В один из теплых летних вечеров Фартовая присела на скамейку у подъезда пятиэтажной «хрущевки». Она стала ждать, когда спустятся бабушки, чтобы подышать свежим воздухом. Однако старые женщины в этот вечер почему-то задерживались. Маруська стала немного нервничать, раздумывая над тем, кем ей быть сегодня, пионервожатой или медсестрой, совершающей обход всех немощных и больных стариков, чтобы взять их на учет для выдачи рецептов на бесплатные лекарства.

Вдруг мимо нее прошел молодой симпатичный мужчина лет тридцати. Он мельком глянул на привлекательную девушку и уже хотел зайти в подъезд, но потом его что-то остановило. Наверное, вечный зов плоти и инстинкт охотника за женщинами. Молодой человек вернулся, без приглашения уселся на лавочку рядом с Маруськой и обратился к ней с дежурным вопросом:

— Здравствуйте, девушка! Вы здесь живете?

— Здесь.

— А я вас раньше что-то не видел.

— Так я к бабушке в отпуск приехала... Из Саратова.

— Случайно, не к Сидоровой Любови Петровне из пятьдесят восьмой?

— Да! К ней? А что? — ответила Маруська, через секунду поняв, что сморозила глупость и сильно рискует. Неизвестная ей Любовь Петровна в любую минуту могла выйти на улицу и... внучка погорит! Но с другой стороны, лучшего выхода у Ляховой не было. Ведь она не могла назвать другую бабушку, потому что ни бабушек, ни дедушек в этом доме у нее сроду никогда не было и она никого не знала. Мошенница подумала: «Если вдруг проколюсь, то по-быстрому смоюсь! Надо было ответить, что шла домой и села отдохнуть. Но уже поздно менять легенду. Не зря говорят: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь».

Нужно сказать, что молодой человек был не кто иной, как неравнодушный к женскому полу учитель географии 106-й средней школы Митрофанов Валерий Иванович. Только вчера он проводил свою жену Оксану на курорт Черноморского побережья Кавказа к синему морю, чувствовал себя холостяком и не прочь был пригласить к себе домой симпатичную дивчину, чтобы весело провести с ней время. Благо в холодильнике стояла бутылка «Советского шампанского», лежали баночка эстонских шпрот и палочка твердокопченой колбасы, которую ему перед отъездом купила заботливая жена.

— Как вас зовут, красавица? — задал вопрос географ.

— Марина, — последовал незамедлительный ответ незнакомки. (Все Маруси любили называть себя Маринами.)

— А меня зовут Валерием Ивановичем. Можно просто Валера. Не составите ли мне компанию, Мариночка? — обратился ловелас к даме. — Я работаю в школе преподавателем. Живу один. Сами понимаете, одному скучно. А мы попьем чайку, послушаем музыку, разгоним тоску-печаль.

А про себя подумал: «Залетная пташка уже совершеннолетняя. Все понимает. И бабушке ничего не расскажет, а потом уедет. К тому же все будет по согласию. Главное, чтобы жена не узнала. А для этого не надо мозолить глаза соседям, чтобы они видели меня с женщиной».

В Маруськины планы, напротив, не входили посещения квартир холостых мужчин. Ходить «на хату» к мужикам было, по представлениям девушки, опасно, и последствия могли быть непредсказуемыми. А к сексу Ляхова относилась довольно холодно и равнодушно. Но на этот раз она решила рискнуть и обуть фраера ушастого. К тому же операция с бабулями сегодня вечером, по всей видимости, была делом дохлым, безнадежным и скорее всего не состоялась бы.

— Я вообще-то к одиноким мужчинам не хожу, но вы, я вижу, человек порядочный и девушку не обидите. Пойдемте, только ненадолго. — Маруська немного помялась и добавила: — Бабушку надо бы предупредить.

— При чем здесь бабушка? Вы же достаточно взрослая девушка, чтобы самостоятельно принимать решения!

— Ну ладно. Пойдемте, — как бы нехотя, согласилась гостья из Саратова и поднялась со скамейки.

— Я пройду первым, а вы следом за мной поднимайтесь на четвертый этаж в шестьдесят вторую квартиру. Не хочу давать повод соседкам чесать свои длинные языки.

— Хорошо! Идите! Я скоро приду!

Учитель стал подниматься по лестнице в свою квартиру, а следом пошла и Маруська, раздумывая: «А стоит ли игра свеч? Не повернуть ли лыжи назад, пока не поздно? И что я забыла у географа? Чем можно у бедного учителя поживиться?» Другой, более практичный голос изнутри подсказывал: «А как же пустой возвращаться? С бабками вышел полный облом, а педагог чем-нибудь вкусненьким угостит. И наверняка какая-никакая заначка у него есть. По виду непьющий, и сказал, что одинок, а значит, денежки должен иметь. Если начнет приставать, то убегу и все дела!»

Ляхова решительно толкнула рукой входную дверь квартиры под № 62, та оказалась незапертой, сразу же открылась, и авантюристка зашла внутрь навстречу приключениям на свою... сами знаете на что.

Квартирка оказалась двухкомнатной, довольно чистой и уютной.

— Проходите, Мариночка! — послышался из кухни голос хозяина. — Я сейчас!

Учитель географии не стал рассказывать гостье про Африку и показывать на прибитой к стене большой карте мира, где находятся государства Берег Слоновой Кости и Непал, а приступил сразу к делу. Он усадил «внучку соседки» на диван, пододвинул к нему журнальный столик, после чего принес бутылку холодного шампанского, открыл баночку шпрот и нарезал вкусной колбаски. Затем разлил шипучий напиток в два хрустальных бокала и предложил тост «За знакомство!».

Маруська старалась показать хозяину, что она не страдает излишними комплексами, намеком дала понять, что, возможно, предоставит мужчине то, что он хочет, а потом без капризов взяла полный бокал и жеманно спросила:

— А конфеток у вас не найдется, Валера?

— К сожалению, конфет нет, но зато есть шоколадка. Будете шоколад?

— Конечно! Спасибо! Шоколад — те же конфеты! — обрадованно заявила гостья.

Валерий Иванович сходил на кухню, принес шоколад «Аленка» и, развернув обертку, положил плитку на блюдце.

Новые знакомые выпили по бокалу вина, потом по второму. Обстановка подсказывала — пора уже переходить ко второму действию спектакля.

Маруська с удовольствием попробовала шпроты и колбасу и в один присест умяла шоколадку, а Валера тем временем поставил в проигрыватель пластинку. Раздался приятный задушевный голос знаменитого певца Вахтанга Кикабидзе: «По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе...» Учитель географии не только хорошо знал, где на Земле расположены аномальные зоны, он также хорошо помнил, где у женщин находятся эрогенные зоны. Женатый холостяк бесцеремонно положил ладонь левой руки на левую коленку девушки, а правой рукой слегка обнял ее за талию.

Гостья чуть-чуть отстранилась и сказала: «Постой, Валера! Надо вначале принять ванну! Все будет, но чуть позже! Иди ты первым, а потом я».

Возражать было нецелесообразно, а поэтому Валерий Иванович шустро прошествовал в ванную комнату, напевая себе под нос мелодию певца солнечной Грузии: «Для кого-то просто летная погода, для кого-то проводы любви!»

Ляхова, не теряя времени даром, открыла свою дамскую сумочку, вытащила оттуда тонкие медицинские перчатки, которые всегда носила с собой, натянула их на руки, после чего быстро осмотрела сервант и в хрустальной вазе обнаружила пачку денежных купюр, перетянутых резинкой, а также увидела стоявшую шкатулку. Открыв ее, воровка нашла в ней бижутерию, золотые женские сережки, кулон и золотое колечко. «А учитель-то не промах! Наверное, давно женат, а мне мозги пудрит! Украшения-то, по всей видимости, принадлежат жене».

Определять, кому что принадлежит, не было времени, а поэтому воровка положила деньги и золото в свою сумку и направилась к выходу. Проходя мимо ванной, она услышала шум воды и голос хозяина: «По аэродрому, по аэродрому...»

«Что это он заладил одно и то же, как попугай!» — с недовольством подумала Маруська.

Подойдя к двери, она попробовала ее открыть и повертела круглую ручку защелки английского замка, но запор не открывался. Тогда воровка потрогала нижнюю ручку внутреннего врезного замка, повернула ее кверху и книзу, но дверь не отворялась. Маруся решила, что хозяин специально закрыл дверь на внутренний замок, а ключ спрятал. Неописуемый ужас овладел Ляховой. Она поняла, что находится в западне и из квартиры выйти не сможет. Пленница готова была биться головой о стену. В ее сознание колотили молоточки: «Что делать? Что делать? Учитель настроен весьма решительно. Я ему сама дала повод надеяться на близость, а поэтому он не отстанет. В лучшем случае он изнасилует меня, а в худшем обнаружит пропажу ценностей и заявит в милицию. Тогда мне светит срок. Из квартиры я, похоже, выйти не смогу. Значит, вещи надо положить на место».

Однако Маруська не хотела расставаться с похищенными ценностями. По своей натуре она была жадной до ужаса. Но она не была бы фартовой и рисковой, если бы не находила выхода из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Мошенница приняла неординарное и сумасбродное решение.

