— Ни в коем случае, Сережа, — поморщился шеф. — Я серьезный ученый, а ты мне черт знает что предлагаешь!

Он раздраженно отодвинул карту Кашимской низменности на край стола, откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня усталым взглядом?сквозь толстые линзы очков. Я иронично прищурился, и шеф стушевался. Привык он всю жизнь защищать свое научное направление, не преминул оправдаться и сейчас.

— Не мне тебе говорить, что среди прагматиков уфология не считается серьезной наукой, но наша исследовательская группа всегда подходила к необъяснимым явлениям исключительно с материалистических позиций. Единственное, что себе позволяет уфолог, — высказывать предположения и гипотезы более смелые, чем принято в ортодоксальной науке. — Шеф снова поморщился и повысил голос: — И нечего иронично щуриться — на себя посмотри. Сам-то чем занимаешься?

Я сделал вид, что смутился, отвел глаза и поерзал на стуле. Стул для посетителей в кабинете шефа был неудобный, с короткими ножками; он как бы сразу устанавливал субординацию: кто здесь выше, кто ниже. Неоднократные предложения заменить стул шеф категорически отвергал. «Чтобы сотрудники меньше бегали ко мне за советами, а думали своей головой», — отшучивался он и в чем-то был прав.

— Что вы, Вячеслав Павлович, разве я по поводу уфологии иронизирую?

— Тогда по какому? — насторожился шеф.

— По поводу «черт знает чего», — как можно корректнее заметил я. — Зачем вы себе противоречите, Вячеслав Павлович? Не вы ли говорили, что в самых абсурдных свидетельствах достоверность всегда выше, чем в хорошо аргументированных и, на первый взгляд, правдивых сведениях?

— Сережа, Сережа... — покачал головой шеф. — Я не только говорил, но неустанно буду это повторять. Мистификаторы подводят под организованные ими «необъяснимые» явления аргументированную базу, а случайный свидетель действительного события описывает его без прикрас и надуманных умозаключений. Из-за чего обоснованное свидетельство мистификатора всегда выглядит более правдоподобным, чем путаное объяснение настоящего очевидца. Мероприятие в Бубякино не имеет ничего общего с нашими исследованиями. Это фикция чистой воды. Балаган.

— Зачем сразу балаган, Вячеслав Павлович? — не согласился я. — На праздник съедется масса людей, среди них определенно будут и настоящие очевидцы необъяснимых явлений, данные о которых отсутствуют в нашей картотеке. К тому же Бубякино почти рядом с Мщерами, где в позапрошлом году побывала наша экспедиция. Вот, смотрите, — я снова пододвинул к шефу карту, — по прямой через лес от Бубякино до Мщер километров пятнадцать...

В этот раз шеф на карту не глянул.

— Почему, почему... — сварливо буркнул он. — Потому! Ехать в Бубякино, где соберутся фанаты НЛО, все равно что провести опрос о неопознанных летающих объектах среди обитателей сумасшедшего дома. Знаешь, сколько там «подлинных» встреч с пришельцами можно задокументировать? Тонны бумаги не хватит! Мало того, напрямую с инопланетянами можно познакомиться. Там их не меньше, чем Наполеонов Бонапартов.

— По-моему, Вячеслав Павлович, — с сожалением констатировал я, намеренно задевая шефа за живое, — вы боитесь уронитъевою репутацию...

Он насупился, недобро глянул на меня и отрезал:

— Да, боюсь! Я сорок лет зарабатывал репутацию честного исследователя и не желаю ее терять, принимая участие в балагане!

— Извините, Вячеслав Павлович, — я отвел глаза и начал складывать карту, — не хотел вас обидеть.

Когда перед шефом извиняются, он размякает и затем чувствует себя так, будто не его оскорбили, а он кого-то обидел. При умелом обхождении из него можно веревки вить, но я так поступал только в исключительных случаях. Именно такой случай сейчас и был.

Шеф шумно выдохнул, взял сигарету, закурил.

— Ладно, проехали... — великодушно пробасил он. — Как у нас дела с анализом образцов грунта из Медвежьего урочища?

— По предварительным результатам ничего необычного нет, — сказал я в сторону, стараясь выглядеть обиженным, — тем более что в некоторых образцах обнаружены следы горевшего авиационного керосина. На поляне хорошее место для пикника, поэтому можно предположить, что кто-то ранее разжигал керосином костер. Либо мы опять имеем дело с мистификацией. Окончательный ответ обещали дать в конце следующей недели.

— Авиационный керосин, говоришь... — задумчиво протянул шеф. — Странно. Логичнее было бы разжигать костер бензином или соляркой.

— Нет, — возразил я. — В урочище автотранспортом не добраться. Пешком, либо вертолетом.

— Откуда там вертолету взяться?

— В лесничестве говорят, что заместитель губернатора к ним частенько наведывается поохотиться. Иногда на вертолете.

— Понятно... — разочарованно протянул шеф. — Быстрее анализы сделать не могут?

— Могут, — кивнул я, по-прежнему глядя в сторону. — Но анализы вне очереди лаборатория делает по завышенным расценкам.

— Вот видишь! — шеф повысил голос. — Везде деньги! Где я их возьму на командировку при нашем скудном финансировании? А спонсор на поездку в Бубякино копейки не даст!

Моя уловка начинала работать, и на поездке в Бубякино было рано ставить крест.

— Я и не прошу, — тихо сказал я, глядя в стол. — Могу за свой счет...

— У тебя что, до конца следующей недели работы нет?

Шеф раздраженно загасил в пепельнице окурок и закурил следующую сигарету.

— Работу всегда можно найти, — безразлично заметил я. — Диссертацию надо заканчивать...

— Кстати, о диссертации, — воспрянул духом шеф, ухватившись за оброненное слово. — У меня есть прекрасные данные по Алатой-скому диву как раз по твоей теме.

— Я их уже использовал, — корректно сообщил я.

— Да? — удивился шеф.

— Да. Эти данные вы предоставили мне полгода назад.

Шеф смущенно вздохнул, глубоко затянулся сигаретой. Беззащитные, как у всех близоруких, глаза окончательно погрустнели за толстыми линзами очков.

— Что-то я поглупел на старости лет... — пробормотал он. — Вижу, к чему клонишь... Не совсем дурак. Ты в отпуске давно не был?

— Два года.

— Решил недельку развлечься, потусоваться...

— Поездку я планирую исключительно в научных целях, — с каменным лицом парировал я, хотя на самом деле шеф был прав на сто процентов. Праздник и в захолустье праздник, а научные цели только предлог.

Шеф окончательно смутился, снял очки, протер платком, снова надел их.

— Молодо-зелено... — грустно сказал он. — Ладно, пусть будет по-твоему, поезжай.

— Спасибо, — сдерживая улыбку, кивнул я и поднялся со стула. Своего я добился.

— Погоди, сядь, — остановил меня шеф. Я сел. — Запомни, ты туда едешь как частное лицо! — предупредил он. — Если Поярков узнает, грязью так обольет, что вовек не отмоешься. Твое желание уважаю, но лично я не хочу иметь к этому никакого отношения.

— Хорошо, — сказал я, достал удостоверение и протянул шефу. — Пусть будет у вас до моего возвращения. Если встречу кого-то из общих знакомых, скажу, что ушел из института и теперь сам по себе.

— Правильно... — покивал он и снова вздохнул. — Командировочных дать не могу, сам знаешь наше финансовое положение... Но можешь взять «Хаммер» — нечего тебе автостопом добираться. Знаю, что там за дороги и как часто по ним ездят.

— Ну, шеф, уважили! — не смог сдержаться я от улыбки. — Огромное спасибо!

На такой царский жест я не рассчитывал. Добрый все-таки у меня шеф. И человек хороший. В работе кремень, но в жизненных ситуациях — мягок, как глина. Лепи из него что хочешь. Я и лепил по мере надобности, но старался не злоупотреблять.

— Ладно, иди... — расчувствовался шеф и махнул рукой.

Я встал и направился к двери.

— Не забудь, — сказал шеф в спину, — ко всей чуши, которая будет твориться в Бубякино, я не должен иметь никакого отношения! Это надо такое придумать — День Пришельца! Бред полный...

С косогора деревня Бубякино смотрелась как на ладони. В живописной долине посреди леса стояло с десяток аккуратных, как на картинке, домиков с ухоженными квадратами огородов и палисадами у фасадов. Дорога спускалась с косогора и заканчивалась широким кругом утрамбованной земляной площадки напротив современного двухэтажного особняка, на крыше которого располагалась большая тарелка спутниковой связи. Посреди площадки стоял покосившийся столб, густо облепленный стрелками-указателями на всевозможные направления и от этого похожий на модернистский памятник одуванчику. Накренившемуся одуванчику.

Деревня напоминала элитный поселок, каких сейчас немало понастроено в Подмосковье, но откуда такое образцово-показательное чудо в российской глубинке? И еще что-то с деревней было не так, но что именно я понял не сразу, очарованный природной красотой долины. И лишь когда повел «Хаммер» по дороге с косогора, заметил, что на крышах домов отсутствуют дымовые трубы и нигде нет столбов электропередачи. Неужели потемкинская деревня? Как тогда с этим согласуются ухоженные огороды?

— Высади меня у гостиницы, — попросила Лия, указав глазами на двухэтажный особняк.

Я кивнул и подвез ее к калитке палисада у особняка. Рядом с калиткой, среди кустов цветущих роз располагалась открытая беседка, в которой за столом с самоваром сидели благообразный старик с дородной старухой и, отдуваясь, пили чай из блюдец. На скамейке рядом со стариком стоял граммофон с огромным раструбом, но музыка не играла. Скорее всего, граммофон был бутафорией, как и стоптанный сапог на самоваре.

Вывеска над входом в гостиницу гласила, что она, ни много ни мало, называется «Перекресток миров», а под названием, как на этикетке выдержанного коньяка, поблескивали пять звездочек. Так я и поверил в пятизвездочность гостиницы. Любят в российской глубинке пустить пыль в глаза, и далеко за примерами ходить не надо. В тех же Мщерах у рынка стоит обшарпанный киоск с претенциозным названием «Минисупермаркет».

Лия выбралась из машины, я достал тележку, хотел помочь установить на нее коробку с «цыплятами», но девушка от помощи оказалась. Сама поставила коробку на тележку, прикрепила ремнями и вошла в калитку.

— Добрый день, хозяева! — поздоровалась она со стариками.

— И тебе день добрый, гостюшка званая, — кивнул старик. Пышная шевелюра и окладистая борода походили на ком белоснежной ваты, в которой невозможно разглядеть ни единого волоска. На старике была холщовая косоворотка, черные сатиновые штаны в полоску, а на бабе — сиреневый сарафан, белый передник, на голове красный, в белый горошек платок. Лица у обоих были добрые, румяные, без единой морщины, и этим хозяева напоминали деда с бабой с книжных иллюстраций детской сказки о Колобке.

— И как тебя зовут, красна девица? — поинтересовалась старуха.

«Зелена девица», — поправил я про себя, захлопнул дверцу «Хаммера» и вошел в калитку вслед за Лией.

— Лиайя, — снова странно, сглаживая гласные звуки, пропела моя попутчица и добавила уже нормальным голосом: — Мне должны были забронировать номер.

Старик со старухой переглянулись и дружно кивнули.

— Есть такой заказ, — сказал старик. — Нумер восемьсот шестьдесят седьмой на восьмом этаже. Проходи, гостюшка дорогая!

Я посмотрел диким взглядом на старика со старухой, на двухэтажный особняк. Под крышей, окнами на противоположную сторону, могла размещаться мансарда, которую с некоторой натяжкой можно считать третьим этажом, но где еще пять? И потом, судя по количеству окон, на одном этаже могло находиться не более десятка комнат, откуда тогда шестьдесят семь?!

Лию это нисколько не смутило.

— Благодарствую, — сказала она, протащила за собой тележку к крыльцу, подняла ее и скрылась вместе с тележкой за дверью.

Н-да... А я было подумал, что Лия местная... Цыплят для развода с фермы везет... Или индюшат... Барбоса знает... А оказывается, что она такая же пришлая, как и я. Мало того, для нее номер в гостинице забронирован, и ее, в ватнике, резиновых сапогах и с грязной картонной коробкой, полной индюшат, радушно принимают...

— День добрый, молодой человек, — поздоровался дед, шумно прихлебывая из блюдца. — Чаю не желаете?

— С вареньем, с баранками? — добавила баба.

Я оторвал взгляд от крыльца и перевел на хозяев гостиницы. Они радушно улыбались, глаза лучились добротой. Бабка гостеприимно подвигала по столику вазочку с вареньем и блюдо с горкой сухих бубликов.

— Спасибо, не желаю, — вежливо поблагодарил я. — Желаю остановиться в гостинице.

Дед с бабой удивленно переглянулись и снова посмотрели на меня. Улыбки с губ не исчезли, радушия в глазах нисколько не убавилось, но они молчали, явно ожидая от меня продолжения.

Я вспомнил, что говорила Лия, и представился:

— Сергей.

Имя не произвело впечатления.

— Сергей Владимирович, — добавил я отчество.

— Дормидонт Александрович, — приосанился дед.

— Александра Дормидонтовна, — представилась бабка.

Я недоверчиво перевел взгляд с деда на бабку. Шутят они здесь так или говорят серьезно? По радушным улыбкам, будто застывшим на лицах, я не смог определить и тогда достал паспорт и протянул деду.

— Вот, пожалуйста, если не верите.

Дед взял паспорт, отодвинул от себя на вытянутую руку, полистал, посмотрел, но мне почему-то показалось, что дальнозоркость у него наигранная.

— Сергей Владимирович Короп, — медленно, по слогам прочитал дед, закрыл паспорт, протянул бабке и спросил: — Тебе это нужно?

Бабка отрицательно покачала головой. Дед вернул мне паспорт и снова предложил:

— Так как насчет чаю? Присаживайтесь, не стесняйтесь!

Никогда прежде я не сталкивался со старческим маразмом и не знал, как он проявляется. Неужели так?

Я сунул паспорт в карман и терпеливо, как детям, начал объяснять:

— Я получил приглашение на праздник...

— Так... — дружно закивали дед с бабкой.

— Приехал...

— Так...

Дед с бабкой гостеприимно улыбались, в глазах лучилось понимание ситуации, но они упорно ждали чего-то еще.

— Хочу остановиться в вашей гостинице...

— Так...

— У вас есть свободные номера? — в конце концов не выдержал я их «понимания ситуации».

Наконец-то до них дошло. Дед с бабкой переглянулись, и бабка сокрушенно сообщила:

— К сожалению, мил человек, все нумера давно забронированы.

— И Сергея Владимировича Коропа в списке нет... — добавил дед и в очередной раз предложил: — Садитесь с нами чай пить!

Предложение я проигнорировал.

— И что же мне теперь делать?

— Пить чай! — дружно заявили дед с бабой.

— Я имел в виду, где мне теперь ночевать? — досадливо поморщился я и кивнул на громадное бревно, лежащее вдоль штакетника с наружной стороны. — Не на завалинке же?

— Что ты, милок! — всплеснула бабка руками. — Зачем на завалинке? На ней разве что Василий иногда спит, когда домой с устатку дойти не может. А переночевать это не проблема. Ты к Кузьминичне на постой попросись, она всех пришлых принимает.

— А где эта Кузьминична живет?

— Он что, хочет, чтобы ему кузькину мать показали? — спросил дед у бабки.

— Ты чего, дед? — возмутилась бабка. — Не кузькина мать ему нужна, а внучка кузькиной матери. — Она повернулась ко мне и расплылась в улыбке: — Дык первая изба сразу за углом.

— И на том спасибо, — кивнул я и вышел в калитку, посмеиваясь про себя. Изначально под выражением «куськина мать» подразумевалась собака — матерая сука, готовая всех порвать за своего кусачего щенка. Но в мире нет ничего устоявшегося, и интерпретация из куськиной матери в кузькину мать давно стала обиходным выражением. Поэтому я ничему не удивлялся. Значит, такова у Кузьмы была мать. Против народной мудрости не возразишь, не попрешь.

— Молодой человек, — окликнул дед. — Вы свой рыдван за гостиницу поставьте, пока там место есть. А то сейчас, — он махнул рукой в сторону косогора, — еще гости будут.

Из леса на косогоре донеслось приглушенное тарахтение трактора. Довез-таки Вася-тракторист «летающую тарелку» карлика.

— Что ты, дед, мелешь? — возмутилась бабка. — Василий не скоро привезет гостя. Вечером только. Так что, мил человек, присаживайтесь, чайку попейте...

— Спасибо, нет, — отказался я, залез в свой «рыдван», развернулся и поехал за гостиницу.

Когда я завернул за угол особняка, то понял, почему дед советовал пораньше припарковать машину за домом. Большая площадка за гостиницей была заставлена всевозможными летающими, бегающими, прыгающими и ползающими моделями аппаратов пришельцев. Здесь были модели паукообразных аппаратов, передвигающиеся на восьми и более лапах, обтекаемые каплеобразные амфибии, космические корабли-трансформеры, какие-то кубы, параллелепипеды, шары и, само собой, тарелки, тарелки и еще раз тарелки. Естественно, летающие. Некоторые модели были сделаны основательно, с душой, и их легко было принять за настоящие, некоторые — абы как, и казалось, что они развалятся от первого прикосновения. Верхом полного абсурда выглядел обыкновенный велосипед с притороченными к раме крыльями из деревянных реек, обтянутых вощеной папиросной бумагой. На одном крыле красной краской было написано «Осоавиахим», на другом — «СССР». Крылья у велосипеда смотрелись как пятое колесо у телеги. Либо как пятая нога у собаки... Гм, да... Я вспомнил Барбоса. Дурдом полный. Здесь не только люди маразматики, но и животные уроды.

На косогоре дико взревел трактор, я оглянулся и увидел, как с круто наклонившегося прицепа соскользнул макет летающей тарелки и, подпрыгивая на кочках, устремился вниз по склону, оставляя за собой широкий след примятой травы. Из следующей за трактором милицейской машины выскочил карлик и, потрясая тростью, заорал не своим голосом. Вася-тракторист выбрался из кабины трактора и принялся оправдываться, сокрушенно разводя руками. Летающая та-редка скатилась по склону и замерла у подножия косогора, совершив в своей жизни первый и, быть может, последний не совсем удачный полет. Тем временем милиционер быстренько развернул машину, выключил мигалку и скоропостижно ретировался, посчитав миссию сопровождения законченной. Что карлик со своей летающей тарелкой, что Вася-тракторист надоели ему хуже горькой редьки. И ведь права оказалась бабка Дормидонтовна, что Василий доставит гостя только вечером! Просто-таки прорицательница, несмотря на маразм.

Я достал из салона чемодан, запер дверцы «Хаммера», поставил машину на сигнализацию, затем обогнул гостиницу и увидел, как по голой утрамбованной площадке неспешной трусцой бежит Барбос о двух головах: левой — черной — и правой — белой. Приблизившись к покосившемуся деревянному столбу с указателями пес задрал левую заднюю ногу и окропил его. Белая голова повернулась к черной и обиженно тявкнула. Черная голова тяжко вздохнула, Барбос обошел столб с другой стороны, поднял правую заднюю ногу, снова окропил его и, теперь уже исполненный достоинства, потрусил прочь по своим собачьим делам. Равноправие, ничего не попишешь... И не пописаешь. А вот пятой ноги я у Барбоса так и не увидел.

Из любопытства я подошел к столбу, посмотрел на указатели и понял, что столб покосился не сам по себе или по вине пьяного Васи-тракториста, а наклон на север был строго выверен на Полярную звезду, что подтверждала надпись на стрелке-указателе, венчавшей столб, как наконечник копья: «Polaris А — 430 световых лет».

Я начал читать надписи, и понял, что к празднику День Пришельца в Бубякино готовились долго и основательно. Каких только надписей здесь не было: «Денеб — 3260 световых лет», «Мицар — 78 световых лет», «HD 179949 — 90 световых лет»... На указателе «ЕН 7031» вместо световых лет было почему-то указано расстояние в 150 парсеков. Были здесь и совсем непонятные названия звезд, состоящие из одних знаков препинания, а одно название обозначалось нотами. Вертикально вверх смотрел указатель, прикрепленный к столбу на шарнире, и на нем было написано: «Далекий Космос — 90 км». Ну, это нам уже известно. Час езды на машине... На этой географической широте, естественно.

Я вспомнил, что мотель на трассе Ворочаевск — Усть-Мантуг, в котором останавливался на ночь, назывался «91-й км». Случайное совпадение или?..

Столб внезапно дрогнул и, скрипнув, едва заметно провернулся по оси против вращения Земли. Повернулись и все указатели, и только стрелка на шарнире сдвинулась в противоположную сторону, продолжая, как поплавок, указывать вертикально вверх на близкий «Далекий Космос».

Я ошалело посмотрел под ноги. Никакого устройства, вращающего столб, не было. Обыкновенная земля, разве что слегка увлажненная Барбосом.

— Молодой человек! Сергий свет Владимирович! — позвала бабка из беседки. — Поди-ко к нам, чайку попей!

«Дался мне ваш чай!» — в сердцах подумал я, тупо глядя на основание столба. Затем тряхнул головой, взял себя в руки, обернулся и вежливо отказался:

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

— Чай у нас липовый, варенье смородиновое... — продолжала зазывать бабка.

— Мы и музыку заведем... — подключился дед.

Послышался ритмичный скрип пружины граммофона.

Я развернулся и молча зашагал к избе Кузьминичны. Точнее, внучки кузькиной матери. Из-за спины донеслось шипение иголки по граммофонному диску.

«Сейчас грянет что-нибудь вроде «У самовара я и моя Маша...», — подумал я. — Точнее, не Маша, а Саша. Александра Дормидонтовна».

В спину грянул разудалый мотивчик, одновременно напоминающий и шлягер двадцатых годов прошлого века, и частушечные переливы, и исконно русский бабий тенор заголосил:

«Ну, естественно, — подумал я. — Какие еще там дед с бабой из сказки о Колобке? Они не такие, они во-он какие... Только не кашу с молоком едят, а чаи гоняют. Со смородиновым вареньем... И по пузу хлопают... Кулаком». Как можно хлопать кулаком, я не представлял.

Изба за углом гостиницы оказалась приличным одноэтажным коттеджем европейского образца, и только белые занавески с вышитыми крестиком красными петухами за стеклопакетами окон красноречиво свидетельствовали, что я все же нахожусь в России. У большого деревянного стола на двух массивных колодах, стоймя вкопанных в землю возле крыльца, сидела пожилая женщина в простоватом платье, беленькой косынке и кухонным ножом споро крошила баклажаны, доставая их из ведра с водой, а крошево ссыпала в огромную миску.

Я остановился у калитки, поставил на землю чемодан.

— Добрый день! Не подскажете, где найти Кузьминичну?

Женщина оторвалась от своего занятия, подняла голову.

— День добрый, молодой человек. Я Кузьминична.

Взгляд у нее был приветливый, но, к счастью, ничего общего со сказочными персонажами в ее лице не обнаружилось, и у меня отлегло с души. Обычная женщина, хотя и внучка кузькиной матери.

— На постой не возьмете?

— Отчего ж не взять такого молодого да пригожего? — усмехнулась Кузьминична, отложила в сторону кухонный нож, встала из-за стола, вытерла руки о передник. — Да вы проходите, не стесняйтесь.

Я поднял чемодан, открыл калитку, прошел по дорожке, вымощенной серым кирпичом, к крыльцу.

— Звать-то вас как? — спросила она.

— Сергей.

— А по батюшке?

— Стоит ли? — смутился я, намекая на нашу разницу в возрасте.

— Как это не стоит? — не согласилась Кузьминична. — Вы ж городские, не то что мы, деревенские...

Мимо воли я глянул на коттедж. М-да... Многим городским бы так жить. Мне, в частности.

— Владимирович.

— Хорошее имя у вашего батюшки. Знавала я одного с таким именем. Умный был... А сынок его, Ярослав свет Владимирович, еще мудрее батюшки оказался...

Я поник. И эта туда же... Да что они здесь все — из дурдома сбежали? Хозяева гостиницы на сказках чокнулись, а эта — на Древней Руси? Хотелось в сердцах отпеть, что, мол, и я знал одного Кузьму, точнее, его матушку. Кузькину мать то есть. Все же, решив не нарываться, я благоразумно сдержался и постарался уйти от скользкой темы. Я-то имел в виду фольклорную кузькину мать, а не настоящую.

— Сколько за постой возьмете?

— За постой? — Кузьминична задумалась, поджала губы, пытливо вглядываясь мне в глаза. — Ну... Рублев сто не много будет? — осторожно поинтересовалась она.

Я недоуменно глянул на особняк. Это куда же она меня на постой определит за такие деньги? Не на сеновал, случайно?

— Само собой за эти же деньги столоваться будете, — принялась оправдываться Кузьминична, неправильно истолковав мою заминку. — Кормить буду, потчевать...

С каменным лицом я молча достал портмоне, вынул пятьсот рублей и протянул ей.

— За пять дней.

Кузьминична растерянно покосилась на деньги, взяла чуть ли не со страхом, и тогда я понял, что она просила сто рублей за все время проживания. Черт побери, куда я попал?! Что это за привилегированный филиал дурдома?!

— Идемте, я вам горницу покажу, — смущенно предложила Кузьминична, неловко спрятала деньги в карман фартука и повела меня в дом.

Больше я ничему не удивлялся. Ни европейской отделке «горницы», ни полам с подогревом, ни водяному матрасу на кровати, ни джакузи в ванной комнате. Ни тому, откуда здесь электричество, водопровод и канализация. Впрочем, одно обстоятельство удивило. Отсутствие телевизора и телефона. А в остальном... Устал я удивляться. Было две версии: первая — я попал в лечебницу для элитных душевнобольных, вторая — кто-то затеял грандиозную мистификацию. В первую версию не верилось, а во вторую... Вторая тоже была под большим сомнением. Это какие же деньги надо вложить, чтобы такой поселок отгрохать ради забавы?! По силам разве что какому-нибудь олигарху... Но это вряд ли. Не так-то уж много в России олигархов, а те, кто есть, выше футбола в своих стремлениях не поднимаются. Да и в случае футбола все больше под себя гребут. Сейчас мецената днем с огнем не сыщешь, одни спонсоры. И опять же вопрос — зачем? Олигархи чудить не любят.

— Сергий свет Владимирович, вас горница устраивает? — вывела меня из размышлений Кузьминична.

— И Сережу устраивает, и Свету Владимировну... — скаламбурил я, но, похоже, Кузьминична не поняла. Я задержал взгляд на коробке кондиционера и спросил: — Окна открывать можно?

— Почему нельзя? Конечно, можно, — заверила Кузьминична, и мне почему-то показалось, что о назначении кондиционера она не догадывается. Стоит себе коробка, ну и пусть стоит. Чей же это дом тогда?

—...Что ж, располагайтесь, не буду мешать, — попятилась к двери то ли хозяйка, то ли прислуга, пускавшая в дом постояльцев, пока хозяева отсутствовали. — Чай, обедать когда изволите?

— Чай не буду, — опять скаламбурил я, — а обедать... Часика через два. Помыться хочу с дороги, отдохнуть.

— Легкого пара добру молодцу! — пожелала на прощанье Кузьминична и закрыла дверь.

Оставшись один, я распаковал чемодан, развесил вещи в шкафу, разделся и прошел в ванную комнату. Полочки в ванной комнате были заставлены всевозможными шампунями, кремами для бритья, одеколонами и духами. М-да, сервис для пятисот рублей, прямо сказать, ошеломляющий.

В джакузи я залезать не стал, а принял душ. Вытираясь полотенцем, вышел в комнату, открыл окно. Кузьминичны в палисаднике не было, исчезла со стола и громадная миска с нарезанными баклажанами. Наверное, хозяйка перебралась на кухню, где и продолжила заниматься, судя по объему миски, зимними заготовками. Я с сомнением оглядел комнату. При таких-то хоромах да зимние заготовки? Неувязочка получается...

Со стороны гостиницы приглушенно шипел граммофон, и хриплый голос в сопровождении не менее хриплой музыки задорно пел-выкрикивал: «Лучше выпить пару чая!..» Чего именно пару: стаканов, чашек — в песне не уточнялось. У подножия косогора тарахтел трактор, и Василий-тракторист под чутким руководством карлика пытался взгромоздить на прицеп летающую тарелку. То ли грузчик из Василия в подпитии был никакой, то ли руководство недостаточно чутким, но у них ничего не получалось. К столбу с указателями вновь подошел Барбос и вновь окропил его с двух сторон. Только теперь вначале задрал правую заднюю лапу, чем вызвал недовольное ворчание черной головы, а затем левую. Столб скрипнул и слегка провернулся по оси. Неужели Барбос его поливает, чтобы легче вращался?

Я отошел от окна, сел на кровать. Надо бы позвонить шефу... Напрямую ему ничего говорить нельзя, а вот завуалированно подготовить... Мол, доехал нормально, спасибо за машину... Пока ничего существенного, но есть интересные наметки... В частности, изменение конфигурации аномальной зоны Кашимского треугольника...

Однако когда я попытался вызвать шефа по мобильнику, ничего не получилось. Нет, не высвечивалось на Экране «Абонент недоступен» или «Номер заблокирован», происходило нечто непонятное. То после набора первых же цифр шли короткие гудки, то вдруг я вклинивался в чей-то разговор, то диктор какой-то радиостанции начинал вещать новости или сводку погоды. Я не отступался и все пробовал, пробовал... Пока из телефона шепелявым голосом не грянула песня «У самовара я и моя Маша...».

Дождался-таки! Я очумело уставился на мобильник, перевел взгляд на окно и не смог понять, откуда звучит песня. Тогда я отключил мобильник, улегся на кровать и закинул руки за голову. Почти так же, как мобильник, работал в аномальной зоне и навигатор глобальной системы позиционирования. Он не отключался, но точка нахождения машины на местности прыгала по экрану, как мишень в простенькой компьютерной игре «Охота на зайца». Да, но зачем тогда на крыше гостиницы стоит антенна спутниковой связи? Бутафория? Или... Или все, что происходит с мобильником и навигатором, не имеет никакого отношения к аномальной зоне Кашимского треугольника, а целиком и полностью зависит именно от спутниковой антенны? Выходит, все-таки мистификация? Но кому это нужно и зачем? То, что наши олигархи на такое не пойдут, я понял давно. Видел, как тряслись руки и горели глаза нефтяного магната Алтуфьева, когда он перебирал осколки Адычанского метеорита. Вот уж правильно говорят: «руки загребущи, глаза завидущи»... Но если это все-таки мистификация, то затеяна она отнюдь не ради меня.

Я начал анализировать странности сегодняшнего дня и практически всему нашел объяснение. Напустить в лесу туману — не проблема, и на нагретую солнцем дорогу он выползать не будет, если использовать жидкий азот. Спрятать в землю мотор, который вращает столб с указателями — это совсем просто. В цирке с помощью зеркал прячут тело человека, оставляя на столе одну голову, аналогичным образом легко и «глаза отвести» с развилки на Бубякино... Зеленоватокожая Лия, Кузьминична, Дормидонт Александрович и Александра Дормидонтовна — обычные артисты, играющие свои роли... Вот двуглавый пес Барбос — это да. Это круто. Но в кунсткамере и не такие монстры замаринованы в банках с формалином. Разве что не поддавалась объяснению остановка «Хаммера» на лугу... Если не предположить, что в картонной коробке Лии находились вовсе не цыплята, а мощный высокочастотный разрядник. При импульсном разряде в результате электромагнитного резонанса стрелки всех приборов падают на нуль и, естественно, аккумулятор не дает искры...

Я перебирал в голове казус за казусом, находил вразумительные объяснения, все больше успокаивался и не заметил, как задремал. В дреме мне привиделось черт знает что. Будто бы я волшебным образом перенесся в Киевскую Русь, и водит меня по хоромам княжеского терема ключница в древнерусских одеждах и с лицом Кузьминичны, все показывает да рассказывает, а между делом с усмешкой выговаривает: «Эх ты, дурачина-простофиля! Ты ж кого это за моих знакомых принял?! Знакомец мой, Владимир, — это не князь, а конюший нашего князя, удалой молодец, Копытом прозванный... А сынок его, Ярослав, постельничим был. Головастый мужик, перину пуховую придумал, за что его за глаза Мудрым прозывали...» Под конец Кузьминична-ключница неожиданно пропела ангельским голоском: «Сережа свет Владимирови-ич! Откушать не изволите?!»

Я проснулся и никак не мог понять, приснился ли мне зов или на самом деле прозвучал из открытого окна.

— Сережа свет Владимирович... — снова донеслось из окна. — Кушать не изволите?!

Вскочив с кровати, я бросился к окну и выглянул.

Вечерело. Покрасневшее солнце зависло над горизонтом, в низине вдоль косогора стелились тонкие нити тумана. В воздухе пахло листвяной прелью и... странно, почему-то дыней. Не вызревают здесь дыни, откуда тогда запах? Привозная, что ли? Музыка со стороны гостиницы не звучала, было по-хорошему тихо, и только где-то из-за угла несмело тренькал сверчок. Летающая тарелка карлика, скатившаяся к подножию косогора, исчезла, трактор тоже. Справился-таки с задачей Василий.

— Сергей Владимирович, — с укором сказал голос Кузьминичны, — чай, ужин стынет...

Я посмотрел из окна налево и увидел хозяйку дома в нарядном сарафане и ярком цветастом платке. Она сидела у стола, застеленного белой, вышитой, как и занавески на окнах, красными петухами скатертью, на которой, как на самобранке, были расставлены блюда крестьянского разносола. При виде румяных пирогов мне так захотелось есть, что я позабыл скаламбурить насчет стынущего чая.

— Пять минут, Кузьминична, оденусь... — пообещал я и принялся натягивать джинсы. И все же, как ни хотелось есть, пока одевался, думал не о пирогах, а о своем странном сне. К чему бы мне снилась Древняя Русь? Как уфологу, мне приходилось сталкиваться с толкованием сновидений, и шеф даже заставил прослушать платный курс лекций по сновидениям у психоаналитика. Так что по этой части я достаточно подкован — по крайней мере, чтобы анализировать подсознательные видения. А вот в истории Древней Руси я не силен... Не уверен, но, кажется, Ярослав Мудрый не был Владимировичем, и давно забытое знание выразило в подсознании протест таким вот сном... Или все-таки был? Но если предпосылка верна, тогда многое объясняется... В том числе, почему Кузьминична предстала в качестве ключницы — задавал же я себе вопрос, чей это коттедж? Одно, пожалуй, не объяснить — почему во сне я был твердо уверен, будто Кузьминична жила тысячу лет назад в Древней Руси? В принципе, любой сон можно разложить на составляющие, проанализировать их, дать соответствующую оценку, найти связь с реальными событиями и переживаниями... Да толку-то с этого? Толковать сновидения можно по-разному, и это главное, что я вынес после прослушивания курса лекций о сновидениях и о чем не преминул поставить в известность шефа, что он зря деньги на ветер выбросил, заплатив за лекции по психоанализу для своих сотрудников. Уфология и то гораздо более точная наука, чем толкование сновидений.

— Сережа свет Владимирович... — в очередной раз пропел из окна голос Кузьминичны.

— Бегу!

Я набросил на плечи куртку и выскочил из горницы на крыльцо. Кузьминична, черпая половником из супника, наливала щи в большую тарелку.

— Щец бабы Кузьминичны отведай, — сказала она. — Зеленых, со сметаной...

Не скупясь, она деревянной ложкой зачерпнула из крынки густую сметану и положила в тарелку. Я сел за стол, взял ложку. Зеленые щи на цвет были фиолетово-синими.

— Кушайте, кушайте, Сереженька... Вот, с пирогами-то с грибами... Кузьминична придвинула ко мне блюдо с румяными пирогами.

С некоторой предосторожностью я попробовал щи и неожиданно понял, что вкуснее мне едать не приходилось. Я размешал сметану и, нимало не стесняясь, принялся мести все подряд за обе щеки. Сам от себя не ожидал, что так проголодался. Только когда вычерпал тарелку до дна, обратил внимание, что ем один, а Кузьминична сидит напротив и, подперши голову ладонями, умиленно смотрит на меня.

— Кузьминична, а вы почему не ужинаете? — смутился я.

— Я сыта, — отмахнулась она. — Пока стряпала да пробовала, вот и наелась. Много ли старухе надо? Это вам, молодым, силы нужны.

— Не прибедняйтесь, Кузьминична, какая же вы старуха? — польстил я. — Вы женщина еще о-го-го! Небось, все местные дедуганы сватаются.

— За столом не мели языком, а мели зубами, — строго одернула Кузьминична. — Вот, отведайте, Сереженька, нашей картошечки с мясцом...

Она забрала у меня пустую тарелку из-под щей и пододвинула следующую — с горкой вареной картошки и кусками тушеного мяса. Мясо выглядело нормально, а вот картошка была зелено-синей, с виду неаппетитной. Я аккуратно попробовал и в очередной раз ошибся. Картошка была рассыпчатой и очень вкусной, несмотря на вид.

«Трансгенные продукты», — решил я, но не отказался. Какой-никакой, но я все-таки ученый и знаю цену развернувшейся вакханалии о запрещении трансгенных продуктов. Как ни прискорбно, но в науке достаточно шарлатанов и прохиндеев, защищающих диссертации и даже становящихся академиками на волне пиара против научно-технического прогресса. Так обстоят дела и с трансгенными продуктами, употребление которых якобы может привести к трансмутации человеческого организма. На самом деле любой земной организм защищен от трансмутации при употреблении в пищу продуктов животного и растительного происхождения, в противном случае человек, на протяжении многих тысячелетий употребляющий в пищу хлебные злаки, давно бы заколосился. Разница между трансгенными и естественными организмами заключается лишь в том, что первые появились на свет благодаря трансгенной инженерии, а вторые — мутировали до нынешних видов во время эволюции. И на этом все. Жиры, углеводы, витамины и прочие питательные компоненты тех и других ничем не отличаются друг от друга. В свое время человечество сталкивалось с почти аналогичной проблемой, когда была открыта Америка и в рационе европейцев начали появляться картофель, томаты, кукуруза, подсолнечное масло... Сейчас уже никто не помнит вкуса знаменитой репы, горохового киселя, чечевичной похлебки, полбяной каши. Думаю, со временем о «бунте» против трансгенных продуктов будут вспоминать с той же иронией, с какой сейчас вспоминают знаменитые картофельные бунты, когда люди вместо клубней употребляли в пищу содержащие алкалоиды ягоды картофеля и травились.

— Очень вкусно, — похвалил я, окинул взглядом стол и сокрушенно покачал головой. — Вы столько наготовили... Мне всего не осилить.

— Не переживайте, Сереженька, — отмахнулась Кузьминична. — Будет кому доесть. Вон, сосед мой, Василий, проспится в канаве, придет и попросит... Да и кроме него ртов предостаточно.

— А почему он в канаве спит? — осторожно поинтересовался я. Вроде бы к вечеру тракторист должен был протрезветь.

— Карла его опять напоил, — сокрушенно покачала головой моя хозяйка. — Как Василий доставил его летательный аппарат, так Карла ему бутыль самогона выставил. А Василий до спиртного слабый...

Я покивал в знак солидарности с Кузьминичной и принялся неторопливо есть. С чувством, с толком, с расстановкой. На куске мяса я неожиданно обнаружил черешок, чем-то похожий на грушевый, подумал вначале, что мясо тушилось с грушами, но когда попытался вилкой удалить черешок, оказалось, что он составляет с мясом единое целое. Это еще что — растительное мясо?! О таких трансгенных продуктах я слыхом не слыхивал... Но и мясо, как и трансгенная картошка, оказалось вкусным.

Я поднял голову, окинул взглядом деревню. Несмотря на ранний вечер, в некоторых окнах коттеджей горел свет, многие, наверное, ужинали, но воздух был чистым, прохладным, лесным, и в нем не чувствовалось запаха дыма, который неизменно сопровождает в деревне любую стряпню. Это-то понятно, своими глазами видел бытовое оснащение коттеджа... Другое было странным — ни с одного подворья я до сих пор не слышал кудахтанья кур, мычания коров. Да и стожков сена, обязательных к осени возле каждой деревни, не видел. Откуда тогда, спрашивается, сметана? Тоже трансгенный растительный продукт? Растет, скажем, прямо из земли этакое вымя, дающее не молоко, а сразу сметану... Сметанное вымя.

Однако спросил я о другом. О том, ради чего сюда прибыл.

— Скажите, Кузьминична, а у вас в деревне часто праздники устраивают?

— Кому как, — усмехнулась она. — У Василия, например, чуть ли не каждый день праздник.

— Я имею в виду День Пришельца.

— Это какого еще пришлеца? — недоуменно переспросила Кузьминична и подозрительно посмотрела на меня. — Вас, что ли? У нас много пришлых бывает, у меня останавливаются, но чтобы праздник в их честь...

— Вы меня неправильно поняли, — поправился я. — Я хотел спросить, не появлялись ли у вас в деревне странные существа, похожие на людей, но не люди?

Кузьминична задумалась, потеребила концы платка.

— Было как-то... — нехотя проговорила она. — Но чтоб это праздник был...

— Расскажите, пожалуйста! — воспрянул я духом. Байку не байку расскажет, но иногда в случайных сообщениях попадались рациональные зерна. Взять хотя бы феномен Алатойского дива, на базе которого я писал диссертацию.

— Что там рассказывать! — отмахнулась хозяйка. — Срамота одна... Кушайте лучше, Сереженька, картошка стынет.

— Обязательно все съем! — заверил я. — Но под ваш рассказ.

Кузьминична глубоко вздохнула.

— Если уж так настаиваете... — поморщилась она, снова вздохнула и начала: — Было это годиков пять назад, а то и поболе. Повадился он с огорода Василия капусту воровать...

— Кто — он?

— Да кто ж его знает? — пожала плечами Кузьминична. — Сам маленький, двух аршинов от земли не будет, зелененький, с рожками, на жабу похож, и на человечка також. И все бы ничего — сколько он там капусты украдет? — но он над Василием насмехаться стал. Рожи ему корчил, обидные слова выкрикивал... Тот еще паскудник. Ужо Василий чего только не делал! И с дубьем за ним по деревне гонялся, и капканы в огороде ставил, и дустом травил, да так перестарался, что его огородник месяц болел, за огородом не ухаживал... А этому зелененькому хоть бы что.

Я приуныл. На быль это не было похоже, а было похоже на байку. Но прерывать не стал. Пусть бает, сам напросился.

— В деревне вначале над Василием посмеивались, а затем жалеть стали. Василий с лица спал, приболел, даже пить перестал, но все никак не мог найти управу на зелененького паскудника. Так прошло месяца два. Василий совсем извелся. И вот однажды поутру просыпается он оттого, что в огороде паскудник опять бедокурит, капусту рвет и нехорошими словами Василия на чем свет костерит. Разгневался Василий, выскочил на крыльцо и увидел, как паскудник с кочаном капусты под мышкой ему рожи строит и обидно хихикает. И понял тогда Василий, что никак ему с насмешником не справиться. Постоял он, постоял на крыльце, махнул безнадежно рукой и сказал в сердцах: «Чтоб ты сдох!»

Кузьминична тяжело вздохнула и замолчала.

Я наколол последнюю зелено-синюю картофелину и отправил в рот.

— Спасибо, — сказал, — было очень вкусно.

— На здоровьице, Сереженька.

— И что дальше?

— Дальше десерт будет.

— Да нет, я спрашиваю, чем дело у Василия с зелененьким паскудником закончилось?

— Ах, это... Да тем и закончилось.

— То есть как? — не понял я. Странные какие-то байки в деревне Бубякино — без концовки.

— А вот так, — пожала плечами Кузьминична. — Как Василий сказал, так и получилось. Он и сдох.

— Кто?! — опешил я.

— Кто-кто... Не Василий же... — Кузьминична встала из-за стола и принялась убирать грязную посуду. — Паскудник сдох. Не сходя с места.

— Ап! — только и сказал я, поперхнувшись последней картофелиной, и закашлялся. Смех пополам с кашлем разбирал так, что я не мог остановиться, пока Кузьминична не постучала по спине. Уела она меня, дальше некуда.

— Ну, спасибо... — выдохнул я и хотел встать из-за стола, но Кузьминична удержала за плечо.

— Погодите, Сережа, я вас еще кое-чем вкусненьким на десерт угощу... Уберу со стола и угощу.

Я сел, и тут мне в голову пришло, как вывести Кузьминичну на чистую воду.

— А с тельцем зелененького паршивца что сталось? Испарилось? — ехидно поинтересовался я.

— С чего бы это оно испарилось? — поджала губы моя хозяйка, составляя грязные тарелки одна на одну. — Василий взял лопату, выкопал ямку на пустыре и закопал.

«Черт! — подумал я. — А вдруг — правда?! Вот это будет номер, если я из Бубякино привезу останки пришельца!»

— Вы мне место не покажете? — с тайной надеждой попросил я.

— Так показывать нечего, — покачала головой Кузьминична. — Была у нас тогда собака Жучка. Раскопала она ямку и сожрала все, что от паскудника осталось.

Опять она меня вокруг пальца обвела. Нечего байкам верить. Размечтался.

Кузьминична взяла стопку грязной посуды и понесла на кухню.

— А зимой Жучка щенка принесла. Да вы его видели — Барбоса, — на ходу сказала она.

Я задумчиво поглядел вслед хозяйке и опять начал сомневаться, верить мне или не верить. Если так и было, то появление на свет Барбоса ставило крест на моей теории о трансгенных продуктах. Глядишь, и я стану таким же сине-зеленым, как местный картофель...

— Вам помочь убрать со стола? — кивнув на блюдо с пирогами и супник, предложил я, когда хозяйка вернулась.

— Пусть стоит, — махнула рукой Кузьминична, — я попозже Василию занесу, а то он сегодня ничего не ел, только пил.

Она села за стол и пододвинула к себе блюдо с большими, по форме похожими на грейпфруты, но черными плодами. Снова пахнуло ароматом дыни.

— Сейчас я вас, Сереженька, бздыней угощу.

— Дыней? — переспросил я.

— Нет, бздыней, — категорично поправила хозяйка.

— Название какое-то неприличное... — заметил я.

— Уж какое есть, — не согласилась она. — Есть на то причины.

— Какие же? По запаху вроде не бздыней... гм... а дыней пахнет.

Кузьминична конфузливо прыснула.

— Шутник вы, однако, Сергий свет Владимирович... С чем это вы сравниваете? Сейчас поймете, почему так называется.

Она выбрала плод побольше, положила на стол перед собой и ударила по нему ножом.

— Бздын-н-нь!!! — прозвучало в вечернем воздухе, и черный плод раскололся на четыре дольки, лопнув, как спелый арбуз. Дынный аромат ударил в ноздри.

— Угощайтесь. Вы такого, небось, не едали.

Кузьминична пододвинула ко мне дольку и подала ложку. Кожура у бздыни была твердой, как у ореха, зато розовая мякоть мягкой и по вкусу напоминала талое мороженое с привкусом дыни.

— Действительно не едал, — согласился я. — Вы меня так раскормите, что дома никто не узнает.

— Не берите дурного в голову, Сереженька. Молодым все впрок.

Что она имела в виду под «все впрок», я не стал уточнять.

Солнце село, начали проявляться первые звезды. Я бросил взгляд на пустырь у гостиницы и увидел Барбоса, скрупулезно ставящего собачьи метки на столбе со звездными указателями.

— А правда, что у Барбоса есть пятая нога? — спросил я.

— Правда, — подтвердила Кузьминична и загадочно добавила: — Но он ее редко показывает, и лучше вам ее не видеть.

Я пожал плечами.

— Странная у вас деревня...

— Ничего подобного, — обидчиво возразила хозяйка. — Самая обычная.

— А как же двухголовая собака с пятой ногой? — возразил я. — Того и гляди, у вас телега с пятым колесом имеется.

Кузьминична не ответила и поджала губы.

— Неужели есть?! — изумился я.

— Телеги нет, — нехотя произнесла Кузьминична. — А пятое колесо вроде бы есть...

— Как это?!

— Да Василия у нас так за глаза прозывают. Василий Пятое Колесо К Телеге. За что ни возьмется, все у него не так получается.

Я покивал. Вот это нормально. Это в соответствии с русскими обычаями, и в прозвище ничего необычного нет...

Из-под стола вынырнуло щупальце, схватило дольку бздыни и мгновенно скрылось. Я остолбенел. Щупальце по виду было похоже на дождевого червя, только толщиной в руку. Всему, что сегодня со мной происходило, что видел в деревне, я более-менее нашел какое-то логическое объяснение. Щупальце объяснению не поддавалось. Это не пятое колесо к телеге.

— Кто это? — просипел я пережатым горлом, завороженно глядя на стол, где совсем недавно лежала долька бздыни.

— Где? — не поняла Кузьминична.

— Да вот только что... Дольку бздыни...

Из-под стола, воровато прячась в тени, показался кончик щупальца.

— Вот! — заорал я, указывая пальцем.

— Ах ты, такой-сякой! — шикнула на щупальце хозяйка, и оно мгновенно исчезло. — Ты чего без спроса на стол лезешь, гостей пугаешь?

— Кто это? — потусторонним голосом спросил я. Будто и не я спросил, а кто-то вместо меня.

— Огородник... — досадливо пояснила хозяйка. — Вы думаете, почему у меня такой ухоженный огород? Это все он, сама бы не управилась. А он рыхлит, окучивает, поливает, саженцы сажает, урожай собирает... Он вообще-то скромный, на глаза не показывается, но бздыню очень любит. Вы уж извините его...

— Чего уж там... — растерянно выдохнул я. — Неужели не понимаю? Огородник — он и есть огородник. Эка невидаль... — Ирония помогла справиться с ошеломлением, и я увидел в краже дольки бздыни логическое несоответствие. — Если сам выращивает, почему тогда ворует?

— Лущить бздыню не умеет. Руки у него мягкие, нежные... — Кузьминична взяла с блюда бздыню и расколола ее. — На уж, — бросила дольки под стол, — а то совсем изведешься.

Из-под стола донеслось поспешное чавканье.

— Он у вас и за домом следит? — отстраненно спросил я.

— Не-ет... За домом домовик ухаживает. Такое в последнее время понастроил, понаставил, что я и не второпаю, что к чему.

Я тоже уже ничего не «второпывал». Огородник, домовик... Неужели и зелененький паскудник имел место быть?

У дома Василия показалась неясная колеблющаяся тень. Покачиваясь, она медленно проскользила по стене, приблизилась к столу в палисаднике, села и замерла.

— Это домовик?

— Где?

Я указал глазами на соседский палисадник.

— Это Василий. Проспался в канаве, домой вернулся. Пойду-ка, пирогов ему отнесу. Проголодался, небось, целый день только самогон жравши... А потом к Дурдычихе заскочу, покалякать. Скучно ей одной...

Сердобольная Кузьминична подхватила со стола блюдо с пирогами и направилась к соседу.

А я еще долго сидел в прострации. Не в Кашимскую аномальную зону нам надо было ехать в позапрошлом году, а сюда... Кто мне сейчас поверит? Сам бы не поверил, если бы кто-то другой рассказал.

Разбудили меня странные звуки. В окно светило утреннее солнце, легкий ветерок теребил занавески, и во дворе кто-то хриплым голосом немузыкально напевал:

Что-то это мне напомнило... Ага, почти так же перекликались вчера в лесу птицы: «Тьох-тьох, тьотьотьох!» «Тон-н-нк!» — но у птиц это звучало намного мелодичнее.

