала каждый раз, когда я старалась вспомнить её точные очертания. Шутка это или галлюцинация, но возымело на меня колоссальное впечатление. Унять боль таблетки не помогли. Нужно было как-то продержаться в приёмные часы после обеда — медсестра сказала, что ко мне наведалась «группа поддержки».
Мучаясь несколько жутких минут ожиданием, я придерживала голову и покачивалась на скрипучем матрасе. Только не детдомовские… только не они.
Четыре пациента безобидно дремали. Одна я в жаркой палате сжалась от трескучего холода.
В дверном проёме показался слабо узнаваемый кудрявый человек. Сразу бросились в глаза его бледно-голубой взволнованный взгляд, кипельный халат и блестящее обручальное кольцо. А затем и трое девушек, осторожно входящих следом…
Это не черти. ВОЗМОЖНО, ХУЖЕ!
Увидев карие радужки, я мимолётно воспряла, но тут же обнаружила ярко накрашенные губы. В палату вошла Олеся. Её появление я ещё как-то могла бы объяснить, но не Шаховой в нежно-розовом платьице, выглядывающем из-под халата. Третья худощавая незнакомка со стрижкой, похожей на шляпку гриба, сторонилась поодаль. Разглядеть её толком я не смогла.
Повисла неловкая тишина. Раздавалось сопение.
В качестве приветствия я умудрилась лишь отпустить затылок и смятённо уставиться на кудрявого мужчину.
— Я Алексей Александрович, — тут же вкрадчивым низким голосом пояснил он, явно распознав моё беспамятство. Присел рядом. — Твой куратор.
Чего ещё я не помню?!
— Где Виолетта Сергеевна?
— В декрете, — ответил он, словно извиняясь.
Я замерла, исподтишка изучая Алексея Александровича. Молоденький. В ухе кольцо, под глазами заметные синяки от недосыпа.
— Я думала, так выглядит «неприязнь»…
— Нет. Это не неприязнь. Это глубочайшее несогласие с тем, что не можешь поцеловать любимого человека.
ТОЧНО, ОН ЖЕ ЕЁ МУЖ!
Значит, Виолетта Сергеевна занята ребёнком! У меня появилась волнующая, дарующая облегчение надежда на то, что Алексей Александрович не стал расстраивать Вилку происшествием в ВУЗе. Снова передряга. Снова при деле малолетняя уголовница Бирюкова.
Я с дрожью выдохнула, положив руку на грудь.
— Мы подумали, что тебе будет повеселее, если мы тебя навестим, — бодро заговорила Олеся. Одна бабушка в глубине палаты недовольно отвернулась к стенке. — Тут крекеры, йогурт, бананы. Медсестра сказала, чтобы ты побыстрее съела скоропортящиеся продукты. И… тут ещё твой телефон. Он больше не нужен следователю.
Услышав последнюю фразу я потеряно проследила за тем, как Олеся укладывает пакет на тумбочку. Плечи невольно задрались.
Бывают ДПСники, полицейские. А бывают следователи… Это те, что в детективах расследуют уголовки? Убийства?
Меня бросило в холодный пот.
Олеся со своей дурацкой взрослой симпатией к Дмитрию Владиславовичу всегда выглядела почему-то слишком счастливой. Я никак не могла сопоставить присутствие в учебном заведении следователя, ужас, что мы с режиссёром испытали, и её растянутые в улыбке губы.
Может быть, она виделась с Димой и знает, что он живой?
Молниеносно я испытала такой обволакивающий расслабляющий прилив облегчения, что едва ли сдержалась от слёз. Они тепло намочили веки, и мне тоже захотелось улыбнуться. Только вот снова в голове закрутился «следователь».
— Вы навещали Дмитрия Владиславовича?! — выдала я с шаткой верой в то, что он где-то поблизости.
— Кто это? — слегка нахмурилась Олеся.
Моё сердце оказалось на грани того, чтобы остановиться. Будто даже кровь остолбенела в венах.
— Это… сотрудник лаборатории при университете, который тоже…
Алексей Александрович не договорил прискорбным тоном, но Олеся, перебирающая прядь волос, понимающе промычала в ответ.
Сотрудник лаборатории? Я закрыла похолодевшее лицо ладонями и сжалась. Как же я сразу не догадалась?!
ДИМА ТОЖЕ РАБОТАЛ НАД ПРОЕКТОМ! ОН ИЗ УНИВЕРСИТЕТА!
ОН ВСПОМНИЛ ОБ ЭТОМ ТОЙ ПОСЛЕДНЕЙ НОЧЬЮ, КОТОРОЙ МЫ ПРОНИКЛИ В ЛАБОРАТОРИЮ!.. ДИМА СИДЕЛ ЗА РАБОЧЕЙ ТУМБОЙ, КОГДА Я СПРЯТАЛАСЬ ОТ ОХРАННИКОВ ЗА ОТКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ! ВОТ, ПОЧЕМУ Я ИСПЫТАЛА ДЕЖАВЮ!