Она сломя голову побежала на балкон, откуда закричала диким голосом: «Караул! Помогите! Насилуют! Убивают! Кто-нибудь, спасите! Люди-и-и-и!» Валерий Иванович не слышал из-за шума воды этих криков и начал намыливать голову.

А в это время внизу на лавочке уже сидели «бабушка» Маруськи Сидорова Любовь Петровна и ее подруга, пенсионерка Рыжкова Ольга Ивановна. Они вели беседу со слесарем Николаем, который только что в одной из квартир починил кран, а хозяин расплатился с ним чекушкой водки. Спиртное Коля вылакал не отходя от кассы, то есть в жилище клиента, а потому был настроен благодушно и язык молотил сам собой всякую ерунду.

Услышав душераздирающие крики какой-то девчонки, бабки перекрестились.

— Господи! Что случилось?! — ужаснулась Ольга Ивановна. — Это балкон шестьдесят второй квартиры. Там живет учитель Валера. Вчера его жена уехала на юг. Откуда у него женщина?

— Откуда, откуда... От верблюда. Все кобели! Не успеет одна женщина из дома уйти, как они уже лежат на другой!

— А вроде бы скромный интеллигентный мужчина.

— Все они скромные, пока жены дома!

Слесарь Николай был настроен решительно, к тому же водка придала ему храбрости, и он бросился наверх на выручку кричащей девице. Рассусоливать было некогда, так как жертва нападения могла сигануть с балкона четвертого этажа и разбиться насмерть. Обе старушки последовали за ним, не столько из-за того, чтобы помочь потерпевшей, сколько и? женского любопытства.

Слесарь стал стучать и звонить в шестьдесят вторую квартиру, но никто не открывал. Николай был нехлипким мужиком. Он решительно заявил: «Надо ломать!» — и, недолго думая, саданул сапожищем по дверям, а затем с разгона ударил по ним плечом. Входная дверь оказалась непрочной, потому что сделана была из двойной фанеры, а посему жалобно затрещала, запоры оторвались вместе с шурупами, и взломщик ввалился в коридор, тяжело дыша водочным перегаром. Следом за ним зашли запыхавшиеся при подъеме на четвертый этаж две пожилые женщины.

Валерий Иванович, услышав шум и грохот, выскочил из ванны в чем мать родила, весь в мыльной пене, ничегошеньки не видя и не понимая, что происходит. Едкое мыло ело ему глаза, и он тер их ладонями, причиняя себе еще большие страдания.

В коридор с балкона выбежала растрепанная и возбужденная девушка с дамской сумочкой в руке. Она громко плакала, размазывая кулачками по всему лицу слезы и тушь с ресниц. Жертва, заикаясь, указывала ручкой на голого человека в пене и истерично кричала: «Он! Он! Хо... хо... хо...»

— Что — он?! Что — хо?! — спросил Коля.

— Хо... тел ме... ме... ня изнасиловать! — ответила жертва.

Географ попытался вернуться в ванну, чтобы ополоснуть водой лицо и надеть штаны, но Николаю спьяну показалось, что насильник хочет скрыться, а потому решил его задержать. Слесарь схватил хозяина в охапку, но тот попытался вырваться из его крепких объятий. В итоге на мокром скользком полу оба борца поскользнулись и грохнулись. Бабули стояли в коридоре, разинув рты. Такого представления они не видели даже в цирке. Но и они не могли ничего понять. Почему Валерий Иванович голый? Почему в его квартире рыдает девушка, когда ее никто не трогает? Эти вопросы пока оставались без ответа. Соседки прошли в зал, чтобы оценить обстановку. Они увидели столик с бутылкой недопитого шампанского, закуску и кое-что стали понимать.

Пока два мужика — один голый, а другой в рабочей одежде — барахтались в мыльной пене на полу ванной комнаты, а бабульки делали осмотр зала, Маруська Фартовая змеей выскользнула из злополучной квартиры. Воровка унесла из нее не только свои ноги, но и все ценности женатого холостяка, а также разгадку необычного происшествия.

А Валерию Ивановичу наконец удалось подняться с пола, ополоснуться под душем и надеть на себя брюки и рубашку. Николай, также принявший вертикальное положение, все это время стоял рядом и тупым взглядом сопровождал все действия «насильника». Чекушка водки сделала свое дело, и слесарь плохо соображал:

— Это ты, Валера! — наконец узнал Коля хозяина. — А что ты здесь делаешь? — задал он довольно глупый вопрос.

— Я здесь живу! А вот что ты забыл в моей квартире и зачем сломал двери?

— Так на помощь я прибежал! Кричала же!

— Кто кричал?

— Девица какая-то. Молодая.

— А зачем она кричала?

— А я почем знаю. Тебе лучше знать.

— А что она кричала?

— Что ты ее насилуешь и убиваешь!

— Какой ужас!

Валерий Иванович увидел в своей квартире соседок Любовь Петровну и Ольгу Ивановну, удивился еще больше и окончательно пришел в замешательство.

— А где Марина? — спросил учитель у Любови Петровны.

— Какая Марина? — удивилась та.

— Ну, ваша внучка?

— Какая внучка, Валерий Иванович? Ты что, совсем рехнулся?! У меня двое внуков есть, разбойников, прости господи, а внучки нет и сроду не было.

— Ничего не понимаю. Марина мне сказала, что она ваша внучка, приехала к вам в гости из Саратова!

— Это девица, которая у тебя была, так сказала?

— Да! А где же она?

— Только что туточки была, а сейчас нигде нет. Наверное, убежала, — высказала предположение Ольга Ивановна.

Валерий Иванович недоуменно развел руками и дрожащим от волнения голосом сказал:

— Зачем она крик подняла? Я же в ванне купался и ее пальцем не трогал.

Соседки ехидно улыбались, не веря ни одному слову неверного мужа. Вдруг затуманенный взор изменника скользнул по серванту, и Валерий Иванович заметил, что шкатулка открыта. Он подошел ближе и с ужасом увидел, что она пуста. Золотые вещи исчезли, и, кроме того, в вазе не было денег. Дикий стон раненого зверя вырвался из груди учителя:

— Какой я идиот! Какой болван!

Соседки и пьяный слесарь с недоумением смотрели на хозяина квартиры. «Не тронулся ли он умом? Может, психушку вызвать?» — подумали они.

Наконец географ пришел в себя и объяснил присутствующим лицам ситуацию:

— Эта Марина вовсе не Марина. И никакая не внучка. Она отпетая мошенница! Обворовала меня. Забрала все деньги и золотые украшения Зиночки. Любовь Петровна, у вас телефон. Позвоните, пожалуйста, в милицию.

Соседка вызвала милицию, и вскоре приехала оперативная группа в составе следователя Петрова, оперативника Зарубина и эксперта-криминалиста Сухоручко. Они вошли в курс дела и стали производить осмотр места происшествия.

— Я одного понять не могу, — обратился Валерий Иванович к следователю. — Обворовала — понятно. Но зачем устраивать весь этот дурацкий спектакль: имитировать нападение на нее, орать во все горло и звать на помощь людей? Ведь она могла спокойно уйти через дверь, пока я находился в ванной комнате. Дверь была закрыта лишь на английский замок, который изнутри легко открывается.

Петров осмотрел запоры и задал хозяину вопрос:

— Не помните, хозяин, фиксировали ли вы изнутри английский замок?

— Да, конечно, фиксировал.

— Вот в этом все и дело. На замке рычажок фиксатора опущен вниз и запор заблокирован. Поэтому преступница не могла открыть дверь. Второпях от волнения она не догадалась поднять рычажок вверх. Как вы теперь понимаете, оставаться в квартире и заниматься с вами сексом в ее планы, по всей видимости, не входило. Ей надо было вынести украденное и скрыться с места преступления. Возможно, она подумала о том, что двери закрыты на второй замок, и это подтолкнуло ее к побегу. Вот поэтому-то она и устроила инсценировку покушения на изнасилование. По всему видно, что воровка хитра и изворотлива, как лиса. Найти ее будет нелегко.

Об этих деталях Маруська не знала, а то бы посетовала над своей оплошностью и посмеялась над незапланированным спектаклем, устроенным ею в квартире учителя географии.

Оперативная группа, не найдя отпечатков пальцев, так как Фартовая работала в перчатках, не обнаружив никаких других следов, закончила осмотр и уехала. Уставшие от чрезмерных впечатлений слесарь и две кумушки разошлись по домам. Измученный Валерий Иванович с устатку выпил полстакана водки, прилег на диван и подумал: «Приедет Зина — скандала не избежать. Деньги и вещи, по всей видимости, накрылись медным тазом. Воровку вряд ли найдут, а болтливые соседки жене обо всем расскажут. Как бы дело не дошло до развода».

Скажу наперед, что до расторжения брака дело не дошло, так как на курорте Зина, по всей видимости, была не паинькой и, наверное, наставила мужу рога, а поэтому для порядка немного повозмущалась и простила неверного супруга. Он почти месяц сидел без денег, отощал, перебиваясь с хлеба на воду, и без конца костерил почем зря хитрую мошенницу.