Я спустил ноги с кровати, подошел к окну и исподтишка выглянул из-за занавески. У дома напротив, в палисаднике за столом сидел всклокоченный, с опухшим лицом Василий в затрапезной майке и ношеных-переношеных шароварах. На столе перед ним стоял пустой граненый стакан и тарелка с вареной местной картошкой пополам с тушеным растительным мясом — явно из вчерашних угощений Кузьминичны. Отбивая такт ладонями по столу, Василий скороговоркой произносил: «Тыць-тыць, тырыдыць!», хватал вилку и, ударяя по пустому стакану, заканчивал: «Бздын-н-нь!!!» Некоторое время он смотрел на стакан, тяжело вздыхал и снова повторял нехитрую мелодию. За подобную интерпретацию птичьего пересвиста Василия следовало забросать гнилыми помидорами. Но меломанов поблизости не было. Деревня, откуда им здесь взяться?

«Что он там колдует? — недоуменно подумал я. — Бздыню, что ли, выпрашивает у огородника?»

Я хотел было отойти от окна, но увидел, что со стороны гостиницы к Василию, прячась за штакетником, приближается карлик в неизменном клетчатом костюме, шляпе и с тростью в руке.

«Ага! Вот и оскорбленный в лучших чувствах меломан», — решил я, обратив внимание, как он держит трость. Трость если и не эффективнее гнилых помидоров, то больнее.

Не доходя до Василия метров двадцати, карлик замер за штакетником и поднял трость. И только со стороны Василия прозвучало «Бздын-н-нь!!!», карлик махнул тростью, как дирижерской палочкой.

— Опля! — восторженно выкрикнул Василий, и я перевел взгляд на него. До того пустой граненый стакан оказался наполовину наполненным мутной жидкостью.

Василий приосанился, сделал серьезным лицо, схватил стакан и залпом выпил. Секунду-другую он сидел неподвижно, затем жутко передернулся, замотал головой. Наконец его отпустило, он удовлетворенно крякнул, взял вилку и принялся завтракать. Стучать вилкой по стакану он больше не собирался. Пока.

Я посмотрел на карлика. Карлик широко улыбнулся, развернулся и, уже не таясь, зашагал назад к гостинице.

«Циркач хренов!» — подумал я и направился умываться.

Со стороны гостиницы грянула песня:

У деда Дормидонта с бабкой Дормидонтовной был свой праздник. Вечное чаепитие.

Я побрился, почистил зубы, умылся, оделся. Затем достал из чемодана ноутбук и цифровой фотоаппарат. Ноутбук я оставил на столе, включив в сеть для подзарядки, а фотоаппарат взял с собой, повесив на ремешке через плечо.

— Привет, сосед! — поздоровался через дорогу Василий, как только я вышел на крыльцо. Он привстал из-за стола и помахал рукой.

— Доброе утро, — кивнул я.

— Уже доброе... — неуверенно согласился Василий и с сожалением посмотрел на пустой стакан.

— Вы мою хозяйку не видали? — спросил я.

— Видал. Она... — Василий неопределенно покрутил пальцами. — Она тебе завтрак на столе оставила.

На столе у крыльца, прикрывая тарелки, лежало большое белое полотенце с вышитым крестиком красным петухом. Как на занавесках. К чему бы это? Издревле на Руси под «красным петухом» подразумевался пожар. Но здесь, похоже, не опасались поминать всуе «красного петуха». Видел в коттедже систему пожаротушения — спичке разгореться не даст.

Я поднял полотенце. Тарелка разогретой картошки с мясом, пироги, большая кружка простокваши. А Кузьминична, наверное, с утра к Дурдычихе подалась. Любят бабы в деревне посудачить, косточки всем перемыть. Даже представлять не хочется, что там обо мне наговорили.

— Эй, сосед! — позвал Василий. — Там у тебя этого... — он покрутил кулаком с оттопыренными большим пальцем и мизинцем, затем щелкнул себя по кадыку, — нет?

— Нет. Простокваша есть.

— Ты еще чаю предложи, — обиделся Василий. Он повернулся в сторону гостиницы и передразнил: — «Я выпиваю чашку чая и вновь пьянею без вина...»

Музыка у гостиницы мгновенно оборвалась.

— Эх, жизнь моя, жестянка... — разочарованно махнул рукой Василий и встал из-за стола. — Пойду-ка я спать, устал что-то... И гори все ясным пламенем...

Полотенце в моей руке шевельнулось, как от порыва ветра, хотя я никакого дуновения не ощутил. Василий выбрался из-за стола, нетвердой походкой взошел на крыльцо и скрылся за дверью своего коттеджа, оставив на столе грязную посуду.

Я сел за стол, отложил в сторону полотенце... и вдруг увидел, что вышитых крестиком красных петухов на нем не один, а два. Странно, неужели в первый раз ошибся, когда смотрел на полотенце, или оно было так подвернуто, что второго петуха не заметил? Я посмотрел на двери коттеджа Василия и поежился, вспомнив рассказ Кузьминичны: «...Чтоб ты сдох! — сказал в сердцах Василий. И вредный пришелец сдох. Не сходя с места...»

М-да... Такие пироги...

Пироги я съел и простоквашу выпил, хотя опять удивился, откуда в деревне, где нет коров, молоко. А вот картошку с мясом есть не стал. Вкусная она, но после вчерашнего рассказа Кузьминичны, каким образом на свет появился двухголовый Барбос, завтракать трансгенной картошкой с растительным мясом расхотелось. Хоть я и не беременный.

Когда я закончил завтракать, то обратил внимание, что грязная посуда на столе у коттеджа Василия исчезла. Но ничуть не удивился. Кто это сделал: огородник или домовик, — я не заметил, но не очень-то по этому поводу переживал. Цирковыми фокусами меня не удивишь и на мякине не проведешь.

Я тоже не стал убирать со стола грязную посуду, встал и направился к гостинице.

Дед Дормидонт и баба Дормидонтовна с дежурным постоянством чаевничали в беседке, и создавалось впечатление, что они ночевали у самовара. Ничего не изменилось.

— Ба! — излишне эмоционально воскликнул дед Дормидонт. — Сергий свет Владимирович Короп собственной персоной! Не изволите ли чайку попить?

— С вареньицем, с баранками, — затянула свою песню Дормидонтовна.

— Доброе утро. Не подскажете, где можно зарегистрироваться?

— Чего? — не понял дед.

— Жениться он хочет, — пояснила старуха. — Это так по-современному венчаются.

— Хочу зарегистрироваться как участник форума, — корректно поправил я.

Дед будто не услышал.

— И с кем вы желаете зарегистрироваться? — по-деловому поинтересовался он.

— С кем, с кем... — шикнула на деда баба. — А то непонятно? С Лийкой из восемьсот шестьдесят седьмого... — Она повернулась ко мне и расплылась в умильной улыбке. — Сейчас, милок, позовем...

— Да вы что тут, с ума посходили?! — в конце концов не выдержав, осатанел я. — Какая женитьба?! Я хочу зарегистрироваться как участник праздника!!!

— Ничего подобного, мы с ума не сходили, — радушно улыбаясь, возразил дед. — Сидим, чай пьем. И вы присоединяйтесь.

— А насчет регистрации с Лией это вы, Сергий свет Владимирович, правильно решили, — впряглась бабка. — Она девка справная...

Я посмотрел на них безумным взглядом. На щеках деда с бабой играл румянец, оба улыбались, смотрели добрыми маслеными глазами, и у меня невольно зародилось подозрение, а чай ли они пили? Неужели и «опьянение без вина» Василий наколдовал? Руками у него ничего не получается, а вот... Волосы на голове зашевелились, когда представил, что может означать «а вот...», но я быстро взял себя в руки. Хватит с меня мистических бредней!

— Я получил приглашение на праздник... — с трудом сдерживаясь, чтобы снова не сорваться, начал объяснять я.

— Так... — дружно кивнули дед с бабой, ясными глазами проявляя полное понимание ситуации.

— Приехал...

— Так...

— Теперь хочу зарег... — запнулся я, представив, что сейчас все снова пойдет по «венчальному» кругу, и поправился: — Хочу, чтобы организаторы праздника внесли меня в список прибывших гостей.

Дед с бабой недоуменно переглянулись.

— Сергий свет Владимирович, — обстоятельно начал дед, — вы получили приглашение на праздник?

— Та-ак... — протянул я, поддавшись, как гипнозу, их «пониманию ситуации», и замотал головой, избавляясь от наваждения. — То есть да!

— Приехали в Бубякино... — сказала бабка.

— Да! — гаркнул я.

— Так чего вы хотите? — радушно улыбаясь, спросил дед.

Я сник окончательно. Маразм крепчал.

— А то тебе непонятно? — снова шикнула на деда бабка и улыбнулась мне. — Сергий свет Владимирович жениться хотят! На Лие из восемьсот шестьдесят седьмого нумеру.

Я застонал.

Входная дверь гостиницы распахнулась, и на крыльце появилась стройная девушка в белом джинсовом костюме и серебристых босоножках. На голове у нее была сложная прическа из светлых волос в виде башни на затылке, глаза зеленые. Этакая модель с подиума.

— Кто тут ко мне сватается? — спросила она, и я, обомлев, узнал Лию. Кто бы мог подумать, что под ватником и старушечьим платком скрывается такая красавица... Даже четырехпалые, без больших пальцев кисти рук не уродовали ее, а зеленоватый оттенок кожи был похож на экзотический загар.

— Да вот, сокол наш ясный, залетный, Сергий свет Владимирович! — сообщила бабка.

Лия окинула меня пренебрежительным взглядом, иронично прищурила глаза.

— Тоже мне, жених! — фыркнула она. — Все залетные пролетают. Нам таких не надо.

Хлопнув дверью, она скрылась в гостинице.

Жениться я ни на ком не собирался, но столь явное пренебрежение моей персоной задело. Судя по тому, как быстро Лия выскочила на крыльцо, женихами она интересовалась, но я ее категорически не устраивал. Уродина, а туда же...

— А давайте, молодой человек, мы с вами чаю выпьем! — жизнерадостно предложил дед Дормидонт.

Наверное, я бы взорвался, но в это время Дормидонтовна воскликнула:

— Вот и Карла идет! Карла, присосеживайтесь к нам, чайку попьем!

Я оглянулся и увидел подходящего к беседке карлика.

— Цыц, дедуганы! — бесцеремонно заявил он. — А то отключу!

Впервые я увидел, как улыбки сползли с лиц деда и бабы, а глаза потускнели.

— Вы с этими манекенами, Сережа, построже, — сказал карлик и, взяв меня за рукав, отвел в сторону. — Будете миндальничать, на голову сядут.

— Манекены? — растерялся я, оглядываясь на деда с бабой. Розовые, без единой морщины лица излучали здоровье и жизнелюбие, и в искусственность стариков не верилось.

— Фигурально выражаясь, — поморщился карлик и протянул мне руку. — Не пора ли нам познакомиться? Карла.

— Сережа... — неловко пожал я его руку и поправился: — Сергей.

И только потом понял, что мог бы и не представляться — карлик знал мое имя. Да и я, в общем, его имя слышал от Кузьминичны.

Ладонь у карлика была большой, как у взрослого человека, такой же большой была голова. Только тельце подкачало.

— Не удивляйтесь, — усмехнулся карлик, — Карла — мое настоящее имя. Я не обижаюсь, привык. Можно Карла Карлович. Что вы от них хотели?

Я опять оглянулся на стариков. Дед с бабой уже пришли в себя, снова улыбались и, прихлебывая из блюдец, пили чай.

— Скажите... А они кто друг другу? — неожиданно для самого себя спросил я. — Дормидонт, Дормидонтовна... Отец с дочерью?

— Да какая вам разница, Сергей Владимирович? — передернул плечами Карла. — Отец с дочерью или муж с женой? Они так долго живут, что сами не помнят. — Концом трости он приподнял шляпу, сдвинул ее на затылок и насмешливо посмотрел на меня снизу вверх. — Неужели именно этим у них интересовались?

— Нет, конечно... — смешался я. — Хотел зарегистрироваться...

— В каком смысле? — не понял Карла.

Я поежился и внимательно посмотрел на карлика. Неужели и он сейчас начнет «такать» и изображать на лице полное понимание, чтобы потом высказать не менее полное непонимание?

— Вы имеете какое-нибудь отношение к организаторам форума? — издалека начал осторожно интересоваться я.

— Здесь нет организаторов. На праздник гости съезжаются по собственной инициативе.

— Но регистрация участников проводится?

— Вот вы о чем! — рассмеялся карлик, и у меня отлегло от души. Не все, оказывается, тут маразматики. Однако следующий вопрос Карлы заставил меня снова насторожиться: — Вы приглашение получали?

— Да...

— Если приехали по приглашению, то этого вполне достаточно. Никакой регистрации не проводится. Это праздник, а не симпозиум. Здесь отдыхают и веселятся, а не проводят семинары и читают лекции.

— Ах, вот как...

— Именно так, — снисходительно улыбнулся карлик. Он перевел взгляд с меня на особняк, кому-то помахал рукой и крикнул: — Сейчас буду!

Я посмотрел на особняк, но успел лишь увидеть, как закрывается окно на втором этаже. Не уверен, но мне показалось, будто рука, закрывавшая окно, была тонкой и четырехпалой.

— Еще вопросы будут? — спросил Карла Карлович.

— Да. Когда начнется празднование?

— Завтра с первыми лучами солнца.

— Странно... — недоуменно покрутил я головой. — А в приглашении было написано вроде бы сегодня...

— Сегодня день заезда, и вас вызвали на день раньше, чтобы вы немножко пообжились. Гости, в основном, начнут прибывать вечером.

Я с недоверием окинул взглядом утрамбованную площадку с сиротливо торчащим по центру наклоненным столбом с указателями звезд.

— Здесь будет проходить празднование?

— Именно. После полудня начнут устанавливать аттракционы.

— У вас есть программа?

Карла снова рассмеялся.

— Помилуйте, Сергей Владимирович, какая программа? Каждый будет развлекаться, как ему заблагорассудится! И, поверьте, — он загадочно подмигнул, — так гораздо лучше. Вы, если не ошибаюсь, впервые на таком форуме?

— Не ошибаетесь.

— Получите массу незабываемых впечатлений! — заверил он и, приподняв шляпу, раскланялся. — Извините, хотел уделить вам больше времени, но появились неотложные дела. Всего вам доброго!

Он ушел в гостиницу, и я остался один, если не считать старика со старухой в беседке, совершающих вечную чайную церемонию по-русски. Прихлебывая из блюдец, они пили чай, улыбались друг другу, но меня к себе больше не зазывали. И к лучшему.

Я покрутился на месте, посмотрел на косо установленный столб со звездными указателями, на коттеджи, на гостиницу, на косогор, налес... Пообщаться было не с кем — деревня будто вымерла, не считая чаевничавших в беседке стариков, общением с которыми я был сыт по горло.

Для начала я сфотографировал столб со звездными указателями, пока площадку не заставили аттракционами. Конечно, столб лучше было бы снять на цифровую видеокамеру, но она сейчас находилась в Медвежьем урочище, где Гостюжев и Попов проводили съемку местности на предмет выяснения обстоятельств посадки неизвестного летательного аппарата и откуда регулярно присылали шефу образцы грунта для анализа. А другой видеокамеры у нас не было. Я снял столб в четырех ракурсах, стараясь, чтобы на всех кадрах хорошо просматривалась тень от столба на земле, и отметил время съемки. Через час надо будет повторить съемку, чтобы имелось документальное свидетельство вращения столба. Конечно, любой оппонент такое свидетельство поднимет на смех — мол, повернули столб руками, а через час снова сфотографировали, — но я надеялся, что шеф мне поверит, и тогда сюда приедет серьезная исследовательская группа с видеокамерой и всей имеющейся у нас аппаратурой.

Затем я сделал несколько панорамных кадров косогора, лесного массива, деревни, гостиницы. Закончив съемку, отошел к штакетнику у гостиницы и сел на завалинку. Хорошо бы сфотографировать двухголового Барбоса, но он почему-то не показывался. Известное дело, принцип подлости. Когда очень надо, ничего не получается. Остается надеяться, что, пока буду ждать, чтобы второй раз сфотографировать столб с указателями, Барбос объявится. И надо попытаться заснять огородника — выманить его на дольку бздыни... Кстати, бздыню тоже можно представить в качестве доказательства, хотя трансгенными продуктами сейчас никого не удивишь. Даже растительным мясом. А вообще, кажется, я, как старатель, набрел на мощную жилу артефактов. Сам того не ожидая. Какое благодатное поле для исследований!

—...Нет, не полетит, — донесся из-за угла гостиницы басок.

— Да что ты такое говоришь?! — срывающимся фальцетом возмутился высокий голос. — Как это не полетит? Еще как полетит!

Из-за гостиницы, ведя перед собой велосипед с крыльями, вышел худой как жердь старик, в мятом парусиновом костюме и такой же мятой светлой шляпе, сдвинутой на затылок. Правая штанина была подвернута по колено и обнажала сухую тонкую ногу, отчего разбитые туфли казались огромными, как у клоуна. Самым примечательным у старика была борода — длинная, по пояс, и настолько редкая, что можно было пересчитать все волоски. Сопровождал старика пухлый мальчишка лет двенадцати в тюбетейке, чистеньких шортах и глаженой белой рубашке.

— Не полетит, — поморщившись, авторитетно пробасил мальчишка. — Без дрынобулы ни за что не полетит.

— С дрынобулой что хочешь полетит! — сварливо возразил старик. — А ты без нее попробуй!

— Ты, дед, не гоношись. Без дрынобулы и пробовать нечего. Старик тяжело вздохнул, задумался.

— Да где ж ее взять, дрынобулу? — расстроился он.

— Хробак говорил, что на прошлой неделе видел подержанную дрынобулу в Мщерах на барахолке.

— Хробак тебе наговорит! — возмутился старик. — Верь ему... Он говорит, что и со снежным человеком встречался, автограф у него брал...

— Но насчет дрынобулы чего ему врать? — не согласился мальчишка.

— Хробаку соврать, что два пальца... — Старик запнулся, кашлянул. — В общем, враль еще тот. А потом, как ты в Мщеры попадешь? Допуск у тебя есть?

— Нет...

— И у меня нет. Какая тогда разница, есть ли дрынобула на барахолке в Мщерах или ее там нет?

Мальчишка развел руками.

— А без дрынобулы не полетит, — упрямо повторил он.

«Какой еще допуск в Мщеры? — недоуменно подумал я. — Неужели я был прав, когда предположил, что здесь элитная лечебница для душевнобольных? Но как тогда с этим согласуется вращающийся столб, огородники, домовики? Впрочем, одно другому не мешает».

Старик отстранил от себя велосипед, окинул его придирчивым взглядом.

— Должен полететь! — безапелляционно заявил он. — Зря, что ли, магическими заговорами крылья расписал?

Мурашки пробежали у меня по спине. С каких это пор «Осоавиахим» и «СССР» стали магическими письменами? Нет, прав-таки шеф, дурдом здесь еще тот...

— Не полетит, — покачал головой мальчишка.

— А с косогора?

— Дед, разобьешься...

— А я попробую!

— Дед, не стоит...

— А я все равно попробую!

— Может, не надо?

— Надо!

— Разобьешься, кто собирать тебя будет?

— А ты на что?

— Ну, разве что я...

До сих пор рассудительная речь мальчишки производила на меня благоприятное впечатление, и я почти уверился, что он обычный нормальный паренек, но последняя фраза расставила все по местам.

— Тогда поехали?! — фальцетом выкрикнул старик.

— Поехали... — сомневающимся эхом отозвался бас мальчишки.

— На косогор?!

— На косогор...

Они начали взбираться по дороге на косогор. Дед вел велосипед, мальчишка шел сбоку, и опять между ними начался спор.

— Полетит! — запальчиво выкрикивал старик, потрясая реденькой бородой.

— Не полетит... — рассудительно возражал мальчишка, но я уже знал цену его рассудительности.

Пока я наблюдал за душевнобольными «воздухоплавателями», к столбу со звездными указателями подошел Барбос и принялся совершать дежурную процедуру. Я схватил фотоаппарат и пару раз щелкнул. Барбос сделал свое дело и гордо, с чувством честно выполненного долга, пошел восвояси.

— Привет, Барбос, — сказал я.

Пес остановился и посмотрел на меня четырьмя глазами. Рыжая грудь у него была широкая, передние лапы раскорячены, как у бульдога. Я попробовал в густой шерсти под грудью разглядеть спрятанную пятую лапу, но не смог. Быть может, пятая лапа не передняя, а задняя? Гм... Барбос хоть и двухголовый, но все-таки пес, и то, что было у него между задними лапами, к пятой лапе не имело никакого отношения.

Черная голова заворчала, белая лениво тявкнула, словно Барбос спрашивал, зачем я его остановил. Вспомнив, что говорила Кузьминична о пятой лапе, я не стал ею интересоваться.

— Никак не могу понять, — сказал я Барбосу, — какая из голов у тебя Бар, а какая Бос?

Головы недоуменно посмотрели друг на друга и пренебрежительно прыснули. Умная псина, понимает... И тогда я решил позлить его.

— Попробуем рассуждать логически, — сказал я. — Слово Барбос пишется слева направо. Значит, левая — Бар, а правая — Бос. То есть черная голова — первый слог, а белая — второй. Выходит, черная голова у тебя старшая.

Белая голова возмущенно тявкнула, зато черная удовлетворенно заворчала.

— Вот и разобрались, — сказал я.

Но это я думал, что разобрались, на самом деле получилось по-другому. Внес я сумятицу в собачьи души, объединенные в одном теле. Белая голова обиженно взвизгнула, черная рыкнула на нее, на что белая зашлась возмущенным лаем и укусила черную за ухо. Черная не осталась в долгу, куснула белую за шею, и через мгновение пес уже вертелся на месте, с рычанием и визгом кусая самого себя за что ни попадя.

— Ты что это, женишок, вытворяешь?! — услышал я из-за спины, вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Сзади, облокотившись о штакетник, стояла Лия и зелеными глазами недобро смотрела на меня.

— Ничего особенного, — пожал я плечами. — Помог Барбосу разобраться, какая из голов у него старшая.

— Барбос! — прикрикнула Лия. — Прекрати немедленно!

Барбос замер, повернул к Лие головы.

— Он прочитал твое имя слева направо, и получилось, что черная голова — первый слог, а белая — второй? — спросила она.

Головы рыкнули. Одна возмущенно, другая удовлетворенно.

— Повернись ко мне спиной! — приказала Лия.

Барбос нехотя развернулся.

— А теперь, глядя сзади, получается, что белая голова Бар, а черная Бос, — подвела итог Лия.

Рычание голов стало недоуменным. Затем белая голова радостно взвизгнула и лизнула черную в нос. Черная голова недовольно заворчала, но тоже лизнула белую.

— Меньше слушай всяких пришлых! — посоветовала Лия.

Две пары собачьих глаз посмотрели на меня, и Барбос негодующе рыкнул обеими глотками. Затем подошел ближе, развернулся, задними лапами побросал в меня комья земли и с чувством полного презрения к моей персоне потрусил своей дорогой.

— Получил, женишок? — язвительно заметила Лия. — В следующий раз наука будет.

— Что ты, Лиечка, я не хотел ничего плохого! — соврал я и состроил искреннюю мину.

— Так я тебе и поверила! — фыркнула она. — Эксперименты проводишь. И кто только догадался пригласить на праздник уфолога?

То, что она знала о моей профессии, кое о чем говорило, но я не стал интересоваться, откуда ей это известно, предчувствуя, что ответа не получу. Наоборот, решил подыграть и частично сознаться.

— Какой же это эксперимент? — недоуменно развел я руками. — Просто небольшой психологический тест...

— Будешь продолжать в том же духе, — предупредила Лия, — и на тебе психологический тест поставят. Сюда приезжают отдыхать, а не экспериментировать.

Обещание было твердым, и я в него поверил. Но ломиться напролом, выспрашивая, кто и зачем будет проводить на мне эксперименты, не стал. Интуиция подсказывала, что прямыми вопросами ничего не добиться.

— На мне уже провели психологический тест, — повел я головой в сторону беседки, где Дормидонт Александрович с Александрой Дор-мидонтовной продолжали гонять чаи.

Лия саркастически скривила губы.

— Разве это психологический тест? Это даже не цветочки, после которых ягодки, — вкрадчиво заверила она, и ее многообещающий тон мне категорически не понравился.

— Больше не буду, — клятвенно соврал я и перевел разговор на другую тему: — Лиечка, а это правда, что здесь собираются размещать аттракционы?

Лия посмотрела на меня внимательным взглядом. Большие зеленые глаза потемнели, и мне показалось, что она не только видит меня насквозь, но и читает мысли. Как назло, в этот момент подумалось, какого вкуса у нее окажутся губы, если я ее поцелую? Ничего глупее в голову прийти не могло, и если бы я умел краснеть, то непременно стал бы пунцовым.

— Аттракционы... — загадочно усмехнулась Лия и отвела взгляд. — По-моему, тебя сейчас вовсе не аттракционы интересуют...

Покраснеть я не покраснел, но по спине пробежал холодок. Неужели на самом деле умеет читать мысли?!

— Будет тебе сейчас аттракцион, — неожиданно пообещала она и кивнула в сторону косогора.

Я обернулся. Худой как жердь старик и пухлый мальчишка взобрались на косогор и теперь стояли на том самом месте, с которого вчера тракторист Василий Пятое Колесо К Телеге свалил с прицепа макет летающей тарелки. Мальчишка поддерживал велосипед, а старик пытался взгромоздиться на седло. Издалека они были чем-то похожи на старика Хоттабыча и Вольку. Или на Дон-Кихота и Санчо Пансу в современной одежде. Только вместо Росинанта верный оруженосец помогал рыцарю печального образа взобраться на велосипед с крыльями. Старик и так и сяк пытался пристроить длинные ноги на педалях, но колени постоянно упирались в крылья и у него ничего не получалось. Тогда он вытянул ноги вперед и рукой отстранил верного оруженосца.

— И-эх, сейчас полечу!!! — восторженно крикнул худосочный дедуган.

— Без дрынобулы... — начал было верный-неверный оруженосец, но дед уже покатился вниз, и предостережение заглушил залихватский крик:

— И-и-эх!!!

Подпрыгивая на кочках, велосипед катился под гору все быстрее, обтянутые вощенной папиросной бумагой крылья начали трепетать... Вдруг велосипед вместе со стариком оторвался от земли и полетел. Но летел недолго. Достигнув подножия косогора, велосипед клюнул носом в землю и, ломая крылья, перевернулся, а старик кубарем покатился по траве.

— Разбился! — ахнул я, вскакивая с завалинки.

— Да что ему будет, — хладнокровно заметила Лия, — в первый раз, что ли?

Я ошарашенно посмотрел на нее и снова перевел взгляд на косогор. Пока мальчишка стремглав спускался по косогору, старик вскочил на ноги и, потрясая отвалившимся велосипедным рулем, заорал:

— Я летел! Ты видел, как я летел?! Все видели?!!

Он повернулся к нам.

— На кочке подбросило... — пробормотал я.

— Ты в этом уверен? — насмешливо спросила Лия.

Я покосился на нее и снова перевел взгляд на торжествующего деда. А чем еще можно было объяснить полет деда на велосипеде с крыльями, кроме как прыжком с естественного трамплина? В то же время, положа руку на сердце, я не мог поклясться, что было именно так. Всякого успел насмотреться в Бубякино.

Мальчишка добежал до места крушения и стал собирать с травы обломки крыльев.

— Такой экспонат угробил... — плаксивым басом заныл он. — Говорил же, не стоит пытаться без дрынобулы...

— При чем тут дрынобула?! — визгливо возмутился старик. — Ты видел, как я летел?! Парил!!!

— Аки орел... — насмешливо заметил я и, повернувшись к Лие, спросил: — А что такое дрынобула?

Лия досадливо поморщилась.

— С подобными вопросами к девушкам не обращаются.

Я икнул и прикусил язык. Ни черта себе ответ! Что же это может быть такое, которое продается на барахолке, способствует полету чего угодно и в то же время смущает девушек?

— Извини, не знал... — растерянно пробормотал я, опуская глаза.

Тонкие длинные пальцы необычных рук девушки держались за штакетник, и мне захотелось коснуться их.

— Извини, — снова попросил я прощения и положил свою ладонь на ее руку.

Разряд ударил в ладонь, и она прикипела к пальцам девушки. Лия выдернула руку и отпрянула от меня. Широко распахнутые глаза стали похожи на обычные человеческие, а не змеиные, лицо посерело.

— Больше... не делай... так... — дрожащим голосом попросила Лия, и в том, как она это сказала, чувствовалась обида. Чуть ли не слезная.

Она прикрыла ладонь, к которой я прикоснулся, другой ладонью, развернулась и поспешно скрылась в гостинице.

Я не нашелся, что сказать, и только стоял и смотрел ей вслед. На тыльной стороне ее ладони остался красный след от моих пальцев.

М-да... В нашей картотеке собраны многочисленные достоверные факты необычных способностей людей. Были данные и о людях, обладающих естественным электрическим потенциалом. Так, например, у двенадцатилетней китаянки Най Ли электрический потенциал достигал восьмидесяти вольт. Однако разряд, проскочивший между нашими ладонями, мало походил на электрический. И шок, который я испытал, не соответствовал поражению электрическим током. Не было помутнения рассудка, заторможенности мышления, а было странное неясное ощущение, будто я что-то потерял. Либо наоборот — приобрел неизвестно что. Непонятная потеря-приобретение бередила душу, вызывала внутренний дискомфорт, отчего хотелось, чтобы лучше я это непонятно что потерял, чем приобрел.

Машинально подняв руку, я посмотрел на ладонь. Ее покрывал странный зеленоватый налет. Я достал платок, потер ладонь, но зеленоватый налет не исчез — въевшись в кожу, он напоминал загар. Странный загар, будто я ожегся о кожу Лии, как она обожглась о мою ладонь.

Делать было абсолютно нечего, и я решил прогуляться по деревне. Коттеджей оказалось не десять, как я навскидку посчитал вчера с косогора, а восемь, и они походили друг на друга как близнецы. Этакие типовые домики индивидуальной застройки по высшему разряду. Их единообразие настойчиво возвращало к предположению, что поселок представляет собой лечебно-профилактический комплекс для привилегированных особ, но в эту версию никак не вписывались огородники и домовики.

Язык не поворачивался назвать улицей широкое пространство между коттеджами, поросшее густой мелкой травой. Разве что газоном, по которому приятно пробежаться босиком. Я неторопливо шагал по мягкой траве вдоль фешенебельных коттеджей с одинаковыми фасадами, одинаковыми, вышитыми красными петухами занавесками на окнах, одинаковыми крылечками, одинаковыми столами под открытым небом в палисадниках, огороженных одинаковыми штакетниками. Даже осенние цветы в палисадниках были одинаковыми. Астры, хризантемы... В противовес розам в палисаднике у гостиницы. Из слов Кузьминичны выходило, что у каждого коттеджа и приусадебного участка свой домовик и огородник, почему тогда такое однообразие?

Ни на улице, ни возле домов, ни в окнах коттеджей по-прежнему никого из жителей деревни видно не было. Чем они тут занимаются? Неужели все поголовно, как Василий-тракторист, отдыхают «с устатку»?

Улица-газон тянулась до самого леса, и за крайним коттеджем слева я увидел невзрачное строение, которое поначалу принял за старый заброшенный сарай. Замшелый древний сруб врос в землю между громадной осиной и елью, накрывавшей разлапистыми ветками часть крыши. Приоткрытая скособоченная дверь, висевшая на одной петле, была похожа на скорбный зев, маленькие, как бойницы, окошки уныло смотрели на густую поросль крапивы. Если есть окна, значит, не сарай. Изба. Старая, очень старая, чуть ли не девятнадцатого века. Пустота и запустение вокруг древнего сруба настолько дисгармонировали с видом деревни, что я невольно оглянулся на коттеджи. Н-да, девятнадцатый век никак не совмещался с двадцать первым. Даже на задворках современной деревни.

Я хотел развернуться и уйти, как вдруг краем глаза уловил у избы какое-то движение. Аккуратно раздвигая локтями крапиву, чтобы не ожечься сквозь рукава куртки, я прошел к избе и увидел сидевшего на чурбаке у стены человека в каких-то отрепьях. Он сидел боком ко мне и был настолько стар, что по серому морщинистому лицу с большим крючковатым носом невозможно было определить, какого он пола. В мочке уха висела громадная латунная серьга, серые космы выбивались из-под повязанного на голове бантиком вперед черного платка. То ли вышедший на пенсию пират в бандане задом наперед, то ли молодящаяся старуха. Либо наш обычный российский бомж. На колоде перед ним стоял кузовок с мухоморами, узловатыми пальцами бомж извлекал по одному грибу, разламывал на кусочки и скармливал их странной, с блестящей серо-зеленой кожей, зверушке, сидевшей на плече. Вначале я не понял, что это за зверушка, настолько несуразно она выглядела, но когда присмотрелся, ахнул. На плече у бомжа сидел небольшой, с кошку, птеродактиль. Когтистыми пальцами на сгибах крыльев птеродактиль брал кусочки мухомора, подносил к глазам, внимательно рассматривал, затем отправлял в зубастую пасть и с аппетитом жевал. Острые зубы в длинной пасти-клюве были неровными, торчали в разные стороны, и мелкие кусочки мухомора просыпались на землю.

— Кушай, Кеша, мухомор, — проскрипел бесполым старческим голосом старик-старуха, — молочка-то нет...

— Здрасте... — ошарашенно промямлил я. Обещанная Карлой «масса незабываемых впечатлений» начинала сбываться. Раньше времени.

Старик-старуха повернул голову, подслеповато посмотрел на меня мутными глазами.

— Здоров будь и ты, мил человек, Сергий свет Владимирович, — сказал он и протянул мне большой мухомор. — Угощайся. Чем, батенька, богаты...

— Спасибо, мухоморы не ем, — содрогнулся я, отнюдь не удивившись, что бомж меня знает. В деревне слухи о пришлых разносятся мгновенно.

— Гляди-ко, мухоморов опасается, — сказал старик-старуха птеродактилю, — а тебя не испужался.

— В общем-то, он мужик ничего, — соглашаясь, прошамкал набитой мухомором пастью птеродактиль. — Быстро адаптируется. Будет толк, если умом не тронется.

Когда птеродактиль заговорил, мне показалось, что умом я уже тронулся. А если еще не успел, то это ненадолго.

— Простите... — пролепетал я, совсем сбитый с толку, и спросил первое, что, по-глупому, пришло на ум: — Вас Кешей зовут?

Птеродактиль с усилием, дернув шеей, как утка, проглотил крошево мухомора и скосил на меня черные глаза.

— Для кого Кеша, а для всяких пришлых — птеродактиль Ксенофонт, — спесиво представился он. — Древнегреческий знаешь?

Я неопределенно повёл плечами.

— В пределах терминологии...

— Тогда должен понимать! — многозначительно заметил птеродактиль Ксенофонт и отправил в пасть очередной кусок мухомора.

И латынь, и греческий я знал в общих чертах на уровне первокурсника биологического факультета, поэтому перевод словосочетания «птеродактиль Ксенофонт» получилось весьма корявым. «Пальцекрылый чужой источник». Или «иной фонд»? Фонд чего, спрашивается?

Спросить я не отважился, да и у кого спрашивать — у птеродактиля с мозгом меньше, чем у курицы?

Птеродактиль Ксенофонт придирчиво окинул меня взглядом и пренебрежительно прищурился. Нижними веками, как Лия.

— Не дошло, — определил он. — Я — последний из пальцекрылых. В каждой клеточке моего тела заключена информация о моем роде.

— Генофонд? — догадался я.

Птеродактиль едва не подавился мухомором от возмущения. С натугой проглотил и замотал головой.

— Темнота! — возмутился он. — Тебе же сказали: Ксенофонт!

— Понятно... — закивал я и постарался изобразить на лице полное понимание, как Дормидонт с Дормидонтовной. В широком смысле «ксено...» могло включать и понятие о геноме, и тогда все становилось бы на свои места, если бы мне не был известен древнегреческий философ с таким именем.

— Вот и ладненько... — заметил птеродактиль с именем древнегреческого перипатетика и повернул голову к бомжу: — Эй, дед, что ты мне все ножки мухомора подсовываешь? Шляпок хочу, покраснее и попятнистее!

Все-таки дед, удовлетворенно отметил я про себя. По большому счету, мне было все равно, бабка бомж или дед, главное — определился.

— На те шляпку. — Дед послушно протянул птеродактилю ярко-красную пятнистую шляпку мухомора и снова посмотрел на меня: — Если мухоморов не хочешь, чего тогда надо?

Я растерялся.

— Да так... Просто подошел... Познакомиться...

— Сфотографировать он нас хочет! — заявил птеродактиль Ксенофонт.

— Да, если можно... — не преминул я ухватиться за подсказку. Нельзя упускать такой случай.

— Хватаграфировать? — поморщился дед. — Зачем?

— Он же уфолог, забыл, склеротик? — возмутился птеродактиль. — Диссертацию потом о нас защищать будет! Такого понапишет, под такие обоснования подведет — век не отмоешься!

Дед подумал, махнул рукой.

— Пущай клевещет! Впервой, что ли?

— Так можно? — нерешительно поинтересовался я, берясь за фотоаппарат.

— Валяй, — проскрипел дед.

— Погоди, погоди! — встрепенулся птеродактиль Ксенофонт. — Дай-ка фотогеничность наведу.

Он замотал головой, отряхивая с пасти крошки мухомора, и развернулся на плече деда, чтобы быть к объективу анфас.

— Теперь можно.

Я навел на странную парочку видоискатель.

— Ракурс слева! — прокомментировал птеродактиль, повернул голову направо, слегка растопырил крылья и приоткрыл пасть. — Улыбочка...

Как только я нажал на кнопку, он тремя пальцами на сгибе левого крыла скрутил кукиш.

— Ракурс справа! — продолжил командовать птеродактиль, повернул голову налево и опять во время съемки скрутил кукиш, но теперь пальцами правого крыла.

— Анфас! — провозгласил он следующую экспозицию, раскинул крылья, распахнул пасть во всю ширь и во время съемки скрутил сразу два кукиша.

Пальцев на крыльях у него имелось всего по три, но они были длинными, когтистыми, и кукиши получались отменными.

— На этом все, папарацци ты наш! — подвел итог фотосессии птеродактиль Ксенофонт. — Как тебе моя белозубая улыбка?

Он явно издевался надо мной, и я не захотел оставаться в долгу.

— Оскал то есть? — любезно поправил я. — Кондрашка хватит, если приснится. — И порекомендовал: — Обратись к дантисту, чтобы скобки на зубы поставил.

— Много ты понимаешь! — раздраженно возразил птеродактиль Ксенофонт. — У последнего представителя рода пальцекрылых все должно быть естественным!

— Просто ты дантистов боишься, — резонно заметил дед-бомж.

— Что, значит «боюсь»?! — взъерепенился птеродактиль Ксенофонт. — Я тебе не фотомодель и не позволю себя уродовать! С лица воду не пить!

«Так то с лица, а тут с морды...» — подумал я, но благоразумно решил не озвучивать.

— А если не модель, тогда чего перед фотокамерой выпендриваешься? — спросил дед.

— Как это — чего?! Вот помру завтра, кто вспомнит, как пальцекрылые выглядели?

— Меньше мухоморов лопай, дольше проживешь.

— Мухоморов пожалел, да? Объедаю тебя? — обиделся птеродактиль Ксенофонт. — Нашел нахлебника... Попрекаешь... Злой ты, уйду я от тебя...

Чтобы меня не втянули в перепалку, я тактично опустил глаза и проверил, как получились снимки. Снимки вышли качественными, но кто поверит в подлинность фотографий, когда птеродактиль на них крутит кукиши? Дурдом полный...

— Ладно тебе, не обижайся, — пошел на мировую дед. — На-ка, возьми шляпку мухомора, покушай. Красненькая, аппетитная, сама в рот просится!

Птеродактиль Ксенофонт рассерженно вырвал мухомор из руки деда-бомжа, запихнул в пасть и принялся сосредоточенно жевать. По тому, как калейдоскопически менялось настроение птеродактиля, я начал подозревать, что не все так просто с мухоморами.

— Угощайся и ты.

Дед снова протянул мне мухомор.

— Спасибо, я недавно завтракал, — корректно отказался я.

— Тогда чего ты хочешь?

Дед исподлобья посмотрел на меня подслеповатыми глазами.

Оп-па, опаньки! Приехали! Вопросы начались по второму кругу. Маразм в деревне Бубякино не просто крепчал, штормил.

— Пятую ногу у Барбоса увидеть хочет! — подсказал птеродактиль Ксенофонт.

Бомж заперхал, захихикал, и птеродактиль затрясся на плече, роняя из пасти крошки мухомора.

— Ну, ты, полегче! — возопил последний пальцекрылый. — Кайф не ломай!

— Он что хочет увидеть, — продолжая вздрагивать от смеха, спросил дед, — кончик или по самый локоть?

Давясь мухомором, загоготал непонятно чему и птеродактиль Ксенофонт.

— По... по... колено... — поправил он, и теперь они вместе дружно зареготали.

— Эт... эт, мил человек... — смахивая слезу, выдавил из себя дед-бомж, — ты не к нам... к Барбосу обращайся... Он тебе покажет... Пятую ногу... Может, и во всю длину...

— Но смотреть не советую! — предупредил птеродактиль Ксенофонт.

Я промолчал. Кузьминична предупреждала о том же.

— А еще чего ты хочешь? — отсмеявшись, снова спросил меня дед.

— Еще хочет узнать, что такое дрынобула, — сообщил птеродактиль Ксенофонт, не дав мне и рта открыть.

«Вещая птица, однако, этот птеродактиль, — только и подумал я. — Если, конечно, птеродактиля можно назвать птицей».

— Чавой? — недопонял бомж и приложил ладонь к уху. Старый дед, не только подслеповатый, но и глуховатый.

— Дрынобулой, говорю, интересуется! — гаркнул ему в ухо птеродактиль.

— А... — разочарованно протянул дед. — Я-то думал, его дрынобула интересует...

— Нет! — снова гаркнул птеродактиль Ксенофонт. — Его интересует исключительно дрынобула!

По спине пробежал холодок, и я во все глаза уставился на птеродактиля. Глухота деда была более-менее объяснима, но птеродактиль в честь чего вдруг стал тугим на ухо? Мухоморов объелся или опять выпендривается?

— Жаль, что не дрынобула, — сокрушенно покачал головой дед и с сожалением посмотрел на меня. — Я бы многое мог о дрынобуле рассказать... Дрынобула — это да! Это вещь. Всем вещам вещь. Без нее никуда. Правильно я говорю? — обратился он к птеродактилю.

— Эт точно, — согласился птеродактиль Ксенофонт. — Куда ж без нее? Без дрынобулы и человек не человек, и аппарат не аппарат.

От их идиотского диалога, полунамеков и недосказанности у меня начала тихонько кружиться голова. Причем как-то странно: сама голова, то есть череп, вроде бы оставался на месте, зато мозги в черепной коробке начали колебаться вокруг вертикальной оси туда-сюда.

Пользуясь моментом, пока они беседовали друг с другом и не обращали на меня внимания, я начал тихонько отступать. Но не тут-то было.

— Ты куда?! — дурным голосом возопил птеродактиль Ксенофонт, заметив мой маневр. — Якшаться с нами не желаешь?! Интеллигента из себя корчишь?! Укушу!!!

Он распахнул зубатую пасть во всю ширь и безумными глазами уставился на меня.

Я замер на месте.

— Да я так... Никуда не...

Дед достал из кузовка громадный мухомор, размял его в руке и залепил крошевом пасть птеродактиля.

— Помолчи, наркоман хренов, — урезонил он птеродактиля и посмотрел на меня. — Вот так с ним всегда. Нажрется мухоморов, а потом рвется всех кусать. Не пойму, как ему до сих пор зубы не повыбивали?

Птеродактиль возмущенно промычал набитой пастью, я тактично промолчал.

— Итак, чего ты еще хочешь? — опять спросил бомж.

Он с прищуром смотрел на меня, и взгляд у него уже был не подслеповатый, как вначале, а острый и проницательный. Определенно и со слухом у него все в порядке.

Вещий птеродактиль хотел сообщить очередное мое желание, но из набитой мухомором пасти выдавилось лишь невразумительное мычание.

— Больше ничего... — промямлил я и снова принялся пятиться. — Извините, мне пора... Дела ждут...

— Пора так пора, — пожал плечами дед. — Дела так дела.

Птеродактиль Ксенофонт возмущенно захрипел, судорожно забил крыльями, замотал головой, разбрасывая из пасти крошево мухомора.

— До свиданья... — выдохнул я, пятясь все быстрее.

— Бывай... Ежели мухоморчиков захочешь, заходи. Для дорогого гостя гостинчик всегда найдется.

Бомж отвернулся, и я стремглав выскочил сквозь крапиву на улицу. Крапива за мной вновь сомкнулась, скрыв с глаз одиозную парочку, и я перевел дух.

— Ты чего это... — сипло заперхал из-за крапивных зарослей птеродактиль Ксенофонт, откашливаясь крошкой мухомора. — Ты чего это мои мухоморы всяким пришлым предлагаешь?!

«Чревовещание...» — ухватился я за первое пришедшее в голову объяснение. Логики в объяснении было с соломинку, но должен же утопающий за что-то хвататься? Видел на эстраде всяких чревовещателей, но птеродактиль Ксенофонт давал сто очков вперед любой кукле. Как настоящий...

А затем мне стало не до чревовещателей и их кукол — пробираясь сквозь заросли, я напрочь забыл, что они крапивные, сильно ожег кисти рук, и боль настигла меня, как это всегда бывает, с некоторым опозданием. Я запрыгал на месте, затряс руками. Кисти рук на глазах начали багроветь, покрываясь волдырями, но боль постепенно стала утихать, сменяясь нестерпимым зудом.

— Пописай на руки, легче будет, — посоветовал чей-то унылый голос.

Я ошарашенно огляделся, но улица по-прежнему была пустынной. Ничего вокруг не изменилось: все тот же ковровый газон под ногами, те же привилегированные коттеджи, те же палисадники за штакетниками...

У ближайшего коттеджа на штакетнике сидела забытая кем-то кукла из голубой мутно-прозрачной пластмассы. Кукла была похожа на малайского долгопята-привидение: грустная мордочка, громадные янтарные глаза, застывшие в вечном удивлении, длинные суставчатые пальцы, крепко охватившие штакетину. Кукла была сделана мастерски, и, если бы не странная голубая полупрозрачная пластмасса, из которой отлили тельце, ее можно было принять за живую зверушку.

«Еще одна...» — индифферентно подумал я и шагнул к кукле, растирая зудящие от крапивы руки.

— Это ты со мной разговаривала? — напрямую спросил я.

Кукла приоткрыла скорбный рот и грустно призналась:

— Я.

Я ничуть не удивился. Устал удивляться. Куклой больше, куклой меньше... И кто у этой куклы чревовещатель, меня не интересовало. Деревня сплошных циркачей и кукловодов. И Наполеонов Бонапартов. Последних, правда, я пока не встретил, но завтра обещали познакомить с пришельцами. И в этом шеф оказался прав, будто предрек, — не только птеродактили могут быть вещими.

— Ты, случайно, не домовик? — на всякий случай поинтересовался я.

— Разве я похожа? — обиделась кукла. Говорила она с натугой, растягивая слова, словно ей было лень. Долгопяты, как и лемуры, и ленивцы, ночные животные, все делают обстоятельно, неторопливо, и кукла их старательно имитировала.

— Откуда мне знать? — пожал я плечами. — Домовика в глаза не видел.

Кукла подумала, замедленно моргнула.

— Зачем тогда сравниваешь? — протянула она.

— Я не сравниваю, а спрашиваю. А спрашиваю потому, что не видел.

Кукла снова подумала и изрекла:

— Мудрено что-то...

— Неужели мудренее сентенций птеродактиля Ксенофонта? — буркнул я.

— Ксенофонт и Хробак на тебе психологический тест отрабатывали, — грустно вздохнула кукла.

— Ах, вот даже как? — поежился я. Не ожидал, что обещанные Лией «ягодки» будут именно такими. Или это только «цветочки»?

— Значит, старика с птеродактилем Хробаком зовут? — уточнил я.

— Да.

— А кто он?

— Кто? — бесцветно переспросила кукла.

— Хробак. Леший, что ли?

Кукла подумала.

— Какой еще леший? Он — Хробак.

Ответ, как всегда, был впечатляющ. С маразматиками в деревне я уже познакомился, теперь, похоже, настала очередь тугодума. Одно другого не лучше.

— Хробак так Хробак, — согласился я. — А тебя как зовут?

Кукла вновь задумалась.

— Ля-ля, — наконец горестно произнесла она и продолжила: — Ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля...

Я послушал-послушал, затем, стараясь говорить вежливо, перебил:

— Тебя не заклинило?

— Что значит «заклинило»?

— Запнулась на одном слоге, как заезженная граммофонная пластинка.

Кукла вздохнула, замедленно помигала и обидчиво сказала:

— Я свое имя говорила...

— А покороче можно?

— Как это?

Кукла оказалась не просто тугодумом, а тормозом. Еще тем тормозом.

— Василия-тракториста знаешь? — начал я издалека.

— Знаю.

— Так вот, сокращенное имя Василия — Вася. Понятно?

Голубое подобие малайского долгопята-привидения горестно покачало головой.

— Я и говорила свое сокращенное имя. Всего сто восемьдесят шесть слогов.

Я икнул. Сказать, что кукла «Ля-ля-ля и так далее» меня сразила, не то слово. Похоже, она выпендривалась, как птеродактиль Ксенофонт.

— Это что — очередной психологический тест? — натянуто поинтересовался я.

— Это мое краткое имя, — скорбно поправила кукла. — В полном титулярном имени восемь тысяч шестнадцать слогов.

Я не стал уточнять, что такое «титулярное имя», и без этого от бубякинских баек голова трещала. Что им, долгопятам, лемурам и ленивцам часов пять имя произносить, когда время тягучее и медленное? Спросил по-другому:

— Тебя здесь все по полчаса окликают или как-нибудь по-иному зовут?

Кукла снова подумала и медленно протянула:

— Нет, не все. Лиайя зовет Ля-ля.

— И я тебя буду Лялей звать, — заявил я.

— Не Лялей, а Ля-ля, — уныло поправила кукла.

— Хорошо, Ля-ля, — не стал я возражать.

Зверушка смотрела на меня скорбно-удивленными выпученными глазами, изредка полусонно моргала. Когда она говорила, маленький ротик открывался, но, сколько я ни приглядывался, так и не заметил, чтобы она дышала. И сквозь мутно-прозрачное тельце не было видно никаких внутренних органов. Определенно пластмасса.

Не спрашивая разрешения, я пару раз щелкнул фотоаппаратом, а затем, на всякий случай, спросил:

— А ты не пришелец?

В этот раз Ля-ля задумалась надолго. Застыла как истукан, вцепившись в доску длинными, тонкими, с узловатыми суставами пальцами, и если бы не моргала, то я бы решил, что заснула.

— Тебе правду сказать, — наконец грустно протянула она, — или обмануть?

— Правду.

— Живу я здесь, — поведала она и добавила: — Временно.

Я вскипел, но сдержался. И эта издевается!

— Ну, если ты здесь живешь, — процедил я, — тогда объясни, что такое дрынобула?

Зверушка вздрогнула, выпрямилась, и ее скорбно поджатый ротик неожиданно растянулся в некоем подобии блаженной улыбки.

— О, дрынобула... — томно протянула она, оранжевые глаза закатились под лоб, тонкие пальцы разжались, и Ля-ля, опрокинувшись на спину, свалилась со штакетника в кусты хризантем.

