Денис ответил через четыре минуты:

«Приезжай! Сейчас!»

Я улыбнулся, посмотрел на телефон и убрал его в карман. Денис, видимо, не спал — а если и спал, то с трубкой под подушкой. Иначе мгновенный ответ в полпятого утра объяснить было трудно.

Да и мне самому уже не было никакого смысла идти спать. Так что я налил себе остывшего кофе из заботливо оставленного Марьей Ивановной кофейника, выпил его залпом и переоделся в свежую рубашку. Футляр с кольцом дожидался своего часа на столе.

Что ж, придётся и Штилю насладиться утренним Петербургом.

До Итальянской мы доехали быстро. Главной сложностью оказалось незаметно выскользнуть из дома, не перебудив всё семейство. С чем мы, впрочем, успешно справились.

Петербург в этот час был ровно такой, какой я люблю: пустой, прохладный, ясный, без туристов и вечной столичной суеты. Сонный швейцар у парадной любезно распахнул двери, наградив нас со Штилем укоризненным взглядом. Наверняка подумал, что мы — загулявшая парочка, которой не хватило ночи на веселье.

Денис открыл почти сразу же, и по нему было видно, что если он даже и спал, то после нашей переписки проснулся окончательно. На кухне пахло свежесваренным кофе, и я заметил одну кружку в мойке. Значит, и правда решил начать день пораньше.

— Саша. — Он отступил, пропуская меня. — Ну?

— Хотя бы кофе свари, изверг! — почти взвыл я. — У меня уже недосыпа набралось на добрые пару недель.

— Извини, — отозвался товарищ и тут же принялся шуршать над кофеваркой.

Я поставил футляр на стол и сонно привалился к стене. А вот сейчас глаза начали закрываться. Вовремя, чёрт возьми.

Денис отнёс одну чашку Штилю, а затем сел напротив и поставил передо мной внушительных размеров кружку.

— Спасибо, друг.

Он подался вперёд и положил руки на стол. На меня он не смотрел — Денис смотрел на футляр.

— Открывай, — севшим голосом сказал он.

Я медленно откинул крышку и развернул футляр к заказчику.

В кухонном свете кольцо смотрелось иначе, чем под лампами моего кабинета. Не хуже — иначе. Эту красоту было невозможно испортить даже дурным освещением.

Денис не сказал ни слова.

Минуту, может, полторы он просто смотрел. Потом протянул руку, но остановился, так и не дотронувшись до кольца, и вопросительно взглянул на меня.

— Бери, — сказал я. — Твоё ведь.

Он осторожно взял кольцо двумя пальцами, поднял к свету, повернул, любуясь игрой граней. Камень отбросил на стол мягкий голубоватый блик.

— Господи, Саша. — Голос у Дениса был хриплый. — Я… я даже не знаю, как…

— А ничего и не нужно говорить, — отозвался я.

Денис аккуратно положил кольцо обратно в футляр и вспомнил о кофе. Сделав щедрый глоток, он снова уставился на кольцо.

— А размер? Точно правильный?

— Шестнадцать с половиной. Я знаю Ленин размер, расслабься.

— А контуры? Давить на неё не будут?

— Я делал настройку под Лену. Поверь, найти её волос в ванне не было проблемой.

— А будет сочетаться с обручальным? — Денис палил вопросами, как из автомата. До чего же было забавно видеть его таким взволнованным.

— Под обручальное оставлено место с внутренней стороны, посадка специально чуть завышена. Лена сможет носить оба с комфортом.

Денис покивал. Минуту молчал, переваривая, потом поднял на меня глаза.

— И… Когда теперь всё делать?..

— Это уже к тебе вопрос. — Я откинулся на спинку стула. — Отцы договорились, свою часть работы я выполнил. Теперь дело за тобой, дружище.

Он начал перебирать варианты. Сначала собирался устроить торжественное приглашение в ресторан «Англетер» — я сразу отмахнулся, слишком пафосно, слишком людно, слишком публично. Потом Денис подумал про Эрмитаж в выходной — я снова покачал головой, слишком парадно, да и туристов толпы. Дальше пошёл бал у Шуваловой, который должен был состояться через две недели, — и я тоже его отверг. На балу будет полгорода, а Лена наверняка захочет получить предложение в более интимной обстановке.

— А что тогда? — Денис беспомощно посмотрел на меня.

— Левашово, — улыбнулся я.

— Что?

— Наша дача в Левашово. Можно всё устроить послезавтра, в воскресенье. Устроим семейный обед на свежем воздухе. Закрытая территория, никого лишнего, природа, тишина. И, что важнее всего, — это место, где Лена была счастлива всё своё детство. Если ты собираешься делать ей предложение, делай его там, где она привыкла быть счастливой.

Денис долго смотрел на меня.

— Саша, ты гений.

— Я просто хорошо знаю свою сестру, — отозвался я. — Родителей я предупрежу. Лену оставим в неведении — пусть это будет обычный воскресный обед, как мы их раньше устраивали. Ты приедешь «случайно». Дальше — твоя забота, как увести её в сад и сделать всё красиво.

Денис кивнул. По нему было видно, что он уже начал прокручивать сцену в голове.

— Я не подведу.

— Знаю. — Я поднялся. — Кольцо забираешь сейчас?

— Лучше пусть побудет у тебя до воскресенья. — Денис посмотрел на футляр. — У меня дома и сейф попроще, и нервы похуже. Привезёшь сам, в Левашово, передашь мне — и всё.

— Договорились. — Я закрыл футляр. — Тогда отдыхай, сиятельство. Готовься. Дальше — твой выход.

Он улыбнулся — впервые за всё утро. И в этой улыбке было что-то совсем мальчишеское.

Воскресное утро наша семья встречала в Левашово.

Я проснулся около семи и какое-то время лежал, прислушиваясь к звукам вокруг. На Большой Морской в это время уже стучали по тротуару каблуки и проезжали машины. Здесь же, в Левашово, слышно было только, как шелестит ветер в кронах старых лип, да где-то на кухне еле слышно позвякивала посуда — Марья Ивановна уже встала и начала своё священнодействие.

Над прудом стелился молочный туман — низкий, плотный, будто пар над молоком. Ветер принёс в форточку запах сырой травы и почему-то яблок, хотя яблони у нас стояли в дальнем углу сада и ещё не поспели.

А я взглянул на стену дома, который за последний год пережил слишком многое, а сейчас, наконец-то, снова стал нашим семейным гнездом.

И со вчерашнего дня он больше не принадлежал нам.

Эту мысль я обдумывал без сожалений. Я и правда строил дачу Левашово как место, где будут расти наши дети. Ну и пусть, что у них будет другая фамилия. Кровь всё равно наша.

Я спустился на первый этаж. Марья Ивановна, услышав шаги, выскочила из кухни мне навстречу.

— Александр Васильевич, голубчик мой! Ой, дайте я хоть на вас посмотрю. Ну как, ну как, всё ли по плану?

— Всё по плану, — тихо отозвался я. — Только умоляю вас — держите лицо.

— Какое лицо? — Она принялась озираться по сторонам в поисках зеркала. — А что у меня с ним?

— Выражение, Марья Ивановна. Мимика. Более сдержанное. А то Лена раскусит всех нас за минуту.

Марья Ивановна сделала героическое усилие. Брови опустились на положенное место, морщинки разгладились, и даже взгляд немного посуровел.

— Так лучше?

— Сойдёт, — улыбнулся я. — Что у нас будет на торжественный обед?

— Картошечка, гусь запечённый, солянка, жюльен грибной и колбасы домашние. Ну и овощи свежие в количестве, грешно их не пользовать, раз они тут растут на грядках… — Она перешла на свистящий шёпот. — Пирог ещё сделаю, с творогом и малиной, как Леночка любит…

Я мысленно улыбнулся. Марья Ивановна была в своей среде и явно получала истинное удовольствие от своего вклада в предстоящий праздник.

Стол накрыли в час. Я лично проследил, чтобы не было никаких излишеств. Белая льняная скатерть, простой фарфор без позолоты — будничный, тот, что Лена помнила с детства. Садовые цветы в вазе…

Никаких намёков на праздник. Просто обычный воскресный обед в кругу семьи.

Лена спустилась без четверти двенадцать. В светлом летнем платье с тонкими лямками, в котором, как я знал, она обычно ходила только здесь, в Левашово, — в Петербурге считала его слишком открытым. Туфли сестрица оставила в холле и спустилась к столу босиком. Волосы она заплела в простую косу через плечо. Лицо — без косметики, чуть заспанное.

И до чего же она была хороша в этот летний день.

Она села на своё привычное место у окна, потянулась так, что хрустнули плечи, и зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Господи, как же приятно тут летом, — произнесла она негромко. — Воздух такой чистый… Я вот думаю — почему мы так редко сюда ездим?

— Сейчас будем чаще, — отозвался отец. — Вот закончим с «Сингулярностью» — и станет побольше свободного времени.

— Ну конечно! Как только вы закончите все дела, будет Китай.

— Зато ты сможешь сама сюда ездить в любое время, — вмешался я.

Марья Ивановна, разливавшая солянку, отвернулась к окну и подозрительно долго возилась с поварёшкой. Я увидел, как у неё дрогнули плечи. Слава богу, Лена всего этого не заметила.

Денис приехал ровно в час.

Я услышал, как у ворот зашуршал колёсами по гравию его «Руссо-Балт». Охрану я предупредил, и астреевцы быстро впустили гостя. Скрипнули петли. Денис вошёл в сад.

Я наблюдал за ним из окна столовой и должен был отдать должное — друг держался безупречно. Шёл почти что вразвалочку, рубашка была расстёгнута на пару верхних пуговиц, в руке вечная чёрная папка с какими-то бумагами. Идеальная легенда: случайный гость, который заскочил к нам мимоходом.

— Денис? — Лена удивлённо подняла брови, когда он вошёл. — Какими судьбами?

— Был здесь неподалёку, на севере, — он наклонился, целуя ей руку. — Подумал — заскочу-ка вас повидать.

— Очень кстати. — Лена просияла. — Отобедайте с нами. Марья Ивановна сегодня превзошла саму себя.

— Ну, если приглашают…

— Приглашают, приглашают, — пробурчала Марья Ивановна, ставя на стол ещё один прибор. — Куда ж его, бедного, без обеда отправлять? У него же дома, поди, опять холодильник пустой стоит. Я этих холостяков знаю.

— Пустой, — честно признался Денис. — Половина лимона и кусок сыра с плесенью.

— Вот видите!

Денис устроился напротив Лены и взялся за солянку даже с излишней сосредоточенностью.

Лидия Павловна вела ровный, тёплый разговор про погоду и про соседей по дачному посёлку — у кого что выросло в саду, кто перестроил веранду, кто завёл собаку. Василий рассказывал о новостях из Военного министерства. Я — об одном из заказов в мастерской, тоже не вдаваясь в детали. Денис включался в разговор там, где было уместно, и молчал там, где было нужно.

Лена пока что ни о чём не подозревала. И, что мне особенно нравилось, никто из «заговорщиков» себя не выдал. Марья Ивановна носила тарелки молча, лишь однажды задержалась за стулом Лены на секунду дольше обычного — будто хотела погладить её по голове, как маленькую, — но вовремя опомнилась и ушла на кухню.

Когда подали кофе, Лидия Павловна предложила перейти на веранду:

— День такой хороший, грех в духоте сидеть.

Денис допил кофе в один глоток, поставил чашку и посмотрел на Лену.

— Леночка, — сказал он самым будничным тоном, на какой только способен, — а не хочешь немного прогуляться? Тут такой день, действительно грех в доме сидеть.

— Хочу, — сразу согласилась Лена. — Пойдём, я тебе пруд покажу. Там, между прочим, ещё стрекозы должны быть. Огромные. Я их в детстве часами ловила, потом отпускала. Только обувь надену…

Пока сестра обувалась, я незаметно сунул Денису в карман футляр с кольцом. Ушаков с благодарностью кивнул мне и, взяв Лену под руку, помог ей спуститься с крыльца.

Мы с родителями остались на веранде — отсюда как раз открывался вид на пруд.

— Будете подсматривать? — тихо спросил я.

— Будем наблюдать, — поправил Василий. — С почтительного расстояния. Это разные вещи.

— Сашенька, — прошептала мать, прижимая ладонь к груди, — у меня сердце сейчас выскочит…

Высокая трава у дальнего края сада уже отцветала, в ней поблёскивали стрекозы — голубые и рыжие, ленивые от жары. Две фигуры медленно шли по аллее к пруду. Лена впереди, в светлом платье, держала Дениса под руку.

На самой кромке воды, у старой ивы, под которой Лена и Александр когда-то считали, играя в прятки, они остановились.

Лена обернулась к Денису и что-то ему сказала — я угадал по жесту, она показала рукой куда-то в густые ветви. Видимо, вспомнила детские игры. Денис улыбнулся.

Денис что-то говорил. Долго, не спеша. Иногда останавливался, как будто подбирая слова. Один раз провёл рукой по затылку — жест, который у него появлялся только в моменты сильного волнения. Лена слушала, чуть склонив голову набок, как делала всегда, когда сосредоточенно вслушивалась.

И тогда Денис сделал шаг назад, опустился на одно колено и достал из кармана футляр…

Я не видел, как блеснул камень — слишком далеко. Но я видел, как Лена замерла, а потом спустя несколько секунд прикрыла рот ладонью.

— Боже мой, — выдохнула Лидия Павловна за моим плечом.

Лена постояла так секунду, две, три…

И начала кивать.

Денис аккуратно поднялся с колена и осторожно взял её руку. Сначала просто подержал в своей — медленно, давая ей выдохнуть. Потом снял кольцо с подушечки футляра и надел Лене на палец.

Лена опустила голову, посмотрела на руку. Что-то увидела в кольце — может, синюю искру под ярким солнцем, — и вдруг бросилась к Денису, обняла, спрятав лицо у него на плече.

Денис стоял молча, обнимая её. На фоне старой ивы, у тёмной воды, под синим августовским небом.

А мы, трое наблюдателей на веранде, в этот момент просто молча смотрели, не желая потревожить счастье дорогих нам людей.

— Идём вниз, — наконец, тихо сказал я. — Сейчас они опомнятся и побегут к дому. Не нужно, чтобы Лена застала нас у окна.

— Идём, Лидочка, — кивнул Василий и аккуратно взял жену под руку.

Лидия Павловна вытирала глаза кружевным платком. Мы перешли в гостиную, расселись по местам и сделали вид, что ни о чём не подозреваем.

Они влетели в дом через десять минут.

Денис держал Лену за руку, и лицо у директора Департамента сейчас было счастливым. Чистая, ни с чем не смешанная радость, прорвавшаяся через всю его привычную служебную сдержанность. Он, видимо, тоже ещё не до конца осознавал, что произошло. Просто шёл рядом со своей невестой и держал её за руку.

А на безымянном пальце у Лены сверкало кольцо.

Лидия Павловна первой вышла из гостиной — не утерпела.

— Леночка…

— Мама! — Сестра бросилась ей на шею, едва не сбив её с ног. — Мама, мы… мы… Денис мне предложение сделал! Мама, он… он мне…

— Знаю, родная. — Лидия Павловна обняла её, прижала к себе и закрыла глаза. — Знаю.

Лена отстранилась. Несколько секунд она непонимающе смотрела на мать. Я видел, как в её голове концы медленно сходятся с концами.

— Знаешь? — переспросила она шёпотом.

— Все знаем, — тихо сказал Василий, выходя из гостиной. — Поздравляем, дочка.

Он повернулся к Денису и протянул ему руку. Денис пожал её — и Василий, не отпуская, второй рукой обнял его за плечо.

— Добро пожаловать в семью, Денис.

— Спасибо, Василий Фридрихович. — Голос у Дениса дрогнул. — Я… я сделаю всё, чтобы вы не пожалели о своём благословении.

— Знаю, Денис. — Отец чуть отстранился и посмотрел ему в глаза. — И потому мы вверяем наше главное сокровище тебе.

Денис всё ещё был похож на мальчишку, которого впервые в жизни посадили за стол со взрослыми. И, кажется, готов был расчувствоваться — но всё же сдержался.

Лена быстро вытерла слёзы тыльной стороной ладони, обвела всех глазами и вдруг нахмурилась.

— Так. Стоп.

Все замерли.

— Стоп, — повторила она, постепенно багровея. — Вы все знали?

— Все, — признался я, выходя из глубины комнаты, где скромно стоял у каминной полки. — Включая Марью Ивановну.

— Все⁈ — Лена топнула босой ногой. — И Марья Ивановна⁈ И ты, негодяй, тоже знал⁈

Я усмехнулся.

— Я-то — раньше всех, — отозвался я спокойно. — Поздравляю, сестрица.

Я ожидал гневной отповеди. Лена в гневе была страшна — наши поставщики не дадут соврать. Но сейчас она шагнула ко мне и неожиданно обняла так крепко, что у меня едва не хрустнули рёбра.

Лена в детстве была сильной девочкой, и эта сила, как выяснилось, никуда не делась с возрастом.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она мне в плечо. — И безумно люблю. И придушу тебя когда-нибудь. И тебя, и Дениса, и…

Она отступила, рассмеялась сквозь слёзы, потом снова посмотрела на свою правую руку — будто проверяя, не приснилось ли ей. Голубой бриллиант полыхнул той самой небесной синевой, ради которой я гонялся за ним до Антверпена и торговался с Кранцем в Вене.

И в этот момент Лена замерла и внимательно посмотрела на меня.

— Подожди-ка, Саша…

— Что?

— Это же… Это же твоя работа, не так ли?

Я молча кивнул.

Лидия Павловна перевела взгляд с дочери на меня, потом обратно. Василий незаметно кивнул, как бы подтверждая её догадку.

— А откуда камень? — Лена сглотнула. — Такой… такой не купишь на Невском, Саша. Бриллианты подобных ярких цветов — большая редкость, и в Петербурге таких тоже нет, я точно знаю. Значит, ты…

Денис, до того молча стоявший рядом, осторожно вступил.

— Привёз его из Антверпена. Точнее, из Вены, — сказал он негромко. — Саша нашёл там этот голубой бриллиант.

Лена смотрела на меня молча. Из глаз у неё снова потекли слёзы — теперь тихие, не от потрясения, а от того тонкого чувства, какое бывает у человека, когда он вдруг понимает, что его любят гораздо сильнее, чем он догадывался.

— А кольцо? — выдохнула она. — Когда ты успел его сделать?

— Ночами работал. Все эти недели.

Лена ничего не сказала. Просто прижала руку с кольцом к губам и закрыла глаза.

Денис подошёл к ней и осторожно обнял за плечи. Она прислонилась к нему лбом и стояла так несколько секунд. Никто из нас не нарушал паузы.

Но отец всё же сделал шаг вперёд.

— Лена, — сказал он. — Раз уж сегодня день правды, есть ещё кое-что.

Он подошёл к высокому окну, открытому в сад, отвёл в сторону белую льняную занавеску и обвёл рукой ту самую картину — длинную аллею, старую иву, пруд, тёмный лес за полем.

— Левашово, — торжественно произнёс Василий, — отныне твоё.

Лена медленно повернула к нему голову.

— В смысле?

— Это наше с Сашей решение, — продолжил отец. — Дача — твоё приданое, чтобы у вас с Денисом был свой дом и место, где будут расти ваши дети. Мы с Сашей уже оформили документы.

Лена медленно опустилась на стул, потому что ноги, кажется, окончательно перестали её слушаться. Кольцо сверкнуло на пальце — она держала левую руку у груди, видимо неосознанно, словно боясь потерять.

— Папа… — Голос её сорвался. — Папа, как же… Папа, нет. Это же фамильное. Это же…

— Это — твоё, — повторил Василий. И, как умеет только он, опустился перед ней на корточки, взял её руки в свои. — Так и никак иначе. Мы с Сашей всё обдумали. Это наше с ним общее решение.

Лена повернулась ко мне.

— А ты как же?

— А я живу на Большой Морской, — сказал я. — В пяти минутах от мастерской. Дача мне, в общем-то, и не нужна. А вот вам с Денисом — самое то. Особенно когда появятся дети.

Она отчаянно замотала головой.

— Нет! Я не заслужила…

— Ещё как заслужила, — сказал Василий очень тихо. — За все эти годы, что тащила на себе наше дело. За всё, что ты сделала для Дома и для нас. Не спорь, дочка.

Она медленно опустила руки и молча кивнула, потому что слов у неё больше не осталось.

И в этот самый момент в гостиной появилась Марья Ивановна.

Появилась, надо признать, эффектно. На вытянутых руках она торжественно несла серебряный поднос. А на подносе стояли пять бокалов и бутылка игристого, перевязанная атласной лентой.

— Господа! — Марья Ивановна храбро вошла, но голос у неё дрожал. — Позвольте поздравить! Леночка моя, золотая моя…

Она поставила поднос на стол и тут же, забыв про игристое, кинулась обнимать Лену. Прижала её к себе как маленькую — так, как, видимо, когда-то прижимала, когда той было пять и она прибегала с разбитой коленкой.

— Ну Леночка, ну родная моя, ох, столько приятных хлопот теперь будет…

— Марья Ивановна, — Лена засмеялась сквозь слёзы, — вы меня задушите!

— И задушу! От счастья!

Василий тем временем открыл бутылку — пробка на этот раз хлопнула негромко. Игристое лёгкой пенкой потекло по краям первого бокала.

Шестой бокал, обнаружившийся на нижней полке буфета, оказался кстати.

— Марья Ивановна, разделите с нами момент, — сказал Василий, подавая домоправительнице наполненный фужер.

Мы встали полукругом у стола.

— За Лену и Дениса, — сказал отец просто. — За новую семью!

— За новую семью, — повторили мы хором.

Лена пила игристое, не отрывая взгляда от Дениса. Денис — от Лены. Лидия Павловна — от обоих. Марья Ивановна одной рукой держала бокал, другой украдкой вытирала краем фартука проступившие слёзы.

Лена посмотрела на меня поверх своего бокала. И в её глазах было нечто, чего я не видел уже давно.

Покой.

Не радость — радость у моей сестры всегда была шумной, бурной. Не возбуждение от помолвки. Просто внутренний покой человека, который наконец-то перестал тащить на себе всё и понял, что теперь будет, кому подставить плечо.

На безымянном пальце моей сестры мерцал голубым огоньком бриллиант.

Я снова поднял свой бокал, отпил, поставил. И улыбнулся сестре.

У нас всё получилось.

Первое же утро после официального объявления о помолвке выдалось шумным.

К завтраку в малую гостиную я спустился без четверти восемь, и уже с лестницы услышал, как лакей в холле препирается с очередным курьером. Курьер был не первый — за время моего короткого утреннего туалета их пришло, по моим прикидкам, уже трое.

— Александр Васильевич, — пожаловался лакей, заметив меня. — Я уже не успеваю карточки сортировать! Извольте сами посмотреть, может, что важное…

На круглом столике в холле красовалась корзина цветов и плоская стопка визитных карточек. Я прикинул на глаз — карточек было штук сорок. Букетов, впрочем, тоже было несколько. Розы, лилии, орхидеи в горшках, отдельно стояла какая-то непонятная композиция из белых пионов с золотой лентой — кажется, от Голицыных, судя по гербу на приложенной карточке.

— Все цветы — в воду, — вздохнул я. — Карточки — на поднос. К вечеру разберём.

— Слушаюсь.

Я вошёл в гостиную, где уже собрались все домашние.

Отец сидел во главе стола с чашкой кофе и читал свежий номер «Петербургских ведомостей». Лидия Павловна намазывала на всех бутерброды. Лена устроилась на своём обычном месте у окна — и впервые на моей памяти не знала, куда деть руки. Правую, с кольцом, она то клала на колени, то поднимала к скатерти, то прятала за чашкой. Пока не могла привыкнуть к приятной тяжести.

— Доброе утро, — сказал я, садясь напротив сестры.

— Доброе, — отозвалась Лена сдавленно. — Саша, у меня к тебе серьёзный вопрос.

— Какой?

— Это нормально, что я сегодня боюсь спуститься даже в магазин за хлебом? Мне кажется, я выйду на улицу — и все на меня будут смотреть.

— Все и так будут смотреть, — подтвердил я честно. — Потому что ты у нас красавица, каких поискать.

— Спасибо за поддержку, негодяй.

Василий, не отрываясь от чтения, лишь хмыкнул.

— А что в газетах? — поинтересовался я.

— Сейчас. — Отец нашёл нужную страницу. — Светская хроника, послушайте.

Он расправил лист и начал читать вслух:

— «Граф Андрей Петрович Ушаков имеет честь объявить о помолвке своего младшего сына, директора Департамента магических артефактов, статского советника Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера девятого ранга, кавалера ордена Святой Анны первой степени Василия Фридриховича Фаберже — Еленой Васильевной Фаберже. Помолвка молодых состоялась в кругу семьи. Граф Ушаков и его супруга благословили молодых и испрашивают благословения Всевышнего на сей союз».

Отец опустил газету.

— Коротко, — заметил он.

— Безупречно, — поправил я. — Папа, ты прочитал не текст, ты прочитал заявление. Уж кто-кто, а отец Дениса точно знает, каким оно должно быть. И каждое слово там на своём месте. Дай-ка «Столичные ведомости», — попросил я.

Отец протянул мне вторую газету.

Здесь, в разделе светской хроники, заметка была развёрнута на половину полосы. Заголовок: «Неожиданный союз: Дом Фаберже и графы Ушаковы». Текст был длинный, с водой — журналисту явно платили за количество написанных знаков, с лёгким намёком на сенсацию, но в рамках приличий. Я пробежал глазами, выделил ключевое и зачитал:

— «Союз старинного дворянского рода Ушаковых, ведущего свою историю с шестнадцатого века, и недавно возведённого в дворянство, но прославленного на весь мир Дома Фаберже, — есть, по мнению многих наблюдателей, знак нового времени. Это союз титула и таланта, родословной и ремесла…» — Я поднял глаза. — Слышно, как анонимный автор любуется собственной фразой.

— «Союз титула и таланта», — повторил Василий с усмешкой. — Газетчик уверен, что родил формулу века.

— Дальше есть про тебя, — улыбнулся я. — Слушай. «Особо отмечается фигура отца невесты — Грандмастера Василия Фридриховича Фаберже, кавалера ордена Святой Анны первой степени, чьи работы недавно были высоко оценены самим императором Поднебесной во время государственного визита. По сведениям наших источников, Дом Фаберже приглашён лично Сыном Неба прибыть к его двору осенью…»

Я отложил газету и взялся за следующую — какую-то жёлтенькую, которую лакей принёс просто «для полноты картины». Здесь заметка называлась «Новая звезда петербургского света: кто такая Елена Фаберже?».

Лена, увидев заголовок, тихо застонала.

— О господи…

Я зачитал первую фразу:

— «Будущая графиня Ушакова — молодая красавица, известная в кругах деловой элиты столицы…»

Лена закрыла лицо ладонями.

— Стоп. Дальше не надо. Я не хочу это слушать.

— Очень зря. — Я перевернул страницу. — «Голубоглазая шатенка с грациозной осанкой и редким для девицы её круга умением вести дела…»

— Саша!

— «По сообщениям нашего корреспондента, помолвочное кольцо, преподнесённое жениху…»

— Я тебя сейчас вилкой проткну!

— «…представляет собой уникальной работы изделие с центральным голубым бриллиантом в два с половиной карата…»

— Совсем немного преувеличили, — вставил Василий с серьёзным видом.

Тут уже не выдержала Лидия Павловна и заливисто рассмеялась. Лена сквозь ладони тоже фыркнула. Я закрыл газету.

— Тебя называют «новой звездой петербургского света». Это, в общем, объективная оценка. Готовься ко всеобщему вниманию. Даже в продуктовом магазине.

— Я не звезда, — пробурчала Лена в скатерть. — Я управляющая с кольцом.

— Всё равно привыкай.

В этот момент в холле снова раздался настойчивый звонок. Через минуту в гостиную заглянул лакей.

— Лидия Павловна, прошу прощения… Графиня Шувалова на проводе. Говорит — срочно. Её сиятельство утверждает, что если её немедленно не соединят, она приедет сюда лично…

Мы удивлённо переглянулись, и Лидия Павловна поднялась с лёгкой обречённостью.

— Иду, иду. Куда же я денусь…

Она вышла в коридор.

Лена окончательно расслабилась и потянулась за ватрушкой. А я подумал, что сестрица, кажется, начала справляться с неожиданно свалившимся на неё вниманием.

Через три дня я заехал во дворец Ушаковых.

Денис принимал меня в своём кабинете на втором этаже. В отцовском доме мой товарищ бывал только наездами — настоящая жизнь у него протекала на Итальянской. Но сейчас, в дни подготовки к торжеству, ему приходилось жить на два дома.

— Саша! — он встал из-за стола мне навстречу. — Заходи. У меня тут такой кавардак, что хоть караул кричи.

На столе действительно был кавардак. Списки гостей, образцы скатертей, наброски меню, какие-то квитанции от поставщиков, стопка ответных карточек с поздравлениями. Кажется, Ушаковы решили пригласить на приём по случаю помолвки Дениса половину Петербурга…

— Граф решил не поручать организацию специально обученным людям? — спросил я, осторожно усаживаясь в кресло, чтобы не разворошить очередную бумагу.

— Хуже, — мрачно отозвался Денис. — Он решил, что этот специально обученный человек — я. Я-то, в общем, не жалуюсь, но… Ладно, не будем о грустном. У меня к тебе пара вопросов по подаркам и по списку гостей.

— Слушаю.

— Подарок от вашей стороны для молодой пары традиционно представляется на вечере. Уже что-то задумали?

Я кивнул. Об этом мы с отцом побеседовали ещё накануне — и, в общем, идея у нас была готова.

— Пара артефактных канделябров. Парные, симметричные, узнаваемая работа Дома Фаберже, но без вычурности. Я хочу, чтобы они стояли в столовой у вас дома и работали каждый ужин, а не лежали в витрине как реликвия.

Денис подумал.

— Хорошая мысль, и символично…

— Сделаем за неделю. Я уже посадил Воронина за серебро, мастера готовят камни для инкрустации. Контур сделаю сам.

— Тогда вычёркиваю из списка проблем. — Он действительно зачеркнул что-то в блокноте. — Теперь второй вопрос, Саша. Список гостей…

Он подвинул ко мне плотную папку. Я открыл её, и из неё выпал стандартный канцелярский лист с двумя колонками фамилий.

Список был внушительный. Я бегло прикинул — человек двести, может, чуть больше. Великий князь Михаил Александрович с супругой. Министр двора граф Баранов с супругой. Командующий гвардейским корпусом с супругой. Председатель Сената. Министр внутренних дел. Из иностранных — посол Германии, посол Франции, представитель миссии Поднебесной в Петербурге (отдельно отметил себе — это Денис аккуратно подал жест к нашей будущей поездке). Графиня Шувалова, разумеется, — куда же без неё. Княжеские фамилии — Голицыны, Долгорукие, Гагарины, Барятинские. Из военных — несколько генералов, старых товарищей графа-старшего. Из артефакторов — Осипов и Ковалёв, оба от Гильдии.

Из Особой канцелярии — Крылов. Я улыбнулся, увидев его фамилию. Дмитрий Сергеевич, старый товарищ графа, конечно же, был в списке. Без него уже и праздник не праздник.

Я листал, скользя глазами по строчкам, — и вдруг зацепился.

Граф Михаил Александрович Самойлов с супругой графиней Натальей Алексеевной и дочерью Аллой.

Я задержал взгляд на этой строке секунды на три — не больше. Ровно столько, чтобы не выдать себя. Затем перевернул страницу и продолжил читать.

— Самойловы? — спросил я как можно нейтральнее.

Денис отозвался, не отрываясь от своего блокнота:

— Отец сам настоял. После всей этой истории с китайцами и Поднебесной он считает, что вашему Дому стоит быть как можно заметнее перед старыми фамилиями. Самойловы — одна из таких фамилий. Граф Самойлов знаком с моим отцом по охотничьему клубу, отношения нормальные.

— Понял, — кивнул я. — Тогда логично их пригласить.

Денис всё-таки оторвался от блокнота и коротко взглянул на меня. Я выдержал взгляд ровно. Денис, кажется, был в курсе моих сложностей с Самойловыми — я ему как-то рассказывал в общих чертах. Но настаивать он не стал.

— Дальше, — он перевернул страницу, — у меня вопрос по рассадке. Великий князь будет на почётном месте. Государь, увы, не приедет, у него в эти дни выезд в Гатчину, но прислал тёплую телеграмму с поздравлением. Министр двора разместится справа от великого князя…

Мы провозились с рассадкой ещё минут сорок. Я в этом разбирался хуже Дениса — у нас в Доме до сих пор обходились без таких сложностей, — но Денис, выросший в графской семье, знал придворный этикет до мелочей. Я только подсказывал по нашим гостям.

Когда мы закончили, Денис откинулся в кресле, потянулся и вздохнул.

— Знаешь, Саша, у меня уже голова кругом. Скорее бы это всё закончилось. Хочу просто жить с Леной, без этих торжеств…

— Это мы ещё свадьбу готовить не начали, — усмехнулся я.

— Прямо сейчас даже думать об этом не могу…

Я поднялся.

— И не нужно. Всему своё время. А я тогда поеду, нужно проконтролировать работу в мастерской.

— Спасибо, Саша, — устало улыбнулся Денис. — Не оставил меня наедине с этим светским кошмаром.