Он не случайно сел рядом с водителем. Его душила обида на Кармен, что она вот так, просто, поехала с ним. Но она могла быть сегодня и не с ним, а с кем угодно! С последним уродом, извращенцем или прогнившим растленным дряхлым стариком, если бы у него случайно не оказалось этих внезапных долларов, кто бы тогда был с ней?.. А вчера, а позавчера? И вообще, как она смогла пойти на это? О боже! Ведь если бы так все не получилось, он бы не вез ее к себе домой, и вот везет ведь, как вещь какую-то...

Машина летела по московским полупустым в это время улицам, Дмитрий не замечал ничего.

Но разве он не знал об этом раньше, разве не было в его жизни случайных девиц — были, но это были просто приятельницы, он не платил им за ночи, проведенные вместе. Он им нравился, и они ему тоже, было обоюдное влечение, он не покупал и не торговал людьми...

А почему же сегодня он сделал это? Да потому, что она Кармен! Да потому, что он готов убить за нее любого, да просто потому, что он ее знает всю свою жизнь. Он ждал с ней встречи все свои бессонные ночи, и вот случай помог ему, и спасибо за этот шанс — главное, что он встретил ее!

Что же это? — продолжал рассуждать он. Ведь пьян и сам себе врет, вот ведь в чем дело. Нет — стоп. Дело не в этом, дело действительно в ней, в Кармен. Он прожил четверть века, а такого, чтобы раз — и мог убить из-за женщины, прежде никогда не было... Ну хватит, будет голову ломать, вот везет ее домой — может, чтобы переспать и забыть навсегда? Нет! Не за этим. Он уже любит ее и должен сказать ей это так, чтобы она поверила ему и чтобы он сам поверил в это... Он отвлекся от своих мыслей, почувствовав сигаретный дым, повернулся и увидел — Кармен курит и смотрит в окно. Ей все безразлично, подумал он и попросил:

— Кармен, дай мне сигарету.

Она повернулась к нему и чуть удивленно протянула пачку,

— Спасибо, — поблагодарил он и почувствовал, как дрогнул его голос.

Прикурил, жадно затянувшись еще и еще раз. От глубоких затяжек чуть зазвенело в ушах и руки стали будто чужие.

— Осторожнее — это с кайфом, — шепнула ему Кармен на ухо.

— Куда дальше ехать? — вмешался водитель.

— Прямо и налево вдоль дома, остановишься у шестого подъезда, — сказал и загасил сигарету. Выходя, протянул водителю последнюю пятерку, бросил через плечо: — Сдачи не надо.

Тот, разглаживая купюру, спросил:

— А как же тройной удар?

— Могу показать, — усмехнулся Дмитрий. — Печень, челюсть и снова печень.

— Ясно, — сплюнул таксист на асфальт. — Только смотри на лом не напорись!..

Уже поднимаясь к подъездной двери по лестнице, Дмитрий крикнул отъезжающей машине:

— Счастливый путь!

А Кармен спросила:

— Ты что, недоплатил?

— Я заплатил полностью и даже дал ему на чай, а парень решил заняться рэкетом в рабочее время, а ведь это противозаконно, Кармен, вот мы и не сошлись во взглядах на одни и те же вещи.

В лифте он взял ее за руку и тихо попросил:

— Покажи ладонь.

Она протянула.

— Ух, какие яркие линии судьбы и жизни, — начал он врать. — Да ты ведь не простая девушка, ты особенная. И как я этого раньше не заметил. А ну-ка, вторую ладонь.

Она подчинилась и чуть улыбнулась при этом, и он увидел, как потеплели ее глаза и вместе с уходящим холодом появилось новое, мягкое, как котенок, чувство.

— Ты высоко живешь, — шепнула ему Кармен.

— Да, четырнадцатый этаж.

Они вышли из лифта, почти столкнувшись на площадке с его соседом, полковником в отставке.

— Александр Сергеевич, — отрекомендовался тот и добавил: — Но не Грибоедов, хотя действительно очень похож...

Кармен рассмеялась:

— Просто Кармен.

— Прекрасное имя, — подхватил Сергеич разговор. — А глаза, Дима, посмотри какие глаза! — Он был, как всегда, чуть подшофе, этот замечательный и добрый человек. — А где отец? — спросил он Дмитрия. — Опять в командировке?

— Да, опять.

— Ну-ну... Пусть заглянет ко мне, жена с дочерью уехали в «имение» — это я так домик в деревне называю. Всего вам, всего!..

Они вдвоем вошли в квартиру, оставив Сергеича докуривать у лифта в коридоре.

— Вот мы и дома, Кармен...

Она повернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Послушай, ты что хочешь мне доказать, что ты не такой, как все? Не верю, не докажешь!

— Хорошо, Кармен. Я доказывать ничего не буду, но хочу просить у тебя маленького одолжения?

— Что именно?

— Чувствуй себя у меня в гостях, а не на работе. Ладно?

— Как хочешь... Красивые рога у тебя. — Она показала на лосиные рога, служившие вешалкой в прихожей.

— Это не мои рога, а отца, а мои поменьше, вон те, сайгачьи.

— Ты еще и шутить умеешь, — усмехнулась Кармен.

— Я еще умею угощать гостей, пойдем на кухню, там ты мне немного поможешь. — Он усадил Кармен за стол, а сам начал опустошать холодильник. — Так, — рассуждал он вслух, — это потом, это не годится, ага, вот это в первую очередь. — Он налил ей легкого вина. — Не скучай, это вместо аперитива, а я сейчас сделаю все остальное.

И пошло-поехало, а Кармен только улыбалась. Банки открывались, половинились и превращались в салаты, зелень кучей лежала на ветчине, и хаос на столе превращался в нагромождение всевозможных аппетитных блюд.

— Мы же не съедим всего этого, — улыбалась Кармен.

— Это верно, но сегодня у меня двойной праздник. Первое — это то, что мы повстречались, и второе — то, что ты у меня в гостях! А если учесть, что я ждал этого вечера всю сознательную жизнь, значит, сегодняшняя ночь никак не меньше новогодней! Ты любишь Новый год?

— Очень люблю...

— Ну, тогда с Новым годом! — И он поднял свой бокал.

— Спасибо, тебя также!

— Кармен, я желаю нам двоим счастья в нашей судьбе и еще много хороших, преданных друзей и...

И в этот момент в дверь позвонили.

— Кто это? — спросила Кармен, чуть встревожив свои брови.

— Не знаю, отец завтра должен прилететь. — Он поднялся и пошел открывать дверь.

— Могу ли я? — На пороге стоял сияющий Сергеич. Глаза его блестели за стеклами очков, надежно сидевших на его крупном, с горбинкой носу.

— Проходите, Александр Сергеевич...

— Видите ли, Кармен, — обратился он взором на кухню, совершенно игнорируя Дмитрия, — мне очень невесело почему-то дома одному, а у вас здесь за стеной компания, вот я и заглянул на пятнадцать минут к вам покаламбурить, можно ли? — произнес тираду застывший на пороге полковник, прижимая к сердцу руки, в одной из которых держал бутылочку домашнего малинового вина.

— Конечно, можно, — смеялась довольная Кармен, но как смеялась.

Дмитрий даже замер от неожиданности и завороженно смотрел на ее лицо, глаза и белоснежные, без малейшего изъяна зубы, а ее смех звучал, как праздничный колокольчик. Сергеич, как фокусник, поставил бутылку, залитую сургучом, на стол.

— Собственное, трехлетней выдержки, — объявил он голосом диктора на ипподроме. — Жаль, сабли нет, чтобы срубить горлышко. Вы знаете, Кармен, каким я был в молодости?

— Нет, не знаю, но расскажите, если это не секрет!

— Это было что-то невероятное, Кармен. Еще будучи мальчишкой, я два раза удирал в Испанию, где воевал мой отец. Но был ловлен, порот и каждый раз лишался гражданских привилегий, то есть сладкого на неделю. Ну а позже, будучи уже при погонах, побывал на Кубе, местные девушки там, я вам доложу!..

На столе было все расставлено, вино открыто и разлито. Сергеич поднял свой фужер:

— Так за что мы выпьем?

— За Новый год, — рассмеялась Кармен.

— Да, в этом что-то есть, — согласился он. — Ну, тогда с Новым годом, господа, и будем здоровы!

Вино оказалось действительно очень вкусным и как-то сразу подействовало. Шутки и каламбуры сыпались из Александра Сергеевича, как из рога изобилия, и все трое не переставая смеялись. Дмитрий предложил выпить коньяку, Кармен отказалась, предпочтя трехлетнюю самоделку, а Сергеич, наоборот, выбрал коньяк. Пятнадцать минут превратились в полтора часа, но никто этого не заметил. Вино и коньяк заметно уменьшались, аппетитно исчезала закуска, был сварен и выпит кофе, и тут Сергеич ахнул:

— Ну, ребята, ну даете, все забыл, мне же еще междугородний заказать надо.

— После двенадцати ночи линия не перегружена, — «порадовал» его Дмитрий.

— Спасибо за хлеб-соль, а завтра ко мне, милости прошу, и безо всяких стеснений, — и он, уходя, зашлепал тапками в коридоре.