Я оторопел.

— Не ушиблась? — обеспокоенно спросил я.

Из кустов не доносилось ни звука. Что возьмешь с кукольного подобия малайского долгопята-привидения? Пока развернется, пока поднимется, пока поймет, что случилось, пока рот откроет...

Я выждал две минуты и снова позвал:

— Ля-ля, как ты там? Жива?

Ответом была все та же тишина. Тогда я перегнулся через штакетник, раздвинул кусты, поискал на земле голубую зверушку, но нигде ее не обнаружил. Испарилась, как настоящее привидение. Не зря ее малайцы так называют.

Из палисадника соседнего коттеджа донесся приглушенный металлический скрежет и чей-то приглушенный говор. Наконец-то хоть в каком-то доме хозяева объявились. Будет у кого разузнать, что за зверь такой сидел на штакетнике.

Я прекратил поиски, разогнулся и направился к соседнему коттеджу. Однако когда подошел ближе и увидел хозяев, не то что спрашивать, разговаривать с ними расхотелось.

На крыльце, разложив изуродованные части велосипеда, орудовал гаечным ключом пухлый мальчишка в тюбетейке, а за столом сидел сухопарый старик с жиденькой длинной бородой и старательно оклеивал вощеной бумагой каркас крыльев.

— Надо киноварью магические надписи делать, — бурчал старик. — Говорят, тогда заговор крепче получается... И крылья повыше прикрепить, чтобы колени не цеплялись...

—...А без дрынобулы все равно не полетит, — ворчал мальчишка.

Байками о загадочной дрынобуле я был сыт по горло и интересоваться у горе-воздухоплавателей ее тайной не собирался.

— Добрый день, — кивнул я и постарался побыстрее проскочить мимо, но не тут-то было.

— Добрый, — согласился старик.

— Здравствуйте, — обернулся ко мне мальчишка.

Оба внимательно посмотрели на меня, не сговариваясь, переглянулись, и я понял, что пришло им в голову.

— Молодой человек! — окликнул меня старик. — Сергей Владимирович!

Волей-неволей пришлось остановиться. Деваться было некуда. Что ж, чему быть, того не миновать.

— Я вас слушаю.

— А скажите, Сергей Владимирович, не ваш ли внедорожник стоит за гостиницей?

— Мой, — безнадежно махнул я рукой. — Э-э...

— Дитятькин, — представился сухопарый старик, но при этом почему-то указал пальцем на пухлого мальчишку.

— Кудесников, — в свою очередь представился мальчишка и кивнул в сторону старика.

Дед для Дитятькина был староват, а мальчишка для Кудесникова слишком зелен. Я перевел взгляд с одного на другого и на всякий случай решил не уточнять, кто из них кто. Мало ли какие фамилии встречаются? Если, конечно, это фамилии, а не прозвища. Наслышан, что с душевнобольными следует вести себя предельно вежливо.

— Говори, дед, — пробасил мальчишка.

— Не можете ли вы, Сергей Владимирович, оказать нам весьма незначительную услугу?

— Разве что незначительную, — осторожно согласился я, зная наперед, о чем они будут просить.

— Весьма, весьма... — заулыбался старик Дитятькин.

— Нам бы в Мщеры съездить, — включился в разговор юный Кудесников. — Не могли бы вы нас подбросить?

— Вы находите, что эта услуга весьма незначительная? — аккуратно поинтересовался я. От Бубякино до Мщер по прямой было пятнадцать километров. Но это по прямой, через лес и болота, а по разбитой лесной дороге — все пятьдесят. Учитывая скорость, которую можно позволить на дороге, изобилующей выбоинами и рытвинами, — два часа утомительной езды в оба конца. Как минимум.

— А то! — экспрессивно заявил старик Дитятькин, будто у меня был не внедорожник, а вертолет. — Раз — туда, два — обратно! И всех делов!

— Нам на барахолку надо, — уточнил басом молодой Кудесников.

— А к Василию обращаться не пробовали? — попытался я увильнуть.

— Если бы нам надо было деревья в лесу сшибать, — заявил Дитятькин, — обязательно бы обратились!

— Он же лыка не вяжет, — резонно пояснил Кудесников.

Со слов Кузьминичны, Василий и в трезвом состоянии лыка вязать не умел. Правда, я его трезвым никогда не видел, и вряд ли доведется.

— Уговорили, — перестал я сопротивляться. Весомых аргументов отказаться у меня не было. С самого начала знал, что так и получится. «Нет худа без добра, — попытался себя утешить. — По крайней мере, воочию увижу, что собой представляет дрынобула».

— Вот и хорошо! Вот и ладненько! — потирая руки, вскочил из-за стола Дитятькин и поспешил к калитке. Кудесников отложил гаечный ключ, обстоятельно вытер замасленные руки ветошью и степенно последовал за ним.

— Идемте, идемте, — на ходу поторопил старик, семеня к гостинице. — Мы вас надолго не задержим. Раз — туда, и два — обратно!

Я вздохнул и зашагал следом. Мне бы его оптимизм...

Мальчишка шел сзади, и у меня создалось впечатление, что иду под конвоем. Руки зачесались, так захотелось гаркнуть, что сыт по горло бубякинским дурдомом и никуда никого не повезу, но я пересилил себя, не стал орать, а лишь почесал руки. Чесались они не только от желания послать все и вся к черту.

— Это у вас от крапивы? — участливо поинтересовался молодой Кудесников.

— Да, — буркнул я.

— Пописать надо было, — резонно резюмировал он.

Я глянул на него исподлобья и отрезал:

— Утром писал.

Мальчишка помолчал, подумал. Наконец понял.

— Я имел в виду на руки, — сказал он. — Не пробовали?

Все-таки Кудесников оказался не законченным шизофреником, и проблески разума у него случались. Но я упрямо продолжал гнуть свою линию:

— Не только не пробовал, но и в мыслях не было употреблять эту гадость!

В этот раз каламбур получился не ахти какой, и мальчишка обиделся.

— Надо наружно, а не вовнутрь, — пробасил он. — Напрасно вы пренебрегаете народными средствами. Уринотерапией пользовались в глубокой древности и считали ее весьма эффективной.

Мы подошли к беседке у гостиницы, где дед Дормидонт с бабой Дормидонтовной продолжали вечное чаепитие. Однако, вопреки обыкновению, чаевничать нас никто зазывать не стал. Был у деда с бабой гость. Дормидонт с Дормидонтовной сидели как истуканы, надув щеки, будто воды в рот набрали, а между ними, переставив граммофон на край скамейки, по-хозяйски устроился Василий-тракторист. На столе стояли пустые чашки, Василий блаженно улыбался и с чувством занюхивал баранкой. Определенно, не чай они пили. По крайней мере, Василий. И приглашать лишние рты на дармовщину он не собирался.

Когда мы завернули за угол гостиницы, я увидел, что моделей аппаратов пришельцев прибавилось — не умещаясь на асфальтированной площадке, многие стояли на газонах. Странно, в общем-то, такая масса аппаратов подразумевала большое количество гостей, но я, кроме Карлы и Лии, иных пришлых в деревне пока не видел.

К моему превеликому удовольствию, моделей не только прибавилось, но их понаставили настолько плотно, что они напрочь закрывали выезд «Хаммера». Не придется мне два часа трястись по проселочной дороге. Однако горе-воздухоплавателей это ничуть не смутило. Ловко лавируя между аппаратами, они пробрались к «Хаммеру», открыли дверцу и залезли на заднее сиденье.

Я подошел к машине, нагнулся к окошку и поинтересовался:

— И что дальше?

— Как — что? — изумился старик Дитятькин. — Поехали!

— Куда изволите? — не меняя корректного тона, я повел рукой вокруг.

— Как — куда? — еще больше изумился Дитятькин и указал пальцем вверх. — Туда!

— Гм... — прокашлялся я. Совсем забыл, с кем имею дело. Однако сразу нашелся: — В «Далекий Космос» не получится. Мой «Хаммер» не оборудован дрынобулой.

— Как это не оборудован?! — обескураженно переглянулись Дитятькин с Кудесниковым.

— А вот так, — развел я руками. — В глаза не видел вашей чертовой дрынобулы и даже не знаю, что это такое!

— Вы не знаете, что такое дрынобула?! — ошеломленно пробасил Кудесников.

— Понятия не имею!

Дитятькин с Кудесниковым снова переглянулись, лица у них окаменели, и они молча, не глядя на меня, выбрались из машины.

— Черт знает что! — возмутился старик Дитятькин, обращаясь к Кудесникову, словно меня рядом не было. — Каким образом этот Короп мог получить приглашение на праздник, если не в курсе, что такое дрынобула?

— Спроси чего-нибудь полегче, — расстроенным голосом пробасил мальчишка. — Он же уфолог...

— Да по мне хоть дерьмолог, но как можно не знать, что такое дрынобула?! Ума не приложу!

Скользнув по мне уничижительными взглядами, они начали пробираться сквозь гущу машин.

«М-да... — подумал я. — Похоже, не видать мне дрынобулы, как пятой ноги Бара и Боса...» Однако сожаления по этому поводу не испытал. И хрен с ней. Как с дрынобулой, так и с пятой собачьей ногой.

— И что нам теперь делать? — спросил старик мальчишку, огибая макет летающей тарелки. — Может, Карлу попросить, чтобы в Мщеры подбросил? У него допуск есть...

— Ага, так он тебя и подбросит... — унылым тоном отозвался мальчишка. — Размечтался...

Я поглядел им вслед и внезапно подумал, что мальчишка похож не только на Санчо Пансу и Вольку, но еще и на Фому неверующего из детского стихотворения советского классика. Именно таким, пухлым, в тюбетейке, вечно недовольным, нарисовал Фому неверующего в книге художник. Плохо быть начитанным в наше время — слишком много ассоциаций.

Несуразная парочка горе-воздухоплавателей скрылась за углом гостиницы, и только тогда я удивился — каким образом им удалось забраться в машину? Вроде бы вчера закрывал дверцы на ключ и ставил «Хаммер» на сигнализацию... Машинально я дернул дверцу за ручку и еще больше изумился, обнаружив, что она заперта. Мало того, противно заныла сирена сигнализации. Оказывается, не один Карла здесь циркач.

Когда я вышел из-за гостиницы, то увидел, что у столба с указателями звезд стоит громадный фургон, а по дороге с косогора, переваливаясь на ухабах, неторопливо спускаются еще два. Там, где дорога на косогоре уходила в лес, аэродинамическим водоворотом медленно вращались космы тумана, и из него, как из телепортационного створа, выползал четвертый фургон. Фургоны были похожи друг на друга как близнецы: темно-синие, с нарисованной на бортах спиралевидной галактикой, окаймленной снизу и сверху видимой издалека надписью: «Галактические аттракционы». Естественно, какие еще могут быть аттракционы на День Пришельца? Только такие.

Возле первого фургона уже сновали рабочие в темно-синих, под цвет фургонов, комбинезонах с эмблемами спиралевидной галактики на спинах. Будто мишенями. На площадку выехал второй фургон, за ним третий, затем прибыл четвертый, и работа закипела. Одни рабочие выгружали составные части агрегатов, другие делали разметку на земле, третьи начинали собирать установки, четвертые возводили по периметру легкую решетчатую ограду. На первый взгляд, действовали они вроде бы неспешно, но настолько слаженно, что аттракционы вырастали на глазах.

Оставив чаепитие, из беседки, пошатываясь, вышел Василий, миновал калитку, остановился и окинул взглядом строительную площадку.

— Эй, помощь не нужна?! — воззвал он к рабочим.

Никто из рабочих на предложение не только не откликнулся, но и не глянул в его сторону, продолжая со знанием дела, методично, не тратя лишних движений, монтировать аттракционы. Все молодые, в одинаковых фирменных робах, одинаковых синих кепи с длинными козырьками, они были чрезвычайно похожи друг на друга, как и фургоны. Давно заметил, что спецодежда нивелирует людей до такой степени, что невозможно отличить одного от другого. Все, как китайцы, становятся на одно лицо.

— Если надо, я трактор заведу... — безуспешно продолжал взывать Василий.

Из гостиницы вышел Карла, косолапо просеменил к Василию и постучал тростью по его ноге.

— Что? — повернулся Василий.

— Не приставай к людям, — сказал Карла. — Им твоя помощь не нужна.

— Как это не нужна?! — возмутился Василий и, пошатнувшись, едва удержался на ногах. — Да я... Да я... Вот сейчас трактор заведу... И мы.

— Остынь! — визгливо прикрикнул Карла. — Не нужен им трактор и тракторист не нужен!

Василий набычился и вперился в карлика тяжелым взглядом.

— Да пошли вы все!..

— Но-но! — оборвал его Карла и предостерегающе взмахнул тростью.

Василий осекся, так и не успев назвать адрес, куда всех посылает, посмотрел на трость, на Карлу и поник головой.

— Ладно... — пробормотал он. — Пойду спать... Никому я не нужен...

Он безнадежно махнул рукой и, шатаясь, направился к своему коттеджу.

Карла проводил его взглядом, обернулся, внимательно посмотрел на беседку, на меня.

— Где он так наклюкался? — раздумчиво спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Я кивнул в сторону беседки. Карла удивленно вскинул брови, недоверчиво покрутил головой, но все же прошел сквозь калитку к беседке.

Я подошел к завалинке и оперся руками о штакетник. Дормидонт с Дормидонтовной напоминали истуканов. Бледные, без улыбок, с остекленевшими глазами, надутыми щеками, они не только не двигались, но и, казалось, не дышали. Карла привстал на цыпочки, протянул коротенькие руки через перила беседки, тростью придвинул по столу чашку, взял ее, понюхал и поморщился.

— Немедленно сплюнуть! — приказал он.

Дед с бабой ожили, дружно перегнулись через перила беседки и сплюнули в цветник. Лицам начал возвращаться румянец, глазам блеск.

— Поменять воду в самоваре! — снова приказал Карла.

Дед подхватился с места как молодой, схватил трехведерный самовар и потащил в гостиницу. Бабка заулыбалась и пододвинула к карлику блюдце с вареньем.

— А вот вареньице малиновое к чаю, Карла Карлович... — принялась потчевать Дормидонтовна. — Вот баранки...

— Чай, говоришь, пьете?! — зловеще прошипел карлик.

Бабка осеклась, стушевалась и растерянно развела руками.

— Это не мы, Карла Карлович... Разве мы себе такое бы позволили? Сами знаем, что с нами бывает... Это все Василий... Управы на него нет, окаянного...

Я вспомнил, что в байке Кузьминичны приключилось с зелененьким пришельцем-паршивцем, вспомнил второго красного петуха на полотенце, вспомнил, как заглохла музыка в беседке, когда Василий передразнил певца, и невольно поежился. Только сейчас понял, насколько вовремя Карла оборвал пожелание Василия, не дав ему назвать адрес «посыла». И еще стало ясно, почему милиционер дорожно-патрульной службы не придирался к пьяному Василию и отваживал от него посторонних подальше.

— Знаю, что Василий, — примирительно кивнул Карла Дормидонтовне и, вздохнув, отошел от беседки. — Управы на него действительно нет...

— Все-таки манекены? — натянуто поинтересовался я.

Карла повернулся, посмотрел на меня снизу вверх, сдвинул тростью шляпу на затылок и криво усмехнулся.

— Кажется, начинаете понимать... — заметил он.

— И эти тоже?

Я указал пальцем на рабочих фирмы «Галактических аттракционов.

— Фигурально выражаясь, — с улыбочкой ушел он от прямого ответа. — Неужели вам доводилось видеть живые манекены? — Взгляд его скользнул по мне и остановился на моих руках. — Это что — крапива?

— Да, — буркнул я, машинально убирая руки со штакетника. — Но я не писал.

Брови Карлы недоуменно взлетели вверх.

— Вообще-то я не уролог, — насмешливо заметил он, — и дисфункции вашего мочевого пузыря меня не интересуют.

— Да нет... — смешался я. — Просто каждый, увидев мои руки, советует на них помочиться.

— Ах, народное средство... — понимающе покивал Карла, но в его глазах продолжали искриться смешинки. — И вы им не воспользовались? Напрасно. Вот вы, например, думаете, что когда у человека на глазу ячмень, показывать ему кукиш — предрассудок? Ничего подобного, это прекрасное народное средство. Человек с ячменем, которому тычут в лицо кукиш, изумляется от неожиданности, глаза широко распахиваются, кожа на веках напрягается, и ячмень прорывает.

— Ячменя у меня нет... — желчно начал я, но пожелать Карле типун на язык не успел. По нам скользнула большая тень, и я рефлекторно пригнулся. Мимо головы просвистело, и у ног шлепнулась основательная лепешка птичьего помета.

— Адаптируется потихоньку! — прокаркал на лету птеродактиль Ксенофонт и, суетливо трепеща крыльями, полетел в сторону леса. Легок на помине.

— Берданки на тебя нет! — в запале крикнул я вдогонку.

— Зачем вы так, — пожурил Карла. — Ксенофонт прав. Вы начинаете кое-что понимать. — Он посмотрел на птеродактилеву лепешку, все-таки не выдержал и фыркнул. — А хорошо, что коровы не летают, а?

Я скосил глаза на лепешку у ног и брезгливо передернул плечами, представив, что было бы, если б птеродактиль оказался точнее. Лепешка, в сравнении с птеродактилем Ксенофонтом, была несоразмерно большой. Но птеродактиль не птица.

— Это, надо понимать, ягодки?

— Какие ягодки? — не понял Карла.

— Которые после цветочков.

— Ах, эти... — Карла покачал головой. — Нет, не ягодки. Так, завязь первая...

Он приподнял шляпу, кивнул, развернулся и степенно, опираясь на трость, зашагал к двери гостиницы.

«Какие же меня здесь ждут ягодки?!» — ужаснулся я и опустился на завалинку. Пора признать, что в Бубякино происходят аномальные явления. Хватит уговаривать себя, что все это имитация, фальсификация и подделка... Конечно, когда все списываешь на цирковые фокусы, чревовещание, медикаментозные мутации, пиротехнические спецэффекты, маразм и шизофрению местных жителей, как-то спокойнее и увереннее себя чувствуешь. Можно продолжать в том же духе: предположить, что в мотеле «91-й километр» на трассе Ворочаевск — Усть-Мантуг мне в завтрак подмешали галлюциногенов и теперь дурят голову, как хотят. Этой версией можно объяснить все, что угодно: и почему все знают, кто я такой, и двухголового пса, и фиолетовую картошку, и бздыню, и щупальца огородника, и вращающийся столб с указателями звезд, и говорящего птеродактиля и... и его лепешку под ногами.

Мимо неторопливо протрусил трехцветный двухголовый Барбос, скосил на меня четыре глаза, пренебрежительно чихнул и, лавируя между возводящимися аттракционами, направился к столбу со звездными указателями.

Я посмотрел ему вслед. Нет, так не годится. Понятно, что сознание рефлекторно пытается всему искать разумное объяснение, но, быть может, в том-то и заключается сермяжная правда познания мира, чтобы суметь абстрагироваться от впитанных с детства азбучных истин строения Вселенной? Когда-то Вселенная представлялась как плоская земля, накрытая хрустальным сводом небес с неподвижными звездами, и средневековые прагматики довольно толково и аргументированно находили обоснование такому устройству мира. Современные прагматики считают Вселенную бесконечным трехмерным миром, чьи законы регламентируются предельной скоростью света, постоянной Планка, гравитационной постоянной и прочими незыблемыми константами. А если мир на самом деле многомерен, если в нем существуют параллельные пространства, обратное течение времени? Тогда мы в своей дремучести ничем не отличаемся от средневекового монаха, который добрался до края Земли, высунул голову в прореху хрустальной сферы и увидел колеса небесной механики. Только мы в прореху трехмерной Вселенной вместо колес небесной механики созерцаем регламентируемые, как плоская Земля, физические постоянные и незыблемые, как хрустальный небесный свод, математические константы...

— Привет, женишок, — услышал я из-за спины.

«Место встречи изменить нельзя...» — оборачиваясь, подумал я. В прошлый раз именно тут и именно так, со стороны палисада, Лия подошла ко мне.

Лия переоделась. Теперь на ней были обыкновенные джинсы, кроссовки, свободная голубая футболка, а на руках длинные, по локоть, голубые перчатки, словно она прятала ожог от моей руки. Прическа была та же, в виде башни на затылке, но волосы не светлые, а каштановые. «Парик», — неожиданно понял я и, вспомнив, как топорщился старушечий платок на ее голове, представил громадную шишку на затылке. Урод, что с нее возьмешь... Однако в возникшем в воображении образе — с лысой головой и шишкой на затылке — Лия все равно не выглядела уродом. Как бы мне этого ни хотелось. А мне, честно говоря, не хотелось представлять ее уродиной.

— Здоровались сегодня, невеста, — буркнул я. — Не боишься ко мне через палисадник тропку протоптать?

— Лишь бы замуж за тебя не выскочить, — отрезала она, но мне почему-то показалось, что прозвучало это неискренне и на лице под зеленоватым загаром проступил румянец.

Я почувствовал себя неловко и отвел взгляд.

— Цветы жалко... — пробубнил я. Мне снова захотелось ее поцеловать, и в этот раз чувство было настолько ошеломляюще острым, что еле сдержался. Черт, да что это со мной?! Никогда раньше не испытывал столь сильного влечения к женщине, тем более малознакомой. Приворожила она, что ли, как глаза на дороге отвела? Или все дело в странном ожоге, когда наши руки соприкоснулись?

Я скосил глаза и исподтишка глянул на свою ладонь. Зеленоватый налет не исчез. В сочетании с волдырями от крапивы зрелище было не из приятных.

— Что у тебя с руками?

— В крапиву влез... — нехотя сообщил я, ожидая, что и она начнет рекомендовать «народное средство», однако не учел, что жалости ко мне Лия не испытывала. Скорее, наоборот.

— Жаль, что только руками, — сказала она.

Я перевел взгляд со своих рук на ее и увидел, что пальцев на перчатках пять. Она держалась за штакетник, и большие пальцы охватывали доски так, будто были настоящими. Неужели протезы?

— За сборкой наблюдаешь или в сторожа хочешь наняться? — поинтересовалась она, кивнув в сторону возводящихся аттракционов.

Увеселительный городок за невысокой, максимум метра полтора, решетчатой оградой с величественной аркой рос на глазах. Уже можно было различить, где будут американские горки, где — карусель, где — колесо обозрения. Двое рабочих монтировали колесо обозрения на высоте двадцати метров и страховкой при этом не пользовались. Понятное дело — манекены... Фигурально выражаясь.

— Изучаю, — в тон Лие ответил я, поднял фотоаппарат и сделал пару снимков. Толку от этих снимков было еще меньше, чем от фотографий птеродактиля Ксенофонта и голубого подобия долгопята-привидения Ля-Ля. Подумаешь, без страховки люди работают... В чем тут аномалия? Дурость разве что. Дурости в нашей стране и помимо бесшабашных монтажников хватает.

— Надеешься, тебе поверят? — фыркнула Лия, словно угадав ход моих мыслей.

— Вряд ли, — согласился я и добавил: — Главное — я верю.

И только когда сказал, понял, что начинаю относиться к происходящему в Бубякино как к само собой разумеющемуся. Будто так и надо, и иначе быть не может. Адаптируюсь, как прокричал птеродактиль Ксенофонт.

— Что ж, если веришь, может, и будет из тебя толк... — раздумчиво произнесла Лия и спросила: — Давно здесь сидишь?

Я пожал плечами.

— Как начали монтировать аттракционы... А что?

— Ля-ля случайно не видел?

В голосе Лии прозвучали тревожные нотки, я посмотрел на нее и понял, что именно ради этого вопроса она и подошла ко мне. Все остальное — прелюдия, так сказать, для завязки и поддержания разговора. Понимание было настолько четким и ясным, будто Лия сама об этом сказала. Или я вдруг научился читать мысли... Как она. И еще понял, кто сидел в картонной коробке, которую Лия везла на тележке.

— Видел, — признался я.

— Где?

— Там, — махнул я в сторону коттеджей. — Ля-ля сидела на заборе. Затем упала и пропала.

Хотелось как-то срифмовать, наподобие «А и Б сидели на трубе...», либо «Шалтай-Болтай сидел на стене...», но ни к «забору», ни к «штакетнику» не сумел сходу подобрать рифму. Хотя очень хотелось, чтобы удивить Лию и понравиться ей. Но получился обратный эффект.

— Нескладно, — заметила Лия, в очередной раз угадав мои мысли.

— Зато правда, — нашелся я.

— Взаправду упала? — не поверила она.

— С забора, — подтвердил я и добавил: — По-моему, в обморок.

— А что значит «пропала»?

— То и значит. Я поискал ее в кустах, но она будто в воду канула. Хотя там везде земля.

Лия задумалась, постукивая пальцами по штакетнику.

— Что ты ей сказал? — наконец строго спросила она.

— Ну... — чуть было не ляпнул я напрямую, но вовремя вспомнил, какого мнения Лия о дрынобуле, и ответил обтекаемо: — Спросил, что она знает об одной штуке, с помощью которой могут летать велосипеды с крыльями.

Лия внимательно посмотрела на меня.

— И назвал слово?

— Назвал.

Я с сожалением развел руками.

— Я предупреждала, что при девушках это слово произносить неприлично! — возмутилась Лия.

— Не знал, что Ля-ля девственница, — снова развел я руками.

Лия вспыхнула и одарила меня презрительным взглядом.

— Что-то ты чересчур сексуально озабочен... Идем, покажешь, где пропала Ля-ля.

Язык зачесался объединить свою сексуальную озабоченность с предложением куда-то пойти, но я удержался от пошлости. Можно и по морде схлопотать, а я не хотел с Лией ссориться. И обижать ее не хотел. Хотел поцеловать и ощутить вкус ее губ. Черт побери, да откуда, в самом деле, у меня эта чрезмерная сексуальная озабоченность?!

— Идем, дорогуша! — развязно согласился я и, фиглярничая, протянул ей руку.

Лия отпрянула.

— Не смей больше никогда ко мне прикасаться! — вскипела она.

— Как скажешь... — вздохнул я, опуская руку. Больше всего на свете мне сейчас хотелось даже не поцеловать, а прикоснуться к ее руке. Два раза прикасался к ней: первый раз — подсаживая под локоть в «Хаммер» на лесной дороге, но тогда сквозь рукав ватника ничего не ощутил, зато второй раз...

Лия прошла вдоль штакетника и вышла в калитку.

— О, я вижу, у вас все сладилось! — воскликнула Дормидонтовна из беседки. — Идите к нам, чай пить! Мы свеженький заварили, с вареньицем малиновым...

Дед с бабой смотрели на нас, умильно улыбались, жестами зазывая в беседку.

— А я музыку по такому случаю заведу! — радушно пообещал Дор-мидонт и потянулся к ручке граммофона. — Заходите.

— Всенепременно! — заверил я и одарил Дормидонта с Дормидон-товной лучезарной улыбкой. — Только за Василием сходим и вместе придем!

Улыбки слетели с лиц деда и бабы, будто их кто-то смахнул, рука деда замерла на полпути к граммофону.

— Как ты их отбрил, — впервые улыбнулась мне Лия, направляясь в сторону коттеджей, однако сразу установила между нами дистанцию в два метра.

— Адаптируюсь... — вздохнул я. Мне очень хотелось идти рядом, но от меня ничего не зависело. Давненько не испытывал такого светлого и бесхитростного чувства, разве что в отрочестве, когда впервые гулял с девчонкой. — Они так часто зазывают на чай, что я подумываю повесить на грудь табличку: «Чай не пью!»

— А ты уверен, что они грамотные?

— Разве?! — изумился я.

— Не знаю, — равнодушно сказала Лия и спросила: — Где ты видел Ля-Ля?

— На заборе сразу за коттеджем Дитятькина и Кудесникова. Вон там, где стучат.

От коттеджа горе-воздухоплавателей доносился стук молотка по металлу. Очевидно, юный Кудесников выправлял погнутую велосипедную раму.

— Я знаю, где они живут, — сообщила Лия.

— И кто они, тоже знаешь?

— Знаю.

— Тогда подскажи, кто из них Дитятькин, а кто — Кудесников.

— А ты не разобрался? — лукаво глянула на меня Лия и прищурила глаза нижними веками. Совсем как Ля-Ля.

— Нет.

— Не все ли равно, кто из них кто? — пожала плечами Лия.

— Как это — не все ли равно? — удивился я. — В конце концов, они не Бар и Бос.

— Не Бар и Бос, — согласилась Лия. — Но нечто похожее. Они — пара.

«Вот-те на! — ошалело подумал я. — Гомосеки, что ли?!» Я покосился на Лию, но спросить не решился, помня, как она отреагировала на дрынобулу.

— Пара — это вовсе не то, что ты подумал, — поморщилась Лия.

Кажется, она и вправду читала мои мысли, однако это я воспринял спокойно. Адаптируюсь...

— Добрый день, Сереженька! — окликнула меня Кузьминична, как только мы поравнялись с ее коттеджем. — И вы, Лиечка, здравствуйте!

— Здравствуйте, Кузьминична! — кивнула Лия.

Я недоуменно посмотрел на квартирную хозяйку и только потом вспомнил, что мы сегодня не виделись. Столько всего за день навалилось...

— Добрый день, — спохватился я.

— Отобедать, Сергий свет Владимирович, не желаете? — предложила Кузьминична. — И Лию приглашайте, чай, тоже не обедала.

— Чаем мы вообще-то не обедаем, — дежурно скаламбурил я и неожиданно почувствовал, что проголодался. Волка бы съел.

— Спасибо, Кузьминична, — поблагодарила Лия, — но нам некогда. Ля-Ля пропала.

— Знаю, — кивнула Кузьминична. — Свалилась с забора и пропала.

— Вот мы и хотим осмотреть место, где она пропала.

— А чего там осматривать? — возразила Кузьминична. — Нет ее там. А раз нет, то и искать под забором нечего. Под забором можно разве что Ваську найти, когда он с устатку.

Лия внимательно посмотрела на мою квартирную хозяйку.

— Кузьминична, вы знаете, где Ля-Ля?

— Знаю.

— Где?

— Вот пообедаете, тогда и скажу. Погляди, как твой, — Кузьминична указала на меня глазами, — скукожился без обеда.

Вовсе я не скукожился, но перечить не стал. Есть в самом деле хотелось сильно. До безобразия.

Лия мазнула по мне мимолетным взглядом, однако по поводу двусмысленного «твоего» Кузьминичны ничего не сказала. Ее волновала судьба Ля-Ля. И только.

— А если с ней что-нибудь... — начала она, но Кузьминична ее перебила:

— Ничего с Ля-Ля не станется. Идите обедать, а как пообедаете, скажу, где Ля-Ля искать.

И мы подчинились. Я с радостью, да и Лия, по-моему, была не прочь перекусить. Тем более, что с местонахождением Ля-Ля кое-что прояснилось и ей вроде бы ничего не грозило.

Я посторонился, пропуская Лию в калитку, прошел следом.

— Сергий свет Владимирович, покажите гостье, где руки помыть, — попросила Кузьминична, суетясь у стола.

Я провел Лию в коттедж, показал ванную комнату и, пока она мыла руки, сбросил на ноутбук файлы своей фотосессии, а затем решил посмотреть, что у меня получилось.

Панорама Бубякино, Барбос, возводящийся комплекс аттракционов получились хорошо, а вот с кадрами птеродактиля Ксенофонта и Ля-Ля вышло нечто непотребное. Вместо трех кадров с птеродактилем Ксенофонтом на всю ширину снимков были запечатлены трехпалые кукиши: левый, правый и оба вместе, а на кадрах, где должна быть медлительная Ля-ля, над забором красовалось размытое голубое пятно, как будто малайский долгопят и в самом деле оказался привидением.

Как это могло произойти, я не понимал, тем более что снимки птеродактиля проверял на месте после съемки и тогда они были нормальными. Но я не очень расстроился. Стал привыкать. Очередные штучки-дрючки квазимагнитных полей Кашимского аномального треугольника.

— Сергей Владимирович! — позвала со двора Кузьминична. — Мы вас ждем, обед стынет!

— Бегу! — крикнул я в открытое окно, выключил ноутбук, по-быстрому ополоснул руки и выскочил на крыльцо.

Лия уже сидела за столом, причем снова в перчатках. Зачем тогда, спрашивается, руки мыла? Кузьминична половником наливала ей в тарелку первое, а моя тарелка стояла напротив. Я подошел к столу, переставил тарелку и сел рядом с девушкой. Ребячество, но ничего поделать с собой не мог.

— Так вам удобнее наливать, — пояснил Кузьминичне.

Кузьминична понимающе улыбнулась, а Лия ничего не сказала, но лицо у нее стало строгим, почти отчужденным.

— Что у нас, хозяюшка, на обед? — наигранно приподнятым тоном поинтересовался я.

— На первое — свекольник, — сообщила Кузьминична, наливая мне половником в тарелку.

Я глянул на свекольник и тут же отвел взгляд. Цвет у свекольника в деревне Бубякино был интенсивно синий, и по поверхности плавали кусочки мелко нарезанного оранжевого огурца. Спасибо, не алюминиевого. Кузьминична, не скупясь, добавила в тарелку ложку сметаны, к счастью, обычного белого цвета, и я поскорее перемешал свекольник, чтобы забелить весьма неаппетитную цветовую гамму.

— На второе будет рагу, — продолжила Кузьминична, усаживаясь напротив. — Еще пироги с грибами, клюквенный морс. Уж не обессудьте за скудость, Сергей Владимирович, чем богаты...

— Что вы, право, Кузьминична, — возразил я. — Какая скудость? Очень даже хороший стол.

Я осторожно попробовал неудобоваримый с виду свекольник и чуть язык не проглотил. Умеет моя хозяйка готовить... Что есть, то есть.

— А вкусно как! — похвалил я. — Удивляюсь, вам, Кузьминична, как вы, при таких кулинарных способностях, и одна?

— Опять за свое? — насупилась Кузьминична. Она посмотрела на меня, на Лию, снова на меня и неожиданно лукаво улыбнулась. — Вот ежели бы сбросить годков так шестьсот-семьсот, то вас, Сергий свет Владимирович, непременно бы захомутала!

Я поперхнулся. Шутит она насчет шестисот-семисот лет или?..

Лия тихонько рассмеялась.

— Что вы прибедняетесь, Кузьминична? — сказала она. — Вы и сейчас женщина в самом соку. Попробуйте, а вдруг клюнет? — Лия покосилась на меня. — Известная истина: путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Кузьминична покачала головой, улыбнулась:

— Что вы, Лиечка, неужто я буду его у вас отбивать? Вы такая пара...

В этот раз поперхнулась Лия и не нашлась, что ответить. Я посмотрел на нее и увидел, как она снова покраснела.

— И когда только вы успеваете готовить? — перевел я разговор на другую тему и потянулся за пирогами. — Вроде бы с утра вас дома не было...

— Стряпать дело нехитрое, — отмахнулась Кузьминична. — Да вы кушайте, кушайте! Пироги с грибами, утром в лесу насобирала.

Я отдернул руку и с подозрением посмотрел на Кузьминичну.

— Случайно, не мухоморов?

Кузьминична рассмеялась:

— Что, Сереженька, видели, как Ксенофонт мухоморы лопает? На то он и птеродактиль. — Она пододвинула ко мне блюдо с пирогами. — Здесь белые, подосиновики и подберезовики. Так что не берите дурного в голову, кушайте. Мухоморы у нас только Хробак собирает.

Я взял пирожок, надкусил. Пышный, только что испеченный и, как всё у Кузьминичны на столе, вкусный.

— Для Ксенофонта собирает?

— А то для кого же? Правда, и сам иногда употребляет...

Я икнул.

— И... И как?

— А что ему сделается? Он же — Хробак!

Второй раз я слышал, что Хробак это не просто имя, но уточнять, что оно означает, не стал. Если он употребляет мухоморы, то за столом лучше не интересоваться. Мало ли что может оказаться, хотя я и не из брезгливых.

В коттедже напротив со стуком распахнулось окно, в него высунулся Василий и страдальческим голосом позвал:

— Кузьминична...

— Чего тебе, болезный? — повернулась к нему Кузьминична.

— Кузьминична, у тебя гости?

— Гости, Васек. Сергий свет Владимирович и Лия. А тебе что?

— Раз гости, то и выпить имеется?

— Имеется, Васек. Морс клюквенный. Хочешь?

Василий подумал.

— И все? — упавшим голосом спросил он.

— И все.

— Чтоб ты сгорела со своим морсом... — простонал Василий и с треском захлопнул окно.

Кузьминична отмахнулась полотенцем, расшитым красными петухами, и я не успел заметить, добавился ли на полотенце еще один петух.

— Бедолага... — вздохнула Кузьминична. — Вроде ничего мужик, да больно слаб до спиртного. А как гости начинают к нам наезжать, так пьет беспробудно и меры не знает.

Сердобольной Кузьминична была сверх меры, как Василий в потреблении самогона. В голове не укладывалась, как у известной всем матери Кузьмы может оказаться такая внучка.

Больше мы за обедом не разговаривали. Лия ела молча, скорее всего, опасаясь беспочвенных намеков Кузьминичны, я же был настолько голоден, что, отбросив приличия, которые поначалу более-менее старался соблюдать, мел со стола все подряд. И необычный цвет блюд меня уже нисколько не смущал. Принеси Хробак кузовок мухоморов, наверное, и их бы употребил.

Кузьминична, по своему обыкновению, с нами не обедала, сидела напротив, подперев ладонью щеку, переводила умильный взгляд с одного на другого и улыбалась. Наверное, вспоминала свою молодость семисотлетней давности.

Когда мы перешли к клюквенному морсу, Кузьминична наконец сказала:

— Ходили мы с Дурдычихой сегодня поутру в лес по грибы. Грибов видимо-невидимо, а черники еще больше уродило... — Она с хитрецой посмотрела на нас. — Жаль, лукошко всего одно с собой прихватили, некуда ягоду было собирать. А то бы вечером пирогов с черникой напекла...

Намек был чересчур прозрачным, чтобы понять, к чему она клонит.

— Спасибо, Кузьминична, было очень вкусно, — поблагодарила Лия за обед. — Я бы с дорогой душой сходила по ягоды, но надо найти Ля-Ля.

— Вот и я о том же говорю, — поддакнула Кузьминична. — Как кузовок черники в Аюшкином логу наберешь, тут-то Ля-Ля и объявится.

Лия ничуть не удивилась зависимости появления Ля-Ля от степени наполнения кузовка черникой. Удивилась другому.

— В Аюшкином логу? — недоуменно переспросила она, посмотрела на меня и непонятно почему снова покраснела.

— В Аюшкином, — подтвердила Кузьминична. — Там черничник большой и ягода самая крупная, самая сладкая.

Лия недоверчиво покрутила головой.

— А Ля-Ля чего туда занесло?

— Неисповедимы пути слепой телепортации, — ответила Кузьминична, и у меня отвисла челюсть. Вот-те и деревенская бабка! То все талдычила: «Сергий свет Владимирович, Сергий свет Владимирович...» и вдруг на тебе — телепортация!

— А чтоб одной в лесу не страшно было, я тебе сопровождающего дам, — сказала Кузьминична и выразительно посмотрела на меня.

У меня перехватило дух.

— Дык, я... Енто... Мы завсегда... Мы робяты таки...

Уж и не знаю, откуда во мне деревенская старорежимность речи проклюнулась. От квартирной хозяйки заразился, что ли? Если ей можно современными словечками вроде «телепортации» бросаться, то чем я хуже?

Лия скептически оглядела меня.

— Еще неизвестно, кто при ком будет сопровождающим. Как бы ему самому в лесу страшно не стало.

К лесу мы прошли по тропинке через огород Кузьминичны. Более аккуратных грядок мне видеть не доводилось, однако, не будучи специалистом по огородным культурам, ничего необычного в растениях я не обнаружил и, как ни вглядывался, ни кустов растительного мяса, ни бздыни, ни растущего из земли мифического сметанного вымени так и не увидел. Быть может, урожай трансгенных растений уже собрали и он теперь лежал в закромах? Преддверие осени, как-никак, и большие участки огорода зияли идеально ровными проплешинами чисто убранной, тщательно перекопанной земли.

Сразу за огородом протекала мелкая и узкая, метра три-четыре шириной, речушка, не обозначенная на карте. Она выходила из леса, текла вдоль огородов и, не доходя до древней избы Хробака, снова поворачивала в лес. У куста калины, рдевшегося налитыми гроздьями ягод, через ручей был переброшен утлый деревянный мосток, по которому мы, распугивая лягушек, по очереди осторожно перешли на другой берег и углубились в лес.

Если у дороги на Мщеры лес выглядел густым, чуть ли не дремучим, без единой тропинки, то здесь он был редким, почти без кустов, сухостоя и валежника, словно ухоженный. Под ногами шуршала прелая прошлогодняя листва, мягко пружинила опавшая хвоя.

— Далеко до Аюшкина лога? — спросил я.

Лия, строго соблюдавшая дистанцию между нами, неопределенно повела плечами.

— Когда как. Когда минут пятнадцать идти, когда полчаса. А если леший водить начнет, то и заблудиться недолго.

Я помолчал. Либо шутки у Лии такие, либо... В конце концов, если в деревне есть домовики и огородники, то почему в лесу не быть лешему? Хотя в таком редком лесу в наличие лешего верилось с трудом. Леший не огородник, сухостой и валежник убирать не станет. Впрочем, неопределенности пути к Аюшкину логу было и рациональное объяснение — близость Кашимского аномального треугольника, в котором не раз отмечались сдвиги во времени.

— Никак не пойму, — сказал я, — ты родом из Бубякино или я ошибаюсь?

— С чего ты взял, что я отсюда родом? — удивилась Лия.

— Ты все здесь знаешь, будто родилась в деревне, и в то же время остановилась в гостинице. Прямых родственников не осталось?

— Я родилась не в Бубякино. Просто часто приходится здесь бывать, вот и знаю многое.

— Тогда и о Кашимском аномальном треугольнике имеешь представление... — задумчиво протянул я.

— Имею.

— И что ты о нем думаешь?

— А чего о нем думать? Я знаю, что это такое.

— Да? — опешил я и застыл на месте, будто уткнулся в стену.

— Да. — Лия тоже остановилась и усмехнулась: — Рот закрой, а то вид очень глупый.

Я закрыл рот, переступил с ноги на ногу и уронил пустой кузовок. Кузовок ударился о ногу и откатился к Лие.

— Хорошо, что пустой, — проговорила она, нагибаясь за ним.

— Что ты сказала? — переспросил я.

— Говорю, хорошо, что черники в кузовке нет. Плакали бы тогда пироги Кузьминичны.

— Да нет, что ты сказала о Кашимском аномальном треугольнике? — досадливо поморщился я, приходя в себя.

— Что-то ты чересчур впечатлительный, — усмехнулась она и бросила мне кузовок. — Держи.

Я машинально поймал кузовок, продолжая смотреть на Лию требовательным взглядом.

— Тебе как, по-научному объяснить или по-простому? — поинтересовалась Лия, и в ее голосе прозвучали те же интонации, что и у Ля-Ля, когда она спрашивала, правду ли ей сказать или соврать.

Я корректно промолчал. Что Лия может объяснить по-научному, если в миру ведет жизнь бомжихи? Это здесь она вот такая — в фирменных джинсах, кроссовках да перчатках по локоть, которые впору разве что к вечернему платью.

Кажется, Лия уловила мои мысли, и в ее глазах заискрились смешинки.

— Ах да, ты ведь у нас уфолог, — саркастически заметила она. — Диссертацию пишешь...

Я снова промолчал. Если птеродактиль Ксенофонт знал о диссертации, то Лие, как говорится, сам бог велел.

— По-научному так по-научному. Область так называемого Кашимского аномального треугольника является дезориентирующим фантомным образованием, выполняющим отвлекающе-маскировочную функцию базового объекта.

Наверное, лицо у меня вытянулось, потому что Лия фыркнула и добавила:

— А по-простому — четырехмерная тень деревни Бубякино.

— Зачем? — глупо спросил я.

— Чтобы такие любопытные, как ты, изучали Кашимский аномальный треугольник, а в Бубякино нос не совали.

— И что здесь надо прятать?

— А ты оглядись. Вдруг сейчас из-за кустов леший появится?

Я растерянно оглянулся. Деревья как деревья, кусты как кусты. Сосны, осины, кое-где березки. Опавшая хвоя под ногами, прошлогодние шишки... Лес как лес. Обычный. Вот только грибов, которых, по словам Кузьминичны, в лесу видимо-невидимо, не было.

Лия прыснула, с ветки ближайшей осины застрекотала, будто насмехаясь, сорока, и тогда я понял, что меня провели. В очередной раз, как мальчишку. Нравится им всем психологические тесты на мне ставить... Мол, не суй нос куда ни попадя, если не отдавят, то утрут. Либо будут долго за него водить... И все же хамить я не стал.

— Пирогов с черникой хочу... — буркнул я. — Идем.

И зашагал в лес. Врал я. Не хотелось мне пирогов с черникой, хотелось поцеловать Лию.

— Ты куда? — остановила она меня.

— За черникой.

Я обернулся. Лицо у Лии было серьезным, и мне показалось, будто она жалеет, что посмеялась надо мной.

— В той стороне болото.

— Куда тогда идти?

Лия окинула меня оценивающим взглядом, словно сомневаясь, стоит ли вести меня к Аюшкину логу, и вздохнула, явно оставшись недовольной осмотром.

— Иди за мной, — сказала она и зашагала в лес значительно левее моего направления. В том же направлении километрах в десяти отсюда находился Кашимский аномальный треугольник. Или дезориентирующее фантомное образование.

Я шел метрах в трех позади Лии, смотрел на ее импозантную прическу, которую она старательно оберегала от разлапистых веток сосен, и пытался представить, что за шишку на затылке она прикрывает париком. Ничего путного у меня не получалось.

В воздухе пахло хвоей, но запах был необычный для сырого предосеннего леса: сухой и терпкий — так пахнет в сосновом лесу в знойный полдень. Может быть, у Лии духи такие? Знойные... Судя по ее характеру, духи ей не подходили. Не соответствовали. Но мне, странное дело, нравились, если, конечно, это духи, а не натуральный запах хвои.

— Что-то я грибов не вижу... — пробурчал я, возобновляя разговор. Не мог на нее долго обижаться, и все тут. Влекло меня к ней.

— Ты в лес за грибами пошел или за черникой? — спросила Лия через плечо.

— За черникой...

— Пошел бы за грибами, были бы грибы.

— Можно подумать, что они живые и прячутся, — пробурчал я, но Лия не ответила. Тогда я спросил о другом: — Кто такой Аюшка?

— Кто-кто?

— Аюшка или Аюшкин. В честь которого лог называется. Или это она?

Лия хмыкнула.

— Не он и не она. Это... — Лия запнулась, помолчала и закончила неожиданно натянутым тоном: — Вообще-то русский язык нужно знать.

Сказала, как отрезала.

Я покопался в памяти, пытаясь отыскать какие-либо ассоциации. «Аюшкин лог... Аюшки...» Вроде бы что-то наподобие отклика... Мол, чего надо... Кричишь, скажем, в лесу: «Ау!» — а в ответ из ближайших кустов: «Аюшки?»... Версия для леса выглядела убедительно, но мне почему-то казалось, что в слово заложен какой-то иной смысл. С чего бы тогда Лия отвечала натянутым тоном? Будто я попросил объяснить, что такое дрынобула. Неужели нечто похожее?

— Вот мы и пришли, — сказала Лия, выходя на поляну — небольшую ложбинку между двумя пологими склонами, поросшими редким лесом. Будь поляна на метр ниже, здесь бы раскинулось болото.

— Это лог? — недоуменно спросил я.

— Лог.

В моем представлении лог должен быть длинным, извилистым, мрачным, между высокими, как сопки, холмами. Крикнешь в таком логу «Ау!», и эхо пойдет по нему гулять многократным отражением, будто кто-то перекликается. В этой же полянке было не более пятнадцати метров, и окружали ее не холмы, а так, бугорки. Крохотуля, а не лог. Вот уж действительно в нем на «Ау!» разве что «Аюшки?» и услышишь, а эха не дождешься.

— Какой же это лог? — пренебрежительно отозвался я. — Так, ложбинка...

— Под ноги посмотри, — насмешливо заметила Лия.

Я глянул и ахнул. Полянку покрывал сплошной ковер мелких кустиков черники, и трудно было определить, чего в поросли больше — зелени листьев или черноты крупных ягод.

— Сюда надо было идти с заплечными коробами, а не с маленьким кузовком, — сказал я.

— На рынке черникой торговать собрался? — неприязненно заметила Лия. — Что вы за люди такие — все бы под себя грести да грести. Не для одного тебя черника в лесу растет.

— Вот те на! — попытался я перевести все в шутку. — А для кого же еще?

Лия шутки не приняла.

— В лесу много зверья, ему тоже надо что-то есть.

Говорила она в сторону, не глядя на меня, и лицо при этом было строгим, отчужденным. Она начала аккуратно, освобождая палец за пальцем, стягивать перчатки, и я увидел, что большие пальцы у перчаток пустые. Как же она за столом ложку держала? Во время обеда у меня сложилось твердое убеждение, что в перчатках искусные протезы, идеально имитирующие большие пальцы — никто посторонний в жизни бы не догадался, что их нет. Странно все это... А говорящий птеродактиль, а голубое подобие долгопята-привидения — это не странно? Что вообще в деревне Бубякино нормальное? Разве что пироги с грибами у Кузьминичны да вот черника-ягода под ногами.

— Поставь кузовок, — по-прежнему не глядя на меня, указала под ноги Лия. — Ты будешь собирать слева, я — справа. — Она присела на корточки. — Ягоду не топчи и собирай всю подряд. Дело нехитрое.

Я присел и начал обрывать чернику. По одной ягодке. Ноги почти сразу начали затекать, однако на колени я встать не решился, опасаясь запачкать брюки.

У Лии, несмотря на отсутствие больших пальцев, дела шли гораздо лучше. Она подводила растопыренные пальцы под кустик, проводила по стеблям как гребенкой и у нее сразу набирались полные горсти ягод. Я попытался воспроизвести ее технологию, но в результате получил горсть раздавленных ягод. Пришлось съесть, чтобы не выбрасывать. «Нехитрое» дело все-таки оказалось мне не по зубам, и я продолжил собирать по одной ягодке, с завистью бросая косые взгляды на так и порхающие руки Лии.

Лицо у Лии было сосредоточенным, почти суровым, на меня она не смотрела, но я вдруг заметил, как на щеках начал разгораться румянец.

— Перестань пялиться на мои руки! — наконец не выдержала она.

— Почему? — изумился я.

— Ты же считаешь меня уродиной!

— Что ты, Лиечка! Ты очень красивая. Я завидую, как ты своими руками чернику собираешь, у меня так не получается...

— Хватит! — Щека у Лии дернулась, и я осекся, поняв, что, упомянув ее руки, сморозил глупость. — Когда болтаешь, еще хуже. Работай молча!

— Я вовсе не хотел тебя обидеть... — растерянно пробормотал я.

Лия отвернулась и с каменным лицом продолжила собирать чернику. Я тяжко вздохнул, развел руками и, не найдя что добавить, тоже стал собирать чернику. И все же, несмотря на запрет, продолжал исподтишка поглядывать на Лию. Мне снова захотелось коснуться ее руки и испытать странное ощущение непонятного разряда между нами, болезненное и вместе с тем влекущее. Я пытался вроде бы невзначай коснуться ее пальцев, когда мы бросали ягоды в кузовок, но, как ни ловчился, из моей затеи ничего не выходило. То ли Лия читала мои мысли, то ли у нее было прекрасное периферийное зрение. Поняв, что моя уловка разгадана, я снова тяжко вздохнул. Нечего себя попусту обнадеживать.