Я всё поняла... Я поняла! В реальности Виолетта Сергеевна действительно за меня заступилась перед директором. Я была вынуждена участвовать в соревнованиях, в веснушке и паять текстолиты... Просто моя «дружба» с чертями не позволила мне довести дело до конца. И я поступила безответственно, когда готовила плату в последний день перед отъездом научной группы в Москву! Я думала, что по-тихому проберусь в университет, оставлю плату и сниму с себя ответственность, а Дима... Дима в ту ночь остался в лаборатории накануне выставки! Из-за меня! Из-за того, что десятый робот не был собран! ЭТО ТАК НА НЕГО ПОХОЖЕ! ДИМА ЗАСНУЛ В ЛАБОРАТОРИИ, А Я В НЕЙ СПРЯТАЛАСЬ ОТ ОХРАННИКОВ! Вот, как мы впервые встретились! Я подняла непослушный взгляд на Олесю, которая только что призналась, что не знает Дмитрия Владиславовича. НУ КОНЕЧНО! Никто в колледже с ним не был знаком, кроме Ульяны Игоревны! Потому что она вышла на него через Виолетту Сергеевну и её мужа! Они знакомы, потому что все работали в ВУЗе! Дима выбрал «взяться за голову», посвятить себя чему-то поважнее театральных постановок. Но там, в нашей совместной реальности он говорил мне, что чувствует себя на своём месте... Следующее осознание накрыло меня тьмой. Веки сами собой опустились, ладони накрыли лицо, ведь я не могла перестать думать: почему? Почему Дима забыл всю свою прошлую жизнь?! ВОТ ОНО! Это оказалось так запредельно просто, что я поджала губы, сожалея, что не додумалась раньше: всё это время он жил ту жизнь, что понравилась бы его родителям. Ему совершенно нечего было помнить. Как далеко он зашёл в своей правильности? Насколько отчаялся, что единственное воспоминание, тронувшее его сердце...
— Вы маленькая, — наконец, безжизненно прохрипел режиссёр. — Вы очень маленькая, — повторил он размеренно, втаптывая меня с головой в безысходность.
— Я могла бы носить каблуки…
Я поняла, что в конец захожусь слезами.
— Пожалуйста, уходите. Только через дверь.
Нет!
— Я поступила так, потому что ты сделал вид, что я пустое место!
— Вы не пустое место! Мы были на людях.
— Они ещё оставались снаружи!
— Вам недостаёт терпения!
— А ТЕБЕ?! ЗАЧЕМ ТЫ ЦЕЛОВАЛ МЕНЯ?! ТРОГАЛ?
У Дмитрия Владиславовича заходили желваки. Он задышал часто, рвано, умыв себя ладонью и перейдя на машинный тон:
— Я прошу за это прощение.
ЧТО?
— Не прощу! Теперь я буду думать о том, что это сделал… САМЫЙ НЕПОДХОДЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК!
Пульс, как удары кувалдой, застучал в стены, пол, потолок. Задребезжали оконные стёкла, забились камни на пляже. Всё здание буквально содрогалось от биения сердца режиссёра.
Дима прикрыл веки, пошатнулся, быстро теряя сознание. Он, тяжёлый, в моих руках, безвольно опускался к полу. Откуда-то очень далеко, будто из морской глубины, раздался зловещий металлический лязг.
В номер насмешливо ворвался ослепительный рассвет. В носу защипало. Из ниоткуда взялся тошнотворный запах стерильности и крови. Прорвалась тишина, от которой заболели уши. А сердце в его ледяной грудной клетке… остановилось.
— Ты точно справишься с этой информацией? Дмитрий Владиславович пережил клиническую смерть.
Тошный холодок передавил горло. В рёбрах засела неизлечимая, истончающая ниточки нервов дрожь.
Крепкая мужская фигура с голой спиной стояла по пояс в воде. Дмитрий Владиславович, наверное, любовался горизонтом — единственным нужным воспоминанием, что пробудил в себе из прошлого.
Я позволяла себя целовать, так и не получив ответа. Как навязчивая идиотка выпросила у него футболку. Лыбясь натянуто, лишь бы не подавать виду, что ляпнула что-то слишком важное, уломала его пойти на пляж. Я бы хотела говорить не в шутку о свиданиях с ним… Я бы хотела знать, что тоже им любима!
Но Дмитрий Владиславович издевался. Продолжал играть со мной и будто специально бесследно растворился среди разбушевавшихся волн.
— В его лёгких скопилась вода. Мне очень жаль.
Господи…
— Он всё время на тебя смотрит, — внезапно шепнула Божена. Хихикнула, уставившись в ноги, и начала перебирать ровные волосы. — В поезде — смотрел. На вокзале, когда отходили за пирожками. Когда грузили вещи. И даже сейчас. Всегда, Алин. Всегда.