— Хороший дядька, — резюмировала Кармен.

Они допивали кофе, курили ее сигареты и все еще находились под впечатлением от ушедшего Сергеича.

— Ты знаешь, Дима, а ведь моя мама с ее старшим братом были вывезены из Испании, когда ей было всего два года, а брат был старше ее на восемь лет. Это было перед самой войной, а затем они воспитывались в детском доме...

— А где сейчас родители твоей мамы?

— Не знаю, умерли, наверное, давно, ведь прошло уже почти полвека...

— А твои мама и дядя не пытались что-нибудь выяснить?

— Мамин брат умер во время войны от голода или болезни, а маму удочерила старая воспитательница этого детского дома, дала ей свою фамилию, очень смешная у нее была фамилия, музыкальная. Так мама и стала Габриэлой Гедемин... Они жили на Соколе в коммунальной квартире, вдвоем в одной комнате. Потом эта женщина, вернее, старушка, умерла, и мама осталась одна. Позже она встретилась с моим отцом, они поженились, и родилась я. Когда мне было шестнадцать лет, моя мама умерла.

— Как умерла? — вырвалось у Дмитрия.

— Несчастный случай, она не заметила машину и была сбита, когда переходила дорогу. Умерла в больнице, не приходя в сознание.

— Извини, Кармен, я не хотел, чтобы ты огорчилась. Я не знал, что у вас произошло такое несчастье.

— В тот день мама поругалась с отцом, она узнала, что у него есть другая женщина. Это был большой удар для нее, а ей не с кем было поделиться своим горем, и даже меня не было рядом. Мы с классом уехали в Ленинград на три дня по школьной путевке, как лучшие ученики... А мама одна ходила по улице и плакала, и никого не было рядом, кто мог бы помочь ей... Когда я узнала, что мамы больше нет, мне казалось, что сойду с ума, у меня был нервный шок, я заболела и лежала в больнице, затем была в специальном санатории. Я много пропустила в школе, а когда вернулась, то везде встречала сочувственные взгляды. Я оставила школу и поступила в техникум легкой промышленности, так же как когда-то моя мама. Они вместе с моим отцом после моего рождения получили двухкомнатную квартиру, но я ушла из нее в общежитие, когда отец привел в дом новую жену, из-за которой погибла моя мама. Отец часто пил и срывал свое зло на мне, и последний год я даже ни разу не появлялась там. Если хочешь, могу рассказывать дальше.

— Не надо, Кармен, не сейчас, как-нибудь в следующий раз...

— Если у тебя будет чем заплатить, — оборвала она его. Дрожащими пальцами взяла новую сигарету, он зажег и протянул спичку. Затянувшись пару раз сладковатым дымом, она загасила ее в пепельнице. — Пойдем, покажешь, где мы будем спать...

— Ну что ж, пойдем.

Они встали из-за стола и пошли в его комнату.

— Вот моя постель. Белье чистое. Вот магнитофон — можешь включить и слушать, а вот телефон — ты, кстати, должна позвонить своему «коту».

— У тебя хорошая память, Дмитрий, о моих долгах...

— Извини, Кармен, я не хотел тебя обидеть. В общем, располагайся, а я пойду в комнату отца, думаю, ты одна не замерзнешь...

— Подожди! — И она схватила его за локоть. — Ты что из себя корчишь?

— Ничего, Кармен, просто ты мне нравишься. Я хочу любить тебя, хочу, чтобы ты мне верила, а эти вонючие доллары я ему отдал за то, что он познакомил нас...

— Дима, скажи честно, ты действительно не подонок? Ты действительно хочешь, чтобы я любила тебя не за деньги?

— Да, Кармен, я так действительно хочу, и если ты еще не поняла почему, я отвечу: потому что люблю тебя и клянусь всем святым, что тебе дорого, это на самом деле так! А теперь позвони ему, я прошу тебя об этом, как бы это ни было неприятно для тебя. Это моя сегодня самая большая просьба...

— Хорошо, Дима, я позвоню, хотя я действительно не хочу слышать его голос сейчас. Я не могу понять, зачем тебе это нужно, но я позвоню.

И она стала набирать номер телефона. А он до боли в глазах сосредоточил внимание на крутящемся диске и ее тонких, длинных пальцах. Он запомнил все семь цифр и лихорадочно повторял про себя, чтобы не забыть... Находясь поблизости, он услышал обрывки чужих фраз:

— Кончила, подъезжай — пусть добьет двадцать баксов, есть еще вариант... — И тут Кармен закричала: — Скотина, дрянь, ублюдок... — И бросила трубку.

А Дмитрий стоял, дрожа от негодования, и повторял про себя номер телефона, все еще боясь его забыть.

— Извини, я п-пойду. — Его зубы лязгали и выбивали дробь чечетки. Он вышел из комнаты, подбежал к письменному столу отца и лихорадочно записал злополучный номер. Затем вырвал листок, свернул его и положил в бумажник. И только после этого облегченно вздохнул, посмотрел на портрет своей матери, разделся и лег спать, уже зная, как он теперь поступит с сутенером.

Сон пришел сразу же и, коснувшись своим легким крылом его ресниц, сделал тело невесомым, и они вместе с этим добрым волшебником взмыли высоко над землей и летели где-то почти у самых звезд. Он спал, и улыбался во сне, и не слышал, как подошла Кармен, как долго она сидела и смотрела в его спящее ночное лицо. Как она поцеловала его в губы и как соль слез с ее губ влагой осталась на его губах, затем она встала и ушла в его комнату, разделась и легла на его постель. Блаженно вытянулась и, как в детстве, загадала себе сон. Она загадала алые паруса и капитана Грея, похожего на Диму, и чтобы он был с ней всегда...

Белый бархатистый песок был девственно чист. Он словно светился изнутри ровным спокойным светом в контрасте с резкими живыми солнечными бликами, скачущими на мелких волнах лазурного моря. Порывы теплого влажного ветра, налетающего с моря, трепали широкие перистые листья пальм, собранные в пучок на вершинах шершавых, изогнутых удочкой стволов. Вверху, в искрящейся синеве неба, парили незнакомые белые птицы. Вдали, за лазурной гладью лагуны, виднелись буруны прибоя, разбивающегося о рифы. Внизу покатый склон песчаного пляжа резко обрывался, открывая цветастый рисунок розовых обоев. Еще ниже за белым пластиковым столом сидел худощавый человек, лет сорока — сорока пяти, с живыми серыми глазами на энергичном лице. На столе в идеальном порядке расположились компьютер, телефонный пульт и картотека. Человек вопросительно поднял глаза на Плехова.

— Это Мальдивы? — спросил Виктор Иванович, показывая на картину.

— Нет, это Сейшелы, — ответил человек за столом. — Если хотите Мальдивы, у нас есть прекрасный тур. Горящая путевка с большой скидкой. Пятизвездочный отель, «все включено», сервис, прекрасные пляжи, отличный дайвинг...

— Дайвинг... — протянул Виктор Иванович. — Дайвинг — это прекрасно, только мне сейчас больше подойдет диванинг, кефиринг и телевизоринг. Иногда рыбалкинг рядом с дачингом. Я следователь, Плехов Виктор Иванович.

Виктор Иванович достал удостоверение. Лицо сидящего за столом помрачнело, но беспокойства или испуга на нем Виктор Иванович не заметил.

— Демин Дмитрий Евгеньевич, — представился сидящий и указал следователю на стул перед собой.

Виктор Иванович сел. Несколько мгновений он собирался с мыслями, восстанавливая в уме заготовленную схему разговора. Демин молча ждал.

— Вы сын Евгения Станиславовича Демина, заведующего лабораторией геронтологии?

Дмитрий молча кивнул.

— Вы можете сообщить, где сейчас находятся ваши родители?

Дмитрий удивленно поднял глаза на Плехова.

— Дело в том, — объяснил Виктор Иванович, — что бывший пациент вашего отца подал заявление в милицию о его исчезновении. Он подозревает, что Евгений Станиславович стал жертвой преступления.

Дмитрий бросил на следователя быстрый пронзительный взгляд, потом опустил глаза и вздохнул. Не говоря ни слова, он выдвинул ящик стола, достал оттуда папку. Все так же молча протянул папку следователю. Это было дело о назначении страховых выплат. Выплаты страховой компании назначались родственникам туристов, погибших при аварии автобуса. Экскурсионный автобус в одном из горных районов Турции сорвался с горного серпантина в пропасть. Был дождь, водитель не справился с управлением. Все пассажиры и водитель погибли. Достать автобус и тела из глубокой пропасти в данный момент не представлялось возможным. Турбюро ходатайствовало о предварительных выплатах страховки. В папке лежал список погибших. Среди них были россияне. В конце списка Плехов нашел фамилии Демина Е. С. и Деминой В. М.

— Примите мои соболезнования, — сказал он. — Большое горе. Странно. Нигде нет никаких данных об их смерти. Из квартиры они выписались, но никуда не прописались.