Руки встретились над кузовком действительно невзначай, когда он был уже почти полон. Снова между нами проскочила болезненно-томная искра, но в этот раз Лия ладонь не отдернула, и наши руки будто прикипели друг к дружке. Медленно-медленно, боясь поверить в случившееся, я поднял глаза на Лию. Она застыла в неподвижности, в упор смотрела на меня широко распахнутыми глазами, и только голубая венка дергалась у нее на шее да лицо наливалось румянцем. Все еще не веря себе, я осторожно потянулся к Лие и наконец-то поцеловал.

Но вкуса губ так и не ощутил, потому что началось сплошное сумасшествие. Светопреставление, угар. Сознание затянул белесый туман, я ослеп, потерял чувство ориентации в пространстве и весьма смутно представлял, что с нами происходило. Кажется, мы срывали друг с друга одежды, кажется, в буйстве экстаза, слившись воедино, катались по черничнику... Все эмоции выплеснулись, захлестнули громадной, как цунами, волной, и не было желания в них разбираться. Хотелось одного: быть на гребне сумасшедшей волны своих эмоций, ощущать заполонившее душу, перехлестывающее через край чувство беспредельного восторга.

Когда я очнулся и смог наконец что-либо соображать, то увидел, что мы голышом лежим посреди Аюшкина лога, чумазые от черничного сока. Голова Лии покоилась на сгибе моей руки, глаза были закрыты. Черты лица разгладились, утратили отчужденность, и оно было спокойным и умиротворенным. Парик где-то потерялся, но голова оказалась не лысой — ее покрывала причудливая прическа из ороговевших, превратившихся в монолитную застывшую шапку каштановых волос. Известный мутагенный фактор носорожьего рога, но у людей практически не встречающийся.

— Я же говорила, что уродина, — не открывая глаз, сказала Лия.

— Что ты, Лиечка, ты очень красивая... — произнес я и вдруг понял, что не вру.

Я взял ее безвольную руку, повернул к себе ладошкой, поцеловал и ощутил на губах легкое покалывание. Еще мгновение назад эти ладони жгли мое тело. Я снова поцеловал ладошку и почувствовал терпко-горьковатый запах разогретой солнцем хвои. Нет, это были не духи и не запах леса — так пахло ее тело.

— Будешь теперь весь зеленый, как я, — тихо сказала Лия.

— Ну и что?

Я покосился и увидел, что она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Взгляд был настолько проникновенный и открытый, что в душе все перевернулось, и я невольно отвел глаза. На такую искренность я был неспособен.

— На себя посмотри... — смущенно пробормотал я. — Вся в черничном соке... Кстати, черника из семейства вересковых.

— И что из этого? — натянуто спросила Лия. Она меня поняла.

— Существует древняя баллада, что когда-то из вереска варили чудодейственный мед, — проговорил я. — Но рецепт его приготовления последний медовар унес с собой в могилу, и под пытками не раскрыв секрет. — Я снова поцеловал ее ладошку и тихо процитировал: — «...Пускай со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед».

— Я знаю эту балладу, — отстраненно сказала Лия. Не цитат из легенды она ждала от меня.

Я наконец отважился, посмотрел ей в глаза и постарался, чтобы мой взгляд был таким же открытым и искренним, как ее.

— У меня такое чувство, будто только что пил вересковый мед, — сказал я и потянулся к ее губам.

Но Лия отстранилась.

— Погоди, здесь кто-то есть...

Я приподнялся, окинул взглядом полянку и не узнал ее. Ровный ковер черничника был смят, растерзан, истоптан, наша одежда, разбросанная по поляне, пестрела пятнами черничного сока, кузовок лежал на боку, собранные ягоды рассыпаны. Да уж, порезвились мы, иначе не скажешь. Будто в колдовском угаре. Будто бабка нагадала. Кузьминична. Бедные лесные зверушки, о пропитании которых так пеклась Лия, ничего теперь им не достанется...

Никого на полянке я не увидел, зато услышал, как за трухлявым пеньком метрах в пяти кто-то возится и шуршит.

— Тише ты... — прошипел знакомый голос.

— А я хочу посмотреть... — протяжно ответил другой, тоже знакомый голос.

— Не высовывайся! — свистящим шепотом предупредил первый голос, и я узнал птеродактиля Ксенофонта. — Не мешай им, они сексом занимаются.

— Не сексом, а любовью, — поправила Ля-Ля.

— Любовь, любовь... — пробурчал птеродактиль Ксенофонт. — Понапридумали... Естественное влечение полов с целью продолжения рода. Секс!

— А у них — любовь, — не согласилась Ля-Ля.

Я схватил кроссовку и запустил в пенек. От удара с пенька посыпалась труха.

— А ну, не подглядывать!

— Мы и не думали...

Из-за пенька на длинной шее высунулась голова птеродактиля Ксенофонта. Я схватил вторую кроссовку, швырнул в зубастую пасть, но промахнулся. Голова спряталась, а кроссовка, снова попав в пенек, подняла облачко трухлявой пыли. За пеньком закашляли.

— Не надо больше швыряться... Здесь дышать нечем.

— Тогда сидите тихо и не высовывайтесь, пока мы не оденемся!

— А вы что, голые?! — безмерно удивилась Ля-Ля. — Ой, я хочу посмотреть!

Она захихикала.

— Я кому-то посмотрю! — предупредил я. — И в тебя кроссовкой запущу!

— У тебя что, четыре ноги? — ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт, но высунуться из-за пенька на всякий случай поостерегся. И правильно сделал.

— Две. Но на двоих — четыре. Еще пара кроссовок осталась.

За пеньком помолчали.

— Ладно, убедил. Одевайтесь...

Лия села, поцеловала меня в плечо, но тут же отстранилась.

— Давай одеваться, — сказала она. Лицо у нее снова стало каменным, а голос отчужденным.

Я ее понимал. Никто не любит, когда за ним подглядывают в интимные моменты жизни. Разве что извращенцы. Встав, я быстро натянул брюки, надел рубашку, одну кроссовку, хотел надеть вторую, но она оказалась женской. Шагнув к пеньку, подобрал кроссовки и одну передал Лие.

Обувшись, я распрямился и посмотрел на Лию. Она уже оделась, прикрыла голову париком и сидя натягивала кроссовки. Джинсы, голубая футболка пестрели пятнами черничного сока.

— Н-да... — с сожалением протянул я. — Не будет у нас пирогов с черникой.

— С чего ты взял? — Лия завязывала шнурки на кроссовках и на меня не глядела. — Ты взаправду решил, что Кузьминична нас за черникой посылает? Она еще утром и грибов, и черники набрала.

— Что?! — оторопел я.

— Скоро вы там?! — воззвал из-за пенька птеродактиль Ксенофонт.

Я ошарашенно посмотрел на пенек и перевел взгляд на Лию. Она встала, подошла к перевернутому кузовку и стала загружать в него вывалившуюся чернику.

— Можете вылезать... — растерянно пробормотал я.

Первым показался птеродактиль Ксенофонт. Растопырив крылья, он неуклюже, цепляясь когтями за остатки коры, взобрался на пенек.

— Иди сюда, принцесса! — умащиваясь поудобнее, позвал птеродактиль Ксенофонт. — Аюшка моя...

Только тогда я наконец вспомнил древнерусское значение слова Аюшка, и все встало на свои места. И колдовской угар, охвативший нас, и многозначительные намеки Кузьминичны... Вот, значит, в чем дело... Вот почему Лия смутилась и покраснела, когда Кузьминична сказала, где надо чернику собирать... Ну, Кузьминична! Ну, старая сводня!

Ля-Ля влезла на пенек, птеродактиль Ксенофонт посторонился и приобнял ее правым крылом. Ля-Ля прильнула к нему и потерлась мордочкой о его грудь.

Я посмотрел, как они изображают сладкую парочку, и мстительно спросил:

— Вы что, за пеньком сексом занимались?

— Тьфу, дурак! — возмутилась Ля-Ля.

— Соврать не могла, что ли? — упрекнул птеродактиль Ксенофонт.

— И ты дурак! — обиделась Ля-Ля и стряхнула с себя его крыло. От негодования она посинела и стала совсем прозрачной.

Лия молча всучила мне кузовок и подошла к пеньку.

— Иди ко мне, бедная моя девочка, — протянула она руки к посиневшему подобию долгопята-привидения. — Обижают тебя, бяки нехорошие...

— Да, бяки... — всхлипнула Ля-Ля, забралась к ней на руки и уткнулась мордочкой в плечо. — Нехорошие...

— Бабские сопли, — презрительно фыркнул птеродактиль Ксенофонт, взмахнул крыльями, подлетел ко мне и уселся на плечо, больно впившись когтями. — Вы позволите, Сергий свет Владимирович?

— Иди к черту! — гаркнул я, стряхивая его.

Птеродактиль Ксенофонт взмыл над нами и обиженно прокаркал:

— Злые вы... Улечу я от вас...

— Попутного ветра! — крикнул я. — Скажи спасибо, что мои пожелания не сбываются, как у Василия!

Птеродактиль Ксенофонт сделал над нами широкий круг, подозрительно покряхтел, но — то ли пожалел нас, то ли желудок был пустой гадить не стал и улетел восвояси.

— Пойдем в Бубякино, — предложила Лия, поглаживая прильнувшую к плечу Ля-Ля. Подобие малайского долгопята-привидения, потихоньку успокаиваясь, начало светлеть.

— В таком виде?

Я глянул на свои руки в разводах черничного сока и непроизвольно повел плечами. Рубашка местами прилипла к телу. Сладок сок черники...

— Предлагаешь остаться здесь до ночи? Или в речушке искупаться?

Лия была все такой же ершистой и неприступной, словно между нами ничего не произошло. Досталось ей в жизни со своим уродством.

— Не мешало бы, — как можно мягче сказал я. Мне-то что? С мужика — как с гуся вода. А ей каково? Здесь деревня, как-никак, простота сексуальных отношений тут неприемлема до сих пор. Начнутся пересуды, злословье...

— В речке вода такая, что будешь еще чумазее, — фыркнула Лия. — Не переживай, приставать не буду. Попили верескового меда — и на том все!

Она развернулась и зашагала прочь. И мне ничего не оставалось, как поплестись следом. Женщины в моей жизни бывали всякие. Бывало и почти так, как сейчас: встретились, понравились друг другу, переспали и спокойно расстались без каких-либо взаимных претензий. Секс — не повод для знакомства. Звучит пошло, но таковы современные реалии. Однако сейчас было иначе. Я шел за Лией, глядел на ее стройную фигуру, а на моем теле все еще продолжали гореть ожоги ее ладоней. Вновь вернулось странное чувство, которое я ощутил, впервые прикоснувшись к руке Лии: было грустно и тоскливо, будто нежданно-негаданно обрел что-то неизмеримо ценное и тут же его потерял. Безвозвратно. Только теперь это чувство было гораздо острее.

До деревни мы не сказали друг другу ни слова. Молча вышли из леса, перешли по мостику через речушку.

Лия приостановилась и обернулась.

— Тебе сюда, — указала она глазами на огород Кузьминичны. — А мне туда, — кивнула в сторону гостиницы.

— Лия... — попытался я вставить слово, но она перебила.

— Ягоды не растряси! — посоветовала она и быстрым шагом направилась к стоящим за гостиницей макетам транспортных аппаратов пришельцев. Ля-Ля высунула из-за ее плеча голову и долго смотрела на меня укоризненным взглядом большущих глаз, пока Лия не скрылась за чередой летающих тарелок.

«Чего их беречь, если и так почти вся ягода мятая...» — отстраненно подумал я, заглядывая в кузовок. Сладкая ягода черника, да послевкусие горчит. Неужели для меня это те самые ягоды, которые после цветочков?

К коттеджу Кузьминичны я пробирался через огород как тать, стараясь, чтобы меня никто не увидел. Своего вида я не стеснялся и о том, что произошло, не жалел, но противно было бы услышать что-нибудь наподобие: «О, так-таки у вас сладилось!» Скорее всего, мне удалось остаться незамеченным, но не столько из-за моих способностей, сколько из-за того, что никому я не был нужен. К тому же у меня появилось подозрение, постепенно переросшее в убежденность, что в деревне все заранее знали, что должно произойти в лесу. Один я не догадывался.

Прокравшись вдоль торца коттеджа, я осторожно выглянул из-за угла в палисадник. На столе стояла миска с грибами, лежал нож, но Кузьминичны не было. Как же, размечтался, что пробрался незамеченным! Увидела меня и ретировалась, чтобы не смущать... Сводня!

Рабочие закончили сборку аттракционов и уехали, и теперь рядом с гостиницей высилось ажурное разноцветье решетчатых ферм с подвесными сиденьями. Нигде никого не было видно, и только из беседки у гостиницы шепеляво-патефонный тенор под фривольный мотивчик жизнерадостно утверждал, что «лучше выпить пару чая», чем столько же водки или пива. Звуконепроницаемые окна в коттедже Василия были наглухо закрыты, и некому было пресечь разнузданную антиалкогольную агитацию.

Я проскользнул к крыльцу, оставил на столе кузовок с черникой и, вбежав в дом, юркнул в ванную комнату. Вот уж где порадовался, что квартирую в современном коттедже, а не деревенской избе. Стащил с себя одежду, запихнул в стиральную машину-автомат и залез под душ. Долго плескался, пытаясь смыть с тела пятна черники, но шампуни не помогали. Пятна поблекли, но категорически отказывались смываться полностью. Выключив воду, я посмотрелся в зеркало. Вся кожа, даже там, где ее не касались ладони Лии, приобрела золотисто-зеленоватый оттенок. Странно, но мне это понравилось. Этакий экзотический загар, скорее всего, на всю жизнь. Зато черничные пятна мне не нравились. На теле их можно прикрыть одеждой, но на лице они смотрелись обычной грязью.

Я прошелся взглядом по полочке под зеркалом и неожиданно среди флаконов шампуней, кремов и одеколонов увидел обыкновенный пузырек с бумажной наклейкой, на которой корявым почерком было написано: «Средство для выведения черничных пятен».

«Ах ты, старая сводня...» — в очередной раз обозвал я про себя Кузьминичну, но злости на нее уже не было. Она и это предусмотрела. Определенно, Кузьминична считала себя не сводней, а свахой.

Я плеснул на ладонь бабкиного средства, провел по лицу и увидел, как пятна «верескового меда» исчезают на глазах. И тогда на меня с необычайной ясностью и остротой нахлынули воспоминания о том, что произошло в Аюшкином логу. Воспоминания были настолько отчетливыми и всеохватывающими, что я уронил пузырек, но и не подумал за ним наклоняться. Стоял и широко открытыми глазами смотрел на свое отражение в зеркале. Я вдруг с ошеломляющей ясностью понял, что всю оставшуюся жизнь эти воспоминания будут бередить душу вселенской тоской. Не только смерть бывает скоропостижной.

Ни черта себе на праздник съездил...

За ужином Кузьминична суетилась вокруг меня, как возле больного. То сметаны добавит, то тарелки поменяет, то пироги ближе подвинет, разве что с ложечки не кормила.

— Кушайте, Сергий свет Владимирович, — приговаривала она, подсовывая очередной лакомый кусочек. В глазах у нее светилось понимание и участие. — Кушайте, сил набирайтесь...

Я сидел равнодушный и безучастный ко всему и ел чисто машинально. Растительное мясо, трансгенную картошку, пресловутую бздыню, но вкуса не ощущал. На десерт вместе с бздыней были пироги с черникой, но и к ним я отнесся равнодушно, хотя сознание рефлекторно отметило, что Лия оказалась права — не успела бы Кузьминична напечь пирогов с собранной нами черникой. На душе было пусто и грустно, и было непонятно — а что дальше? Неужели это то самое чувство, на которое намекала Ля-Ля? Что за анахронизм (в этом я был солидарен с птеродактилем Ксенофонтом), какая к черту любовь, обычный инстинкт продолжения рода. Но чисто физиологическое определение моего состояния нисколько не утешало.

Кузьминична убрала со стола и тихонько ретировалась. Наверняка поспешила к Дурдычихе поделиться новостью. Бедные мои косточки, как их сейчас перемоют! Добела.

Я продолжал безучастно сидеть за столом, уставившись перед собой в никуда. Постепенно село солнце, на небе высыпали звезды, в беседке у гостиницы завели граммофон, и по деревне, усиленные ночным прохладным воздухом, понеслись залихватские песни, восхваляющие чайное застолье.

По небосводу скатилась звезда, затем вторая, а потом метеоры начали чертить небо один за другим. Леониды, вспомнил я название метеоритного потока, пересекающего земную орбиту в августе.

Над входом в гостиницу горел мощный фонарь, свет от него отсвечивал на решетчатых фермах возведенных аттракционов, и неработающий галактический Луна-парк в ночи был похож на многослойную сеть гигантской серебристой паутины. Словно привлеченные ее блеском, как мухи на мед, на праздник наконец-то начали прибывать гости. По двое, по трое, но чаще по одному, они выходили из-за гостиницы, здоровались с продолжающими вечное чаепитие дедом Дормидонтом и бабой Дормидонтовной и скрывались в гостинице. Странно, но света фар спускающихся с косогора машин, я не видел, да и места для транспорта за гостиницей уже не осталось. Как же они прибывали? Впрочем, воспринимал я эту несуразицу с тем же безразличием, как и внешний вид гостей. А посмотреть было на что, хотя с такого расстояния разглядеть в деталях костюмы гостей было затруднительно. Ожидал я, что День Пришельца будет костюмированным балом-маскарадом, но чтобы ни один гость не появился в человеческом обличье — это уже чересчур. Здесь были и насекомоподобные пришельцы, и медузообразные, и звероящеры, но в основном черт знает на кого похожие. Фиолетово-зеленые, оранжево-черные, в разноцветную полоску, в крапинку; с рожками, с хвостами, в чешуе, с глазами на стебельках; голые, в бальных платьях, в униформе и в скафандрах. Вблизи, наверное, были видны швы маскарадных костюмов, но издалека пришельцы выглядели настоящими.

«Паноптикум уродов», — зло подумал я. Под масками и карнавальными костюмами скрывались обыкновенные люди без внешних изъянов, но я испытывал к ним антипатию. Обидно было за Лию.

Я отвернулся от гостиницы и снова посмотрел на небо. Один за другим небосвод продолжали расчерчивать метеоры. Красиво... Будто салют в честь Дня Пришельца.

Вдоль штакетника в сторону Луна-парка неторопливо, по-хозяйски, протрусил Барбос. Он покосился на меня четырьмя глазами, но пренебрежительно прыскать носом не стал. Словно знал о моем состоянии и сочувствовал.

В коттедже напротив свет не горел, и это было странно. Василий давно должен был проспаться и в естественном желании похмелиться направиться к пришлецам. Или он уже в гостинице? Скорее всего... Доброхоты опохмелить аборигена там всегда найдутся.

В коттедже, возле которого утром на штакетнике сидела Ля-Ля, хлопнула входная дверь, и на темном крыльце показались огоньки, будто кто-то вышел покурить. Причем не один, а целой компанией. Три огонька, как и положено, были красноватыми, а два — голубоватыми. Травку они там курят, что ли? Никогда не видел, каким цветом тлеет марихуана, но вряд ли голубым. Хотя если накуриться, то огоньки могут тлеть и зелеными собаками. В том числе и двухголовыми. А также трехголовыми, четырехголовыми и так далее.

Перемигиваясь, как при затяжках сигаретами, огоньки тесной гурьбой продефилировали к калитке, выплыли на улицу и медленно двинулись к гостинице. Шагов не было слышно, силуэтов не было видно. Они подплыли ближе, и тогда я увидел, что никакие это не огоньки сигарет, а светящиеся глаза, блуждающие в потемках. Три красных располагались косым треугольником, а немного в стороне — два голубых друг над другом.

— Сидит... — глухо пробурчал чей-то голос, и красные глаза мигнули. — Один, в потемках... И чего, спрашивается, сидит?

— За метеорами наблюдает... — мигнули голубые глаза.

— Он что, вправду думает, что это метеоры? — пыхнули удивлением красные глаза.

— Он думает, что это салют в честь Дня Пришлеца, — заискрились бенгальским смехом голубые глаза.

Они остановились за штакетником и принялись, помигивая, пялиться на меня. У красных глаз зрачки были узкими вертикальными клинышками, а у голубых — квадратными. И те и другие то сокращались, то расширялись, дергаясь, как диафрагма в объективе фотоаппарата. Тел я по-прежнему не видел.

— Молчит... — пробурчали красные глаза. — И чего, спрашивается, молчит?

— Не может понять, где наши ноги, — ответили голубые глаза. — Думает, мы ему мерещимся.

— Ну и дурак, — резюмировали красные глаза. — Пока он здесь сидит, молчит и надеется, что мы мерещимся, в четыреста двенадцатом номере уже наливают.

— Тебе бы только глаза залить, — скорбно притухли голубые глаза. — Лишь бы чем.

— А тебе?

— А мне не все равно чем. В четыреста двенадцатом паленую водку разливают.

— Это правда, — согласились красные глаза, помигали, подумали. — Тогда пойдем в четыреста восьмой, там сейчас коньяк будут разливать.

— Мне бы серной кислоты... — мечтательно закатились голубые глаза.

— Серной кислоты? — Красные глаза нахмурились, помолчали. — Насчет серной кислоты это в двести второй. Но там жмот обосновался, ни за что не нальет.

— За царскую водку нальет, — убежденно ответили голубые глаза.

— А где ты царской водки найдешь?

— В двести восьмой. Там металлоиды обосновались, за так угощают.

— Тогда идем.

— Идем.

Глаза медленно двинулись к гостинице.

— Может, и уфолога с собой возьмем? — предложили красные глаза.

— Он серную кислоту не пьет.

— А... Тогда пускай сидит. Один, в потемках. Пускай молчит. Пускай надеется, что мы мерещимся...

Чем ближе к гостинице продвигались глаза, тем они больше тускнели, а когда выплыли в круг света у крыльца, исчезли. Может, действительно померещились?

Со стороны гостиницы донесся звук размеренных шагов, я присмотрелся и увидел, как по темной улице степенной походкой, опираясь на трость, шествует Карла. Он подошел к калитке, остановился, привычно сдвинул тростью шляпу на затылок и поздоровался:

— Добрый вечер!

Я угрюмо кивнул. В свете далекого фонаря не только его фигура была хорошо видна, но и длинная чернильная тень. Значит, померещились-таки светящиеся глаза... Или нет? Если да, тогда и птеродактиль Ксенофонт, и полупрозрачное подобие долгопята-привидения Ля-Ля мне тоже померещились. И огородник, и двуглавый пес Барбос. И Карла также мерещится. И... Нет. Чтобы и Лия мне пригрезилась, я не хотел.

— Отдыхаете на свежем воздухе? — предположил Карла и, не спрашивая разрешения, открыл калитку, прошел к столу и сел. — Я тоже, знаете ли, люблю вечерком на природе погулять. Здесь воздух лесной, первозданный... Дышишь им, не надышишься.

«Гуляете? Вот и продолжайте гулять!» — хотел я выставить его за калитку, но передумал и промолчал. Правы блуждающие глаза, чего я один в потемках сижу? Пусть и этот посидит. Лишь бы серную кислоту пить не предлагал. И сочувствовать не стал.

Я поднял голову и посмотрел, как метеоры чиркают по небу. По красоте зрелища метеоритному дождю далеко до фейерверка, но по степени восприятия нет явления грандиознее.

— Гости прибывают, — сказал Карла.

— Видел я ваших ряженых... — буркнул я, решившись-таки вступить в разговор. Лишь бы он не свернул на больную тему. — Одно непонятно, они что, пешком сюда добираются?

— Зачем пешком? Их транспортные аппараты стоят за гостиницей.

— Куда же они их ставят? — удивился я. — Там места нет.

— Вы меня не поняли, — мягко поправился Карла. — Аппараты гостей уже давно стоят. А гости только прибывают.

Шарада какая-то, решение которой не укладывалось в голове.

— Вы хотите сказать, что аппараты прибыли раньше гостей?

— Именно.

— Каким же это образом? — оторопел я.

— Технология отражений, — сказал Карла и выразительно посмотрел на небо, где метеоритный поток Леониды продолжал бороздить небо.

Я тоже посмотрел на небо, но представить, что в виде метеоров на Землю прибывают галактические гости, не получилось.

— Технологию отражений трудно объяснить в мире, где официальная наука утверждает, что скоростей выше скорости света не существует, — развел руками Карла.

— По-вашему, Эйнштейн не прав?

— Эйнштейн также утверждал, что все в мире относительно, — обтекаемо ответил Карла. — И это в равной степени касается утверждения, что выше скоростей света быть не может. Кстати, в вашем мире уже появилось опровержение этому постулату, известное как казус Бескровного.

— Чего — бескровного? — переспросил я. — Вторжения?

— Не чего, а кого. Бескровный — это фамилия.

— А это еще кто? Непризнанный физик?

— Нет. Обычный писатель-фантаст.

— Ах, фантаст... Такой нафантазирует...

—...Сказал уфолог, — с пространной улыбкой заметил Карла. — Напрасно иронизируете, в казусе нет никакой фантастики, в нем может разобраться даже школьник, знакомый с азами геометрии.

— Да ну?! — фыркнул я. Задел он меня за живое.

— Нуда, — снисходительно парировал Карла. — Представьте, что вы сидите под открытым ночным небом, сияет полная Луна, а в руках у вас лазерный фонарик. Представили?

— Что-то не получается. Особенно открытое ночное небо.

— Надеюсь, с элементарной геометрией у вас получше, — не остался в долгу Карла. — Итак, вы включаете фонарик и резким движением проводите лучом по небу, пересекая серп Луны. В задаче спрашивается, с какой скоростью скользнет по поверхности Луны зайчик лазерного луча?

— С какой скоростью? — Я пожал плечами. Ироничного тона Карле я прощать не собирался и ответил тем же: — Это зависит от того, полная Луна или виден только ее серп.

— Луна или Месяц не имеет никакого значения, так как подразумевается небесное тело, — поморщился Карла. Шутки он не принял. — Попробуйте все-таки подойти к решению задачи серьезно. Даю вам условия задачи: луч света достигает Луны за одну секунду; угол, под которым вы мазнули по небу лазерным лучом, равен шестидесяти градусам; время, за которое вы провели лучом по небу, составляет одну десятую секунды. Итак, какова скорость скольжения зайчика лазерного луча по поверхности Луны?

— Мазнуть лучом по небу за одну десятую секунды? — не поверил я.

— На самом деле это произойдет еще быстрее, — пояснил Карла. — Спринтер пробегает сто метров за десять секунд. Значит, один метр он преодолевает за одну десятую секунды.

— Но я не спринтер.

— Но и ваша рука не преодолевает метр, вы всего лишь резко двигаете кистью. Кстати, и луч света преодолевает расстояние до Луны чуть больше, чем за секунду, но для упрощения решения задачи мы берем ориентировочные цифры, близкие по значению к реальным. Итак?

Я подумал, но ничего путного в голову не пришло.

— Хорошо, — понял меня Карла. — Даю подсказку. Построим равносторонний треугольник, одной стороной которого будет луч, ушедший в небо в начале движения руки, второй стороной — луч в конце движения руки, а третьей — отрезок между этими лучами, проходящий по поверхности Луны. Итак, какова скорость движения зайчика лазерного луча по поверхности Луны, если боковую сторону треугольника квантовый луч проходит со скоростью света за одну секунду, а такое же расстояние по основанию треугольника зайчик лазерного луча преодолевает за одну десятую секунды?

Я подумал, и волосы на голове зашевелились.

— В десять раз выше скорости света?!

— Именно. — Карла был сама невозмутимость.

Я попытался найти ошибку в решении задачи, но ее не было. Мало того, в голову пришла совсем уж откровенная дичь.

— А если на пути луча будет Марс?!

— Юпитер, Сатурн, Альфа Центавра, иная галактика, в конце концов, — продолжил за меня Карла. — Скорость движения лазерного зайчика будет постоянно возрастать, так как время движения вашей руки величина постоянная, равная одной десятой секунды. Именно этим эффектом мы пользуемся для перемещения в многомерном пространстве, чтобы затем проявиться в трехмерном.

Карла по-доброму смотрел на меня, как многомудрый учитель на первоклассника, и снисходительно улыбался. Я растерянно повел головой, понял, что рот у меня открыт от изумления, и поспешно закрыл его, вспомнив, что говорила Лия о выражении моего лица в подобной ситуации. Тому, что Карла выдавал себя за пришельца, я не придал значения — завтра меня ждет встреча с толпой таких же «пришельцев». Другое поразило, и это было переворотом в понимании некоторых устоявшихся стереотипов в уфологии.

— Теперь понимаю, каким образом летающие тарелки совершают немыслимые ускорения, а затем исчезают из поля зрения...

— Вот видите, — улыбнулся Карла, — все так же просто, как неевклидова геометрия.

— Ну, да! — возмутился я. — Неевклидову геометрию понимают разве что несколько десятков математиков...

— Глупость какая! — рассмеялся он. — Суть неевклидовой геометрии может понять даже школьник. Это геометрия двумерных пространств, искаженных в трехмерном мире.

— Опять школьник? — покачал я головой. — А для меня что-то заумно...

Карла снисходительно улыбнулся.

— Иначе, геометрия «неправильных» — выпуклых, вогнутых, выпукло-вогнутых и тому подобных — поверхностей трехмерных тел, — сказал он. — Простейшим примером такого двумерного пространства является поверхность шара, то есть плоскость, искаженная в трехмерном пространстве. Если посмотреть на глобус, то на нем прекрасно видно, что меридианы, являясь окружностями в трехмерном мире, в то же время относительно поверхности Земли — прямые линии. То есть те самые ПРЯМЫЕ, которые на экваторе ПАРАЛЛЕЛЬНЫ, а на полюсах ПЕРЕСЕКАЮТСЯ!

Рот у меня приоткрылся от изумления.

— И... и это все?

— Все. Вам понятно?

— Понятно...

Я закрыл рот. Действительно, такое даже школьник поймет. Как и сверхсветовую скорость.

— Рад за вас, что кое-что начинаете понимать, — кивнул Карла. — Шире надо мыслить, шире!

— Как вы? — натянуто поинтересовался я. Не переношу менторских нравоучений.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Карла.

— Может быть, когда-нибудь я буду думать так, как вы думаете, но пока я думаю так, как я думаю, — отрезал я.

Карла внимательно посмотрел на меня и неожиданно рассмеялся.

— Вообще-то я был против, чтобы вам посылали приглашение, но теперь вижу — вы нам подходите.

— Кому это — вам? — глухо спросил я. Не все, но кое-что заявление Карлы поясняло. Напрасно я отдавал свое удостоверение шефу — здесь обо мне знали чуть ли не всю подноготную. И Пояркова опасаться нечего, никого из его группы в Бубякино не предвидится.

— Со временем узнаете... — продолжая улыбаться, проговорил Карла, но у меня от его улыбки мурашки пробежали по коже. Ничего страшного в улыбке не было, наоборот, она была доброй, располагающей. Другое ошеломило — оказывается, кто-то имел на меня какие-то виды. Ничего себе — погулять на праздник съездил...

Карла внезапно перестал улыбаться и наклонил голову, будто прислушиваясь к вшитому в воротник клетчатого пиджака динамику.

— М-да... — расстроился он. — Опять приходится прерывать разговор. Вызывают.

— В двести второй номер? — хорохорясь, не преминул уколоть я. По моим сведениям, сейчас в этом номере распивали серную кислоту.

— Нет, — покачал головой Карла, вставая из-за стола. — В восемьсот шестьдесят седьмой. — Ни тени улыбки не было на его лице. — Всего вам доброго, — пожелал он, приподнял на прощание шляпу, развернулся и, сильно косолапя, зашагал к калитке.

На мгновение я онемел, и понимание, что кто-то пытается меня использовать в непонятных целях, отошло на второй план. Восемьсот шестьдесят седьмой нумер, насколько помню со слов Дормидонтовны, был забронирован за Лией.

— Карла Карлович!.. — окликнул я в спонтанном порыве.

— Да? — обернулся он у калитки.

«А мне с вами можно?» — хотелось спросить, но гортань пережало, и я не мог вымолвить ни слова. Я с натугой сглотнул, гортань отпустило, но спросил вовсе не то, что хотел.

— Насчет сверхсветовых скоростей... — промямлил я, сам не зная, почему задаю именно этот вопрос. Все равно как если бы спросил, смальцем или дегтем смазывает он свои сапоги. То есть ботинки.

— Спрашивайте. — Карла Карлович был сама любезность.

— Если скорость квантового зайчика так легко просчитывается, то почему этот эффект называется казусом?

— Потому, Сергей Владимирович, что это скорость не движения материальных частиц, а перемещения отражений.

Я машинально покивал, хотя ничего не понял. Какая-то тарабарщина... Чем движение отличается от перемещения? Да и не интересовала меня никакая скорость: ни световая, ни гиперсветовая. В равной степени, как и чем он смазывает свои ботинки и смазывает ли. Интересовало только, зачем его вызывают в восемьсот шестьдесят седьмой номер гостиницы.

Карла внимательно посмотрел мне в глаза, вздохнул.

— Вы сегодня устали, Сергей Владимирович, — проговорил он тихим размеренным голосом. — Столько событий произошло... А завтра предстоит не менее напряженный день. Советую хорошенько выспаться. — Он снова приподнял шляпу. — Спокойной ночи.

Карла развернулся, открыл калитку и утиной походкой, вперевалку, зашагал к гостинице.

— И вам спокойной ночи... — пробормотал я. Веки внезапно налились свинцом, и я почувствовал, что хочу спать. Настолько сильно, что язык едва ворочался. Гипнотизер он, что ли?

Разбудило меня пение петуха. Не открывая глаз, я сладко потянулся. Конкретно сон ничем не запомнился, но после него осталось ощущение чего-то светлого, радужного, и настроение было прекрасным. Сегодня выходной, можно понежиться в постели, забыть на время о шефе, о диссертации, об Алатойском диве... Полежу немного, затем встану и позвоню Мишке. Сходим на пляж, попьем пива в летнем кафе, а там...

Петух снова прокукарекал, причем так громко, будто находился у меня на лоджии.

— Цып-цып... — сказал кто-то неподалеку, и я недоуменно открыл глаза.

Я лежал на кровати в незнакомой комнате, белые занавески на окнах колыхались от утреннего ветерка, и чей-то знакомый голос со двора приговаривал:

— Клюйте, клюйте, нескоро еще кукурузки удастся отведать...

Голос сопровождался дробным стуком по земле отнюдь не цыплячьих клювов.

Я вспомнил, где нахожусь, узнал голос Кузьминичны, вспомнил вчерашнюю фантасмагорию в деревне Бубякино, вспомнил Лию... И радужное настроение сменилось меланхолией.

М-да... Выспался я хорошо, как и предрекал Карла, но что меня ждет сегодня?

Спустив ноги с кровати, я поискал глазами тапочки, вспомнил, что не доставал их из чемодана, махнул рукой и босиком прошлепал в ванную комнату. Пол здесь теплый, с подогревом. Докатилась-таки цивилизация и до российской глубинки. Точнее, до деревни Бубякино, так как в Мщерах признаков цивилизации по-прежнему не наблюдалось.

Почистив зубы, побрившись и приняв душ, я долго рассматривал себя в зеркале. Зеленоватый оттенок кожи не исчез, зато в свете ртутного лампиона, установленного в ванной комнате, пропала импозантность экзотического загара, и я был похож на ожившего покойника. Странно, вчера в этом же зеркале и при том же освещении я казался себе совсем другим... Сбылись мои опасения: синим, как местный картофель, я не стал, зато позеленел. Невеселая перспектива прожить в таком виде всю оставшуюся жизнь Я расстроился, но ничего уже изменить было нельзя. В конце концов, некоторым похуже в миру приходится... Перед глазами возник образ Лии, но не жалость к ней шевельнулась в сердце, а нечто теплое и нежное. Такое, чего я раньше никогда не испытывал, и это примирило меня с зеленоватым оттенком кожи.

Вернувшись в комнату, я застыл на пороге в недоумении. Что-то в комнате изменилось в мое отсутствие, но вот что? Кровать, смятая постель, шкаф, прикроватная тумбочка, стол с лежащими на столешнице закрытым ноутбуком и цифровым фотоаппаратом, окно, задернутое занавесками, расшитыми красными петухами... Вроде бы все как было... Что же тогда мне померещилось? Стоп! Когда я проснулся, занавески были чисто белыми! Неужели Кузьминична поменяла занавески, пока я был в ванной? Так они и вчера были расшиты петухами...

Я вспомнил разбудивший меня петушиный крик и голос Кузьминичны, приговаривавший «цып-цып», и все встало на свои места. Паранормальные места. Н-да, Сережа свет Владимирович, прав Поярков, отпустивший на заседании ученого совета насмешливую реплику в адрес шефа: «Если факты противоречат теории, но вы продолжаете в нее верить, значит, вы — уфолог». Пора отбросить скепсис, пытаясь разумно объяснить происходящее в Бубякино, и воспринимать все как есть, какой бы фантасмагорией это ни казалось. Лишь бы не сбрендить.

Подойдя к окну, я потрогал занавески. Обычные, льняные, обычная вышивка крестиком. Мулине, кажется. Вот и не подвинься рассудком после этого.

— Сергий свет Владимирович, — протяжно позвала со двора Кузьминична, — завтракать не изволите?

— Изволю, — хмуро бросил я в окно, не отодвигая занавесок. — Сейчас буду.

Со стороны гостиницы доносился неясный гомон, однако я все равно не стал отодвигать занавески и выглядывать. Так или иначе, увижу, что там делается. Праздник, как-никак. Начинается.

Я оделся, посмотрел на фотоаппарат, решая, брать или не брать его с собой. Решил не брать. Снимками никого не убедишь, а если снова получатся одни кукиши, то осмеют так, что вовек не отмоешься. Пояркова вообще ни в чем не переубедишь, даже если приведешь к нему настоящего зелененького пришельца с глазом на пупе. Да и пришельца жалко — от одного взгляда Пояркова, не верящего в зеленых человечков, сдохнет, как от проклятья Василия-тракториста.

— С добрым утром, Сереженька, — приветливо поздоровалась Кузьминична, как только я показался на крыльце.

— И вас также, Кузьминична! — кивнул я и постарался изобразить на лице улыбку. Если на душе пасмурно, нечего людям портить настроение.

На Кузьминичне был праздничный сарафан и новый цветастый платок, завязанный, как и положено, на подбородке. На дорожке к калитке кое-где виднелись не склеванные петухами зерна кукурузы.

Я перевел взгляд на Луна-парк. По территории увеселительного городка вразвалку бродили немногочисленные пришельцы самых экзотических видов, вяло перебрасываясь короткими репликами. Из аттракционов работала лишь небольшая карусель, медленно, с поскрипыванием вращавшая пустые подвесные сиденья, и только на одном из них одиноко сидел неопределенной формы пришелец фиолетового цвета с желтыми пятнами, как огненная саламандра. Голова и конечности пришельца безвольно свисали, покачиваясь, как у тряпичной куклы. Еще один манекен, по определению Карлы. Но, в отличие от Дормидонта и Дормидонтовны, пьющий манекен. Судя по вчерашнему разговору блуждающих глаз, гости, в преддверии праздника, хорошо погуляли и начнут выбираться из гостиницы не раньше полудня. Ве-еселый праздник...

— Прошу к столу, Сереженька! — радушно предложила Кузьминична. — На завтрак у меня творожная запеканка с бздыней.

— Что ж вы, Кузьминична, говорили, что у вас пришельцев не бывает? — сказал я, усаживаясь за стол.

— Это где вы, Сергий свет Владимирович, пришлецов увидели? — безмерно удивилась Кузьминична.

— Как — где? — в свою очередь удивился я. — Вон, возле аттракционов.

Кузьминична обернулась, посмотрела, пожала плечами.

— Какие это пришлецы? Это все нашенские... Если и есть тут кто из пришлецов, так это вы, Сергий свет Владимирович.

В глазах Кузьминичны заплясали смешливые искорки, как будто выражение моего лица стало глупым. Но зубы у меня были плотно стиснуты, а рот закрыт. Научился кое-чему. Адаптируюсь...

Я молча пододвинул к себе тарелку с запеканкой и принялся есть. Как и все блюда Кузьминичны, запеканка оказалась отменной. Правда, вчера вечером я вкуса не ощущал, но уверен, что и ужин был вкусным.

Вдоль штакетника с деловым видом протрусил Барбос, приостановился и, приняв охотничью стойку, посмотрел в сторону соседнего коттеджа. Затем изменил направление, подбежал к калитке у коттеджа Василия и принялся что-то обнюхивать. Я присмотрелся и увидел, что в ложбинке под забором лежит Василий.

— Не трогай его, Барбос! — прикрикнула на пса Кузьминична. — Не мешай человеку отдыхать! Всю ночь, бедолага, куролесил...

Бар и Бос выразительно посмотрели на Кузьминичну, вразнобой презрительно фыркнули, и пес потрусил дальше.

«Человеку...» — повторил я про себя. Учитывая необычные способности жителей деревни, с которыми мне довелось встречаться, единственным нормальным человеком был я. Или наоборот — я тут единственный нечеловек? С точки зрения местных жителей я никак не вписывался в понятие человека: мухоморов не ел, красных петухов полотенцем не ловил, а если бы послал кого-нибудь по конкретному адресу, то этот кто-нибудь направился бы куда сам пожелает, а не по указанному маршруту.

За завтраком мы не разговаривали, хотя меня так и подмывало спросить, не заходила ли Лия. Я ел молча, а Кузьминична, по своему обыкновению, сидела напротив и, подперев ладонью щеку, смотрела на меня умильным взглядом любвеобильной нянечки, встретившей своего воспитанника после долгой разлуки. Как мне почему-то казалось, в глазах у нее была толика сочувствия. Или только казалось?

Я доел запеканку, выпил кружку киселя из ежевики, а пирогов с черникой есть не стал. Хватит с меня верескового меда.

— Спасибо, Кузьминична, — сказал я. — Как всегда, было очень вкусно.

Кузьминична вздохнула, встала из-за стола и принялась убирать посуду. Все-таки я не ошибся, было в ее глазах сочувствие. Ждала, наверное, что спрошу о Лие.

— Обед я готовить не буду, — сказала Кузьминична, — вас, Сереженька, в Луна-парке накормят. Но на всякий случай пироги на столе оставлю. — Кузьминична прикрыла пироги полотенцем и аккуратно подоткнула его под блюдо. — Вдруг сладенького захочется?

Она посмотрела на меня многозначительным взглядом, и я понял намек: вдруг с Лией придем? Но я не собирался развивать эту тему.

— Спасибо, — еще раз поблагодарил я и встал. — Вам помочь убрать со стола?

— Идите уж, — отмахнулась Кузьминична. — Вас ждут...

Конец фразы, кто меня ждет, она, неожиданно стушевавшись, неловко проглотила, развернулась и ушла с грязной посудой в дом. В то, что меня ждет отнюдь не Лия, было понятно из поведения Кузьминичны. Кто же тогда и почему ждут во множественном числе? Ничего определенного, кроме сакраментальной фразы «Вас ждут великие дела», в голову не приходило. Если в средние века мушкетеров действительно ждали великие дела, то в наше время поход во славу великих дел, как правило, заканчивается тривиальным мордобоем. Таких великих дел мне не хотелось. Если за дело, серьезное дело, то, естественно, можно дать в морду. Но самому получать?! Увольте.

Я вышел на улицу, оглянулся. Хорошо ухоженный цветник в палисаднике, мощенная серым кирпичом дорожка к крыльцу, на которой то там, то здесь валялись зерна кукурузы, занавески на окнах, вышитые красными петухами; напротив, под забором, мирно отдыхающий с устатку абориген. Типичный деревенский пейзаж, если бы не ажурное переплетение металлических каркасов Луна-парка неподалеку и не фигуры уныло бродящих между аттракционами несуразных пришельцев.

Василий заворочался под штакетником, застонал, приподнял голову и прохрипел:

— Воды... Ради всего святого, воды...

Сердобольной Кузьминичны рядом не было, но я не успел ее заменить. Сквозь доски штакетника просунулось щупальце огородника и поднесло Василию большую кружку с водой. Василий приложился к ней, выпил до дна громадными глотками, удовлетворенно рыкнул и, отпав от кружки, как насосавшаяся пиявка, вновь распластался в канавке бесчувственным телом. Щупальце с пустой кружкой втянулось за штакетник. Местные реалии на основе исконно русского деревенского менталитета... В уме не укладывалось, что для Василия могло бы оказаться «всем святым». Разве что вода. Водичка. Горючая.

Странно другое: если щупальце огородника подает кружку, то почему не может взять нож и колоть им бздыни? Очередная неувязочка получается. Вместе с ней в голове всплыла еще одна неувязка, вчера незамеченная мной во время вечернего разговора с Карлой, но зафиксированная подсознанием и оформившаяся только сейчас. Если Карла знал о моем приглашении на праздник заранее, то почему на дороге в Мщеры ломал комедию? Мол, ах и вы тоже в Бубякино? Скажите пожалуйста, надо же, какое совпадение!

Тяжело вздохнув, я побрел к Луна-парку. В любое другое время бегом бы бежал на встречу с зелеными человечками, сейчас же ноги не несли, и я с трудом переставлял их. Зачем я кому-то понадобился на чужом празднике?

— Доброе утречко, Сергий свет Владимирович! — радушно приветствовала бабка Дормидонтовна из беседки. — Чайку не желаете?

— Здоров будь, сокол ясный! — поддержал ее дед Дормидонт. — Присосеживайся!

С ними сидел человекоподобный пришелец о трех руках. Был он гол, но столь безмерно волосат, что напоминал стожок соломы, из которого торчала непомерно большая, гладко выбритая голова. Застывшее лицо пришельца было похоже на смеющуюся театральную маску: растянутые до ушей губы, ямочки на щеках, прищуренные темные глаза. На растопыренных пальцах средней руки он держал перед собой блюдце и вместо приветствия кивал мне, как китайский болванчик. Пальцев на средней руке было шесть и два из них большие. Нет справедливости в Галактике — у кого больших пальцев по два на руке, а у кого совсем нет.

— Здравы будьте и вы, люди добрые! — решил и я перейти на старорусский. — Благодарствую за приглашение, да только что откушавши.

— Дык, чай не еда! — возразил дед Дормидонт. — Пей от пуза, авось не лопнет!

— Чай пей, живота не жалей! — поддержала деда Дормидонтовна, согласно кивая на манер соломенно-волосатого пришельца.

Как пить «от» пуза, я не знал, тем более, «докуда», да и не больного хотелось, поэтому воспользовался испытанной уловкой:

— Я Василия ищу, как найду, обязательно присоседимся.

Уловка сработала. Лица Дормидонта с Дормидонтовной поскучнели, но пришелец продолжал улыбаться.

— Здлавствуй, здлавствуй, свет молдастый! — не шевеля губами, картаво изрек он, продолжая, как заведенный, кивать головой.

«Еще один тормоз на мою голову», — подумал я и не остался в долгу:

— И тебя приветствую, свет моржовый!

Пришелец продолжал кивать, улыбка с его лица не сходила. Не дожидаясь, пока до него дойдет и дойдет ли, я развернулся и направился к Луна-парку.

Входом в увеселительный городок служила величественная арка метров пяти высотой, по верху которой шла приветственная надпись: «С ДНЕМ ПРИШЕЛЬЦА!» На левой опоре на уровне глаз висела табличка с красноречивым воззванием «Пришельцы всех галактик соединяйтесь!», на правой — табличка с не менее красноречивым предупреждением «Чужие здесь ходят».

На арке, над словом «пришельца», сидел птеродактиль Ксенофонт и косил на меня левым глазом. Сделав вид, что принципиально его не замечаю, я посмотрел налево, направо и недоуменно поинтересовался в никуда:

— А где касса?

— Какая еще касса?! — возмутился птеродактиль Ксенофонт моим пренебрежением его особой. — Здесь всё задарма!

— Зачем тогда ограда?

— Совсем неуч! — с видом превосходства каркнул птеродактиль Ксенофонт. — Это не ограда, а экран.

Я наконец поднял на него глаза.

— Экран? И что же он экранирует?

Птеродактиль Ксенофонт встрепенулся, покрутил головой, неловко переступил по арке с ноги на ногу.

— Экран экранирует поле, — не очень уверенно сообщил он, и стало понятно, что не я один здесь неуч.

— Н-да... Умный ты очень, — наигранно вздохнул я и передразнил: — Уйду я от тебя...

— Не велика потеря! — оскорбился птеродактиль Ксенофонт, взмахнул крыльями и, улетая, добавил: — Злой ты...

К арке, весело топая коротенькими ножками, подкатила гурьба каплеобразных зелененьких пришельцев. Низкорослые, с тоненькими ручками, они чем-то походили на пингвинов с огромными глазами, только зеленых. У каждого по спине сверху донизу шла широкая металлическая молния.

«Все-таки костюмы, — усмехнулся я, и на душе полегчало. — Детишки балуют».

По-птичьи пересвистываясь, они остановились у левой опоры арки и, хихикая, принялись тыкать пальцами в воззвание ко всем пришельцам Вселенной. Один из них достал неизвестно откуда большой зеленый фломастер, привстал на цыпочки, зачеркнул в слове «соединяйтесь» «един» и корявым почерком написал сверху «вокупл». Гурьба встретила его действия восторженным писком.

— Вы что, извращенцы? — спросил я.

Зелененькие пришельцы дружно повернулись и, изумленно мигая, уставились на меня.

— А вы разве не совокупляетесь? — тоненьким голоском наивно поинтересовался крайний пришелец, явно женского пола.

— У меня нормальная сексуальная ориентация, и я делаю ЭТО только с взрослыми особями противоположного мне пола биологического вида Homo sapiens.

Гурьба пришельцев дружно захихикала.

— Ой ли?! — ехидно заметил пришелец с фломастером.

Я понял, что сарафанное радио уже разнесло по всем этажам гостиницы о наших с Лией отношениях, и меня охватила злость. Выдернув из гурьбы за руку одного недоросля, я развернул его и рванул молнию сверху вниз, чтобы извлечь из костюма мальца и отшлепать его. Но вместо мальчишки или девчонки из прорехи выплеснулась серо-желтая протоплазма, заляпала мне руки и большой пузырящейся лужей разлилась у ног. Опустевший костюм немного покачался, сложился пополам и мешком шлепнулся на землю.

Я остолбенел. Это был не костюм, а скафандр, и, разгерметизировав его, я сделал нечто непотребное... Как бы не убил пришельца. Однако вместо негодования, мои действия вызвали бурю восторга.

— А говорил... не совокупляешься!.. — давясь смехом, заявил пришелец с фломастером.

Пока я стоял столбом, очумело уставившись на свои руки, зелененькие недомерки разложили на земле мешок-скафандр, быстренько совочками забросали внутрь протоплазму, застегнули молнию и поставили скафандр на ноги. Скафандр пошевелился, и оживший пришелец смущенно заморгал.

— С совокуплением! — начали поздравлять его со всех сторон.

— А со мной не хочешь? — дернул меня за рукав пришелец с фломастером.

Я вышел из оцепенения, двумя пальцами достал из заднего кармана джинсов платок, тщательно вытер руки и швырнул платок под ноги пришельцу. Не везет моим рукам — вчера в крапиву влез, сегодня в протоплазму...

— Так как? — снова спросил меня пришелец.

С каменным лицом я молча развернулся и шагнул под арку на территорию увеселительного городка.