Я кивнул и вышел.

Через несколько дней после моего визита к Денису дом окончательно вошёл в новый ритм.

Лена понемногу привыкала к новой тяжести на руке, Лидия Павловна перестала хитро поглядывать на дочь. А Марья Ивановна, вероятно, решила, что чем невеста полнее, тем лучше, и пыталась откормить отбивающуюся от дополнительных порций оладий сестрицу.

Словом, страсти понемногу улеглись, а я, наконец, мог вернуться к работе.

В мастерской я провёл всё утро. Воронин, узнав о заказе на канделябры ещё в субботу, успел отлить две черновые серебряные основы — массивные, на шесть свечей каждая, с широким круглым подом и витым стволом. Сейчас он, склонившись над верстаком, аккуратно снимал литейные заусенцы напильником и тихо ругался, видимо, на самого себя.

— Заметку себе сделаю, — пробормотал он, увидев меня. — В следующий раз форму немного по-другому посажу. Тут вот по нижнему краю у меня неровно вышло. Терпимо, но я заметил.

— Никто не заметит, — отозвался я. — Да и вы сейчас всё исправите.

— Я заметил, этого достаточно, — буркнул Воронин.

Не только мы с отцом слыли перфекционистами…

— Понимаю.

Холмский в дальнем углу колдовал над контуром стабилизации света — я решил дать ему попробовать себя в нестандартном проекте. Хочешь вырасти — учись думать, и у Холмского появилась новая возможность проявить себя.

На рабочем столе у Николая стояла пробная свеча в маленьком держателе, а под ней — образцы самоцветов низшего порядка. Николай по очереди подносил палец к разным точкам и негромко цокал языком, проверяя отклик. Свеча горела ровным, спокойным золотистым огоньком, без характерного мерцания живого пламени.

— Кажется, у тебя получается, — отметил я.

— Получается, но с низшими самоцветами эффект не особо заметен. А со средними я не имею права работать… — Холмский взглянул на меня. — Александр Васильевич, я ещё хочу прибавить второй слой, на уровне самого подсвечника. Так контур пойдёт сквозь свечу и стабилизирует не только пламя, но и сам процесс горения. Свеча будет сгорать ровно, без потёков, чуть дольше. Это для столовой важно — чтобы за длинный ужин не пришлось менять свечи.

— Хорошая идея, Николай, — улыбнулся я. — Попробуй.

Затем я подошёл к Воронину и взял в руки одну из черновых основ. Тяжёлая, добротная, серебро высокой пробы. Я задумчиво покрутил её под лампой.

— У меня идея.

— Слушаю, Александр Васильевич.

— Канделябры по плану парные. Симметричные. Так?

— Так.

— А давай сделаем их парой, а не близнецами.

Воронин остановил напильник и посмотрел на меня.

— Поясните.

— Это ведь подарок для двоих, — сказал я. — Денис и Лена — люди разные. Сделаем так: один канделябр — со строгой гравировкой, чёткие линии, минимум камней. Второй — с гравировкой более живой, цветочной, и пару скромных топазов в основании. Издалека они будут выглядеть почти одинаковыми, но вблизи сразу станет ясно, что один «он», а другой «она».

Воронин несколько секунд смотрел на меня. Потом медленно положил напильник на верстак.

— Мне идея нравится. Только давайте обсудим, где какой сделаем.

Я взял со стола маркер, чтобы накидать поправки прямо на доске. В этот момент дверь мастерской приоткрылась, и заглянула Лена.

Сестра была в деловом сером костюме — собиралась куда-то, скорее всего, к поставщикам. На безымянном пальце мерцал бриллиант. Лена за прошедшие дни уже пообвыклась с ним — больше не прятала руку, но и не выставляла напоказ.

— Саша, у меня к тебе одна бумажка. Накладная по дополнительному серебру для канделябров, нужна твоя подпись.

— Давай.

Я взял лист, бегло пробежал глазами, поставил подпись и вернул.

Воронин, до того сосредоточенно изучавший верстак, поднял голову и сделал героическое усилие, пытаясь не пялиться на кольцо. Получалось у него средне. Я заметил, как он украдкой взглянул на руку Лены и тут же отвёл глаза.

— Елена Васильевна, — произнёс он наконец не выдержав. — Поздравляю вас, от души.

Лена слегка покраснела.

— Спасибо, Сергей Петрович.

— И с кольцом красивым. И с женихом серьёзным.

Лена окончательно зарделась, помахала нам бумажкой и быстро вышла. Воронин некоторое время молча работал напильником.

— Хороший человек её жених, — пробормотал он минуты через две. — И сам не дурак, и семья влиятельная.

— Это правда, — отозвался я.

— Будем надеяться, ваша сестра нашла своё счастье, — заключил Воронин, потом поднял на меня глаза. — Дайте Бог теперь и вам его обрести, Александр Васильевич.

Я не нашёлся что ответить, и просто кивнул.

Ближе к вечеру я набрал номер Дяди Кости. Тот снял трубку на третьем гудке.

— Александр Васильевич, — раздался знакомый бархатный голос. — Надеюсь, вы с хорошими новостями?

— Константин Филиппович, добрый день. Не уделите ли мне час этим вечером? Есть о чём поговорить по нашему общему делу.

— Смогу сегодня в восемь. «Ротонда», как обычно.

— Договорились.

Через пару часов я оказался в фойе отеля. «Англетер» встретил меня хорошо знакомым полумраком, тяжёлыми бархатными портьерами, запахом старого дерева и дорогой кожи. Швейцар кивнул мне, как старому гостю. Консьерж проводил в «Ротонду», не задавая вопросов.

Дядя Костя поднялся мне навстречу.

— Александр Васильевич! Слышал новости. Поздравляю вашу семью! Я-то думал, что вы совсем позабыли о моём заказе.

— Ну как можно такое забыть, Константин Филиппович, — ответил я, подав руку авторитету и устроившись в кресле напротив него. — Однако события на нас сыпались плотно. Сначала китайцы, потом помолвка сестры — у меня в графике в иные недели даже сон не помещался.

— Слыхал, слыхал… — Дядя Костя широко улыбнулся. — От души рад за вашу сестру. Ушаковы — род серьёзный.

Он плеснул в два стакана коньяк и подал один мне.

— Итак, Александр Васильевич, чем порадуете?

— По «Сингулярности» материалы почти собраны. Чёрные мелкие бриллианты — есть, я купил их в Антверпене. Мелкие цветные есть у нас в хранилище. С металлами тоже всё в порядке. Пока проблема с центральным камнем. Пока что я не нашёл подходящего по своим каналам. Я уже начал думать, что придётся лететь в Бомбей…

— Не придётся, — спокойно отозвался Дядя Костя.

Он открыл ящик стола, достал небольшой футляр в коричневой коже и положил на стол передо мной.

— Откройте.

Я взял футляр — стандартная антверпенская упаковка с фирменной восковой печатью одного из частных торговцев, чьё имя мне, как ни странно, было неизвестно.

— Печать разрушаем? — спросил я, глядя на Дядю Костю.

— Конечно!

Я сломал печать, откинул крышку и уставился на содержимое футляра.

На белоснежном бархате лежал чёрный бриллиант редкой красоты.

Размер — около карата с небольшим, может, карат и десять сотых. Огранка — фантазийная, неклассическая, в виде объёмного восьмигранника. И цвет превосходный — без серости и коричневых оттенков. Глубокий и густой чёрный, в котором свет просто пропадает.

Я надел перчатки, достал лупу и начал изучать камень внимательнее.

Чистота — характерная для чёрных бриллиантов: множественные включения, образующие тот самый «угольный» эффект. Огранка ровная, без сколов. Сертификат с печатью одного из крупных африканских добывающих домов — я его узнал.

И, главное, магическая активность.

Я провёл пальцем над камнем, не касаясь. Сила отозвалась сразу, упругим эхом. Это была настоящая, рабочая активность чёрного алмаза — редкая, очень редкая. Чёрные бриллианты вообще редко бывают магически активными, и я искал такой камень два месяца через все мыслимые каналы.

— Константин Филиппович, — медленно произнёс я, поднимая на него глаза. — Где же вы нашли такую прелесть?

— Я же обещал поискать сам, — отозвался авторитет, чуть улыбаясь. — И поискал. Нашлась эта прелесть в Бомбее. Три недели мои люди вели переписку с владельцем и, наконец, сторговались. Приехал три дня назад. Хотел вам показать на днях, да вы первый позвонили.

— Это именно то, что нужно, — сказал я честно. — Лучший центральный камень для «Сингулярности», какой я мог себе представить. Спасибо.

— К чему благодарности? Это же мой заказ, — подмигнул Дядя Костя. — Так что в моих интересах найти лучшее из лучшего. Считайте это моим вкладом в красоту.

— Принимается, — отозвался я. — Тогда камень я забираю в работу.

— Забирайте, конечно. И, Александр Васильевич, — он чуть прищурился, — я рассчитываю увидеть готовое яйцо до вашего отъезда в Китай.

— Разумеется, — кивнул я. — К отъезду в Поднебесную я хочу закрыть «Сингулярность» полностью.

В машину я сел с непривычно лёгким ощущением между лопаток. Самый больной вопрос по «Сингулярности» был закрыт. Теперь у нас был весь материал, нужный для этого проекта. Дальше — только руки мастеров и время.

Но и того и другого у меня было мало.

А на следующий день к нам зашёл господин Сюй.

Я пригласил его ещё накануне, после возвращения из «Англетера». Решил не откладывать — два месяца до отъезда казались большим сроком, но я по опыту знал, что любой запас времени сжимается со страшной скоростью, когда нужно сделать сразу много важных дел.

Сюй пришёл точно ко времени с небольшой кожаной папкой под мышкой.

Лидия Павловна вышла к нему в холл первой.

— Господин Сюй! Очень рада вас видеть.

— Лидия Павловна. — Сюй коротко поклонился. — Польщён приглашением.

— Прошу в малую гостиную. Чай мы приготовили в саксонском.

Я успел заметить, как у Сюя на долю секунды дрогнула бровь. Саксонский сервиз мы доставали редко и только для особых гостей — мать таким образом проявляла подлинное уважение, не размениваясь на слова.

Мать провела его в гостиную. На круглом столе уже стоял саксонский сервиз — белый фарфор с тончайшей золотой нитью по краю, такой, какой подавали ещё бабушке Александра. Чай был зелёный, китайский, из тех запасов, что Сюй некоторое время назад подарил нам в знак расположения.

Лена, проходившая через гостиную с папкой бумаг, заглянула.

— Добрый вечер, господин Сюй.

— Добрый вечер, Елена Васильевна. — Сюй поднялся, склонил голову. — Позвольте поздравить вас с помолвкой.

— Спасибо, — улыбнулась сестра.

Сестра постояла ещё секунду, улыбнулась и ушла к себе.

А мы взялись за дело.

Сюй раскрыл свою кожаную папку и достал стопку аккуратно отпечатанных листов.

— Александр Васильевич, я подготовил для нашей с вами работы что-то вроде программы. Если вы и Василий Фридрихович не возражаете, я предложу её сейчас, а вы поправите, что сочтёте нужным.

— Излагайте.

— Первое и самое главное. Поднебесная — не страна, где можно работать по европейским правилам. Там работает один принцип, и этот принцип — символика. У вас в каждой работе будет несколько смыслов одновременно: материал, цвет, форма, число элементов, направление узора. Если хотя бы один из этих смыслов противоречит другому, опытный придворный это увидит и сочтёт за невежество. Поэтому первое, что нам нужно, — это разобрать каноны.

Я кивнул и взял карандаш.

— Цвета, — продолжал Сюй. — Главные имперские цвета — жёлтый и красный. Жёлтый — только для императорской семьи, использовать в изделиях его нужно крайне осторожно и только с дозволения правителя. Красный — праздничный. Белый — траурный, ни в коем случае не для радостных подарков. Чёрный — нейтральный, иногда строгий. Синий и зелёный — благоприятные.

Я делал пометки в блокноте.

— Числа тоже очень важны. Восьмёрка — счастливое число, означает богатство и процветание, её любят. Шестёрка — благоприятная. Девятка — императорское число, ассоциируется с самим Сыном Неба, ею злоупотреблять нельзя. Четвёрка — крайне несчастливая, потому что иероглиф «четыре» звучит почти как иероглиф «смерть». Никогда не делайте четыре элемента в композиции. Никогда.

Я подчеркнул в блокноте «4 — НЕТ» дважды.

— Материалы — тоже особая история. Нефрит — священный камень, и любая работа с нефритом будет высоко оценена, но требует огромной точности. Я бы посоветовал вашему Дому привезти с собой несколько нефритовых заготовок и обработать их уже на месте, под конкретного заказчика. Жемчуг — тоже крайне почитаем, особенно любят крупный пресноводный. Янтарь ассоциируется с долголетием. Кораллы — особенно красный коралл — также крайне любимы при дворе.

— Янтарь у нас в этой роли уже сработал, — заметил я.

— И сработал блестяще. — Сюй слегка улыбнулся. — И, кстати, по моим сведениям, вдовствующая императрица была очень тронута подарком. Она хранит чароитовое яйцо в личных покоях.

Я улыбнулся.

— Непременно передам эту новость отцу и мастерам. Для них это высшая похвала.

— Но вернёмся к лекции. Символика имеет высочайшее значение. Я начну с самых очевидных моментов. — Сюй перевернул лист. — Дракон связан с императором. Феникс — с императрицей. Журавль — долголетие. Карп — упорство и удачу. Лотос — чистоту. Пион — благополучие. Слива — стойкость. Учитель и ученик — преемственность. Это всё канонические образы. Любой из них вы можете использовать смело, никого не оскорбив.

Я записал всё. Заметил, что блокнот мой за двадцать минут превратился в довольно подробный конспект — а ведь Сюй только начал.

— Александр Васильевич, — он сделал паузу, — это лишь вершина айсберга. Я предлагаю заниматься два раза в неделю по два часа. К отъезду вы будете знать столько, сколько нужно, чтобы не совершить грубых ошибок и проявить почтение, которое непременно оценят. Свободно говорить по-китайски вы не научитесь — для этого нужно лет десять. Но базовые формулы вежливости, приветствия, тосты, благодарственные слова — да. Этого, в сочетании с моим присутствием как переводчика, будет более чем достаточно.

— Согласен.

— Дополнительно я подготовлю для вас обзор по нынешней дворцовой моде. Кто сейчас в фаворе, кто в тени, какие вкусы у наследника, какие — у императрицы и у вдовствующей императрицы. Это информация, которой не найти в книгах, но у меня есть связь с несколькими придворными.

— Это бесценно, — заметил я. — И очень нам поможет.

— Тогда предлагаю понедельник и четверг, шесть пополудни.

Я сверился с расписанием в телефоне и кивнул.

— Понедельник и четверг подходят.

Я поднялся к себе в кабинет уже после ужина.

На столе ждал конверт. Лакей принёс его ещё днём, но я забегался и не успел распечатать. Плотная кремовая бумага, дорогое тиснение, идеальный отпечаток герба на сургуче…

Я взял со стола нож для бумаги и аккуратно вскрыл конверт.

'Граф и графиня Ушаковы имеют честь пригласить Александра Васильевича Фаберже на вечер по случаю помолвки их сына, директора Департамента магических артефактов Дениса Андреевича Ушакова, с дочерью Грандмастера Василия Фридриховича Фаберже — Еленой Васильевной Фаберже.

Приём состоится двадцать восьмого августа в семь часов пополудни во дворце графов Ушаковых на Фурштатской улице. Просим подтвердить присутствие до пятнадцатого числа…'

Я взглянул на подпись старшего Ушакова и улыбнулся. Да уж, отец Дениса соблюдал все правила даже в мелочах.

Я положил приглашение на стол. Постоял несколько секунд, потом наклонился и открыл нижний ящик.

Под папкой текущих заказов лежал мой альбом для эскизов в кожаном переплёте. Я достал его, открыл на последней заполненной странице. Эскиз броши в форме листа гинкго смотрел на меня — изящный, неторопливый азиатский силуэт, в углу был мой карандашный набросок зелёного турмалина у основания.

Я взял карандаш и подправил ещё одну линию у черенка — она там сходилась немного резковато. Но я придумал, как сделать её более плавной.

Потом ещё подумал и приписал в углу маленькую пометку: «Турмалин, лучше с золотистым оттенком. Может быть, с тонкими прожилками».

И прикинул сроки. Канделябры сейчас были в приоритете параллельно с «Сингулярностью». Плюс подготовка к Поднебесной с Сюем. Приём двадцать восьмого числа, а ещё начало подготовке к самой свадьбе, пусть она и состоится лишь следующей весной. Если работать по ночам, как привык, — можно успеть сделать брошь до двадцать восьмого…

Я провёл карандашом ещё пару штрихов, но вдруг остановился.

Нет.

Всё же не нужно. Не сейчас.

Этот вечер будет праздником Лены и Дениса. Я не хотел оттянуть даже малейшей доли внимания на себя. Пусть они насладятся счастьем и любовью.

Так что в тот вечер я выйду к Самойловым без подарков и без жестов. Да, я хотел сделать особенное украшение в подарок Алле, но не желал, чтобы её родители расценили это как попытку их подкупить.

Я выйду туда как наследник Дома Фаберже. Как Грандмастер восьмого ранга. Мастер, чьё имя за этот год прозвучало уже при двух императорских дворах. И мне не нужно пытаться привлечь их внимание. Самойловы должны сами взглянуть на мою семью иначе.

Если всех наших достижений Самойловым покажется мало — тут уже никакая брошь не поможет.

Так что брошь будет потом. Когда станет понятно, нужна ли она вообще.

Связанный с помолвкой ажиотаж начал понемногу утихать.

Газетчики выдохлись, корзины с цветами в холле и открытки сменились стопками деловой почты. А я наконец-то смог вернуться в мастерскую, где меня ждали вещи куда более приятные, понятные и привычные.

К концу недели подарочные канделябры были почти готовы.

Воронин довёл обе основы до того состояния, когда придраться уже не к чему, — но, разумеется, всё равно придирался. Я застал его склонившимся над «женским» канделябром, тем, что с живой цветочной гравировкой и парой скромных топазов у основания. Мастер водил по серебру кусочком замши, ловил блик под лампой, хмурился и снова водил.

— Что не так? — спросил я.

— Всё так, — проворчал он. — Просто полирую, нужно на полировке проверить все изъяны.

Я покачал головой.

— Сергей Петрович, вы это серебро полируете уже в третий раз. Оно скоро само начнёт вырабатывать электроэнергию.

— Ну и пусть, — буркнул Воронин. — Это подарок для Елены Васильевны! А он должен быть совершенным, под стать вашей сестрице! Лучше я уж лишний день потрачу на проверку, чем случайно что-нибудь упущу…

Спорить с ним смысла не имело. Будучи и сам перфекционистом, я его прекрасно понимал. Впрочем, у нас это качество выходило за рамки семейного. Профессия требовала особого внимания даже к мельчайшим деталям. Но Воронин был первым даже среди перфекционистов.

А в дальнем углу колдовал — во всех смыслах — Коля Холмский.

Я подошёл тихо, чтобы не сбить подмастерье. Николай сидел над «мужским» канделябром и потихоньку заканчивал второй слой контура., который сам придумал на прошлой неделе. На экспериментальном образце получилось пустить стабилизацию не только по пламени, но и по самому телу подсвечника, чтобы свеча горела ровно, без потёков, и тянула чуть дольше.

Сейчас на держателе горела пробная свеча. Огонёк горел неподвижно, словно нарисованный, — ни мерцания, ни дрожи. Под ним на серебре едва заметно светилась артефактная вязь.

— Держит? — спросил я.

— Ещё как… — Холмский не отрывал взгляда от пламени, словно боялся, что стоит моргнуть, и всё развалится. — Вторые сутки горит на одном фитиле. Александр Васильевич, я тут самоцветы поменял — взял не горный хрусталь, а пару халцедонов помельче. С халцедоном воздух идёт чище. Огонёк сразу встал.

Я посмотрел на ровное пламя, на спокойную золотистую вязь, на сосредоточенное лицо вчерашнего выпускника академии — и поймал себя на том, что горжусь этим пареньком.

— Молодец, Николай, — сказал я просто. — Это первая твоя работа как артефактора после получения ранга. И она очень хорошая.

Холмский покраснел, смущённо улыбнулся и уткнулся обратно в подсвечник. Похвалу он принимал скромно, словно всё никак до конца не мог поверить в собственные силы.

Дверь скрипнула. В проёме показался силуэт Лены.

— Саша, пришёл счёт по платине. Посмотри, всё ли по расчётам верно. Сразу тогда отправлю в банк.

Я пробежал глазами по строчкам, кивнул и вернул бумагу сестре.

— Да, всё вено. Мы как раз небольшой запас взяли под эксперименты с «Сингулярностью».

— Ага, спасибо. — Она задержалась на пороге, окинула взглядом мастерскую — канделябры, верстаки, разложенный инструмент — и вдруг улыбнулась. — Красиво у вас тут…

— Это пока я не начал ломать голову над одной штукой, — отозвался я. — Через час тут будет полный бардак.

Лена фыркнула и ушла. А я спустился выпить кофе и собраться с мыслями.

Потому что с канделябрами всё было ясно. А вот с «Сингулярностью» — ещё нет.

Материалы я, наконец, собрал все до единого. Мелкие чёрные бриллианты лежали в хранилище россыпью, как горсть угольной крошки. Цветные самоцветы среднего порядка из нашей коллекции. Серебро, золото, платина. И главное — центральный камень. Активный чёрный бриллиант от Дяди Кости фантазийной огранки, глубокий и густой, как безлунная ночь.

Всё это было. Дело оставалось за малым: заставить всё это работать не на бумаге, а в реальности.

Лезть сразу в предварительный макет яйца я не собирался и решил сперва опробовать идеи на контрольной пластине. Обычная проба контура на серебряной плашке: центральное гнездо под чёрный камень, кольцо мелких чёрных вокруг, несколько закрученных нитей из прозрачных бриллиантов как имитация хвостов галактики… Словом, маленький прототип.

Замысел был красив. Я придумал его ещё месяц назад и до сих пор им любовался.

Нити стихии воздуха шли по каналам не наружу, а внутрь — спиралью, к одной точке. К центральному камню. Там, в этой точке, они должны были сойтись, сжаться, слиться в одно — и вспыхнуть единым импульсом, который подхватит кольцо мелких чёрных бриллиантов и раскинет по всему яйцу. Точка бесконечной плотности, в которой потоки силы преображаются и становятся едиными.

Сингулярность.

Дверь кабинета приоткрылась — на этот раз без стука. Марья Ивановна внесла поднос с кофейником и тарелкой, от которой шёл пар.

— Александр Васильевич, голубчик, вы с утра опять так ничего и не поели, — объявила она тоном, не предполагающим возражений. — Съешьте весь пирог! С творогом испекла, как вы любите.

— Спасибо, Марья Ивановна, — рассеянно кивнул я. — Чуть позже съем.

— «Позже» у вас как наступит после полуночи, знаю я вас… — Она всё же опустила поднос на свободный край стола, подальше от камней, и недовольно оглядела разложенный инструмент. — Сидит, понимаешь, голодный, над своими каменюками.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Это не просто каменюки, душа моя. Каждый из них — орудие, которое можно обратить как на созидание, так и на разрушение.

— Тем более нечего над ними голодному горбатиться, — отрезала Марья Ивановна и удалилась, оставив за собой запах ванилина и свежей выпечки.

Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть пустыми и спокойными, а сытый человек добреет и теряет хватку. Кофе себе, впрочем, я налил.

Я нанёс вязь резцом — тонко, на пределе, два часа почти не дыша. Посадил по гнёздам дорожки галактик, выложил кольцо мелких чёрных. Центральное гнездо пока оставил пустым. А затем откинулся на табурете, размял пальцы и посмотрел на свою работу.

На чернёном серебре лежал крошечный кусочек космоса. Оставалось вдохнуть в него жизнь.

Я сел поудобнее, выровнял дыхание и взял пинцетом центральный камень.

Чёрный бриллиант лёг в гнездо мягко, как влитой. Я чуть подогнул крапаны и проверил посадку. Сидит, не качается. Хорошо.

Контур замкнулся.

Я положил ладонь над пластиной, не касаясь, и потянулся к камням силой. ПРозрачные алмазы вспыхнули, озарив поверхность стола радужными бликами.

Вязь загорелась. И на одну секунду это было прекрасно.

Линии силы потекли по спирали к центру, вязь светилась серебром, кольцо мелких чёрных бриллиантов дрогнуло, готовясь подхватить вспышку. Но…

В центре, там, где все линии должны были слиться в единый поток силы, который чёрные алмазы распределят по поверхности яйца, не произошло ровным счётом ничего.

Чёрный камень молчал. И пил.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. Сила уходила в центр — и не возвращалась. Не было ни вспышки, ни импульса, ни отдачи. Стихии текли в чёрную точку и пропадали, как вода уходит в сухой песок.

— Это что ещё за чертовщина? — пробормотал я и поднёс ладонь к конфигурации.

Нет, это не был мёртвый камень. Я повидал их достаточно, чтобы определить безошибочно. И будь это проклятый самоцвет, его я бы определил ещё в кабинете Дяди Кости.

И всё же чёрный каратник ужасно не хотел дружить с собратьями. Он поглощал потоки стихии ветра, которые я пропустил по линиям камней на платиновых нитях и… Просто накапливал эту силу в себе.

Я добавил мощности во все четыре канала разом.

Камень почти мгновенно впитал импульс. И словно попросил ещё.

Он не вспыхнул, не отдал, не сделал хоть что-нибудь полезное — он просто жадно принимал энергию. Сила полилась в него рекой, и река эта исчезала без следа. А потом я ощутил, как тяга пошла обратно — по каналам, мимо стихийных камней, ко мне. Аккуратно, почти ласково. Чёрная точка распробовала источник побольше и потянулась к нему.

К моему резерву.

Вот это уже было лишним.

Я разорвал контур.

Резко, грубо — просто отдёрнул руку и захлопнул каналы. В мастерской резко стало тихо, только где-то капал кран да Воронин у своего верстака замер с замшей в руке.

— Александр Васильевич? — осторожно подал голос Холмский. Он привстал, вытягивая шею. — Что-то не так с контуром?

— С контуром всё так, — отозвался я, не отрывая взгляда от плашки с самоцветами. — Контур безупречный. Проблема в том, что в центре у меня не камень, а дыра. Мы хотели сымитировать Чёрную дыру — мы получили её в реальности…

Взъерошенная голова Холмского показалась справа. Парень во все глаза таращился на камни.

— Который из них? Большой?

— Ага, — отозвался я. — Поглощает импульсы, которые идут от других самоцветов.

Глаза ученика в ужасе расширились.

— Так это же признак…

— Нет, это не мёртвый камень. Те — агрессивные. Этот реагирует только при непосредственном взаимодействии силой. Ты можешь сколько угодно держать его в руке — и он будет паинькой. Но стоит начать вливать в него энергию…

Холмский озадаченно почесал затылок.

— Впервые такое вижу…

— Признаюсь, я тоже.

Я выдохнул, дал себе минуту, затем взял другой алмаз покрупнее, заменил им пару прозрачных камней и переложил его чуть ближе к центру, чтобы сократить путь — и пустил всё заново. Мягче, осторожнее.

Камень сожрал и это. Впитал в себя, ну разве что не облизнулся.

Я погасил контур и долго сидел, глядя на крошечный чёрный камень, который только что съел немало энергии воздушной стихии и не подавился.

Холмский подобрался ближе. Стоял, переминаясь, — видно было, что вопросы распирали его так, что пар почти что шёл из ушей.

— Александр Васильевич, а почему он вообще берёт-то? — выпалил он наконец. — Ладно бы пустой, немагический. Или проклятый. Но проклятый сжигает силу, а этот… Как аккумулятор работает, получается? Сам по себе, без металлов?

— Подозреваю, что да, — согласился я. — И мне предстоит понять, что теперь делать с этой диковинкой.

Николай покивал, явно неудовлетворённый, и отошёл, бормоча что-то себе под нос. Голова у парня работала в нужную сторону. Жаль, что у меня самого пока было немного идей.

Подошёл Воронин. Постоял рядом, посмотрел на пластину, на меня, снова на пластину.

— Красивая вязь, — сказал он наконец. — Жалко…

— Спасибо, Сергей Петрович. Утешили.

— Я серьёзно. — Он почесал небритую щёку. — Я такого камня и не видел никогда, чтоб активный да чёрный. Может, его не в центр надо?

— Он задуман как центральный элемент композиции, — ответил я. — Так что-либо я как-нибудь его приручу, либо мне придётся объяснять Константину Филипповичу, почему его уникальный бриллиант останется лежать без дела.

Воронин покачал головой и вышел на перекур. А я завернул заготовку в бархат и аккуратно переместил в футляр.

Один Грандмастер хорошо, а два — лучше.

Василий Фридрихович сидел у себя с газетой и чашкой остывшего чая. На звук моих шагов он поднял глаза, посмотрел на футляр у меня в руках, потом на моё лицо — и аккуратно отложил газету.

— Не идёт, — угадал он, едва на меня взглянув.

— Не идёт. — Я развернул бархат и положил пластину на стол перед ним. — Контур чистый. Камни сели как надо. Вязь без разрывов. Активирую — и всё уходит в центральный камень и не возвращается. Он не фокусирует силу. Он её впитывает и не отдаёт.

Василий озадаченно на меня взглянул.

— Точно не мёртвый?

— Я бы почувствовал. Даже слабый. Здесь что-то другое.

Отец надел перчатки, взял лупу и склонился над пластиной. Долго рассматривал гнездо, крапаны, ход вязи. Потом, не касаясь камня, повёл над ним ладонью — медленно, как над горячей плитой.

Я видел, как у него едва заметно дрогнули брови. Тот же отклик, что почувствовал и я в мастерской. Упругий, голодный.

— Активируй, — сказал он. — На малой. Я посмотрю изнутри.

Я пустил силу — самую малость, тонкой струйкой. Отец закрыл глаза, вслушиваясь в контур своим чутьём. Несколько секунд он молчал, потом велел:

— Гаси.

Я погасил. Отец снял перчатки, откинулся в кресле и потёр переносицу.

— Знаешь, в чём твоя ошибка? — спросил он.

— В том, что я взялся ставить чёрную дыру в центр ювелирного изделия?

— В том, что ты считал его обычным камнем. — Василий постучал пальцем по краю пластины. — Я только читал о таких камнях, и это большая редкость. Подобные встречаются только в Бразилии, в остальных местах чёрные алмазы обычные. Он сам по себе является резервуаром силы. Без специальной проверки, которая чаще всего и не нужна, этого не заметить. Я с таким сталкиваюсь впервые…

Я тяжело вздохнул.

— То есть он в принципе не подходит под нашу задачу.

— По такой артефактной схеме — нет. — Василий помолчал. — Ты выстроил воронку, которая льёт воду в бездонный колодец, и ждёшь, когда колодец перельётся. Он не перельётся, Саша. Он просто выпьет колодец. А потом примется за того, кто носит воду.

Я вспомнил ту аккуратную, ласковую тягу, что потянулась ко мне по каналам. И поёжился.

— Это я заметил. А если поставить буфер? — спросил я, цепляясь за первое, что пришло в голову. — Камень-посредник между стихиями и центром. Дросселировать подачу. Пусть пьёт ровно столько, сколько ему отмерено, и ни каплей больше.

Отец качнул головой.

— Замедлишь утечку — и только. Буфер сдержит поток, но не изменит природу камня. Перельётся он от этого? Нет. Вспыхнет? Нет. Ты получишь контур, который не пьёт взахлёб, а сосёт по глоточку, ровно и бесконечно. Не голодный зверь, а тихий покойник. — Он усмехнулся невесело. — Поздравляю, ты придумал, как сделать мёртвое изделие более экономным способом.

Я закрыл глаза. Логика была железная и оттого особенно противная.

Какое-то время мы оба молчали. За окном по Большой Морской прошуршала машина, где-то внизу Марья Ивановна гремела посудой — мирные, бытовые звуки, до тошноты не вязавшиеся с тем, что у меня на столе лежал сорванный заказ.

— Заменить камень нельзя, — сказал я наконец. Не спросил — сам себе подтвердил приговор. — Если поставить в центр обычный чёрный бриллиант, пассивный, всё заработает. Но Дядя Костя будет недоволен. Он дорого заплатил за этот чёрный камень и хочет видеть в яйце именно его.

— Именно, — кивнул отец. — Та самая вещь, которая сделает изделие по-настоящему уникальным, и есть та, что его ломает.

— Прекрасно. — Я устало потёр глаза. — А ещё канделябры через неделю. Приём двадцать восьмого. Сюй два раза в неделю с китайскими тонкостями. И Дядя Костя, который желает получить готовое яйцо до моего отъезда в Поднебесную. То есть, считай, через два месяца.

Я взял пластину со стола и повертел её под лампой.

— Так, может, его и правда нельзя ставить в центр, — сказал я тихо. — Может, активный чёрный алмаз в принципе нельзя сделать сердцем контура. И за два месяца я от него ничего не добьюсь.

Отец посмотрел на меня. Без жалости — её в нашем деле не водится, — но внимательно.

— Может, и нельзя, — согласился он. — А может, мы просто не с той стороны на него смотрим.

Он встал, прошёлся до окна, постоял, глядя на улицу.

