— Отец?

Я выпрямляюсь, не обращая внимания на огонь, который держу в руках, когда слышу тихий голос своего сына. Уже поздно, и Фарли со своей парой отправились спать в свои пещеры. Моя пара пошла укладывать нашего сына спать, а мне пришлось убирать главную общую зону в большой части Пещеры старейшин. Нет, не пещеры. Корабль. Хар-лоу всегда напоминает мне «корабль». Однако, по-моему, эта большая полая штука никак не может летать по воздуху, как небесный коготь.

— Сын?

Рухар выходит из тени, на его светло-голубом личике сонное выражение. Он бледный, как моя Хар-лоу, и грива у него не такого темного оттенка, как у меня, или ярко-оранжевая, как у моей пары, а насыщенно-коричневая. Однако его рога будут такими же, как у меня, и Хар-лоу говорит, что у него мой нос и мои нахмуренные брови. Он и сейчас хмурится.

Я испытываю чувство гордости и привязанности при виде него. Это чувство никогда не проходит, этот прилив страха и любви одновременно. Радость за моего сына — и крайний ужас, что что-то может отнять его у меня. Мое тело немедленно напрягается, потому что Рухару давно пора спать.

— Что случилось, сын мой?

Он трет глаза маленьким кулачком.

— Мама снова заснула во время истории.

Я расслабляюсь и подхожу к нему через комнату. Я беру его на руки, все еще такого легкого и маленького в свои шесть лет. Интересно, был ли я когда-нибудь таким маленьким? Мне было примерно столько же, сколько ему, когда я потерял отца, и эта мысль заставляет меня крепче прижать его к себе.

— Мама спит?

Он кивает.

— Она начала зевать, рассказывая мне историю, а потом сказала, что на минутку опустит голову. Ты знаешь, когда она так делает, это значит, что она собирается поспать.

Я хихикаю.

— Думаю, мама считает, что она не спит.

— Но она спит, — говорит мой сын и хватает меня за косу, чтобы зацепиться. — Ты закончишь историю для меня?

Я киваю и несу его обратно в нашу маленькую пещеру. Хар-лоу уже рассказывала мне, что, когда она росла на Зем-ле, у комплектов были свои собственные пещеры, и взрослые спали отдельно от них. Я не уверен, что мне нравится эта идея. Мне нравится, что мой сын живет в другом конце комнаты от нас. Я слышу, как он спит.

Он рядом, а для меня близость означает безопасность.

Я вхожу в комнату и отодвигаю меховой полог, который мы используем как ширму для уединения. Там есть дверь, которая открывается сама по себе, но моя Хар-лоу говорит, что она «глючит», и ей не нравится мысль о том, что она может оказаться запертой внутри, если дверь решит не открываться, поэтому они с Мёрдоком, убрали ее. Фарли и ее пара живут дальше по коридору, и я думаю, если придут еще, мы найдем место и для них.

Рухар зевает, уткнувшись в мое плечо, но ведет себя тихо. Мой сын гораздо больше похож на меня, чем на свою милую маму. Хар-лоу умная и любознательная, всегда улыбается. Мой сын — счастливый мальчик, но он тихий и наблюдательный, как и я. Возможно, наш следующий комплект будет женского пола и улыбчивой, как ее мать. Возможно, даже с крапинками на бледной коже. Мне нравится эта мысль.

Конечно же, моя пара свернулась калачиком в меховом гнездышке Рухара и спит на боку, подложив руку под щеку. При виде нее у меня щемит сердце от приятного предчувствия.

Моя.

Никогда не думал, что у меня будет так много всего. Каждое утро, просыпаясь, я чувствую себя самым счастливым охотником, которого только можно себе представить, потому что у меня есть моя пара и мой сын.

— С мамочкой все в порядке? — шепотом спрашивает Рухар. На его маленьком личике написано беспокойство.

Мой храбрый Рухар никогда не называет Хар-лоу «мамочкой», если только ему не страшно. Я успокаивающе похлопываю его по спине.

— Мамочка устала. Она долго работала с Мёрдоком.

Выражение его лица все еще неуверенное, но он доверчиво кивает.