— Напрасно! — бросил мне в спину пришелец. — Получил бы незабываемое впечатление!

Незабываемое впечатление я уже получил, но не собирался это озвучивать. Сбываются слова Карлы. Пророк ты наш...

Луна-парк был почти пустым, и аттракционы не работали — только карусель по-прежнему медленно крутила одинокого пришельца, похожего на тряпичную куклу. Три-четыре небольшие группки пестрых по формам и цветам пришельцев прогуливались между аттракционами, обслуживающий персонал — человекоподобные манекены в черных сюртуках и черных цилиндрах — зазывал прокатиться, но пока никто не изъявлял желания. Сразу у входа в увеселительный городок располагалось открытое летнее кафе с пятью столиками, стойкой бара и трейлером-кухней. За стойкой скучал бармен в таких же, как у обслуживающего персонала аттракционов, черных сюртуке и цилиндре. Лицо его напоминало лицо-маску пришельца-волосатика, но вместо приветливой улыбки на нем застыла улыбка умеренной угодливости. Четыре столика пустовали, а за пятым сидела троица темно-красных пришельцев, похожих на минотавров, угрюмо потягивавших из кружек нечто, напоминающее пиво. Этакие «Red Bull» с похмелья.

Я подошел к стойке бара.

— Найдется чем ополоснуть руки? — обратился я к бармену.

Бармен посмотрел на мои руки, извлек из-под стойки пакет с одноразовым гигиеническим полотенцем и протянул мне. Я разорвал пакет и принялся тщательно протирать руки влажной ароматизированной бумагой.

— Случилось что-то? — участливо поинтересовался бармен, не шевеля губами. Манекен, он и есть манекен.

— Протоплазмой изнасилован, — буркнул я и бросил использованное полотенце в мусорную корзину.

— Бывает... — равнодушно протянул бармен, будто каждого второго, кто подходил к его стойке, постигала та же участь. Застывшая на лице угодливая улыбка никак не соответствовала равнодушному тону. Бармен поставил на стойку стопку, налил в нее водки и пододвинул ко мне.

Я молча выпил.

— Еще? — предложил он, держа бутылку наготове.

Я отрицательно покачал головой. Водка оказалась забористой, привела меня в чувство, но больше пить не стоило. Как бы незабываемые впечатления не пошли чередой.

— Сколько с меня? — потянулся я к карману.

— Нисколько. Всё задаром.

Бармен убрал бутылку водки, достал стакан и доверху наполнил его бледно-зеленым соком.

— Сок мариники, — сообщил он, пододвигая стакан ко мне. — Безалкогольный. Присаживайтесь.

Я не дал себя упрашивать, сел на табурет, взял стакан, и бармен с видом выполненного перед клиентом долга отошел в угол к трейлеру.

Не знаю, что такое мариника, но сок на вкус оказался приемлемым и хорошо снял горечь во рту после водки. Мир вокруг посветлел, я повернулся на табурете и осмотрелся.

У медленно вращавшейся карусели подняла галдеж группка пернатых пришельцев, пестрой окраской перьев, большими головами и мощными загнутыми клювами напоминавших какаду. Двухметровых какаду. О чем они спорили, разобрать было трудно, но в конце концов какадуоиды пришли к какому-то решению. От группки отделился один из них, подошел к служителю у карусели и что-то прокаркал. Служитель остановил карусель и помог пернатому взобраться на деревянное сиденье, противоположное сиденью, на котором, безвольно свесив конечности, продолжал восседать апатичный пришелец.

— Запускать? — спросил служитель.

— Запускай! — махнул рукой какаду-переросток.

— По полной программе? — уточнил служитель.

— По полной! — вразнобой подтвердила группка какадуоидов.

— С выкидоном?

— С выкидо-о-оном! — дружно заорали какадуоиды.

Служитель опустил рубильник.

Вначале карусель крутилась медленно, поскрипывая, затем обороты начали увеличиваться, скрип исчез, сменившись нарастающим гулом. Толпа какадуоидов наблюдала за вращением карусели с неослабевающим вниманием и приоткрытыми клювами.

По мере возрастания скорости сиденья поднимались все выше, пока не начали вращаться горизонтально, как в центрифуге. Вместе со скоростью нарастал гул, повеяло ветерком. Постепенно вращение карусели достигло таких оборотов, что подвесные сиденья превратились в сплошной серебристый круг, гул перерос в турбинный рев, а поднявшийся ветер грозил перейти в ураган. Поток воздуха развевал фалды сюртука у стоявшего возле карусели служителя, он придерживал рукой цилиндр, но с места не уходил.

«И как при такой скорости карусель не разлетится на части?» — недоуменно подумал я. Хотя чему удивляться, если в Бубякино вышитые на занавесках петухи кукарекают и клюют кукурузу? И если бы только петухи вызывали недоумение...

Внезапно громыхнуло так, что содрогнулась земля, рев прекратился, как по мановению волшебной палочки, стих ветер, и только серебристый нимб над осью карусели говорил о том, что два пришельца продолжают вращаться. При такой скорости вращаться должны были уже не пришельцы, а желе из пришельцев, но я в этом сомневался. Сомневались и какадуоиды, продолжая неотрывно взирать на серебристый диск вращающейся карусели, приоткрыв клювы.

— Экран сработал, — пробасил один из красных минотавров за столиком, отхлебнул из кружки нечто, напоминающее пиво, и выдохнул из огромных ноздрей клубы дыма. Нет, не пиво они пили.

Я перевел взгляд на экран-ограду. Ограда как ограда, такими металлическими сетками обтягивают спортивные площадки во дворах. Поверить в то, что ограда экранирует звуковую и ударную волны, у меня никак не получалось. Плохо я что-то сегодня адаптируюсь.

Вращающаяся карусель внезапно засветилась белесым потусторонним светом, от нее отделился рассыпающий искры шар и по полого восходящей прямой траектории устремился к горизонту. Толпа ахнула. Я тоже.

Вначале я подумал, что, пролетев метров сто-двести, светящийся шар рухнет в лес, но он, против всех законов физики, кометой несся по прямой, стремительно набирая скорость, пока не превратился в точку и не растаял в небесах.

— Выкидо-он!!! — радостно возопила толпа какадуобразных.

«Ничего себе, выкидон!» — содрогнулся я. Не по душе мне были экстремальные развлечения пришельцев. Меньше всего хотелось, сев на карусель, в виде желе стартовать неизвестно куда. Впрочем, и без старта оказаться в виде желе мне тоже не импонировало.

Останавливалась карусель гораздо быстрее, чем разгонялась, и без каких-либо звуковых эффектов. Когда сиденья опустились и скорость уменьшилась до такой, что можно было различить одиноко сидящего какадуоида, толпа разочарованно загудела. Наконец карусель остановилась, служитель помог какадуоиду слезть с сиденья, и он конфузливо развел руками-крыльями. Из толпы соплеменников послышались ехидные замечания.

— Нашел против кого пари заключать, — по-лошадиному всхрапнул один из красных минотавров. — У мираклей в галактическую рулетку никому не выиграть.

Трое минотавров сдвинули бокалы, отхлебнули из кружек и пустили дым из ушей. При этом мне показалось, что их темно-красный окрас немного посветлел.

Я отвернулся, отпил из стакана сок мариники и попытался представить, как можно пускать дым из ушей. Ничего у меня не получилось. Сложна анатомия пришельцев...

На соседний табурет уселся кто-то грузный и, ерзая, начал умащиваться поудобнее. Я повернул голову. Рядом пытался устроить на табурете необъятный зад зелено-желтый крокодил. На нем был тесный черный пиджак, застегнутый на одну пуговицу, белая рубашка при галстуке, мятые брюки в черно-белую полоску, громадные штиблеты в резиновых калошах, на голове — крохотная шляпа с перышком, похожая на шляпу Карлы. Из-под фалд пиджака свешивался на землю массивный зеленый хвост. Вылитый Мой Любимый Крокодил из сказок Чуковского, и я непроизвольно оглянулся в поисках Тотоши и Кокоши. Крокодилят нигде не было. И на том спасибо. Да, но к чему бы это мне чуть ли не в каждом пришельце мерещится сказочный персонаж?

— Бармен! — хриплым басом позвал крокодил.

— Я вас слушаю, — отозвался бармен из своего угла, не сходя с места.

— Я бы съел чего-нибудь... — Крокодил покосился на меня, голодно сглотнул слюну и щелкнул частоколом острых зубов. — Или кого-нибудь...

— Кого именно? — поинтересовался бармен, по-прежнему не сходя с места. В меру угодливая улыбка не покидала его лицо. Куда она могла деться, если приклеенная?

— Гм... — Крокодил прочистил горло и снова плотоядно покосился на меня. — Скажем, с одной стороны, я бы съел кролика... Гм... — В его глазах мигнул кровожадный блеск. — А с другой — ягненка...

— Сей момент! Будет исполнено в лучшем виде, — пообещал бармен и скрылся в трейлере-кухне.

Гастрономический заказ крокодила живо напомнил мне телевизионную рекламу кошачьего корма. Я вскинул брови, посмотрел на крокодила и увидел, что кожа на его шее топорщится, как мятая бумага, и надорванным краем залезает на ворот рубашки.

— Что это за животное такое — с длинными ушами и курчавой задницей? — с иронией поинтересовался я.

Крокодил повернул ко мне длинную морду, и в его глазах вновь пыхнул кровавый блеск.

— Вкусное! — устрашающе лязгнул он зубами.

Демонстрация зубов не произвела на меня никакого впечатления.

— У вас маска отклеилась, — сочувственно подсказал я и показал пальцем у себя на шее, где именно.

— Где? — растерялся крокодил. — Тут?

Он ощупал шею массивными лапами и горестно вздохнул.

— Опять не получается у меня с перевоплощением, — расстроился крокодил и принялся толстыми, как сардельки, пальцами сдирать с головы маску. — Вроде бы и литературу почитал, какими вы бываете, и говорю, как в ваших телепередачах, а вы меня сразу раскусили...

«Не то ты читал, не то смотрел», — подумал я, но вслух не сказал. Понтий Пилат в исполнении пришельца был бы не лучше, разве что калош не носил бы и мочалок не глотал.

Пиджак, брюки, штиблеты с резиновыми калошами сами собой сползли на землю, отпал массивный хвост; наконец на землю полетела крокодилья голова, и я увидел, что на табурете рядом со мной сидит сухопарая женщина не первой молодости, в строгом, чуть ли не монашеском, темном платье. На непомерно большой голове, прикрывая гладко зачесанные пепельные волосы, сидела импозантная шляпка с бутафорскими цветочками на полях, но лицо... Крупный нос с горбинкой, маленькие глазки, резко очерченные скулы, острый подбородок... Честное слово, если бы все женщины были такими, я бы навсегда остался девственником. И не только я — род людской прекратил бы существование.

— Мужчина, — грассирующим контральто обратилась ко мне женщина с лицом, страшнее атомной войны, и жеманно повела узеньким плечиком, — не угостите ли даму шампанским?

Я содрогнулся.

— Здесь всё задаром... — буркнул я, наблюдая, как под табуретом маска крокодила и его одежда превращаются в воду и впитываются в землю. Встречаться взглядами со своей соседкой я не желал.

— Что за времена настали, — начала возмущаться она, — что за мужчины пошли... Никакого уважения к даме!

На мое счастье, из трейлера появился бармен с тарелкой на ладони. Он продефилировал вдоль стойки и водрузил тарелку перед дамой.

— Ваша овсянка, леди! — провозгласил он.

— Что?! — изменилась в лице дама. — Ты что это мне принес, манекен ублюдочный?! Я тебе что заказывала?!

Одной рукой она отодвинула тарелку в сторону, другой схватила бармена за ворот, рывком оторвала от земли и легко подтянула по стойке к своему лицу. Рука у дамы была жилистой, мосластые пальцы цепкими, а сила недюжинной, судя по тому, как легко, будто надувную куклу, она извлекла бармена из-за стойки.

— Где мясо с кровью?!! — проорала дама в лицо бармену.

Бармен ничуть не растерялся.

— Мясо с кровью? — спокойно переспросил он, на ощупь извлек из-под стойки кухонный секач и с неизменной, в меру угодливой улыбкой вонзил его даме между глаз. Секач с хрустом, будто в кочан капусты, встрял в голову, дама покачнулась, пальцы ее разжались, и бармен, соскользнув по стойке, встал на ноги.

Сердце екнуло, и я застыл на табурете как парализованный.

— Просили мясо, получите! — сказал бармен, одергивая сюртук и поправляя цилиндр. — Гм... Извините, что без крови.

Крови на лице дамы действительно не было. Ни капли.

Бармен снова перегнулся через стойку, схватил начинающую оседать даму за нос и, с силой рванув на себя, оторвал ей голову. Тело дамы шлепнулось мокрой тряпкой на землю, и я увидел, что на табурете сидит тоненький тщедушный пришелец блекло-сизого цвета, чем-то похожий на богомола. С поджатыми к туловищу-стеблю лапками, треугольной головкой и махоньким-махоньким ртом.

Бармен освободил секач от головы-маски дамы и бросил ее под ноги.

— Нечего выпендриваться, коль кишка тонка! — строго сказал он субтильному пришельцу. Пододвинул к нему тарелку с овсянкой и приказал: — Жри, что дают! Тебе мясо противопоказано.

Пришелец безропотно наклонился над тарелкой и принялся есть.

Я ошарашенно сглотнул и почувствовал, что челюсть у меня снова отпала. Причем так, что пришлось вправлять ее руками. Что-то я размечтался о своей адаптации...

— А вы мяса не желаете? — обратился ко мне бармен, протирая полотенцем секач. В меру угодливая застывшая улыбка на его лице выглядела зловеще.

— Спасибо, нет, — поспешно отказался я. Головы-маски у меня не было, и я не желал забрызгивать своей кровью стойку бара.

— Водки? — снова предложил бармен.

— Спасибо, ничего не надо, — покачал я головой.

— А мне, будьте добры, серной кислоты, — попросили блуждающие голубые глаза, подплывая к стойке бара.

Я перевел дух, обрадовавшись, что внимание бармена переключилось на нового клиента.

— Разбавленной, концентрированной? — попросил уточнить бармен, пряча секач под стойку.

— Желательно концентрированной.

— Могу предложить олеум, — понизив голос, сообщил бармен, будто рекомендовал напиток самой высшей пробы. Только для постоянных клиентов и только самого высшего качества.

— О! — томно простонали глаза, как будто им предложили предел мечтаний. — Олеум... Будьте любезны, плесните в стаканчик.

Бармен поставил на стойку высокий узкий стакан, с сомнением посмотрел на него, сравнил с плавающими в воздухе голубыми глазами и заменил узкий стакан низким и широким. Затем жестом фокусника извлек из-под стойки стеклянную бутыль с обуглившейся по краям наклейкой, вынул стеклянную пробку и принялся аккуратно наливать в стакан вязкую маслянистую жидкость.

Все еще не придя в себя, я тем не менее с любопытством наблюдал за блуждающими глазами. Как они будут пить? То есть заливать сами себя? Ни рук, ни ног, ни тела у глаз не было. Правильно бармен сделал, что спрятал секач под стойку — как его втыкать между глаз, если между ними ничего нет?

— Прошу! — пододвинул бармен стакан к краю стойки.

— Благодарствую... — простонали блуждающие голубые глаза и один за другим нырнули в стакан. Жидкость забурлила, из стакана повалил едкий дым, а когда он рассеялся, я увидел, что на дне стакана безмятежно лежат затянутые мутной поволокой два голубых глаза и самым что ни на есть безобразным образом косят друг на друга.

Бармен спрятал бутыль олеума под стойку и отошел в свой угол. Тогда я тихонько сполз с табурета и начал пятиться от стойки бара. Но уйти из кафе не успел, почувствовав, что кто-то теребит меня за штанину. Опасаясь всего, чего угодно, я замер на полушаге, скосил глаза и увидел, что меня не теребят за штанину, а о ногу постукивает легкая трость. Знакомая трость. Очень знакомая.

У меня отлегло от сердца, и, оглянувшись, я увидел Карлу. Карлу Карловича, который сейчас показался мне роднее всех родных.

— Доброе утро, Сергей Владимирович, — поздоровался он, привычным жестом отправляя шляпу на затылок концом трости. Плохо быть таким маленьким, во время разговора постоянно приходится задирать голову. Зачем он шляпу тогда носит? Для солидности?

— Здравствуйте, Карла Карлович... — выдохнул я, расслабляясь.

Он окинул меня взглядом сверху донизу и все понял.

— Вижу, у вас появилось ко мне много вопросов, — сказал Карла.

— Не то слово.

Он понимающе покивал.

— Вы уже завтракали?

— Да.

— А я еще нет. Давайте присядем за столик, я буду завтракать, а вы спрашивать. Не возражаете?

Я зябко повел плечами и опасливо покосился на бармена.

— Карла Карлович, быть может, вы позавтракаете где-нибудь в другом месте?

Он снисходительно рассмеялся.

— Это где же? В беседке чаю со стариками попить? Я есть хочу.

Я стушевался. Предложить зайти к Кузьминичне на пироги с черникой язык не повернулся.

— Что вы, право, Сережа, так напрягаетесь? Расслабьтесь. Здесь никому ничего не грозит. Все развлекаются, развлекайтесь и вы.

Карла выдвинул из-под столика пластиковое кресло, взгромоздился на подлокотник, чтобы со своим маленьким ростом иметь возможность нормально есть, и жестом предложил сесть напротив. Я поколебался, но все же сел.

— Пару бутербродов с сыром, пару с ветчиной и чашечку кофе! — крикнул он бармену и повернулся ко мне: — Вы что-нибудь будете?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда все!

— Сей момент! — заверил бармен и пошел готовить бутерброды.

— Напрасно вы ветчину заказали, — осторожно сказал я и указал глазами на субтильного клиента у стойки, уныло поглощавшего овсянку.

Карла улыбнулся:

— Вижу, вы несколько шокированы тем, как здесь развлекаются.

— Мягко сказано.

— Поверьте на слово, здесь вам ничего не грозит и вероятность несчастного случая гораздо меньше, чем в большом городе, где вас может сбить автомашина либо вам на голову упадет цветочный горшок. — Карла уловил в моих глазах непоколебимое недоверие и продолжил: — Если бы вы вдруг очутились в Древнем Риме и попали в Колизей, где на арене гладиаторов живьем пожирали львы и тигры, то были бы не меньше шокированы. Зато древнеримская публика ревела бы от восторга. Впрочем, зачем далеко ходить, когда и в наше время люди разных регионов Земли по-разному воспринимают непривычные для них развлечения. Американцы пожимают плечами, когда видят, как беснуются на трибунах футбольные болельщики Европы, зато если европеец попадет на бейсбольный матч, ему будет непонятен азарт американских болельщиков. Постарайтесь относиться к развлечениям пришельцев если не с пониманием, то спокойно. Здесь никто никому не причиняет вреда.

— Да, но... — начал я, но осекся, так как подошел бармен и принялся выставлять с подноса заказ. Тарелку с бутербродами, кофейник, пустую чашку, сахарницу. Под конец он выставил на стол недопитый мной стакан с соком мариники и подвинул ко мне.

Увидев в бутербродах ветчину, я втянул голову в плечи и на всякий случай отклонился от бармена, ожидая, что сейчас он начнет махать секачом. Мясо, как-никак.

— Спасибо, — поблагодарил Карла.

— На здоровье, — кивнул бармен, лучась неискренней приклеенной улыбкой, и, все-таки не став махать секачом, удалился за стойку бара.

— Вы что, пили водку? — неожиданно поинтересовался Карла.

— Да, немного... А что? — растерялся я, не понимая, каким образом он угадал. Перегаром от меня разило, что ли?

— Сок мариники, — Карла указал глазами на стакан, — прекрасный нейтрализатор алкоголя.

Сбитый с толку резким поворотом разговора, я машинально взял стакан, отхлебнул и снова почувствовал, как мир вокруг становится светлее, ярче, а дискомфорт в душе сменяется спокойствием. Нет, не только алкоголь нейтрализовал сок мариники.

— Вы это Василию вместо самогона не предлагали? — спросил я.

— Горбатого могила исправит, — фыркнул Карла. — Ему что ни налей, в самогон превращается.

Он отложил трость на соседний стул, снял шляпу, положил поверх трости и принялся наливать в чашку кофе из кофейника.

Я замер, не в силах оторвать взгляд от обнаженной головы Карлы. Наконец-то я понял, почему Карла всегда ходит в шляпе. Из обширной плеши торчали два небольших, загнутых друг к другу рога телесного цвета.

— Это не рога, — пояснил Карла, продолжая наливать кофе.

Рога вдруг пришли в движение, изогнулись еще сильнее и со скрипом потерлись друг о друга.

— А... а что? Антенны?

— Вроде того. Сенсор эмоционального фона.

Карла отхлебнул кофе и прищурился от удовольствия. Рожки на его голове затрепетали и вытянулись в струнку, будто им передалось настроение хозяина. Наверное, так и было.

— Не я один такой, — продолжил Карла, надкусывая бутерброд. — Посмотрите на наших соседей. Видите, на каком они взводе?

И без того красные минотавры стали ярко-алыми, как вареные раки, ноздри раздулись до неимоверных размеров, соловые глаза навыкате едва не выпадали из глазниц. Дым шел теперь не только из ноздрей и ушей, но и курился над кожей.

— Думаете, напились из кружек? Ничего подобного! Они опьянели от вашего чрезмерно эмоционального фона. Эскорт-свита, что с них возьмешь.

— Не такой я представлял встречу с инопланетной цивилизацией... — пробормотал я, не сводя глаз с перебравших чужих эмоций минотавров.

— Ха-ха, — без тени улыбки сказал Карла. — Нет предела человеческой гордыне. С чего вы взяли, что человеческая цивилизация интересует иные цивилизации? Типичный стереотип научного мышления — если в небе парят летающие тарелки, значит, нас изучают, пытаются вступить в контакт. Не надо путать научную деятельность с обычной жизнью. Посмотрите на себя — таких, как вы, вплотную занимающихся поисками контактов с внеземными цивилизациями, около одной миллионной процента по отношению ко всему народонаселению Земли. Тогда почему вы решили, что представители иных цивилизаций все поголовно, без исключения, стремятся установить с вами контакт? Откуда такое самомнение?

Я помолчал, переваривая сказанное. Карла тем временем налил вторую чашку кофе и принялся за новые бутерброды.

К кафе подошла компания галдящих какадуоидов, сдвинули два столика, заказали что-то бармену, уселись и принялись так галдеть, подтрунивая над понурым взъерошенным соплеменником, проигравшим пари мираклю, что, когда я попытался ответить Карле, он ничего не услышал.

— Погодите минуту! — прокричал он мне. — Сейчас будет тихо!

Я пожал плечами, не представляя, как можно утихомирить этот гвалт, но тут к компании подошел бармен и принялся выставлять на столики высокие бокалы с неприглядной мутно-болотной жижей. Я приготовился увидеть, как какадуоиды начнут, обливаясь, заливать в кривые клювы болотную жижу из узких бокалов, но посмеяться не получилось. Каждый извлек из перьев тонкую трубочку и через нее принялся посасывать из бокала. Галдеж сразу прекратился.

— Теперь можете говорить, — предложил Карла.

— Вовсе мы не считаем себя пупом Вселенной, — сказал я. — То, что подавляющему большинству землян до лампочки внеземные цивилизации и контакты с ними, вполне естественно. Естественно, что и большинству инопланетян нет никакого дела до контактов с землянами. Но! Но те, кто прилетает на Землю на летающих тарелках, — совсем другое дело. Что это, как не активные поиски контакта?

Карла посмотрел на меня круглыми глазами, начал было смеяться, поперхнулся бутербродом и, прочищая горло, глотнул кофе.

— Уморили вы меня, Сергей Владимирович... — покачал он головой, переводя дыхание. — Вон они — ваши контактеры! — Карла обвел рукой вокруг. — А за гостиницей стоят их летательные аппараты!

Я будто иными глазами посмотрел на минотавров, продолжающих дымить всеми частями тела, на тихо посасывающих болотную жижу какадуоидов. Откровенное нежелание и тех и других вступать в контакт с земной цивилизацией меня не убедило.

— Здесь какая-то мистификация! Одного не понимаю — зачем?

Карла тяжело вздохнул, отложил последний бутерброд.

— Никакая это не мистификация, — устало сказал он. — И не надо искать какой-то иной смысл. Обычное увеселительное мероприятие. День Пришельца. И все. Больше ничего. Понятно?

— Не верю!

— Да-а... — раздумчиво протянул Карла. — Почему вы отказываете пришельцам в том, в чем сами грешны?

Вопрос был риторический, и я промолчал, ожидая продолжения.

— Хорошо, попытаюсь объяснить более доходчиво. Допустим, что где-то на экваторе существует прекрасный необитаемый остров Тимбукту, в прибрежной зоне которого с незапамятных времен живет племя разумных крабов и тысячи лет ни сном ни духом не знает о человечестве. Но вот в середине двадцатого века на остров высаживаются дельцы от туристического бизнеса, строят несколько фешенебельных отелей, и на Тимбукту начинается паломничество туристов. Естественно, что на литоральном дне начнут появляться бутылки, пробки, пластиковые пакеты, оторванные крючки, грузила и прочий мусор человеческой цивилизации. Что, по-вашему, будут думать об этих вещах разумные крабы? Что они будут думать о пенных струях, возникающих над их головами от проносящихся скутеров, что они будут думать о дайверах, ныряющих на дно и уносящих в неизвестность соплеменников? Не прослеживаете аналогию?

Я сидел, стиснув зубы, и чувствовал, как к лицу приливает кровь. Наверное, я сейчас по цвету не уступал минотаврам. Разве что дым из ушей не шел. Уел меня Карла, дальше некуда.

— То есть вы хотите сказать, — кивнул я в сторону компании ка-кадуоидов, — что для них космос — как для нас океан?

— Где-то так. В первом приближении, — согласился Карла и принялся доедать последний бутерброд.

— Да, но вы забыли об одном, — нашел-таки я небольшую лазейку в его построениях. — Сейчас в любой курортной зоне находятся два-три эколога, которые следят за чистотой окружающей территории. В их задачу также входит научная работа по составлению кадастров обитателей моря и прибрежной зоны.

— Угу... — покивал Карла, дожевывая бутерброд. — Но, заметьте, этих экологов два-три на сотни тысяч туристов, которым наплевать, разумны ли крабы в прибрежных водах острова Тимбукту.

Последний довод меня сразил.

— И вы один из таких экологов...

Карла вздохнул, развел руками. Затем допил кофе, нахлобучил шляпу, взял трость, поставил, оперся о набалдашник руками и внимательно посмотрел мне в глаза. Сидел он на подлокотнике кресла, наши лица были на одном уровне, и я наконец по-настоящему смог оценить гипнотическую силу его глаз.

— У меня осталось еще десять минут свободного времени, — тихо сказал он. — Спрашивайте.

Я понял, какого вопроса он ждал. И он понял, что я понял.

— Скажите... — хрипло выдавил я и отвел глаза. — Лия... Она тоже пришелец?

Карла невесело хмыкнул.

— Вы сами-то на себя давно в зеркало глядели?

— Сегодня утром... — пробормотал я в сторону.

— Теперь и вас можно принять за пришельца, — заметил Карла. — А если серьезно, то скажите, Сергей Владимирович, имеет ли для вас какое-то значение, инопланетянка Лия или нет?

Я не ответил. Он был прав. Никакого значения, кто такая Лия, для меня не имело. Она появилась в моей жизни, и это единственное, что имело значение. Я почувствовал, как кровь снова приливает к моему лицу. Кажется, я научился краснеть. Не только зеленоватый оттенок кожи передала мне Лия...

— Во Вселенной много рас, — начал пояснять Карла, — самого широкого диапазона форм жизни: от органической до кристаллоидной и плазмоид ной. На нашем празднике присутствуют в основном представители органической жизни, причем восемьдесят процентов пришельцев принадлежат к одной расе, по своим биологическим характеристикам отдаленно напоминающей земных общественных насекомых. У них двойной праздник, поскольку здесь находится их будущая Царица...

— Сказки решили сказывать? — перебил я. — Будущая царица... Го есть царевна? А когда прибудут принцы, волшебники, гномы, злые колдуны? Или они уже здесь?

— Это не сказки, — покачал головой Карла. — И Царица — это не титул, а биологическая сущность представителя расы. Не могу же я называть ее Маткой, по аналогии с пчелами? Неэстетично по отношению к разумной расе, вы не находите?

Я неопределенно пожал плечами.

— И что Царевне здесь понадобилось?

— Как вы знаете, общественные насекомые на Земле представляют собой тупиковую ветвь развития, и они многие миллионы лет существуют в одном и том же состоянии, не эволюционируя. Так, например, муравейник позднего девона мало чем отличается от современного муравейника. У разумной расы, о которой мы ведем речь, эволюция вида и развитие их цивилизации решается весьма оригинальным образом. Молодая царевна прибывает на планету, где имеется разумная жизнь, знакомится с ее обитателями, а затем, когда возвращается восвояси, начинает репродуцировать особей, похожих на представителей той расы, с которой она познакомилась. Посмотрите на эскорт-свиту Царевны, — Карла указал на какадуоидов, затем на минотавров. — Думаете, это представители разных цивилизаций? Вовсе нет. Это репродуктанты других цариц.

Я посмотрел на минотавров, сравнил с какадуоидами. Ничего общего между ними не было. Разве что, но и то со слов Карлы, отсутствие половых признаков.

— Так у них что, не одна Царица? — удивился я.

— Естественно. Цивилизация большая... Кстати, и на Земле во многих муравейниках и термитниках имеется по нескольку цариц.

— Значит, здесь состоится свадьба?

Карла рассмеялся.

— Не в вашем понимании!

— А что же тогда — случка? — рассердился я.

— Фи, Сергей Владимирович, — поморщился Карла, — как так можно... Никаких торжественных обрядов, никакого официоза, даже намека на оглашение того, что вы подразумеваете. Это таинство, и свита Царевны относится к нему как к священнодействию. Не советую оскорблять пошлыми намеками ее высочество в их присутствии.

Я снова глянул на минотавров. Эскорт-свита ее высочества, которая здесь станет ее величеством. Копыта нижних конечностей у них были поувесистей башмаков спецназовцев. Если эскорт-свита вспылит, переломом ребер не отделаешься. В кашу затопчут.

Хамский вопрос: «А меня что, пригласили сюда свечку держать?» — застрял в горле, и я пошел на попятную.

— Ладно, извиняюсь. Но увидеть ее можно?

— Вы уже ее видели, — сказал Карла, глядя мне в глаза, и в его зрачках что-то мигнуло. — И не только. Даже общались.

Меня словно по голове ударили и шестидюймовыми гвоздями пришпилили к пластиковому креслу.

— Прошу прощения, — извинился Карла, — но мне пора. Дела, знаете ли, ждут. — Он соскользнул с подлокотника кресла, встал на ноги и приподнял шляпу. — Всего вам доброго. Развлекайтесь.

Его слова влетали мне в одно ухо и вылетали из другого, абсолютно не задевая сознания. Перед глазами стояла странная панорама чужой планеты: сумеречное грязно-зеленое небо, бугристая равнина с фиолетовой травой, по которой неприкаянно бродили красные, как раки, минотавры и самые обыкновенные люди. Люди все были на одно лицо. Мое лицо. Мои репликанты, кровь от крови. Разве что без половых признаков.

Что за сказку мне рассказал Карла? Сказка ложь, да в ней намек... Неужели он намекал, что именно меня выбрали самцом-производителем для?!.. Язык не поворачивался матерно обозвать Лию. Не было у меня злости на нее, душу заполняло чувство горечи о невосполнимой потере. Наверное, то же самое ощущают самцы-муравьи, которые погибают после оплодотворения муравьиной Царевны. Не будет больше счастья в их жизни, а значит, нечего жить. Не имеет смысла.

Под разудалую мелодию о прекрасной маркизе на территорию Луна-парка в обнимку вошли Василий-тракторист и безмерно волосатый, как копенка сена, пришелец, недавно чаевничавший с дедом Дормидонтом и бабой Дормидонтовной. Левой рукой Василий покровительственно обнимал низенького пришельца за плечи, в правой нес двухлитровую бутыль с мутным самогоном, заткнутую облущенным кукурузным початком. Пришелец правой рукой обнимал Василия за пояс, левой размахивал в такт музыке, а средней, торжественно выставив перед собой, сжимал граненый стакан. Этакий абориген острова Тимбукту, заполучивший в руки священный амулет человеческой цивилизации.

Я все видел, все слышал, но ничто не затрагивало меня, проплывая мимо сознания. Будто бы в Луна-парке показывали трехмерное кино, до которого мне, стороннему наблюдателю, не было никакого дела.

— Привет, сосед! — радостно приветствовал меня Василий, подходя к столику. — Чего грустишь?

Он водрузил бутыль на стол и хлопнул меня по плечу. Хлопнул от души, не скупясь; меня тряхнуло, и я с горечью осознал, что никакой я не сторонний наблюдатель, а самый что ни на есть реальный участник трехмерного кино. Не рядовой статист, но и главной роли не играл. В лучшем случае третьестепенный персонаж.

— Чему радоваться? — вздохнул я.

— Вот те на! — неподдельно изумился Василий. — Как это — чему? Праздник же!

— Кому праздник, а кому... — поморщился я.

— Всем праздник! — бескомпромиссно заявил Василий. — Все должны веселиться. — Он выпятил грудь и окинул присутствующих в летнем кафе орлиным взором. — Гуляют все!!! — рявкнул он.

Со стороны пришельцев послышались одобрительные возгласы. Они прибыли на свой праздник, и каждый веселился в соответствии со своим инопланетным менталитетом. Кто пил чужие эмоции, кто втыкал в бутафорские головы кухонные секачи, кто с «выкидоном» отправлялся в не очень «Далекий Космос» с карусели. А может быть, и в очень далекий.

— Садись! — приказал Василий волосатому пришельцу.

Пришелец закивал, заулыбался, но не понял, что надо делать. Тогда Василий выдвинул пластиковое кресло и, надавив на плечо пришельца, усадил его.

— Стакан поставь, — сказал Василий, так как волосатик по-прежнему держал стакан на весу перед собой.

Волосатик снова не понял, но усиленно закивал.

— Ишь, что с тобой дед с бабой сотворили, — вздохнул Василий, отобрал стакан и поставил на стол. — Чаю опился, ни бельмеса не соображает, — сказал он мне и, повернувшись в сторону гостиницы, ехидным голосом громко передразнил: — Чай не пил — и нету сил! — Снова посмотрел на волосатика и сокрушенно добавил: — Чай попил, совсем ослаб... Ничего, сейчас мы тебя полечим.

Василий сел, откупорил бутыль и аккуратно, необычно твердой для алкоголика рукой, налил полный стакан.

— Пей! — приказал он, всучил стакан в среднюю руку пришельца и потыкал большим пальцем себе в рот. Красноречивый жест оказался действенней, чем устный приказ.

Волосатый пришелец посмотрел на стакан, на Василия, закивал, улыбнулся и залпом выпил. Да так и застыл со стаканом у рта. Вечно прищуренные глазки, распахнувшись во всю ширь, округлились, бритое лицо побагровело, улыбка превратилась в оскал, волосы на теле встали дыбом, и пришелец из аккуратного стожка превратился в неопрятную копну.

— Ты его не отравил? — осторожно поинтересовался я.

— От нашенского самогона еще никто не окочурился! — отмел мои подозрения, как несостоятельные, Василий. — Лучшее лекарство от всех болезней!

Он с усилием разогнул среднюю руку пришельца, положил ее на стол и вынул пустой стакан из окостеневших пальцев.

— Он пришелец, — покачал я головой, — и его метаболизм может отличаться от человеческого.

— Кто это пришлец?! — изумился Василий, наливая в стакан очередную порцию. — Он? Да это наш человек! Видел, как дозу лихо принял? Свой парень в доску!

«Свой парень» жутко передернулся, с вздыбившихся волос посыпались искры электростатических разрядов. Запахло озоном и паленой шерстью.

— Во, видишь?! — упрекнул меня Василий в незнании метаболизма пришельца. — Нормальный мужик. — Он пододвинул полный стакан ко мне. — Твоя очередь!

Я с сомнением посмотрел на стакан, на пришельца. Волосатик потихоньку приходил в себя, и хотя застывшие в шоке лицевые мышцы продолжали держать улыбку в оскале, а волосы на теле еще топорщились, электростатические разряды пощелкивали гораздо реже, да и в глазах начинала проявляться осмысленность. Однако оптимизма мне это не добавило.

— Спасибо, нет, — отказался я.

— Ты уверен? — нахмурил брови Василий.

— Абсолютно.

Против ожидания, Василий не возмутился, не стал интересоваться, уважаю ли я его, и в драку не полез.

— Нам больше будет, — пробурчал он и посмотрел на волосатика. — Правильно я говорю?

Пришелец неуверенно кивнул.

Василий шумно выдохнул, взял двумя пальцами стакан и опрокинул самогон в себя. На мгновение он застыл, и мне показалось, что сейчас с ним произойдет то же самое, что и с волосатым пришельцем. Глаза вылезут из орбит, белокурые волосы встанут дыбом, и в них загуляют электростатические разряды. Но ничего подобного не произошло — организм у тракториста был крепким, тренированным, а метаболизм перестроен исключительно на потребление алкоголя. Василий аккуратно поставил стакан на стол, посмотрел на меня, на пришельца и так зычно выдохнул крепким перегаром, что, поднеси к его рту спичку, можно было бы увидеть огнемет в действии.

— Ай, хорошо... — просипел он. — Вот это я понимаю — праздник... — Он повернулся к бару. — Человек!

— Чего изволите-с? — отозвался бармен.

— Соленых огурцов и квашеной капусты!

— Сей момент!

«Интересно, — подумал я, — а если бы Василий шашлыки заказал, стал бы бармен махать секачом? Вдруг под личиной Василия скрывается какой-то упырь? Не может нормальный человек, пусть и сельский тракторист, столько самогона пить...» Я представил, как секач бармена втыкается в голову Василия, тело оплывает, и на его месте появляется некто несуразный с сосательным хоботком, расширяющимся в виде воронки, приспособленной лишь для потребления самогона. Мне стало жаль Василия, и я прекратил фантазировать.

Крылатой тенью над нами скользнул птеродактиль Ксенофонт и уселся на металлическую ограду напротив столика.

— Деревенщина ты, Василий! — каркнул он. — Нет чтобы, как люди, заказать чистенькой, как слеза, водочки, да под крабов, да под черную икорочку... Сегодня же все задарма!

Василий уничижительно посмотрел на птеродактиля.

— Ни черта ты, ископаемое, в русской душе не понимаешь, — снисходительно изрек он. — Это тебе не мухоморы жрать.

— А чего в ней, русской душе, понимать? — возмутился птеродактиль Ксенофонт. — Наливай да пей!

К столу подплыли, покачиваясь в воздухе, три красных глаза. Смотрели они в разные стороны, мигали не в такт, и было понятно, что они на хорошем взводе. Повеяло чем-то химическим, не то соляной кислотой, не то хлором.

— Хорошо тут у вас... — задушевно начали они и икнули, уронив на землю едкую слезу. Земля задымилась. — Можно присоединиться?

— Можно-то оно можно, — согласился Василий, — только где дружков своих, голубенькие глазки, потеряли?

— Они серной кислотой заливаются, — пояснил я, указав на стойку.

— А вы чего ж? — спросил Василий у красных глаз. — Серная кислота не по нутру?

— У нас от-т серной кислоты изжога, — снова икнули красные глаза. — Самогону хочется...

— Я-то не против, — вздохнул Василий, — но вы стакан оккупируете, а нам как пить?

— А ты представь, что там будем не мы, а вишенки, — заканючили глаза.

Василий задумался, пытаясь представить.

— Так как, а? — с надеждой вопросили красные глаза.

— Представить-то я могу... — раздумчиво проговорил Василий. — Но могу и проглотить. Как вишенки.

— Гы-гы! — затрясся от смеха птеродактиль Ксенофонт, и сеть металлической ограды под ним зазвенела. — Представляю, как глазки будут выбираться через... В общем, воспользуются черным ходом.

Волосатый пришелец заулыбался и принялся кивать. Красные глаза содрогнулись.

— Не нравится? — ехидно поинтересовался птеродактиль Ксенофонт. — Вам нравится только во тьме блудить! Кстати, в желудке тоже темно!

— Не блудить, а блуждать, — обидчиво возразили глаза.

— Да какая разница! Что блуждающие глаза, что блудливые...

— На себя посмотри, пережиток прошлого! Палеонтологическая окаменелость!

— А ну тихо! — оборвал перепалку Василий. — У нас праздник, а вы что тут устраиваете?

— Он первый начал... — пробурчали красные глаза и снова уронили на землю жгучую слезу.

— Цыц! — гаркнул Василий. — А то как пошлю всех!..

Он спохватился и прикрыл рот ладонью.

Я поежился, представив, куда он может послать и что из этого может получиться. Повторно дрогнули красные глаза, ограда под птеродактилем Ксенофонтом испуганно звякнула, и на землю глухо шлепнулась увесистая лепешка помета. Только волосатый пришелец продолжал улыбаться и кивать.

К счастью, подоспел бармен с подносом.

— Прошу, — сказал он и выставил на стол уродливую глиняную миску с квашеной капустой, расписное фарфоровое блюдо с солеными огурцами и три пустых стакана. — Желаете еще чего-нибудь?

— Благодарствую, — благодушно пробасил Василий. — Со стаканами ты особенно угодил... Больше ничего не надо.

— Приятного потребления-с! — в меру угодливо пожелал бармен и удалился.

— Вот это дело, — удовлетворенно заметил Василий и принялся разливать по стаканам самогон.

Как только он наполнил один стакан, красные глаза тут же нырнули в него и довольно забулькали, разбрасывая брызги по столу.

— Никакого уважения к компании, — поморщился Василий. — Нет чтобы подождать, чокнуться...

Он налил в остальные три стакана, один подвинул к волосатому пришельцу, второй мне, а третий, граненый, взял сам.

— Пропускаю, — сказал я.

— В себя? — с надеждой полюбопытствовал Василий.

— Мимо себя, — уточнил я.

— Эх, что за праздник с трезвенниками... Одно расстройство, — вздохнул Василий и повернулся к пришельцу: — А ты будешь?

Волосатик заулыбался, закивал, но стакан в руки не взял.

— Тебя как звать-то? — поинтересовался Василий, вставляя ему в среднюю руку стакан.

Пришелец посмотрел на меня, на Василия и наконец-то изрек:

— Здесь меня назвали свет молжовый! Класиво, да?

— Моржовый? — серьезно переспросил Василий.

Пришелец закивал, лучась довольной улыбкой.

— Холод, значит, любишь... — сказал Василий. — Чукча, что ли? Пришелец кивал и улыбался.

— А я думал, абориген острова Тимбукту... — пробормотал я.

— Что ты сказал? — переспросил Василий.

— Да так... — смешался я. — Мысли вслух вырвались.

— Попридержи их при себе, если не пьешь, — назидательно проворчал Василий. Он посмотрел на мой полный стакан, недовольно поморщился и, повернувшись к ограде, спросил: — А ты, лысый на заборе, будешь?

Птеродактиль Ксенофонт встрепенулся, гордо выпятил вперед килеобразную грудь, побарабанил пальцами крыльев по выпуклому голому брюшку.

— Может, я и лысый, — надменно изрек он, — но это не причина, чтобы бражничать с кем ни попадя.

— Ну и сиди себе на заборе трезвый, — отмахнулся Василий и посмотрел на меня. — А ты не вздумай ляпнуть что-нибудь под руку... — буркнул он, чокнулся о стакан с красными глазами, затем о стакан в средней руке волосатого пришельца, сказал ему: — Делай, морж, как я! — и опрокинул самогон в себя.

Холодолюбивый волосатый пришелец, хоть и был основательно заторможенным, понял. По примеру Василия чокнулся со стаканом с красными глазками и тоже выпил. В этот раз колотило его не так сильно, как в прошлый. Волосы вздыбились, но искры статического электричества посыпались вяло, да и сам он смог, пусть и замедленно, поставить стакан на стол. Мало того, взял левой рукой большой соленый огурец и стал его удивленно разглядывать.

— Лепота... — булькнули красные глаза из стакана.

— Эт точно... — блаженно выдохнул Василий, рукой выхватил из глиняной миски щепоть капусты, отправил ее в рот и принялся с аппетитом хрустеть.

Я огляделся, придвинулся к Василию и шепотом спросил на ухо:

— Ты Лию нигде не видел?

— Лийку, что ли? — громко переспросил Василий, отправляя в рот очередную порцию капусты. — Она это... — Он неопределенно повертел в воздухе мокрыми от капустного рассола пальцами.

Видел я уже этот жест. Толку от Василия было ни на грош.

— Я не Царевна, я уже Царица! Красавец юноша с окраины Вселенной похитил сердце муравьиной девы... — на манер монолога из водевиля неожиданно продекламировал птеродактиль Ксенофонт с ограды и запнулся. — Тьфу, не пойму, как правильно: муравьиной или мурашиной?

Я схватил с блюда соленый огурец и запустил во вредного птичьего предшественника. Птеродактиль поймал огурец, надкусил, прожевал и сплюнул.

— И что вы находите в соленых огурцах? Мухоморы лучше.

— Жри мухоморы, поганки жуй, — решился я на экспромт, — день твой последний приходит... гм... птеродактиль Ксенофонт.

— Это что еще за нескладуха? — фыркнул птеродактиль.

— Найду сейчас булыжник, запущу в тебя, вот это будет нескладуха! — пообещал я. — Долго крылышки складывать не сможешь, если вообще что-либо сможешь.

— Злой ты... — обиженно протянул птеродактиль Ксенофонт, но с ограды не улетел.

Он был прав. Я был очень злым. И не собирался сдерживаться.

— Унылый у вас праздник, — едко заметил я.

Василий замер, не донеся щепоть капусты до рта.

— Это еще почему? — несказанно удивился он. — Нормальный праздник... — Он все-таки донес капусту до рта и принялся жевать. — Где ты еще такой капусточки похрумкаешь?

Квашеная капуста была самой рядовой, без моркови и клюквы, и я пожал плечами. Прав птеродактиль Ксенофонт насчет Василия — деревенщина, что с него возьмешь?

— Жрете, пьете, а веселья нет, — отрезал я. — Пришельцы, называется... Да таких пришельцев в любой забегаловке навалом!

— Веселье впереди, еще не вечер, — заверил Василий. — Но при чем тут пришлецы? Где ты их видел?

Вопрос сразил меня наповал, я и о своей злости забыл. Сидел, немо уставившись на Василия, и пытался сообразить, что он имеет в виду. Неужели маразм в деревне Бубякино продолжает крепчать? Куда более?

— А это кто? — придя в себя, я снова ткнул пальцем в волосатика, который продолжал удивляться соленому огурцу. Он подносил его ко рту, откусывал сбоку по маленькому кусочку, снова отодвигал огурец от себя, смотрел на него и снова удивлялся.

— Как — кто? — возмутился Василий, покровительственно обнял за плечи волосатого пришельца и тряхнул. — Это — наш человек! Свой парень!

Свой парень, он же наш человек, оторвался от восторженного созерцания огурца и закивал.

— А это кто тогда? А это, а это? — стал я тыкать пальцем в проспиртовавшиеся в стакане красные глаза, пестрых какадуоидов, багровых минотавров.

— Это все наши, — заверил Василий. — Какие они пришлецы? Обижаешь...

Я растерянно обернулся к стойке бара и ткнул пальцем в тщедушного пришельца, занятого поглощением овсянки. Это был последний аргумент, и, прямо сказать, не очень убедительный по сравнению с теми же минотаврами.

— А это? — упавшим голосом спросил я.

— Это известный всем Звездный Скиталец! — прокаркал с ограды птеродактиль Ксенофонт.

Субтильный Звездный Скиталец смущенно обернулся, застенчиво кивнул маленькой головкой в знак приветствия и продолжил питаться овсянкой.

— Ага! — возрадовался я. — Звездный Скиталец! Если звездный, значит, пришелец!

— Почему обязательно пришлец? — пожал плечами Василий. — Тоже наш человек. По-твоему, если армия краснозвездная, то это обязательно армия пришлецов?

— А если красная, значит, с Марса? — поддержал Василия со своего насеста птеродактиль Ксенофонт.

Но в этот раз сбить меня с толку им не удалось, так как я вспомнил еще об одном аргументе. Гораздо более весомом, чем тыканье пальцем.

— Тогда скажи, Василий, что вы празднуете? — спросил я.

— Как это что? — возмутился Василий. — Праздник празднуем. Веселый.

— Какой именно? — не унимался я.

— Ну... — Он неопределенно повел плечами, затем возмутился: — Какая, собственно, разница, какой? Праздник, и все!

Я наконец осознал, что Василию все равно, какой праздник. Лишь бы он был, чтобы выпить. Лишь бы имелся повод... С другой стороны, для Василия никогда не находилось повода, чтобы не выпить. Философская дилемма...

Я не стал решать дилемму, тем более что для Василия она давно стала леммой, и разрубил гордиев узел:

— День Пришельца, вот что здесь празднуют!

— Ну... — не совсем уверенно кивнул Василий. — Ну, День Пришлеца, что с того? Пить, что ли, нельзя?

— А если День Пришельца, — злорадно сказал я, — то где же они, эти самые пришельцы, когда ты утверждаешь, что тут все свои?

Василий задумался.

— Где пришлецы, говоришь? Гм... Действительно, где они? Тут без ста граммов не разобраться...

Он потянулся к бутыли, но я, осмелев, ударил его по руке.

— Сейчас как пошлю!.. — пообещал Василий, но вовремя спохватился. Посмотрел на меня, и вдруг зрачки его глаз расширились от изумления. — О! Нашел одного! Ты!

— Он, он! — подхватил с ограды птеродактиль Ксенофонт. — Пришлец еще тот! Лазит везде, нос сует. Девок наших портит!

Я запустил в птеродактиля вторым огурцом, но промахнулся.

— Еще и закуской швыряется! — усугубил обвинение птеродактиль Ксенофонт. — Наши так не поступают!

«Ваши секачами головы прорубают», — подумал я, но не стал больше связываться со строптивым предшественником пернатых и предложил Василию следующий аргумент:

— Если я пришелец, тогда сегодняшний праздник в честь меня?

— В честь тебя? — засомневался Василий и посмотрел на меня так, будто впервые увидел. — Это вряд ли...

— Тогда я не пришелец?

— Гм... Вроде нет. Знавал я одного пришлеца... Вредный был, до невозможности!

Василий явно намекал на зелененького пришельца, воровавшего с его огорода капусту.

— И этот вредный! — прокаркал птеродактиль Ксенофонт.

— Да нет, вроде не очень... — не согласился Василий.

— Очень, очень! — возопил не раз обиженный мной птеродактиль Ксенофонт.

— Заткнись, птица недоразвитая, — презрительно посоветовал Василий и отмахнулся от птеродактиля, — без тебя разберемся.

Птеродактиль Ксенофонт умолк. Он тоже знал, чем может окончиться спор с Василием. Прозябать на занавесках Кузьминичны ему отнюдь не хотелось.

— Если я не пришелец, то кто тогда? — не унимался я. — Покажи хоть одного!

Василий задумался и теперь надолго. Он даже о самогоне забыл.

Мимо столика ленивой трусцой пробежал Барбос, направляясь к столбу со звездными указателями. Для кого праздник, а у него служба.

— О! — заметив пса, воспрянул Василий. — Знаю я одного пришлеца!

Мне стало скучно — сразу заподозрил, кого он сейчас назовет и почему. Зачем я ввязался в бестолковый спор? Единственное, чего мне сейчас хотелось, — увидеть Лию...