— Иди спать, Саша, — сказал он, не оборачиваясь. — Утро вечера мудренее. Сейчас ты ненавидишь этот камень, а ненависть — плохой советчик в ювелирном деле.

Я кивнул, завернул пластину обратно в бархат и пошёл к себе.

Спать я, разумеется, не лёг.

Я сидел в кабинете, гонял в голове схему так и эдак, и одна мысль не давала покоя — не та, что мучила весь вечер, а другая, неудобная, заноза. Я всё пытался придумать, как заставить камень наполниться.

А что, если задача в принципе не в том, чтобы он наполнился?

Следующие несколько дней я провёл в войне с чёрным бриллиантом — и проиграл ему вчистую.

Я перебрал всё, что мог придумать. Менял геометрию вязи, разносил стихийные нити, ставил буфер из лунного камня, дробил подачу на короткие импульсы. Камень принимал любую конфигурацию с одинаковым невозмутимым аппетитом. Пил всё, что давали, и просил добавки. Один раз я даже попробовал зайти с обратной стороны — пустить силу не в него, а мимо, в обход, в надежде, что он позавидует и сам потянется на свет.

Не вышло. Негодяй словно дожидался, пока я отвлекусь, и тихо потянул из общего потока.

К концу третьего дня я смотрел на этот каратник с уважением соперника на ринге. Так смотрят на противника, который раз за разом кладёт тебя на лопатки и при этом даже не вспотел.

А вскоре думать о чёрной дыре стало некогда. Потому что наступило двадцать восьмое августа — день торжественного приёма во дворце Ушаковых.

Дом гудел с самого утра, как растревоженный улей. Где-то наверху Лена в третий раз меняла причёску, горничная носилась между этажами с утюгом наперевес, а Лидия Павловна пыталась придать этому хаосу хоть какой-то порядок.

Я застёгивал запонки, когда в кабинет заглянул отец.

Василий уже был во фраке. На груди сверкали драгоценными переливами знак Грандмастера девятого ранга и орден Святой Анны первой степени. Выглядел он отлично — благородная седина на висках, идеально прямая спина и уверенное спокойствие в глазах.

— Готов, Саша? — спросил он.

— Почти. — Я расправил отвороты и надел свой знак Грандмастера восьмого ранга. — Канделябры внизу?

— Холмский всё упаковал. В двух футлярах, с лентой. — Отец оглядел меня с ног до головы и едва заметно кивнул. — Хорошо выглядишь. Хотя ещё немного — и придётся ушивать тебе одежду.

Я лишь усмехнулся. Да, в последние дни снова забывал поесть. Дурная привычка — забывать об обеде, увлёкшись работой.

Отец помог мне собраться, и мы спустились в холл дожидаться наших дам. Лидия Павловна спустилась первой — в новом элегантном серебристо-бежевом платье и манто. Из драгоценностей она выбрала комплект с природными цирконами бледно-жёлтого цвета. Это была работа моего сына Агафона в период его увлечения цветными камнями. Как артефакт этот комплект работал средне, но привлекал внимание изящностью линий.

Лена спустилась последней — и весь дом на секунду притих.

На ней было голубое шёлковое платье точь-в-точь под цвет бриллианта, что сверкал у неё на пальце. Родители разрешили ей надеть фамильный гарнитур из платины с бриллиантами. Серьги, колье и изящный браслет дополняли простой крой платья и превращали образ Лены в сказочный.

— Ну как? — спросила она, останавливаясь на нижней ступени.

— Словно дочь речного царя, — улыбнулась Лидия Павловна. — Денису все обзавидуются!

— Саша, — Лена поймала меня за рукав и понизила голос, чтобы не слышали родители. — А если я что-нибудь не то скажу? Там же будет великий князь, послы…

— Скажешь «спасибо» и улыбнёшься, — ответил я. — Это всё, что от тебя сегодня требуется. Остальное — забота хозяев. Ты сегодня не управляющая, ты невеста. Редкий случай, когда можно вообще ничего не решать. Просто стой, улыбайся и говори всем любезности.

— Звучит ужасно, — призналась Лена.

— Один вечер можно потерпеть, — отозвался я. — Впрочем, на всякий случай советую привыкнуть.

Она фыркнула, но уже спокойнее. Страх лучше всего лечится делом, а если дела под рукой нет, сойдёт и сухая шутка.

— По машинам, — скомандовал отец. — Нам пора!

И мы поехали на Фурштатскую.

Дворец Ушаковых стоял на улице под номером пятьдесят восемь и даже одним своим фасадом вызывал у прохожих уважение и желание сфотографироваться на его фоне.

А любоваться и правда было чем. Немецкий классицизм, ренессанс и капля барочной пышности — архитекторы собрали, казалось бы, несочетаемые стили в удивительно гармоничную композицию здания. А главной доминантой был широкий балкон, который держали на плечах каменные атланты.

Внутреннее же убранство было ещё внушительнее. Беломраморная лестница уходила вверх, к парадным гостиным. Сквозь два угловых перехода особняк просматривался едва ли не насквозь, и в этой простреливаемой анфиладе чувствовалась старинная дворцовая логика. Наборный паркет, лепнина, зеркала — всё было старинным, из позапрошлого и начала прошлого века. В простенках отбрасывали разноцветные блики старинные витражи.

Мы приехали раньше прочих гостей. По нынешним меркам мы были уже почти роднёй, а родне полагается являться загодя и участвовать в хлопотах, а не вплывать уже к накрытым столам.

Граф Андрей Петрович Ушаков встретил нас в верхней гостиной.

Высокий, сухой и прямой, как корабельная мачта. Лицо его сиятельства, как обычно, не выражало ни единой эмоции. По нему вообще было трудно понять, доволен его сиятельство или собирается спустить тебя с лестницы.

Граф пожал руку отцу, кивнул мне, склонился к руке Лидии Павловны — всё выверено, всё строго по этикету — и всё равно чуть холоднее, чем мне хотелось бы. Впрочем, Андрей Петрович слыл одновременно сухарём, скрягой и солдафоном по всему Петербургу, и было бы странно ожидать от него иного приветствия.

Зато супруга с лихвой компенсировала «эмоциональный диапазон зубочистки» — как в своё время метко выразилась Шувалова — его сиятельства.

Татьяна Львовна, мать Дениса, выпорхнула из глубины гостиной, всплеснула руками и устремилась к Лене так, словно не видела её десять лет.

— Леночка! Деточка моя! Ну дайте же я на вас посмотрю! — Она схватила сестру за руки, отступила на шаг, оглядела платье, ахнула, прижала ладонь к груди. — Ох, какая же красавица! Андрей Петрович, ты только посмотри, какова невеста! Какой профиль — хоть на камею! А стан! Я сейчас расплачусь, честное слово…

— Прошу, Татьяна Львовна, — мягко улыбнулась Лидия Павловна. — Вечер только начинается. У нас с вами ещё будет много моментов, чтобы расчувствоваться.

Сказано это было спокойно, без нажима — но графиня тут же послушно закивала и слёзы приберегла. В этом и была вся мать: ни одного резкого слова, а порядок наводила за полминуты.

Контраст, конечно, вышел показательный. С одной стороны — графская чета: лёд и пламя, муж-сухарь и жена, готовая разрыдаться от любого повода. С другой — мои родители: тихая сила и непробиваемое спокойствие. Рядом эти две пары смотрелись весьма интересно.

Но всё это было неважно. Потому что главными героями в этой комнате были только двое.

Денис стоял у окна во фраке, при всех регалиях, и не сводил глаз с Лены. А Лена, едва высвободившись из объятий будущей свекрови, нашла его взглядом и просияла. Они даже не разговаривали — просто смотрели друг на друга через всю гостиную, и от этого взгляда в комнате потеплело, словно кто-то незаметно разжёг камин.

Я отвёл глаза, стараясь не смущать молодых.

Денис, впрочем, поймал мой взгляд и подошёл сам — под предлогом поздороваться, а на деле, кажется, просто чтобы постоять рядом с кем-то, кто не будет от него ничего требовать ближайшие полчаса.

— Саша. — Он пожал мне руку. Ладонь была холодная. — Слушай, это нормально, что я волнуюсь сильнее, чем перед коллегией министерства?

— Абсолютно, — заверил я. — На коллегии тебя в худшем случае снимут с должности. А тут судьба решается…

— Спасибо, утешил. — Денис нервно усмехнулся, покосился на отца и понизил голос. — Твой-то батюшка спокоен. А мой будто полковник на императорском смотре…

— А это и будет своего рода смотр, — пожал плечами я. — Но он гордится, я уверен. Просто не умеет этого показывать.

Денис подумал, кивнул и немного расслабился. Впрочем, расслабляться всем присутствующим довелось недолго.

— Итак, господа, давайте сверим часы.

Граф Ушаков перешёл к делу с той же сухой деловитостью, с какой, надо полагать, командовал когда-то полком. Регламент был расписан по минутам.

— Гости съезжаются к семи. Великого князя встречаем у лестницы лично — я, графиня, и родители невесты. Официальная часть пройдёт в Танцевальном зале, в половине восьмого. Сперва моё приветственное слово, далее благословение родителей, затем вручение подарков. После — тосты гостей.

— Что делать мне? — деловито уточнила Лена.

— Вы с Денисом стоите в центре и принимаете поздравления, — отрезал граф. — Ваша единственная задача на сегодня — быть счастливой и красивой. С первым, я вижу, вы справляетесь. Со вторым, полагаю, проблем тоже не возникнет.

От графа это прозвучало почти как шутка. Татьяна Львовна даже позволила себе рассмеяться, но под строгим взглядом супруга притихла.

— В каком порядке будет вручение подарков? — спросил я.

— Сперва наш дар, как хозяев дома, — ответил граф. — Затем ваш, как родителей невесты. Потом — общие поздравления гостей.

К семи часам начали прибывать первые гости.

Я стоял рядом с отцом — чуть позади, как и положено брату невесты, — и смотрел, как по беломраморной лестнице поднимается весь цвет Петербурга.

Первыми прибыл сенатор Нечаев, следом за ним — граф Толстой с супругой, а за ними — Шувалова. Мы тепло приветствовали каждого гостя.

Наконец, прибыл великий князь Михаил Александрович — и все в зале выпрямились, приосанились. Почтил нас и министр двора Баранов. Были здесь и послы: британский, — чопорный до зубовного скрежета, и французский, наоборот, рассыпавшийся в любезностях всем встреченным дамам. Голова кружилась от мундиров, орденов, ароматов дорогого парфюма и блеска драгоценностей.

А затем я увидел их.

Граф Михаил Александрович Самойлов поднимался по лестнице неспешно, под руку с супругой. Графиня Наталья Алексеевна — безупречная, с идеально отточенной светской улыбкой. А чуть позади, на полшага, шла Алла.

С Самойловыми у меня была своя история — длинная, с шероховатостями и пока без развязки. Когда-то они смотрели на наш Дом сверху вниз, но с тех пор многое изменилось. Однако графиня Наталья Алексеевна была не из тех, кто меняет мнение. В этом плане они были уж очень похожи с отцом Дениса.

Что ж, раз у нас получилось заставить старшего Ушакова переменить мнение, быть может, получится и с Самойловыми?

Официальная часть началась ровно в половине восьмого.

К этому моменту в Танцевальном зале под хрустальными люстрами собрались все гости, и граф Ушаков взял слово. Говорил он коротко и сухо — быть может, чуть суше, чем следовало на подобном вечере. Он рассказал о старинном роде Ушаковых, о Доме Фаберже, чьё имя сегодня знают во всём цивилизованном мире. Сказал, что рад союзу.

Но кто по-настоящему радовался — так это его супруга. Радость и эмоциональность Татьяны Львовны в очередной раз скомпенсировала сухость его сиятельства. Мать Дениса то и дело промакивала слёзы батистовым платочком.

Потом министр двора граф Баранов выступил вперёд и развернул лист с двуглавым орлом.

— Поздравительное письмо от Его Императорского Величества, — провозгласил он, и зал стих.

Государь не приехал — был в Гатчине, — но прислал тёплые слова поздравления молодым и пожелание долгого и счастливого союза. Коротко, не без канцеляризма, но сам факт такого письма дорогого стоил. Я заметил, как у отца чуть распрямились плечи. Незримая поддержка государя и признание им наших заслуг — это было то, ради чего мы пахали последний год. И с этим все были вынуждены считаться.

Дальше последовало благословение родителей, а за ним — вручение подарков.

Первыми свой дар преподнесли Ушаковы. Графиня Татьяна Львовна, уже не сдерживая слёз, поднесла Лене плоский футляр старого тёмного бархата.

— Это принадлежало моей бабушке по матери, — проговорила она дрожащим голосом. — Старинный жемчуг, подаренный моей бабушке, когда та была фрейлиной императрицы. В нашем роду его всегда передавали женщинам… Теперь это твоё, Леночка.

В футляре лежали аккуратные бусы из крупного пресноводного жемчуга. Всего одна нить, застёжка из золота, но эта красота была вне времени. Не самоцветы, не блеск камней — другое. Тихое благородство старого рода. Лена ахнула и порывисто обняла графиню, и тут уже не выдержали ни та, ни другая.

— Спасибо! — выдохнула сестра, но её благодарность утонула в аплодисментах.

Затем настала наша очередь.

Отец кивнул мне, и я подал знак лакею. Канделябры внесли на двух подушках и поставили на стол перед молодыми.

— Дом Фаберже желает счастливой паре иметь дом, в котором всегда будет тепло и светло, — сказал Василий просто. — Это парные канделябры. Мы надеемся, что они украсят и сделают теплее ваши трапезы.

По залу прошёл одобрительный гул. Канделябры рассматривали, узнавали руку Дома, кивали. Великий князь Михаил Александрович подошёл ближе, оценил серебро, хмыкнул и поднял бокал.

— За мастеров, которые делают прекрасные вещи для жизни, а не только для музея, — произнёс он. — И за то, чтобы этот свет горел в новой семье долго. Горько кричать ещё рано, но — за жениха и невесту!

— За жениха и невесту! — отозвался зал.

Хрусталь звенел, французское игристое лилось рекой, Денис держал Лену за руку, и оба светились от счастья.

Великий князь между тем не спешил отходить. Он ещё раз оглядел канделябры, потом повернулся к отцу.

— Я слышал, Василий Фридрихович, вас ждут осенью в Поднебесной, — произнёс он негромко. — Я рад, что наш Двор одержал эту дипломатическую победу, и желаю вам успеха и вдохновения.

— Постараемся не посрамить имя, ваше высочество, — спокойно ответил отец.

— Не сомневаюсь, — кивнул великий князь и отошёл.

Я заметил, как переглянулись пара старых князей, а граф Баранов едва заметно улыбнулся отцу. А я, отступив на полшага в тень, в очередной раз заметил Самойловых.

Граф поднял бокал вместе со всеми. Графиня Наталья Алексеевна пригубила игристое и поверх бокала медленно обвела взглядом зал — нас, отца, орден на его груди, канделябры, Лену в ослепительном наряде. Оценивала, взвешивала и явно считала в уме, чего стоит этот новоиспечённый союз титула и таланта.

А Алла смотрела на меня.

Наши взгляды встретились. Всего на мгновение она мне улыбнулась и тут же опустила взгляд, потому что её мать была рядом.

Я поднял бокал и сделал глоток за молодых. И, пожалуй, ещё за кое-что, о чём вслух говорить было пока рано.

Тем временем официальная часть закончилась, и вечер мягко перетёк в фуршет.

Лакеи разносили игристое и закуски, гости разбрелись по анфиладе, разбились на группки, и над залами поплыл ровный гул светской беседы под аккомпанемент струнного квартета.

Меня перехватывали на каждом шагу. Кто-то поздравлял с помолвкой сестры. Кто-то будто между делом заговаривал о Поднебесной, прощупывая, правда ли Дом Фаберже пригласили к самому Сыну Неба.

Старый князь Голицын долго тряс мне руку и допытывался, не возьмёмся ли мы починить его фамильный перстень, в котором «камень потускнел, и душа из него ушла». Я вежливо обещал взглянуть. Души мы, конечно, не возвращали, но наверняка вещицу можно было отреставрировать.

Теперь имя нашего Дома звучало теперь иначе, чем год назад. Тогда нас в лучшем случае терпели. Сейчас — искали знакомства. Приятная перемена, чего греха таить.

Я двигался по залу, держа в руке бокал, и краем глаза следил за одной фигурой у дальних окон. Алла стояла возле матери, как привязанная, и слушала рассказы княгини Воронцовой. Графиня не отпускала дочь от себя ни на шаг, словно боялась, что та немедленно сбежит, стоит ослабить хватку.

Граф Самойлов, впрочем, прошёл мимо меня сам — близко, почти вплотную. Кивнул, сделал несколько комплиментов, задержал на мне взгляд на полсекунды дольше, чем требует простая вежливость, — и проследовал дальше, к группе министра двора.

Графиня тем временем что-то негромко сказала дочери. Алла кивнула, бросила на меня один короткий взгляд — и отвернулась.

Что-то назревало. Я пока не знал, что именно, но чутьё тихо подсказывало: скучать сегодня не придётся.

Я как раз раздумывал, не сбежать ли мне на балкон к атлантам — единственным во дворце, кому сегодня было хуже, чем мне, — когда рядом возник лакей.

— Александр Васильевич? — произнёс он негромко и поклонился. — Прошу прощения. С вами желали бы переговорить их сиятельства граф и графиня Самойловы.

Я поставил бокал на ближайший столик.

Ну вот. Началось.

— Их сиятельства будут ждать вас в оранжерее, — добавил лакей, выпрямляясь. — Если вам будет угодно.

Угодно мне, если честно, не было. Но и отказывать родителям своей возлюбленной тоже было невежливо.

— Передайте, что я сейчас подойду.

Лакей растворился так же бесшумно, как возник. А я огляделся и принялся пробираться к выходу из зала — что само по себе было занятием небыстрым.

По дороге меня дважды перехватили. Сначала баронесса Ларикова с дочерью на выданье — обе глядели на меня с почти что гастрономическим интересом. Я улыбнулся, поклонился, отвесил несколько комплиментов дамам, извинился и сбежал.

Затем снова возник старый князь Голицын со своим потускневшим перстнем и попыткой продолжить начатый разговор. Я твёрдо пообещал заехать на неделе.

Удивительное дело. Нынче за мной по залу гонялись маменьки с дочерьми, как за последним приличным женихом в губернии. Свет переменчив, как петербургская погода: утром тебя не замечают, к вечеру уже примеряют к дочкам. Я к этой перемене относился философски.

Наконец, я выбрался в анфиладу и пошёл на тёплый, влажный воздух, которым тянуло из дальнего крыла.

Оранжерея во дворце Ушаковых оказалась под стать всему остальному — высокий стеклянный купол, под которым жил собственный маленький юг. Величественно возвышались пальмы, в кадках цвели цитрусы, в фонтанчике журчала вода, пахло сырой землёй и сладкими цветами. После мраморного холода галереи здесь было душно, как в бане.

Да уж, идеальное место для разговора…

Самойловы ждали у дальней стены под гигантским раскидистым фикусом, в ветвях которого порхали маленькие экзотические птички — наверняка прихоть матушки Дениса. Она сама порой напоминала мне такую яркую и голосистую пташку.

Граф встретил меня с лёгкой улыбкой. А вот лицо его супруги, Анастасии Владимировны, оставалось гладким и непроницаемым, как полированный оникс. Аллы не было. Разумеется. Разговор, вероятно, должен был идти о ней.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через влажный полумрак оранжереи — я на них, они на меня. Так двое мастеров-огранщиков разглядывают незнакомый камень, прежде чем взяться за инструмент: прикидывают твёрдость, ищут трещины, решают, с какой стороны приступать к работе.

— Ваше сиятельство, — я поклонился обоим, ровно настолько, насколько требовал их титул, и ни на градус ниже.

— Александр Васильевич. — Граф протянул руку. Я ответил на рукопожатие и заметил, что оно было крепким, однако он не пытался демонстрировать силу. — Благодарю, что нашли минуту. Понимаю, вечер у вас сегодня хлопотный — почти семейный.

— Для нашей семьи это праздник, ваше сиятельство. А праздничные приготовления в счёт хлопот не идут.

— Хорошо сказано. — Граф чуть прищурился. — Мы с Андреем Петровичем, к слову, давние приятели по охотничьему клубу. Я знаю Ушаковых не первый десяток лет. Серьёзный род, старый, надёжный. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Породниться с такими — большая удача.

— Тем радостнее оттого что этот союз построен на любви, — отозвался я.

Самойловы переглянулись.

— Видите ли, Александр Васильевич, — граф заложил руки за спину и качнулся с пятки на носок, — в наше время многие фамилии измельчали. Громкое имя, старый герб — а за ними пусто. Ни дела, ни силы, ни денег. Одна спесь да закладные. — Он поморщился, будто помянул кого-то вполне конкретного. — А бывает и наоборот. Имя новое, а порода — есть. Андрей Петрович зря рисковать не станет. Тем более что ваша сестра — действительно красавица, а вливание свежей крови всегда идёт на благо.

— Лишь бы кровь была хорошая, — сухо добавила графиня.

Я наградил её ледяным взглядом.

— Граф Ушаков не лошадь выбирает, — заметил я. — Впрочем, и там смотрят на самого коня, а не только на его родословную. Однако речь идёт о моей сестре, как вы уже подметили. И помимо красоты и фамилии, она обладает массой других выдающихся качеств.

Графиня нервно усмехнулась.

— А вы дерзкий, Александр Васильевич.

— Я честен ваше сиятельство. И очень ценю свою семью. Настолько, что буду защищать своих родных, даже если они сменят фамилию, — ответил я, глядя матери Аллы прямо в глаза.

Графиня выдержала мой взгляд, но притихла.

— А ведь ещё почти год назад, — продолжил граф, неспешно разглядывая меня, — имя Фаберже в свете произносили… скажем так, с разными интонациями.

— Произносили, — согласился я. — Но времена изменились. И статус — тоже.

Граф усмехнулся. Кажется, прямота ему нравилась больше, чем расшаркивания.

— А нынче ваше имя звучит при двух императорских дворах. — Он чуть склонил голову. — Правда ли, что сам император Поднебесной пригласил вас к своему двору осенью?

— Правда, ваше сиятельство. Приглашение получено, и мы с гордостью его приняли.

Граф кивнул с уважением.

— Высокая честь и высокая ответственность, — задумчиво произнёс граф. — Одно дело — порадовать своего государя. Другое — не уронить лицо перед чужим. При китайском дворе, говорят, церемоний больше, чем у нас за весь год. Один неверный жест — и ты уже не мастер, а варвар с запада.

— Потому к поездке мы и готовимся всерьёз, — ответил я.

— Разумно. — Отец Аллы посмотрел на меня с явным одобрением. — Многие на вашем месте понадеялись бы на одно мастерство. А вы, как я уже понял, наблюдая за вами, стратег, Александр Васильевич. Прошло меньше года с тех пор, как вы вернулись из Швейцарии, а уже столько сделали для своей семьи…

Я промолчал. Скромность в таких случаях говорит за тебя громче слов.

Тут в разговор вступила графиня.

— Александр Васильевич, я хочу поздравить вас, — произнесла Анастасия Владимировна. В её голосе всё ещё чувствовалось снисхождение, но его было заметно меньше, чем в день нашего знакомства. — Ваша сестра делает прекрасную партию. Денис Андреевич — достойнейший молодой человек, директор Департамента, наследник славного имени. Породниться с Ушаковыми — это… — она помедлила, — это дорогого стоит. Денис Андреевич мог выбрать дочь графа, барона или даже князя, но он выбрал вашу сестру… Это о многом говорит.

Вот оно.

Я смотрел в её спокойное лицо и почти физически ощущал, как в красивой голове матери Аллы щёлкают невидимые счёты.

Тук-тук-тук. Сын графа Ушакова берёт в жёны девицу Фаберже. Стало быть, Дом Фаберже отныне в родстве с одной из старейших фамилий империи. Стало быть, и сами Фаберже — уже не просто богатые ремесленники с громким именем и недавно полученным дворянским титулом, а люди, к которым ведут ниточки от графского герба.

— Благодарю, ваше сиятельство, — сказал я вслух. — Я и сам рад за сестру. Денис Андреевич очень любит её, и я считаю их прекрасной парой, которую ждёт блестящее будущее.

Графиня, к моему удивлению, улыбнулась. Да, это всё ещё была та самая идеальная светская улыбка, но в глазах матери Аллы я прочитал кое-что ещё. Она начала присматриваться ко мне внимательнее. И весь этот разговор в этой душной оранжерее был одним из этапов смотрин.

Я не мог её за это винить. Так уж был устроен её мир: в нём всё имело цену и место, и человек в том числе, пока не покажет иное. Анастасия Владимировна просто честно делала свою работу — старалась обеспечить своей единственной дочери самое лучшее будущее.

Беда была лишь в том, что в этой её бухгалтерии я до сих пор проходил под сомнительной графой — где-то между «перспективно» и «рискованно». Что ж, это тоже можно изменить.

Забавная вещь — человеческая память. И ещё более забавная — человеческое мнение.

Я стоял в этой душной оранжерее и с холодным удовольствием наблюдал за метаморфозой в режиме реального времени.

Меньше года назад, когда я впервые имел дело с Самойловыми, графиня Анастасия Владимировна смотрела на меня с презрением, как на источник проблем. И ни имперский конкурс, ни орден отца, ни даже дворянство и приглашение от императора Поднебесной ни на йоту не заставили её переменить мнение. Она видела перед собой только ремесленника. Талантливого, богатого — но ремесленника.

А потом граф Ушаков согласился женить сына на моей сестре — и всё, лёд тронулся.

Не мои талант и руки её убедили. Ей было плевать даже на то, что я стал самым молодым Грандмастером в истории Гильдии…

Но один-единственный граф, давший согласие на союз сына с моей сестрой, заставил Самойлову передумать. Потому что граф официально признал нас достойными союза. А раз это сделал Ушаков, то и остальные теперь должны были смотреть на нас иначе.

Я не обольщался. Ровней меня тут пока не считали — это было видно по тому, как графиня держала дистанцию, как взвешивала каждое моё слово.

Но кое-что изменилось. Раньше сама мысль обо мне как о возможной партии для их дочери была дикой. А теперь её, кажется, начали допускать. Пока с оговорками, пока вполголоса, пока «при определённых условиях». Но допускали.

Для Самойловых это был громадный шаг. Для меня — тоже.

— Что ж, Александр Васильевич. — Граф будто услышал мои мысли и решил подвести черту. — Вечер прекрасный, и держать вас дольше было бы невежливо. Скажу прямо, как привык. Вы человек серьёзный, и Дом ваш идёт в гору. Это видно. — Он чуть помолчал. — Когда вы вернётесь из Поднебесной, милости просим к нам в гости.

Я мысленно усмехнулся.

— Почту за честь, ваше сиятельство, — ответил я и поклонился. — Если вернусь с тем, с чем рассчитываю вернуться, — визит, надеюсь, выйдет приятным для всех.

Михаил Игнатьевич едва заметно кивнул.

Я давно заметил: в этой паре многое, если не всё решал не граф. Граф был прагматиком — он видел растущее дело, крепнущее имя, родство с Ушаковыми и складывал всё это в уме, как складывают столбик цифр. С ним мы, в сущности, наверняка могли бы договориться.

Но последнее слово было за Анастасией Владимировной — гораздо менее гибкой и более предвзятой. Самый крепкий орешек в этой семье носил женское платье. Сегодня я уяснил это окончательно.

Я откланялся и вышел из оранжереи в прохладу анфилады, чувствуя, как взмокшая под фраком рубаха липнет к спине.

В зале меня поймал отец. Я подошёл к нему, на ходу взяв с подноса лакея стакан воды — несмотря на открытые окна и прохладный вечер, в зале тоже было невыносимо душно.

— Ну как Самойловы? — тихо спросил Василий.

— Зовут в гости, но после Китая.

Отец медленно кивнул. Он понял всё без объяснений.

— Значит, ещё одна причина не опозориться в Поднебесной, — вздохнул он.

Я мрачно усмехнулся.

— Как будто их и без того было мало.

Мимо проплыла Лена — раскрасневшаяся, счастливая, уже в ушаковском жемчуге, который так ей шёл, словно она в нём родилась. Сестра поймала мой взгляд и остановилась возле нас.

— Ты чего такой загадочный? — шепнула она. — Опять что-то задумал?

— Любуюсь, — отозвался я. — Тебе идёт быть невестой.

— Ой, всё, — фыркнула Лена. — Иди веселись, заговорщик.

И уплыла обратно к жениху. А я, оглянувшись по сторонам и увидев несколько заинтересованных дамских взглядов, снова решил исчезнуть. На самом же деле мне хотелось поймать Аллу, пока её родители не вернулись в зал.

Аллу я нашёл не сразу. Точнее, это она меня нашла — я как раз отступил в боковую галерею, к высоким окнам, чтобы перевести дух от духоты и музыки, когда услышал за спиной знакомый голос.

— Прячетесь, Александр Васильевич?

Я обернулся. Алла стояла в полушаге, в свете старого витража, и сквозь цветные стёкла на её лицо ложились синие и золотые блики.

— Перевожу дыхание, — отозвался я. — Как выяснилось, ваши родители любят экзотические растения.

— О. — Она чуть улыбнулась. — Значит, они снова пытались вас обработать. Сочувствую.

— Пережил. Даже, кажется, с прибылью.

Мы стояли у окна, и между нами было ровно то приличное расстояние, какое полагается между молодым человеком и девицей на людях. Но галерея была пуста, музыка из зала доносилась глухо, и на минуту можно было сделать вид, что нас тут только двое.

— Маман весь вечер не сводила с вас глаз, — сказала Алла негромко. — А это, знаете ли, признак высочайшего расположения. Раньше она вас попросту не замечала.

— Я заметил перемену, — суховато ответил я. — Трудно не заметить. Меня сегодня удостоили целой беседы под фикусом.

Алла усмехнулась.

— И что фикус? Как он это пережил?

— Уцелел, к счастью. А ваш батюшка предложил вернуться к общению. — Я выдержал паузу. — После моего возвращения из Китая.

Алла опустила взгляд. Улыбка с её лица не ушла, но поблёкла.

— После Китая, — повторила она. — Значит, пока что всё останется как есть…

Она сказала это спокойно, но я уловил в её голосе усталость.

Её ведь тоже держали в неопределённости — взвешивали, прикидывали, примеряли то одну партию, то другую. Был ведь и Майдель, которого её матушка одно время прочила в зятья с упорством, достойным лучшего применения. Теперь о молодом бароне в их доме, кажется, предпочитали не вспоминать.

— Знаешь, что обиднее всего? — вдруг шепнула Алла. — Что моё мнение в этих расчётах никто не учитывает. Сперва имя, потом состояние, потом связи. А чего хочу я — это так, примечание мелким шрифтом, внизу страницы.

— В дворянских кругах это, увы, обычное дело, — отозвался я.

— А я не хочу так. — Она вскинула подбородок и на миг стала очень похожа на мать — тот же ледяной огонь полыхнул в её глазах. — Поэтому и жду. И, заметь, жду не партию. Не выгодный союз титула и таланта, как пишут в газетах. А вполне конкретного человека, который сейчас стоит и делает вид для всех окружающих, что обсуждает со мной погоду.

На это у меня, надо признать, готового ответа не нашлось. Что было редкостью — обычно я за словом в карман не лез.

— Я боюсь, что за время твоего путешествия родители снова найдут мне кого-то в женихи, — сказала девушка, и её тихий голос дрогнул. — Я боюсь, что ты не успеешь…

Я огляделся по сторонам и, убедившись, что за нами никто не наблюдал, накрыл ладонь Аллы своей.

— Я не могу отказаться от поездки. От того, как она пройдёт, во многом будут зависеть милости и от нашего государя. — Я говорил тихо и ровно, чтобы голос не выдал больше, чем следует. — Мы поедем туда работать, а не развлекаться. И как только выполним обязательства, вернёмся в Петербург. А там — свадьба Лены. Когда сестра станет Ушаковой, мы окончательно станем роднёй графам. И тогда даже твоей матушке будет уже не так просто отказать.

— Значит, ты всё рассчитал, — вздохнула она.

— Я ювелир, — пожал я плечами. — Я привык рассчитывать и знаю, что в иных делах спешка может привести к катастрофе. Граф Ушаков тоже поначалу не соглашался на желание Дениса жениться на Лене. Как видишь, мнение он изменил. И я смею надеяться, что смогу изменить и мнение твоей матери.

— А тебе самому не тяжело? — вдруг спросила она. — Всё время держать лицо. Всё время ждать. Ты ведь тоже не каменный…

— Иногда тяжело, — признался я.

И это, пожалуй, было самым откровенным, что я позволил себе за весь вечер.

— Но я знаю, ради чего всё это, — улыбнулся я. — А когда знаешь, держаться проще.

Она помолчала, а потом подняла на меня глаза.

— Я подожду, — сказала Алла просто. — Сколько нужно.

Я уже слышал эти её слова однажды. И, видит бог, помнил их лучше, чем расчёты по любому контуру.

— Я вернусь, — сказал я. — С тем, с чем нужно. И тогда мы перестанем разговаривать намёками.

Она коснулась губами моих, но тут дальнем конце галереи мелькнул чей-то силуэт — кто-то шёл в нашу сторону. Алла отступила на полшага, складки её платья качнулись, и между нами снова образовалось приличное расстояние.