— Отец вышел на пенсию, — заговорил Дмитрий. — Решили начать новую жизнь. Они хотели посмотреть мир. Не мне их отговаривать! Я предложил им путевку в Турцию, на море. Думал, полежат на солнышке, покупаются в море. Куда там! Они же непоседы. Там постоянно организуются экскурсии в горы к древним развалинам. А насчет квартиры... Они решили поменять район, обосновались временно у меня и уехали за границу, а мне поручили оформить продажу квартиры и подыскать другую в районе парка. Естественно, я не ищу квартиру. О документах. Пока тела не поднимут, они числятся пропавшими без вести.

Распогодилось. Свинцовые тучи поредели, в их разрывы глянуло неяркое осеннее солнце, отведя на секунду взгляд от обласканных Мальдив, чтобы взглянуть на чудака с промозглого севера, мечтающего о золотых пляжах. Виктор Иванович улыбнулся светилу. Он не спеша побрел по аллее, все золотое убранство которой лежало внизу, пружиня у него под ногами и прилипая к ботинкам. «И все-таки это оно самое, молниеносное раскрытие дела, — подумал он. На душе было спокойно, умиротворенно и вместе с тем тоскливо. — Эх, жизнь! Сегодня строишь планы на вечность, а завтра мокрая дорога и неисправные тормоза!»

Оставалось переговорить с заявителем и написать отчет. Завтра с утра — к Аксенову. Надо успокоить неугомонного старика.

Когда выпили по пятой чашечке кофе, Регина утомленно сказала:

— Говорила же тебе, что не надо со мной встречаться...

Из кафе вышли под ручку. Небо было черно, как асфальт. У фонарей из кромешной темени выпадали редкие снежинки.

— Тебе пора, — поднесла она к глазам руку с часами.

— А тебе?

— Меня не ждут...

— Вот поймаю пятьдесят снежинок, чтобы каждому по двадцать пять, и тогда...

— Ну, баламут!

Смеясь, блестящими на ветру глазами наблюдала она за тем, как он, высунув язык, подставлял его то под одну пушинку, то под другую, и те мгновенно таяли.

— Нашли? — дома с порога спросила жена.

— Разбежались прямо в милиции... А воры — они народ ушлый.

Стрелки настенных часов развернулись в линию — двадцать два часа двадцать пять минут.

Игорь повесил куртку. Прошел в ванную. Помыл руки, лицо, осмотрел губы.

— Вроде чисто...

Поводил носом вокруг, словно пытаясь определить, пахнет ли чем или нет. Заглянул в комнату — бабуля укладывала спать ершистого внука.

На кухне супруга протянула ему раскрытую школьную тетрадку:

— Восемьдесят семь наименований.

Игорь побежал глазами по строчкам.

Прочитав «Кольцо золотое...», ощутил неприятный холодок чуть ниже затылка:

— Мое?

— Нет, мое. — Глаза жены сузились.

— Список нужно будет отдать следователю...

— А ты был у него?

— Был.

— Ужин разогреть? — спросила и вздохнула: — А может, тебя уже накормили?

— Интересно, кто бы это мог быть...

Люся прижалась к мужу своим скользким упругим телом, вздрагивала. Любые случайные шаги в подъезде поднимали ее с кровати. В одной нижней рубашке подбегала к дверному глазку. И снова жалась к мужу...

Утром, протягивая ему сверток с бутербродами, сказала:

— Что будет известно, позвони. Не пропадай...

Это «не пропадай» насторожило, но все же согласно кивнул.

Ехал на работу и думал только о Регине. Бубнил про себя:

— Идиотская кража! Именно сейчас... Уехать бы с Региной из города хоть на время. Да, прихватили тебя в такой неподходящий момент...

— Ну, что-нибудь стало известно? Жуликов ищут? — спросил директор Игоря.

— Милиция — и есть милиция! Им бы только отчитаться...

— А унесли на много?..

— Все самое ценное.

— Им палец в рот не клади...

Дудулай закурил, повернулся в кресле к окну.

— Мне всегда было трудно понять, зачем они нужны такие. Ментов имею в виду. Сам ведь знаешь, что они делают. И у нас на комбинате охрана багажники набивает — и ходу. Может, бывшие дружки какие тебе подсуропили?..

— И мне иногда такое лезет в голову, — сказал Игорь и пожух, осунулся от собственных мыслей.

— Ну, ладно... Про акционирование не забывай. Упустим момент, и наш комбинат тут же приберут к рукам другие.

— Дудки, Игнат Прохорович... Собираюсь вот в комитет. Только дайте команду, чтобы помидоры были в самый аккурат — на загляденье...

Директор склонился к телефону:

— Зинуля! Ты юристу витамин поядреней организуй...

Игорь прошел к себе в кабинет. Посмотрел в окно на запотевшие изнутри стекла теплиц.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась щуплая шатенка с сеткой в руках.

— О, спасибо, мадамка наша дорогая!..

Сетка была под край. Тут и на двоих хватит — потер он руки. Позвонил.

— Рада услышать твой голос.

— Ты одна?

— Уж на сей раз — да.

— Сейчас еду в город. Хочу повидаться...

— Давай ближе к вечеру. Ко мне должны с одним нудным делом приехать...

Только опустил трубку, как раздался новый звонок.

— А, это ты...

Голос жены явно раздражал. Он отвечал так, будто там, на другом конце провода, была абсолютная пустота...

Спустя некоторое время, он с сеткой в одной руке и портфелем в другой вышел из дверей конторы и направился вдоль желтеющей тополевой аллеи на остановку. Солнце пригревало, и осенней прохлады почти не чувствовалось. Прыгнул на ступеньки двухсалонного «Икаруса», и его до тошноты заболтало на задней площадке.

Игорь толкнул дверь кабинета следователя.

— Привет! Ты, Антон Валерьянович, не засиделся здесь в тепле и холе? Чем обнадежишь?..

— Какие люди!.. Но утешительного мало. Все пока без сдвигов. От розыска — никаких сведений... Надо бы с ними... Я же говорил: Шархан у них такой есть...

— Да-да, припоминаю...

Игорь пошел к лестнице, ведущей на следующий этаж.

«Отшивает. Даже разговаривать не хочет. Ну и выучил же его. Весь в меня...»

Толкнул дверь.

— Разрешите?

За столом сидел лысый коротыш — он его видел накануне на ступеньках отдела, — и рядом, в платке паутинкой, что-то писала его, Игоря, жена — какая-то непривычно уменьшившаяся, сжавшаяся.

«Холодно ей, что ли, — подумал Игорь. — Норковую шапку и доху тоже украли...»

Попытался представиться:

— Я... Мы вот...

— Все понятно. Присаживайтесь...

Жена перелистнула свою тетрадочку со списком.

— Мы вот тут уточняем разные разности, — произнес Шархан.

«Ну и Антоша! Все сбросил на розыск. Даже не выяснил, что же украдено...»

— Игорь Сергеевич! Не сможет ли завтра ваш сын посмотреть кое-какие фотографии? — спросил Шархан.

— Налетчиков, что ли?

— Я приготовлю альбом.

Шархан назвал время и спросил:

— Повестка на завтра не нужна?

— Пока еще доверяют... Больше я не нужен?

— Мы тут с вашей супругой...

— Тогда до встречи.

— Ты домой? — Жена оценивающе глянула на тяжелую авоську.

— Не задавай глупых вопросов, — бегло посмотрел он в сторону Шархана.

Немного было не по себе. Людмила вся исхлопоталась. Все делает для поимки воров, а он, бывший следователь, не хочет пальцем о палец ударить. Голова и сердце заняты другим. Подумал и сразу забыл про жену.

Выйдя из отдела, разложил содержимое сетки в два пакета и пошел в направлении площади. Ветер задувал в отвороты куртки. В тени домов вдруг становилось холодно, а на солнышке снова пригревало.

При входе в огромные двери милиционер с автоматом — как в отделе милиции — спросил:

— Вы к кому?

— К Музе Захаровне!

Милиционер ощупал глазами Игоря и, ухмыльнувшись, спокойно повел дулом: проходите.

Муза Захаровна, или как ее все звали за норовистый характер — Муля Захватовна, остановила свой постоянно чего-то ищущий взгляд на посетителе:

— Мы разве договаривались?..

Игорь сразу растерялся и протянул пакет:

— Вот вам выставочных помидорчиков... Отпробуйте...

Та молча придвинула сверток к себе и снова принялась искать что-то в ворохе бумаг на столе.

Игорю стало как-то не по себе. Присев, залепетал:

— Муза Захаровна! Директор трясет. Документы еще не готовы?..

— Какие документы?!

До Игоря дошло, что Муля Захватовна занята совсем другим.

— Вспомнила. У меня же еще не склероз... — заулыбалась вдруг она. — Вот ваша папка. Кладу на самое видное место. Видите?..

Переложила на другую кипу пыльных бумаг.

— Когда мне вас побеспокоить?

— Все будет готово... Как-нибудь заходите.

Вскочила:

— Вы уж извините! Срочное задание...

— Спасибо, Муза Захаровна... — Игорь попятился из комнаты.

— За что же? Вы такой милый...

Спускающегося по ступенькам Игоря обогнала Муля Захватовна и, ослепительно улыбнувшись, вспрыгнула в шикарную иномарку, которая тут же рванула с места.