— Кто же это? — равнодушно спросил я.

Василий помялся, посмотрел на бутыль с самогоном, но, что удивительно, руку к нему не протянул. Слишком памятны были для него проделки зелененького паршивца, из-за чего он на время бросил пить.

— Не то чтобы совсем пришлец, — неуверенно сказал Василий, — но что-то от пришлеца в нем есть.

— В ком?

— Погодь маленько, сейчас покажу...

Василий все же не выдержал, плеснул только себе самогона, поспешно выпил, вытер ладонью губы и бросил на меня кроткий взгляд. Глаза у него были больные, извиняющиеся, будто вернулось время, когда он в сердцах загубил пришельца. Похоже, простить себе этого он не мог.

— Свет молжовый обиделся, — сказал волосатый пришелец, протягивая Василию стакан.

— Успеешь еще, — огрызнулся Василий. — Это я в лечебных целях. Сейчас с одним разберемся, а потом с тобой накатим...

Обогнув карусель, показался возвращающийся от столба со звездными указателями Барбос.

— Эй, Барбос, — позвал Василий, — иди сюда!

Барбос изменил направление, подбежал к столику и остановился, глядя на Василия четырьмя глазами. Особого почтения во взглядах Бара и Боса не было.

— Вот он, смотри, — сказал мне Василий, — наполовину пришлец.

Я иронично усмехнулся. Вокруг меня сидели создания, которых никогда на Земле в природе не было, мне же в качестве пришельца предъявляли собаку. Да, необычную собаку, но подобные казусы в биологии известны. Сиамские собачьи близнецы.

— Тоже мне, удивил! — хмыкнул я. — А где доказательства, что это пришелец?

— Доказательства? — Василий почесал затылок. — Хм, доказательства... Будут тебе сейчас доказательства. Барбос, покажи ему пятую ногу.

Бар и Бос тявкнули и отрицательно замотали головами.

— Что это за доказательство — пятая собачья нога? — усмехнулся я.

— Когда увидишь, поймешь! — заверил Василий. — Барбос, ну, будь добр, покажи этому неверующему пятую ногу.

— Покажи! — булькнули из стакана с самогоном красные глаза.

— Покажи, покажи! — хором присоединились из-за своих столиков какадуоиды и минотавры.

— Покажи, — попросил волосатый пришелец.

— Чего ломаешься? — каркнул со своего насеста птеродактиль Ксенофонт. — Покажи ему пятую ногу по самое колено!

Бар и Бос покрутили головами, посмотрели на всех, затем согласно тявкнули, и пес сел на землю. В тот же момент все присутствующие как по команде отвернулись. Отвернулись какадуоиды, отвернулись минотавры, развернулись, устроив самогоноворот в стакане, красные глаза, отвернулся Василий, повернул голову на сто восемьдесят градусов волосатый пришелец, отвернулся бармен, спрятал голову под крыло птеродактиль Ксенофонт, и только субтильный Звездный Скиталец не сделал никаких движений — он и так сидел за стойкой бара спиной к нам.

Смотрел на Барбоса один я. Смотрел и иронично улыбался. И тогда Барбос выпятил грудь и показал пятую ногу.

Я содрогнулся до глубины души, до самого ее дна. Права была Кузьминична, ох как права: лучше бы мне никогда не видеть собачьей пятой ноги... Лучше бы Кузьминична показала свою бабушку!

Когда я очнулся, в глазах рябило, голова раскалывалась, периодически взрываясь острой болью. Я по-прежнему сидел за столиком в летнем кафе Луна-парка, стул подо мной покачивался и норовил выскользнуть, меня поташнивало. Зрение настолько расфокусировалось, что далее двух метров от столика я ничего не видел. Какой-то пестрый, режущий глаза туман, один вид которого усиливал пульсирующую головную боль. В одной руке я держал граненый стакан, в другой — шампур с остатками шашлыка. Стол был заставлен грязной посудой, завален объедками.

«Права была Кузьминична, что меня здесь накормят...» — вяло всплыла из глубины сознания мысль, доставляя невыносимую муку. Думать не хотелось, хотелось умереть.

Бутыль самогона посреди стола была наполовину опорожненной, как будто за все время, пока мое сознание отсутствовало, никто не пил, но это вступало в противоречие с состоянием организма. Я неловко повел ногой, у земли что-то звякнуло, и из-под столика выкатилась вначале одна пустая бутыль, за ней вторая, и это была явно не последняя пустая посудина.

Контингент за столиком изменился. Исчез холодолюбивый волосатик, и в его кресле разместилось нечто фиолетово-амебоподобное с множеством псевдоподий. В обнимку с Василием они немелодично пели, отчитываясь перед некоей прекрасной маркизой, насколько им хорошо и фиолетово. Василий дирижировал свободной рукой с зажатым в ней шампуром с шашлыком; амеба, подражая ему, вразнобой махала псевдоподиями. С шампура то и дело слетали колечки поджаренного лука.

Вместе с волосатиком исчезли и блуждающие красные глаза. Стакан, в котором они проспиртовывались в самогоне, стоял пустой, но жирные отпечатки пальцев и губной помады по краю свидетельствовали, что из стакана пили, и не единожды. Возможно, первый раз пили коктейль с «вишенками». Залпом. И теперь «вишенки» блуждали по чьему-то пищеводу. Или блудили? Один черт, как сказал птеродактиль Ксенофонт, особо переживать о судьбе блуждающих красных глаз не стоило. Выход у них был. Правда, черный.

Был и еще один собутыльник, которого я сразу не заметил, но когда пошевелился, обнаружил его. Обняв левую руку у плеча, ко мне, как пиявка, присосался зелененький мешок с протоплазмой.

— Милый, — жарко проворковал он на ухо, — давай совокупимся блендишным способом?

— Пшел вон... — через силу прохрипел я, дернул локтем, и любвеобильный мешок протоплазмы, отцепившись, улетел из поля зрения в туман.

— У, противный... — донеслось оттуда.

Я прикрыл глаза, уронил на стол шампур, отставил граненый стакан в сторону и простонал.

— О, соседушка очнулся! — прервав песню, воскликнул Василий. — Это дело надо закрепить.

Послышалось бульканье самогона, затем я почувствовал, как Василий вставляет граненый стакан мне руку. Как волосатику. И мне почему-то представилось, что это не я сижу за столом, а волосатый пришелец. Точнее, я, но в виде волосатика.

— Нэ-бу-у... — промычал я, не открывая глаз.

— Будешь, — заверил Василий. — После того, что увидел, неделю надо пить.

Я попытался вспомнить, что увидел, и меня охватил неподконтрольный ужас. Отшвырнув стакан, я вскочил из-за столика и по колеблющейся под ногами земле сделал несколько неверных шагов в сторону.

— Слабак... — с сожалением констатировал Василий.

Мне было все равно, слабак я или нет, инопланетный волосатик или научный сотрудник Сергей Владимирович Короп. Мир вокруг вертелся, в глазах все сливалось в рябящую круговерть, в ушах шумело, и если бы не стойка бара, на которую наткнулся вслепую, то определенно растянулся бы на земле и на этом День Пришельца для меня закончился бы.

— Чего изволите-с? — спросил из шипящего мерцающего тумана в меру угодливый голос бармена.

Я что-то невнятно произнес. Рядом забулькало, и в руку ткнулся холодный стакан.

— Будьте любезны, — предложил бармен.

Как подносил стакан к губам, как пил, я не помню, но вдруг ощутил, что от пищевода по телу катится приятная освежающая волна. Вначале она утихомирила бунтующий желудок, затем достигла головы и прокатилась по ней отрезвляющей прохладой. Пелена спала с глаз, пульсирующая головная боль исчезла, и я увидел, что стою у стойки бара, а напротив меня сочувствующе и по-прежнему в меру угодливо улыбается бармен.

— Еще?

Бармен заглянул мне в глаза и, не дожидаясь ответа, наполнил стакан соком мариники. Я залпом выпил второй стакан и почувствовал, как ко мне возвращаются ясность мысли и радость жизни.

— Спасибо, — сказал я, забираясь на табурет у стойки. — Налейте, пожалуйста, еще стаканчик.

— Не стоит, — покачал головой бармен. — Зачем вам излишняя эйфория? Желаете заказать что-нибудь другое? Виски, водку?

Я содрогнулся и поспешно отказался:

— Спасибо, нет. Если можно, минеральной воды.

Никогда в жизни не напивался до бесчувствия. Зато когда оказался в бесчувствии... Интересно, сам я пил или в меня вливали?

— Это можно, — кивнул бармен. — Желаете с газом, без?

— С газом.

Жестом фокусника бармен извлек из воздуха бутылку «Боржоми», налил в стакан, затем бросил передо мной запечатанный пакет с влажным гигиеническим полотенцем.

— Лицо протрите, — вежливо порекомендовал он и, кивнув, отошел в свой угол.

Я пригубил «Боржоми» и с удовольствием ощутил на языке колючие иглы углекислоты. Не помню, как пил самогон, но гортань и язык ожег основательно. Мариника прекрасно снимала опьянение, но не ожоги.

Разорвав пакет, я достал бумажное полотенце и вытер лицо. На полотенце остались следы шашлычного соуса и крупная рыбья чешуя. Неужели мы еще и рыбу ели? Или меня целовал какой-то рыбообразный пришелец? Этакая русалка с тремя титьками...

— Эй, человек! — позвал из-за спины Василий. — Нам еще капу-сточки квашеной! И не надо мяса и черной икры — у меня все это в огороде растет. А квашеную капусточку не вырастишь...

«Вот тебе и деревенщина», — подумал я. Сыт Василий деликатесами по горло, а капусту квасить руки не доходят... Точнее, не оттуда растут, не напрасно его кличут Василий Пятое Колесо К Телеге.

Невольно вспомнилось о пятой ноге Барбоса, но воспоминание было нечетким, размытым и воспринималось на удивление спокойно. Будто стояла у меня в сознании заслонка, напрочь заблокировавшая жуткое воспоминание, и я не испытывал желания ее открывать.

Я развернулся на табурете и посмотрел на мир трезвыми глазами и просветленным соком мариники взором.

Был ранний вечер. Территория Луна-парка кишела пестрой толпой весело галдящих пришельцев немыслимых форм; со стороны гостиницы гремела музыка, то там, то здесь взрывались петарды, в синеющее небо с треском взлетали разноцветные шутихи, крутились карусели, степенно вращалось колесо обозрения, с дробным грохотом на стыках рельсов проносились болиды американских горок. В одном углу Луна-парка толпа дружно ахала, в другом — периодически взрывалась смехом. Над головами толпы плавали радужные, похожие на мыльные, большие пузыри: они кривлялись, строили рожи, изредка лопались, осыпая всех разноцветным конфетти, тающим на земле и одежде мигающими искорками.

Птеродактиля Ксенофонта на ограде не было. Скучно, наверное, стало, он и улетел, непременно сказав на прощанье сакраментальное: «Уйду я от вас...»

У двух сдвинутых столиков, за которыми ранее сидели какаду-оиды, расположилась компания разновеликих спрутов. Вели они себя тихо, но очень непоседливо: рьяно жестикулируя щупальцами, оживленно, как глухонемые, беседовали, меняясь в цветах по всему диапазону видимого и, как подозреваю, невидимого человеческому глазу спектра.

Пустовавший столик заняла пара длинных и худых пришельцев в черных фраках. Со спины они были похожи на очень высоких людей, но в профиль их инопланетное происхождение выдавали землистосерые лица и непомерно длинные, ниже подбородка, беспрестанно шевелящиеся мясистые носы. Попивая носами из высоких бокалов коктейли, они по-светски перебрасывались короткими фразами.

Из старого контингента летнего кафе остались только минотавры за своим столиком да субтильный Звездный Скиталец у стойки бара. Минотавры продолжали попивать из кружек нечто, похожее на пиво, и пускать дым из ноздрей и ушей, а Звездный Скиталец все никак не мог закончить трапезу. Кажется, я начинал понимать, почему он скиталец. Кому он нужен при таком сложении и рационе питания? С подобной конституцией какие маски ни надевай, в какие одежды ни рядись, на роду написано бесприютно скитаться по Вселенной, причем исключительно по задворкам.

Из толпы пришельцев, гуляющих по Луна-парку, на сидящих в летнем кафе бросали завистливые взгляды, но, несмотря на то что у бара сидели только я и Звездный Скиталец, никто к стойке не подходил. Неужели Звездный Скиталец настолько изгой, что с ним никто не решается сидеть рядом?

Я с любопытством посмотрел на Звездного Скитальца. Он сидел, склонившись к тарелке, и что-то бормотал. Я прислушался.

—...А еще я побывал на Нирване, — бубнил Звездный Скиталец. — Разумный мир Нирваны представлен единственным видом: Postqua-sifungi sapiens nirvanaei — эволюнт псевдогриба разумный нирванский. Тривиальное название дано на основе некоторых цитологических аналогий с организмами, относящимися к Царству грибов — Fungi. Этот вид можно считать единственным представителем органического мира Нирваны, не претерпевающим трансмутации и постоянно существующим только в гетеротрофной форме. При этом следует воздержаться от определения «является», поскольку, по заключению Института экзобиологии, вид искусственно препятствует своей трансмутации в аутотрофное состояние, в то время как имеются все предпосылки для такого метаморфоза. Особи вида Postquasifungi sapiens — существа бесполые. Способ их воспроизводства не имеет аналогов в космической биологии и получил название симбиозной репродукции, которая осуществляется путем симбиоза с видом Pseudomycota bigenericus (псевдогриб двуродящий). Общение особей Postquasifungi sapiens между собой происходит на основе интактильной гиперосмии (неконтактного сверхобоняния), при этом информационным носителем являются молекулы феромонов, продуцируемые так называемым «одорантно-речевым» органом, не имеющим аналогов в космической биологии по широте испускаемого диапазона. Обнаружение феромона происходит не хеморецептивно, как, скажем, воспринимают запахи органы обоняния большинства животных, а дистанционно, рецептивным полем...

Звездный Скиталец говорил так, будто общался с кем-то, но табурет рядом с ним пустовал. Неужели маразм крепчал не только среди жителей деревни Бубякино, но и среди пришельцев? Прав был шеф, балаган еще тот... Расскажи я ему о подобном по возвращении — в психушку упечет.

Я вспомнил о голубых глазах, мариновавшихся в стакане с олеумом — единственных, с кем мог беседовать Звездный Скиталец, — но стакана на стойке не приметил. Тогда я отклонился на табурете и за тощим Звездным Скитальцем наконец-то увидел собеседника, но не стакан с голубыми глазами в концентрированной серной кислоте, а Ля-Ля, сидящую на краю стойки. Как ни субтилен Звездный Скиталец, но ему удалось загородить собой не менее тщедушное подобие малайского долгопята-привидения. Два сапога — пара.

Ля-Ля весело болтала ножками и малюсенькой чайной ложкой черпала кашу из тарелки Звездного Скитальца.

— Я тоже люблю овсянку, — с милой женской непосредственностью отвечала она на заумные сентенции Звездного Скитальца.

Общение на полярных уровнях устраивало обоих: он нашел благодарную слушательницу своих повествований о звездных мытарствах, она — союзника гастрономических пристрастий. Этакая субтильная сладкая парочка. «Она его за муки полюбила, а он ее...»

— Извините, что вмешиваюсь, — сказал я, прерывая их нестыкую-щийся диалог. — Можно задать пару вопросов?

Бармен с непонятным неудовольствием посмотрел на меня из своего угла, и я впервые не увидел на его лице в меру угодливой улыбки. Надо же, все-таки его лицо не маска...

— Вас интересует мое путешествие на Нирвану? — с готовностью откликнулся Звездный Скиталец. — Вы там бывали или хотите побывать?

— Простите, молодой человек, — на всякий случай корректно извинился я, поглядывая на бармена, — но меня не интересуете ни вы, ни Нирвана. Я хотел поговорить с Ля-Ля.

Бармен выдвинулся из своего угла. Лицо у него стало хмурым.

— Ну, не знаю... — стушевался Звездный Скиталец.

— Вообще-то вежливые сапиенсы вначале здороваются, — нараспев протянула Ля-Ля.

Глядя на бармена, я удержался от колкости.

— Здравствуй, Ля-Ля.

— А с ним?

Ля-Ля указала ложечкой на субтильного Звездного Скитальца.

— А с ним я сегодня виделся.

— Да? — удивилось голубое подобие малайского долгопята-привидения.

Звездный Скиталец смущенно кивнул.

— Тогда и я здороваться не буду, — строптиво заявила Ля-Ля. — Мы с тобой тоже сегодня виделись.

— Когда? — настала очередь удивляться мне.

— Час назад. Когда вы с Василием пили, — указала она на столик, за которым Василий с фиолетовой амебой продолжали упражняться в песенном искусстве.

Имелось ли у амебы горло, не знаю, но Василий свое надсадил изрядно и теперь хрипел, после каждого куплета прочищая горло порцией самогона. Уму непостижимо, сколько он мог выпить.

Я представил, как Ля-Ля пыталась со мной поздороваться, когда я пребывал в бессознательном состоянии, и мне стало неловко. А затем представил, что Ля-Ля была не одна, и мне стало совсем нехорошо.

— Лия с тобой была? — тихо поинтересовался я, потупив взгляд.

— Была.

— И что она сказала?

— Ничего. Посмотрела на тебя, покачала головой и ушла.

— Вот черт! — рорвался я и стукнул кулаком по стойке бара.

Бармен подошел ближе, извлек из-под стойки секач и принялся большим пальцем проверять, насколько хорошо заточено лезвие.

— У нас не любят, когда местные начинают задираться, — хмуро сообщил он, не глядя на меня.

— Так я вроде бы ничего... — обескураженно пробормотал я.

— И я ничего, — кивнул бармен и указал секачом на столики. — Ты туда посмотри.

Я послушно оглянулся.

Троица минотавров развернулась на креслах и, набычившись, смотрела на меня налитыми кровью глазами. Периодически, со свистом, как из перегретых котлов, из их ноздрей и ушей вырывались струйки пара. Компания спрутов за двумя столиками перестала жестикулировать щупальцами, выкрасилась в единый грязно-серый цвет и теперь напоминала мрачную тучу, из которой зарницами надвигающейся грозы мигали большие белые глаза.

— Жить-то ты будешь, — многозначительно изрек бармен, — вопрос как?

— Понял, — поспешно закивал я. — Извините, если что не так.

— Извинение принимается, — оттаял бармен. — Живи. — Он спрятал секач под стойку, и на его лицо вернулась в меру угодливая улыбка. — Чего изволите-с?

Я неуверенно покрутил головой и все же рискнул:

— Если позволите, мне бы хотелось задать еще один вопрос...

Лицо бармена вновь помрачнело, но Ля-Ля его опередила:

— Задавай.

Я глубоко вздохнул, покосился на бармена и спросил:

— Ты не подскажешь, где сейчас Лия?

— Подскажу, — нараспев протянула Ля-Ля и хихикнула. — Она занята приготовлением к свадьбе.

Внутри у меня все ухнуло.

— А...

— А это будет уже второй вопрос, — жестко оборвал бармен, на-супленно глядя на меня.

— Понял, — махнул я рукой. Мне стало все равно, рубанет он секачом меня по темечку или нет. Может, и к лучшему, если бы рубанул. — Ухожу...

Я слез с табурета.

— Правильно, — согласился бармен. — Топай.

— Злые вы, пришельцы, — сказал я на прощанье словами птеродактиля Ксенофонта, но удовольствия при этом не получил. Пусто было на душе. И одиноко.

Я отошел от стойки бара и влился в разношерстную толпу пришельцев, зачастую настолько диких форм, что ирреальность происходящего невольно ориентировала сознание на восприятие праздника как костюмированного карнавала. Разнообразные ракообразные, моллюски, млекопитающие, яйцекладущие, живородящие, двоякодышащие и прочие моноцефалы, бицефалы, полицефалы и даже безголовые перебрасывались репликами, выстраивались в очереди на аттракционы, совсем по-земному жевали жвачку, ели мороженое, шутили, смеялись, и во всей этой пестрой многоликой толпе ощущалось приподнятое настроение большого праздника, объединяющего всех и вся в веселой круговерти. Чужие здесь не только ходили, как гласила табличка на входе в Луна-парк, но и развлекались. Один я был неприкаянным и безрадостным. Чужим среди чужих.

— Лечу! — победно донеслось откуда-то сверху. — Я ле-чу-у-у!..

Я поднял голову и увидел парящего над Луна-парком на крылатом велосипеде старика Дитятькина. Пригнувшись к рулю, он с натугой давил на педали, с упорством первого воздухоплавателя преодолевая сопротивление воздуха. Обтянутые вощеной папиросной бумагой крылья трепетали, жиденькая борода Дитятькина развевалась за плечами, парусиновый пиджак и брюки с бельевыми прищепками на голенях надувались встречным ветром, но велосипед продвигался вперед очень медленно. Летел Дитятькин невысоко, метрах в пятнадцати над головами толпы, однако внизу ветра не ощущалось, и, судя по одеждам пришельцев в подвесных гондолах колеса обозрения, ветра на пятидесятиметровой высоте тоже не было. Как будто старик летел в каком-то ином пространстве, а здесь присутствовало только его отражение. Чудеса инопланетной техники... Говорил мне что-то об этом Карла, но я так и не понял сути технологии.

— Как бы не свалился... — услышал я знакомое басовитое ворчание. — Как бы не разбился...

Протискиваясь сквозь толпу, по земле вслед за стариком Дитятькиным следовал пухлый мальчишка Кудесников. Глаз с парящего в вышине старика он не сводил.

— Вы таки достали дрынобулу? — спросил я.

Мальчишка досадливо отмахнулся и продолжил свой путь сквозь толпу, активно орудуя локтями и виляя толстым задом.

Интригующая тайна дрынобулы пробудила во мне любопытство, я попытался следовать за мальчишкой, но вскоре застрял в толпе и потерял Кудесникова из виду. То ли локти у меня были не такие острые, то ли задом не умел вилять, но меня основательно зажало между усеянным крупными шипами панцирем дородного трехметрового звероящера с непропорционально маленькой змеиной головкой и выкрашенной в нежно-розовый цвет металлической бочкой на гусеничном ходу, с торчащими на консолях динамиками и телекамерами. Панцирь и устрашающие шипы звероящера были теплыми и мягкими, как подушка, зато нежно-розовая металлическая бочка оказалась холоднее льда, и ее борта покрывала изморозь.

— Прощу прошения... — басили динамики бочки, и внутри нее гулко булькало. — Прошу прощения...

— Извините... Извините... — противным дискантом вторила бочке змеиная голова звероящера.

Я терпел, молчал и аккуратно, чтобы не попасть под гусеницы бочки, передвигал по земле ноги, следуя за движением толпы. Левый бок начал леденеть, но правому боку пришлось еще хуже. Звероящер обильно потел и вонял чесноком. Подозреваю, что без соединений мышьяка в поте звероящера не обошлось.

Минут через пять толпа начала редеть, и я сумел выскользнуть из тисков вонючего звероящера и ледяной бочки на гусеничном ходу.

Морщась от пропитавшего одежду чесночного запаха, я принялся растирать окоченевшую левую руку и не сразу увидел, что меня вынесло к аттракциону «Пещера Ужасов». Это был шатер, добротно закамуфлированный под естественную скалу с круглой дырой входа, в которой клубился беспросветный мрак. Служитель зазывал посетителей в пещеру, но никто не отваживался. Освободив проход, пришельцы стояли слева и справа от пещеры и смотрели на вход, ожидая возвращения очередного любителя острых ощущений.

Наконец он показался, и я с удивлением узнал шерстистого знакомца о трех руках. Он шел медленно, ходульной походкой, копна волос на теле стояла торчком, все три руки висели, будто парализованные, невидящие глаза были похожи на огромные нарисованные плошки. О беспредельности ужаса, который он познал в пещере, можно было только догадываться — от него не спасла и изрядная анестезия самогоном.

Служитель придержал волосатика за руку, дал что-то понюхать раз, другой. Только после третьего вдоха волосатик вздрогнул, безумно завращал глазами, замахал руками. По копне вздыбившихся волос загуляли разряды статического электричества.

— Кто еще желает? — воззвал к толпе служитель. — Есть смельчаки?

Толпа дрогнула и начала рассасываться.

— Неужели нет желающих? Мы предлагаем самый качественный ужас во Вселенной, без всяких дураков! Ну, кто решится?

Желающих насладиться «самым качественным ужасом во Вселенной» по-прежнему не находилось.

— Я понимаю, что среди вас нет первопроходцев, исследователей и первооткрывателей, понимаю, что на праздник прибыли рядовые самаритяне из разных уголков различных галактик, но неужели вы ни разу не желали ощутить ледяное дыхание открытого космоса или испепеляющий жар тысячи солнц? — Служитель прошелся взглядом по толпе и неожиданно указал пальцем на меня. — Вот вы, например?

— Спасибо, но я недавно повидал весьма качественный ужас и больше не хочу, — сказал я.

— Вы? — изумился служитель. Он внимательно посмотрел на меня и безапелляционно заявил: — Вы в пещеру не входили!

— Не входил, — согласился я. — Я видел ужас в другом месте.

— И что это за ужас? — саркастически искривил губы служитель. — Более качественного ужаса, чем у нас, вы не найдете.

— Один местный пес показал мне свою пятую лапу, — сказал я и содрогнулся. Нет, я не вспомнил, какой из себя была пятая нога Барбоса, — одного воспоминания о воспоминании хватило, чтобы тело покрылась гусиной кожей.

Служитель на мгновение растерялся.

— О! — с уважением сказал он. — Это да. Это настоящий ужас. — Его тоже передернуло. — Снимаю шляпу перед вашим мужеством... Редко кто после этого остается в рассудке...

Он снял цилиндр, поклонился, и я увидел на плешивой голове такие же рожки, как у Карлы. Плешь, кстати, была точно такой.

Надев цилиндр, служитель потерял ко мне интерес, отвернулся и вновь обратился к толпе заученными словами.

— Самый ужасный ужас кроется в этой пещере! — нараспев, подвывая, вещал он. — Есть смельчаки, готовые испытать его на себе?!

Волосатик почти пришел в себя и стоял, приглаживая тремя руками топорщившиеся на теле волосы.

— А дай я! — неожиданно заявил он. — Еще лазок!

— Вам хватит! — заявил служитель. — Вы три раза побывали.

— А я все лавно хочу! Еще лазок! — загорелся картавый пришелец.

Служитель попытался удержать его за руку, но волосатик ловко вывернулся и бросился в пещеру. Толпа ахнула и подалась вперед.

Я посмотрел на зевак, на беспросветно черный зев «Пещеры Ужасов», пожал плечами и зашагал прочь, выбирая, где толпа пореже. Адаптироваться к виду пришельцев я адаптировался, но их развлечений не понимал. Скажи кто-нибудь неделей раньше, что при встрече с пришельцами я вместо налаживания контактов буду жрать с ними самогон да совокупляться блендишным способом, я бы рассмеялся. Здесь не дурдом, хуже дурдома. На какой основе с такими пришельцами контакт устанавливать? На основе математики, которая, как утверждает Поярков, является абсолютным языком для всех разумных Вселенной? Допустим, нарисую я графическое объяснение теоремы Пифагора и буду утверждать, что «пифагоровы штаны на все стороны равны». А они будут хохотать до колик в животах и пальцами у висков крутить. Как штаны могут быть равны, когда нарисованные штанины разновеликие?!

Вдоль трассы американских горок толпа была совсем редкой. Болиды с ужасающим грохотом проносились по рельсам, трассу раскачивало, и «рядовые самаритяне» старались держаться от американских горок подальше. Странно, в общем-то — как с качелей улететь с выкидоном в неизвестность, так пожалуйста, будьте любезны, а тут...

Я остановился у лотка, на котором были расставлены стаканчики с бесплатным, как и все здесь, мороженым, хотел взять стаканчик, да так и застыл с протянутой рукой. А не напоминаю ли я тех самых пришельцев, которые при виде пифагоровых штанов катаются по земле в пароксизме смеха? Быть может, я сейчас прохожу какой-то мудреный тест на разумность и не могу понять, что за «штаны» мне демонстрируют?

Кто-то затеребил за рукав, я обернулся и увидел оливково-коричневую гигантскую сколопендру. Половина длинного сегментарного тела вытянулась над землей и пританцовывала на многочисленных губоножках, другая половина приняла вертикальное положение, так что приплюснутая голова с десятком маленьких черных глаз у основания мелко подрагивающих антенн была на уровне моей.

— А позолоти ручку, милок, я тебе всю правду расскажу, — предложила сколопендра. — Что было, что есть, что будет, ничего не утаю.

Губоножки вертикальной части сколопендры беспрестанно шевелились в воздухе, громадные ногочелюсти двигались не в такт словам. Как будто сколопендра хотела меня схватить и зажевать. Милое создание...

Я тупо посмотрел на ее губоножки, на ногочелюсти, заглянул в темные неподвижные глаза. По рельсам с грохотом промчался болид американских горок и привел меня в чувство.

— Тут все бесплатно, — нашелся я, надеясь, что сколопендра прекратит цыганить и уберется восвояси. Не верил я в кровожадные наклонности пришельцев, однако вид сколопендры не внушал симпатии.

— Тогда плюнь на руку, — неожиданно предложила сколопендра, протягивая ко мне сразу несколько губоножек с повернутыми вверх узкими то ли ладонями, то ли ступнями.

Я подумал. Темнота глаз сколопендры была сродни темноте зева «Пещеры Ужасов», и от их пристального неподвижного взгляда тянуло холодом оружейного дула. Десятков оружейных дул.

Пришлось плюнуть. Жалко, что ли, если пришелец столь убедительно настаивает?

Плевок не долетел до протянутых губоножек пару сантиметров, завис в воздухе, сплющился, а затем с сухим характерным потрескиванием закристаллизовался в ледяную монету. Сколопендра приподняла ледышку повыше, из ее глаз выпрыгнули тоненькие рубиновые лучики, быстро почеркали по ледышке, будто сканируя, и исчезли.

— Да ты, милок, живородящее млекопитающее, — констатировала сколопендра, — вспомогательного пола в воспроизводстве двуполого примата. Аэробное голозойное гетеротрофное животное. Абориген туземной цивилизации на краю галактики Milky Way. Гм... Вроде бы сапиенс...

— Вроде бы, — усмехнувшись, согласился я. — Уже и сам сомневаюсь.

— А зовут тебя, милок, — не обратив внимания на мое замечание, продолжала сколопендра, — Сергей Владимирович Короп, и твои параметрические данные и психологический портрет занесены в реестр кандидатов в миракли окраины галактики Milky Way под оперативным псевдонимом «Чадо».

— Кандидатом в миракли? — удивился я. — Миракль, это что — чудотворец? Чудотворец Чадо... Звучит!

Я рассмеялся, но затем вспомнил апатичного миракля, с феерическим «выкидоном» стартовавшего в далекий космос с карусели, и меня передернуло. Мираклем в виде желе быть не хотелось.

— Быть или не быть, милок, тебе мираклем, это бо-олыиой вопрос, — покачала головой сколопендра.

— Что ты тогда за предсказательница?

— Только сапиенсы туземных цивилизаций полагают, что будущее зависит от должности, — не согласилась сколопендра. — Кем бы ты ни был по должности, по своей сути ты останешься тем, кем есть. Твое будущее здесь, — ткнула она меня губоножкой в грудь, и у меня заболело сердце, будто в него ткнули ледяной иглой. То ли совпадение, то ли она проделала со мной то же самое, что и со слюной, но в щадящем режиме. Либо... О естественной причине, почему закололо в сердце, я не желал думать.

Сколопендра закрутила головой, будто принюхиваясь, хотя ноздрей у нее не было.

— Ты, никак, милок, в нечистую силу веришь? — спросила она.

— После встречи с тобой уже ни во что не верю, — поморщился я. — В особенности в разумных пришельцев.

— Зачем тогда чесноком натерся?

— Не я натерся, это меня звероящер в толпе обгадил.

— Ах, вот в чем дело, милок... Отойдем-ка от лотка подальше, чтобы мороженое нейтрализатором не забрызгать.

Сколопендра подхватила меня под локоть и провела метров десять вдоль трассы американских горок. Мимо с грохотом промчался болид, в котором растекшийся по сиденью серо-зеленый пришелец с круглыми белыми глазами душераздирающе выл на одной ноте, будто несся навстречу нечто такому, что хуже смерти. Вой мог означать и высшую степень восторга, но меня от такого восторга мороз продрал по коже.

— Не обращай, милок, внимания, — сказала сколопендра, придержав меня за локоть. — Мало ли кто как выражает свои эмоции.

Она глянула вверх и прищелкнула губоножками, как пальцами. К нам подплыл радужный воздушный пузырь, посмотрел на меня нарисованными глазами, сморщил нарисованный нос и лопнул, окропив тающим на одежде разноцветным конфетти. Запахло озоном, и чесночный запах пота звероящера исчез.

«Универсальный одоратор», — сообразил я. Мало ли чем от какого пришельца воняет...

— Так как, милок, — вновь на цыганский манер принялась обрабатывать меня сколопендра, — будущее хочешь знать али прошлое осознать?

— Свое прошлое я и без тебя знаю.

— Знание и осознание, милок, разные понятия.

— Ой ли? — фыркнул я.

— Было бы одно и то же, не было бы двух слов, — назидательно заметила сколопендра.

— И что же мне в своем прошлом нужно осознать? — скептически поморщился я.

— Кем ты был и кем стал, — сказала сколопендра. — А когда поймешь, кем стал, тогда и будущее перед тобой откроется.

— Светлое и лучезарное, — скептически продолжил я и передразнил: — А пока будет у тебя, милок, счастье, а будет и несчастье.

Сколопендра неопределенно повела головой, взгляд темных глаз потускнел.

— М-да... — разочарованно протянула она. — Ошибся Карла, не созрел ты еще. Рано тебе претендовать в миракли.

— Не очень-то и хотелось.

— Темнота... Не понимаешь, что теряешь.

Я знал, что потерял, но признаваться в этом какой-то сколопендре не собирался. Я себе не отваживался признаться. Не имело это никакого отношения к мираклям и Дню Пришельца.

Сколопендра начала пятиться, опускаясь на все ноги.

— Дам тебе совет, Сергей Владимирович Короп, — сказала она, отбросив фривольное «милок». — Прокатись на американских горках, авось обрящешь, что потерял.

Сколопендра развернулась и настолько стремительно юркнула в толпу, что мгновенно скрылась между ногами пришельцев. Да, будь у меня тысяча ног, тоже бы бегал, как... Гм... Если бы в ногах не запутался.

За спиной с грохотом пронесся очередной болид американских горок, я обернулся и проводил его взглядом. Скорость была сумасшедшей, рельсы ходили ходуном, арочные мачты, к которым крепилось полотно подвесной дороги, сотрясались крупной дрожью. Не напрасно пришельцы старались держаться подальше от американских горок. Если болид сорвется с рельсов, то не желе из пассажира будет, а первоклассный фарш.

В сердце снова кольнуло, и я потерянно оглянулся, ища глазами сколопендру, которой давно след простыл. Что она имела в виду?! Не верил я в предсказания гадалок, пусть и в виде гигантских инопланетных сколопендр, — прослушал в свое время спецкурс «Принципы психологической обработки клиента гадалками, предсказателями, медиумами и астрологами». Желающий быть обманутым да будет обманут. Знал я, как напускается туман на витиеватые предсказания, когда «казенный дом» может оказаться как тюрьмой, так и дворцом бракосочетания, знал, как ненавязчивыми завуалированными вопросами по мимике клиента определяется, женат он или нет, имеются ли у него дети, какого пола, возраста... Мечтает ли клиент о неземной любви или о продвижении по службе... Знал я все это. Хорошо знал.

Но сердцу не прикажешь...

Что-то с американскими горками было не так. На первый взгляд они ничем не отличались от аналогичного аттракциона любого земного Луна-парка, и все же в них было что-то необычное. Карусель, с которой совершил «выкидон» в неизвестность апатичный миракль, также по виду ничем не отличалась от обычной земной карусели, поэтому я был уверен, что ни один из аттракционов не обходится без этакой «изюминки».

Болиды с грохотом проносились по рельсам, ныряли с горок, закладывали крутые виражи; пришельцы в болидах орали инопланетным благим матом то ли от ужаса, то ли от восторга; я наблюдал за ними и никак не мог понять, в чем заключается «изюминка» для пришельцев и подвох для меня. Зато когда перевел взгляд на медленно вращающееся колесо обозрения, то почти сразу разгадал его секрет. По мере того как гондолы поднимались все выше, пришельцы то в одной, то в другой гондоле взрывались восторженными криками и начинали показывать вниз разнообразными конечностями: руками, псевдоподиями, крыльями, щупальцами, ластами. Затем на некоторое время затихали, но стоило гондоле подняться метра на два выше, как все повторялось, будто внизу каждый раз открывалась все новая и новая панорама. Очередной выверт технологии отражений...

Я снова посмотрел на американские горки и наконец-то заметил «изюминку». Каплеобразные болиды были разного цвета, однако из-за бешеной скорости, вибрации, дикого грохота и воя их раскраска нивелировалась до такой степени, что цвет привлекал внимание в самую последнюю очередь. Именно цвет болидов и выдал секрет американских горок. Проходя на огромной скорости под арками крепежных мачт, болид менял цвет, а когда я внимательно вгляделся, то понял, что на самом деле меняется не цвет, а сами болиды вместе с пассажирами. Как будто в арке крепежных мачт стояла невидимая мембрана, в которую с одной стороны входил один болид с пассажиром, а с другой стороны, синхронно с первым болидом, выходил новый с иным пассажиром. Куда же пришельцев забрасывает и откуда они потом выныривают?

Наблюдение и анализ — основа любого научного исследования, и уфология в этом не исключение. Поэтому я попытался вначале собрать как можно больше статистических данных на основе наблюдения, чтобы потом сделать первичный анализ.

Я выбрал желто-зеленый болид и принялся за ним наблюдать с самого старта. Исчезнув после разгона в первой арке, он появился из нее же после того, как оттуда с интервалом в три минуты выскочило четыре других болида. Из второй арки он появился после восьми болидов, из третьей — после пяти болидов, из четвертой — после шести. Вторым болидом, за которым я пронаблюдал, был серебристо-стальной. Исчезнув в первой арке, он появился из нее после трех болидов, из второй — после девяти, из третьей — после двух, из четвертой — после пяти. Я пронаблюдал еще за несколькими болидами все двенадцать арок и понял, что математической логике их исчезновение-появление не поддавалось. В этом Луна-парке вообще ничто не поддавалось никакой логике — ни аттракционы, ни поведение пришельцев... ни мое собственное поведение. Вокруг бурлила толпа пришельцев из многих галактик, а я спокойно, не обращая на них внимания, пытался вывести алгоритм исчезновения-появления болидов американских горок сквозь телепортационную мембрану. Дурдом полный. Или полная адаптация к дурдому?

Все же кое-что я выяснил. Во-первых, болиды появлялись из тех же мембран, в которых исчезали, то есть геометрия земного пространства не искажалась. Не бог весть что, но и на том спасибо. Во-вторых, рано или поздно, но болиды приходили к финишу, и из них выбирались пришельцы. Кто вел себя весело и жизнерадостно, кто — спокойно и уравновешенно, а кое-кого служителям приходилось вынимать, и эти имели такой вид, будто не катались на американских горках, а посетили «Пещеру Ужасов». Но все были целыми и невредимыми.

И почему сколопендра посоветовала прокатиться на американских горках, а не на колесе обозрения? Там вроде бы попроще... Я с тоской посмотрел на колесо обозрения и побрел занимать очередь на американские горки. Не знаю, получится ли обрести то, что потерял, но пренебрегать призрачным шансом не стоило. А вдруг?

— Один желаете прокатиться или с кем-нибудь вдвоем? — поинтересовался служитель, когда подошла моя очередь.

— Один.

— Приложите палец по центру, — протянул мне служитель черный пластиковый квадрат, похожий на дискету.

— Какой? — смешался я.

— Любой.

Я ткнул указательным пальцем в дискету.

Служитель посмотрел на нее и затараторил:

— Млекопитающее органического состава, аэродышащее кислородно-азотной смесью. Допустимые температурные пределы в течение получаса: от минус пятнадцати до плюс тридцати пяти градусов по местной шкале. Допустимые нагрузки: от невесомости до кратковременных трехкратных от обычной силы тяжести планеты обитания. Рекомендуется максимальная защита от радиационного излучения. Местный ритуал проводов... Так, это уже для меня. Я правильно зачитал резюме, ничего не перепутал? Бывают, знаете ли, сбои...

— Человек и большие нагрузки выдерживает, — буркнул я, пытаясь представить ритуал проводов. Под фанфары, что ли? Экспресс-анализ жизнедеятельности моего организма меня нисколько не удивил — буквально перед этим сколопендра проделала нечто подобное.

— В нашем аттракционе не предусмотрены экстремальные нагрузки на пределе выживания, — снисходительно пояснил служитель. — Так вы согласны с предложенными критериями вашей жизнедеятельности? Если нет, буду вынужден отстранить вас от поездки.

То, что на американских горках придется испытывать невесомость и перегрузки, меня не удивило, а вот то, что будет бросать и в жар, и в холод, оказалось новостью. Да еще защита от радиации... Я поежился, но кивнул. Не я первый, не я последний.

— Да или нет?

— Согласен.

— Тогда прошу.

Служитель подвел меня к двухместному болиду, усадил в кресло, застегнул на груди ремни безопасности и вставил дискету в щель на передней панели болида. Красный огонек на панели погас и замигал зеленым светом.

— Удачной поездки, — пожелал служитель, и болид начал медленно подниматься на стартовую горку.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Храни вас Господь, — сказал служитель, снял цилиндр и склонил плешивую голову с уже знакомыми мне рожками-антеннами.

Меня покоробило. Вот так проводы под фанфары!

— Э... — заерзал я на сиденье, пытаясь расстегнуть ремни безопасности. — А вы в ритуале ничего не перепутали?

— Никак нет. Согласно инструкции.

Служитель перекрестил меня свободной рукой. Другой рукой он прижимал цилиндр тульей к сердцу.

— Тогда не надо! — задергался я на сиденье. Защелки на ремнях безопасности оказались с секретом и не хотели расщелкиваться.

Из динамика на панели грянул похоронный марш, болид на мгновение застыл на вершине стартовой горки, а затем начал разгон, скользя вниз по рельсам с ускорением свободно падающего тела. С кристальной ясностью стали понятны «возвышенные» чувства серозеленого пришельца, вывшего из болида на одной душераздирающей ноте, и я дико заорал.

Арка первой крепежной мачты приблизилась со скоростью курьерского поезда, болид нырнул в нее... и наступила кромешная тьма и глухая тишина. Не было видно ни зги, не слышно ни стука колес, ни моего вопля. Ни похоронного марша. А потом я понял, что кроме тьмы и тишины здесь была полная неподвижность, будто я со всего маху влетел в черную вязкую смолу и мгновенно закаменел в ней, как букашка в янтаре. Я не мог двинуть ни рукой, ни ногой, не дышал, и только сознание продолжало функционировать.

Как-то сразу нахлынула полная успокоенность и появилась отстраненная мысль, что это все. Вот такая она, смерть...

— Почему он так дико орал? — спросил из темноты голос Карлы.

— Я заменила мелодию «Прощание славянки» на похоронный марш, — едко ответил голос Лии.

— Зачем?

— Чтобы яснее проявились его эмоциональные критерии.

— Садистка! А еще вроде бы с ним...

— Не твое дело! — оборвала Лия. — А если его кандидатуру не утвердят?

— Тогда ты никогда с ним больше не увидишься, — сказал Карла. — Но и в этом случае не стоило так жестоко шутить.

— Если утвердят, за год адаптационного периода много воды утечет, — не согласилась Лия.

— Да, бабник он еще тот... — понимающе вздохнул Карла и тут же круто переменил тему: — Не нравится мне, как он себя ведет. Будто всю жизнь с пришельцами якшался и другая жизнь ему неизвестна. А еще уфолог... У настоящего уфолога руки бы тряслись при виде пришельцев.

— А кто приказал его бздыней накормить? — фыркнула Лия. — Чтоб бедненького уфолога кондрашка не хватила?

— Н-да, перекормила его Кузьминична... — сказал Карла. — Придется теперь при обсчетах корректирующую поправку вводить...

«Лия! Ли-ия!!!» — заорало все мое естество, но из горла не вырвалось ни звука.

И все же меня услышали.

— Ты что, включил обратную связь? — возмутилась Лия. — Зачем?

— Я не такой садист, как ты, — сказал Карла. — Пусть слышит. Может быть, что-то пойм...

Голос пресекся на полуслове, будто отключили звук.

«Лия! Лиечка!!!» — продолжал беззвучно взывать я, но тишина была мертвой. Затем появилось неприятное ощущение, словно в голове активно забегали насекомые, щекоча лапками извилины мозга, и я умолк. Зачем они копаются в моей голове, что им надо?!

Темнота и тишина оборвались так же внезапно, как и наступили. В лицо ударил тугой ледяной ветер, пахнущий горячей серой, и я увидел, что по-прежнему мчусь в болиде по рельсам, но аттракцион находится не на пустыре в деревне Бубякино, а у черта на куличках почти в прямом смысле слова. Если бы не подслушанный в темноте разговор, то после проводов под похоронный марш определенно бы решил, что попал в геенну огненную. Хоть и неверующий.

Рельсы вытянулись в прямую бесконечную магистраль, повисшую в воздухе между черным студеным небом и пышущей жаром землей, испещренной тектоническими разломами с кипящей магмой. Багровый свет магмы заливал окрестности, отражался в низких холодных облаках; жар магмы нагревал болид снизу, а сверху его остужал ледяной ветер. Нечто подобное, наверное, можно наблюдать на Европе, спутнике Юпитера. Видел я снимки американского зонда: диск планеты, затянутый кучевой облачностью азотной атмосферы, сквозь которую обширными багровыми пятнами просвечиваются области активной вулканической деятельности. После публикации снимков появилась гипотеза, что в этих областях на поверхности Европы возможна зачаточная жизнь.

Я попытался разглядеть на темных участках поверхности эту самую зачаточную жизнь и увидел какие-то колеблющиеся тени. Но определить в сумеречно-багровом свете, жизнь это или сернистые испарения, так и не смог. От серы першило в горле, слезились глаза. Жар снизу и холод сверху вызывали ощущение, что я нахожусь в микроволновой печи в виде торта с мороженым — тесто печется, а мороженое не тает. Когда служитель приводил предельные температуры среды, краткосрочно допустимой для нормальной жизнедеятельности человеческого организма, я никак не думал, что эти пределы будут проявляться одновременно. Блин, да когда же это кончится?!

И тут я увидел конец казавшейся бесконечной магистрали, и не было в конце пути ни арки крепежной мачты, ни темного, как вход в «Пещеру Ужасов», пятна телепортационной мембраны. Рельсы обрывались, и все.

Болид на полном ходу пронесся к месту обрыва, я напрягся, готовясь к падению в бездну... но вместо этого вновь оказался впечатанным в темноту, тишину и неподвижность. Никаких голосов в этот раз не было слышно, однако в голове снова возобновилось странное щекотание, только теперь казалось, что в черепной коробке сидит паук и плетет сеть из моих нейронов, завязывая узелки по своему усмотрению.

Я постарался абстрагироваться от навязчивой картины и осмыслить происходящее. И почему мне вдруг представилось, что в том месте, где рельсы обрывались над клокочущими магмой тектоническими разломами, должно быть темное пятно телепортационной мембраны? В арках крепежных мачт аттракциона никаких темных пятен не было...

Мир взорвался красками Луна-парка в Бубякино, шумом и гамом празднования Дня Пришельца, и я перевел дух. Я снова был на Земле и, кажется, начинал понимать суть аттракциона. Двенадцать арок, двенадцать путешествий по галактическим мирам с приемлемыми для человека условиями. Ознакомительный период... Стали понятны и непонятные ранее интервалы между исчезновением-появлением болидов. У каждого пассажира индивидуальная программа галактического вояжа, а в мирах, куда они попадают, разная длина магистрали, разное время пребывания.

С диким грохотом натуральных американских горок, болид пронесся по рельсам, заложил крутой вираж и канул в арку второй крепежной мачты.

В этот раз к темноте, тишине и неподвижности я отнесся спокойно и уже не обращал внимания, что там шебаршит в моей голове. Другое удивляло: откуда у меня появилось столь четкое понимание сути аттракциона? И потом — что значит «ознакомительный период»? Это явно не мои мысли, не мои слова!

В глаза ударил дневной свет, и болид вынес меня на холмистую местность, беспорядочно заваленную синими гладкими бревнами, будто тут занимались крупномасштабной заготовкой древесины, но внезапно налетел ураган и расшвырял штабеля. То здесь, то там в небо вздымались отвесные замшелые утесы, их вершины терялись в черных облаках, сквозь которые кое-где проглядывало яркое фиолетовое небо. Вояж продолжался. Продолжались и обещанные Карлой «незабываемые впечатления». Или «незабываемые впечатления» мне кто-то другой обещал, а Карла гарантировал напряженный день?

Если в предыдущем мире трасса была прямой, как стрела, то здесь рельсы петляли между нагромождением бревен, болид закладывал крутые виражи, падал в низины, как на настоящих американских горках, с разгону взбирался на склоны холмов, чтобы вновь с головокружительной скоростью устремиться вперед. На крутых виражах перегрузки были значительными, но при подъемах на холмы они практически не ощущались, и я заподозрил, что сила тяжести здесь значительно меньше, чем на Земле. Что и подтвердилось, когда я увидел падающее с утеса бревно. Оно летело медленно, почти планируя, а когда достигло земли, не подпрыгнуло на других бревнах, а замерло, будто приклеившись. А когда я увидел второе «планирующее» с высоты бревно, то понял, что это такое. Это была хвоя, гигантская синяя хвоя, замшелые утесы были стволами циклопических сосен, а черные облака — кронами. Фиолетовый же цвет неба среди дня объяснялся тонким слоем атмосферы... Какого роста здесь тогда животные, если деревья такие?!

Прямо по курсу возвышался громадный холм из бревен-хвоинок, и на его склонах кто-то копошился. Заготовители древесины, что ли? Сейчас взберемся на холм и рассмотрим поподробнее...

Однако трасса неожиданно свернула вправо, огибая холм. И все же я увидел, кем были эти самые «заготовители древесины». Вдоль трассы двигались две параллельные шеренги громадных, размерами с мой болид, муравьев. Муравьи в шеренге, направлявшейся к холму-муравейнику, тащили на себе бревна-хвоинки, муравьи в шеренге, двигавшейся в противоположную сторону, шли налегке. В отличие от земных муравьев, передвигались они медленно, степенно, что при их росте и малой силе тяжести было неудивительно, но громадные жвала не внушали доверия. Оставалось надеяться, что болид имеет соответствующую защиту от нападения любых инопланетных тварей, иначе бы пришельцы, стартовавшие на аттракционе в Бубякино, приходили бы к финишу через одного. Интересно, если здесь есть люди, то какого они тогда роста при таких циклопических деревьях и гигантских муравьях?

Обогнув холм-муравейник и оставив его за спиной, болид заложил очередной вираж и вдруг начал резко тормозить. Из-под колес посыпались искры, а когда поворот закончился и болид выехал на прямой участок, я увидел, какие здесь люди.

На шпалах стоял пожилой человек обыкновенного роста в замызганных ватных штанах, такой же телогрейке и видавшей виды шапке-ушанке с оторванным ухом. Ногу в валенке он поставил на рельс, в одной руке держал большую плетеную корзину, а свободной рукой махал, словно пытался остановить попутку.