— Мне пора, — шепнула она. — Мама хватится.

— Иди. — Я чуть улыбнулся. — Только не оборачивайся. У твоей матушки глаза на затылке, а мне прямо сейчас сложно держать лицо.

Алла тихо засмеялась и ушла, оставив после себя аромат нежности и цветочных духов. А я остался стоять у окна.

Ничего не было решено. Ни помолвки, ни обещаний, ни даже внятного разрешения. Всё то же «после Китая», всё та же отложенная партия. По всем расчётам — я не выиграл ничего.

И всё же дышать стало легче.

Потому что у нас появилось то, чего раньше не было.

Надежда.

А с надеждой, как и с хорошим камнем, можно работать.

Приём отгремел, и все домочадцы, наконец, выдохнули.

Газетчики ещё пару дней мусолили «союз титула и таланта», а потом и их дифирамбы иссякли. Лена вернулась к накладным и поставщикам, Лидия Павловна — к эскизам и свадебным хлопотам, которые только начинались, отец — к своим заказам. А я вернулся туда, где меня всё это время терпеливо дожидался мой персональный противник.

Чёрный бриллиант лежал на бархате и, казалось, даже блестел гранями с издевательством.

— Ну здравствуй, — сказал я ему. — Соскучился?

Камень ожидаемо не ответил.

Следующие рабочие дни слились для меня в один длинный, безрадостный эксперимент. Я подходил со всех сторон, какие только мог придумать.

Сперва усилил каналы — влил в прозрачные алмазы вдвое больше прежнего, рассчитывая, что мощный поток всё же проскочит центр насквозь, и камень хоть что-то отдаст наружу. Алмаз принял двойную порцию с тем же ровным аппетитом.

Потом я перенёс фокус — сместил центр концентрации вязи, чтобы потоки сходились не строго в камне, а чуть в стороне, по касательной. Идея была красивая: пусть сила лишь скользит мимо, а камень подбирает остатки. Камень подбирать остатки не пожелал. Он развернул тягу и слизал весь поток целиком, как кот сметану.

Я поставил буферные крапаны — четыре платиновые лапки с микроскопическими вставками халцедона, чтобы те приняли удар на себя и сгладили подачу. Халцедон продержался секунды три, и всё стало по-прежнему.

Я даже попробовал раздробить нагрузку — раскидать её по всему кольцу мелких чёрных, чтобы центральный камень получал силу не напрямую, а отражённой, ослабленной. Поле мелких чёрных камней честно вспыхнуло. А затем включился большой камень — и снова сожрал всё.

Каждый раз — одно и то же.

— Александр Васильевич, — осторожно подал голос Холмский после очередного провала. Он давно бросил свою работу и теперь наблюдал за моими мучениями с жадным любопытством будущего артефактора. — А может, он всё же бракованный?

Я покачал головой.

— Нет, просто у него такая особенность.

Воронин у своего верстака хмыкнул в усы, но от комментариев воздержался. Вот уж не думал я, что один чудной камень решил устроить мне внеурочный экзамен на Грандмастера!

К концу той же недели заглянула Лена — с очередной накладной и выражением лица, которое я слишком хорошо знал.

— Саша, ты в курсе, сколько мы извели платины и халцедона на твои опыты?

— Примерно представляю.

— Не представляешь. — Она положила лист передо мной. — Я не жалуюсь, эксперименты — это нормально, на том и стоим… Но если через пару недель у нас не будет результата, я начну задавать неудобные вопросы. И ответы мне уже заранее не нравятся.

— Через пару недель будет результат, — пообещал я.

— Какой именно?

— Либо у нас будет яйцо, либо нервный срыв. Можешь начинать принимать ставки.

Лена фыркнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она знала меня достаточно хорошо, чтобы понять: так шучу я обычно только тогда, когда дело и правда плохо.

К концу недели я уже просто перестал считать попытки. Спал по три-четыре часа, ел когда придётся, чем доводил Марью Ивановну до тихого отчаяния. Она подкарауливала меня на лестнице с тарелкой и смотрела так, будто я не над камнем работаю, а нарочно себя в гроб загоняю.

— Александр Васильевич, голубчик, на вас же лица нет.

— Лицо есть, Марья Ивановна. Просто помятое.

— Вот сляжете — кто за вас этот камень будет мучить?

А на четверг был назначен урок с Сюем. И отменять его я не имел права — до Поднебесной оставалось всё меньше времени, а знал я всё ещё преступно мало.

Сюй явился точно к шести, как всегда, — с кожаной папкой под мышкой. А невозмутимое выражение его лица начинало вызывать у меня зависть.

Мы расположились в малой гостиной. На столе уже ждал чай в саксонском сервизе, и Сюй неспешно разложил свои листы.

— Сегодня, Александр Васильевич, я предлагаю разобрать застольный этикет, — начал он. — Порядок тостов при дворе устроен несколько иначе, чем в Российской империи. Кто пьёт первым, за кого, в какую сторону поворачивают чашу…

Я честно пытался слушать. Записывал, кивал в нужных местах, но строчки перед глазами расплывались, иероглифы складывались в орнамент, а голос Сюя доносился будто сквозь толщу воды. Наконец, я поймал себя на том, что несколько секунд тупо смотрю в одну точку и не понимаю, о чём вообще идёт речь.

Сюй замолчал.

Я поднял глаза. Он смотрел на меня — спокойно, внимательно, но без толики упрёка.

— Александр Васильевич, — произнёс он мягко. — Вы здесь, но мысли ваши блуждают где-то далеко отсюда. Я могу продолжить урок, но вижу, что сегодня от этого толку не будет. Что вас гложет? Вы можете поделиться?

Я хотел отмахнуться — мол, пустяки, недоспал. Но лгать Сюю было занятием бессмысленным: он читал людей так же легко, как я читал камни.

— Работа, — признался я. — Один заказ. Точнее, один камень.

И, сам не ожидая от себя такой откровенности, я рассказал ему о своей тихой войне. О чёрном бриллианте, который должен был стать сердцем «Сингулярности». О том, как он пьёт любую силу и не отдаёт ни искры. О целой неделе проб, каждая из которых ничем не заканчивалась ничем новым.

— Он создан, чтобы поглощать, — закончил я устало. — А мне нужно, чтобы он отдавал энергию в артефакт. И я уже всерьёз думаю, что эти две вещи не совместимы.

Сюй слушал, не перебивая. Потом аккуратно взял со стола чашку, сделал аккуратный глоток и поставил обратно.

— У нас говорят, — сказал он негромко, — что глупец строит плотину поперёк реки и удивляется, что его смыло. А мудрец поставит на этой реке мельницу, и её сила будет на него работать. — Он чуть улыбнулся. — Река не меняется, Александр Васильевич. Меняется тот, кто с ней работает.

Я печально усмехнулся.

— У меня не река, господин Сюй. У меня камень, который жрёт всё подряд.

— Это и есть река. Такова его природа, его путь. — Сюй провёл рукой над сервизом. — Вы целую неделю воюете с природой вещи. Заставляете её делать то, чего она делать не желает и не может. На Западе это называют упорством. У нас — бессмысленным упрямством, которое всегда ведёт к проигрышу. Вода точит камень не потому, что бьёт сильнее. А потому, что не спорит с его формой и не торопится.

Он снова пригубил чай.

— Вы спрашиваете, как заставить камень отдавать. А спросите иначе. Он хочет брать — прекрасно. Пусть берёт. Вопрос лишь в том, чтобы то, как он берёт, служило вам, а не против вас. Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону.

Он взял чайник и, не спрашивая, подлил мне чаю. Тонкая струйка послушно наполнила чашку.

— Видите? Вода не спорит с чашкой. Она просто заполняет то, что ей дают. — Сюй поставил чайник. — У нас есть старое изречение: полезна не глина сосуда, а пустота внутри него. Без пустоты в чашку нечего налить. Люди Запада ценят вещь по тому, что в ней есть. А половина пользы вещи — в том, чего в ней нет. В пустоте. В готовности принять. — Он чуть склонил голову. — Подумайте, Александр Васильевич. Может быть, ваш камень ценен не тем, что способен дать, а тем, что готов вобрать.

Я молчал. В голове что-то медленно сдвинулось — будто заело шестерню, а потом она со скрипом провернулась на один зуб.

— Звучит как тост, — сказал я наконец. — Красиво и непонятно.

— Тосты на то и нужны. — Сюй невозмутимо собрал листы. — На сегодня закончим. От вас сейчас всё равно толку, как от потухшей свечи. Подумайте над рекой, Александр Васильевич. А этикет никуда не денется.

— Подумаю, — пообещал я. И, как ни странно, не покривил душой.

Спать я, разумеется, опять не лёг.

Я сидел в кабинете при свете одной лампы, передо мной на контрольной платине лежал чёрный бриллиант, а в голове звучал голос Сюя: «Не ломайте природу вещи. Поверните её результат в свою сторону».

Всю неделю — да что там неделю, с самого первого дня — я делал одно и то же. Лил силу в камень и ждал, когда он наполнится и вспыхнет. Строил плотину. И каждый раз меня смывало.

Я смотрел на чёрную точку в центре пластины и попробовал думать не о том, как её победить, а о том, что она такое на самом деле.

Чёрная дыра.

Я ведь сам её так назвал. Сам выбрал имя — «Сингулярность». И всё это время воспринимал его как насмешку: мол, хотел сделать красивую метафору, а получил настоящую дыру. Но что, если имя было не насмешкой, а подсказкой?

Чёрная дыра не может светить. Светит другое. Светит то, что в неё падает: газ, пыль, обломки звёзд — всё, что закручивается вокруг и срывается внутрь по спирали, раскаляясь от чудовищной тяги. Сияет не сама бездна. Сияет дорога в неё.

Я медленно выпрямился.

Всё это время я пытался заставить камень быть источником. А он был не источником. Он был стоком. Воронкой. Насосом.

И если так — то не нужно ничего в него вливать и ждать отдачи. Нужно дать ему то, что он умеет: тянуть. Пусть тянет силу из окружающих камней — из прозрачных алмазов, из «хвостов галактики», из всего поля. Он будет тянуть её к себе по спирали — и вот эта-то спираль и засияет. Не центр. Дорога к центру. Сам процесс поглощения и станет светом.

Я схватил альбом.

Карандаш заскрипел сам собой. Я разворачивал прежнюю схему наизнанку. Раньше вязь гнала силу внутрь, к камню. Теперь я разворачивал стрелки — пусть камень сам вытягивает заряд из алмазных «галактик». Прозрачные нити вспыхнут не от того, что по ним льют, а от того, что по ним высасывают, — энергия понесётся по спирали к центру, и каждая нить будет гореть тем ярче, чем ближе к жерлу.

Оставался один вопрос. Самый неприятный. Камень выпьет поле — и что дальше? Высосет всё досуха, как высасывал каждый раз, и погаснет вместе с ним?

И тут шестерёнки в моей голове провернулись окончательно.

Петля.

Замкнутая петля. Обратный ход.

Камень тянет силу из поля — но эта сила не пропадает в нём навсегда. Из его собственного резервуара — а резервуар у этого камня бездонный, отец сам сказал — я выведу обратный канал. Тонкий, скрытый в вязи возврат, по которому часть запасённой силы будет уходить назад, в кольцо мелких чёрных, подпитывая поле. Поле снова отдаёт центру. Центр снова гонит часть назад. Круг замкнётся.

Значит, сток-двигатель. Камень, который сам себя будет кормить, потому что не умеет иначе.

Заряди один раз — и он закрутит этот маховик сам, тягой, заложенной в его природу. Будет вечно высасывать поле и вечно его подпитывать, и спираль не погаснет, пока цел контур. А тяга к носителю, та самая ласковая, что лезла ко мне по каналам, — ей просто некуда будет деться. Замкнутый круг не выпускает наружу ничего. Зверю незачем грызть руку хозяина, если перед ним бесконечная миска.

Я писал, зачёркивал, считал. Формула выходила уродливая, ни на что не похожая — артефактор старой школы перекрестился бы и сжёг такой чертёж. Контур, который работает не на наполнении, а на голоде. Который светит не потому, что отдаёт, а потому, что отнимает.

Где-то в середине ночи дверь скрипнула. Марья Ивановна, привлечённая светом из-под двери, заглянула с твёрдым намерением загнать меня в постель — и осеклась. Видок у меня, надо полагать, был не сонный, а наоборот, лихорадочный.

— Ой. — Она оценила обстановку. — Опять не спите.

— Не сплю, Марья Ивановна. Но сегодня — с удовольствием.

— Так я вам хоть чаю заварю. И пирога отрежу… — Она исчезла и через минуту вернулась с подносом. — Раз уж всё равно колдуете, так хоть не на пустой желудок.

И — поразительное дело — на этот раз я поел. Прямо за чертежом, роняя крошки на формулы. Голод, как выяснилось, прекрасно уживается с озарением, когда оно наконец-то правильное.

За окном начало сереть, когда я поставил последнюю точку.

На листе лежала «Сингулярность» — настоящая. И это уже была не красивая метафора. Это была инструкция.

Отца я поймал за утренним кофе.

Видок у меня, надо полагать, был соответствующий — небритый, с красными глазами и альбомом под мышкой, как у сумасшедшего изобретателя из дешёвого синематографа. Василий оглядел меня поверх чашки и отставил газету. По одному моему лицу он понял: ночь прошла не зря.

— Излагай, — сказал он. — Только сядь сначала, а то, боюсь, упадёшь.

Я сел и рассказал, к чему пришёл. Сбивчиво, перескакивая, тыкая карандашом в чертёж. Отец слушал молча, и по его лицу было трудно понять, понравилась ли ему эта идея.

— То есть, — медленно произнёс он, когда я выдохся, — ты предлагаешь построить артефакт, который сам себя ест.

— Который сам себя кормит, — поправил я. — Это разные вещи.

— Допустим. — Он постучал пальцем по столу. — Вопрос первый. Если он выпьет поле быстрее, чем твоя петля успеет его подпитать? Что тогда? Снова схема посыпется?

— Не успеет посыпаться, если обратный ход будет быстрее тяги. Я заложил возврат с упреждением. Камень ещё только тянется к мелким чёрным бриллиантам — а они уже подзаряжены из его же резервуара.

Василий хмыкнул, но кивнул.

— Допустим. Вопрос второй — начальный заряд. Откуда возьмётся первая искра, чтобы маховик закрутился?

— Из самого камня, — отозвался я. — У него внутри столько силы, что хватит на десяток таких яиц. Мне не нужно его наполнять — он уже полон под завязку. Мне нужно только открыть ему вентиль. И, кажется, я придумал, как это сделать. Нужен другой крупный бриллиант, который будет давать начальную искру и запускать процесс.

Отец покачал головой и снова углубился в изучение схемы.

— Ну, предположим, Саша. А что будем делать с тягой камня к носителю? С той, которая потянулась к тебе, когда ты давал импульсы. Где гарантия, что в замкнутом контуре она не найдёт лазейку?

— Лазейки нет. — Я ткнул карандашом в чертёж. — Петля замкнута. Камень не сможет тянуться наружу — у него под носом бесконечный круг, который вкуснее любого мастера. Сытому зверю охотиться лень.

— Хорошо. Последнее. — Василий всё никак не отступал, но это мне нравилось. Работа такого уровня требовала максимально критического подхода. — А если петля где-нибудь порвётся? Скол, трещина, неудачный удар — и замкнутый круг разомкнулся. Что сделает твой сытый зверь, оставшись без миски?

Я помолчал. Над этим я пока не думал.

— Тогда он потянется к ближайшему источнику, — признал я честно. — К тому, кто держит яйцо в руках.

— Вот. — Отец поднял палец. — Значит, контур должен успеть заглохнуть сам, едва петля нарушена. Не тянуться — а засыпать. Это обязательно нужно заложить сразу, на уровне вязи. Иначе Департамент Дениса твою красоту к показу не допустит. И будет прав.

— Согласен. Заложу, — кивнул я. И мысленно дописал в схему ещё одну строчку.

Отец долго молчал, разглядывая мой наспех сделанный чертёж. Я видел, как на его лице скепсис медленно боролся с надеждой. И надежда, кажется, побеждала.

— Знаешь, — сказал он наконец, — это против всех правил, которым меня учили полтора века нашего ремесла. Контур, работающий на голоде. Артефакт, который светит, отнимая. — Он покачал головой. — Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь, не вглядываясь в чертёж.

— Полагаю, мало какой Грандмастер старой школы держал в руках бразильский чёрный алмаз, — отозвался я.

Василий поднял на меня глаза и вдруг едва заметно усмехнулся.

— А ведь может сработать, — проговорил он. — Чёрт возьми, может…

Он встал, залпом допил остывший кофе и кивнул на дверь:

— Собирай заново малый контур на контрольной пластине, как в прошлый раз. Если эта твоя самопитающаяся ересь хотя бы продержится минуту — будем считать, что мы спасли заказ. А если нет… — он пожал плечами, — хотя бы выспишься. Потому что после этого я отправлю тебя на отдых.

— Заманчивое предложение, — сказал я. — Прямо не знаю, чего и хотеть.

— И вот что, Саша. — Отец задержался в дверях. — Даже если контур заработает, это ещё полдела. Малый контур — игрушка. А впереди само яйцо: поле в десятки камней, центральный в гнезде, обратный ход на всю эту махину. Там твоя петля поведёт себя иначе, у нас будут большие проблемы.

— Знаю, — сказал я. — Но сначала дай мне опробовать эту идею на практике. А там разберёмся и с яйцом, и с Дядей Костей.

— Разберёмся. — Он кивнул и добавил, уже выходя: — Поспи хоть пару часов. На свежую голову руки твёрже.

Спать я, разумеется, не собирался. Руки уже чесались взяться за резец.

Впервые за неделю я смотрел на чёрный камень не как на врага, а как на загадочный двигатель, который я наконец-то понял, как запустить.

В кои-то веки я послушался совета отца и отправился спать.

А на следующий день, едва только проснувшись и, к своему удивлению, выспавшись, я плеснул в лицо холодной воды, переоделся в рабочее и спустился в мастерскую, пока вдохновение не выветрилось вместе с остатками кофеина.

Пробную пластину я собрал заново — из нового чернёного серебра, а вот камни взял их тех, что мы подобрали под проект.

— Миша! Позови ко мне Егорова, пожалуйста, — окликнул я одного из мастеров.

Старший мастер появился в мастерской с кружкой кофе и незажжённой сигаретой в зубах. Кажется, мой слегка посвежевший вид внушил ему надежду.

— Звали, Александр Васильевич?

— Звал. Мне нужен изумруд. Примерно в полкарата, огранки багет, чистый, с ровной отдачей стихии. И один прозрачный бриллиант под запал — примерно на карат. Активный, быстрый.

Егоров, не задавая лишних вопросов, ушёл к сейфам и через четверть часа выложил передо мной на бархат несколько вариантов. Я выбрал изумруд глубокого травянистого оттенка — спокойный, основательный камень, какой и должен символизировать стихию земли. Земля — антагонист воздушной стихии. И это я намеревался использовать в новой схеме.

— Хороший выбор, — одобрил Егоров, разглядывая отобранный изумруд на свет. — Колумбийский, отдача чистая, сам камень без облагораживаний. Даже жалко такой в эксперимент пускать, но вам виднее. — Он покосился на чёрный бриллиант и понизил голос: — А этот ваш чёрный — тот ещё паразит, конечно.

— Знаю, — усмехнулся я. — Потому и решил добавить землю, чтобы было кому его осаживать.

— Поясните замысел, Александр Васильевич, — Воронин подобрался ближе и уставился на каракули, в которых с трудом угадывалась новая схема. — Я этой вашей новой идеи, признаться, пока не понимаю.

— Объясняю на пальцах. — Я положил перед ним листы. — Раньше я гнал силу в чёрный камень, а теперь будет наоборот. Чёрный сам будет тянуть заряд из поля, по спирали, к себе. Тяга и даст свет, который мы хотели сделать в артефакте. Вот эти прозрачные алмазы — «хвосты» галактик — загорятся не оттого, что в них льют силу, а оттого, что из них её высасывают.

— А не высосет всё досуха?

— Для этого придумана энергетическая петля. — Я ткнул карандашом. — Обратный ход. Часть силы из резервуара камня я по скрытому каналу возвращаю в поле. Поле кормит центр, центр кормит поле. Замкнутый круг.

— А изумруд тогда зачем? — встрял Холмский, который, разумеется, уже стоял у меня за спиной.

— Изумруд — это противовес, — сказал я. — Чёрный камень ненасытен, ему дай волю — он закрутит маховик так, что разорвёт петлю. А земля не любит спешки. Изумруд встанет посередине, между полем и центром, и будет придерживать тягу, чтобы поток тёк ровно. Да, ради этого немного придётся переделать дизайн и придумать, куда поставить ещё два камня, но, думаю, Лидия Павловна легко с этим справится.

Холмский смотрел на меня так, словно я у него на глазах превращал свинец в золото. Ну, в каком-то смысле так оно и было.

А дальше пошла работа, которую я любил больше всего на свете и за которую был готов не спать сутками.

Я наносил новую вязь — медленно, разворачивая стрелки наизнанку, пуская их к центру по тугой энергетической спирали из платины. Изумруд пока что сел в гнездо между третьим и четвёртым витком — точно на стыке, где тяга была сильнее всего. Крупный прозрачный бриллиант-запал занял место чуть в стороне. Его задача — дать первую искру и тут же деактивироваться.

Самым сложным была фазировка. Обратный ход полагалось пустить с упреждением — так, чтобы поле подзаряжалось на долю мгновения раньше, чем центр успеет его выпить. Промахнёшься хоть на волос — и всё пропало.

Я выверял каждый виток трижды. Первый расчёт у меня не сошёлся, и два витка пришлось перекладывать заново. Обратный ход — штука капризная: на бумаге всё ровно и предсказуемо, но металлы и камни вносят свои корректировки. К третьему часу я уже разговаривал с вязью вслух, и Холмский на всякий случай отошёл подальше.

И, помня вчерашний разговор с отцом, я заложил предохранитель — тонкую сторожевую нить в вязи, по которой контур, если петля всё же где-нибудь разорвётся, просто деактивируется, а наш камень — заснёт.

К полудню пластина была готова.

Я выпрямился, размял затёкшую спину и оглядел дело рук своих. На чёрном серебре лежала маленькая Вселенная — изумрудная точка на витке, прозрачные нити спиралью, кольцо угольной крошки по краю и бездонный чёрный зрачок в самом сердце.

Оставалось узнать, гений я или всё же идиот. Третьего в нашем деле обычно не дано.

За отцом я посылать не стал — он явился сам, видимо, съедаемый любопытством.

Однако же Василий вошёл в мастерскую с таким видом, будто случайно проходил мимо и решил узнать, как у нас дела. Я не стал его разоблачать.

— Готово? — спросил он, останавливаясь у моего стола.

— Сейчас узнаем.

Холмский притих. Воронин отложил работу. Даже Егоров вышел из своего угла. В мастерской стало душно и тихо, как перед грозой, — лишь на улице цокали копыта запряжённых в туристические кареты лошадей да гудели автомобили на Невском.

Я надел белые перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

И не стал, как раньше, лить силу в чёрный камень. Я тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой — одной-единственной, как чиркнувшая спичка. Этого хватило — чёрный бриллиант почуял силу — и, верный своей ненасытной природе, потянулся за ней.

Дальше всё произошло всего за один удар сердца, но мне эта секунда показалась бесконечностью.

Полупрозрачные нити занялись от края — не ровным светом, а живым, текучим и пульсирующим. Свет понёсся по спирали внутрь, к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу, — точь-в-точь как срывается в воронку чёрной дыры всё, что подходит к ней слишком близко. Изумруд на стыке вспыхнул густым зелёным и придержал поток — я почти физически ощутил, как стихия земли упёрлась в эту бешеную тягу и не дала ей сорваться.

А в самом центре чёрный камень… не вспыхнул.

Он запульсировал.

Глубоко, ровно, как бьётся большое сердце. Он не отдавал свет, а пожирал его, и от этого вокруг него всё сияло только ярче. Поле мелких чёрных бриллиантов по краю замерцало в такт. Обратный ход сработал — я видел по вязи, как часть силы уходит назад, в кольцо, подкармливая поле за миг до того, как центр его выпьет.

Круг замкнулся, маховик закрутился.

И процесс шёл. Секунду, две, пять, десять…

Маленькая галактика жила у меня на ладони, медленно вращаясь спиралью света вокруг чёрного сердца, и гасить её было незачем.

— Мать честная, — выдохнул Воронин.

Холмский ничего не сказал. Лишь стоял с открытым ртом и круглыми глазами, а на лице у него было написан чистый восторг человека, увидевшего невозможное.

— Александр Васильевич… — выдохнул он шёпотом, будто боялся спугнуть. — Оно же… оно живое. Прямо как настоящая галактика. Как их в телескопах показывают…

— Не живое, — поправил я. — Просто голодное. Но издали — да, не отличить.

Холмский осторожно потянулся пальцем к спирали — и тут же отдёрнул руку, вспомнив, с чем имеет дело.

— А можно потрогать?

— Потрогаешь — и палец твой утянет в ту же воронку, — хмыкнул Воронин. — Будешь потом одной рукой платину полировать.

— Ну не пугайте юношу, — улыбнулся я. — Ничего с твоим пальцем не случится, Николай. Но лучше не дёргать контур лишний раз. Тем более что это первая сборка.

Я покосился на отца.

Василий молчал, но я уже хорошо знал это его молчание. Он смотрел на вращающуюся спираль, и в уголках его глаз собрались морщинки. Это означало высшую степень одобрения.

— Работает, — сказал он наконец. Тихо. — Чёрт меня дери, Саша! Работает! Ты оказался прав…

— Работает, — согласился я.

И позволил себе на одну секунду просто полюбоваться. Неделя поражений того стоила.

А потом я полез проверять предел. Потому что любоваться — это хорошо, но платят нам за другое.

— Не наглей, — буркнул отец, угадав моё намерение. — Дай схеме поработать спокойно.

— Дам. Но сначала узнаю, где у неё потолок.

Я начал медленно поднимать мощность. На малой контур держался идеально — ровно, послушно, как хорошо настроенный механизм. На средней — тоже. Спираль вращалась чуть быстрее, пульс ядра участился, изумруд наливался зеленью, но петля стояла твёрдо.

А потом я довёл подачу до полной и почувствовал дрожь.

Едва уловимую, на грани ощущения. Будто где-то на стыках поля и центра прошёл тонкий звон, какой бывает, когда проводишь мокрым пальцем по краю бокала. Спираль на миг сбилась с ровного хода — дёрнулась, как сердце, пропустившее удар, — и тут же выровнялась, стоило мне сбросить мощность.

Я погасил контур. Маленькая галактика погасла, оставив на чёрном серебре только потухшие камни.

— Ну что? — сразу спросил отец.

— На полной — дрожит, — честно сказал я. — На малой и средней — как влитая. А на пределе что-то звенит. На стыках.

Василий нахмурился, взял лупу, склонился над пластиной.

— Резонанс, вероятно, — проговорил он. — Поле и центр на полной мощности не совпадают по пульсации. Пока терпимо, но в большом яйце, где камней не пять, а несколько сотен…

— … звенеть будет о полной, — закончил я. — Знаю.

— И не просто звенеть. — Отец постучал по краю пластины. — В большом яйце такой диссонанс может в клочья разнести петлю. И тогда твой предохранитель может не успеть сработать. Проверять это впервые перед Дядей Костей я бы не рискнул.

— Да уж, — отозвался я.

Мы переглянулись. Главную задачу я решил — обратный контур работал, заказ был спасён. Но праздновать ещё было рано: где-то там, на полной мощности, меня уже поджидала следующая сложность.

— Ладно, — сказал я. — С этим разберёмся, когда дойдём до сборки яйца. Сейчас главное — что сама идея имеет право на жизнь. Принцип верный. Остальное — вопрос настройки.

Чёрный камень лежал на пластине, тёмный и невозмутимый, как и неделю назад. Но теперь это был мой камень. Я нашёл к нему ключ.

А упрямую дрожь на стыках я ему ещё припомню.

Вечером Марья Ивановна закатила ужин, какого не бывало с самой помолвки.

— Раз уж Александр Васильевич изволил наконец-то победить свою каменюку, — объявила она, выставляя на стол гуся, — то и поесть по-человечески не грех. А то ходит, понимаешь, неделю как тень, того гляди в обморок свалится прямо на свои бриллианты.

Спорить с такой логикой я не стал. Тем более что гусь выглядел фантастически аппетитно.

За столом собрались все. Отец был непривычно расслаблен и даже позволил себе бокал коньяка — редкость, означавшая, что день и впрямь удался. Лидия Павловна уточняла, что именно я поменял в схеме яйца, чтобы обновить макет. А Лена бегло просматривала новости в телефоне.

— Знаешь, Саша, все эти дни ты был похож на привидение, которое забыло, где его могила, — сказала она, оторвавшись от чтения. — А Марья Ивановна всерьёз собиралась звать лекаря.

— Собиралась, — подтвердила Марья Ивановна. — И непременно позвала бы! Исхудал, под глазами тени, что кратеры на Луне, бормочет себе под нос всякое…

— Вот видишь. — Лена всплеснула руками. — Тебя спасло только то, что ты вовремя придумал выход.

— Меня спасло, — поправил я, — то, что один китаец за чашкой чая рассказал мне немного о философии их народа. Удивительное дело, но помогло.

— А всё-таки, Саша, — сказал вдруг отец, отставив бокал, — я тобой сегодня горжусь. Скажу это раз, повторять не буду, не приучен. То, что ты придумал с этим камнем, — так не делают. Так не учат. До этого надо было дойти самому, упёршись лбом в стену. Я бы, пожалуй, не додумался…

Я молча кивнул — благодарить вслух было бы лишним, мы и так друг друга поняли. Лена смотрела на нас обоих и улыбалась — тихо, без подколок.

Я откинулся на спинку стула и впервые за неделю почувствовал, что напряжение начало понемногу меня отпускать.

Да, не всё ещё было сделано. Но сегодня я мог себе позволить просто как следует поужинать в кругу семьи, а потом с чистой совестью принять душ и завалиться спать.

Но так я думал ровно до того момента, пока в дверь не позвонили.

— Александр Васильевич, вам посылка!

Лакей внёс в столовую небольшой плоский свёрток — в тёмной бумаге, перевязанный чёрной лентой, без единой надписи снаружи.

— Курьер сказал, передать лично в руки. И тут же уехал, имени не назвал.

— Спасибо, Илья.

Я повертел свёрток в руках. Лёгкий. Ни обратного адреса, ни герба, ни имени отправителя.

— Открывай, не томи! — поторопила Лена. — Или прикажешь Штиля звать?

Штиль, может, и не помешал бы. Но я всё же поддел ленту ножом. Астреевцы при входе должны были проверить, так что посылка наверняка безопасная.

Под тёмной бумагой обнаружилась небольшая чёрная прямоугольная коробка из лакированного картона. А в футляре на чёрном бархате лежали две вещи.

Карнавальная маска — самая обыкновенная, чёрная, без украшений, без перьев, без позолоты. Вот только сделана эта маска была добротно и вручную.

А рядом с маской лежала карточка. Тоже из чёрной бумаги, и надпись на ней была сделана белыми чернилами. Я прочитал четыре строчки, выведенные аккуратным почерком:

Спал я в ту ночь скверно.

Не потому, что валился с ног — как раз наоборот, тело после ужина гудело сытой усталостью и просило покоя. Не давала покоя голова. Вернее, чёрная коробка на столе и четыре строчки белыми чернилами, которые я, кажется, успел выучить наизусть.

«Маски надевают, чтобы явить своё истинное лицо». Красиво и насквозь фальшиво.

Утром приглашение понравилось мне ещё меньше.

Я разложил его на столе в кабинете и осмотрел заново, на свежую голову. Маска — добротная, ручной работы, дорогой бархат на подкладке. Не базарная поделка. Кто-то потратился, чтобы показать уровень. Карточка — чёрная бумага, белые чернила, ровный почерк без вензелей и водяных знаков. «Конфиденциальность и защита имени гарантированы». Вот эта строчка была самой говорящей из всех.

Защита имени гарантируется там, где имя могут запятнать. На детские утренники такие гарантии не выдают.

Марья Ивановна, заглянувшая в кабинет с подносом, увидела маску — и поджала губы так, будто я разложил на столе колоду гадальных карт.

— Тьфу, нечисть какая, — заявила она, со стуком опуская кофе. — Александр Васильевич, выкиньте вы эту страсть от греха. От таких подарочков добра не бывает. Личину чёрную прислали — значит, и помыслы у них чёрные.

— Может, вы и правы, Марья Ивановна, — отозвался я.

— Права, как пить дать, — проворчала домоправительница и удалилась.

Я повертел маску в руках. С одной стороны — ну маскарад и маскарад. Я теперь, как-никак, молодой дворянин, а у дворянской молодёжи свои забавы: балы, кутежи, ночные катания, тайные общества с громкими названиями и пустым содержанием. Может, кто-то решил приобщить новенького к веселью.

С другой стороны — я слишком хорошо знал, чем оборачиваются иные «забавы». За Домом Фаберже сейчас следил весь Петербург. Одна неосторожная ночь в дурном обществе — и завтра в жёлтой газетёнке выйдет заметка, от которой графиня Самойлова поморщится, а император задумается, того ли мастера он хвалил.

Нет уж. В такие игры я не играл и начинать не собирался.