Он прав, что беспокоится. Даже сейчас я просыпаюсь после глубокого сна и смотрю на свою малышку, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, что комплект, который она носит в своем животе, не отнимает у нее жизнь. Но с тех пор, как племя Мёрдока посадило ее на свой корабль и вылечило ее голову, ей стало лучше. С ее лица исчезло худое, болезненное выражение, и она прибавила в весе. Она больше не выглядит хрупкой, а ее щеки порозовели. Она всегда уверяет меня, что они с Мёрдоком «проводят тесты» на корабле, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, иначе мы бы забрали целителя с Кроатона.

Все уже не так, как раньше, и я рад. Я волнуюсь, но я всегда буду волноваться.

Я опускаю Рухара на землю, и он заползает в свои меха, стараясь не потревожить маму. Я подхожу к Хар-лоу и осторожно просовываю руки под нее, прижимая ее к своей груди. Мне кажется, сейчас она тяжелее, чем раньше. Ее живот округлился от нашего следующего комплекта, и она прижимается ко мне, когда я поднимаю ее. Она не открывает глаз.

— Ммм, Рух. Мне нужно закончить укладывать Рухара спать.

— Спи, моя пара, — тихо говорю я ей. — Я уложу нашего сына спать.

Она сонно улыбается, и когда я заворачиваю ее в наши меха в другом конце комнаты, она забирается под одеяла, которые я на нее натягиваю, и снова засыпает. Она усердно работает, и наш комплект растет у нее в животе. Возможно, мне следует попросить ее проводить меньше времени со своими металлическими приспособлениями.

Однако это все равно что просить солнце не вставать по утрам.

Как только моя пара устраивается поудобнее, я поворачиваюсь к сыну. Он терпеливо ждет, завернувшись в свои меха, рядом с ними, а не под ними, потому что это часть ритуала. Я протягиваю руку и взбиваю круглую «подушку», которая ему нравится, точно так же, как это делает для него Хар-лоу, а затем, когда он ложится, я натягиваю одеяло ему до подбородка и демонстративно подтыкаю его к его маленькому тельцу. Когда он устраивается, я сажусь рядом с ним на край его мехов.

— Расскажи, отец, — шепчет он.

Я киваю.

— У меня есть история для тебя.

— Она такая же, как всегда?

— Та же самая, — соглашаюсь я. У меня нет воображения, как у моей Хар-лоу. Она придумывает странные, фантастические истории. У меня есть только одна, и именно поэтому Хар-лоу обычно укладывает сына спать, а не я.

Рухар издает тихий нетерпеливый звук, но устраивается поудобнее, наблюдая за мной, и я замечаю, что он подпирает щеку рукой, совсем как Хар-лоу, когда она спит. Это зрелище вызывает у меня улыбку.

— Это было давно, — начинаю я. — Мужчина-охотник, не старше тебя.

— Шесть сезонов, — соглашается он, понизив голос.

Я хмыкаю в знак согласия. С возрастом история меняется, потому что я хочу, чтобы он понял. Я хочу, чтобы он понял и был доволен тем, что у него есть, той жизнью, которую мы ведем здесь… и тем, как важна его мама и для него, и для меня.

— Очень храбрый охотник всегда следовал примеру своего отца, и они охотились каждый день. Они жили недалеко от большой соленой воды…

— Океан, — поправляет меня Рухар.

Я киваю. У меня по-прежнему нет правильных слов. Не то что у Хар-лоу и других. Даже после многих сезонов я говорю немного неправильно.

— Они усердно работали. Много путешествовали. Жили в пещерах. У обоих были копья. Они охотились на крупных и мелких животных в поисках пищи. Никогда не оставались на одном месте. Просто двигались и следовали по тропам. У них не было племени, только они.

— Но они были счастливы? — спрашивает мой сын.

— Маленький охотник был счастлив, — соглашаюсь я. — Он очень любил отца. Отец был всегда грустный. Он скучал по своей паре. — Я украдкой бросаю взгляд на свою пару, ее огненно-яркие волосы рассыпаны по меху. Она спит, повернувшись ко мне спиной, и я сопротивляюсь собственническому желанию подойти, обнять ее и прижаться носом к ее шее, вдыхая ее запах.