Отчаянно тормозя, болид замер от него в паре метрах.

— Наконец-то есть свободное место. А то все по два да по два ез-диют... — удовлетворенно пробурчал мужик, и я с изумлением узнал Хробака. А он каким образом тут оказался?!

— Ба, да это Сергий свет Владимирович! — признал и он меня.

— Здрасте... — скованно выдавил я.

— Здоров и ты будь, Сергий свет Владимирович! — кивнул Хро-бак. — Будь добр, мил человек, вынь дискету.

Я посмотрел на щель дисковода, на зеленый огонек.

— Каким образом?

— Тама из-под низу есть кнопочка.

Я пошарил рукой под панелью, нащупал кнопку и нажал. Дискета выпрыгнула на ладонь, на панели загорелся красный огонек.

— Вынул, — показал я дискету.

— Эт хорошо, — кивнул Хробак. — А то ногу бы с рельса убрал, и ты бы без меня поехал.

Он подошел к болиду, сел в свободное кресло, пристегнул ремни безопасности и поставил на колени корзину. Корзина была доверху заполнена мухоморами. Обычными, не гигантскими.

— Здесь собирали? — поинтересовался я.

— Гы-гы! — хохотнул Хробак. — Здесь такие мухоморы, что за неделю на твоей машине не объедешь. Из дому везу. Гостинец.

Я придирчиво окинул взглядом его одежду, ожидая, что от Хробака будет вонять, как от бомжа. Ничего подобного — старая заношенная одежда ничем не пахла. И на том спасибо.

— А что так по-зимнему одеты? Здесь вроде бы тепло... Или ночи холодные?

— Гы-гы! — снова оскалился Хробак. — Доедем до места, поймешь, почему так одет. Дай дискету.

Он основательно обслюнявил большой палец, приложил его к центру пластикового квадрата и поелозил.

— Теперь до места точно доберусь, — сказал он и вставил дискету в дисковод. — Поехали!

Болид тронулся с места и начал набирать скорость.

— Как вы сюда попали? — запоздало крикнул я против встречного потока воздуха.

Хробак то ли не расслышал, то ли не захотел кричать и досадливо отмахнулся.

Болид спустился с холма, взлетел на следующий и канул в кромешную темноту и неподвижность. Но отнюдь не тишину.

— Ты что себе позволяешь?! — гаркнул голос Карлы.

— Как — что? — ответил голос Хробака. — Еду в гости.

— Другого болида остановить не мог? Из тысячи выбрал именно этот, который... — Карла запнулся. — Кандидат нас слышит?

— Конечно, — ответил голос Лии. — У нас нет индивидуальной связи, только общая.

«Кандидат, это обо мне», — подумал я, но вмешиваться в разговор не стал. Не знаю откуда, но я знал, как здесь надо думать «про себя», а как — «вслух», не открывая рта, который при всем моем желании не открывался.

— Может, где-то и тысячи ездют, — сварливо возразил Хробак, — но по этой трассе это всего четвертый. А в первых трех по двое сидело...

— А мне какое дело! — взорвался Карла. — Правил не знаешь? Пропустить надо было!

— Ага! Может, по этой трассе больше никто не проедет, — не согласился Хробак. — Мне что, год здесь куковать? Раз в год предоставляется возможность съездить к другу в гости, так и тут начинают выговаривать... Уйду я от вас...

— Ты мне ксенофонтовские шуточки брось! — отрезал Карла. — Уйдет он... Никуда ты не денешься.

— А раз не денусь, тогда не мешай до места добираться.

— Ты хоть понимаешь, что безвозвратно поломал запрограммированный маршрут? — продолжал выговаривать Карла. — Куда его теперь вынесет и что за данные мы снимем по психоконтролю?

— Знамо дело, понимаю, — согласился Хробак. — Как не понимать... Авось не лаптем щи хлебаем, не чаи с Дормидонтом гоняем... Слышь, Карла, пропустил бы ты меня, а? — В голосе Хробака прорезались просительные нотки. — В Бубякино уже вечер, скоро аттракцион закроют, как тогда возвращаться? А я еще с другом пообщаться хотел...

— Да пропусти ты его, — вмешался усталый голос Лии. — Все равно ничего уже изменить нельзя.

— Не лезь не в свое дело, защитница! Из-за этого крюка, кандидат теперь четыре створа пропустит. Что мы за данные снимем, что за миракль получится? Еще один «...не лаптем щи хлебаем»?

— А получится ли вообще? — спросила Лия.

— Гм... Может, ты и права. Ладно, пусть едут...

В глаза ударил яркий свет, в лицо — морозный ветер пополам со снежной пылью. Болид мчался по заснеженной равнине, на которой редкой россыпью лежали странные белые глыбы, высотой с трехэтажный дом. Они были похожи друг на друга как близнецы и чем-то напоминали гигантские заготовки для снежной бабы. Просто из одного мира гигантомании да в другой... Страшно было представить, кто бы мог лепить таких снежных баб. Но страшно не было — с безоблачного неба ярко светило солнце, морозный воздух бодрил, а болид весело несся по прямой, как птица-тройка по российскому зимнему полю под Новый год. Эх, еще бы попутчик был другой...

Я покосился на Хробака и представил на его месте Лию. В полушубке, пуховом платке, раскрасневшуюся от мороза, смеющуюся...

Странно, а почему мы перенеслись из одного мира сразу в другой, минуя аттракцион в Бубякино? Ах да, маршрут изменился...

— Вот я и приехал! — прокричал Хробак, прикрывая лицо от ледяного ветра единственным ухом шапки-ушанки. — Теперь понял, зачем мне телогрейка?

Он нажал на кнопку под панелью, и ему в руку выпрыгнула дискета. Болид замедлил ход и остановился напротив белой глыбы.

— Привет, друг! — крикнул Хробак.

Снежная глыба зашевелилась, приподнялась над землей и открыла большие, как окна, льдисто-голубые глаза.

— Привет, друг! — эхом прокатилось над снежной равниной.

— Кто это? — изумленно спросил я, пытаясь разглядеть у глыбы какие-либо конечности. Конечностей у снежной глыбы не было, она просто приподнялась одним краем над снежной равниной, будто невидимый гигант сдвинул глыбу с места, собираясь прокатить ее, но затем передумал.

— Как кто? Мой друг. — Хробак расстегнул ремни безопасности и выбрался из болида, прихватив с собой корзину. — Наш человек, хоть и снежный.

Достали они с Василием меня «нашими человеками». Если к пришельцам в Бубякино еще можно было в переносном смысле применять слово «человек», то к снежной глыбе это никак не подходило. Разве что человечище. Снежный такой человечище.

— Ты мухоморов привез? — пророкотал снежный человечище.

— А как же! — Хробак поднял над головой корзину и потряс. — Как же без мухоморов? Али я не понимаю?

— Люблю мухоморы... — мечтательно отозвался снежный человечище. — Год не едал...

Еще один любитель мухоморов на мою голову. У них что, других развлечений здесь нет, как галлюциногены жрать?

— Спасибо, что подвез, — сказал мне Хробак. — Пока.

И зашагал к снежной глыбе.

Я растерялся.

— Эй, Хробак! — позвал я.

— Что? — обернулся он.

— А как же я?

— К нам хочешь присоединиться? Давай, вылезай!

— Нет, как я дальше поеду?

— Извини. — Хробак поставил корзину на снег и вернулся к болиду. — Совсем забыл.

Он достал из кармана дискету, подышал на нее и тщательно протер рукавом телогрейки.

— Послюнявь большой палец, — предложил он.

Я послюнявил.

— Теперь хорошо потри им по центру дискеты...

Я поелозил пальцем по дискете.

— Теперь с пути не собьешься, — удовлетворенно заверил Хробак и опустил дискету в дисковод.

«Если опять кто-нибудь в попутчики не напросится», — подумал я.

— Скоро ты там? — пророкотало над равниной. — Чего возишься?

— Уже иду! — отозвался Хробак.

На панели загорелся зеленый огонек, и болид тронулся с места.

— Счастливо! — крикнул мне в спину Хробак.

— И вам того же, — не оборачиваясь, кивнул я. Не знаю, услышал Хробак или не услышал, но меня нисколько не волновало, что у него там за «счастье» со снежным человечищем да под мухоморы.

Болид набрал скорость, и я понесся по заснеженной бескрайней равнине, по которой, как только теперь заметил, степенно перемещались белые глыбы. Паслись они здесь, что ли? Тогда чем питались? Неужели снегом? Или просто неприкаянно бродили? Этакое брожение снежных человечищ...

Люблю каламбуры, но сейчас словотворчество не доставило удовольствия, так как я начал потихоньку замерзать. Мороз только поначалу бодрит, а затем... Легкая осенняя куртка не лучшая одежда по зимней погоде да при ледяном ветре в лицо, а лента стальной магистрали все тянулась и тянулась, и не было ей конца. Что там говорил служитель об экстремальных условиях выживания? Непохоже на допустимые значения жизнедеятельности... Как и на ознакомительный период. Бескрайняя равнина с бродящими по ней снежными человечищами тянулась и тянулась, и ничего вокруг не менялось. Для ознакомления с этим миром при таком морозе хватило бы и пары минут, чтобы сохранить приподнятое воспоминание о птице-тройке, мчащейся по заснеженному полю, а так... «Птица-тройка» превратилась в ледяную камеру пыток.

Промерзший, я похолодел еще больше. Маршрут-то изменился, и неизвестно, сколько времени здесь придется пробыть! Для полного счастья не хватало, чтобы в следующий раз меня забросило в мир, непригодный для нормальной жизнедеятельности «млекопитающего органического состава, аэродышащего кислородно-азотной смесью».

Превратиться в сосульку я все-таки не успел. Но когда очутился в межпространственной темноте и неподвижности, не осталось ни одной мысли, кроме элементарного желания согреться. Чисто животного желания. Не интересовало меня, кто снова копается в моей голове и что он там настраивает, — всеми фибрами души я ждал, когда болид снова окажется на рельсах аттракциона в Бубякино, где я смогу наконец растереть озябшие руки и размять ладонями заиндевевшее лицо.

Но выбросило меня не в Бубякино. Из-за своеволия Хробака маршрут изменился, и то ли по этой причине, то ли Карла уловил мое жгучее желание и помог, но я очутился в очередном мире.

Здесь было не просто тепло, а парко, как в бане. Будто по заказу. Воздух был насыщен терпкими испарениями доисторического леса, какофонией стрекота и писка, доносившейся из чащи гигантских хвощей и папоротников. Прямая, как просека, рельсовая колея по плавной дуге спускалась вниз, а затем так же плавно взбиралась вверх, создавая ложную перспективу, будто доисторический лес расположен внутри сферы. А может, так оно и было на самом деле — что мы знаем о Вселенной, где человек бывал, кроме Луны? То-то и оно...

Я растер окоченевшие руки, вдохнул полной грудью и почувствовал, что начинаю согреваться и приходить в себя.

Лес жил своей жизнью: из его глубины квакало, чавкало, шуршало, стрекотало, утробно ухало, изредка где-то далеко кто-то трубно, как пароход, гудел. В просеке над рельсами висела легкая дымка тумана, с огромных листьев папоротников, склонившихся над дорогой, срывались теплые капли конденсата. Ветра не было, и болид, словно сжалившись надо мной, катил по рельсам медленно, так что встречного потока воздуха практически не ощущалось.

Разомлевший от тепла и зачарованный дикой природой позднего палеозоя, я не сразу обратил внимание на одну странность. Болид медленно катил под гору, мимо проплывали похожие на гигантские свечи сигиллярии, тонкие, с разлапистыми кронами, лепидодендроны, кусты птеридосперма с огромными, как перистые опахала, листьями, однако низина нисколько не приближалась, и создавалось впечатление, что она постоянно смещается, оставаясь от меня на одном и том же расстоянии. Словно и лес, и магистраль находились на внутренней стороне вращающейся гигантской сферы, и болид скользил по рельсам, как белка в колесе. Странно, в общем-то: если бы это была атмосферная рефракция, то болид при движении должен все время как бы находиться в низине, а дорога изгибаться вверх как впереди, так и позади.

Именно оттуда, из низины, донесся оглушительный рев, стволы древовидных папоротников слева от магистрали задрожали, громадная сигиллярия с треском обрушилась на рельсы, а затем из леса, круша в кашу перенасыщенные влагой кусты птеридосперма, выполз... трактор на гусеничном ходу.

Я обомлел. Трактор был старый, ржавый, с остатками желтой краски на помятом корпусе, без фар и кожуха на моторе. Он чихал, кашлял, ревел, чадил черным дымом, но шел вперед. В кабине в обнимку сидели Василий-тракторист и фиолетовый пришелец-амеба и во всю ивановскую горланили песню. И куда только русского мужика не заведет по пьяни кривая дорожка...

Перевалив через магистраль, трактор разворотил рельсы и углубился в лес. Болид начал тормозить и остановился метрах в десяти от изувеченного полотна.

— Василий! — понимая безнадежность ситуации, заорал я вслед трактору. — Ты что наделал?!

Никто меня не услышал то ли из-за рева трактора, то ли Василию с пришельцем-амебой окончательно было все фиолетово. Зато я расслышал слова песни.

Орали они, мягко говоря, чрезвычайно немузыкально, как мартовские коты. Василию удавалось перекричать рев трактора, но визгливый голос пришельца-амебы различался только в слове «хрен», будто он был подпевалой.

Я с тоской посмотрел на искореженные рельсы. Моему «броне-поезду» действительно здесь не промчаться. Знал я силу слова Василия: как сказал, так и будет. И хрен что поделаешь...

И все же что-то надо было делать, но что? Для начала следовало вылезти из болида, и я попытался расстегнуть ремни безопасности, но опять ничего не получилось. Как с ними Хробак управлялся?

— И не пытайся, — грустно прокаркал откуда-то сверху птеродактиль Ксенофонт. — Ремни безопасности может расстегнуть только служитель. Застежка настроена на папиллярный узор его пальцев.

Я задрал голову и метрах в десяти над собой увидел на ветке лепидодендрона птеродактиля Ксенофонта. Он сидел нахохлившись, и вид у него был такой унылый, будто кто-то за его хамство подбил-таки ему крыло. Либо его гордость, кривые зубы, посчитал. Булыжником.

— И что же мне теперь делать? — растерянно спросил я.

— Сидеть и ждать, — вздохнул птеродактиль Ксенофонт.

— Чего ждать? Пока тираннозавр придет?

— Типун тебе на язык, — апатично огрызнулся он. — Пока ремонтники придут.

— А они придут? — воспрянул я духом.

— Придут, куда денутся.

— Скоро?

— Скоро, — снова вздохнул птеродактиль Ксенофонт. — Сегодня.

Сегодня — понятие растяжимое, но я не стал уточнять, когда именно, слишком хорошо знал зловредный характер птеродактиля. Мы помолчали. Рев трактора удалялся, и песни уже не было слышно. Голоса, наверное, сорвали и теперь полоскали горла самогоном. Быть такого не могло, чтобы Василий не прихватил с собой бутыль.

— А ты каким образом здесь оказался? — поинтересовался я.

— Ушел я от них, — скорбно сообщил птеродактиль Ксенофонт. — Обидели меня...

— Тебя обидишь, — не поверил я. — Ты сам кого хочешь обидишь.

Он скосил на меня глаз, отвернулся, потоптался на ветке и неожиданно процитировал заунывным пятистопным ямбом:

— «Волчица подлая, тебя я презираю, к Тибурдукову ты уходишь от меня...»

Я рассвирепел, поискал глазами, чем бы швырнуть в гадкое палеонтологическое ископаемое, но под рукой ничего не оказалось, а перегнуться через борт, чтобы достать булыжник с насыпи, не позволяли ремни безопасности.

— Пшел вон, падаль доисторическая! — зло гаркнул я.

— Ты чего обзываешься? — обиделся птеродактиль Ксенофонт. — Это не о тебе, это я по своей судьбе кручинюсь.

Я насторожился.

— И кто ж тогда Тибурдуков?

— Кто-кто, а то не знаешь... К Скитальцу Звездному ушла моя принцесса... — в этот раз экспромтом, но тоже пятистопным ямбом, заунывно протянул птеродактиль Ксенофонт и всхлипнул.

— Сочувствую... — пробормотал я, отводя глаза. Ох, не верилось мне в неразделенную любовь птеродактиля! Знал я его натуру.

Птеродактиль Ксенофонт вздохнул, извлек из-под крыла мухомор и принялся апатично жевать, роняя крошки на землю.

— А! — доев мухомор, он бесшабашно махнул крылом. — И черт с ней. Буду я еще на всяких там голубых ляль свой генофонд переводить! У меня таких, как она, не один десяток. Отбоя нет, на историческую родину приходится спасаться!

Прав я оказался насчет его любви. Сплошной фарс и выпендреж.

В лесу за спиной птеродактиля Ксенофонта затрещали кусты, и над деревьями кошмарным видением выросла гигантская голова тираннозавра с приоткрытой пастью, усеянной крупными неровными зубами. Ему, как и птеродактилю Ксенофонту, определенно не мешало обратиться к дантисту и поставить на зубы брекеты.

Тираннозавр повел головой по сторонам и замер, заметив на ветке лепидодендрона добычу.

— Накаркал на мою голову! — всполошенно захлопав крыльями, сорвался с ветки птеродактиль Ксенофонт.

Тираннозавр по-птичьи дернул головой вперед, щелкнул зубами раз, другой, пытаясь на лету поймать добычу, но птеродактиль Ксенофонт увернулся и улетел. Тираннозавр проводил его взглядом, медленно повел головой и сквозь ветки лепидодендрона заметил меня.

Я замер. Ремни безопасности превратились в свою противоположность, и я очутился в положении этакого агнца на заклании. Глупо вспомнилось, что в средневековых легендах непорочных дев приковывали к скалам, отдавая их на съедение драконам. Как в непорочности, так и в принадлежности к женскому полу заподозрить меня было трудно, но вряд ли это остановит тираннозавра. Кажется, рептилии не чувствуют запаха, а реагируют на движение... Надо замереть, затаиться и не двигаться — быть может, тогда останусь жив.

Тираннозавр покрутил головой, рассматривая меня сквозь редкие ветви лепидодендрона то левым, то правым глазом, и в его взгляде читалось, что с моим предположением он категорически не согласен. Мотнув головой, тираннозавр, как щепку, сломал десятиметровый лепидодендрон, шагнул вперед, распахнул пасть и потянулся к болиду...

Я крепко зажмурился. «Что такое жизнь? — философски пронеслось в голове. — Всего лишь прочерк между двумя датами...» И еще подумалось, что это моя последняя мысль в этом самом прочерке.

— Опять Василий надебоширил, — недовольно сказал чей-то усталый голос. — Управы на него нет...

— Да, — согласился второй голос, — ему развлечение, а нам работа...

— Надоело мне все это. Честное слово, Карле пожалуюсь.

— Думаешь, у Карлы есть управа на Василия? Размечтался!

На потустороннюю жизнь это было непохоже, но я продолжал оцепенело сидеть, крепко зажмурившись. За шиворот упала капля росы и привела меня в чувство. Если в загробной жизни есть божья роса, то вряд ли она будет капать за шиворот. Я осторожно приоткрыл один глаз и чуть снова не зажмурился, так как метрах в трех от себя увидел громадную, не меньше «Хаммера», голову тираннозавра. Тираннозавр не двигался, но смотрел не на меня, а куда-то в сторону.

Я скосил глаза и увидел у исковерканных рельсов двух рабочих в темно-синих комбинезонах с эмблемами спиралевидной галактики на спинах. Один держал в руках лом, другой — кирку, по ту сторону развороченной магистрали на рельсах стояла небольшая открытая дрезина с ручным приводом.

Рабочий с киркой повернул голову, недовольно посмотрел на тираннозавра и кисло поморщился.

— А тебе что надо? — строго спросил он. — Опять хочешь киркой по лбу получить? Иди отсюда!

Тираннозавр испуганно отпрянул и поспешно скрылся в лесу, круша по дороге деревья и обиженно взревывая.

— Спасибо, ребята! — облегченно выдохнул я. — Всю жизнь буду благодарен! До гроба! Спасли вы меня...

«Ребята» не обратили на меня никакого внимания. Тот, что с ломом, сдвинул фирменное кепи на нос и озадаченно почесал затылок, глядя на погнутые рельсы.

— Н-да... — протянул он. — Пожалуй, до вечера не управимся...

— Точно, не управимся, — согласился рабочий с киркой. — Что делать будем?

— Что, что... Закроем эту ветку на сегодня, а отремонтируем, когда в следующий раз Луна-парк развернем.

— А с этим как поступим?

Рабочий с киркой кивнул в мою сторону, не удостоив взглядом.

— Никак. Спишем на форс-мажорные обстоятельства. Пассажиром больше, пассажиром меньше... За несчастные случаи при форсмажорных обстоятельствах фирма ответственности не несет и страховой полис не оплачивает.

Я похолодел. Насчет благодарности на всю оставшуюся жизнь я, пожалуй, погорячился. До гроба оставалось всего ничего.

— Эй, ребята, вы что, шутите?!

«Ребята» не шутили и по-прежнему не обращали на меня никакого внимания. Будто меня не слышали.

— Оптимальное решение, — согласился рабочий с киркой. — Докладывай по инстанции.

Рабочий с ломом достал из кармана сотовый телефон, понажимал на кнопки, и лицо его разочарованно вытянулось.

— Н-да, — сказал он. — Не повезло нам. — Он показал телефон напарнику. — Гляди.

Рабочий с киркой посмотрел на экран сотового телефона и сокрушенно покачал головой.

— Кандидат в миракли... — прочитал он сообщение. — И что теперь делать?

Наконец они повернулись ко мне. Глаза у них были пустые и равнодушные. Меня покоробило. Манекены... Одни из них поигрывал в руках киркой, другой, опираясь на лом, покачивал его из стороны в сторону. Лучше бы я все эти дни с другими манекенами чаи в беседке гонял!

— Ребята, я согласен остаться, — затараторил я. — Добровольно, без принуждения, по собственному желанию. Могу и расписку написать. Только вы освободите меня, расстегните ремни безопасности!

У меня был шанс — сломя голову помчаться вслед за трактором, чтобы вместе с Василием и пришельцем-амебой вернуться в Бубякино. Каким-то же образом они сюда попали? Даже повторная встреча с тираннозавром не так страшила, как остаться один на один с двумя манекенами.

Но они меня то ли не слышали, то ли не хотели слушать.

— Придется переносную мембрану ставить, — сказал рабочий с ломом.

— И никто нашей работы не оценит, — вздохнул рабочий с киркой. — Сверхурочные на сверхурочных...

Они развернулись и направились к дрезине. Эмблемы спиралевидной галактики на спинах комбинезонов были настолько похожи на мишени, что так и подмывало полосонуть по ним очередью из автомата. Но автомата-то как раз у меня и не было... А жаль.

Положив на дрезину лом и кирку, рабочие взяли ящик с инструментами и вернулись к болиду.

— Где будем устанавливать? — спросил один.

— Давай поближе к болиду, все меньше толкать придется.

Они раскрыли ящик, извлекли тонкие металлические рейки и соорудили из них на рельсах перед болидом утлый пошатывающийся вертикальный квадрат. Дунь на него, и рассыплется.

— Сойдет! — махнул рукой рабочий слева.

— Тогда включаю.

Внутри квадрата зарябило, и он стал похож на окно с волнистым, «дразнящимся» стеклом.

— Эх, сколько энергии уходит! — сокрушенно покачал головой рабочий справа. — Думал, после смены подхарчиться, так на тебе... Нет, я все-таки на Василия нажалуюсь.

Я не вмешивался в разговор — все равно не захотят слушать. Манекены, они и есть манекены. Наконец-то я понял, что кроме запрограммированной работы да желания «подхарчиться» энергией для них ничего иного не существует. Ошибался Азимов, думая, что роботам можно привить какие-то этические законы. Железяка, она и есть железяка, и при любых условиях железякой останется. Сколько лбом в стену ни бейся, стена не поумнеет.

— Ну что, толкнем?

— Толкнем.

Рабочие прошли в хвост болида, уперлись в него руками.

Болид медленно покатил к дразнящемуся мареву внутри утлого квадрата. Когда нос болида вошел в окно, по мареву пошли концентрические круги и болид начал растворяться. Марево медленно поглотило нос болида, переднюю панель, мои колени, руки, а затем и весь я растворился. Без остатка.

Материализовался я на финишной прямой американских горок в Бубякино. Был поздний вечер, и толпа пришельцев в увеселительном городке значительно поредела. Болид медленно выкатил на посадочную площадку, освещаемую двумя плавающими в воздухе радужными пузырями, и остановился.

— С благополучным возвращением! — подходя к болиду, приветствовал меня служитель.

Я пробурчал что-то невнятное. Поймать бы сколопендру, посоветовавшую прокатиться на американских горках, да оборвать ей все гу-боножки. Пусть на обрывание неделя уйдет, не жалко!

Служитель расстегнул ремни безопасности и помог выбраться из болида. Ноги меня не держали.

— Не обделались, нет? — участливо поинтересовался он, оглядывая кресло. — Знаете ли, всякое бывает... Иногда так болид загадят, ничем не отмоешь. Приходится списывать...

Я одарил служителя красноречивым взглядом, и он мгновенно ретировался.

Злость пшиком вышла из меня, как из проколотого резинового мячика, выпяченная грудь впала, расправленные плечи опустились. Потерянным взглядом я обвел Луна-парк. Большинство аттракционов уже не работали, крутилось только колесо обозрения да на американских горках служители поджидали последних пассажиров. Группки пришельцев продолжали бродить между аттракционами, но большинство покидало Луна-парк. Я глубоко вздохнул и поплелся к выходу.

Летнее кафе у входа в Луна-парк пустовало, но бармен продолжал сидеть за стойкой. Я приостановился. Сыт был праздником по самое некуда, и все же... В мягком свете красновато-желтого воздушного пузыря, висевшего над стойкой, в меру угодливая улыбка бармена выглядела приветливой, и я подошел.

— Водки? — понимающе предложил бармен.

— Кофе, — не согласился я, усаживаясь на высокий табурет.

— Сей момент! — пообещал бармен, но не побежал в трейлер-кухню, а извлек кофейную чашечку с блюдцем из-под стойки и поставил передо мной. — Прошу!

Над чашкой вилась тоненькая струйка пара, пахло свежеприготовленным кофе. Я внимательно посмотрел на улыбающегося бармена, на чашку с кофе и вспомнил, как Карла опохмелял Василия самогоном. Еще один циркач на мою голову... И чего он раньше свои способности не проявлял, а бегал в трейлер?

Пригубив кофе, я неожиданно понял, что он не только отменный, но и приготовлен по моему рецепту. Немножко сахара, чуть-чуть корицы, густой... Даже порция моя — в маленькой чашечке. Но я уже не удивился, откуда бармен знает мои вкусы. Здесь знали обо мне такое, чего я сам о себе не знал.

— Еще что-нибудь? — поинтересовался бармен.

— Можно посмотреть ваш секач?

— Будьте любезны!

Бармен с готовностью извлек из-под стойки секач и положил на стойку. Вопрос его нисколько не удивил, и возникло нелепое предположение, что спроси у него, можно ли рубануть секачом по голове, как он тут же услужливо подставит темя.

Я взял секач, взвесил на руке, потрогал лезвие. Секач был тяжелым, ручка удобной, лезвие острым. Предположение-то нелепое, но чем их развлечения лучше?

— А что будет, — все-таки не удержавшись, спросил я, — если я этот секач воткну вам в голову?

— Вряд ли у вас получится, — расплылся в улыбке бармен. Угодливо подставлять голову он все-таки не собирался.

Поигрывая секачом, я скептически скривил губы.

— Это еще почему?

Движения бармена я не заметил, но секач вдруг оказался у него, моя рука дернулась, заныли вывернутые пальцы.

— Потому, — продолжая как ни в чем не бывало улыбаться, сказал бармен и спрятал секач под стойку.

Я потряс пальцами, подул на них, осмотрел суставы. Спасибо, что вывиха нет. Что-то не везет моим рукам, будто они, как у Василия, не оттуда, откуда надо, растут.

Левой рукой я взял чашечку, отпил кофе.

— Кажется, я что-то пропустил... — хмуро обронил я.

— Что именно? — Бармен был сама внимательность.

— Если бы знал что, не спрашивал бы.

— Когда? Когда вы сидели здесь и были пьяны в стельку или когда катались на американских горках?

Я подумал.

— И тогда, и тогда.

— Все мы что-то пропускаем там, где нас не было, — философски изрек бармен, и его в меру угодливая улыбка показалась мне издевательской.

— Но вы-то здесь были.

— О-о, я! — многозначительно протянул бармен. — Я — это другое дело. Мне по рангу полагается знать кое-что о том, где не был.

«Ничего удивительного, — подумал я. — Любой бармен волей-неволей собирает сплетни. А мне это и нужно».

— Например?

— Например, я знаю, что испытывает человек, когда капелька росы с листа лепидодендрона падает ему за шиворот.

Я вздрогнул. И это ему известно... И, конечно, отнюдь не из сплетен. По рангу положено, видите ли... Но не по рангу земного бармена, а по рангу пришельца. Я же знал лишь о том, что у него под стойкой, и это не вселяло оптимизма. Шутки шутками, но слишком уж натурально рассуждали рабочие-манекены о предоставлении мне постоянного места жительства в доисторическом лесу.

— Свадьба состоялась? — угрюмо спросил я, не глядя на бармена.

— То, что вы подразумеваете под свадьбой, состоялось, — кивнул он. Ни тени сочувствия не было в его голосе.

Я понурил голову. Собственно, а чего следовало ожидать, на что надеяться? Счастливый конец бывает только в сказках.

— Водки? — снова предложил бармен. Все-таки он мне сочувствовал. По-человечески, хоть и пришелец.

Я ничего не сказал, отодвинул чашечку с недопитым кофе, встал и, не прощаясь, ушел. Что он мог предложить, кроме водки? Такой вариант меня не устраивал, а другого просто не было. Не могло быть.

Однако насчет вариантов я ошибался. Как только миновал арку и вышел из Луна-парка, ко мне подкатил зелененький каплеобразный пришелец.

— Привет, милый, — заворковал он, не оставляя надежды совокупиться блендишным способом. Еще один утешитель. Если не водка, так секс, чтобы забыться.

Я хмуро глянул на него. Зелененький, небольшого роста, правда, выше двух аршинов. Не копия, но...

— Не твой ли соплеменник воровал у Василия капусту? — грозно вопросил я.

— Какую капусту? — опешил пришелец.

— Белокочанную! — рявкнул я и добавил на манер Крокодила, которого изображал из себя тщедушный Звездный Скиталец: — Вкусную!

— Что ты, милый, — пришел в себя зелененький пришелец, — разве мне капуста нужна? — Он умильно заулыбался. — У меня совсем другие потребности...

— Чтоб ты сдох со своими потребностями!

Я не Василий, и пришелец не сдох, но ретировался быстрее сколопендры, хотя был о двух ногах.

Так, напиться мне предлагали, переспать тоже, что еще осталось из утех забытья? Для полного набора не хватало шприца и пары ампул. На крайний случай могли и мухоморы подойти. Где птеродактиль Ксенофонт?

Птеродактиля Ксенофонта нигде не было. Как ни схожи между собой пальцекрылые и рукокрылые, но это всего лишь проявление конвергенции между рептилиями и млекопитающими, поэтому птеродактиль органов эхолокации не имел и по ночам не летал.

— Сергий свет Владимирович! — позвал из беседки дед Дормидонт. — Чайку не желаете?

— Самое время чаевничать! — подтвердила бабка Дормидонтовна. — У нас чаек байховый, с мелиссой! Настроение поднимает, кручину с души снимает!

Да что ж это такое делается?' Каждый, кто ни попадя, норовит посочувствовать, приглашая если не мухоморы жрать, так чаи гонять.

— Идите к нам! — продолжал зазывать дед Дормидонт. — У нас компания весе-олая!

Я подошел к штакетнику и убедился, что компания в беседке собралась действительно развеселая. Дальше некуда. Вся беседка была забита громадными, как регбийные мячи, жирными тараканами с жесткими коричневыми надкрыльями и мягкими канареечно-желтыми брюшками. Они были везде: на лавках, на перилах, на столе, на граммофоне, а один умудрился забраться к деду на плечо. Разве что на самоваре никто не сидел — горячий, как-никак. Вели себя тараканы смирно, сидели на задних лапках и, чинно отдуваясь, пили чай из маленьких блюдец, держа их перед собой передними лапками. Средними они довольно оглаживали округлые брюшки.

Картина «Приходите, тараканы, я вас чаем угощу...». Дурдом не только полный, а окончательный и бесповоротный.

«Нашли кого чаевничать пригласить, — подумал я. — Завтра все лавки будут загажены таракашкиными какашками».

— Присаживайтесь, — хриплым дискантом предложил таракан на плече у деда Дормидонта. — Мы подвинемся. В тесноте, да не в обиде.

С противным шорохом хитиновых панцирей друг о друга тараканы на лавке у граммофона потеснились, освобождая место.

Меня едва не стошнило. Не созрел я до толерантности к тараканам. Самое большее, на что был способен при контакте с ними, так это с омерзением раздавить каблуком.

— Не люблю чай с мелиссой, — пробормотал я, сдерживая рвотные позывы. — Вы Карлу не видели?

Врал я, не Карлу мне хотелось видеть. Но если Карла тестировал меня на кандидаты в миракли вместе с Лией, то она должна быть где-то рядом.

— Карла в гостинице, где ж ему еще быть? — сказала Дормидонтовна. — Да токмо вряд ли вы с ним встретитесь. Лучше присаживайтесь, Сергий свет Владимирович, я вам чайку без мелиссы сделаю.

Зажав рот ладонью, я стремительно юркнул в калитку к крыльцу гостиницы. К счастью, меня все-таки не стошнило. Хорош бы я был как уфолог, которого при виде пришельцев наизнанку выворачивает. На ступеньках я перевел дух и взялся за дверную ручку. Дверь была закрыта. Я подергал ее туда-сюда, попытался сдвинуть в сторону, хотя помнил, что она открывалась наружу, но дверь не поддавалась.

— Сергий свет Владимирович, — окликнула меня Дормидонтовна, — я же говорила, что не получится! Идите лучше чай пить! У нас к чаю и сушки есть.

«Засиженные тараканами», — подумал я, но вслух сказал:

— Спасибо, на ночь чай не пью.

— Сушку погрызете, — не сдавалась Дормидонтовна.

— Что вы ко мне пристали со своим чаем?! — не выдержал я. — Василия пригласите, он любит застолье!

В беседке притихли.

Я постоял у закрытой двери, спустился на пару ступенек. Чего я добьюсь, если попаду в гостиницу? Рассудком я понимал, что ломиться туда глупо и бесполезно, но ничего с собой поделать не мог.

К калитке со стороны Луна-парка неторопливо, вразвалку подошли знакомые носатые пришельцы во фраках. Когда они сидели в кафе, то выглядели чрезмерно высокими, на самом же деле рост у них был средний, но туловища непропорционально длинные, а ноги очень короткие, как у пингвинов.

— Прошу великодушно, — прогундосил один из них, открывая калитку перед другим.

— Благодарствую, — кивнул второй, неспешно входя в калитку.

Судя по внешним признакам — низкая талия и широкие бедра почти у самой земли, — второй носач был женского пола. Носачка. А первый, с широкими плечами и без признаков талии, — носач. Этакая великосветская супружеская пара носачей в галактическом круизе.

Я посторонился, пропуская их к двери. Интересно, как они попадут в гостиницу? Постучатся — и вахтер откроет?

Носач снова опередил носачку, взялся за дверную ручку... И дверь свободно открылась.

— Прошу, — галантно предложил он, и носачка с достоинством продефилировала в гостиницу.

От изумления я застыл на месте с открытым ртом, а когда опомнился, дверь уже закрывалась за носачами. Я прыгнул к двери, схватился за ручку. нос виду хлипкая дверь закрылась с неумолимостью монолитной скалы, не испытывая сопротивления.

— Эй, откройте! — позвал я.

Из-за двери не донеслось ни звука.

— Откройте, кому говорю! — рассвирепел я и забарабанил в дверь кулаками.

Из беседки захихикали, и издевательский смех подействовал на меня как ледяной душ. Никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации. Всю жизнь исповедовал пошлый принцип: «Секс — еще не повод для знакомства», — а тут... Будто бабка наворожила.

— Дуста на вас нет! — почти истерично крикнул я в беседку, но там еще сильнее захихикали.

Тогда я взял себя в руки и отошел от двери. Нашел с кем связываться — с тараканами. Тараканы, они везде тараканы, что на Земле, под кухонной плитой, что в космосе, в рубке межгалактического лайнера. С каменным лицом я спустился по ступенькам, вышел через калитку и направился к коттеджу Кузьминичны. Не забронировано за мной номера в гостинице, значит, дверь не откроется...

В беседке зашебаршились тараканы и хрипловатым хором вполголоса пропели мне вслед: «Таких не берут в космонавты...»

Я никак не отреагировал и не обернулся. Не берут в миракли, и ладно. Проживу как-нибудь без чудотворства. Жил же как-то до этого? Жил, не тужил... Но на душе было тоскливо и гадко. Плевать я хотел на мираклей, было обидно совсем по другому поводу. Зачем она со мной так?

Свет в окнах коттеджа Кузьминичны не горел. Я потоптался у крыльца и понял, что не хочу ложиться, да и не получится у меня уснуть. Тяжело вздохнув, я сел на лавку. На столе, накрытый белым полотенцем с вышитыми петухами, стоял мой ужин. Я приподнял полотенце и в полутьме разглядел блюдо с пирогами и большую кружку компота. Пирогов я не хотел, а компот пригубил. Тоже черничный... Эх, Кузьминична, приворожить-то ты приворожила, да как-то сикось-накось. Ничего путного из этого не вышло, одна тоска. И боль.

Я прикрыл тарелку полотенцем, прислонился спиной к стене коттеджа и запрокинул голову. В Луна-парке погасили последние огни, в беседке у гостиницы никто не решался завести граммофон; стояла такая тишина, что было слышно, как у дома Василия сверчит сверчок. Закончился праздник.

Небо расчерчивали метеоры, и только мне, единственному на Земле человеку, было понятно, что они не падают на Землю, а улетают в космос. Далекий космос. Истинно далекий. Но вовсе не от грусти по прошедшему празднику в горле стоял горький ком.

Спал я без сновидений, а когда проснулся, за окном моросил надоедливый мелкий дождь. Мне ничего не снилось, и, быть может, поэтому сразу понял, где нахожусь, что со мной, что праздник закончился и пора возвращаться в обычную жизнь с ее серыми и нудными, как дождь за окном, буднями.

Дождь уныло шелестел в кустах палисадника, и это был единственный звук, который доносился из окна. Не слышно было ни граммофонной музыки из беседки у гостиницы, ни двухголосого тявканья Барбоса, ни пьяных разглагольствований Василия, ни крика красных петухов. И Кузьминична не звала завтракать.

Опять я что-то пропустил... Все мы что-то пропускаем там, где нас нет. Особенно когда спим без сновидений. А когда просыпаемся, узнаем, что где-то началась война, где-то случилось землетрясение, от друга ушла жена, соседа сбила машина... И все без нас. Сон без сновидений выключает из жизни на несколько часов, однако рано или поздно придет такой сон, который выключит навсегда, и тогда мы пропустим все, что будет после нас. Откуда тогда возникла вера в загробную жизнь, если каждый не единожды испытывает ощущение полного выключения сознания при живом теле? Почему тогда при мертвом теле душа обязана жить? Глупый оптимизм...

Пасмурная погода всегда способствует упадочническому философствованию, и я попытался абстрагироваться от невеселых рассуждений о бренности бытия. И без похоронных мудрствований на душе, которой не будет после смерти, гадко... Попытка оказалась успешной, однако оптимизма это не добавило и не взбодрило. Мысли о бренности бытия удалось задавить, но тоска на сердце по-прежнему была беспросветной. Минут пять я бездумно провалялся в постели, затем встал, подошел к окну и раздернул льняные занавески.

Утро выдалось серым, мглистым, заштрихованным мелкой моросью дождя. Конструкции Луна-парка исчезли, как по мановению волшебной палочки, и только глубокие борозды от колес большегрузных фур вокруг косо стоящего звездного указателя свидетельствовали, что вчера на пустыре праздновали День Пришельца. Лес на косогоре за пеленой дождя не просматривался, дождь вытравил краски, отчего панорама долины потускнела, стала серой и угрюмой, а коттеджи деревни, вопреки своему суперсовременному виду, выглядели покинутыми.

Задернув занавески, я направился в ванную комнату. Апатично побрился, машинально почистил зубы, рефлекторно принял контрастный душ, но даже он ни на йоту не приподнял настроение. И вовсе не пасмурная погода была в этом виновата.

«Позавтракаю, соберу вещи, поблагодарю Кузьминичну за гостеприимство и поеду, — решил я, одеваясь. — Нечего больше здесь делать».

Во дворе над столом появился легкий прозрачный козырек, прикрепленный кронштейнами к крыше коттеджа. Кузьминична сидела за столом в обыденном простоватом платье и, как при первой нашей встрече, крошила баклажаны в огромную миску.

— С добрым утром, Сереженька! — отрываясь от своего занятия, сказала Кузьминична, как только я показался на крыльце. Она отложила нож и вытерла руки о фартук.

— Здравствуйте, Кузьминична, — кивнул я. — Вы находите, что утро доброе?

Кузьминична неопределенно повела плечами и отвела взгляд.

— Осень скоро... — уклончиво ответила она.

Поняла она, что вовсе не состояние погоды я имел в виду. Добрая у меня хозяйка... Не стоило продолжать разговор в этом направлении — ни мне, ни Кузьминичне он не доставит удовольствия.

— Навес домовик поставил? — спросил я, переходя на нейтральную тему.

— А то кто же? Спасибо ему, хоть кто-то беспокоится об одинокой женщине на старости лет.

— Это вы ему готовите? — указал я на миску с накрошенными баклажанами.

— На это много ртов найдется, — ушла от прямого ответа Кузьминична. — Завтракать будете, Сереженька?

— Обязательно!

— Садитесь, я мигом.

Кузьминична встала, подхватила со стола миску и скрылась в коттедже. Через две минуты появилась на крыльце с подносом в руках.

— Уж не обессудьте, Сереженька, чем богаты... — сказала она, выставляя тарелки на стол. На завтрак было овощное рагу, ломти тушеного растительного мяса, пироги с черникой и кружка ряженки с румяной, запеченной в духовке, корочкой.

Я посмотрел на пироги и понял, что к ним не притронусь.

— Что вы, Кузьминична, все прибедняетесь? Дома я хуже питаюсь. В основном, кофе да бутерброды с чем придется.

— Значит, у меня отъедайтесь, — резонно сказала Кузьминична и села напротив.

— Не привык с утра столько есть, — признался я с прицелом отказаться от пирогов. — Пожалуй, съем рагу и кусочек мяса.

— Вы начинайте потихоньку, — посоветовала Кузьминична, — глядишь, разохотится. А там, под разговор, и сами не заметите, как тарелки опустеют.

Я усмехнулся, покачал головой, взял вилку и пододвинул к себе тарелку с овощным рагу. Рагу, как и все блюда у Кузьминичны, оказалось необычайно вкусным, но в горло не лезло. Не в коня корм...

Кузьминична тактично вздохнула.

— Главное, соколик, не в небесах, — она посмотрела горе, затем перевела взгляд на меня, — а в том, что в тебе.

Сделав вид, что тщательно пережевываю, я решил воспользоваться предложением завести разговор.

— Разъехались все?

На всех мне было наплевать, интересовал только один пришелец, но спросить о Лие не отважился.

— Разъехались... — со вздохом подтвердила Кузьминична.

— Во-от... — угрюмо протянул я, поняв по вздоху, что и Лия уехала. Есть совсем расхотелось, но обижать хозяйку не стоило. — А говорили, у вас праздников не бывает...

— Да какой же то праздник? Приехали на денек в деревню, подышали свежим воздухом и уехали. По календарю праздника нет.

Календарем она меня убедила. Бесповоротно. Не признан День Пришельца официальным праздником — значит, не праздник.

— Василий отсыпается, наверное, — кивнул я на коттедж напротив. Все окна в коттедже были закрыты ставнями.

— С чего бы это? — поджала губы Кузьминична.

— После вчерашнего.

— Э-э, Сереженька, ежели бы Василий после каждого кутежа отсыпался, то он бы и не работал. Кто бы его здесь тогда терпел?

— Так он сейчас работает? — изумился я.

— А то как же!

— Двужильный он у вас...

— Кой там двужильный... — вздохнула Кузьминична. — Безбашенный он.

Определение было точным. Точнее, чем Пятое Колесо К Телеге.

— И что же он делает?

— Как — что? Тракторист он... Тарелку Карлы в Мщеры повез.

— Ах, ну да... — покивал я, вспомнив нашу первую встречу с Василием. Удастся ли ему в этот раз довезти тарелку в целости и сохранности, я сомневался.

— И Лия с ними поехала, — как бы между прочим сообщила Кузьминична.

— Что?!!

Вилка выпала из руки, и я во все глаза уставился на квартирную хозяйку. В глазах Кузьминичны плясали смешинки, и я почувствовал, что рот у меня открыт.

— А разве она не... туда? — кивнул я на небо.

— С чего бы это вдруг она туда? — Смешинки в глазах Кузьминичны заискрились ярче. — Она хочет успеть на рейсовый автобус, что раз в день ходит из Мщер в Ворочаевск.

Внутри у меня все перевернулось. Что же это у них, пришельцев, за свадьбы такие? Муж после свадьбы в одну сторону, жена — в другую... Или?.. Неужели Карла?! То-то он постоянно в ее гостиничном номере ошивался... И меня тестировали вместе на должность миракля...

— Карла... ее муж? — с замиранием сердца спросил я.

— Еще чего! — возмутилась Кузьминична. — Работают они вместе.

«В цирке, — понял я. — С ее зеленоватой кожей, змеиными глазами да ороговевшими волосами в самый раз изображать русалку. Хвост только приделать...» Меня залихорадило.

— А... А когда автобус отправляется из Мщер?!

— В одиннадцатом часу.

Я глянул на часы. Половина десятого. Времени навалом — вагон и маленькая тележка! За час доберусь, и еще полчаса останется.

Будь стол обычным, я бы перевернул его вместе с Кузьминичной, так резко вскочил. Стол перевернуть не получилось, вместо этого я сильно ушибся коленями о массивную столешницу.

— Куда вы, Сереженька? — притворно изумилась Кузьминична. Знала она все наперед и о Лие и автобусе сказала не просто так. Был у нее, старой сводни, свой умысел.

— Я... Я сейчас... — шипя от боли, заковылял я к калитке. — Скоро вернусь...

— Счастливого пути! — пожелала в спину Кузьминична.

Оскальзываясь на мокрой траве под моросящим дождем, я про-шкандыбал вдоль штакетника у гостиницы и завернул за угол. Сознание рефлекторно отметило, что деда Дормидонта с бабой Дормидонтовной в беседке не было, как не было и таракашкиных какашек на скамейках, столике и перилах. Чистоплотные тараканы чаевничали... Да черт с ними, с маразматическими манекенами и тараканьими экскрементами! Какое мне до них дело?! Ключи от машины при мне? Я похлопал по карманам. Ключи были при мне. Главное — вызволить «Хаммер» из затора инопланетной техники.

Вызволять машину из затора не пришлось. На площадке за гостиницей не было не только затора, но и самой инопланетной техники. И оттого, что я впервые видел пустующие задворки гостиницы, одиноко стоящий «Хаммер» с помятым корпусом выглядел сиротливо. Разъехались гости... Не было даже велосипеда с крыльями — на нем-то куда можно улететь? Впрочем, с дрынобулой можно. Видел вчера собственными глазами.

Распахнув дверцу, я сел, воткнул ключ зажигания... и замер, вспомнив, что случилось на лугу, при въезде в деревню. Но в этот раз обошлось. Стрелки приборов показывали, что аккумулятор заряжен, а бензина почти полный бак.

— Ну, дрынобула, не подведи, — сказал я, растер все еще саднящие от удара о столешницу колени и с замиранием сердца повернул ключ зажигания.

И «дрынобула» не подвела — мотор завелся, как всегда, сразу и заработал тихо и ровно. «Хаммер» еще никогда не подводил, а случай на лугу не в счет — ни одна машина не заведется, если аккумулятор посажен до нуля, а в баке нет бензина.

Мелкий дождь не успел как следует промочить землю, поэтому подъем на косогор машина преодолела легко и непринужденно, но затем я сбросил скорость, почувствовав, как колеса начинают проскальзывать. Всем хорош «Хаммер», по любому бездорожью пройдет, но из-за негабаритного шасси ехать на нем в дождь по узким российским колеям сплошное мучение.

Глубокие борозды от фур «Галактических аттракционов» исчезли, как только я свернул в лес. Понятное дело, у фур своя дрынобула — видел, как они появлялись из клубящегося тумана... Моей «дрынобуле» такого и не снилось.

На достопамятном лугу машину начало водить из стороны в сторону, как будто под колесами оказалось болото, но с этим препятствием «Хаммер» справился прекрасно. В конце концов именно для таких дорог и создана машина. Другое удивляло: если по мороси на лугу почти болото, то как в Бубякино добираются в распутицу? Разве что на велосипеде с дрынобулой.

В лесу было посуше и не так скользко, но из-за узкой петляющей между деревьями дороги я ехал почти с той же скоростью, когда вез в деревню Лию. Моросить стало меньше, зато в низинах начали появляться клочки тумана. Не удивительно, осень на носу...

Наконец показалось разбитое асфальтовое шоссе на Мщеры. Я вывел машину из леса, повернул направо и уже собрался добавить газ, как из лесу отчетливо прозвучал птичий посвист:

— Тьох-тьох, тьотьотьох!

С противоположной стороны дороги отозвалась другая птица:

— Тон-н-нк!

Изо всей силы я надавил на тормоза и обернулся. Предчувствие не обмануло: грунтовая дорога, с которой я только что выехал на шоссе, исчезла, лес за обочиной стоял сплошной стеной. Мелкий дождь размывал по асфальту грязь от шин «Хаммера», следы вели к обочине, но на влажной земле отсутствовали, как будто машина была оснащена таинственной дрынобулой и перенеслась на шоссе по воздуху.

Ясно теперь, почему Кузьминична пожелала мне «Счастливого пути». Не гожусь я в миракли, вот меня и выперли из Бубякино самым тривиальным образом, заставив бежать вслед за Лией, как осла за морковкой на удочке перед мордой. Скорее всего, никуда никого Василий не отвозил и Лии в Мщерах нет, так как на асфальте, кроме следов «Хаммера», других не было. Трактор с прицепом оставил бы столько грязи, что и проливным дождем не смоешь, не то что моросью. Самое обидное, что теперь перед шефом отчитаться невозможно: фотоаппарат, ноутбук, мои вещи — все осталось...

Я замер, а затем икнул. На заднем сиденье лежал мой чемодан, а поверх него бумажный сверток. Я взял сверток, развернул и увидел пироги с черникой. Гостинец в дорогу от сердобольной Кузьминичны...

Из свертка на пол салона выпали какие-то бумажки, я нагнулся и подобрал четыреста рублей сотенными купюрами. Не только сердобольная хозяйка, но и совестливая. Сказала, «сто рублев» возьмет за постой, значит, ни копейки больше. Да и сотню Кузьминична скорее для проформы взяла — зачем ей деньги при таких-то домовике да огороднике, которые ей и еду, и утварь, и, наверно, одежду поставляют?