Но и просто выбросить коробку в камин рука отчего-то не поднималась.

Потому что кто-то ведь это зачем-то прислал. Потратился на маску, выбрал бумагу, нанял курьера. За всем этим стоял человек — с деньгами, со вкусом к театральщине и с каким-то интересом лично ко мне. И я предпочитал выяснить, что это за интерес.

За завтраком Лена покосилась на коробку, которую я прихватил с собой в столовую.

— Так и не разгадал свою загадку?

— Пока нет. — Я отхлебнул кофе. — Но собираюсь.

— С чего начнёшь?

— С Дениса. Он вырос в свете и знает все эти маскарадные тонкости.

— Разумно. — Лена потянулась за ватрушкой. — Только умоляю, не вляпайся во что-нибудь. У вас через два месяца Китай, а у меня — свадьба. Мне совершенно не нужно, чтобы мой брат к этому времени попал в скандальную хронику.

— Я само благоразумие, — заверил я.

— Ага. Именно поэтому ты повезёшь анонимную маску директору Департамента вместо того, чтобы просто её сжечь.

Возразить было нечего. Я допил кофе, забрал коробку и пошёл собираться.

Штиль уже ждал меня у машины — как всегда, безмолвный, в неизменном тёмном костюме, под которым угадывались стальные мышцы и кобура оружия.

Я сел назад и поставил коробку рядом.

— Итальянская. К Ушакову.

Машина мягко тронулась. Какое-то время мы ехали молча, и я разглядывал в окно утренний Петербург — серый, деловой, уже почти по-осеннему прохладный. Потом, поддавшись внезапному порыву, перегнулся через сиденье и протянул Штилю открытую коробку.

— Глянь-ка. Что скажешь?

Штиль покосился на маску и карточку приглашения — ровно на секунду, не отрывая внимания от дороги.

— Не стоит вам идти, — сказал он, как отрезал. — И отвечать тоже.

Ха! Знать бы, кому ответить отказом.

— Обоснуй.

— Анонимка. Ночь. Сад на окраине города. — Он перестроился, обгоняя полусонного водителя старенькой «Невы». — Вас туда заманивают, рассчитывая на ваше любопытство. Как зверя любопытного на охоте.

— А вдруг и правда просто вечеринка? — предположил я, хотя интуиция подсказывала, что это не так.

— Вдруг бывает только понос, Александр Васильевич, — невозмутимо отозвался Штиль. — А такие дела вдруг не делаются. Нет. Поверьте моей чуйке, шеф, дельце с душком.

Я усмехнулся и нисколько не обиделся на грубость.

— Согласен с тобой. Идти я не собираюсь.

— Славно. Тогда зачем вы взяли с собой эту коробку, если мы едем к Денису Андреевичу?

— Хочу понять, кто у нас охотник.

Штиль едва слышно вздохнул, что означало его разочарование. Дескать, опять я полез разбираться там, где умный человек просто прошёл бы мимо. А ему, Штилю, теперь снова придётся спасать мою задницу.

Впрочем, спастись я мог и сам, и Штиль прекрасно это понял за время работы со мной. Но охрана, которая позволяет тебе сосредоточиться на делах — вещь хорошая. Да и взгляд со стороны порой лишним не бывает.

Больше за всю дорогу Штиль не произнёс ни слова. И это привычное молчание успокаивало меня лучше любых заверений.

Денис принял нас в квартире на Итальянской. Повезло застать его до отъезда на службу. В телефонном разговоре, когда я предложил заехать к нему в Департамент, он сказал, что сегодня ему нужно прибыть позже, и пригласил домой. Но я предположил, что товарищ он просто хотел лишний раз повидаться в неформальной обстановке.

— Саша! О, и Штиль с тобой. — Денис посторонился, пропуская нас. — Заходите, прошу. Сейчас кофе сделаю. У меня новый сорт, абиссинский, ты оценишь. На днях посол подарил…

Холостяцкое жильё Ушакова выглядело, как обычно — идеальный порядок, музейная чистота и аромат дорогого освежителя воздуха. Зато кофеварка стояла на самом видном месте, отполированная до блеска, — единственный предмет в доме, к которому Денис относился с религиозным трепетом.

Пока он колдовал над кофе, я выложил на стол коробку.

— У меня к тебе дело, Денис Андреевич. Точнее, загадка. Вот, полюбуйся.

Ушаков принёс две чашки — Штиль от своей вежливо отказался, заняв пост у окна, — сел напротив и откинул крышку футляра. Несколько секунд молча разглядывал маску. Потом взял карточку, прочёл, нахмурился, перечитал…

— Так-так, — протянул он. — И когда это пришло?

— Вчера вечером. Курьер анонимный, как водится.

Денис побарабанил пальцами по столу.

— И чего ты хочешь от меня?

— Узнать, что ты думаешь об этом приглашении.

Денис озадаченно поскрёб затылок.

— Ну, смотри. Сам по себе маскарад в нашей среде — вещь обычная. У нас их любят, да и традиция, опять же. Зимой их устраивают во дворцах, благо залов хватает. Летом, в тёплую погоду, бывает, и правда выносят в сады — фонарики, музыка, аллеи. Своя романтика. Я на таких бывал не раз, и ничего криминального там нет. Шампанское, танцы, лёгкий флирт под прикрытием маски. Светская игра.

— То есть ты не видишь ничего странного?

— Странности как раз есть. — Денис постучал ногтем по чёрной карточке. — Вот что. Дворянские маскарады почти всегда тематические. «Венецианская ночь», «бал стихий», «восточная сказка» — что угодно, но с темой. И о ней оповещают заранее, обычно за несколько недель, чтобы гости успели заказать костюмы, продумать образы, подобрать маски под наряд. В этом половина удовольствия — показать себя.

— А тут всё иначе, — отозвался я.

— Именно. Тебе присылают готовую маску. Простую, чёрную, одинаковую для всех, надо полагать. И всего за пару дней до мероприятия. — Денис покачал головой. — Ни темы, ни сроков на подготовку, ни намёка, кто хозяин. Так в приличных домах не делается, Саша. Это не светский маскарад. Это что-то другое, что только притворяется маскарадом.

Я кивнул. Ровно к этой мысли я и сам пришёл со вчерашнего вечера — приятно было услышать её из уст человека, выросшего среди всех этих балов.

— И ты, как я понимаю, приглашения не получал?

— Не получал. — Денис нахмурился сильнее. — И это, между прочим, тоже странно. Я директор Департамента и сын графа Ушакова. Если бы в столице готовился приличный большой маскарад, я бы о нём знал. А я не знаю. Значит, он либо очень маленький, либо очень закрытый.

— Либо и то и другое, — сказал я.

— Либо и то и другое, — мрачно согласился Денис.

Он встал, прошёлся до окна, постоял рядом со Штилем.

— И вот ещё что. Сад Бенуа… — Денис обернулся. — Место не то чтобы парадное. Туда не позовут великого князя и министра двора. Это частный сад на окраине, тихий, в стороне от чужих глаз. Его иногда снимают целиком — под закрытые приёмы, о которых не пишут в хронике. — Он невесело усмехнулся. — Если бы кто-то задумал вечер, который не должен попасть в газеты, лучше места в Петербурге не сыскать. Глухо, своя ограда, своя охрана, а до ближайших приличных особняков — далеко.

— То есть идеальное место и для тихого веселья, и для тихих неприятностей, — заметил я.

— Именно.

Штиль у окна шевельнулся.

— Разрешите, Александр Васильевич.

Я кивнул. Штиль по своей воле в разговор вступал примерно так же часто, как случаются лунные затмения, — а значит, хотел сказать что-то стоящее.

— Маска нужна не для красоты, — сказал он, не отходя от окна. — И не для игр. Маска нужна, чтобы лица не было видно. А лицо прячут, когда занимаются тем, за что лицом потом стыдно.

Денис поднял на него глаза.

— Логично.

— Есть заведения, — неторопливо продолжил Штиль, тщательно подбирая слова, — где гости собираются в масках. Так называемые закрытые клубы. Платишь, надеваешь маску — и ты будто бы никто. Никаких имён, никаких чинов. И, значит, никакой ответственности. — Он сделал паузу. — А где нет имени и ответственности, там быстро находится спрос на всякое. На то, чего приличный человек при свете дня и под своей фамилией себе не позволит.

Он замолчал — тактично, не вдаваясь в подробности. Но мы с Денисом давно не были детьми.

Картина складывалась вполне ясная. Вино рекой, дамы определённого толка, дурманящие сознание вещества, карты по-крупному и прочий ночной декаданс, до которого так охочи скучающие господа с тугими кошельками и пустыми головами. Сообщества, живущие за плотно задёрнутыми шторами, где главная ценность — не быть узнанным.

— Прелестно, — сказал я. — То есть меня, возможно, зовут не танцевать, а валяться в чьём-то закрытом борделе под видом светского развлечения.

— Возможно, — ровно подтвердил Штиль.

Денис поморщился с искренним отвращением.

Я понимал его прекрасно — мы с ним были, что называется, одной породы. Ни ему, ни мне подобные забавы были не интересны никогда. Денис всю сознательную жизнь работал как проклятый, выстраивая карьеру и репутацию, и спускать всё это в яму ради сомнительного веселья — увольте. А у меня и без того хватало, на что тратить ночи. Камни, как выяснилось, бывают занимательнее любых куртизанок.

— В жизни не бывал ни в одном таком месте, — сказал Денис. — И, благодарю покорно, не собираюсь.

— Аналогично, — отозвался я. — Но тогда вопрос становится только интереснее. Если это и впрямь какой-то закрытый клуб, то с какой стати его хозяин зовёт туда именно меня? Я не его публика. Это же видно за версту.

— Вот это, — Денис ткнул пальцем в карточку, — и есть самое неприятное. Тебя зовут не наугад. Тебя зовут адресно. Кто-то знает, кто ты, и всё равно зовёт. Либо не понимает, с кем имеет дело, либо понимает слишком хорошо.

Мы помолчали. Кофе остыл, и пить его уже не хотелось.

— Сделаем так, — сказал наконец Денис. — Я аккуратно поспрашиваю в своих кругах. Без шума, между делом. Может, кому из знакомых тоже прислали такую коробочку — тогда хоть будет от чего плясать. А ты пока ничего не предпринимай и уж точно никуда не суйся.

— И в мыслях не было, — ответил я.

Денис посмотрел на меня с подозрением — он знал меня не первый год, — но настаивать не стал. Мы пожали руки, я забрал коробку, и мы со Штилем вышли.

— Спасибо, — сказал я уже на лестнице. — С кофе и совет.

— Не лезь в этот сад, Саша, — отозвался Денис мне вслед. — Сердцем чую, добром не кончится.

Остаток дня я провёл в мастерской — за делом, которое хотя бы не подкидывало мне новых загадок.

Мы с Лидией Павловной засели за макет «Сингулярности», прикидывая, куда пристроить два новых камня, которых потребовала обновлённая схема с изумрудом. Мать рисовала варианты, я отбраковывал, мы спорили — словом, занимались любимым семейным спортом. К вечеру композиция начала складываться, и о чёрной коробке я почти забыл.

Почти.

Потому что вечером, поднявшись к себе, я всё-таки набрал ещё один номер.

Если кто и разбирался в петербургских увеселениях лучше Дениса — то это была Алла Самойлова. Денис на балы ходил по необходимости. Алла — со знанием дела, держа в голове, кто, где, с кем и по какому поводу. Светская жизнь была её родной стихией, как для меня — мастерская.

Экран засветился, и появилась она — в комнате их особняка на Елагином острове. Волосы девушки были распущены, на плечи она накинула вязаный кардиган. Без светской брони она была совсем другой — живее, теплее. И, чёрт возьми, ещё красивее.

— Александр Васильевич. — Она улыбнулась. — Какая честь! Вы звоните мне сами, без напоминаний… Маман была бы в ужасе.

— Маман, надеюсь, уже спит, — отозвался я. — А у меня к вам дело, в котором, кроме вас, мне никто толком не поможет.

Я поднёс к камере маску и карточку и коротко всё рассказал.

Улыбка с её лица сползла. Алла подалась ближе к экрану, разглядывая их.

— Так… Прочти ещё раз. Медленно.

Я прочёл. Алла слушала, хмурясь всё сильнее, и под конец покачала головой.

— Странно, — сказала она. — Очень странно. Это не светский маскарад, зуб даю, Саша. Я знаю всё, что готовится в городе на ближайший месяц, — положение обязывает. Никакого бала в Саду Бенуа не планировалось. Ни тематического, ни какого. А дворянский маскарад без темы и без оповещения — это нонсенс. Так не зовут.

— То же самое мне сегодня сказал Ушаков.

— Денис Андреевич прав. — Она помолчала, накручивая прядь волос на палец — верный признак, что она напряжённо думала. — Но я знаю пару… сообществ. Закрытых. О них в афишах и газетах не пишут. И вот они как раз могли бы прислать что-то в этом духе. Маска, тайна, «защита имени»… Очень на них похоже.

— И что это за сообщества?

— А вот этого, — Алла назидательно подняла палец, — приличной девушке знать не положено! И уж тем более рассказывать. — Уголок её рта дёрнулся. — Но кое-что я слышала. И, пожалуй, смогу осторожно навести справки. У меня есть знакомые, которые знают больше, чем следует.

— Только осторожно, — сказал я. — Не хватало ещё втянуть в это тебя.

— Я всегда осторожна, — отозвалась она. — В отличие от некоторых, кому присылают чёрные маски, а он вместо того, чтобы просто их выбросить, носит их по всему городу и всем показывает.

Я невольно рассмеялся. Денис говорил почти теми же словами, что и Лена утром. Кажется, все вокруг сходились на том, что я неисправим.

Мы поговорили ещё немного, уже, слава богу, не о масках. О делах, о всякой мелкой ерунде, которую так приятно обсуждать с человеком, с которым тебе хорошо. На пару минут я даже забыл, зачем звонил.

Внезапно Алла оглянулась на дверь, и её улыбка погасла, а взгляд стал настороженным.

— Мне пора, — шепнула она. — Если маман застанет меня за разговором с тобой, никакого возвращения Китая ждать не придётся — она выдаст меня замуж завтра же, назло всем нам.

— Тогда спокойной ночи. И спасибо.

— Спокойной ночи, Александр Васильевич. — Она чуть понизила голос. — Не ходи в этот сад. У меня нехорошее предчувствие.

Экран погас.

Я ещё долго сидел в темнеющем кабинете, глядя на чёрную маску.

Три человека — Штиль, Денис, Алла — люди разные настолько, что между ними и общего-то — только знакомство со мной. И чем дружнее они меня отговаривали, тем отчётливее я понимал главное.

Это была не вечеринка. Это была ловушка.

Кто-то с деньгами, терпением и хорошим вкусом аккуратно мастерил силок и подвешивал передо мной приманку — заманчивую ровно настолько, чтобы я сунул туда нос. Оставались сущие пустяки.

Понять, кто ставит капкан. А когда узнаю, кто, пойму, зачем.

К утру я созрел для решения, которое ещё накануне казалось мне сомнительным.

Я позвонил Крылову.

Логика была простая. На государственном балу и приёме у Ушаковых Дмитрий Сергеевич держался со мной по-доброму — насколько вообще может держаться по-доброму человек из Особой канцелярии.

Старый товарищ графа, фигура серьёзная. Если анонимные маски в ночных садах хоть сколько-нибудь интересуют его ведомство — мне помогут. А если нет… Что ж, тогда буду распутывать сам, аккуратно. Спросить, во всяком случае, стоило.

Крылов выслушал меня, хмыкнул в трубку и назначил встречу. Но не на рабочем месте, как я наивно полагал, а… в пирожковой на Литейном.

Штиль, узнав, куда мы едем, только повёл бровью. Пирожковая в качестве места встречи с офицером Особой канцелярии в его картину мира укладывалась плохо. Как, впрочем, и в мою. Но мы со Штилем давно усвоили, что люди этого ведомства живут по своим правилам, и удивляться их причудам — значит, попусту тратить время.

Заведение оказалось из тех, мимо которых пройдёшь сто раз и не заметишь. Вывеска облезлая, ситцевые занавески на окнах — обычная забегаловка. Внутри было тесно и шумно, но пахло так дивно, что я мгновенно забыл об убожестве интерьера.

За стойкой правили две монументальные дамы в шапочках и передниках. Руки как у кузнеца, взгляд как у пограничника, а половником одна из них орудовала с грацией дирижёра. Бочковой кофе они разливали в стеклянные стаканы и щедро сдабривали сгущёнкой прямо из пробитой банки.

Публика тоже подобралась пёстрая. У окна сидел художник — судя по заляпанным краской пальцам и вдохновенно-голодному виду. В углу обедали двое работяг в спецовках, а ближе к стойке какой-то студент читал книгу над остывшим пирожком. Демократичное место. Здесь явно никому не было дела до того, кто ты и сколько у тебя денег на счету.

Крылов уже ждал меня за столиком у стены, с тарелкой, на которой румянилась внушительная горка пирожков.

— Александр Васильевич! — Он привстал, пожал мне руку. — Прошу, располагайтесь. И не вздумайте отказываться от угощения — обидите. Здесь лучшие пирожки в городе, и я готов отстаивать это утверждение с оружием в руках.

Пожав руку особисту, я сел напротив. Штиль, по обыкновению, остался чуть поодаль — взял себе кофе и встал у стены так, чтобы держать в поле зрения и вход, и наш столик.

И почти сразу я заметил, что и Крылов явился не один.

За соседним столиком сидел неприметный господин в сером с газетой в руках. Перед ним стоял давно остывший стакан кофе. Я мельком взглянул на Штиля — тот едва заметно опустил веки. Тоже заметил, ну разумеется. Человек Крылова, к гадалке не ходи. Особая канцелярия своих привычек не меняет.

Одна из продавщиц — та, что орудовала половником, — зычно окликнула Крылова через весь зал:

— Сергеич! Тебе как обычно, второй стакан? Со сгущёнкой?

— Со сгущёнкой, Зинаида Марковна, — отозвался Крылов с неожиданной теплотой. — И гостю моему тоже.

— Гостю с капустой положи, а то больно он у тебя худой, — постановила Зинаида Марковна не терпящим возражений тоном.

Увидев мою реакцию, Крылов усмехнулся.

— Зиночка работает здесь с тех пор, как я был желторотым курсантом, — пояснил он. — Можно сказать, она тоже местная достопримечательность.

Я понял, что спорить бесполезно, и взял пирожок с капустой. И, лишь надкусив, тут же поставил этому заведению высшую оценку. Тесто таяло во рту, начинка была горячей и щедрой. Что ж, теперь я понимал Крылова.

— Хорошее место, — сказал я, отдавая должное. — Не ожидал.

— Лучшее, — серьёзно поправил Крылов, подцепив пирожок. — В кабинете, Александр Васильевич, и стены слушают, и собеседник напряжён. А тут — кофе, тесто, гомон толпы. Душа отдыхает. Я половину важных разговоров за свою жизнь провёл вот за такими столиками. Попробуйте ещё с мясом. И давайте к делу, пока кофе не остыл.

Доев угощение, я достал из кармана чёрную коробку и положил на стол между нами, сдвинув в сторону тарелку.

— Вот моя загадка, Дмитрий Сергеевич. Пришла позавчера. Отправитель анонимный.

Крылов отложил пирожок, обстоятельно вытер пальцы салфеткой и откинул крышку. Скользнул взглядом по маске, взял карточку, прочёл и хмыкнул. Перечитал ещё раз, уже медленнее, и положил обратно.

— Любопытный реквизит, — сказал он. — На первый взгляд, ничего особенного. Богатые бездельники балуются. Сколотят кружок, придумают себе тайну, нашьют масок и воображают себя не то заговорщиками, не то героями бульварного романа. Или просто ищут, где с фантазией спустить деньги. — Он пожал плечами. — Таких обществ в столице — что грибов после дождя. Ничего нового под луной.

— Идти я не намерен, — сказал я.

— И правильно. — Крылов посмотрел на меня внимательнее, и в его глазах мелькнуло что-то острое, профессиональное. — А знаете, Александр Васильевич, отчего вас вообще туда зовут? Вы ведь наверняка уже сами себя об этом спрашивали.

— Спрашивал, конечно. Полагаю, это связано с новым статусом моей семьи.

— Позвольте старику порассуждать. — Он отодвинул тарелку и понизил голос. — Вы в этом дворянском болоте человек новый, но, что куда важнее, человек с определённой репутацией. Все ведь помнят вашу войну с Хлебниковым.

История и впрямь вышла громкая. Я тогда встал у него на пути не из геройства, а потому, что иначе было нельзя: он переступил черту и перешёл все возможные Рубиконы. Правда, кончилось всё совсем не так, как он рассчитывал.

— Вы тогда не побоялись выйти против человека, который мог и пытался стереть вас в порошок, — продолжил Крылов. — Многие на вашем месте утёрлись бы и поблагодарили, что остались живы. А вы, Александр Васильевич, пошли до конца. И весь свет это запомнил. Запомнил, что наследник Дома Фаберже — человек принципиальный, честный, готовый до конца сражаться ради тех, кто вам доверился. И, что особенно неприятно для некоторых, — неподкупный.

— Не вижу в этом ничего дурного, — заметил я.

— Дурного и нет. Однако это создаёт множество неудобств. — Крылов чуть улыбнулся, и улыбка вышла невесёлая. — Подумайте сами. Таким человеком, как вы, невозможно управлять. Нельзя купить — вы не нуждаетесь. Нельзя запугать — Хлебников попытался, и все знают, что из этого вышло. Остаётся одно. — Он легонько постучал пальцем по чёрной коробке. — Найти крючок, на который можно вас подцепить. Грешок, тайну. Какую-нибудь дурную ночь, о которой вы предпочли бы забыть. А лучше всего — организовать для вас такую ночь с нужными свидетелями и, желательно, с фотографиями и видеозаписями на память.

Картина сложилась окончательно, но радостнее не стала.

— Я думал об этом, что меня зовут не развлекаться, — сказал я, — а хотя замазать в чём-то.

— Это лишь одна из версий, — мягко уточнил Крылов. — Но, на мой вкус, самая логичная. У безупречной репутации есть один недостаток: её вечно все хотят испортить.

— И кому же она так мешает? — спросил я. — Недоброжелателей у меня хватает, не спорю. Но рассылать бархатные маски — это не их почерк. Те, кого я знаю, предпочитают иные методы.

— О, желающих больше, чем вам кажется. — Крылов принялся загибать пальцы, будто перечислял общих знакомых. — Те, кому неподкупный Фаберже спутал выгодную сделку. Те, кому ваш Дом перешёл в придворных делах. Осколки холдинга Хлебниковых, что остались без покровителя и очень, очень злы. Наконец, просто люди, которым честный человек уже встал поперёк горла самим фактом своего существования. — Он всплеснул руками. — Список длинный, Александр Васильевич.

— Я бы предпочёл знать такого недруга в лицо, — сказал я. — Или хотя бы выяснить его имя и фамилию.

Крылов вздохнул, и в этом вздохе было искреннее сожаление.

— Увы. Официально я ничем помочь не могу. Анонимная маска и приглашение на сомнительную вечеринку — это, при всём уважении, не уровень моего ведомства. У нас, знаете ли, своих заговоров хватает, посерьёзнее садовых маскарадов.

— Понимаю, — кивнул я и, признаться, не особенно удивился.

— Однако… — Крылов поднял палец, и я насторожился. — Это мой вам официальный ответ. А неофициально… Видите ли, Александр Васильевич, тут есть одно обстоятельство, которое вызывает у меня желание вмешаться. Кто-то, вероятно, желает очернить репутацию вашей семьи. А ваша семья — это теперь, считай, родня семьи Ушаковых. И поскольку его сиятельство Андрей Петрович — мой добрый друг… — Он развёл руками. — Получается, бьют по людям, которые мне небезразличны. А такого я не люблю.

Я молча уставился на Крылова. Вот, значит, как.

— То есть личное содействие я вам окажу, но не без использования служебного положения. — Он снова придвинул тарелку и невозмутимо взял пирожок. — Когда, говорите, там у нас торжество?

— Послезавтра. В ночь с четвёртого на пятое.

— Прекрасно. — Крылов удовлетворённо кивнул. — Справимся своими силами, Александр Васильевич. Езжайте-ка домой и пока что занимайтесь своими делами. А я тут кое-что обдумаю. Вечером свяжусь с вами и скажу, что от вас потребуется.

— И что же от меня потребуется?

— Терпение, — сказал он, откусывая пирожок. — И немного доверия к старику. Поверьте, я в этих играх не первый десяток лет.

Домой я вернулся в смешанных чувствах, но размышлять о масках было некогда — меня ждала работа.

Вечером я заперся в кабинете с «Сингулярностью». Лидия Павловна, как всегда, не подвела: на рабочем сервере меня дожидались несколько трёхмерных моделей яйца, выполненных с учётом новой артефактной схемы. Два дополнительных камня, которых потребовал изумрудный противовес, она вписала в дизайн так, что они смотрелись не заплаткой, а частью замысла.

Мне оставалось малое — заставить эту красоту работать.

Я разложил перед собой модели и засел за расчёты вязей. Спираль каналов, обратный ход, фазировка, точки крепления изумруда и камня-запала — всё это нужно было пересчитать заново, под объём настоящего яйца, где камней будут сотни, а не пять.

Цифры множились, я переносил их с модели на бумагу, прикидывал, зачёркивал. Дрожь на стыках осталась нерешённой задачей, но к ней я собирался подобраться позже. Слона нужно есть по частям.

Я взял одну из моделей — ту, где спираль рукавов расходилась чуть шире, — и повертел на экране. Мать вылепила восемь штук, и каждая была по-своему хороша, но выбрать предстояло лишь одну.

Около девяти заглянула Лена — пожелать спокойной ночи и заодно проверить, не забыл ли я поужинать.

— Опять собираешься тут до утра? — вздохнула она.

— Недолго. Досчитаю эту модель — и на сегодня закончу. Честное слово.

— Ага, знаю я твоё «честное слово». — Она взглянула на модель на мониторе и мою таблицу с формулами. — Красиво у мамы вышло. Да и само яйцо такое необычное… Даже жаль, что оно достанется заказчику.

— Твоя воля — так ты бы все изделия у нас в музее складировала, — улыбнулся я.

Лена пожала плечами.

— Ничего не могу с собой поделать. В каждую работу вложено столько души, столько сил… И хотя я не мастер, но даже мне тяжело расставаться с ними…

— Дядя Костя хорошо заплатит, — напомнил я. — И нам ничто не помешает сделать что-нибудь подобное для себя. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь — это ключевое. Ладно, не отвлекаю.

Лена приобняла меня за плечи и ушла. А я вернулся к цифрам.

Работа пошла бодро, и, провалившись в подсчёт контуров, я совершенно забыл о сегодняшней встрече с Крыловым.

Телефон зазвонил около десяти. Я взял трубку.

— Слушаю.

— Александр Васильевич, — услышал я голос Крылова. — Вижу, ещё работаете, свет в кабинете горит. Я тут, у вашего дома. Спуститесь на пару минут?

Я взглянул в окно. У тротуара, чуть в стороне от нашего подъезда, действительно стояла машина.

— Пять минут.

— И прихватите с собой ту коробку с маской и приглашением. Она нам понадобится.

Я отложил карандаш, спрятал расчёты в папку, достал из ящика стола коробку и спустился на улицу.

Машину Крылова я помнил. Обычный чёрный седан, неприметный, ничем не примечательная марка «Нева» — таких по городу ездят тысячи. Вот только впечатление это было обманчивым. Я уже покатался на этом автомобиле и понял, что от родной «Невы» там осталась лишь внешняя оболочка. Этакий волк в овечьей шкуре, что было очень в духе её владельца.

За рулём сидел водитель, которого я уже видел и раньше, в ресторане. Сам Крылов расположился впереди, на пассажирском сидении. Стекло опустилось.

— Садитесь, Александр Васильевич. На минутку. Нужно поговорить.

Я оглянулся на Штиля и жестом показал ему, что всё в порядке. Штиль кивнул и остался на месте, не сводя, впрочем, с машины и окружающего нас пространства внимательного взгляда.

Я открыл заднюю дверь и сел.

И не сразу понял, что в салоне нас было четверо.

На заднем сиденье, в дальнем углу, в полумраке сидел ещё один человек. Я скосил на него глаза — и по спине пробежал неприятный холодок.

Он был очень похож на меня. Та же комплекция, тот же, кажется, рост. Тёмные волосы, и даже стрижка похожая. В скудном свете я не мог рассмотреть его лица как следует — но и того, что видел, хватило, чтобы мне стало немного не по себе. Со спины нас уж точно можно было бы перепутать.

— Не пугайтесь, — добродушно сказал Крылов, обернувшись с переднего сиденья. — Знакомьтесь, Александр Васильевич.

Он выдержал паузу — старый артист, умеющий подать момент.

— Это — Александр Васильевич Фаберже, который послезавтра отправится на маскарад в Сад Бенуа. — Крылов улыбнулся, и в полутьме блеснули его глаза. — Ваш временный дублёр.

Несколько секунд я молча разглядывал «дублёра», который повернул голову и позволил мне рассмотреть себя внимательнее. Нет, не близнец, конечно, но типаж тоже один.

А потом я не выдержал и усмехнулся.

— Что ж, — сказал я, протягивая двойнику руку. — Рад знакомству с самим собой.

Незнакомец крепко пожал мою ладонь и улыбнулся — и улыбка вышла настолько моя, что мне стало совсем уж неуютно.

— Похож? — довольно спросил Крылов, наблюдая за моим лицом.

— Слишком, — честно сказал я. — Где вы его взяли?

— У нас в ведомстве для таких случаев есть… специалисты. — Крылов произнёс это с уклончивостью, не предполагавшей дальнейших расспросов. — Маска скроет то, что не совпадает, и он пройдёт на мероприятие по вашему приглашению. А дальше — моя забота.

Вот, значит, как. Приём опасный, но я полагал, что Крылов знал, что делает.

— А если его раскусят? — всё же усомнился я.

— Не успеют. — Двойник заговорил впервые, и я вздрогнул: голос был не точь-в-точь моим, но очень-очень похожим. — Вы, главное, завтра вечером не выходите из дома.

— За это не беспокойтесь, — заверил я и обернулся к Крылову. — Что ещё потребуется от меня?

— Самая малость. Реквизит. — Крылов протянул руку, и я отдал ему чёрную коробку. — Остальное мы сделаем сами. Проведите вечер дома, но на виду у прислуги. Чем больше свидетелей, что Фаберже сидел у себя, тем спокойнее.

— А если не так пойдёт у него? — Я кивнул на двойника.

— На этот счёт не волнуйтесь. Для нас это малая шалость. К тому же ваш дублёр не будет один. А я, признаться, давно не выходил в поле, — мечтательно произнёс Крылов, и в голосе его прорезалось нечто похожее на озорные нотки. — Бумаги, кабинеты, доклады… От такой жизни, Александр Васильевич, и зачахнуть недолго. А тут — анонимные маски, ночной сад, чужая игра… Грех упускать. Тряхну стариной.

Двойник коротко усмехнулся — моей же усмешкой. Водитель невозмутимо смотрел вперёд, словно вовсе не слышал этого разговора.

А я подумал, что только что отдал собственное имя и лицо взаймы человеку, которого вижу впервые в жизни. И хорошо, если Крылов решит распорядиться этим в рамках наших договорённостей.

Вечер четвёртого числа я провёл образцово скучно — отыгрывая роль, которую отвёл мне Крылов.

И это, признаюсь, оказалось весьма приятно. Я нарочито долго ужинал с семьёй в столовой. Похвалил жаркое Марьи Ивановны — дважды, чтобы она и её девицы точно запомнили. Впрочем, жаркое и правда удалось на славу.

Затем посидел в гостиной с матерью над эскизами, обсудил с Леной накладные, которые вполне могли потерпеть и до утра, и даже немного поторчал в мастерской на глазах у припозднившихся коллег.

Холмский опять бился над хитрыми закрывающими механизмами для «Сингулярности», и у него, как и у меня, хватало задачек со звёздочкой. Наконец, когда даже его беспроводные наушники разрядились, я выгнал Николая домой отдыхать и лично проводил до дверей.

Словом, я наследил по дому так, чтобы как можно больше людей подтвердили — Александр Васильевич весь вечер в доме на Большой Морской и никуда не отлучался.

Марья Ивановна, надо сказать, мою внезапную домовитость восприняла с не меньшим подозрением, чем Лена.

— Это что ж такое делается, — притворно ворчала она, подкладывая мне вторую порцию жаркого. — Александр Васильевич изволили из кабинета выйти, ужинают в кои-то веки не на бегу, добавки просят… Может, всё же позвать лекаря?

— Я здоров как бык, Марья Ивановна, — заверил я. — Просто соскучился по нормальному ужину. Вы же сами говорили, что мне нужно отъедаться. А тут такой повод.

— Ох, темните вы что-то, Александр Васильевич, — покачала головой домоправительница. — Сердцем чую, темните… Опять хитрости какие-то напридумывали?

Я взглянул на неё с самым невинным видом.

— Ну что вы, голубушка? Наоборот, исправляюсь! А то, не ровён час, подведёт меня желудок в Китае — и как я там буду? Потому и прихожу в форму.

Отец наблюдал за этим диалогом с лёгкой усмешкой — в кои-то веки шишки сыпались на меня, а не на него. Что бы себе ни надумала Марья Ивановна, главное — случись что, она сможет подтвердить, что я сидел дома мышкой. А именно это мне и было нужно.