У меня неприятно закружилась голова от воспоминаний о её доброй улыбке. От того, как тихо, избегая разрушительных последствий, можно любить человека издалека и довольствоваться лишь жалкими крохами внимания.
— Ты очень его привлекаешь. Но он порядочный и ни за что не пойдёт против норм общества или собственной совести. Без веской причины.
— А я бы ради него пошла! Только какая нужна причина, кроме дикого притяжения к человеку?
— А может, этого лучше не знать?
До сих пор я боялась признаться себе в том, кто такая Смирнова Божена. Почему она безусловно прощала мой характер и дружила бескорыстно, искренне. Так, как я не сумела ей отплатить. Единственный вывод, в котором не сопротивлялась моя душа, на который я была способна — Божена та, кто меня предупреждала. Она знала гораздо больше, чем положено молоденьким студенткам колледжа. Она знала о нас с Дмитрием Владиславовичем и знала, чем это кончится.
Исхудавшее тело Димы лежало неподвижно. По пояс его укрывало одеяло, а за плечи — ожоги, при виде которых в моих жилах словно застопорилась кровь. Заложило уши. В животе и груди мерзко защекотало.
Беспробудно темно. Только свет от неуверенного медленного пульса на экране давал разглядеть синяки от игл. На шее… что-то устрашающее. Трубка уходила прямо в горло, в отверстие между ключиц. Эта хлипкая конструкция удерживала Дмитрия Владиславовича где-то между реальностью и могилой, что он так красочно однажды мне описал. Солёная слеза скользнула к уголку моему скривившегося рта.
Он… он… то ли был привычно серьёзен, то ли ухмылялся. Потому что неисправимая я забралась к нему ночью в реанимацию? Или, может, Дима сожалел о том, чему уже не суждено случиться? МОЙ МИЛЫЙ, ЛЮБИМЫЙ ЧЕЛОВЕК!
Я упала на колени перед его койкой и медленно коснулась подушечками пальцев не реагирующей руки. Ледяной пол, ледяная кожа. И сердце внутри трещит как расходящаяся на осколки глыба льда. Тело передавило неподъёмной болью.
Вечно в костюме, рациональный, по-мужественному спокойный. Дорожащий жизнью, и так беззащитно не мог к ней вернуться! У Дмитрия Владиславовича впали щёки. Отросла щетина, или, наверное, уже борода. А прикрытые веки не желали показывать те удивительные искристые радужки, прежде жадно рвущиеся к рабочим документам.
Лишь родинки остались на память. Но и их заволокло пеленой скапливающихся в моих глазах слёз. Я ТАК ВИНОВАТА ПЕРЕД ТОБОЙ!
Всё, что тебе пришлось вынести — здесь и в той реальности — из-за меня. Охранники заперли нас, потому что я спряталась за открытой дверью лаборатории. Смерть в операционной — из-за того, что я обвинила тебя в ужасном поступке, который ты на самом деле не совершал. Я ГРЕЗИЛА ТВОИМИ ПОЦЕЛУЯМИ! Даже сейчас, упиваясь презрением к себе от собственных мыслей. Это было прекрасно и обоюдно. И в конце концов ты просто пожертвовал собой в пожаре, чтобы уберечь меня от удушья и ожогов.
— Алина, неужели я тебя вижу?! Как же я соскучился по этим косичкам!
За пару недель пребывания в больнице замученный, но всё-таки причёсанный, всегда строгий батя на этот раз улыбался, разглядывая моё лицо. А я любовалась им, прикованным к кровати одними внушительными угрозами его лечащего врача. Хоть инфаркт отца и остался за кадром моей комы, я никогда не избегала волнений на этот счёт. Я узнала о рисках ещё до проваленных экзаменов в ВУЗ, и затем каждая моя провинность сопровождалась страхом вызвать у него приступ.
Сейчас, сидя у койки бати, я клялась перед существующим Богом, что позабочусь о его выздоровлении. Ни один волос у него не поседеет из-за моих выходок.
— Оказывается, ты теперь активистка, участвуешь в научной конференции, — прервал молчание отец. — Деловая. Эх, не вовремя меня подкосило...
— Нашёл из-за чего париться, бать. Разве можно подгадать инфаркт?
— В моём случае он был неизбежен, — кисло ухмыльнулся он явно в адрес Любы. Чтобы выжить, отцу пришлось смириться с тем, что он так скоро станет дедушкой. Наверное, это не так уж и плохо, как он себе представлял. Посмотрим. — Ты мне лучше скажи, почему ты такая костлявая стала. Я тебя просил хорошо учиться? Просил. А как учиться, когда нет сил? Совсем тебя в поездке не кормили?
— Да это от нервов, бать.