Моя.

Но мой сын терпеливо наблюдает за мной, и я продолжаю.

— Однажды его отец очень заболел. Он сказал маленькому охотнику, чтобы тот был сильным и всегда прятался от других. Что они плохие. Прятаться безопасно. Маленький охотник выполнял просьбу отца. Он похоронил отца у большой соленой воды. О-кеан, — говорю я, когда Рухар открывает рот, чтобы поправить меня. Я наклоняюсь и, улыбаясь, касаюсь одного из его крошечных рогов. — И маленький охотник остался один. На протяжении многих, многих сезонов он был один.

— Чем он занимался? — спрашивает Рухар, хотя он хорошо знает эту историю.

— Он охотился. Он ходил по тем же тропам, которые показывал ему отец. Он отправлялся к о-кеану, когда становилось слишком холодно…

— Жестокое время года…

— Да. Жестокий сезон. — Я одобрительно киваю. Мой сын такой умный. У него умная голова, как у его матери. — Он оставался там в суровое время года. Он уходил в горы, когда теплело. И когда он видел других синих людей, он убегал, потому что думал, что они плохие. Они не знали о его существовании.

— Он был как тень, — шепчет Рухар, очарованный этой мыслью. — Он был счастлив?

— Маленький охотник забыл, что значит «счастливый», — говорю я ему. Его спутанная каштановая грива ниспадает на рога, и я рассеянно убираю ее с его лица. Она мягкая, как грива его матери. — Он не забывал охотиться. Он не забывал есть. Он помнил, как выжить. Он не помнил, как быть «счастливым». Он думал об этом дне, и только об этом дне. Затем он думал о следующем дне, и только о нем.

Рухар кивает, как будто понимает.

— И он рос, не так ли? Маленький охотник стал большим охотником. Взрослым.

— Да. И он по-прежнему охотился, но теперь он стал очень быстрым. Он не получал травм во время охоты. Это легко. Все это очень просто, и у него было много свободного времени. Поэтому он искал, чем бы заняться.

— Ему было скучно, — добавляет Рухар своим тихим голосом. — А потом он заметил вдалеке ярко-красное существо и последовал за ним. И когда он добрался туда, он увидел, что это человек, а не животное.

Меня позабавило, что мой сын воспринял эту историю с восторгом.

— Что дальше?

— А потом большой охотник увидел, что этот человек выглядит забавно. Это девочка, и у нее бледная некрасивая кожа, вся в крапинках…

— Не некрасивая, — поправляю я. — Красивая. Очень красивая. Она лучшее, что он когда-либо видел. — Я не помню, так ли я себя чувствовал, когда впервые увидел ее, но после многих сезонов, Хар-лоу и ее кожа — я не могу представить ее иначе, как совершенной.

Рухар продолжает шепотом.

— И большой охотник решает, что самка принадлежит ему. Поэтому он бьет ее по голове и тащит обратно в свою пещеру. И пока он это делает, его кхай поет ему, говоря, что она его пара. Потом она просыпается, и ей страшно, но большой охотник терпелив. Теперь у него есть пара, и он никогда не позволит ей уйти. Он понял, что устал от одиночества. От того, что ему не с кем поговорить. От того, что он только охотится и спит.

Все это правда. Все это так верно.

— И знаешь, что понял большой охотник? — спрашивает меня Рухар. Я знаю этот ответ.

— Он понял, что счастлив, — тихо говорю я. — Он не был счастлив, пока не увидел ее.

— Да, — говорит Рухар, зевая, как всегда довольный рассказом. — И теперь он счастлив навеки. И у них скоро родятся сын и еще один, и они будут жить в Пещере старейшин.

— Возможно, родится девочка, — предлагаю я. — Твоя сестра.

Мой сын только морщит нос.

Я тихо смеюсь и наклоняюсь, чтобы поцеловать его в маленький твердый лобик.

— А теперь спи. История окончена.

Он кивает и, взяв меня за руку, по-детски сжимает ее, прежде чем закрыть глаза и уснуть.

У меня щемит сердце от того, сколько в этом счастья, и я понимаю, что улыбаюсь.