О том, что творилось на самом деле, из всей семьи знал только Василий Фридрихович.

После встречи с Крыловым я всё же рассказал ему, к чему мы пришли. Василий выслушал, помрачнел, но спорить не стал. Зная его, он бы предпочёл просто проигнорировать приглашение в надежде, что если фокус не удастся, то нас оставят в покое.

Я же не был в этом так уверен.

Василий только обронил: «Раз уж ввязался, доведи всё до конца. И не суйся туда сам, ради всего святого». И в этот вечер он остался со мной под предлогом изучения нового каталога Лондонской ювелирной выставки, на которую этим летом мы из-за плотной загруженности не попали.

Лена, впрочем, тоже что-то почуяла. Сестра меня знала слишком хорошо, чтобы поверить во внезапно нашедшую на меня тягу к семейным посиделкам. Она то и дело с подозрением на меня косилась, пару раз порывалась спросить — но всякий раз натыкалась на мой безмятежный вид и отступала. Умница. Разумеется, интуиция сработала, но сестра поняла, что раньше времени лучше вопросов не задавать.

Около одиннадцати, когда родители отправились отдыхать, я поднялся в кабинет — хотел немного поработать.

Разложив перед собой расчёты «Сингулярности», я уставился на цифры — и не увидел в них ровным счётом ничего. Мысли ускользали на север города, в Сад Бенуа, куда сейчас, примерив чёрную маску и моё имя, входил совершенно другой человек.

Странное это ощущение — сидеть в безопасности и знать, что где-то прямо сейчас твоим лицом распоряжается кто-то другой. Я привык всё делать сам. Привык, что если уж рискую, то собственной шкурой. А сейчас мне оставалось только сидеть и с волнением ждать вестей от Крылова, как ждут новостей родственники за дверью операционной.

Стрелки тем временем уже подползли к полуночи.

Я налил себе остывшего чаю и выпил залпом, просто чтобы занять руки. Потом подумал и спустился на кухню — одна из помощниц Марьи Ивановны делала заготовки на завтра. Я кивнул ей, отказался от помощи и сам заварил себе новый чайник.

По пути в кабинет я столкнулся с Леной. Сестра уже была в пижаме и халате, без макияжа — возвращалась из ванной.

— Ммм, — принюхалась она. — Чёрный с мятой?

— Ага, — улыбнулся я.

— Ой, а налей и мне чашечку. Говорят, мята помогает заснуть…

Я отнёс чайник к ней в комнату, наполнил чашку и, сделав вид, что не заметил очередной томик романтической книжки под подушкой сестрицы, пожелал спокойной ночи и удалился.

Ну всё, теперь точно комар носа не подточит. Можно заканчивать с актёрством.

Едва я вернулся в кабинет и налил чаю, как у меня в кармане завибрировал телефон. Я вздрогнул и взглянул на часы — половина первого. Не рановато ли для новостей от Крылова?

Но на экране высветилось не то имя, которого я ждал. Звонила Алла Самойлова.

— Алла Михайловна, добрый вечер. — Я постарался, чтобы голос звучал ровно. — Поздновато для звонков.

— Знаю, прости. — Её голос звучал приглушённо, почти шёпотом — видимо, звонила мне тайком. — Просто я тут кое-что разузнала про твой маскарад и не утерпела до утра. Ты ведь, надеюсь, не пошёл туда?

— Сижу дома, — честно ответил я. — Пью чаёк и пытаюсь решить одну рабочую головоломку.

— Слава небесам! — Она шумно вздохнула. — Слушай. Я порасспрашивала кое-кого. Очень осторожно, не волнуйся. И знаешь, что выяснила? Такие вечера в Саду Бенуа и правда устраивают. Не светские. Закрытые, для своих, и… с дурной славой. Имени организатора мне не назвали, но, говорят, он мастер на любые… деликатные затеи. За деньги сделает что угодно и для кого угодно.

Я слушал, и внутри у меня медленно холодело. Всё сходилось.

— Спасибо, — сказал я. — Это очень кстати.

— Саша. — Она помолчала. — Мне всё это страшно не нравится. Зачем кому-то понадобилось заманивать туда именно тебя? Это ведь не просто так, правда?

«Если бы ты знала, насколько», — подумал я. Но вслух сказал другое:

— Наверное, кто-то решил, что новенькому самое место среди прожигателей жизни. Не переживай. Я туда соваться не собираюсь.

— Да я в тебе и не сомневалась. Просто мне показалось это странным…

— И мне. Спасибо тебе. И ложись спать — если твоя матушка застукает тебя за болтовнёй со мной, тебе влетит.

Она тихо засмеялась, пожелала мне спокойной ночи и отключилась.

А я ещё долго смотрел на погасший экран.

Алла хотела помочь. Она ведь правда хотела помочь — рылась в грязном белье ради меня, рисковала своей безупречной репутацией. И от этой её заботы мне почему-то стало не легче, а тревожнее. Хотя тогда я ещё не понимал почему.

Ночь тянулась, как смола.

Я спустился в общие комнаты. Сидеть одному в кабинете было невыносимо.

К моему удивлению, Василий ещё не спал. Он расположился в кресле у камина с книгой — кажется, томик Державина. Увидев меня, он молча кивнул на соседнее кресло. Я сел.

Какое-то время мы молчали. Потом отец заговорил — негромко, глядя в огонь.

— Помнишь, как ты вернулся из Швейцарии? — спросил он. — Совсем мальчишка. А на Дом уже наседали со всех сторон. Я тогда думал — не сдюжим. Слишком нас мало, слишком много охотников.

— Помню.

— А ведь сдюжили. — Он повернул голову. — И с Бертельсом, и с Майделем-старшим, и с этой сволочью Хлебниковым. Каждый раз казалось — вот теперь точно конец. И каждый раз мы выкарабкивались.

— Выкарабкаемся и сейчас, — сказал я.

— Знаю. — Василий снова уставился в огонь. — Просто… не люблю я этих интриг, Саша. Мы к ним непривычные, и это отличает нас от старого дворянства.

— Да уж. У них это в крови. — отозвался я.

Он усмехнулся, и мы опять замолчали.

— А всё-таки правильно ты сделал, что пошёл к Крылову, — сказал отец чуть позже. — Я бы в твои годы либо полез сам, либо вообще бы не стал разбираться. А ты придумал вариант поизящнее.

Где-то под окнами прошуршала машина — и у меня внутри всё подобралось. Но звук удалился, растворился в ночи. Не та. Просто какой-нибудь таксист.

Нервы у меня были натянуты, как струны. Каждый звук, каждый отблеск фар за окном — и сердце начинало колотиться в предвкушении. Отец, кажется, чувствовал тоже. Он не утешал и не пытался рассуждать о том, что сейчас происходило вдали отсюда — мы оба не любили пустых слов.

Василий подбросил в камин очередное полено, плеснул в два стакана немного «французского снадобья для понижения давления», — как он выразился, и протянул один мне. Мы выпили молча — так пьют не за здоровье, а за то, чтобы пронесло. И эта молчаливая мужская солидарность радовала меня больше, чем любые заверения.

Светать начало в начале шестого.

И вот тогда — наконец — у меня снова зазвонил телефон.

— Это Крылов, — коротко представился голос, хотя я и так его узнал. Бодрый, без следа усталости, будто человек не работал ночь напролёт, а отлично выспался. — Александр Васильевич, наша рыбалка удалась. Улов хорош. Собирайтесь, за вами подъедут через четверть часа. Есть на что взглянуть.

— Всё прошло гладко? — Я уже был на ногах.

— С нашей стороны — безупречно. — В трубке послышался смешок. — Ваш дублёр цел, доволен и уже отсыпается. А мы взяли того, кто устроил всю эту красоту.

— Через четверть часа буду внизу.

Я положил трубку и обернулся к отцу. Тот уже всё понял по моему лицу.

— Иди, — сказал он. — Только…

— Знаю, — отозвался я. — Буду сторожен.

Привезли меня не в казённый дом с орлами, а в неприметную квартиру на третьем этаже доходного дома где-то на Обводном — в прошлом столетии, да и в этом в таких обычно снимали жильё заводские работяги.

Обычный пятиэтажный кирпичный дом, выкрашенный облупившейся бледно-жёлтой краской, типичный двор-колодец, заставленный старенькими автомобилями. Лифтов не было, и нам пришлось идти пешком. Благо, подниматься невысоко.

Все окна в квартире были плотно занавешены, на чёрной лестнице, по которой мы поднялись — ни души. Видимо, одна из конспиративных квартир или как они у особистов называются.

Помощник Крылова проводил меня внутрь. В комнате было накурено и душно. У стены на жёстком стуле сидел незнакомец. Видимо, тот самый улов Крылова.

Я ожидал увидеть либо тёмную личность с бандитскими замашками, либо не в меру эпатажную смесь сутенёра и конферансье, но незнакомец не был ни тем, ни другим.

Передо мной сидел лощёный господин лет сорока, с холёными руками, в дорогом, хоть и помятом за ночь фраке. От него за версту несло дорогим парфюмом и самодовольством. Очевидно, пока он был уверен, что выпутается из передряги за счёт связей. Видимо, Крылов решил не раскрывать все карты разом.

— Знакомьтесь, — любезно сказал Крылов, расположившийся напротив задержанного. — В узких кругах сей господин известен как месье Серж. Мастер организации тайных удовольствий, импресарио ночных забав. А по паспорту — Сергей Кузьмич Прошкин, мещанин из Коломны.

— Это произвол, — процедил месье Серж. — Я порядочный человек. Устраиваю частные вечера для уважаемых гостей. Никаких законов я не нарушаю!

— Закон, может, и не нарушаете, — невозмутимо кивнул Крылов. — А вот в очень нехорошую историю вляпались. По самые ваши надушенные уши.

Я подошёл ближе и сел напротив. Месье Серж смерил меня цепким взглядом — и в глазах его мелькнуло узнавание, тут же сменившееся тревогой.

— Узнали? — спросил я. — Правильно. Сегодня ночью вы ждали меня в своём саду. А я, как видите, тут. И настроение у меня — хуже некуда.

Мы с Крыловым переглянулись. Он кивнул помощнику, и тот поднёс к лицу пленника удостоверение.

Перемена в месье Серже была достойна театральной премии. С лица импресарио вмиг схлынули краски, глаза расширились от ужасного осознания, и сам он съёжился на стуле, словно очень хотел превратиться в маленькую точку и затеряться в полумраке.

— Теперь, полагаю, вы пересмотрите позицию относительно нашего диалога, — сухо сказал Крылов.

— Я не вправе раскрывать имена заказчиков и клиентов, — выдавил месье Серж, но уже не так уверенно. — На этом стоит весь мой промысел! Назову одного — и завтра ко мне не придёт никто. Конфиденциальность — единственное, что я на самом деле продаю…

— И, стало быть, вы продаёте заодно с конфиденциальностью и подлость, — заметил я. — За хорошие деньги готовы утопить человека, который не сделал вам ничего дурного. И называете это промыслом.

— Каждый выживает, как может, — холодно отозвался месье Серж, но я видел, что он был до смерти напуган. — Не я придумываю все эти интриги, господа. Я лишь обслуживаю чужие. Спрос рождает предложение, сами понимаете… Не будь меня — нашёлся бы кто-нибудь другой. Но моя репутация строится на защите личностей моих заказчиков, господа. Если вас интересуют имена, боюсь, я не смогу вам помочь…

— Похвальная принципиальность, — заметил Крылов почти ласково. — Беда в том, Сергей Кузьмич, что ваш сегодняшний заказчик решил подставить не кого попало, а наследника Дома Фаберже. Человека, чьё имя звучит при двух императорских дворах. Будущего родственника графов Ушаковых. И, по случайному совпадению, человека, который входит в орбиту интересов даже не одного скромного ведомства.

Крылов улыбнулся, и от этой улыбки месье Серж побледнел ещё сильнее.

— Вы чертовски ошиблись, взявшись за этот заказ, голубчик, — продолжал особист. — Но мы же не звери, чего бы там о нас ни рассказывали. У вас есть выбор, Сергей Кузьмич. Либо вы рассказываете мне всё о заказчике сегодняшнего, прости, Господи, мероприятия — и мы расходимся почти по-доброму, и промысел ваш, так и быть, поживёт ещё какое-то время. Либо вы молчите — и тогда я очень внимательно изучу каждый ваш «частный вечер». А там ведь и лица неподобающего возраста наверняка попадались, и субстанции различные, и ещё много чего интересного. Как думаете, получится ли у вас после этого продолжать свою деятельность?

Месье Серж молчал, но я видел, как у него на виске пульсирует жилка. Он считал. Прикидывал, что дороже — одна выданная тайна или весь его рухнувший карточный домик.

Я решил подтолкнуть.

— Я не из тех, кто прощает, Сергей Кузьмич, — сказал я тихо. — Спросите про Хлебникова. Он тоже думал, что я проглочу. Так вот: он теперь очень далеко и вряд ли в лучшем мире. А я — здесь, и с каждой минутой злюсь всё больше.

Месье Серж сглотнул, обмяк на стуле и жеманно поднял руки.

— Хорошо, — глухо сказал он. — Хорошо. Только… вы поймите, я просто исполнитель. Мне заказали — я устроил. Декорации, маски, дамы, человек с камерой в нужной комнате. Всё, как просили. Мне просто нужно было поймать конкретного гостя на… компрометирующем поведении. Зафиксировать это и передать. А дальше уж не моя забота, я должен был просто организовать время и место…

— Дамы, — уточнил я. — Что за дамы, кстати?

— Актрисы, танцовщицы и прочие любительницы быстрых денег, — отозвался Крылов.

— Хорошенькие, опытные. Они у меня все чистые! Проходят все проверки, ничего не подумайте! — тут же принялся защищаться Серж. — И всё на добровольных началах! Я им хорошо плачу, чтобы… ну, вы понимаете. Подсесть, разговорить, увлечь. Можно и добавить кое-что в бокал незаметно… А в комнате уже всё готово — и свет, и аппаратура. — Месье Серж говорил быстро, словно торопясь выложить всё разом и поскорее от нас отвязаться. — Обычная работа, господа. Делается на раз. Девять из десяти попадаются. Но десятый не приходит — вот как вы…

— И часто заказывают такое? — поинтересовался Крылов.

— Чаще, чем вам хотелось бы знать, — буркнул организатор.

— Кто заказал? — спросил Крылов. Буднично, будто спрашивал, который час.

Месье Серж облизнул губы.

— Графиня Самойлова. Анастасия Владимировна, — прошептал он.

Имя графини Самойловой повисло в прокуренном воздухе. Крылов выжидающе уставился на меня, но я уже знал, что сейчас не время принимать поспешные решения.

По крайней мере, я не собирался делать ничего из того, чего ожидали от человека моего возраста.

Месье Сержа увели — он засеменил между двумя помощниками Крылова, окончательно растеряв весь лоск, и теперь был похож на мокрого кота, которого вытащили из лужи за шкирку. Дверь за ним закрылась, и мы с Крыловым остались в накуренной комнате вдвоём.

— Ну вот, — сказал Крылов, доставая папиросу, но так и не закурив. — Теперь вы знаете. И, судя по вашему лицу, Александр Васильевич, знание это вас не радует.

— Разумеется, не радует, — согласился я.

Я сел на освободившийся стул и потёр переносицу. Бессонная ночь давила на плечи, но голова, как ни странно, работала на удивление ясно.

— Что вы намерены делать? — спросил особист, и в его голосе его я уловил не праздное любопытство, а профессиональный интерес. Особая канцелярия любит знать, как люди распоряжаются опасными знаниями.

— Ничего, — спокойно ответил я.

Крылов приподнял бровь.

— Поясните, Александр Васильевич.

— Огласки не будет. — Я посмотрел ему в глаза. — Подумайте сами, Дмитрий Сергеевич. Стоит мне предать это огласке — и что? Графиню, может, и приструнят. Но вместе с ней под удар попадёт вся семья Самойловых. Я не стану ломать жизнь всему роду из-за глупости одной женщины. Это было бы мелко и низко.

Крылов долго и пристально на меня смотрел. А потом, к моему удивлению, кивнул — как мне показалось, с уважением.

— Знаете, Александр Васильевич, я ведь в какой-то степени проверял вас этим вопросом, — сказал он без тени смущения. — Привычка, уж простите. Хотел посмотреть, что вы за человек, когда вам в руки попадает оружие против врага. — Он убрал папиросу обратно в портсигар. — Девять из десяти на вашем месте уже прикидывали бы, как этим оружием воспользоваться. А вы первым делом подумали о людях, которые ни в чём не виноваты. Это, доложу я вам, редкость.

— Я не святой, — отозвался я. — Просто не желаю воевать с невиновными. Отчего-то мне кажется, что граф Самойлов не был в курсе планов своей жены. Как и её дочь.

— И это достойно уважения. — Крылов поднялся. — Девушка уж точно ни при чём. Глупость матери — не её вина. Что ж, тогда будем считать, что этого разговора никогда не было.

Я поднялся вслед за Крыловым, но не спешил уходить. Особист бросил на меня вопросительный взгляд.

— У вас что-то ещё на уме, Александр Васильевич?

— Дмитрий Сергеевич, сегодня вы сделали для меня то, чего не были обязаны делать. И теперь, полагаю, я перед вами в долгу. И я хочу знать, как могу вас отблагодарить.

Крылов улыбнулся, но улыбка эта была мне не вполне понятна.

— Ничем, Александр Васильевич. Пока — ничем.

— Пока?

— Видите ли, — он подхватил со стула плащ — деньги мне ваши не нужны, а услуги Дома Фаберже мне сейчас без надобности. Но жизнь — штука длинная, уж надеюсь. Я человек служивый, и однажды может статься, что мне понадобится ваша помощь. — Он набросил плащ на плечи. — И тогда я к вам обращусь. А вы вспомните эту ночь и не откажете. Вот и вся благодарность.

Что ж, чего-то подобного я и ожидал от человека вроде Крылова. Он переписал меня из должников в активы. Теперь я был обязан Особой канцелярии услугой — и срока годности у этого обязательства не было.

Невыгодная сделка. Но отказаться было нельзя, да и, признаюсь, не хотелось. Я привык оплачивать долги.

— А что будет с ним? — спросил я, кивнув на дверь, за которой скрылся месье Серж. — С нашим импресарио?

— О, за него не переживайте. — Крылов усмехнулся. — Сергей Кузьмич — фигура полезная. Человек, который годами обслуживал тайные грешки половины столичного света, знает столько, что ему цены нет. Губить мы его, пожалуй, не станем. Пусть и дальше устраивает свои вечера. — Он всплеснул руками. — Грех терять такой источник, сами понимаете…

Я хмыкнул. Особая канцелярия не упускала ни одной возможности. Даже грязной.

— Договорились, — сказал я, пожимая ему руку. — Спасибо, Дмитрий Сергеевич. От всей души.

— Поезжайте спать, Александр Васильевич — по-отечески улыбнулся он. — На вас лица нет. А с тем, что узнали, разберётесь на свежую голову. Уверен, вы найдёте полезное применение полученной информации.

Добравшись до дома, я рухнул в кровать и проспал до завтрака мёртвым сном. А проснувшись, первым делом нашёл отца в столовой.

Пока дамы не спустились к столу, я рассказал Василию о событиях прошлой ночи. Пришлось упомянуть и о долге, который теперь на мне висел. Василий слушал, не перебивая, и когда я закончил, долго молчал, постукивая пальцами по столу.

— Самойлова, — наконец произнёс он. — Вот же… — Он не закончил, видимо, не подобрав приличного слова. — И что ты решил?

— Поговорю с графом, — сказал я. — С Михаилом Игнатьевичем. Лично.

Отец поднял на меня глаза.

— Не с ней?

— Конечно, нет. И уж точно не с Аллой. — Я покачал головой. — С графиней мне говорить не о чем. Алла тоже не должна знать, иначе станет разрываться между мной и матерью, а я этого не хочу. А вот Михаил Игнатьевич — глава семьи, который несёт ответственность за действия всех в своём роду. И если я хоть немного его понял там, в оранжерее, — он человек чести. И он должен знать, что происходит за его спиной.

— А если он тебе не поверит? — спросил отец. — Скажет, что ты клевещешь на его жену?

— У меня репутация честного человека, — отозвался я. — Но если и не поверит, тогда я хотя бы буду понимать истинное отношение графа к нам. Заставить его поверить я не могу. Но и оставить действия графини Самойловой безнаказанными тоже не могу. Однако считаю, что он должен сам разобраться со своей женой.

Василий медленно кивнул.

— Так-то ты прав, но это опасный ход, Саша. Ты, по сути, идёшь в дом к знатному человеку и заявляешь, что его жена — мерзавка.

— Поэтому и иду сам, а не отправляю анонимные записочки. — Я пожал плечами. — Я не интриган. Интриги — это по их части. А я предпочитаю смотреть человеку в глаза. Пусть граф решает, что делать с собственной женой. Это его право и его бремя, не моё.

Отец смотрел на меня ещё несколько секунд — и в его взгляде я прочёл то, что он не сказал бы вслух. Одобрение.

— Хорошо, иди, — сказал он только. — И держи себя в руках. Что бы ни случилось.

Я позвонил в особняк на Елагином острове сразу после завтрака.

Секретарь его сиятельства был явно озадачен моей просьбой об аудиенции — судя по короткой паузе, она застала его врасплох. Однако же мне не отказали под каким-нибудь благовидным предлогом, а это уже было хорошей новостью.

— Это что-то срочное, Александр Васильевич? — осторожно спросил секретарь.

— Это важно для его сиятельства. И касается оно семьи Самойловых. Я предпочёл бы говорить с его сиятельством с глазу на глаз.

Снова повисла пауза, затем секретарь принялся щёлкать клавишами мыши и что-то печатать на клавиатуре.

— Раз так… — сказал он наконец. — Вы можете приехать сегодня на кофе после обеда. У его сиятельства есть свободный час, и он сможет принять вас.

Особняк Самойловых стоял на Елагином острове в глубине старого парка, и подъезжать к нему нужно было по длинной аллее вековых лип.

День выдался пасмурный и уже довольно прохладный — август в этом году не баловал теплом. Старый парк дышал покоем. Где-то перекликались птицы, под колёсами шуршал гравий, и трудно было поверить, что за стенами симпатичного белого здания в глубине сада кто-то хладнокровно плёл интриги.

Я уже не раз здесь бывал. Но в последний раз — при не менее неприятных обстоятельствах.

Тогда на этот дом было совершено дерзкое нападение — грубое, демонстративное, рассчитанное на то, чтобы припугнуть Аллу и через неё надавить на семью. Я хорошо помнил ту ночь: огонь, взрывы, разбитое стекло, бледное лицо Аллы и тяжёлый, окаменевший взгляд её отца.

Но сейчас уже ничто не напоминало о той ночи. Стёкла вставили новые, ограду обновили, газоны и живую изгородь подстригли под линеечку. Богатые дома умеют очень быстро возвращать себе лоск.

Я невольно подумал об Алле. Где-то здесь, за одним из этих окон, наверняка была сейчас она — и не знала ни того, что я приехал, ни того, зачем. И хорошо. Меньше всего на свете мне хотелось бы столкнуться с ней сегодня в этих стенах.

Машину я оставил у ворот, наказав Штилю ждать, и в дом вошёл один — так было правильнее.

Лакей встретил меня у дверей и без лишних слов повёл наверх. Дорогу я, как ни странно, помнил. В ту ночь после нападения граф принимал меня в своём кабинете, и теперь меня вели туда же.

Кабинет его сиятельства, впрочем, нисколько не изменился. Те же тёмные дубовые панели, те же книжные шкафы до потолка, тот же массивный стол. Охотничьи трофеи на стенах, запах кожи, дорогого табака и старого дерева.

Когда лакей доложил о моём прибытии, Михаил Игнатьевич поднялся из-за стола мне навстречу. Я отметил, что он окинул меня оценивающим взглядом, но воспитание не позволяло любопытствовать слишком долго.

Он протянул руку, и я пожал её.

— Ваше сиятельство, благодарю за то, что нашли время.

— Александр Васильевич, прошу, располагайтесь. — Он указал на кресло напротив. — Признаться, вы меня заинтриговали. Желаете кофе?

— Не откажусь, ваше сиятельство.

Лакей внёс поднос, разлил кофе по чашкам и бесшумно удалился. Несколько минут мы вели светскую беседу, без которой не начинается ни один серьёзный разговор. О погоде, о холодном августе, о моей предстоящей поездке в Поднебесную, о делах Дома. Граф спрашивал, я отвечал, и оба мы прекрасно понимали, что это всего лишь обязательная, хотя и крайне утомительная, разминка.

Наконец, он отставил чашку и посмотрел на меня.

— Что ж, Александр Васильевич. Не буду утомлять вас церемониями. Вы просили аудиенции, и просили настойчиво. — Он чуть подался вперёд. — Так с чем же вы пришли? О чём хотели поговорить?

Вот и всё. Дальше отступать было некуда.

— Я пришёл рассказать вам об одной неприятной истории, ваше сиятельство, — начал я ровно. — И заранее прошу: дослушайте до конца, прежде чем делать выводы.

Граф настороженно прищурился, но кивнул.

— Несколько дней назад мне доставили анонимное приглашение. — Я говорил спокойно, излагая факты, а не обвинения. — Это было приглашение на закрытый ночной маскарад в Саду Бенуа с гарантией полной конфиденциальности.

Михаил Игнатьевич удивлённо вскинул брови, но дал мне продолжить.

— Место это, как выяснилось, с весьма дурной славой, — рас сказывал я. — Из тех, где люди скрывают лица под масками занимаются тем, чего при свете дня стыдятся. Я туда, разумеется, не поехал. Но мне стало любопытно, кому и зачем понадобилось так настойчиво меня туда заманивать. И я кое-что выяснил.

— Александр Васильевич, пока я не могу даже предположить, какую связь этот ваш рассказ имеет с моей семьёй…

Я печально улыбнулся.

— Скоро вы всё поймёте. Что выяснилось точно — это была ловушка, — сказал я. — Меня собирались заманить на эту вечеринку, опоить, свести с подставной дамой и заснять в положении, которое навсегда поставило бы крест на моём имени, а заодно и на фамилии Фаберже. И это аккурат накануне нашей с отцом поездки в Китай и сразу после объявления о помолвке моей сестры и Дениса Ушакова.

Я выдержал короткую паузу и тихо произнёс, глядя графу в глаза:

— Мне также удалось достоверно выяснить, что заказчиком этой затеи была супруга вашего сиятельства. Анастасия Владимировна Самойлова.

В кабинете повисла тишина.

Я видел, как менялось лицо графа. Сначала недоумение, даже почти насмешка: дескать, что за вздор вы несёте, молодой человек. Потом — сомнение, когда он вспомнил, что я не из тех, кто бросается подобными словами просто так. А потом, когда до него окончательно дошло осознание масштаба бедствия, — то, ради чего я и следил за его лицом так пристально.

Ярость.

Он не вскочил с кресла, не закричал, не ударил кулаком по столу. Граф Самойлов был слишком хорошо воспитан и умел держать себя в руках. Но его благородное лицо с тонкими чертами на мгновение окаменело, а костяшки сжавшихся на подлокотниках пальцев побелели. Под этой бронёй этикета поднималась настоящая буря.

— Александр Васильевич… Вы понимаете, что говорите? — медленно произнёс он.

— Понимаю, ваше сиятельство. И не пришёл бы к вам с этим заявлением, не будь я уверен на сто процентов. У меня есть свидетель — организатор того вечера. Он назвал имя. Если этого мало, информацию можно проверить через Особую канцелярию.

Граф на несколько секунд закрыл глаза. А когда снова открыл их, ярость в них больше не плескалась. Он надёжно её спрятал.

— Александр Васильевич. — Голос его звучал глухо. — То, что сделала моя жена… если это правда — а я, к стыду своему, знаю, что это может быть правдой… Это не просто глупость. Это бесчестье. Подлый, грязный удар в спину человеку, который не сделал нашей семье ничего дурного. — Он тяжело перевёл дух. — Я не знал. Клянусь вам всем, что для меня свято, — я не знал. Если бы знал — я бы этого не допустил. Никогда.

— Я верю вашему сиятельству.

— Прошу, примите мои искренние извинения за действия моей супруги. Этому нет оправдания. Как глава семьи Самойловых, я несу ответственность за её сиятельство и готов компенсировать вам ущерб…

Я покачал головой.

— Вы здесь совершенно ни при чём, ваше сиятельство. Однако я смею надеяться, что в дальнейшем отношения наших с вами Домов не будут испорчены. Как бы то ни было, что делать с информацией, которую я передал, решать лишь вам. Я не собираюсь никому рассказывать о случившемся.

Граф долго на меня смотрел, и что-то в его тяжёлом, оценивающем взгляде неуловимо менялось — будто он впервые разглядел меня по-настоящему.

— Немногие на вашем месте поступили бы так, — наконец, проговорил он. — Большинство пришло бы со списком условий — чего они хотят за своё молчание. А вы пришли с одной лишь правдой и ничего не просите. — Он медленно покачал головой. — Это, Александр Васильевич, стоит дороже любых денег.

Я молча кивнул. Что тут скажешь?

— Что вы намерены делать дальше, Александр Васильевич?

— Ничего, — ответил я. — Я уже сделал то, ради чего пришёл. Дальше — не моё дело, а ваше. Это ваша семья, ваше сиятельство. И решать только вам.

Я говорил искренне. Я и правда не знал, чего жду от этого разговора. Извинений? Я их получил. Гарантий? Их никто не даст. Я пришёл не торговаться и не требовать. Я пришёл положить правду на стол и отойти в сторону — а что с ней делать дальше, пусть решает хозяин дома. Но хорошо, если Михаил Игнатьевич всё же приструнит свою интриганку-жену.

Граф молчал, глядя в окно. Желваки на его скулах ходили ходуном.

И тут я поймал себя на странном чувстве. Я сидел в кабинете человека, чья жена хладнокровно пыталась меня уничтожить, — и не испытывал к нему ничего, кроме сочувствия. Графу Самойлову сейчас было всяко тяжелее, чем мне. Я-то просто удачно увернулся от удара. А вот ему предстояло жить дальше рядом с этой змеюкой.

Да уж, браки бывают и такими…

В дверь негромко постучали.

— В чём дело? — бросил граф, не оборачиваясь.

На пороге возник секретарь — и тут же поклонился.

— Прошу простить, ваше сиятельство. Однако вы велели уведомить вас, как только её сиятельство вернётся. Анастасия Владимировна только что прибыла.

Я увидел, как изменилось лицо графа.

Он медленно повернул голову к лакею. И когда он заговорил, в его голосе сквозило ледяное, выверенное спокойствие, от которого мороз идёт по коже.

— Передайте её сиятельству, что я прошу её немедленно подняться ко мне в кабинет, — приказал он. — И ни слова о моём госте.

Лакей замешкался лишь на долю секунды.

— Разумеется. Сию минуту, ваше сиятельство.

Он попятился к выходу, и вскоре дверь за ним закрылась.

— А вы, Александр Васильевич, пожалуйста, пройдите за эту ширму, — граф указал на массивное деревянное панно. — Кажется, у нас появился повод проверить подлинность ваших слов.

Ширма оказалась добротной — тяжёлое дубовое панно с резьбой, за которым при желании могли укрыться сразу несколько человек. Я встал так, чтобы в просвет между створками держать в поле зрения большую часть кабинета, и старался при этом дышать тише и пореже.

Положение, однако, было дурацкое.

Наследник Дома Фаберже, Грандмастер восьмого ранга, человек, чьё имя с придыханием произносят уже при двух императорских дворах — сейчас затаился за ширмой в чужом кабинете и готовился подслушивать семейную сцену. Опиши мне кто такой поворот событий с год назад, я бы посоветовал собеседнику поменьше налегать на спиртное.

Но граф Самойлов был прав. Слова — это слова, пусть и слова новоиспечённого дворянина. Графиня должна сама подтвердить произошедшее.

Я ждал.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь, по паркету ритмично отбили стремительный шаг женские каблуки. Граф невозмутимо сидел за столом, перебирая бумаги, — словно и не было никакой встречи. Следовало отдать ему должное, выдержка у Михаила Игнатьевича была железная.

Наконец, дверь открылась, и графиня Анастасия Владимировна вплыла в кабинет. Как всегда, мать Аллы выглядела безупречно — и я в очередной раз убедился, что моя возлюбленная унаследовала маниакальный контроль за собственной внешностью именно от неё.

Графиня предстала перед супругом в дорогом дневном платье, с гладко убранными в узел волосами, идеальным макияжем и бесстрастным лицом. Судя по всему, в этом доме не было принято демонстрировать эмоции — старая аристократическая школа, где даже малым детям отказывали в праве проявлять чувства.

— О, ты вернулась, — как ни в чём не бывало сказал граф, отложив стопку бумаг на край стола.

Я не шевелился. Благо нашёл удобную точку опоры, перенёс вес так, чтобы, не дай боже, не скрипнул паркет, и приготовился слушать. Один неосторожный звук — и из тайного свидетеля я мигом превращусь в участника безобразнейшей сцены. Меньше всего я хотел сейчас открывать своё присутствие и подставлять отца Аллы.

— Да, обед завершился. Ты звал, Мишель? — Произнесла дама чуть утомлённым голосом. — Я только с порога. Что за срочность?