Я скрестила худые ноги, на которых болтались джинсы и ласково заглянула в его обременённые пережитым глаза. Беспокоился за меня даже сейчас. И я ведь не соврала. Герой детства, вызволивший меня из заключения, чуть не ушёл, не попрощавшись.
— Честно говоря, мне и самому здесь не нравится. Как в тюрьме. На третий день заболел, поднялась температура. Медсёстры относятся пренебрежительно, лучше бы вообще не приходили. А я не знаю, как им объяснить, что при виде белых халатов у меня поднимается давление… Фобия такая. Врач заставляет пить, хотя я за всю жизнь ни капли!
— Ты же знаешь, это для сосудов. Всего чайную ложку!
Он осторожно перевернулся на бок, собираясь поспорить.
Забавно, что для бати спиртное — проблема. У Любы гены хорошие, а мне жалко, что я не его биологическая дочь.
— Я буду просить перевести меня в военный госпиталь!
— Чё?! — вылетело невольно. Я прочистила горло и подобрала не такую вызывающую интонацию, тревожно пододвинувшись на стуле поближе: — Тебе нужен покой! Зачем мотаться по больницам?! А как мы тебя перевезём, ты подумал? А навещать? Госпиталь ведь на окраине…
Батя проходил там обследования сердца.
— Чепуха! Я иду на поправку. Медленнее, правда, чем эти… дуры в халатах хотели бы. Но верно. Навещать меня не нужно, лучше приглядывай за сестрой. И ешь, пожалуйста, хоть что-нибудь. А то я буду еду тебе откладывать с завтраков.
— Фу. Лучше ты сам свои каши ешь, — улыбнулась я, и батя засмеялся.
Наш план успешно работал, ведь отец и не догадывался, что я тоже на этих кашах сидела. Я внимательно следила за каждым его полудвижением и обратила внимание, как «бравый офицер запаса» слегка покраснел, пытаясь спрятать в кулак кашель.
— Воды?
— Закончилась. Только коньяк и остался!
Я посмотрела на батю с укором.
— Что?
— Вода закончилась, и даже некому принести? Я сейчас спущусь вниз, куплю, а ты больше не думай о выписке! Делай, что говорят врачи, они… хорошие люди.
Не принимая возражений, я встала со стула. Направилась к выходу из палаты и, обернувшись, помахала отцу. В моих словах уместилась толика корысти. Я и сама не поняла, как она просочилась. Почувствовала уже её мерзкую горечь на языке и скривилась. Ещё не сформулирована до конца задумка и не ясно, как мне удержать батю на контроле. Но его присутствие здесь… НЕТ, Я НЕ ХОЧУ ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ!
Я лишь желала ему скорейшего выздоровления. Отцу не стоило совершать переездов в таком состоянии!
Повторяя эту мысль как мантру, я не заметила, как спустилась по лестнице на этаж, смежный с поликлиникой. Сновали люди в бахилах. На мне они тоже были. Тихий неразборчивый гул голосов тянулся из регистратуры. Осмотревшись, я отыскала бумажку со стрелкой, на которой было написано «буфет» и двинулась влево по коридору.
Я желаю ему скорейшего выздоровления. Я желаю ему скорейшего выздоровления.
Очередь. Выпечка. Морсы. Компоты с плавающей на дне курагой. Овощные салаты в тарелках и большая кастрюля с супом, в которой плавает половник. Пахло как в детском саду.
— И что мы здесь делаем, Бирюкова?
Я вздрогнула, оборачиваясь на строжащий голос, и спутанно осмотрела мужское лицо. Мы виделись с моим лечащим врачом всего несколько раз — один из них вообще в реанимации, когда я только очнулась. И я всё время пытливо оценивала, он ли ко мне пришёл или нет. Никак не могла запомнить.
И всё-таки, в этот раз меня потревожил он. Взял поднос, а одну руку недовольно уложил на бок. Мы оба продвинулись чуть вперёд по очереди. Похоже, стоит объясниться:
— Здравствуйте. Меня медсестра пустила навестить отца в кардиологию. Он не знает, что со мной произошло, и я это скрываю, чтобы не усугубить его состояние после инфаркта. Вот, приоделась, покупаю ему воды.
Врач смягчился. Приподнял стекло и достал на поднос стакан.
— Понятно… Выглядите сносно. И анализы ваши после выходных проверили. Когда будем выписываться?
Я поперхнулась и, кажется, врезалась в чью-то спину.
— И-извините… А уже надо?
— А вы не хотите домой? — Врач положил на поднос булочку рядом с компотом. — Уже можно. Так быстрее пойдёт процесс выздоровления.
Я предвидела такой ход. Стиснула губы. Дело в том, что ночи субботы и воскресенья я провела с Димой в реанимации.