«Здесь одними помидорами не обойдешься, — подумал Игорь. — Вон к ней как лихо подъезжают...»

Встретились с Региной.

— Тебе! — церемонно протянул пакет. — Самые свеженькие... Прямо с куста...

— Вижу. Такому царскому овощу — цены нет!..

— Деньги, что? Зола...

Отдавая, неловко поцеловал.

Она чуть откинулась назад.

— Люди же вокруг... Могут увидеть...

Улыбнулся:

— Погуляем?..

По зубасто-клавишной лестнице спустились на набережную. Мимо, кружа в водоворотах и малых зеленых бурунчиках, плыли палки, какие-то ветки...

Было так хорошо и светло на душе. Ни мысли о работе, о дурацкой краже...

— Зябко! — подалась она к нему.

Под ногами закачалась земля. Где-то на бугре взлаяли очумелые псы, а по мосту прошелестели шинами полупустые троллейбусы.

Он обнял при дневном свете, отпустил — при лунном.

— Тебе пора, — сказала она с вопросительной ноткой в последнем слове.

Он снял с поручня спекшийся комочек снега и протер им свою надкушенную губу.

— Улика? — озорно сощурила она глаза.

Жена в последнее время была дома постоянно. Поездки за товаром прекратились, и на рынок ни ногой. То ли охраняла квартиру, то ли просто пряталась в ней от уличной надоедливой жизни. От всего этого и Игорю было спокойнее.

На этот раз на свидании настояла Регина.

Целый час он мерз в холодном вестибюле университета. Раздражение и досада разъедали ему нутро. А Регина все не появлялась. Злился.

— И какого черта мерзну?.. Чего приперся?.. Снабженец...

С ненавистью глянул на сетку:

— Раздавить эти помидоры, что ли? И всему точка!.. А?..

Словно примеряясь, занес пятку над сеткой, и именно в этот момент ему накрыли сзади глаза. Она. Регина. Но было от этого прикосновения совсем не так, как тогда на даче.

— Замерз, бедненький! Пошли ко мне!..

Он обомлел: такого приглашения уже и не ждал. А костерок в душе почему-то никак не хотел разгораться.

Через сквер направились к стенообразному дому с нагромождением массивных балконов, карнизов, с глухими мрачными арками.

На площадке второго этажа, у самой двери, Регина всем телом прилипла к нему.

— Какой ты горячий! — вырвалось из нее.

Когда вошли, обратил внимание на беспорядок, царящий везде. Банки-склянки. Предметы женского туалета. Все разбросано по углам на скорую руку. Впопыхах. Поморщился.

— Пошли, — она потянула его на кухню.

Пока чайник грелся на газовой плите и готовилась заварка, он сидел, отчужденно вытянувшись на стуле. Чайник засвистел по-хулигански...

Игорь поднялся вяло. Не знал, куда деть свои руки и что сказать. Чувство, близкое к омерзению, переполняло его.

— Знаешь, Региночка! Я ведь с тобой обо всем забыл. А у меня сейчас решается такое важное дело. От него вся наша судьба зависит. Мне надо немедленно мчаться...

Врал напропалую, и совсем не было ему стыдно за это вранье.

...Мороз окутывал дома и улицы. И чем более удалялся ее занимавший целый квартал дом, тем все реже оборачивался. Переживал? Скорее всего, нет. Пришло даже какое-то приятное раскрепощение. Стал весело насвистывать мелодию из любимой оперетки.

Людмила вдруг сказала:

— Жить не хочется... Хоть руки на себя накладывай...

Игорь ощутил прежний ознобец.

— Сдурела?..

— Трудно тебе со мной...

— Может, в театр сходим?..

Сказал — и замолчал. А что еще скажешь после такого. А ему легче? Эх, судьба-золовка! Зачем же свела ты их на том сползающем в море крымском мысе. При одном только воспоминании о тех южных ночах на душе мгновенно начинает твориться черт-те что...

Ощутил, как ломотно, крест-накрест перехватило всю грудь.

Нельзя сказать, что своей работой Игорь Сергеевич уж очень и дорожил. Но понимал, что остаться без нее означает лишиться многого. Старался быть в меру исполнительным. И уж конечно, дисциплину не нарушал.

Но на этот раз, выйдя из дома пораньше, все равно опоздал. Поэтому скорехонько, чтобы не заметил Дудулай, проскочил в контору. И уже из конца коридора услышал заливистые телефонные трели.

Закрывая дверь, схватил трубку.

— Игорь!

— Муза Захаровна?

— Срочно нужен ваш Ильич! Никак не могу ему дозвониться...

— Сейчас спущусь к нему.

— Передайте, чтобы срочно меня нашел.

— А документы уже можно забрать?

— Опять вы про свои документы!.. Одно только на уме.

Никто толком не мог объяснить, где Ильич. Лишь директорский водитель по большому секрету шепнул:

— Менты за Ильичом приезжали. В кожвендиспансер его...

— Да ты что?! — Игорь зажал себе рукой рот. — Это кто же его... Уж не Муза ли?..

Мысленно перекрестился.

Тупо смотря по телевизору концерт, приклонил голову на колени жены. Та оглаживала его волосы. Глянул ей в глаза. Их взгляды встретились.

— Мне хорошо, — только и сказал.

— Не надо... — грустно произнесла она, теперь уже накручивая волос на палец. — Я видела, как ты ее провожал.

Ужаснулся: «На этот раз точно выследила...»

— Шапки с опущенными ушами, как у тебя, в городе больше ни у кого нет. И дипломат бордовый...

У Игоря опять заныло под левым плечом.

Певица запела с экрана:

— Я больше не хочу...

На словах «любви тайком» ощутил на себе пристальный и сосредоточенный взгляд жены. Она переложила его голову на подушку. Встала и вышла. Вскоре вернулась и прилегла рядом. Коснувшись ее ладони, почувствовал, что та прямо-таки ледяная.

Увидел ее побелевшие глаза:

— Тебе плохо?

Уловил слабый запах лекарства:

— Ты что-то выпила?..

Дошло — это запах валерьянки.

Занервничал. Принес ей теплой воды в стакане. Рукой стал согревать ей лоб.

Прошло много времени. Жена вздрагивала. Что ей снилось — свечи в храме или змеи в кровати, и спала ли она вообще, он не знал. У самого тело было — словно потоптали.

Его тогда продержали в больнице двое суток.

Все исследования и анализы показали, что от удара молнии он нисколько не пострадал. Напротив. Уже в самом конце обследования заявился уролог и после осмотра озадаченно спросил:

— Когда вы успели прооперироваться?

— Не понял? — в свою очередь удивился Альгис.

— Где ваша аденома? Ее нет.

— Я не оперировался, — ответил он и тут же вспомнил слова огненной дамы. Вот что, оказывается, она имела в виду.

О говорящей молнии, о том, что она нагло его трахнула да еще и издевалась, Альгис, конечно, рассказывать не стал. Врачи народ туповатый. Они не станут вникать, а сразу начнут лечить. Причем не что-нибудь, а именно голову, мозги.

— Вам дважды повезло, — заметил уролог. — Остались в живых да еще и исцелились. Такое бывает, но редко. Медицине известны случаи, когда после поражения молнией происходили чудесные выздоровления. Парализованные становились на ноги, слепые прозревали, а, например, к молодому Иммануилу Канту вернулся слух. Малообъяснимо, но факт...

Он тогда приехал из больницы домой, в старый шестикомнатный дом, где поселился после смерти матери. Страшно хотелось пить. Он открыл на кухне банку пива, жадно припал к ней.

— Тебе не хочется пить, — вдруг вновь прозвучал голос Сиятельной Дамы. — Твоя жажда глубже, чем жажда тела. Тебе хочется продолжения нашей оргии.

Он с перепугу уронил банку, опять инстинктивно стал озираться по сторонам:

— Ты ведь ушла!

— Я ушла, а в тебе живут мои остаточные токи, хотя на самом деле это еще более тонкая материя. Радуйся. И будь паинькой. Я могу жить в человеке неделями, месяцами... Пока не наскучит. Понял?

— Еще не наскучило? — дерзко, помнится, спросил он.

— Ну, ты и урод! А ведь фотохудожник, творческая личность, — вздохнула Она. — Неужто ты до сих пор меня не узнал?! Я твоя Первая, Альгис. Первая Женщина!

Его вновь будто прошибло небесным огнем.

Вот почему его мозг зацепился за слова доктора «молодой Кант». Вот почему ему показался знакомым этот хрипловатый голос из ниоткуда. Это Она четверть века назад, когда он был в таком же нежном возрасте, как и Кант, первый раз трахнула его на опушке леса. Тогда Она не общалась с ним, пацаном, но кроме ужаса и боли оставила в душе и теле непонятную сладкую истому и как бы отзвук речи, тень нескольких слов, короткой фразы, которую он посчитал звуковой галлюцинацией. И вот — продолжение.

— Что ты сказала тогда?

Сиятельная Дама вульгарно хихикнула:

— «Живи, мальчик, я тебя распечатала...» А пару дней назад я почему-то вспомнила тебя. Нашла и... Радуйся, Альгис, мы снова вместе.