— Как Ростовцевы? — спросил граф, не поднимая головы. — Хорошо посидели?

— Скучно. — Графиня опустилась в кресло, в котором ещё недавно сидел я. — Анна Львовна стареет и дурнеет, и от этого делается всё несноснее. Весь обед перемывали косточки несчастной Голицыной — будто бы её младшая дочь едва не сбежала с каким-то шляхтичем. Я, разумеется, не поверила ни единому слову. Хотя платье на Анне Львовне было прелестное, надо отдать ей должное. Явно из Парижа — Ворт или Мадам Эно…

Она говорила легко и привычно, жонглируя фактами и сплетнями, как циркач. И не продемонстрировала и тени тревоги. Судя по всему, её сиятельство и помыслить не могла, что её маленькая тайна всплыла на свет.

Граф молча слушал, пристально глядя на супругу. В какой-то момент ей стало не по себе от его тяжёлого взгляда, и она осеклась на полуслове.

— Мишель, да на тебе лица нет. — Она чуть нахмурилась. — Что-то случилось? Ты сам не свой. Слушаешь вполуха…

— Случилось, — сухо отозвался граф. — Случилось, Анастасия.

Он отложил бумаги и поднял на жену глаза. И я, наблюдавший за ним из укрытия, кажется, впервые увидел настоящего отца Аллы.

Это был не тот радушный хозяин, что угощал меня кофе и любезно расспрашивал о Поднебесной. Не джентльмен, рассыпающийся в учтивостях на приёмах. Сейчас передо мной был совсем другой человек — тяжёлый, холодный, привыкший, что чужая воля под его взглядом гнётся, как медная проволока.

Я невольно порадовался, что сегодня этот взгляд был направлен не на Аллу.

— Скажи мне, Анастасия, — произнёс граф негромко, и от этого тона даже по моей спине пробежал холодок. — Какое отношение ты имеешь к недавнему маскараду в Саду Бенуа?

Я внимательно следил за лицом графини.

Надо отдать её сиятельству должное — выдержка у неё тоже была отменная. Лишь на мгновение в её глазах мелькнуло что-то, похожее на тревогу, но она тут же подавила эмоции.

— К маскараду? — Она удивлённо приподняла брови. — Помилуй, Мишель, о чём ты? Я не имею ни малейшего понятия, о чём идёт речь. Какой-то маскарад? Я давно не была ни на одном.

— Я не спрашивал, была ли ты, — всё так же ровно сказал граф. — Я спросил, какое ты имеешь к нему отношение.

— Ровным счётом никакого. — Графиня непринуждённо пожала плечами. — Право, не понимаю, к чему этот допрос.

— К тому, — сказал граф, — что три дня назад в Саду Бенуа было организовано, с позволения сказать, некое гуляние, на котором ждали одну известную нам персону. Приглашённый, впрочем, проявил благоразумие и не пришёл. А сегодня мне рассказали прелюбопытнейшую историю о том, кто этот вечер затеял и зачем. — Граф отложил бумаги на край стола, не сводя глаз с супруги. — Я очень хотел бы, чтобы рассказанное оказалось ложью. Очень. Так дай мне повод поверить, что это ложь. Скажи, глядя мне в глаза, что ты тут ни при чём, — тогда я принесу тебе извинения, и мы забудем этот разговор.

Графиня выдержала его взгляд.

— Я совершенно ни при чём, — сказала она. — Понятия не имею, что это за мероприятие и известная нам персона.

Но даже я видел, что женщина занервничала. Не ожидала, что всё выплеснется наружу. Наверняка она думала, что худшим сценарием будет просто моя неявка. Но Анастасия Владимировна не учла, что я привлеку к разбирательству Крылова.

Михаил Игнатьевич медленно поднялся из-за стола.

— Не лги мне, Настя. — В голосе графа звучал металл. — Я знаю вот уже четверть века. И научился видеть, когда ты лжёшь.

Он обошёл стол и встал напротив жены.

— Мне сообщили об этой грязной истории люди, которым у меня нет причин не верить. Я знаю про маскарад. Знаю про подставных дам низкой социальной ответственности, которые должны были заманить неугодного тебе человека в ловушку. Знаю о человеке с камерой, который должен был зафиксировать этот позор. Я знаю всё, дорогая моя Настя. И хочу, чтобы ты хоть сейчас нашла в себе силы признаться в своей неосмотрительности.

Графиня молчала. Я видел, как она лихорадочно просчитывала варианты — как игрок, за карточным столом. И варианты эти, судя по её стремительно бледневшему лицу, были один хуже другого.

— Это всё равно не сработало, — произнесла она наконец. Тихо, сквозь зубы, словно с усилием выдавила из себя роковые слова.

Граф на секунду прикрыл глаза. А когда открыл — я порадовался ещё раз, что не стал объектом его гнева.

— Значит, это правда, — выдохнул он. — Ты устроила всё это, чтобы уничтожить Фаберже.

— Мишель…

— Что ты наделала⁈ — голос Самойлова сорвался, но не на крик, а на глухой, клокочущий рык раненого зверя. — Ты понимаешь, что наделала, Настя⁈

Графиня вскинула подбородок и с вызовом уставилась на супруга. Она была загнана в угол, но сдаваться без боя женщина такой породы не умела.

— А что мне оставалось⁈ — Она тоже перешла почти что на крик. — Ты что, не видишь, что творится с нашей дочерью? Алла без памяти влюбилась в этого… в этого ювелира! Я мать, я всё вижу. Она сама не своя, у неё это первая настоящая любовь, Мишель! Она только о нём и думает и не понимает, что может разрушить свою жизнь, выйдя за этого нувориша! Это ты вечно сидишь в своём кабинете и не замечаешь, как приближается катастрофа!

Графиня распалялась всё сильнее с каждым словом. Но Михаил Игнатьевич быстро взял себя в руки и сейчас слушал жену с ледяным спокойствием.

— И поэтому ты решила опорочить честь молодого Фаберже, — медленно проговорил граф. — Который, если ты забыла, теперь дворянин и не сделал нам ничего дурного.

— Я решила его проверить! — отрезала графиня. — Мишель, опомнись! Кто он такой⁈ Без году неделя как дворянчик, который ещё в прошлом году торговал артефактами, как простой купчишка! А наша Алла — Самойлова! Наследница древнего рода! Её место рядом с князем, а не подле ремесленника, которому пожаловали дворянство за красивые поделки!

Я едва не закашлялся, но подавил спазм в горле.

— Майдель был готов хоть завтра вести её под венец! — продолжала графиня, распаляясь. — Да, титул они получили недавно, но у них связи, состояние, — чем плохо⁈ А наша дочь воротит нос. Сердце, видите ли, не лежит! С каких это пор Самойловы выбирают женихов сердцем⁈ — Она всплеснула руками. — Я желала ей только добра, Мишель! И не хочу, чтобы наша единственная дочь загубила себя ради красивой улыбки и громкого нынче имени, которое завтра, может статься, никто и не вспомнит!

Я слушал это из-за ширмы и, признаться, ждал, что во мне поднимется злость. Но ничего подобного не ощутил.

«Купчишка», «безродный выскочка» — всё это я уже слышал, и не раз, и от людей позначительнее графини. Год назад такие слова, может, и задели бы меня. Но сейчас они лишь забавляли.

Потому что этот «безродный выскочка» обскакал их всех: и при дворе своего государя, и при дворе Сына Неба. А «купчишка» сидел сейчас за ширмой в кабинете графа и слушал, как глава одного из старейших родов Империи отчитывает жену за то, что та посмела этого «купчишку» тронуть.

Свет — забавная штука. Сегодня плюёт на тебя, а завтра ищет твоей дружбы.

— Замолчи, — тихо сказал граф, но графиня послушалась. — Ты хотела его проверить? Прекрасно. Допустим. Он твою проверку прошёл — потому что не явился и оказался умнее, чем ты рассчитывала. Но дело уже не в Фаберже, Настя. Дело в тебе. В том, что вскрылось, что этот маскарад связан с тобой. Что это ты — заказчица той подставы. Как думаешь, как быстро разлетятся слухи, если узнал даже я?

Графиня побледнела.

— Откуда… — Она запнулась. — Кто мог?.. Я всё делала через посредника, ни одна живая душа не…

— Неважно, — отрезал граф. — Важно, что вскрылось. И что теперь об этом знаю не только я. А если хоть слово просочится в свет? Ты понимаешь, что будет с нашим именем? С именем, которое мой род носит почти пятьсот лет? — Он отвернулся, прошёлся по кабинету. — Самойловы наняли сводника, чтобы изваляться в грязи будущего родственника Ушаковых и любимца двух императоров. Вот заголовок, который пустит нас по миру. И сочинила его моя собственная жена!

До графини, наконец, дошло, чем всё может обернуться. Я видел это по её лицу — как медленно осыпалась с него спесь, обнажая под собой обыкновенный, человеческий страх.

— Мишель, я… — пролепетала она. — Я всё исправлю. Я найду способ. Можно как-то…

— Нет.

Всего одно слово. Но произнесено оно было так, что графиня осеклась и замолчала.

— Ты уже и так сделала достаточно, так что избавь меня от своей помощи. Стоит тебе сделать ещё хоть один шаг — и в яму, которую ты вырыла, упадём все мы, включая Аллу. Нет, Анастасия. Теперь распоряжаться буду я.

Он остановился перед ней. И заговорил спокойным тоном, в котором не было угроз, но от которого графине сделалось куда страшнее, чем от любого крика:

— Слушай меня внимательно, — сказал граф. — Завтра же ты забираешь Аллу и уезжаешь в Неаполь к своей сестре, на ту виллу. Предлог придумаешь сама — здоровье, воды, надвигающаяся осенняя хандра — что угодно, ты в этом мастерица. Но чтобы духу твоего не было в Петербурге до самого Рождества. Алла сможет вернуться раньше, если захочет. Но тебя до конца года я видеть здесь не желаю.

— Мишель, это немыслимо! — возмутилась графиня. — Что скажут люди⁈ Внезапный отъезд посреди сезона…

— Люди скажут, что графиня Самойлова решила поправить здоровье на юге. Люди вообще говорят много лишнего, тебе ли не знать. — Граф был непреклонен. — А пока вас не будет, я останусь здесь и буду расхлёбывать то, что ты заварила.

— Но Алла…

— Алле пойдёт на пользу солнце и море. — Голос графа чуть смягчился впервые за весь разговор, при упоминании дочери. — В отличие от тебя, она ни в чём не виновата. И ей вовсе не нужно знать, по какой причине вы так стремительно уедете. Это останется между нами. Ты поняла меня, Анастасия?

Графиня долго смотрела на мужа, пытаясь понять, насколько он был серьёзен. Она искала лазейку, щёлку, малейшую возможность для манёвра. И не находила. Михаил Игнатьевич закрыл все двери разом, и она это понимала.

— Что ж, — выдавила она наконец. — Раз ты приказываешь…

— Вот и славно. Иди распорядись насчёт сборов. И ещё… — Граф помолчал. — Больше никогда. Слышишь? Никогда в жизни ты не тронешь ни этого человека, ни кого-либо из его семьи. Ни делом, ни словом, ни взглядом. Иначе я обеспечу тебе такие проблемы, рядом с которыми сегодняшний скандал покажется цветочками. Меня, в отличие от Фаберже, ты знаешь хорошо. Не думай, что ещё раз я позволю тебе порочить мой род.

Графиня поднялась. От былой её надменности не осталось и следа — передо мной была уставшая и пристыженная женщина, которую только что наказали в её собственном доме. Она молча пошла к двери, но у порога обернулась, словно хотела что-то сказать. Но передумала, поджала губы и вышла.

Дверь закрылась.

А я стоял за ширмой и думал.

Значит, Алла уедет в Неаполь до Рождества. А я в конце месяца отбуду в Поднебесную. И выходит, мы не увидимся бог знает сколько — может, до самой весны или того дольше. Эта мысль кольнула меня, как заноза.

Но лучше уж пусть Алла проведёт эти месяцы под южным солнцем, у тёплого моря, среди апельсиновых рощ и доброй родни, — чем здесь, в Петербурге. Пусть будет как можно дальше от всего этого, в безопасности и в неведении.

Я представил, как она получит от матери приказ собираться, как удивится, как, может, даже огорчится, не понимая причины. Как напишет мне короткую записку — а я не смогу объяснить ей, не выдав графиню. Придётся отвечать что-нибудь лёгкое и пустое, делать вид, будто её отъезд — досадная случайность, а не последствие материнской подлости, о которой ей знать не положено.

Врать Алле мне совсем не хотелось. Но иные тайны для того и хранят, чтобы беречь тех, кого любишь.

Так оно будет правильнее. Хоть и горше.

Граф выждал, пока шаги графини стихнут в глубине дома. Потом подошёл к окну, постоял, глядя на парк, и, наконец, произнёс, не оборачиваясь:

— Можете выходить, Александр Васильевич.

Я выбрался из-за ширмы, разминая затёкшие плечи.

Граф повернулся ко мне. Лицо его было усталым — будто за эти полчаса он постарел на несколько лет.

— Простите меня, — сказал он устало. — За то, что усомнился в ваших словах и устроил весь этот… спектакль. Мне нужно было услышать правду самому, понимаете? Не от вас, не от свидетеля — от неё. Иначе я не смог бы поверить до конца.

— Понимаю, ваше сиятельство, — отозвался я. На его месте я хотел бы того же.

— И ещё раз простите — за неё. — Граф тяжело опустился в кресло. — Я даю вам слово, Александр Васильевич. Моё слово, которое чего-то да стоит. Графиня более никогда не побеспокоит ни вас, ни ваших близких. Ни единого раза. За этим я прослежу лично. Можете о ней забыть, как о страшном сне.

— Благодарю вас, — отозвался я. — Большего мне и не нужно. Я лишь забочусь о спокойствии своих близких.

Граф кивнул, а потом посмотрел на меня иначе — уже не как глава семьи, заглаживающий вину, а как отец.

— А теперь, Александр Васильевич, скажите мне одну вещь. Только честно. — Он чуть подался вперёд. — Моя жена сказала, что Алла к вам неравнодушна. В этом, по крайней мере, она права?

— Права, ваше сиятельство, — ответил я прямо. Скрывать не было смысла. — Алла мне дорога. И, смею надеяться, это чувство взаимно.

— И при этом вы до сих пор не просили её руки. — Граф чуть прищурился. — Отчего же? Будь чувства взаимны, иной молодой человек давно бы примчался ко мне свататься.

— Оттого, что я не «иной молодой человек», ваше сиятельство, — сказал я. — Я не хочу приходить к вам без году неделя дворянином, как изволила выразиться её сиятельство. Я хочу прийти тогда, когда за моей спиной будет стоять Дом, с которым считаются все. Когда имя Фаберже будет звучать так, что породниться с ним сочтут за честь. Сначала — дело. Поднебесная, репутация, положение семьи. А руку вашей дочери я попрошу тогда, когда смогу предложить ей не только чувство, но и достойное место в этом мире.

Граф долго на меня смотрел, и в его тяжёлом его взгляде медленно проступало нечто, похожее на одобрение.

— Разумно, — проговорил он наконец. — Чёрт возьми, до чего же разумно для вашего возраста. — Он усмехнулся впервые за нашу встречу. — Большинство в ваши годы сначала женятся, а потом всю оставшуюся жизнь думают, как жить дальше, и расхлёбывают последствия… Что ж, Александр Васильевич. Звезда вашего Дома восходит стремительно — это видят все, и я в том числе. Но звёзды, знаете ли, бывают разными. Иные загораются и тут же гаснут. Я хотел бы посмотреть, какой окажется ваша.

— Справедливо, — сказал я.

Я бы и сам на его месте не спешил отдавать единственную дочь за человека, чья судьба ещё не ясна. Граф не отказывал — он предлагал подождать и присмотреться. В конце концов, именно терпение и холодный расчёт привели меня сюда — из-за прилавка с «побрякушками», как изволила выразиться графиня, прямиком в кабинет её мужа.

— Поэтому поступим так. — Граф поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу. — Вы мне симпатичны, Александр Васильевич. И, что ещё важнее, интересны. К вопросу об Алле мы с вами непременно вернёмся, но не раньше, чем вы возвратитесь из Поднебесной. Привезёте оттуда то, что, я полагаю, рассчитываете привезти, — и тогда поговорим всерьёз. Как равный с равным. По рукам?

Он протянул мне ладонь.

— По рукам, ваше сиятельство, — сказал я и пожал её.

Граф проводил меня до дверей кабинета сам — чего, я подозревал, далеко не всегда делал для гостей.

— И вот что, Александр Васильевич, — сказал он на прощание, понизив голос. — О сегодняшнем — никому. Ни одной живой душе. Ради вас, ради меня и, главное, ради Аллы. Пусть в её памяти мать останется такой, какой дочери и положено её помнить.

— Об этом можете не беспокоиться, ваше сиятельство, — ответил я. — Чужие тайны я хранить умею. Даже самые неприятные.

И, выходя из этого мрачного дубового кабинета в осенние сумерки, я думал, что вошёл сюда врагом, которого хотели уничтожить, а выхожу человеком, которому глава рода Самойловых только что протянул руку дружбы.

Всё-таки иногда дела идут на лад даже тогда, когда кажется, что противостояние будет вечным. Главное — сохранять достоинство и уметь договариваться.

Проблему с графиней Самойловой я решил, по сути, за один час. А вот с чёрным бриллиантом воевал почти месяц — и сдаваться этот мерзавец не собирался.

Забавно устроена жизнь. Интригу, на которую неглупая женщина потратила недели, я распутал за пару вечеров. А кусок спрессованного углерода размером с ноготь мизинца клал меня на лопатки с упорством, какого я не встречал ни у одного живого врага.

Камень хотя бы не строил козней. Он просто существовал таким, каким его задумала природа.

В мастерскую я спустился наутро, едва рассвело. Контрольная пластина дожидалась меня на рабочем месте, — крошечная Вселенная на чернёном серебре. Спираль прозрачных алмазов, изумруд на витке, кольцо угольной крошки по краю и чёрное жерло в самом центре.

— Ну здравствуй, — сказал я ему. — Соскучился?

Алмаз, как водится, не ответил.

В дальнем углу уже сидел Холмский — со стаканом кофе навынос и в огромных наушниках, кивая в такт музыке. Канделябры мы давно отдали, и теперь Николай возился с закрывающим механизмом для яйца. Крошечные петли, потайная защёлка — и всё настолько миниатюрное, что впору искать нового Левшу. Но Николай упрямо сражался с механизмом, и тот потихоньку сдавался. Голова у парня была сейчас занята своими сложностями, и это было кстати. Меньше всего мне сейчас хотелось иметь зрителей.

Я надел перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над пластиной.

— На малой держит, — пробормотал я. — На средней держит.

Я знал это и без проверки. Обратная петля работала ровно так, как я её задумал: чёрный камень тянул заряд из поля по тугой спирали, спираль наливалась светом, а часть силы по скрытому каналу уходила назад, в кольцо, — подкормить поле за миг до того, как центр его выпьет. Замкнутый круг.

Беда начиналась на полной мощности.

Я довёл подачу до предела — и сразу почувствовал дрожь на стыках поля и ядра. Тонкий высокий звон, от которого дребезжит нутро артефактора. Спираль на миг сбилась с хода, дёрнулась, как сердце, пропустившее удар, — и я тут же сбросил мощность, не дожидаясь, пока она сорвётся.

Звон стих.

— Опять, — сказал я вслух. — Значит, проблема системная.

Я зашёл в лоб. Развёл стыки шире, чтобы поле и ядро не тёрлись друг о друга на полной, а затем снова активировал контур.

Звон никуда не делся, но теперь звучал в другом месте. Раньше он пел на внешнем кольце, а теперь — ближе к центру, у изумруда. Я ужесточил фазировку и выровнял подачу вручную, виток за витком. Та же история: диссонанс не исчезал, а просто кочевал по контуру, как сквозняк по дому. Заткнёшь одну щель — подует из другой.

Можно было его просто заглушить, и я даже знал, как. Посадить поле и ядро на жёсткую общую частоту, не дать им дышать порознь — и звон умрёт.

Но вместе с ним умрёт и спираль. Та живость, ради которой всё затевалось, — это и был тот самый хаос, только укрощённый. Текучий, пульсирующий свет рождался из того, что поле и ядро шли чуть вразнобой и вечно догоняли друг друга. Убей этот разнобой — и получишь ровную мёртвую подсветку. Аккуратную, но безжизненную, каких полно в других артефактах. Не галактику, а лампочку в ёлочной гирлянде.

В большом яйце, где камней не пять, а несколько сотен, этот звон на полной разнесёт петлю в клочья. А предохранитель — тонкая сторожевая нить, которая должна усыпить камень при разрыве круга, — может и не успеть отреагировать. И тогда чёрная дыра потянется за силой к тому, кто держит яйцо в руках.

Я погасил контур и долго смотрел на потухшие камни. Глушить нельзя. Оставить как есть — тоже. А третьего я пока так и не придумал.

Дверь приоткрылась, и в мастерскую вплыла Марья Ивановна с подносом.

— Александр Васильевич, голубчик, вы опять с рассвета не евши, — пожурила она и поставила передо мной кофейник и тарелку с пирожками. — Сидите опять над своими каменюками, а в желудке ветер гуляет.

— Не до завтрака мне, душа моя, — отозвался я, не отрывая взгляда от пластины. — У меня тут одна штука звенит, и я никак не пойму отчего.

— Звенит у него. — Марья Ивановна неодобрительно оглядела разложенный инструмент. — У меня вон самовар звенит, когда вода вышла. Так я воды подливаю — и звенеть перестаёт.

Я хотел было ответить, что её самовар и моя контрольная пластина — вещи всё-таки разного порядка, но осёкся.

Потому что в её немудрёной кухонной логике было что-то до обидного близкое к делу. Вода вышла — подлей. Не борись с самоваром, а дай ему то, чего он просит.

Я отложил эту мысль в дальний угол. На время.

— Спасибо, Марья Ивановна, — сказал я. — Чуть позже поем.

— «Позже» у вас как всегда — после полуночи, — проворчала домоправительница и удалилась, оставив за собой запах ванили и сдобного теста.

Есть я, разумеется, не стал. Перед тонкой вязью руки должны быть спокойными, а желудок — пустым. Но кофе я себе всё же налил.

— Александр Васильевич, — осторожно подал голос Холмский из своего угла, — а может, его… ну… поменьше нагружать? До средней, и всё. Красиво же и так.

— Заказчику однажды может стать интересно, как оно отработает во всю мощь, Николай, — отозвался я. — И тогда жди беды. Нет, нужно предположить все сценарии и перестраховаться на каждом.

Холмский покивал и уткнулся обратно в свои петли.

Я снял перчатки. Времени до отъезда в Поднебесную оставалось всё меньше, а у меня в центре изделия по-прежнему звенело на стыках. И вечером, как назло, был урок с Сюем.

Идти не хотелось. Голова и без того была настолько забита спиралью и расчётами, что в ней не осталось места для китайских традиций.

Но пропускать урок я права не имел.

Господин Сюй явился точно к шести — с неизменной кожаной папкой и едва заметной любезной улыбкой.

Мы расположились в малой гостиной. На круглом столе уже ждал саксонский сервиз — белый фарфор с тонкой золотой нитью по краю — и зелёный чай из запасов, что Сюй когда-то сам нам и подарил.

— Сегодня, Александр Васильевич, разберём узоры, — начал Сюй, раскладывая листы. — Не цвета, не числа, а именно их построение. То, как образы располагаются на изделии относительно друг друга. Для китайского глаза это так же важно, как для вас — чистота огранки.

Я кивнул и взял ручку. Записывать я записывал, но мысли мои в это время медленно крутились спиралью вокруг чёрной точки в центре «Сингулярности».

— Запад любит одиночную фигуру, — продолжал Сюй, и палец его скользил по орнаменту на листе. — Герой в центре, остальное — фон. В нашей же культуре зачастую всё иначе. У нас образы ходят парами. Дракон — и феникс. Государь и государыня. Учитель — и ученик. Журавль и сосна. Один без другого неполон. Парность — это равновесие, а равновесие при дворе ценят выше любого блеска.

— А одиночный образ — это, стало быть, оскорбление? — спросил я скорее из вежливости.

— Скорее, незрелость. — Сюй чуть улыбнулся. — Как стихи, что уложили в одну строку. Вроде и мысль передана, а форма не соответствует содержанию.

Он перевернул лист, и я машинально отметил знакомый круг — две запятые, светлая и тёмная, перетекающие одна в другую.

— Вот сердце всего, — сказал Сюй. — Запад думает, что инь и ян — это борьба. Свет против тьмы, добро против зла. И это ошибка, Александр Васильевич. Это не борьба, а равновесие. Тёмное всегда несёт в себе зерно светлого, а светлое — зерно тёмного. Они не побеждают друг друга. Они поддерживают друг друга, сохраняя гармонию.

Я замер с ручкой в руках. Поддерживают друг друга…

— Повторите, пожалуйста, — сказал я.

Сюй посмотрел на меня с лёгким удивлением, но повторил:

— Они не подавляют друг друга, а уравновешивают. Сила одного гасится не запретом, а присутствием другого, равного и противоположного.

А вот это уже было интересно.

Перед глазами у меня стояла контрольная пластина. Поле и ядро, которые на полной мощности расходились вразнобой и звенели на стыках. Всё это время я пытался их помирить. Свести на одну частоту, заставить идти в ногу, задавить тех, кто фальшивит.

А что, если их не «мирить»?

Что, если разбить поле не как попало, а на симметричные пары — и пустить каждую пару в противофазу? Пик одной группы придётся ровно на впадину парной. Там, где одна сторона рвётся вверх, другая идёт вниз — и гасит её собой. Не жёстким подавлением, а присутствием равного и противоположного…

Диссонанс не исчезнет. Он… быть может, тогда он поглотит сам себя. А спираль останется живой, потому что я не глушу разность частот — я их уравновешиваю.

Инь и ян. Чёрт бы побрал этого китайца с его чайными притчами!

И тут память подсунула мне ещё кое-что. Не память Александра, а моя собственная.

Когда-то я собрал большую настольную композицию, в которой два крупных резонатора упрямо бились друг о друга. Полтора века назад, уже будучи почтенным Грандмастером, я провозился с ними целую неделю — и, в конце концов, не стал разнимать. Развёл в противофазу, один в плюс, другой в минус. И они замолчали, потому что каждый держал второго за горло ровно с той силой, с какой тот рвался запеть.

Я успел напрочь забыть этот приём. Оно и понятно — за полтораста лет много чего забывается.

— Александр Васильевич, — мягко окликнул Сюй. — Вы снова где-то не здесь.

— Здесь, — отозвался я. — Впервые за неделю — именно здесь, господин Сюй. Кажется, только что вы помогли мне разрубить один узел.

Сюй не стал спрашивать, какой. Лишь чуть склонил голову и улыбнулся.

— Симметрия любит чётность, — добавил он напоследок, собирая листы. — Пары, шестёрки, восьмёрки. Только, Александр Васильевич, заклинаю вас…

— Знаю, — перебил я, не сдержав усмешки. — Не четыре. Четвёрка — это смерть. Я запомнил.

Отца я нашёл в кабинете уже за полночь.

Спать он, как и я, не лёг. Сидел с каталогом Лондонской выставки и чашкой остывшего чая. Но по тому, как он отложил каталог при моём появлении, я понял — он ждал новостей.

— Излагай, — сказал Василий. — По лицу вижу, что ты до чего-то додумался.

Я придвинул табурет, разложил перед ним пластину и набросок и рассказал всё, к чему пришёл. О противофазе, симметричных парах, о том, что резонанс можно не глушить, а уравновешивать встречным.

Отец слушал молча, постукивая пальцем по краю стола. И первым делом, как водится, выложил не похвалу, а возражения.

— Допустим, — сказал он. — Вопрос первый. Противофаза гасит звон — хорошо. А не сожрёт ли она заодно и ту хаотичную живость? Ты ведь сам говорил: спираль дышит как раз оттого, что поле и ядро идут вразнобой. Уравновесишь до нуля — и получишь тот же мёртвый свет…

— Не до нуля. — Я ткнул карандашом в схему. — Я гашу не весь разнобой, а только его пики. Только те, что бьют по стыкам на полной. Низкая, рабочая дрожь остаётся, и это сделает свет живым и пульсирующим.

— Тонко, — буркнул отец. — Но пока только на бумаге.

— На бумаге, — согласился я.

— Вопрос второй. — Он подался вперёд. — Пары держат равновесие, пока обе стороны равны. А если под нагрузкой одна группа просядет хоть на волос? Скол, неровная посадка, камень чуть слабее соседа? Тогда твоя противофаза перестанет гасить и начнёт, наоборот, раскачивать. И вместо тихого звона ты получишь резонанс, который сам себя разгоняет. Это уже не звон. Это трещина по всему контуру.

Я помолчал. Возражение было дельное.

— Поэтому пары и придётся выверять вручную, — сказал я наконец. — Чтобы отдача с точностью до сотой совпадала. Тогда просесть им будет не на чем.

— Десятки гнёзд, — медленно проговорил Василий. — Каждое — в пару к своему, на одной частоте, без права на ошибку. — Он усмехнулся невесело. — Ты хоть понимаешь, что это за работа?

— Понимаю. Поэтому к тебе и пришёл.

Василий усмехнулся.

— Хорошо. Последнее. — Он не отступал, и мне это нравилось: работу такого уровня сначала полагается попытаться сломать. — Что с предохранителем? Твоя сторожевая нить должна усыпить камень, едва петля разорвётся. Раньше она стерегла один круг. А теперь у тебя поверх него — второй слой, десятки противофазных пар. Это десятки новых мест, где всё может лопнуть. Как углядеть за всеми ними?

Я ответил не сразу. Над этим стоило подумать как следует.

— Если протянуть её и по всему второму слою, — сказал я. — Не только по основному кругу, но и по каждой паре. Тогда если лопнет где угодно, нить почувствует и погасит всё разом.

— Чем длиннее нить, тем больше самой нити рискует попасть под удар, — заметил отец. — И тем тоньше должна быть работа.

— Тоньше, — согласился я. — Зато надёжнее. Один разрыв — и камень засыпает. Без этого Департамент яйцо к заказчику не отпустит. И будет прав.

Василий хмыкнул, но кивнул. И этим, кажется, исчерпал запас возражений.

Он откинулся в кресле и долго смотрел на схему. Я видел, как на его лице скепсис боролся с азартом. И азарт, как всегда, побеждал.

— Знаешь, это против всех правил, которым меня учили, — сказал он. — Контур, который держится не на согласии, а на противоборстве. Поле и ядро, которые светят оттого, что вечно тянут друг друга. — Он покачал головой. — Любой Грандмастер старой школы выставил бы тебя за дверь.

— Ты уже мне это говорил, — заметил я с улыбкой. — Что я у нас, оказывается, теперь еретик от артефакторики.

— Говорил. — Василий вдруг едва заметно усмехнулся. — А твоя схема взяла и заработала. Ладно, давай делить работу. Второй слой вязи — на тебе. Противофазные каналы, что свяжут пары, и фазовую подстройку ядра, чтобы пульс не убегал от поля. Это твоя схема, ты её придумал, тебе её и пробрасывать. А выверку парных гнёзд я возьму на себя.

— Это марафон, — сказал я. — Работы очень много, а на тебе ещё военные заказы висят.

— Знаю, что марафон, — спокойно отозвался отец. — Не смотри так. Я ещё не настолько стар, чтобы пугаться обилия работы.

В дверях, неслышно подошедшая, стояла мать. Сколько она там простояла, я не заметил.

— Там работы на несколько суток, — сказала Лидия Павловна негромко. — Без перерыва.

— Лида, всё в порядке, — не оборачиваясь, сказал отец чуть мягче.

Мать ничего не ответила. Только посмотрела на него долгим взглядом, укоризненно покачала головой и тихо ушла к себе.

Отец сделал вид, что этого не заметил.

— А тебе, Лида, — бросил он ей вслед, будто она ещё была в дверях, — нужно переделать посадку под два новых камня. Геометрия теперь другая.

Из коридора донеслось короткое:

— Завтра сделаю.

Мы переглянулись. Каждый из нас знал, о чём она промолчала. Был в нашей семье один разговор, который мы не вели вслух, — про то, сколько отец однажды уже отдал и чего ему это стоило.

Но яйцо само себя не соберёт.

— Начнём с утра, — сказал я, сворачивая схему. — На свежую голову и рука твёрже.

— Иди уже, — проворчал отец, снова берясь за каталог. — Изобретатель…

Спать я, разумеется, не лёг сразу. Поднялся к себе, разложил расчёты — и тут зазвонил телефон. На экране высветился контакт «Алла Самойлова».

Я удивился. Время — уже половина первого. Поздновато даже для неё.

— Алла Михайловна, — сказал я, принимая видеозвонок. — Доброй ночи. Или уже не доброй?

На экране появилась она — в комнате их особняка на Елагином, с распущенными волосами, в наброшенном на плечи халате, словно вот-вот собиралась засыпать. Обычно мягкое и жизнерадостное лицо девушки сейчас выглядело встревоженным и даже растерянным.

— Прости, что так поздно. — Она понизила голос. — Мне просто… надо было тебе сказать. Я уезжаю, Саша.

Я сделал вид, что меня удивила эта новость.

— Куда же?