Если меня выпишут, у меня не останется шанса видеться с ним, пока ещё не поздно. И даже малейшего повода не будет к нему попасть, ведь в этом настоящем времени нас объединяла одна единственная встреча при пожаре. Алексей Александрович заподозрил что-то, когда я расспрашивала про состояние Димы… Мою осведомлённость и беспокойство, превышающее то, которое испытываешь к постороннему человеку. Он наверняка решил, что у нас с Димой нечто большее, чем общий проект, но деликатно не стал расспрашивать. А если в больнице меня поймают на нездоровом интересе к Диме, проникновениям в реанимацию быстро настанет конец.
Аспирантка на меня зла… Дурная слава дошла и до ВУЗа, в который я даже не поступила! Снова Бирюкова в эпицентре происшествий! Драки, полиция, разборки. Но на этот раз сгорела ЦЕЛАЯ ЛАБОРАТОРИЯ! Везде, где я оказываюсь, впереди кепки врывается хаос! Я ведь пыталась предупредить…
С тех пор, как я очнулась, мои мысли принадлежали только Диме. Я не успела просчитать последствия. Я разочаровала ещё одного хорошего человека!
— Можно признаться?! Меня хотят отчислить!.. И я согласилась участвовать в проекте, только чтобы снизить эту вероятность. Но я не уверена, что смогу! А вдруг я что-то испорчу?!
— Не переживайте, Алина… Вы можете обращаться ко мне за помощью. Всё получится.
— Зачем вы принесли робота? — боязно кивнула я на собаку и обняла бутылку, не зная, куда деть руки.
Чтобы наказать? Чтобы вызвать у меня панику?! Взгляд ошалевши забегал по полу. Растерявшаяся Софья медленно вдохнула и выдохнула, словно я подловила её на пробеле в знаниях.
— Мой муж. Он считал очень важным довести этот проект до конца. Сделать общедоступным. Чтобы такие… дети, как вы, не чувствовали себя одиноко в приютах.
Я остолбенела, позволяя Софье пройти мимо по коридору.
Она узнала о моём прошлом… Ей рассказала Люба? Наверное, когда они обе меня навещали. Значит, Софья уже приходила? А…
Я судорожно обернулась, пытаясь пресечь дрожь в коленях. Прикусила губу и почувствовала металлический привкус. Аспирантка свернула к лестнице, ведущей в приёмные покои. Она несла целый пакет с контейнерами, в которых была перемолотая жидкая еда. Я сама увидела, когда подбирала.
Тревога захлестнула меня по самое горло. Я выронила бутылку и не с первого раза суетно подняла её с пола. Озираясь на чужих людей, чурающихся меня, двинулась следом.
На посту охраны Софья показала паспорт, приготовленный заранее. Зашла в кандейку, а вышла в бахилах и белом халате. У меня осунулись плечи. До головокружения замедлился пульс.
Спустя несколько истязающих сердце минут мы обе пришли на этаж ожогового отделения. Я держалась поодаль, неумело пытаясь слиться с больничной обстановкой в уличных джинсах. Дежурный врач сразу узнал Софью, встретив её невесёлым выражением лица. Проводил в реанимацию.
Сначала я сделала вид, что захожу в свою палату. Но как только врач скрылся в перевязочной, на онемевших ногах прошла по пятам за аспиранткой. Подкралась к приоткрытой двери, за которую заходила этой и прошлой ночью. Обессиленно приспустилась по стенке. Из палаты Димы послышалось лишь одна фраза, удушающе до слёз оставленная без ответа:
— Здравствуй, Мить.
Защипало горло и глаза.
— Это роботизированный плюшевый щенок с искусственным интеллектом. Его зовут Митюша.
Мягкий запах канифоли обволакивает лабораторию. Столешницу устилает схема, а ладонь сжимает тёплую ручку паяльника.
— Я отойду ненадолго, — вдруг слышится позади.
Софья подносит мне новую ароматную баночку и кладёт рядом с куском полупустого текстолита. Я очень хорошо помню этот момент. Детально.
Оборачиваюсь к аспирантке и обнаруживаю, что она распустила волосы из гульки. Теперь не так сильно бросается в глаза родимое пятно на подбородке. Сегодня её макияж выглядел как-то иначе.
— Я отойду ненадолго.
— Ага-а-а! Свиданка?
Софья стеснительно пожимает плечами:
— Громко сказано. Просто совместный обед с мужем в честь годовщины.
Захлёбываясь воздухом и солёным привкусом, я дрожала. Софья молчала, а врач норовил вернуться на рабочее место. Я поджала колени. Вонзилась в них ногтями, чтобы удержаться от плача в голос. Там, из-за двери виднелась койка, на которой при помощи аппарата ещё дышал бледный Дима.
— Мы только что столкнулись с Бирюковой. Никогда не думала, что сумею простить измену, — слишком спокойно, а от этого пугающе упрекнула Софья.
В ответ Дмитрий Владиславович беззащитно молчал. Меня с такой силой кольнуло в грудь, что перехватило дыхание.