Тогда, в юности, он всего-навсего лишился ногтя на большом пальце ноги, можно сказать, отделался легким испугом. Его, пацана, вовсе не заинтересовала таинственная небесная сила, которая так нежно и странно с ним обошлась. Даже годы спустя он не знал, что многие люди чувствуют в молниях, особенно шаровых, живое и, быть может, разумное существо, что очевидцы рассказывают о непреодолимом желании... погладить ярко-желтые, голубые или зеленоватые шары, что, по статистике, подавляющее большинство (86 процентов) жертв стрел Амура, то есть Перуна, — мужчины, у которых за душой, кроме избытка тестостерона, ничегошеньки нет.

Ничего этого он не знал и, поднимая банку с пивом, не очень вежливо снова поинтересовался:

— Господи, ну зачем тебе я? Или этот тысячелетний Кант? Ты что, сексуально озабоченная?! Но ведь ты не человек. Так. Энергия какая-то, ток...

— Ничего себе ток, — хмыкнула Сиятельная Дама. — Мои ручки-ножки раскалены до тридцати миллионов градусов. Хочешь, обниму тебя по-настоящему?! А насчет секса... Может, ты и прав... А пока... Налей-ка себе выпить! Да не пива, а виски или текилы. Да побольше. Пей!

Он, помнится, выпил — и раз, и второй, и третий. Все по настоянию невидимой гостьи, которая позже сказала, что Кант — всего лишь иллюстрация, ты, мол, не ревнуй, его трахнула не я, а одна из моих сестричек, и что с философами иметь дело хуже, чем с полицейскими. Эти дураки, мол, всё пытаются понять, даже то, что не помещается в их забитые всяческим мусором хилые головки.

А еще Она в тот вечер пила его устами джин и абсент, коньяк и мартини, а на десерт потребовала шампанского.

— Что ты со мной творишь?! — взмолился он. — У меня утром от такого коктейля лопнет голова.

— Не боись, — хохотнула гуляка. — Я тебя вылечу...

Когда он прилично захмелел, Сиятельная Дама заявила:

— А теперь раздевайся — займемся любовью.

Он тоже хохотнул — пьяно, издевательски:

— Даже если ты не моя шиза, а в самом деле остаток молнии... Тебя же все равно нет. Ты — нематериальная. Как я могу заниматься любовью с фантомом, электрическим образом?! Только в воображении... Это рукоблудство.

— Какой ты дурачок, — вздохнула где-то рядом Она. — Что с тебя возьмешь: лесничий, садовник, фотограф... Я даже не спрашиваю, сколько книг ты прочитал, Альгис! Ты два часа назад, кажется, что-то вякал о моей сексуальной озабоченности. Так вот. Я не знаю, кто ближе к животным: вы, люди, или я. Неважно... Но если ты когда-либо слыхал о понятиях инь и ян, то я — инь в чистом виде. Сгусток ее. В ваших самых страстных сучках содержится не более крохотной капельки этой божественной женской сущности, этой творящей энергии... Миром движет энергия, Альгис. Смотри! Сейчас ты спляшешь для меня зажигательную сальсу.

— Я не умею танцевать, — проблеял он. — Тем более какую-то сальсу. Я даже не видел, как ее танцуют.

В следующий миг он, абсолютно помимо воли, вскочил, какой-то неестественной легкой летящей походкой проскользнул на середину гостиной.

Музыки, конечно, не было. Но она вдруг зазвучала во всем его естестве, подняла над полом и старым ковром, руки и ноги ожили для полета, сами вплелись в канву раскованных, полных страсти движений.

— А ты боялся, мачо! — насмешливо шепнула Сиятельная Дама. — Я с тобой, и жизнь прекрасна.

Когда, усталый, злой и по-своему... счастливый, он рухнул на кровать, Она едко заметила:

— Видишь, ты тоже электрический. Твое тело, мускулы слушают команды твоего мозга. Или мои. Ты не хочешь и не умеешь танцевать, но только что сорвал мои аплодисменты. Ты не хочешь раздеваться — из вредности, а руки уже сами снимают одежду. Ты для меня кукла, Альгис. Как и другие люди. Вы все в моей воле.

Насчет рук и одежды Сиятельная Дама оказалась права, что ему окончательно не понравилось. Как, впрочем, и «зомбированный» танец.

— Люди не любят, когда ими играют. Куклы ненавидят кукловодов, — заметил он, пробуя воспротивиться ее электрической воле.

— А мне наплевать на ваши переживания, — отмахнулась Она. — Помнишь, ты в детстве повадился бегать за дом и там ссать на муравейник?! Для мурашек стихийное бедствие, а ты лыбился, как идиот... Чем ты лучше меня?! А теперь помолчи. Не зли меня...

Он, помнится, увидел тогда вокруг своего обнаженного тела голубоватое зыбкое сияние, которое сгущалось, стремилось, текло внутрь его, и его охватила ни с чем не сравнимая благодать и солнечная нега, которая, в отличие от сияния, наоборот, вырастала изнутри, стремилась наружу, сладко ныла в каждой клеточке, пока не изверглась семенем, а когда оно кончилось, продолжилась бесконечными толчками-выбросами уже чистой энергии космического соития.

Потом, полумертвый, едва шевеля запекшимися губами, он спросил: «Что? Что это было?!» А Она ответила: «Это сама жизнь. Энергия инь, вечное творение, к которому ты имел честь чуть-чуть прикоснуться...»

Уже наутро они снова ругались.

То есть ругался только он, потому что до этой фантастической встречи был всегда свободным и даже не представлял себе другой жизни. Потому и с двумя женами в свое время развелся. А тут на голову свалилась какая-то всемирная бабская энергия с замашками безумного Нерона и помыкает им, как последним рабом. Даже хуже. Раб хоть своим телом управляет...

Он кое-как терпел, пока она пьянствовала его устами, но когда Сиятельная Дама заинтересовалась человеческой едой и стала пробовать — опять-таки его устами — все подряд, он снова резко воспротивился:

— Я ненавижу десерты и мороженое! Ты слышишь?! Завтра тебе приспичит изучить женские духи, или украшения, или белье. Трахни лучше какую-нибудь молодую бабу и изучай все через нее... Или ты, быть может, влюбилась в меня? — не очень удачно пошутил он.

Сиятельная презрительно фыркнула:

— Это гормональная химера — твоя так называемая любовь. Усилитель удовольствия... Электронный вариант похоти. А вот насчет бабы ты хорошо придумал. В самом деле: чего я к тебе прицепилась?!

И Она исчезла. Была рядом, внутри тела и мозга — и нет ее. Будто выключили. Он даже слегка обиделся, ибо люди устроены так странно, что им сначала необходим период надежд и ожиданий, затем сам процесс добывания чего-либо, а уж потом-потом мед победы. Который без всех упомянутых страстей и ритуальных танцев вовсе даже и не сладок.

Новоявленная лесбиянка объявилась где-то через полгода. Еще более циничная и развязная, буквально пышущая презрением к людям-человекам, а особенно к носительницам своего божественного начала «инь».

— Ваши бабы дуры и вечно открытые рты, — таков был вердикт Сиятельной Дамы. — Зависть и потребление! Через все дырки. И больше ничего.

— А чем ты лучше их?! — возразил он, скорее всего из духа противоречия. — Ты насилуешь меня как мужчину, как человека, ты...

— Опять заскулил?! — прикрикнула Она. — Зачитай мне еще Декларацию прав человека... Гордись, пигмей! Через тебя, твое тело, я познаю мир и вас, ничтожных. Я собираю неизвестные и недоступные мне ощущения, как вы собираете цветы. Как ты делаешь снимки...

— Ну, да, — засмеялся, помнится, он. — Я для тебя нечто вроде фотоаппарата.

— Пусть, — согласилась Она. — Главное отличие между мной, Сиятельной, и вашими бабами в том, что я пробую жизнь на вкус, а они потребляют ее как свиньи хавку.

Про себя согласился с ее оценкой женщин и он. Мало того, что порядком насолили ему в жизни, так еще после появления Сиятельной и вовсе обесценились: с женщиной теперь все равно что с мертвой спать.

...Сиятельная приходила много раз.

Больше тайно (по его просьбе) и без особого членовредительства, но семь свиданий произошли по всем трагедийным законам: с громом и молнией, зрителями, травмами и ожогами, сообщениями в газетах и по телевидению. Он даже в «Книгу рекордов Гиннеса» по этому поводу попал.

Ах, Сиятельная!

Как-то она рассказала ему о том, что может сделать удар молнии с человеком. Убить, сжечь — это и ежу понятно. Но если молния хочет проявить милосердие, помочь, то может дать дар исцеления или ясновидения, как Ванге, подарить рентгеновское зрение или умение читать чужие мысли... Сиятельная, помнится, предложила ему все эти чудесные способности, но он из-за двойственности своей натуры отказался; она не стала настаивать, а он, как уже было не раз, опять обиделся. На нее, на себя, дурака?!

Еще Она рассказала ему, что ее сестры-молнии живут на Венере, Юпитере, Сатурне и Уране, но там, к сожалению, нет людей.