Проверять вещи в чемодане я не стал — был уверен, что все на месте, а если чего-то недосчитаюсь, так все равно вернуться в Бубякино не получится. А о том, как чемодан попал в салон машины, и задумываться нечего. Какая разница, домовик ли принес, огородник подбросил, либо внучка кузькиной матери воспользовалась инопланетной технологией отражений? Ведь никому ничего не докажешь.

Дождь продолжал монотонно моросить, покрывая мелкой рябью лужицы, дымкой застилая лес. Унылая погода, унылое настроение. Я бросил сверток с пирогами на сиденье рядом с собой и поехал дальше. Вряд ли найду Лию в Мщерах, но если не поеду, всю жизнь буду себя корить.

За два года Мщеры нисколько не изменились. Захолустный городок, доживающий свой век в нищете и убогости. Обшарпанные одноэтажные домишки, которые в дождь выглядели еще непригляднее, кривые улочки, неприкаянно бродящие вдоль обочины мокрые куры.

Автостанции в Мщерах не было, и единственный автобус, который раз в день ходил в Ворочаевск, останавливался на центральной площади между рынком — рядом металлических прилавков под длинным навесом, — недостроенной церковью и почтамтом, таким же убогим и обшарпанным домиком, отличающимся от остальных только вывеской. Некогда площадь была гораздо больше, и на ней стоял памятник Ленину. В девяностые годы памятник снесли, и некий местный предприниматель начал строить на его месте церковь, но закончить не успел по причине ранней кончины. Смутное тогда было время, и предприниматели жили недолго. Других меценатов продолжить богоугодное дело убиенного не нашлось, кирпичи местные жители растащили, и на месте строительства остался лишь бетонный остов.

Я приехал на площадь за пятнадцать минут до отправления автобуса, но его еще не было. Остановив машину у почты, достал из чемодана штормовку, надел и вышел под дождь. Трактора с Василием на площади не оказалось, и я впервые задумался, зачем Карле понадобилось везти летающую тарелку в Мщеры? Куда он потом собирался ехать? Вокруг непроходимые леса, и дорога из городка всего одна: на трассу Ворочаевск — Усть-Мантуг. Грунтовая дорога до лесничества не в счет — из лесничества даже просеки никуда нет. Места заповедные, рубка леса запрещена, хотя попытки браконьерского лесоповала некоторое время наблюдались, но казусы Кашимского аномального треугольника распугали желающих. Собственно, из-за этих казусов наша группа и узнала о существовании аномальной зоны, однако экспедиция двухгодичной давности дала весьма скудные результаты. Зарегистрировали квазимагнитные поля, очертили конфигурацию аномальной зоны, и на этом все. Так что непонятно, что здесь мог делать Карла с летающей тарелкой. С шоссе стартовал, что ли? А как тогда объяснить нашу первую встречу, когда Карла ехал из Мщер в Бубякино? Как объяснить присутствие сопровождающего груз милиционера патрульно-постовой службы, если в Мщерах всего один милиционер, да и тот участковый? Вряд ли я когда-нибудь найду ответы на свои вопросы. Неисповедимы пути пришельцев...

Людей на рынке практически не было. Четверо продавцов у дальнего края металлических прилавков, покрашенных ядовито-зеленой краской, да трое человек у ближнего края, поджидающих автобус под навесом у закрытого киоска с вывеской «Минисупермаркет»: две женщины лет сорока в платках и пластиковых плащ-накидках и мужчина немного постарше в мятом, видавшем виды костюме грязно-серого цвета и кепке, и все трое в резиновых сапогах. Рядом с ними на прилавках стояли плотно набитые мешки и три алюминиевых бидончика. Мужчина молча курил, женщины что-то неспешно обсуждали, лузгая семечки. Определенно, собрались на маслобойню в Ворочаевск. Интересно, как они будут обратно добираться, если автобус раз в день ходит? Впрочем, не мое это дело — у знакомых остановятся, либо на автостанции заночуют. На гостиницу у них денег нет.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя. — Автобус ждете?

Мужчина кивнул, женщины поздоровались, с любопытством оглядывая меня с головы до ног. Мщеры городок небольшой, и нравы здесь деревенские — все пришлые вызывают интерес.

— Скоро будет?

— Скоро... — буркнул мужчина, выбросил окурок, сплюнул и подозрительно посмотрел на меня. — А тебе-то зачем? Ты ж на машине?

— Встретить кое-кого надо, — уклончиво ответил я.

— Одного тут как-то встретили, — мрачно обронил мужчина. — Тоже на машине... Вишь, один фундамент в память о нем остался.

Он кивнул в сторону недостроенной церкви.

— Брось, Иван, стращать человека, — вступилась за меня одна из женщин. — Не признал машину аль запамятовал? В позапрошлом годе у нас экспедиция была, изучала следы пришлецов. Я вас помню, — сказала она уже мне.

Я благодарственно кивнул. Лично я никого не помнил: мы тогда квартировали в лесхозе и общались только с лесничими.

Иван окинул меня взглядом сверху донизу, что-то припомнил, и его лицо подобрело.

— Опять к нам с экспедицией али как?

— Скорее, али как, — сказал я. — Заехал на денек, кое-что уточнить надо... Вы здесь трактора с прицепом не видели?

— Василия ищете, что ль? Не, не было. Разве что поутру в лесхоз проехал, а так не было.

— Не ехал он поутру, — возразила другая женщина и пояснила: — Кабы ехал, я бы слыхала — дорога в лесхоз мимо моего дома проходит, а он, как едет, так тарахтит, хоть уши затыкай.

— Спасибо, — разочарованно кивнул я. Прав я оказался, никуда Василий из Бубякино не выезжал, отсыпался. Соврала Кузьминична, чтобы побыстрее спровадить несостоявшегося миракля. Истинная внучка матери Кузьмы.

— Вот и автобус, — оживился Иван. — Сегодня по расписанию.

На площадь выехал старенький «пазик», основательно забрызганный грязью, половина окон автобуса была забита фанерой. Подъехав к нам, он остановился, открылись дверцы, и из салона вышло с десяток пассажиров. Судя по ношеной мятой одежде, все местные жители; половина из них держала в руках скатки пустых мешков и тяжелые бидончики с маслом. Городок Мщеры постепенно превращался в деревню. Если сравнивать с Бубякино, то поди разберись, где город, а где деревня.

— Подсоби, мил человек! — попросили женщины, поднимая по мешку.

Оглядываясь по сторонам, в надежде увидеть спешащую к автобусу Лию, я помог загрузить мешки с семечками. Естественно, Лии не было. И быть не могло.

— Что, не приехал твой кое-кто? — спросил Иван из автобуса.

— Нет... — развел я руками.

Шофер повернулся, посмотрел в салон.

— Это все? — недовольно поинтересовался он.

— Все, все! — заверили женщины.

— Опять пустой рейс... — пробурчал шофер. Он посмотрел на меня в открытую дверь. — Вы едете? Тогда садитесь!

— Он не едет, — ответил за меня Иван.

Шофер поморщился, закрыл двери и тронул автобус с места. Я проводил автобус взглядом, пока он не скрылся за поворотом, и огляделся.

Дождь моросил не переставая. Вышедшие из автобуса пассажиры быстро разошлись, и на площади снова стало пустынно. Продавцы на противоположном краю рынка уселись на пустые ящики и стали пить чай из термосов. Граммофона у продавцов не было, и нашествия разумных тараканов не предвиделось. Все выглядело настолько буднично, обыденно и уныло, что волком хотелось выть.

Через площадь к недостроенной церкви ленивой трусцой пробежала собака. Самая что ни на есть обыкновенная, пегая, с одной головой и четырьмя ногами. Потянуло дымком из печной трубы — кто-то готовил обед. Вот она, деревня, вот он, дом... гм... родной... Защемило сердце, и почему-то представилось, что родной дом остался в Бубякино.

Я глубоко вздохнул и бесцельно прошелся вдоль прилавков. То ли дворника на рынке не было, то ли по причине дождя он не убирал, но на прилавках и асфальте валялись сморщенные гнилые овощи, скорлупа битых яиц, шелуха семечек. Дождь разогнал торговцев урожая с приусадебных участков, остались только наиболее стойкие, у которых этих самых участков не было. Бомжи-барахольщики. На двух крайних прилавках были вперемешку разложены старые утюги, куски проводов, ржавые гайки, болты, гвозди, шурупы, велосипедные цепи, основательно потрепанные книги. Хлам, собираемый бомжами на свалке в надежде что-нибудь продать, чтобы было на что выпить.

Четверо бомжей, торговавших хламом, ничем не отличались от местных жителей. Такая же замызганная одежда, такие же серые постные лица. Двое мужчин, две женщины. Они сидели на ящиках, и перед ними на импровизированном столике из тех же ящиков лежали несколько помидоров, луковиц, куски хлеба, стоял помятый термос и четыре не раз использованных одноразовых стаканчика. Земля и небо в сравнении с Дормидонтом и Дормидонтовной. Да и не чай они пили — кто пьет чай с помидорами и луком?

Когда я подошел, они дружно повернули головы, и я, чтобы не встречаться с ними взглядами, принялся рассматривать хлам на прилавке. Гнутые вилки, ложки, мутные пуговицы, старые электрические розетки и выключатели, вентилятор без одной лопасти, ржавые водопроводные краны, пухлые книги с рассыпающимися страницами...

Машинально я прочитал несколько названий и вдруг обомлел. «Эллинский секрет»! Сборник, который по выходе сразу стал раритетом! Надо же, в свое время за него платили сумасшедшие деньги, а сейчас выбросили на помойку...

Я взял томик в руки, полистал. Ко мне тут же подошла грузная бомжиха с одутловатым лицом.

— Пятьдесят рублей, — заявила она простуженным голосом.

Я покачал головой, положил книгу на прилавок. Многих листов в книге недоставало.

— Десять, — резко сбросила цену бомжиха. В ее голосе прорезались просительные нотки.

Я снова отрицательно покачал головой.

— Тогда что надо?

И тут я вспомнил, что хотели найти на барахолке в Мщерах горе-воздухоплаватели из Бубякино.

— Мне бы дрынобулу...

Серое лицо бомжихи покрылось пятнами, глаза испуганно забегали, и она сдавленно позвала:

— Сеня... Семен!

С ящика подхватился щуплый, скособоченный на левый бок горбун и шагнул к нам.

— Чего он хочет?

Бомжиха пошептала ему на ухо, и Сеня осатанел.

— Чего?! — выпятив грудь, заорал он. — Ишь, губу раскатал! — Он схватил с прилавка обрезок водопроводной трубы и двинулся на меня. — А ну, катись отседова, пока ребра не посчитал!

Слюна летела из перекошенного рта, глаза были белыми, как бельма.

Я отпрянул.

— Кому говорю!!!

Бомж замахнулся трубой.

— Ухожу, ухожу, — заверил я, поспешно ретируясь.

— И чтоб духу твоего здесь не было! — неслось мне в спину.

Я быстро пересек площадь, забрался в «Хаммер» и захлопнул дверцу. Предупреждали меня, что женщинам нельзя говорить это слово, да все не верил...

Бомж продолжал разоряться у прилавка, потрясая издали водопроводной трубой. Отсюда горбун выглядел жалким и убогим, как и вся жизнь в захолустном городке.

И тогда я разозлился. Да что же это делается — отовсюду меня гонят! Шалишь, так просто не сдамся! Закрыли с одной стороны проход, пойдем с другой. Не может быть, чтобы в Бубякино не существовало иного пути: говорила же Лия, что Кашимский аномальный треугольник — четырехмерная тень Бубякино, выполняющая отвлекающую роль, чтобы посторонние не совали нос в деревню. Значит, есть этот путь, и если выпроваживают в дверь, надо лезть в окно.

Я достал из бардачка карту и принялся ее скрупулезно изучать. По карте к Бубякино вела только одна дорога, и это была та самая дорога, которую для меня закрыли. Однако внимательно присмотревшись, я обнаружил едва заметную пунктирную линию, ведущую из Мщер в Бубякино. Раньше я на пунктир не обращал внимания, но теперь он меня заинтриговал. Что бы это могло означать? Разъяснений на карте не было, но я знал, кто мне поможет. Я снова принялся штудировать карту, нашел на ней мотель «91-й километр», сверился с разметкой трассы Ворочаевск — Усть-Мантуг и с удивлением обнаружил, что мотель действительно располагался на девяносто первом километре. Бывают же совпадения... В то, что название мотеля касалось расстояния до «Далекого Космоса», я не верил. Ночевал в мотеле и никаких трансцендентных штучек не заметил.

Сложив карту, я бросил ее в бардачок и повернул ключ зажигания. Пунктирную линию мог объяснить Ерофеич, лесник из лесхоза, у которого мы квартировали в позапрошлом году. А если не объяснит, то покажет лесные тропы, по которым можно добраться в Бубякино. Не может быть, чтобы в деревню вела всего одна дорога.

Проехав по разбитому асфальту центральной улицы Мщер, я выбрался на прямую грунтовую дорогу, рассекающую старый сосновый бор, и уже через километр увидел деревянные домики лесхоза. Ерофеич жил в крайнем, и я надеялся, что из-за дождя он сейчас дома.

Так оно и оказалось. Ерофеич, в брезентовой робе с откинутым капюшоном, в сапогах, сидел под навесом на крылечке и курил. Я остановил машину у калитки, прихватил карту Кашимской низменности и вышел. Во дворе загремела цепь, и лохматый большой пес зашелся густым простуженным лаем.

— Добрый день, Ерофеич! — помахал я рукой от калитки, не решаясь войти. Знал я свирепый нрав волкодава и рисковать не собирался.

— Цыц! — прикрикнул на пса Ерофеич.

Пес перестал лаять и глухо заворчал, не сводя с меня настороженного взгляда. Ерофеич поправил на носу очки, вглядываясь в подъехавшую машину. Зрение у него было очень плохое, и даже в очках минус семь с такого расстояния он вряд ли мог меня узнать.

— Сергей Короп! — крикнул я от калитки. — Помните, в позапрошлом году была экспедиция?

— А, Сережа! — заулыбался лесник, выбросил окурок и поднялся с крыльца. — Здравствуй. Проходи, гостем будешь.

— Вы Хвата на всякий случай привяжите, — попросил я. — Вижу, забыл меня.

— Забыл? — Ерофеич с удивлением посмотрел на ворчащего пса. — Хм... Странно. Хват никого не забывает.

Лесник набросил на голову капюшон, вышел под моросящий дождь, загнал пса в будку и запер ее. Только тогда я осмелился войти.

Ерофеич пропустил меня вперед и легонько подтолкнул в спину.

— Проходи в дом.

Но я остановился на пороге.

— Ерофеич, я на пять минут. Грязи в дом нанесу... Давайте на крылечке поговорим.

— Хм... — Ерофеич усмехнулся, покачал головой. — Городские всегда спешат... Что ж, давай тут поговорим.

За два года лесник сильно изменился. Окладистую бороду осыпало снегом седины, глубокие морщины избороздили лицо. Жизнь на природе добавляет здоровья, но быстро старит.

— Говорят, Ерофеич, где-то здесь неподалеку есть деревня Бубякино, — сказал я, будто ранее ни сном ни духом не знал о существовании деревни. — Не подскажете, как туда добраться?

Лесник неожиданно насупился, покряхтел, неторопливо достал из кармана робы пачку «Севера», размял папиросу, прикурил.

— Зачем тебе в деревню? — спросил он, настороженно поглядывая на меня из-под кустистых бровей. Чем-то он напоминал Хробака, не хватало только медной серьги да банданы. Либо шапки-ушанки.

— При обработке данных электромагнитного поля Кашимского аномального треугольника обнаружились некоторые необычные характеристики, — соврал я. — Хорошо бы их проверить в деревне.

Ерофеич помолчал, пожевал мундштук папиросы, постреливая на меня сквозь очки хитроватыми глазами.

— Ты ведь уже был в деревне, — неожиданно заявил он.

— С чего вы взяли?

Я удивленно округлил глаза, но на лесника это не подействовало.

— Меня-то, подслеповатого, ты мог бы провести, — хмыкнул он, — но Хвата... Не признал он тебя, зеленокожего.

Я смутился и не нашелся, что ответить.

— Н-да... — протянул Ерофеич, глубоко затянулся и опустился на ступеньку. — Присаживайся.

Я сел рядом.

— Уехал, а теперь дороги назад не найдешь... — то ли спросил, то ли уточнил лесник. — Что сделано, того не вернешь. По линии жизни назад пути нет. Не стоит и пробовать.

Сказано было так, будто Ерофеич сам когда-то пытался вернуться, но ничего у него не получилось. И мне показалось, что за несколько минут лесник постарел еще на два года.

— Это совет? — натянуто поинтересовался я.

Ерофеич затянулся так, что затрещала папироса.

— Это жизнь, — сердито буркнул он.

Услышав рассерженный голос хозяина, из будки заворчал волкодав.

— Позвольте мне своей жизнью как-нибудь самому распоряжаться, — не согласился я.

Ерофеич загасил папиросу о струйку льющейся с навеса воды.

— Воля-вольная... — вздохнул он. — Умные учатся на чужих ошибках, дураки...

—...На своих, — усмехнувшись, закончил я.

Ерофеич внимательно посмотрел на меня и отвернулся.

— Дураки бьются в стену лбом, — сказал он.

Мы помолчали. В кустах крыжовника у забора шелестел мелкий дождь; в конуре недовольно ворчал Хват; журчала, вытекая из водостока, струйка воды.

— Пусть так, — наконец согласился я. — В конце концов, это мой лоб. Вы знаете в лесу все тропы?

— Все, не все, но знаю.

— А в Бубякино знаете тропу?

— Знаю... — с неохотой сказал он. — Но тебя по ней не поведу.

— И не надо. — Я воспрянул духом и достал карту. — Покажите на карте, я сам пойду.

Ерофеич на карту не глянул.

— И показывать не буду, потому что ты не дойдешь. Забыл, как ваша экспедиция блудила в аномальной зоне?

Я не забыл, как в аномальной зоне Кашимской низменности крутилась стрелка компаса, как стрелки механических часов начинали двигаться вспять, а на электронных беспорядочно мельтешили цифры, как солнце скакало по небосклону, оказываясь в самых неожиданных местах, но отказываться от своих намерений не собирался.

— Ладно, — скрипя зубами, согласился я, — не хотите, не надо. Тогда подскажите, что это такое?

Я указал на пунктирную линию от Мщер до Бубякино.

Ерофеич наконец-то покосился на карту.

— Лет двадцать назад, собирались провести в Бубякино электричество. Но денег хватило только на то, чтобы прорубить просеку.

— Просеку? — ухватился я за слово.

Лесник покачал головой.

— Двадцать лет назад, — с нажимом повторил он.

— Двадцать не сто, — возразил я. — Вековые деревья там не выросли, а я видите на какой дрынобуле? — кивнул головой в сторону «Хаммера». — Она, что танк, пройдет по заросшей просеке.

Ерофеич никак не отреагировал на дрынобулу. Глянул на машину, тяжко вздохнул, снова покачал головой.

— При чем здесь танк... — досадливо поморщился он. — Давай-ка, Сережа, в дом зайдем, чайку попьем, о жизни поболтаем...

Если с Хробаком у Ерофеича наблюдалось какое-то сходство, то ничего общего с Дормидонтом не было, и все же я поинтересовался:

— С баранками чай пить будем?

— Можно и с баранками.

— И малиновым вареньем?

— С малиновым лучше зимой чай пить, — не согласился лесник. — Для здоровья полезнее. А сейчас я тебя царским вареньем угощу. Из крыжовника.

Он кивнул в сторону кустов под забором. Не попадался на удочку лесник, хоть тресни, но я был уверен, что он многое знает о Бубякино. Но не скажет.

— Не до чая мне, Ерофеич. Лучше подскажите, где начинается просека.

Не отвечая, он пожевал губами, опять достал из кармана пачку, размял папиросу, закурил.

— Много курите, Ерофеич, — заметил я.

— Расстроил ты меня, Сережа... дальше некуда.

Я ждал.

— Подсказать-то могу, — затянулся папиросой Ерофеич, — да толку-то? Что пешком, что на своем драндулете, что на танке, все равно заблудишься.

Я молчал.

— Ладно, так и быть... Не я скажу, другие подскажут. О просеке многие знают. — Ерофеич глянул на меня и тут же отвел взгляд. И мне показалось, что в глазах старого лесника застыла тоска. — На полдороге отсюда до Мщер есть небольшая ложбинка. Глянешь налево — увидишь редкий молодой лесок. Это и есть бывшая просека.

— Спасибо, — поблагодарил я и поднялся со ступенек.

Ерофеич ничего не сказал и не посмотрел на меня. Курил, будто меня здесь не было. Что-то связывало его с Бубякино, какие-то личные воспоминания, но делиться ими он не желал.

Ложбинку, о которой говорил лесник, я увидел метров через пятьсот. Слева от нее малозаметной прорехой среди высоких корабельных сосен старого бора стояли молодые сосенки. Если бы лесник не сказал, сам бы никогда не догадался, что здесь когда-то была просека. Все-таки двадцать лет не пять, и многие сосенки явно были «не по зубам» бамперу внедорожника.

Я вспомнил, о какие кедры бил свой «Хаммер» в тайге верховьев реки Адыча нефтяной магнат Алтуфьев, и, больше не раздумывая, свернул в лес. К удивлению, проще оказалось ехать по старому бору, чем по заросшей кустарником и молодыми соснами, березками и осинами просеке. Впрочем, проще — понятие относительное. Скорость была практически нулевой, так как приходилось постоянно лавировать между соснами, выбирая маршрут, по которому можно проехать и не застрять. Однако заросшую молодняком просеку я старался не упускать из виду — хорошо помнил казусы Кашимского аномального треугольника, а прямая, как стрела, просека была единственной путеводной ниточкой, связывающей Мщеры с Бубякино. С таким указателем леший водить не станет...

Врал я себе, успокаивал. Леший-то водить не станет, но технология отражений это нечто иное. На американских горках галактических аттракционов на себе испробовал. Метр проехал, и ты уже не здесь, а там. У черта на куличках.

Но вышло все гораздо тривиальнее и прозаичней. Вскоре сосновый бор закончился, начался молодой смешанный лес: постарше, чем просека, но тоже поросший кустарником, местами заваленный буреломом, и погуще, чем бор. И просека в нем практически терялась. Движение замедлилось, и наконец перед очередным пригорком я уперся в такую чащу, сквозь которую «Хаммер» проехать не мог. Здесь даже Василий на гусеничном тракторе застрял бы — ели да березы не хвощи да папоротники... Разве что на велосипеде с дрынобулой такие преграды нипочем, но с дрынобулой, насколько я понял, везде можно проехать. И на чем угодно.

Я заглушил мотор, набросил на голову капюшон штормовки и вылез под надоедливый моросящий дождь. Пройдясь по лесу направо и налево от машины, я ничего хорошего для себя не обнаружил и вернулся. Слева, метрах в пятидесяти, находилось болото, а справа — такие же непроходимые для внедорожника заросли, как и перед капотом. От Мщер до Бубякино по прямой было пятнадцать километров, а по спидометру я проехал по лесу одиннадцать. Но обольщаться не стоило. Ехал-то я не по прямой и в лучшем случае преодолел половину пути. Дальше можно только ножками...

Рассудок подсказывал, что делать мне в Бубякино нечего. Чего тогда я хочу, чего пытаюсь добиться? Даже если Лия действительно осталась в деревне, захочет ли она со мной говорить? А если она все-таки уехала, тогда что? Глупость сплошная — мое путешествие... Но доводов рассудка я не принимал. Сунул в карман штормовки сверток с пирогами, захлопнул дверцу, поставил на всякий случай машину на сигнализацию и пошел сквозь чащу напролом.

Через полчаса ходьбы я окончательно потерял из виду основной ориентир — просеку. Молодые деревья, кусты росли повсюду, и разобрать, где лес, а где просека двадцатилетней давности, стало невозможно. Однако отступать не собирался и, из-за отсутствия солнца, перешел на известную ориентировку по мху на северной стороне стволов деревьев. Учитывая близость Кашимского аномального треугольника, это была ненадежная ориентировка, очень ненадежная.

Под надоедливым мелким дождем я шел час, другой, брезент штормовки промок до нитки, ручейки холодной воды стекали по спине, а лес вокруг нисколько не менялся, как будто я топтался на одном месте. Лес, по которому мы ходили с Лией, был словно ухоженный: без бурелома, с редкими кустиками, — но ничего подобного на пути не встречалось. Разве что в старом бору, когда я ехал на машине.

Давно перевалило за полдень, я устал и решил, что взберусь на очередной пригорок и, если не увижу ничего похожего на лес в окрестностях Бубякино, поверну назад. Раздвигая кусты, взобрался на пригорок, но здесь упрямство оказалось сильнее моего решения, и за этим пригорком последовал второй, третий... Взобравшись на четвертый, я все-таки взял себя в руки, остановился и огляделся.

Куда ни кинь взгляд, простирался густой лес, заштрихованный дымкой дождя, и все же мне показалось, что впереди лес немного пореже. Я оглянулся, затем снова посмотрел вперед и начал спускаться.

Лес в низине действительно оказался более редким. Справа, за чахлыми, покореженными от гнилых вод осинками, находилось болото, а справа, за частоколом молодых сосен, просматривалось что-то массивное и железное. Я подошел ближе и увидел «Хаммер». Свою собственную машину. Повел меня все-таки леший кругами...

Все ясно, нечего мне здесь делать. Пора ехать домой... Усталость навалилась на плечи, и я тупо уставился на машину. Уезжать не хотелось, но и оставаться не имело смысла. На деревянных ногах я подошел к машине, взялся заручку дверцы... Вой противоугонной сирены ударил по ушам, и тогда я взбесился.

— Эх ты!.. — Изо всей силы грохнул кулаком по капоту, сирена непонятно почему отключилась, а я скорым шагом зашагал в лес, не разбирая дороги. Волком хотелось выть от бессилия. Продираясь сквозь бурелом, я взобрался на пригорок справа от машины, сквозь пелену в глазах глянул вниз... И замер. Этого просто не могло быть!

Не веря своим глазам, я растерянно оглянулся. По одну сторону пригорка стоял «Хаммер», почти скрытый ветками сосен, а по другую... По другую раскинулся Аюшкин лог. Узенькая небольшая поляна, черничник, трухлявый пень...

Осторожно, словно боясь спугнуть видение, я спустился к полянке и только внизу понял, что ошибся. Очень похожая черничная поляна, очень похожий трухлявый пенек, очень похожий по форме лог. Да только все кустики черники были целехонькими, никто их не мял, никто здесь ягоду не собирал.

И тогда я наконец с отчетливой ясностью понял, что мне никогда не попасть в Бубякино. Прав был Ерофеич, по линии жизни назад пути нет. Нечего и пробовать. Бесполезно это... И больно.

Я откинул капюшон, запрокинул голову и подставил лицо под морось дождя. Мелкие капли холодными иголками кололи лицо, били в открытые глаза, залетали в приоткрытый рот, но то, что рвалось из груди, никак не складывалось в слова. Взмолись я богу, он, быть может, меня бы услышал, но тех, кто скрывался за сплошной пеленой туч среди далеких звезд, мольбой не проймешь.

Я вытер мокрым рукавом мокрое лицо и опустился на пенек. Пошарил по карманам, достал промокший сверток, развернул, взял пирожок с черникой.

«Сяду на пенек, съем пирожок...» — всплыло в памяти, и я тяжко вздохнул. Что было, того не вернешь...

Огоньком последней надежды промелькнула мысль, вызвать сюда всю нашу группу, чтобы раз и навсегда разобраться с феноменом Бубякино, но я тут же ее загасил. Глупо вызывать группу туда, куда доехать нельзя.

В кабинете шефа ничего не изменилось. Будто я никуда не уезжал, а вышел на минуту, на пороге вспомнил о чем-то, что забыл обсудить с шефом, и вернулся. Те же фотографии НЛО на стене, те же осколки метеоритов за стеклом на стенде, тот же массивный письменный стол, тот же коротконогий стул для посетителей на том же месте. И шеф был одет как и несколько дней назад: твидовый пиджак, темно-синяя рубашка при галстуке, очки. И лысина все так же блестела. Ничего не изменилось, только я уже был не тот.

— Заходи, заходи! — замахал шеф рукой, отрываясь от бумаг.

Я прошел к столу, и мы обменялись рукопожатием.

— Садись, — предложил шеф, — рассказывай, как съездил.

Я не сел и ничего не стал говорить. Шеф фыркнул.

— А я предупреждал, что все это чистой воды фикция! — заявил он.

Я молчал.

— Гм... — Он откинулся на спинку кресла и в упор посмотрел на меня. — Отчет о поездке все-таки придется написать.

— Ничего я писать не буду, — равнодушно сказал я.

— Понимаю тебя, понимаю... — закивал шеф. — Но бензин мне списать как-то надо? Квитанции, надеюсь, сохранил?

Опять он со своей добротой и пониманием... Ни черта он не понимал.

— Нет, не сохранил, Вячеслав Павлович. Я ездил за свой счет и бензин оплачивал из своего кармана.

Брови шефа удивленно взлетели, он снял очки, протер носовым платком, снова водрузил их на переносицу и внимательно посмотрел на меня.

— Гм... То ли ты бледный, то ли загар какой-то странный... Случилось что-то?

Я протянул ему листок. Шеф взял, прочитал, и его настроение сразу испортилось. Он снял очки, положил на стол и посмотрел на меня больными близорукими глазами. Такими же, каку лесника Ерофеича, беззащитными, с затаенной в глубине тоской.

— А как же диссертация? — растерянно спросил он.

— Никак, — передернул я плечами.

Шеф посидел, поиграл желваками на скулах. Листок в его руке подрагивал. Обидно ему было, что я ухожу. Он-то на меня возлагал особые надежды...

— Место денежное нашел? — глухо спросил он. — Если не секрет, куда уходишь?

— Не секрет. Никуда.

— То есть... — изумился шеф. — Как это — никуда?

— Просто рассчитываюсь с работы. Посижу дома, а там... Грузчиком я всегда устроюсь.

Шеф замер. Некоторые сотрудники часто намекали, что грузчики зарабатывают больше, чем они, и для шефа мои слова прозвучали как укор. Он набрал в грудь воздуха, но, посмотрев на меня, ничего не сказал. Тяжело вздохнул, по-старчески склонился над столом и побарабанил по столешнице пальцами.

Я думал, снова спросит, что случилось со мной в Бубякино, но он не спросил. Умный у меня шеф. И не только добрый, но и деликатный.

— Давай сделаем так, — глухо обронил он, не глядя на меня. — Иди-ка ты в отпуск. На месяц. А через месяц, если не передумаешь, я подпишу заявление.

Не знаю, что больше сказалось: то ли то, что Мишка вытащил меня на природу развеяться, то ли время потихоньку нивелировало апатию, — но с этого дня я стал понемногу приходить в себя, возвращаясь к обычной человеческой жизни. А к концу третьей недели незапланированного отпуска вышел на работу.

И потянулась рутина будней. Дни мелькали с такой скоростью, будто я держал в руках отрывной календарь и методично срывал листок за листком. Вроде бы какие-то события происходили, и я в них принимал участие, но стоило оглянуться назад, как они тускнели, низводясь до никчемных, и я понимал, что ничего ярче и насыщеннее трех дней в Бубякино в моей жизни не было. И не будет.

Поначалу шеф не загружал меня повседневной работой и предоставил время для написания диссертации. Я посидел несколько дней, перечитал свои наброски, готовые главы, обработанные и необработанные материалы исследований и в конце недели в категоричной форме заявил шефу, что тема моей диссертации — лабуда на постном масле, и я ее защищать не буду. Шеф изменился в лице, но кричать не стал, молча принял мое решение и в понедельник отправил в командировку в Алтайский край на озеро Яровое. Я его понимал: он столько надежд возлагал на меня, видел во мне чуть ли не преемника, — но и я поступиться принципами не мог. После Бубякино тема моей диссертации представлялась не только мелкотравчатой, но и откровенной псевдонаучной галиматьей.

Послали меня в командировку с молоденькой лаборанткой Дашенькой Строговой, и я сразу заподозрил, что не случайно. То ли Мишка нашептал на ухо шефу о моей вселенской апатии, то ли шеф сам так решил, заранее предвидя фиаско нашей поездки, но в попутчики мне назначили именно Строгову, которая, вопреки своей фамилии, отнюдь не отличалась строгим нравом.

Если кто-нибудь думает, что Алтайский край — это сплошные горы, он глубоко ошибается. Большая часть Алтайского края представляет собой ровную как стол степь, выжженную солнцем, с редкими, практически незаметными травинками ковыля. Озеро Яровое с голыми берегами раскинулось по этой степи идеальным, до самого горизонта, серебряным зеркалом, так нестерпимо блестящим на солнце всей поверхностью, что в глазах начинало рябить даже после короткого взгляда. На западном берегу озера раскинулся громадный, некогда засекреченный химический комбинат, работавший на оборонные нужды страны, а немного далее по берегу на юг, за пределами санитарной зоны, располагался небольшой поселок городского типа для работников комбината.

Приехали мы сюда, отреагировав на сообщение, что на северном берегу озера по ночам отмечаются аномальные атмосферные явления. Воздух над берегом вдруг начинал светиться, и колеблющиеся светящиеся тени наползали на гладь озера, где, по словам очевидцев, устраивали феерическую пляску. Однако когда начиналась феерия, фантастическое зрелище не доставляло удовольствия. Наоборот, очевидцы начинали испытывать угнетенное состояние и беспричинный страх.

Прилетев в Барнаул, мы попали из осени в жаркое лето и, пока добирались до места рейсовым автобусом без кондиционера, распарились, как в бане. Поэтому, как только нас поселили в довольно-таки приемлемой гостинице, Дашка тут же отправилась на озеро купаться. Однако из ее затеи ничего не получилось. Оказывается, вода в озере Яровом перенасыщена бромистым калием, и ее плотность выше, чем в Мертвом море. Хоть бальнеологический курорт открывай для неврастеников. Дашка вернулась с озера минут через пять, держа одежду в руках, вся в мелких кристаллах бромистого калия, и надолго заперлась в душевой, а я, уже принявший душ, отправился опрашивать свидетелей аномального явления.

Как выяснилось, ничего аномального в свечении воздуха не было — банальная интерпретация желтой прессы побочного техногенного процесса, чтобы привлечь внимание к своей газете и увеличить тираж. На самом деле световые миражи возникали из-за разложения фосфорорганических соединений над заброшенным могильником токсичных отходов производства химкомбината. Ясно теперь, почему тут никто не собирается открывать бальнеологический курорт. Здесь нужно разбираться службам экологического контроля и министерства чрезвычайных ситуаций, а не уфологам, о чем я и отправил шефу письмо электронной почтой.

Ответа я не получил, а вечером начал догадываться почему, так как Дашенька Строгова стала проявлять ко мне настойчивые матримониальные поползновения. Два дня я отбивался от ее домогательств, как порядочный и целомудренный юноша, хотя какой-то месяц назад первым предпринял бы подобные попытки в отношении любой женщины, с которой поехал бы в командировку.

Все мои попытки связаться с шефом как по мобильной связи, так и по электронной почте ни к чему не приводили: трубку никто не брал, почтовый ящик был пустой — и это наводило на грустные размышления. Мой номер на мобильнике шефа был именован, и разговаривать со мной шеф упорно не желал. На третий день, когда стало понятно, что к чему, я взял инициативу в свои руки, объявил своей единственной подчиненной, что командировка закончена, заказал обратные билеты, и, как Дашенька Строгова ни дулась на меня, мы вернулись в институт.

Шеф равнодушно принял мой отчет о командировке, и я окончательно убедился, что природа аномального явления на озере Яровом была ему известна, а посылал он меня туда исключительно в попытке вернуть мне душевное равновесие. И Дашенька Строгова была назначена в напарницы отнюдь не случайно. Добрый у меня шеф, сверх меры добрый, только я не нуждался в жалости.

Предчувствуя, что шеф снова собирается сослать меня в командировку, я предложил ему новую тему для моей диссертации. Не то чтобы я стремился к ее защите, но мне было жаль потуг шефа возвратить себе того прилежного сотрудника, каким я был до поездки в Бубякино. Кем я был, мне уже не стать, и психологические эксперименты шефа надо мной выглядели смешными и наивными.

Шеф новое направление воспринял без энтузиазма. Выслушал, покивал, а затем мрачно изрек:

— Ты льешь воду на мельницу Пояркова...

— Это каким же образом? — не понял я.

— Пытаясь обосновать теорию, что НЛО являются локальными отражениями далеких объектов, ты низводишь их к обычным атмосферным явлениям.

— А вам не кажется, Вячеслав Павлович, что такие отражения способен создавать только иной разум?

— Равно в такой же степени они могут оказаться феноменом неизученного природного явления, — парировал шеф.

— Неужели сейчас дела обстоят иначе? — не остался я в долгу. — Как были две теории — инопланетного происхождения НЛО и аномального природного явления, — такими они и останутся, и моя версия не дает преимуществ ни той, ни другой.

Шеф недовольно постучал пальцами по столешнице, закурил.

— Ладно, — скрепя сердце, согласился он, — в конце концов, главное — истина, а не доктрина того или иного ученого, которая может оказаться ложной. Твоя теория выглядит достаточно сумасшедшей, чтобы оказаться правдой. Работай.

И я приступил к работе над диссертацией. Но с тех пор шеф охладел ко мне, и я стал часто ловить на себе его косые сумрачные взгляды.

Через неделю мне все же пришлось съездить в экспедицию на Югорский полуостров, где мы две недели мотались на «Хаммере» по тундре, разыскивая по первому снегу осколки метеорита, рассыпавшегося в воздухе во время падения. Нашли чуть более десятка осколков, но затем были вынуждены вернуться восвояси из-за ударивших лютых арктических морозов. Химико-биологические анализы ничего необычного в осколках метеорита не показали, и об экспедиции быстро забыли. Зато после наших мытарств по тундре с моей легкой руки «Хаммер» иначе как дрынобулой теперь никто не называл. Хотя я так и не знал, что это такое на самом деле. И вряд ли когда узнаю.

До Нового года я усиленно трудился над диссертацией, и шеф по другим тематикам меня больше не загружал, разве что по мелочам. Однако и результатами моей работы он принципиально не интересовался. Я же с головой окунулся в обработку достоверных данных по наблюдениям НЛО. Работа помогала отрешиться от навязчивых воспоминаний, и события в Бубякино постепенно отходили на второй план, капсулируясь в памяти лучшими днями жизни, которые никогда не повторятся и о которых лучше не вспоминать, чтобы не бередить душу. Воспоминания светлы, а жизнь сера и беспросветна. Но стоило мне услышать лай собаки, хлопанье крыльев, увидеть на ком-нибудь бандану или серьгу в ухе, как воспоминания воскрешались.

Я замкнулся в себе, отстранился от друзей, обособился в тесном мирке научной работы, целиком и полностью отдаваясь ей, и то ли из-за моего круто изменившегося поведения, то ли острый язычок Дашеньки Строговой разболтал о моей неприступности во время командировки в Алтайский край, но за мной утвердилось прозвище монаха. Кто-то — возможно, все та же Дашенька — намекая на мой необычный загар, пустил слушок, что я облучился во время исследований строго засекреченных артефактов, хранящихся в ангаре не менее секретной военной базы со времен проекта «Сокрытие», и теперь мужчина из меня никакой. Мне было все равно, что обо мне говорят и как называют за глаза — лишь бы в душу не лезли.

И в общем-то, никто в душу не лез, один Мишка Червинский не оставлял попыток вернуть мне, как он выражался, «человеческий облик» и как-то в ноябре уговорил посетить презентацию проекта мистического фильма известного режиссера Мурдекова. Мишка достал два билета, а пойти ему якобы было не с кем. Насчет «не с кем», Мишка, естественно, врал, но я не стал кочевряжиться.

Презентация состоялась в зале киноконцертного комплекса «Элита-фильм» и ничем не отличалась от других презентаций подобных проектов. Но теперь я смотрел на все иными глазами, и мне было грустно. Дурдом. Но наш, чисто земной, а потому всем понятный.

Презентация представляла собой жалкое подобие званых балов в дворянском собрании девятнадцатого века в дикой смеси с «танцами после лекции» во Дворце культуры двадцатого века. Мужчины во фраках и жабо мешались с парнями в кожанках; дамы в вечерних туалетах — с девицами в рваных по «народной моде» джинсах. Режиссер Мурдеков минут пятнадцать расхваливал своих спонсоров, призывая и прочих присутствующих внести посильную лепту в развитие его проекта, затем в общих чертах рассказал сюжет будущего фильма и представил артистов, претендующих на главные роли. Двое из них тут же затеяли вялую потасовку из-за главной героини артистки Шмаковой. Потасовка выглядела ненатуральной и плохо отрепетированной, как и все сцены в фильмах Мурдекова. Далеко ей было до разборки бармена с Крокодилом в Бубякино, хотя что-то общее все-таки просматривалось. Наконец группа «Бесы», приглашенная в качестве му-зыкально-го сопровождения как фильма так и презентации, ударила по ушным перепонкам внушительными децибелами, и тусовка началась.

Мы сидели за столиком в углу, потягивали слабоалкогольные коктейли, смотрели на мельтешащую перед глазами разношерстную толпу, и мне то и дело казалось, что среди танцующих мелькали то пестрые какадуоиды, то багровые минотавры, то меняющие цвет осьминоги. Прав был Карла — нечего отказывать пришельцам в том, в чем люди грешны... Разницы между нынешней тусовкой и празднованием Дня Пришельца в Бубякино не было никакой, и от этого на душе становилось совсем уж пакостно.

Мишка попытался расшевелись меня пикантными подробностями из приватной жизни артистки Шмаковой, но, не встретив у меня интереса, махнул рукой и ушел танцевать. Минут через десять он вернулся с двумя симпатичными девушками. Они подсели за столик, мы заказали еще коктейлей и с полчаса трепались на пустопорожние темы. Оказывается, я еще не забыл, как вести себя с девушками на тусовках, но делал это рефлекторно, по старой памяти, а на душе по-прежнему продолжали скрести кошки. Минут через пять Мишка уже обнимал одну девушку за талию, вторая же, не видя поползновений с моей стороны, сама обняла меня за руку повыше локтя, чем живо напомнила инопланетный зелененький мешок с протоплазмой. Ответной активности я не проявил.

Вскоре Мишка заговорщицки подмигнул мне и увел свою девушку танцевать.

— Пойдем потанцуем? — предложила «моя» девушка и томно потерлась большой грудью о мой локоть.

— Извини, что-то не хочется, — отказался я.

— Тогда куда поедем: к тебе, ко мне? — предложила она.

— Гм... — замялся я. — Все равно. Но дело, понимаешь, в одном интимном аспекте...

— В каком?

— Видишь ли... — Я сделал вид, что смущаюсь. — Я люблю делать ЭТО блендишным способом...

Девушка оторопела. Девушка отшатнулась. Вскочила на ноги.

— Извращенец! — гневно заклеймила она меня, будто знала, что собой представляет «блендишный способ», и поспешно скрылась в толпе танцующих.

А я еще немножко посидел, допил коктейль и, не дожидаясь возвращения Мишки, ушел с тусовки восвояси.

С тех пор Мишка махнул рукой на свои потуги «вернуть мне человеческий облик» и начал принимать меня таким, каким я стал. Все-таки настоящий друг. Больше ни по каким тусовкам он меня не таскал, в пивбар не зазывал, зато иногда в выходные приходил ко мне с сумкой, набитой бутылочным пивом.

— Я захожу к тебе на кружку пива, и в этом вся моя вина! — жизнерадостно заявлял он с порога и шествовал на кухню чуть ли не напролом, подобно гусеничному трактору с Василием, прокладывающему просеку сквозь дебри доисторического леса.

Я не возражал, но всякий раз удивлялся, как он при небольшом росте ухитрялся делать мою квартиру тесной. Уму непостижимо. Не помню, то ли я перефразировал при нем строчки из песни, то ли он сам до них додумался, но чай я с некоторых пор не пил и даже слова этого слышать не желал.

На работе же я буквальном смысле слова закапывался в кипы архивных данных времен проекта «Сокрытие», изучал на компьютере новые данные об аномальных явлениях и, не замечая ничего вокруг, трудился до поздней ночи, пока в глазах не начинало рябить. Вот так, однажды, поздней зимней ночью перед Новым годом, когда голова уже практически ничего не соображала, а глаза почти не воспринимали изображение на экране компьютера, я вдруг увидел, что иконка электронной почты подмигивает сообщением: «Вам письмо». Машинально я щелкнул курсором по иконке, и на экране проявилась поздравительная открытка. «С Новым годом!» — было написано сверху, а под надписью располагалась семейная фотография. По центру, щеками прижавшись друг к другу, стояли Ля-Ля и тщедушный Звездный Скиталец, а их окружала гурьба мал мала меньше миниатюрных звездных скитальцев.

Я оторопел, зажмурился, а когда открыл глаза, на экране уже ничего не было. Привиделось или открытка была на самом деле? Я залез в почтовый ящик, тщательно обшарил папки «Входящих», «Исходящих», «Спама», «Удаленных», «Черновиков», но нигде и следа поздравительной открытки не обнаружил. Аналогично было и с приглашением на празднование Дня Пришельца... С другой стороны, я так заработался, что поздравление с Новым годом могло и привидеться. Многим хочется выдать желаемое за действительное, и я отнюдь не исключение. Скорее наоборот — мне бы очень хотелось, чтобы Царевной оказалась именно Ля-Ля, а не Лия... Я вспомнил, как смотрела на меня эскорт-свита в галактическом Луна-парке, и почти поверил, что Ля-Ля и была Царевной, если бы не одно «но». Не вязалось как-то, что жениха Царевны можно походя рубануть секачом по голове, пусть и бутафорской. С другой стороны, кто он такой? Всего лишь жених Царевны, не царских кровей, и эскорт-свита не обязана его охранять... Хотя, по большому счету, не все ли мне равно, кто был Царевной? Что так Лии рядом нет, что этак.

Расстроенный, я выключил компьютер и пошел домой. Ночью мне опять снился муравейник, только теперь в нем царствовала не Лия, а Ля-Ля, и не мои копии таскали бревна, а маленькие подобия Звездного Скитальца весело водили хоровод под циклопическими соснами. Но радости этот сон не принес, и после него на душе остался горький осадок.

В марте я закончил диссертацию и отдал ее шефу. Шеф прочитал, не сделал ни одного замечания, но расстроился.

— Работа добротная, — мрачно похвалил он, — достойная присуждения ученой степени. Готовься к защите. — Он помолчал, снял очки, протер платком и с сожалением добавил: — Только к нашему направлению это не имеет никакого отношения...

— Спасибо, — поблагодарил я, забрал рукопись и ушел. Жаль было шефа, но слов утешения не нашлось. Видел он во мне ученика, продолжателя своего дела, а я, получается, предал...

Защита диссертации была назначена на конец июля, и все это время я бегал по инстанциям и оформлял документы к защите. Но, поскольку основная работа над диссертацией была завершена, я пару раз по собственному настоянию съездил в командировки на места обнаружения аномальных явлений. Причем один раз в составе большой экспедиции в калмыцкие степи вместе с шефом. Мне удалось наладить с ним ровные отношения, но былую приязнь, которую ощущал к себе ранее, восстановить не удалось. Что было, того не вернешь... И это касалось не только моих отношений с шефом.

Защита диссертации прошла с блеском. Я удостоился не только похвалы ученого совета, но и лестных слов оппонента в лице Пояркова. После вынесения положительного решения он долго тряс мне руку, говорил, что не ожидал от апологета теории внеземного происхождения НЛО столь взвешенной и конструктивной научной работы, объясняющей естественное происхождение аномальных оптических явлений в атмосфере. Шеф, услышав его слова, помрачнел, и я в вежливой форме возразил Пояркову, что моя работа не противоречит ни теории внеземного происхождения НЛО, ни теории их естественного происхождения, а лишь вносит некоторую ясность в суть этого явления. Поярков покивал, поулыбался, глядя на стоявшего рядом шефа, а затем внаглую предложил мне перейти на работу в его группу. Я вежливо отказался, но шеф при этом изменился в лице и покинул зал.

Однако на банкет шеф все-таки пришел. Еще раз поздравил с защитой диссертации, сдержанно поблагодарил за то, что я отказался перейти на работу к Пояркову, и предложил мне должность ведущего специалиста по аномальным атмосферным явлениям. Я согласился, и наши отношения вроде бы вернулись на круги своя.

Пришел на банкет и писатель-фантаст, чью идею я использовал в своей диссертации. Когда я позвонил ему, представился, а затем сообщил, что его идея легла в основу моей научной работы, он вначале подумал, что я филолог, который написал монографию о его творчестве, и, к моему удивлению, отнесся к этому если не с прохладцей, то равнодушно. Однако когда я объяснил, в чем, собственно, дело, он неожиданно обрадовался и ничуть не огорчился, узнав, что, к сожалению, его фамилию я не упомянул, так как в научной работе считается дурным тоном ссылаться на фантастов.

— Главное, что вы знаете, кому принадлежит идея, и что не постеснялись в этом признаться! — с необычным жаром заявил он по телефону, а закончил уж совсем выспренне: — В конце концов, все мы работаем не наград для, а прогресса ради!

В общении он оказался, на удивление для писателя, довольно простым, если даже не простоватым, но коньяк на банкете пил — будь здоров. Далеко нашим научным сотрудникам до него! Разве что Василий-тракторист не уступил бы пальмы первенства.

На следующий после банкета день я вышел на работу, сел за стол, заваленный кипой бумаг... и неожиданно обнаружил, что работа, которой я спасался от гнетущей тоски, закончилась и теперь впереди только серые, беспросветные будни. Взгляд скользнул по календарю, я увидел на листке, что уже август, и тогда мне стало совсем тошно.

Быстро написав заявление, я направился к шефу и потребовал у него отпуск. Шеф внимательно посмотрел на меня, вздохнул и, ни слова не говоря, подписал заявление. Однако когда я выходил из кабинета, мне показалось, что отражение шефа в стеклянной дверце стенда с метеоритами пространно улыбается мне в спину. Будто шеф знал что-то такое, что мне неведомо. Странно в общем-то, до сих пор я считал, что это мне известно нечто такое, которое другим неведомо.

Придя домой, я бесцельно послонялся из кухни в комнату, на лоджию, обратно. Тоска не уменьшилась, а только усилилась. Может, напрасно я ушел в отпуск? Потребовал бы у шефа какую-нибудь командировку к черту на кулички, глядишь, все как-то легче бы жилось...

Я вернулся на кухню и стал готовить кофе. Хоть бы Мишка пришел на кружку пива... Так нет, сегодня понедельник, а он ко мне теперь только по выходным заглядывает...

Приготовив кофе, я прошел в комнату, включил телевизор, сел на диван. Но ни кофе, ни телевизор не спасали от щемящей тоски.

С лоджии донеслось хлопанье крыльев, и я впервые не вздрогнул, услышав этот звук. Раньше я всегда вздрагивал, когда слышал лай собаки или хлопанье крыльев.

«Адаптируюсь потихоньку к будням...» — с грустью подумал я, подошел к лоджии, выглянул... И обмер. На перилах вместо ожидаемого голубя сидел птеродактиль Ксенофонт и раздраженно щелкал зубами.

— Ты собираешься на праздник? — возмущенно поинтересовался он, по своей гадкой привычке забыв поздороваться.

— Какой еще праздник? — оторопел я.

— Ежегодный. День Пришельца. Тебя там ждут.

Я хотел спросить, кто меня ждет, но слова застряли в горле. Я знал, кто меня ждет.