— Я не верю, что ради чужого человека можно принести себя в жертву. Лишить себя и свою жену радости жизни, чтобы счастливо жила незнакомая девушка. Но что бы вас не связывало, я… не имею права тебя не прощать. Я хочу вернуть всё назад. Так, как было прежде. Я. И ты за соседним столом. Вечно в компьютере. Молчаливый, уставший. Я люблю тебя, Мить. Мне не нужно, чтобы ты любил меня… Просто… вернись. Прости.
Софья говорила монотонно, но чётко. Я разобрала каждое слово, слизывая с губ кровь и солёные слёзы. В груди сдавило и принялось выжигать органы. Меня душило, словно копотью. Я чувствовала, что от услышанного сгораю заживо.
Мой Дмитрий Владиславович женат. Он столько раз смотрел на свою правую руку, не понимая, чего ему недостаёт!
Обручального кольца. Это то, что СУЩЕСТВОВАЛО наяву, в отличие от наших с ним «приснившихся» отношений!
— Прости… Прости, — твердила почему-то Софья.
Я беззвучно плакала, прикрывая рот ладонью.
— Меня допрашивала полиция, — вдруг дрогнул её голос. — Официальная версия: пожар случился по причине короткого замыкания. Такое стечение обстоятельств.
Фигура в белом халате спешно вынырнула из процедурной. Я вжалась в стену и пол, практически улёгшись на него, чтобы не попасться.
— Полицейские считают, что ты заснул на рабочем месте, поэтому не увидел, как началось возгорание. Мне тоже так думать проще. Только… Я очень боюсь того, что скажет на допросе Бирюкова. Я знаю, если бы ты сейчас меня слышал, то успокоил бы. Сказал, что прощаешь, и всё это мелочи. Но я себе простить не могу! Я сейчас одна, Мить… А она в сознании. Она точно видела, что огнетушитель не заправлен…
Я налилась жаром ниже пояса, заёрзала… Глубоко задышала, схватив Дмитрия Владиславовича за запястье, и вжала его ладонь в свою грудь. Он тут же принялся её переминать. Другой рукой успел забраться пальцами под лиф платья и потрогал меня обнажённую и содрогающуюся, когда снаружи из-за открытой двери раздались звуки рассекающих щебень шин.
Я отскочила как ошпаренная. Чуть не грохнулась на шершавую дорожку, подвернув ногу. В босые ступни вонзились пластмассовые «иголочки»… Стих гул мотора. Поблизости явно припарковали автомобиль. Отдалённо послышался женский голос.
— Будь здесь! — выпалила я, решительно подбирая шлёпки.
Дмитрию Владиславовичу нельзя показываться на людях с бугром в штанах.
Режиссёр тут же подскочил. Поймал меня за плечи, спровоцировав очередное нашествие мурашек, и нахмурился:
— Не уходи!
— Нас увидят вместе! В таком виде!
— Может и не увидят. Не стоит лезть на рожон, — он сглотнул. — Просто останься рядом…
— Эй, меня кто-нибудь слышит? — донеслось снаружи опасно близко. — …мы не планировали ехать на экскурсию, но водопады хотели увидеть.
«Мы»?
Ничего не было видно вокруг. Врач задавал вопросы, которые я толком не слышала. Что-то про настроение, аппетит. Про самочувствие бати и мою впечатлительность. Мне было не до этого.
Я терялась между призрачными прикосновениями Димы, от которых ноюще скручивало внутри, и страшным прозрением. Он женат. Я не видела кольца на его безымянном пальце… Кажется, в реанимации нельзя оставаться в украшениях…
Тогда, выскочив из автобуса, чтобы отвлечь Софью и не попасться, я уводила её всё дальше от Дмитрия Владиславовича, от её любимого мужа. Фраза про экскурсию, на которую они не хотели ехать, прорвалась в кому из реальной жизни — в тот момент аспирантка навещала Диму. Она напоминала ему про их совместную поездку, о чём-то важном только для них двоих, оставшемся в той двуспальной кровати... Наверное, поэтому мы и оказались в Сочи вместе? Софья почти дозвалась Диму и, когда бы она вошла в салон, наверняка бы Дима её вспомнил… Насколько бы сильно это привело его в чувства?
Я похолодела от ужаса, поняв, что не позволила Дмитрию Владиславовичу столкнуться с женой и… ВЕРНУТЬСЯ К ЖИЗНИ.
Вымолила у врача дозу снотворного. Тот охотно поддержал моё предложение. Веки опускались, кругом пялились другие пациенты в палате. Но я отпускала этот несправедливый мир, в душе надеясь, что и он накажет меня.
Отпустит туда, где мне место.
Беспокойство проникало в кости и плоть. Изъязвляющее чувство вины распространялось по телу вместе с медленной кровью. Даже во сне от него не спряться. На остывших щеках ощущались привычные слёзы, сильно припухли глаза.