— Почему «к сожалению»? — спросил он.

— Вы ничтожны, но забавны, — ответила Сиятельная. — Без вас скучно.

— Какая же ты дрянь, — почти ласково заметил он, — мое средоточие божественной «инь». Кстати, признайся, дело не только в скуке?! Ты запала на меня или на мое, как ты называешь, «ян».

В тот раз ему впервые отчетливо послышался смех Сиятельной не внутри, в сознании, а в могучем раскате грома:

— Какая гордая плесень завелась на Земле, какая мания гран-диоза! Даже я, Альгис, не более чем капля творящей силы, женского планетарного начала. Планетарного, мой маленький голубок! А «ян» вообще космическое начало. Это солнечный ветер, энергия звезд.

— Нуда, — подколол он ее. — Поэтому бабы на курорте и отрываются по полной программе. Належатся на солнышке, а все равно мало...

Она снова загромыхала в небесах. И еще раз так грозово-планетарно смеялась Сиятельная, когда он, устав от травм и членовредительства, установил на доме высоченный громоотвод.

— Дурачок! — заявила Она. — Ты от меня нигде не спрячешься. И думать об этом забудь. А вообще-то спасибо. Мне стало проще приходить к тебе в гости.

...Тогда, три года назад, в последний ее приход, он разозлился за то, что она поймала его в центре города, в сквере, и, ни слова не говоря, изнасиловала на глазах у прохожих. С такой неистовой силой, что он корчился и кричал от вожделения и удовольствия, а все думали — от боли и страха. Сиятельная тогда серьезно обожгла ему бедро и расплавила и испарила старое обручальное кольцо.

— Стерва, дрянь! — орал, помнится, он. — Ты меня снова покалечила... Я тебя ненавижу! Наглая трахалыцица!

— Ты любишь меня, — возразила Сиятельная. — Я — твоя Богиня! Я хочу тебя, и я тебя беру. Что в этом плохого?! Разве вы, люди, делаете это иначе?

— Я тебе не вещь! — заходился он в праведном гневе.

— Я тебя нечаянно повредила, совсем немножко, — попыталась оправдаться Она. — К тому же я все-таки стихия. Стихийное явление.

— Проваливай... Ты стихийное бедствие...

— Аты скандалист и зануда, — вздохнула Она. — Ведешь себя как вздорная сварливая баба. Наверное, ты постарел.

И Она исчезла, отключилась. Судя по прошедшим годам — навсегда.

До полудня Альгис занимался своим фотоархивом. Не просмотром новомодной цифровой записи на экране, а старыми работами, которые хранились в доме во всех доступных и недоступных местах.

Он и раньше не слишком высоко ценил плоды своего творчества, и в этом, наверное, тоже была доля, по выражению Сиятельной, его «вечного занудства». Сегодня же большинство снимков казались ему вообще невыразительными и статичными, чуть ли не бездарными. В глубине души он понимал, что фотоработы его такие же, как и были: разные, но вполне профессиональные и в целом даже неплохие. Изменился он сам, его психика, обожженная дикой энергией и экспрессией природы — последние пятнадцать лет его душа ежечасно и ежеминутно находится в центре, на меже между высокими устремлениями и обыденностью обычной человеческой жизни. Даже не на меже их нестыковки, а в месте постоянно рвущегося разрыва. А это нелепо, больно, невозможно. Как говорят врачи, — несовместимо с жизнью.

Кроме того, Альгиса уже дня три донимала жара, потная духота, от которой мало помогают кондиционеры, да и он как-то не удосужился оборудовать ими свой старый дом. А духота и дурное расположение духа — близнецы-братья.

Он сел в машину и, хотя небо в очередной раз хмурилось, минут через двадцать припарковался возле пляжа. Начался порывами мелкий дождик, и большинство людей уехало или переместилось под пластиковые навесы. Где-то далеко, еще над городом, пробовал голос гром и лениво постреливали молнии. Однако Альгис давно уже не ждал свою фантастическую трахаль-щицу, свою сиятельную насильницу и дрянь. Или делал вид, что не ждет, — даже под присягой он не смог бы ответить точно и праведно.

После купания, под ленивыми экспромтами дождя, на берегу было просторно и здорово, и он присел прямо на песок, у кромки бездонной воды, которую только начинал дразнить ветер.

И тут в сознании Альгиса прошелестел до боли (в прямом смысле этого слова) знакомый голос:

— Привет, любовничек! Это я. Твоя госпожа. Королева.

Он замер. Не от неожиданности, не от радости встречи, а от ожидания. Наконец-то! Сейчас она войдет в него, и он завопит от удовольствия, застонет, закорчится на песке от огненного блаженства, от непрестанных оргазмов души и тела.

Но ничего такого не произошло.

Альгис вынырнул из омута ожидания растерянным и потрясенным.

— Ты... ты... меня не тронула? — спросил он, еле двигая пересохшими от волнения губами. — Странно.

— Чего тут странного, — засмеялась Сиятельная дама. — Ты же, хмурый старый хрыч, все время вопил, что я тебя насильничаю. Вот я и отпустила тебя на волю.

— И хорошо, — еле выдавил он из себя. — Я о тебе уже и думать забыл.

В наказание за ложь Сиятельная слегка долбанула его током.

— Почему вы, люди, все время врете?! Даже когда знаете, что черепушка ваша для меня открытая книга?! Разве не ты полгода каждый день таскал к себе шлюх, пока не убедился: такой, как я, нет и быть не может?! Разве не ты, отчаявшись, изнемогая от желания еще раз испытать нечто подобное моей любви, сунул провода в розетку?! Но ваш машинный электрический ток мертв по сути своей. Ты понял это. И ты плакал от разочарования.

— Может, я хотел умереть, покончить с жизнью, — вяло возразил Альгис. Он не следил за собой и отвечал то мысленно, то, чаще, вслух.

— Может. Но опять-таки из-за меня.

— Да уж, — согласился Альгис. Он чувствовал себя усталым, даже мертвым, как тот земной электрический ток. — Все из-за тебя.

Он встал, подошел к кромке воды.

— Скажи, пожалуйста, — непонятно зачем спросил Альгис, — кто тебя, образно говоря, научил танцевать сальсу? Ведь молнии сами по себе сальсу не танцуют. У кого ты стибрила эти движения, их импульсы?

— Ты его не знаешь, — мысленно улыбнулась гостья.

— А плавать ты умеешь?

Альгис не смог бы объяснить ни себе, ни другому, зачем он выясняет какие-то ненужные второстепенные вещи.

— Нет. Ты думаешь, я овладею тобой в воде? И не надейся. Я тебя, как и просил, бросила.

— Ты, очевидно, хорошо провела эти годы? — задумчиво сказал Альгис, потихоньку заходя в океан. — Нагулялась?

— Ты сам посоветовал мне найти мужика помоложе. И не такого скандалиста и зануду, как сам. Чего же ты хочешь?! Любви?! Так мне она недоступна.

— Это тебя и бесит. Из-за этого я и бросил тебя, Сиятельная

дрянь, — вслух сказал Альгис и, мощно оттолкнувшись от дна, поплыл. — И многих ты трахнула?

— Не считала, — хмыкнула невидимая собеседница. — Много. Вы, люди, такие разные. У каждого в черепушке свои тараканы... Но есть и весьма интересные личности, покруче тебя.

— Зачем же вспомнила? — Альгис уплывал все дальше и дальше.

— Ну... ты у меня все-таки тоже первый, — несколько растерялась Сиятельная. — А еще... Это какой-то закон бабской подлости. Каждая, кто бросила мужика, хочет убедиться, что ему без нее хана. А уж я, Богиня, которой все доступно, которая все может...

— Ты не Богиня, а шлюха. Точнее, потаскуха. И дрянь. А кто кого бросил, сейчас увидим...

Он не думал об этом, не хотел. Но бывают ситуации, когда ты не волен над собой. Не те, когда тобой кто-то издевательски и цинично командует, как эта электрическая шлюха, дергает веревочки импульсов — и ты, кукла последняя, пляшешь зажигательную сальсу... Не волен, потому что по-настоящему неподвластен себе. Или, наоборот, сильнее самого себя.

Альгис нырнул.

— Ты что задумал? — обеспокоилась вдруг Сиятельная. — Не смей! Вернись сейчас же!

Альгис молча уходил вглубь.

Над его головой вдруг ослепительно вспыхнуло. Раз, другой, третий. Океанская вода взрывалась от мощных, яростных ударов молний, превращалась в пар и кипяток.

— Это я тебя бросил, дрянь! Я! — мысленно ударил он её в последний раз. — Запомни это! И я никогда больше не буду танцевать для тебя сальсу...

Запас воздуха кончился, и вместе с мыслью: «Зачем?! Что ты делаешь? Поздно...» — он увидел то ли странную предсмертную реальность, то ли свой старый снимок, где из фиолетово-аспидного варева тучи вырастала к земле робкая веточка первой молнии. Тонкая и нежная, будто росток. Затем в легкие хлынула вода и унесла, растворила последнюю мысль:

«Шлюха... дрянь... госпожа... Богиня... люблю!»