Боже, мы знакомы с тобой, наверное. Меня зовут Алина Бирюкова, и я ненавижу себя за всё, что натворила. Быть изгоем, идти наперекор обществу и воспитанию казалось весело только до этих пор. Я плохо училась, пила, много раз подводила родителей — ты это видел. Я била людей. Как однажды сказал один прекрасный человек, угасющий по моей вине… я настоящая мужланка. Я эгоистка! Кажется, что в глубине души я совсем не жалею о том, что разлучила Софью и Диму в коме… Мне стыдно лишь за то, что навредила ему. А Софья взрослая и холодная, всегда мелькала фоном, не привлекая излишнего внимания. Убийца. О себе я тоже могу так сказать! Только Софью винить гораздо легче… Мне кажется, что от чувства собственной вины я способна заживо самовоспламениться и умереть…
Помоги мне! Я могла бы с сегодняшнего дня начать жить по совести. Но я могу и разлучить Диму с женой окончательно. Только я до смерти боюсь, что это произойдёт без моих честных показаний полиции… НО ДМИТРИЙ ВЛАДИСЛАВОВИЧ ВЕДЬ НЕ ПРИ ЧЁМ! НЕ ПРИ ЧЁМ! НЕ ЗАБИРАЙ ЕГО, ПОЖАЛУЙСТА!
Каково ему сейчас? Что он продолжает видеть там, совсем один? КАК МНЕ ЕГО ВЫТАЩИТЬ?
ДАЙ ЗНАТЬ, МОЛЮ ТЕБЯ!
Ещё не распахнув веки, я предчувствовала, что сегодня темп жизни круто изменится. Я не знала, я просто это чувствовала!.. Время ускорилось.
— Ну надо же, кто проснулся! Доброе утро, Алина! Как ваше самочувствие?
Я обнаружила себя сидящей на кровати, устремившей болезненный взгляд в яркий незанавешенный участок окна. Мной владела разбитость вплоть до ноющих костей и стиснутых зубов. С трудом сглотнула слюну и обернулась на чужой голос.
Мысли перепутались.
У койки ждал лечащий врач в медицинской маске голубого цвета. Судя по смятённым лицам пациентов за его спиной я плакала во сне бесконтрольно и напугала их. Догадывалась об этом.
Брови врача нахмурились.
— Я долго разговаривал с полицией. Просил повременить с допросами из-за ухудшения вашего состояния, но у них не терпит. Сможете сегодня дать показания?
Хах. Ты точно слышишь меня, Безухий, но совсем не помогаешь! Прошу, дай мне сил поступить правильно!
Словно зомби, я кивнула на мучительный вопрос. С дрожью дотронулась до высохшего стянутого лица, не сводя с врача глаз.
— Что-то мне не нравится ваше настроение, Бирюкова. Сегодня примете увеличенную дозу на оксигенотерапии!..
Да ни один глубокий глоток кислорода не даст возможности докричаться до Дмитрия Владиславовича.
— …и, если найдётся окно, заглянете к психотерапевту. А сейчас спускайтесь на процедуры. Потом пообщаетесь с мамой и сестрой, они уже вас заждались.
— Как?.. А… Сейчас что, — напугано прохрипела я, — утро?
Стекло, выглядывающее из-под тряпки-занавески издевательски блеснуло. О Боже!
Он был женат.
Намного меня старше.
Мой отец никогда бы его не принял.
Но не проходило и дня, чтобы я о нём не вспоминала.
Я посвящала ему каждый закрытый долг, диплом, поступление в университет, в котором его след давно уже простыл. И диплом бакалавра, конечно. Дима дал мне наказ не расстраивать родителей. Неизвестно, как раньше я умудрялась жить, принося близким столько боли. Как бы я закончила, не приложи он руку к моей судьбе?
Всё это время Дмитрий Владиславович жил со мной по соседству — в воспоминаниях. Иногда я закрывала глаза и видела его редкую улыбку. А иногда подолгу умоляла улыбнуться, но он не поддавался. Смотрел на меня молча и грустно, как будто журил за так и не угаснувшую любовь. Я распахивала веки, уже лёжа в слезах.
В реальности мы не смогли быть вместе, и это самое изнуряющее из всех реалий.
Помимо работы лаборанткой в МПТУ, моя нынешняя жизнь состояла из отголосков его манер, осанки, речи, которые я выкраивала у чужих людей. Я не решалась забыть то, чего не существовало, да и никогда бы на это не пошла. Ведь всё, что мы с Димой пережили, для чего-то нам послал Бог, хитро пялящийся на меня каждое утро с тумбочки на съёмной квартире.
В комнату постучались, и я увидела, как без моего запоздалого разрешения открылась дверь.
Из-за неё выглянул Максим Павлов. Мой парень.
— Эй. Тупица притащила билеты в театр. Им бесплатно дали на потоке.
— Не говори так про свою сестру!
— Да я не со зла! Я ж знаю, что вы с Женей подружки... Это она подсказала тебя сводить. Собирайся, выезжаем через полчаса.
И как умудрились два настолько разных человека вырасти в одной семье? Тонкая, творческая Женя, связавшая свою жизнь с институтом культуры, и шалопай Макс. Хотя, чему я удивляюсь… Люба только с рождением моей племянницы стала способна к мало-мальски душевному общению.
Вырвался унылый вздох. Максим оторвал меня от фантазий, из-за которых я ещё держалась здесь. Но он привык видеть меня депрессующей. Это моё обычное состояние.
— Ладно, Макс. Подожди в коридоре.
Сегодня мы довольствовались тем, что перепало бесплатно. Постановка «Пламя», которую представлял детский театр мюзикла, оказывается, не одно десятилетие. Сидя в амфитеатре на знакомых до боли местах, изо всех сил я притворялась, что вижу его впервые. Улыбалась над грубыми шутками Павлова. Он крайне редко соглашался на подобное времяпрепровождение. Его могла сподвигнуть только халява.
Принц сильно изменился. Он был молоденький, без щетины и глубоких двухцветных глаз, заметных даже с балкона, а ещё довольно посредственно произносил реплики. Его названный по сценарию отец взывал к рассудку, запрещал принцу распалять искру в своей душе, чтобы тот мог с холодной головой приносить людям пользу. Но молодому фальшивому актёру эти речи явно были чужды.
Я всплакнула незаметно, когда Максим привёл меня в буфет за медовым тортом.
Всё оборачивалась и искала взглядом того, с кем мне больше не суждено встретиться.
— Те не понравилось, что ли?
— Нет, очень вкусно. Спасибо.
Моя жизнь круто изменилась с тех пор. Я повзрослела, научилась быть благодарной.
В тот вечер я позвонила Жене, чтобы поблагодарить и её. С тех пор, как она у меня появилась, сбылась моя маленькая мечта иметь настоящую подругу. Я часто вспоминала Божену и жалела, что многое не успела ей сказать. Поэтому, преисполнившись печали, решила поделиться кусочком мало реалистичной истории из своей судьбы с Женей.
Не про вторую жизнь в коме, конечно. Это звучало бы слишком неправдоподобно. Я открылась ей о том, как однажды сыграла в прятки и лишилась семьи на несколько лет.
— У меня к тебе предложение, — выслушала и ответила шёпотом в трубку Женя. Мои брови вздёрнулись. — Как насчёт навестить воспитателей в том детском доме?
С чертями-пьяницами вопрос был категорично решён. Я резко сменила круг общения после реабилитации, чему очень радовались родители. Наконец, они зажили спокойно. А вот зачем напоминать себе о том периоде, я не совсем поняла.
— А зачем это нужно, Жень?
— Взглянуть своему страху в глаза и навсегда с ним покончить.
Бред какой-то. Но со временем мне её идея понравилась…
В детском доме номер четыре пахло столовской едой, немного пылью и безысходностью. С порога эти ароматы вызвали у меня ломоту в рёбрах. Приятную или нет — так и не поняла. Здание стало таким маленьким, хотя в детстве казалось гигантским замком-тюрьмой с гаргульями.
Женя сжимала меня за руку, когда мы входили внутрь. В один момент я помышляла о побеге, но от мысли, что я предоставлена сама себе и пришла сюда добровольно, ощутила собственную силу. Я недосягаема для страха... Это больше не про меня. Наверное.
— Какие люди! — воскликнула престарелая, но бойкая женщина в оранжевом свитере. Я его помнила с детства… — Бирюкова?! Ты, что ли?
Я спокойно кивнула, сдерживая внутри пожарище.
— Дай обниму тебя! — вдруг она, я помнила, что крикливая и базарная до жути, раскрыла руки мне навстречу. Я этого никак не ожидала и даже слегка попятилась. — Ты, наверное, и не помнишь меня. Людмила Борисовна.
— Помню. — Мы обнялись. Воспиталка потеребила меня, коротышку, сильно по голове и лопаткам, чуть не зажав между грудей. — Я удивлена, что вы меня помните.
— Да забудешь тебя! Как собачка тут бегала на четвереньках, кусалась… Иди с Верой Ивановной поздоровайся.
Я покосилась жалобно на рядом стоящую Женю. Та поиграла бровями под чёлкой:
— Вот видишь, не так уж и страшно.
Нас приняли беззлобно. Воспитательницы, от которых у меня волосы на попе дыбом вставали, как будто бы обрадовались, хоть и сказали, что не ожидали от меня такого сюрприза. Я призналась им, что идея не моя, но чаем нас всё равно напоили.
— Молодец, шо пришла, — гундела Вера Ивановна. — С детишками иди поиграй, поговори малость, им надо это. У нас сегодня день волонтёра.
— Это как? — уточнила Женя, похлюпывая черной «Беседой».