— В Неаполь. К тётке, маминой сестре. — Алла невесело усмехнулась. — Меня с самого утра огорошили… Мама объявила, что нам обеим нужно поправить здоровье на юге. Что петербургская осень меня изведёт, что мне нужны солнце и море… И что всё это — едва ли до самого Рождества!

Вот, значит, как. Граф и правда выполнил свою угрозу.

Мне было непросто держать лицо. Я-то знал, отчего её срывают с места. И знал, что правды Алле говорить нельзя. Меньше всего я бы хотел, чтобы она конфликтовала с собственной семьёй.

— Юг — это неплохо, — сказал я. — Апельсины, тёплое море. Отдохнёшь от нашей вечной сырости.

— Саша. — Она посмотрела прямо в камеру. — Это так внезапно. Посреди сезона, безо всякой веской причины. Мама терпеть не может срываться с места так неожиданно. Уж я её знаю! А тут — за один день, и сразу до Рождества. — Алла чуть нахмурилась. — У меня такое чувство, будто меня от чего-то увозят. Словно что-то случилось или вот-вот случится, а родители хотят меня от этого оградить…

В проницательности Алле не окажешь. Впрочем, столь срочный и далёкий отъезд в любом случае вызвал бы у неё вопросы.

— А что могло случиться? — отозвался я спокойно. — Возможно, твоей матушке и правда захотелось солнца. Или твоя тётка настояла, например, а тебя не посвятили в детали. Всякое же бывает…

Она смотрела на меня ещё секунду — пытливо, со строгостью учителя, пытающегося понять, протащил ли гимназист шпаргалку на экзамен. Но я выдержал её взгляд.

Иные тайны для того и хранят, чтобы беречь тех, кого любишь.

— Ну ладно, — сдалась она наконец. И уже мягче: — Зато будем чаще созваниваться. Хоть так. Теперь у меня есть самая что ни на есть уважительная причина…

— Будем, — пообещал я. — Будешь рассказывать мне все неаполитанские сплетни. А я, видимо, стану делиться впечатлениями от поездки в Китай.

Алла тихо засмеялась, и на душе у меня стало чуть легче.

— Знаешь, — сказала она, понизив голос, — у меня всё равно нехорошее предчувствие. Не из-за Неаполя. Просто… будто что-то надвигается. Береги себя, пока меня не будет. Хорошо?

— Я само благоразумие, — заверил я.

— Ты — что угодно, только не благоразумие. — Она оглянулась на дверь и заторопилась. — Всё, мне пора, пока мама не услышала. Спокойной ночи, Саша.

— Спокойной ночи, Алла.

Она отключилась, а я ещё долго сидел в темнеющем кабинете, глядя на чёрное зеркало спящего экрана.

С одной стороны — так было правильно. Пусть Алла проведёт эти месяцы у тёплого моря, среди южных цветов и доброй родни, как можно дальше от петербургских интриг, в безопасности и счастливом неведении. Лучшего я для неё сейчас и не придумал бы.

С другой — она уезжала до Рождества, а я отбывал в Поднебесную. И выходило, что увидимся мы теперь бог знает когда. Может, к весне. Может, и того позже.

Но я знал, что Алла умеет ждать. И знал, что и я не изменю решения.

Быть может, граф Самойлов таким образом хотел устроить проверку нашим чувствам. Смогут ли двое молодых людей пережить столь долгую разлуку? Сохранят ли оба серьёзность намерений, или один из нас поддастся соблазнам?

Как бы то ни было, и это испытание нам предстояло пройти.

Звонок застал меня в кабинете поздним вечером, когда я в очередной раз корректировал расчёты «Сингулярности».

На экране высветилось имя адвоката Данилевского.

Наш поверенный звонил так поздно только по делу — пустой болтовни Аркадий Львович не признавал в принципе. За время войны с Хлебниковым я успел изучить его повадки и знал, что если Данилевский набирает после девяти, значит, вопрос не терпит отлагательств.

— Аркадий Львович, — поприветствовал я. — Добрый вечер.

— Добрый, Александр Васильевич. Не отрываю? У меня новость по делу Фомы. Точнее, по его, с позволения сказать, наследству.

— Слушаю вас.

— Конфискованное имущество наконец-то назначено к продаже на аукционе, — обрадовал адвокат. — Торги состоятся в следующую среду на Литейном. Я, как водится, попробовал зайти через двести восемьдесят пятую статью — приоритетный выкуп для потерпевших по сниженной цене. Но чиновник упёрся: эти лоты, мол, пойдут на торги общим порядком. Так что, увы, льгот для нас не будет. Если вам что-то приглянулось из тех активов, придётся торговаться на общих основаниях.

Что ж, обидно, но не смертельно. Впрочем, некоторые лоты Фомы и правда выглядели привлекательными. Я давно подумывал взять второе помещение под мастерскую или, например, отдельную квартирку…

И как раз нежилое помещение на Гороховой могло стать основой будущей мастерской или магазина. Да и квартира на Знаменской лишней не будет…

— Так вы намерены участвовать, Александр Васильевич? — уточнил Данилевский, прервав мои размышления. — Регистрация заявок закрывается завтра, потому я и тороплюсь.

— Намерен, — ответил я без раздумий. — Записывайте нас. Оба лота, о которых мы говорили ранее, — наши цели. По деньгам потянем.

— Хорошо. — Данилевский зашелестел бумагами. — Тогда я зарегистрирую Дом Фаберже как участника торгов. Кто будет присутствовать от имени вашего Дома?

— Сестра. Я съезжу с ней, но торговаться будет Елена Васильевна.

Если кто и мог вытащить из всех участников душу на этом аукционе, так это Лена. Она при желании и лёд эскимосам зимой продаст, и оставит торговцев на восточном базаре без штанов.

— Разумно. У Елены Васильевны для этого весьма подходящий характер, — позволил себе сухую любезность адвокат. — Регистрирую вас, опись высылаю. Табличку участника получите на месте, до начала торгов. И вот ещё что, Александр Васильевич… — он чуть помедлил. — На таких торгах публика бывает пёстрая, торги обычно идут бойко. Не принимайте решения в пылу конкуренции.

— Учту, — усмехнулся я. — Благодарю, Аркадий Львович.

Отец уже несколько дней воевал с парными гнёздами в моей новой схеме.

Я заглянул к нему в мастерскую перед выходом на аукцион. Василий Фридрихович сидел над макетом яйца, ссутулившись, с лупой в глазу, и водил тончайшим щупом от одного гнезда к другому — медленно, на сотые доли, выверяя отдачу каждой пары в зеркало к соседней. Рядом стыла чашка кофе, а у локтя лежал блокнот, сплошь исчирканный заметками и расчётами.

— Как поживает наш звон? — спросил я с порога.

— Уходит понемногу, — отозвался отец, не поднимая головы. — На средней мощности теперь совсем чисто. Восемь пар свёл, осталось… много. Ладно, не мешай, Саша, а то я сбиваюсь. Тут даже дышать нужно через раз.

— Понял. Ретируюсь.

Я не стал мешать. Только отметил про себя, что спина у него за эти сутки сгорбилась чуть сильнее обычного, а у двери, делая вид, что протирает и без того чистый подоконник, караулила Марья Ивановна.

Наша домоправительница обладала каким-то сверхъестественным чутьём на тех, кому в этот момент приходится сложнее всего. Не знаю, какой внутренний компас ей это подсказывал, но Марья Ивановна определяла этого человека безошибочно и старалась помочь по своему разумению — приносила чашку чая, клала на тарелку самый вкусный кусочек, угощала добрым словом, пусть и вперемешку с ворчанием.

Вот и сейчас она дежурила именно у кабинета отца. Работа шла. А мне предстояло сделать ещё одно важное дело.

Я как раз направился к лестнице, когда в коридоре меня перехватила мать.

— Саша. — Лидия Павловна тронула меня за плечо и понизила голос, оглянувшись на дверь мастерской. — Проследи, чтобы он сегодня лёг спать вовремя. По-настоящему лёг, а не как вы любите.

— Прослежу, — пообещал я.

— Ты знаешь, о чём я. — Она посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде было то, что мы в семье вслух не проговаривали. — Он уже однажды отдал больше, чем мог. Я не хочу, чтобы лекарь снова его вытаскивал.

— Знаю, мама. — Я мягко коснулся её плеча. — Я постараюсь как можно больше взять на себя.

Лидия Павловна кивнула, но я видел, что до конца она мне не поверила. Жёны Грандмастеров слишком хорошо знают, чего стоит оторвать супруга от работы, в которую он влюблён.

Лена ждала меня в малой гостиной, уже одетая по-деловому — строгий серый костюм, волосы убраны в тугой узел, на безымянном пальце привычно сверкал голубой бриллиант. На коленях у неё лежала плотная папка с описью, которую прислал Данилевский.

— Опаздываем, — сказала сестра вместо приветствия. — Табличку участника выдают до десяти, а Штиль говорит, на Литейном опять всё стоит.

— Доедем. — Я сел напротив. — Показывай.

Лена раскрыла папку и развернула ко мне опись. Сверху — гербовый бланк, ниже — длинный перечень лотов мелким казённым шрифтом. Имущество, отошедшее казне по приговору.

— Вот это и это. — Лена постучала ногтем по двум строчкам. — Нежилое помещение на Гороховой, угловое, первый этаж, отдельный вход. Под салон — лучше не придумаешь. И квартира на Знаменской. Большая, светлая, дом приличный, с охраной… Остальное — земли под Лугой и какой-то склад — нам без надобности.

— Цены?

— По нежилому старт двадцать две тысячи, оценка двадцать восемь. По квартире старт тридцать четыре. — Она пожала плечами. — В бюджет укладываемся, но я заложила с запасом. Торги есть торги…

Я кивнул. Деньги у Дома были — впервые за долгое время мы могли позволить себе покупать что-то не по нужде, а «на вырост».

— Что ж, тогда по машинам, госпожа операционный директор. Аукцион ждёт.

Аукционный зал помещался во флигеле казённого ведомства, и снаружи это было видно сразу — серый фасад, ни вывески, ни швейцара. Только табличка с номером кабинета и стрелка из стандартного текстового редактора, распечатанная на листе.

Внутри же всё было ещё прозаичнее.

Длинный зал с низким потолком, ряды казённых стульев, привинченных к полу, и всё это было залито холодным светом от ламп под жестяными колпаками. У дальней стены на возвышении располагалась кафедра аукциониста, рядом с ней — столики нотариуса и двух оценщиков.

Я невольно вспомнил недавний бал у Ушаковых — хрусталь, лепнину, струнный квартет. Контраст вышел разительный, но ирония была в другом. Вся та красота, ради которой пляшет высший свет, в итоге рано или поздно может попасть сюда, в этот серый зал с привинченными стульями, и превратится в строчку описи с начальной ценой.

Публика тоже подобралась под стать обстановке.

Первыми я распознал наёмных скупщиков — цепкие взгляды, неприметные костюмы, повадки бывших чиновников. Люди, что годами кормятся на чужой беде, скупая по дешёвке имущество разорившихся и осуждённых. Они переговаривались вполголоса, листали описи, помечали что-то карандашами.

Был тут и десяток тех, кого я причислил к мелким дельцам — эти обычно присматривали земли и нежилые помещения. Среди них была дама в трауре и двое клерков, судя по всему, от какого-то банка.

Никакого блеска. Никаких имён. Деловая изнанка большого города, о которой не пишут в светской хронике.

Лена получила у регистратора табличку с номером, расписалась в журнале и повела меня к местам ближе к проходу.

— Сидим тихо, торгуюсь я, — вполголоса распорядилась сестра. — И не вздумай встревать!

— Молчу как рыба, — с улыбкой пообещал я.

Я обернулся, рассматривая остальных, и заприметил знакомое лицо.

В третьем ряду, чуть в стороне от скупщиков, сидел человек, который в этом зале смотрелся, как ворон в курятнике. Дорогой костюм безупречного кроя, седина уложена волосок к волоску, на пальце — тяжёлый артефактный перстень. Он сидел прямо, спокойно, положив на колени трость с серебряным набалдашником, и наблюдал за публикой с лёгкой, чуть брезгливой улыбкой человека, заглянувшего в зверинец.

Грандмастер Дервиз. Один из старых артефакторов Гильдии, с которым мы были знакомы по конкурсу. И по слухам, теперь, после падения Дюваля, он метил на место придворного ювелира. Впрочем, далеко не он один.

Но что он забыл на распродаже конфиската, я понятия не имел.

Дервиз, словно почувствовав мой взгляд, обернулся, нашёл меня глазами — и приветливо склонил голову. Я ответил ему вежливым кивком.

— Господа! — Поприветствовал аукционист с кафедры. — Сегодня на казённом аукционе выставлены тридцать лотов…

Сперва пошла мелочь — земля под Лугой, склад, какие-то паи. Аукционист объявлял лоты, называл цену, скупщики оживлялись, поднимали таблички и торговались с азартом, которого вся эта пыльная обстановка вроде бы не предполагала.

Наш черёд настал на нежилом помещении.

— Лот двенадцать, — объявил аукционист. — Нежилое помещение, Гороховая улица, угловое, первый этаж. Начальная цена — двадцать две тысячи.

Лена сразу подняла табличку.

Поторговались недолго. Кто-то из дельцов накинул разок-другой, но быстро отвалился — видно, помещение было ему не по карману. Лена держалась спокойно, поднимала табличку без спешки, умело перебивая повышение цены. Так она накинула ещё четыре тысячи.

— Двадцать шесть тысяч — раз. Два. Три. Продано, — отчеканил аукционист и стукнул молотком. — Покупатель — номер сорок один.

Нежилое помещение на Гороховой стало нашим. Лена едва заметно мне кивнула. Полдела было сделано.

— Теперь переходим к распродаже жилых помещений, господа. Лот тринадцать, — продолжил аукционист. — Квартира на Знаменской улице, шесть комнат, третий этаж. Требует косметического ремонта, однако общее состояние хорошее. Начальная цена — тридцать четыре тысячи.

Лена снова подняла табличку, но тут случилось то, чего я не ждал.

С третьего ряда Дервиз лениво поднял свою табличку.

— Тридцать шесть, — обронил он негромко.

Я насторожился. Зачем артефактору шесть комнат на Знаменской? Впрочем, не один я наверняка желал вложить деньги в перспективную недвижимость.

Лена, не моргнув, накинула ещё тысячу.

— Тридцать восемь, — спокойно сказал Дервиз, разглядывая набалдашник трости так, будто торги его вовсе не касались.

Лена снова подняла табличку.

— Сорок тысяч, — сказала она.

Я краем глаза следил за Дервизом. Он не торговался всерьёз, а словно играл. Поднимал цену ровно настолько, чтобы заставить нас заплатить больше, и в каждом его «плюс две тысячи» сквозила та самая брезгливая полуулыбка. Квартира была ему не нужна. Ему было нужно что-то другое.

Слегка щёлкнуть нас по носу? Показать новеньким Фаберже, что в этом городе есть люди, способные сделать им мелкую гадость просто потому, что могут? Или что это вообще было?

— Сорок две, — сказал Дервиз.

— Сорок четыре, — перебила Лена.

Я тронул сестру за локоть и качнул головой. Не зарывайся. Я видел, что Дервиз вот-вот отвалится — игра начинала ему наскучивать.

Так и вышло. На сорока четырёх тысячах Дервиз чуть приподнял ладонь — мол, сдаюсь, — и опустил табличку на колени.

— Сорок четыре тысячи — раз. Два… Три! — Заключил аукционист. — Продано покупателю под номером сорок один!

Молоток стукнул. Квартира на Знаменской стала нашей — на десять тысяч дороже старта, из которых тысяч восемь Дервиз вытряс из нас просто из любви к искусству.

Невелика потеря. Шестикомнатная квартира на Знаменской того стоила. Если сделать в ней нормальный ремонт, рыночная цена вырастет до пятидесяти тысяч, а то и шестидесяти.

Но я отметил про себя другое.

Человек, который ради мелкого удовольствия готов потратить полчаса и приподнять цену на чужую квартиру, которая ему даром не нужна, — это человек определённого склада. Из тех, кто помнит обиды и любит гадить исподтишка.

Вопрос — за что именно Дервиз мог точить на нас зуб. За проигрыш в конкурсе? Было бы странно. За то, что вскрылся его союз с Бертельсом? Так нечего было вступать в сговор… Как бы то ни было, Дервиз только что явил истинное своё к нам отношение, даром что дворянин.

Аукцион закончился, и Лена отправилась оформлять бумаги. А я столкнулся в фойе с Дервизом.

— Поздравляю с приобретением, Александр Васильевич, — сказал он, опираясь на трость. — И с помолвкой сестры, разумеется. И с приглашением ко двору Сына Неба. Удача и милости нынче сыпятся на ваш дом как из рога изобилия. Любо-дорого смотреть.

— Благодарю, — отозвался я. — Глупо упускать то, что плывёт в руки.

— Вот это правильно. — Он чуть прищурился. — Только знаете, в чём беда удачи? Она приходит громко, а уходит тихо. Не успеешь оглянуться — а Фортуна уже демонстрирует тебе филейную часть… Впрочем, уверен в вашем благоразумии, Александр Васильевич. — Дервиз приподнял шляпу. — А теперь вынужден откланяться. Передавайте отцу мои наилучшие пожелания. И берегите себя. В вашем нынешнем положении это уже не роскошь, а необходимость.

Он удалился, постукивая тростью по кафельной плитке.

— Чего это он это? — спросила подошедшая Лена.

Я пожал плечами.

— Чёрт его знает.

— Неприятный тип, — поморщилась сестра. — Улыбается, словно одолжение делает.

С этим было трудно поспорить.

Мы уже шли к выходу, когда меня окликнули.

— О, Фаберже!

Я обернулся. От колонны отделился Бельский. Грандмастер восьмого ранга, поставщик Военного министерства, мастер по оружию и доспехам. Мы были знакомы — на конкурсе он держался достойно, без подлостей, а однажды даже предупредил нас по-товарищески о чужих кознях.

— Юрий Михайлович. — Я пожал протянутую руку. — Вас-то какими судьбами сюда занесло?

— Да присмотрел тут пару клинков из конфиската, подавал заявку на участие в торгах, — буркнул Бельский. — Хобби, грешен. — Он покосился на Лену, коротко ей поклонился, потом снова повернулся ко мне и понизил голос: — Уделите мне минуту? Разговор не для дамских ушей разговор.

Лена понятливо отошла к поджидавшему нас Штилю.

— Слушаю, — сказал я.

Бельский помолчал, будто прикидывая, стоит ли вообще начинать. Потом всё же решился.

— Я человек простой, Александр Васильевич, вокруг да около ходить не умею, — сказал он. — Так что скажу прямо. До меня дошли сведения, что под вас копают.

Я удивлённо приподнял брови.

— В каком смысле?

— Конкретнее не скажу, потому что сам толком не знаю. — Бельский нахмурился. — Прошёл шепоток в Гильдии, что вы — один из фаворитов на должность придворного ювелира императрицы. Сами понимаете, после отставки Дюваля многие претендуют на его место.

Я коротко кивнул.

— Снова хотите честной конкуренции, Юрий Михайлович?

Бельский отмахнулся.

— Ой, побойтесь бога, Александр Васильевич. Ну куда мне в придворные ювелиры стремиться? Моё дело — боевая артефакторика. Так что уж избавьте от этой грызни.

— Однако же слухи до вас доходят, — задумчиво протянул я. — Быть может, есть имена?

— Имён, увы, нет. Я никого не обвиняю. Просто… приглядитесь к окружающим, Александр Васильевич. Кто рядом ходит, кому вы дорогу перешли. У вас сейчас слишком много завистников.

— Завистников у всякого хватает, — заметил я.

— У всякого, да не у всякого на кону такие перспективы, — хмыкнул Бельский. — Только одни грызутся в открытую, как мы с вами на конкурсе, по-честному. А другие — из-под полы, как сами знаете, кто. Вот этих и берегитесь.

— Благодарю, Юрий Михайлович, — сказал я. — За доброе слово и за честность.

— Не за что. — Он крепко стиснул мне руку на прощание. — Просто не люблю, когда хорошего мастера травят шавки. Берегите своих. И себя.

Ключи от новой квартиры мне вручили с такой торжественностью, словно я приобрёл не в шесть комнат в доходном доме на Знаменской, а по меньшей мере Зимний.

Казённый служащий, приставленный к передаче имущества, оказался человеком обстоятельным до зубовного скрежета. Он трижды сверил данные моих документов с бумагами, дважды перепроверил все регистрационные данные лота, и только после этого повёл нас с Леной и Штилем наверх по парадной лестнице бывшего доходного дома Бадаевых.

Дом был хорош — это я отметил ещё с улицы.

Пять этажей, два внутренних двора, эркеры, между которыми с фасада на фасад тянулся широкий балкон. На щипце под самой крышей застыла каменная женская фигура с зодиакальным кругом — «печальный ангел», как её прозвали местные, а на самом деле богиня зари Аврора, разбрасывающая цветы. По фасаду и впрямь были рассыпаны майоликовые розы, маки, ирисы, а на кронштейнах колонн сидели каменные филины и взирали на прохожих с философским равнодушием.

Красиво. И, что важнее, добротно. Строили в начале прошлого века на совесть. И, если ничего не путаю, я даже застал проведение конкурса на архитектурный проект этого здания.

— Третий этаж, квартира угловая, — сообщил чиновник, отпирая высокую дверь. — Прошу, господа.

Дверь поддалась с тяжёлым скрипом, и в лицо нам пахнуло спёртым воздухом нежилого помещения.

Мы вошли в прихожую, и я едва не присвистнул.

Квартира была анфиладой — шесть комнат, следовавших одна за другой, как жемчужины в ожерелье. Сбоку мимо всех комнат тянулся коридор, откуда можно было войти в каждую из жилых комнат, а другая сторона дверей вела в хозяйственные помещения.

Окна угловых комнат выходили сразу на две улицы — на Знаменскую и на Жуковского, — и света здесь было столько, что даже сквозь немытые стёкла в комнатах стояло золотистое марево. Кухня, людская и прочие помещения выходили окнами во двор.

Потолки здесь были высокие, под четыре метра, с лепными плафонами. В гостиной я обнаружил мраморный камин, на котором скалились два каменных грифона. Соседнюю комнату украшала старинная изразцовая печь — добротная, но с выбитым углом: несколько изразцов отсутствовали, и реставратору предстояла кропотливая работа.

Лена медленно шла по анфиладе комнат, трогала ладонью стены, заглядывала во все помещения, и с каждым шагом выражение её лица становилось всё более деловым.

— Саша, — сказала она наконец, остановившись посреди гостиной. — Ты понимаешь, что мы сейчас натворили?

— Купили квартиру, — отозвался я.

— Мы купили бриллиант по цене кварца! — воскликнула сестра. — Шесть комнат, и это только жилые! Угловое расположение, анфилада, лепнина, камины… Дом с историей, с именем. Да за такую квартиру в нормальное время просили бы тысяч восемьдесят, а то и сто. А мы взяли за сорок четыре, даже с тем, что этот Дервиз задрал своими торгами цену…

— Здесь нужен ремонт, — напомнил я. — Печь вон без угла, да и полы придётся перестилать. Паркет в ужасном состоянии…

— Печь и паркет — это сущие мелочи для такого жилища! — Лена отмахнулась. — Изразцы подберём, у меня есть связи в академии, где готовят реставраторов. Проводку — да, придётся обновить, стены освежить, полы перебрать… Тысяч за десять-пятнадцать управимся. А на выходе получится тысяч двадцать-тридцать прибыли, если решишь продавать. — Она прищурилась. — Но ты ведь не решишь?

— Не решу, — отозвался я.

Чиновник, всё это время топтавшийся в дверях, деликатно кашлянул и протянул мне кожаную папку.

— Оставшиеся документы, Александр Васильевич. Свидетельство, паспорт недвижимого имущества, выписки из жилищного департамента, акт передачи… Извольте проверить и расписаться. И, разумеется, ваши ключи…

Я расписался, где было велено, принял тяжёлую связку ключей и пожал чиновнику руку. Тот ещё раз поздравил меня с приобретением, пожелал всех благ и наконец-то откланялся, оставив нас с Леной и Штилем в гулкой и пустой квартире.

Я прошёл к угловому окну гостиной — туда, где эркер выходил сразу на обе улицы.

Внизу жила бурной жизнью Знаменская. Дребезжал трамвай, спешили по своим делам прохожие, у соседнего подъезда дворник лениво гонял метлой начавшую опадать листву. Столица суетилась, а я стоял над городом, в собственной пустой квартире, вдыхал её спёртый, нежилой воздух — и, чёрт возьми, мне это нравилось.

Свой угол.

Не комната в семейном доме, пусть и любимом. Не наследство, которое когда-нибудь перейдёт ко мне по бумагам. Теперь у меня появилось нечто своё. Место, которое я обустрою под себя до последнего гвоздя и куда после ремонта не стыдно будет привести даже Аллу.

Расположение — лучше не придумаешь. Пятнадцать минут пешком до родителей и до мастерской. Весь город под боком…

Я и правда был городским человеком. Левашово с его тишиной, прудом и стрекозами — это для Лены. А мне нужен был камень, шум и грохот трамваев под окнами. По крайней мере, в ближайшие лет двадцать.

Лена неслышно подошла и положила мне руку на плечо. Я обернулся — и с удивлением увидел, что глаза у сестры были на мокром месте.

— Ты чего? — спросил я.

— Да так. — Она шмыгнула носом и отвернулась к окну. — Знаешь… Когда вы с папой переписали на меня Левашово, я ведь сначала так обрадовалась, а потом мне стало стыдно.

— С чего вдруг?

— С того, Саша. — Лена смотрела на улицу, не на меня. — У тебя ведь не было своего угла. Совсем. Дом на Морской — папин, и да, рано или поздно он отошёл бы тебе. Но это «рано или поздно», и я знаю, что мы оба не хотим, чтобы этот момент когда-либо настал… А я взяла и забрала Левашово — единственное место, которое при жизни родителей могло стать твоим. И всё это время в глубине души чувствовала, что отняла у тебя что-то важное, что это нечестно…

Вот оно что. Я-то думал, сестрица давно отпустила ту историю.

— Брось, — сказал я мягко. — Я знаю, как ты любишь Левашово. Ты там была счастлива каждое лето. Отдать его тебе — это меньшее, что я мог сделать.

— Но ты остался ни с чем…

— А теперь уже не ни с чем. — Я обвёл рукой пустую гостиную с грифонами на камине. — Теперь у меня есть свой укромный уголок. Да, придётся в него вложиться. Но мне нравится эта квартира, Лена. По-настоящему. И в городе мне будет куда лучше, чем на даче. Ты же знаешь — я зачахну в той тишине уже через неделю.

Лена, наконец, повернулась ко мне. И, кажется, успокоилась — впервые с того воскресенья в Левашово. И наверняка она уже прикидывала, что когда-нибудь этот дом перестанет быть холостяцким.

Я не стал её разубеждать.

Мы обнялись — крепко, как в детстве.

— Ладно, — сказала сестра, отстраняясь и решительно вытирая глаза. — Хватит сырость разводить, а то по стенам плесень пойдёт. Слушай, а хочешь, я займусь ремонтом, пока ты будешь в Китае? Найму людей, прослежу за всем лично. Уж я-то рабочим спуску не дам, обещаю.

Я представил Лену, нависшую над бригадой маляров с описью в руках, и мне стало почти жаль этих несчастных.

— О, я уже им сочувствую, — усмехнулся я. — Но давай отложим ремонт до моего возвращения. Я хочу сам всё продумать, до мельчайшей детали. Это место я буду обживать, не спеша.

— Как знаешь. — Лена пожала плечами, но улыбнулась. — Бриллиант по цене кварца, надо же. Иногда, Саша, справедливость и правда может восторжествовать совершенно неожиданным образом… Хоть какая-то компенсация от этого Фомы за наши нервы.

Я только хмыкнул. Чего у моей сестры было не отнять, так это умения свести любую сентиментальность к чистой бухгалтерии.

К работе над яйцом мы вернулись в тот же вечер — и следующие двое суток мастерская жила в особом режиме.

Отец работал уже третьи сутки.

Я застал его всё в той же позе, в какой оставлял утром: сгорбленным над макетом, с лупой в глазу, с тончайшим щупом в пальцах. Он выверял парные гнёзда — медленно, по одному, сводя отдачу каждой пары зеркально к соседней. Работа была адская и требовала предельной концентрации. Чтобы свести одну пару, требовалось иногда по часу — а таких пар были десятки, почти сотня.

Вокруг отца стояли остывшие чашки, и с утра их стало на четыре больше. Кофе он пил, кажется, уже не ради бодрости, а просто чтобы было чем занять руки в перерывах.

— Не подходи близко, — буркнул он, не отрываясь от очередной пары. — Лучше даже не дыши.

— Сколько осталось?

— Девять пар. — Василий разогнул спину, и я услышал, как у него хрустнули позвонки. — К утру добью. Если, конечно, никто не будет стоять над душой.

Я понял намёк и отошёл к своему столу.

У меня была своя часть работы — второй слой вязи. Противофазные каналы, что свяжут выверенные отцом пары, и фазовая подстройка ядра. Дело не менее тонкое, но хотя бы не такое монотонное. Я клал вязь поверх основного контура, виток за витком, и каждый раз сверялся с отцовскими отметками: эту пару он уже свёл, эту ещё нет, к этой не лезть.

Мы работали молча, спина к спине, два Грандмастера в режиме выживания и отчаянной срочности. Марья Ивановна возникала в мастерской каждые два часа — с подносом, на котором дымилось что-нибудь горячее, — и не уходила, пока не убеждалась, что хоть кусок, да был съеден. Отца, который от усталости забывал есть напрочь, она подкармливала чуть ли не с ложки, ворча при этом так, что слышно было на лестнице.

— Это ж надо так себя извести, — причитала она, подсовывая отцу тарелку. — Василий Фридрихович, голубчик, на вас лица нет! Вы ж не двужильный!

— Двужильный, Марья Ивановна, — отзывался отец. — Грандмастер девятого ранга обязан уметь работать в самых изматывающих условиях.

Лидия Павловна в эти дни взяла на себя встречи с заказчиками. Она спокойно, без суеты, принимала клиентов на первом этаже, выслушивала пожелания, записывала, обещала, что мастера займутся, как только освободятся.

Но она за нас тревожилась. Я видел это в мелочах — в том, как мать лишний раз заглядывала в мастерскую под пустяковым предлогом, как задерживала взгляд на сгорбленной спине отца. Но вслух она не проронила ни слова. Она знала: оторвать его сейчас от работы невозможно. Можно только следить, чтобы он отдыхал ночью.

Лена же закрывала всё остальное хозяйство Дома разом. Накладные, поставщики, банк, ремонт в новом помещении на Гороховой, который она уже запустила, — всё это сестра тащила, не допуская до нас ни одной лишней бумажки.

Словом, два мастера творили чудо, а вся семья работала на то, чтобы это чудо не убило мастеров.

В углу, как обычно, сидел Холмский — корпел над закрывающим механизмом. И вот за ним я в эти дни приметил нечто странное.

Парень был сам не свой.

Обычно Николай работал быстро, чисто, с мальчишеским азартом, что горел у него в глазах с нашей первой встречи. А сейчас он то и дело замирал над петлёй, уставившись в одну точку. Дважды уронил инструмент. На мой вопрос ответил невпопад, потом спохватился, покраснел и забормотал извинения.

— Не выспался, Александр Васильевич, — буркнул он, пряча глаза. — Голова чугунная.

— Все мы тут не выспались, — отозвался я. — Иди домой, отдохни. Механизм подождёт.

— Нет-нет, я доделаю.

Я списал это на общую усталость. Все мы в те дни ходили как тени.

Списал — и, как выяснилось позже, зря.

Отец добил последнюю пару уже под утро.

Я как раз закончил свой слой вязи и сидел, разминая затёкшие пальцы, когда Василий отложил щуп, снял лупу и устало откинулся на спинку стула.

— Всё, — сказал он хрипло. — Сорок две пары, все сведены. Больше из этого макета я не выжму ничего.

Я выдохнул с плохо скрываемым облегчением.

— Проверим?

— Затем и корячился. — Отец потёр покрасневшие глаза. — Давай, сначала на средней мощности. На полной сейчас не рискну — руки не те, да и не выспался ни один из нас. Полную будем проверять на свежую голову.

Я не спорил. Полная мощность — это испытание, к которому нужно подойти в нужной форме.

Мы собрали контур начисто. Я посадил камни по гнёздам, замкнул оба слоя вязи, проверил предохранитель — удлинённую сторожевую нить, которую теперь протянул по всему второму слою через каждую пару. Чёрный бриллиант лёг в центральное гнездо мягко, как влитой.

Я надел перчатки, выровнял дыхание и положил ладонь над макетом… И тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрный камень почуял силу — и потянулся за ней, верный своей ненасытной природе. Свет понёсся по спирали к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу.

Я ждал услышать отголоски знакомого звона, но теперь звона и правда больше не было.

Поле и ядро шли вразнобой, как и было задумано, — но теперь этот хаос не рвал контур и не дребезжал на стыках. Выверенные отцом пары крепко держали друг друга: там, где одна группа рвалась вверх, парная ей шла вниз и гасила собой пик нестабильности. Диссонанс пожирал сам себя, тихо и без остатка. А спираль текла живая, пульсирующая, без единой фальшивой ноты…

Маленькая галактика вращалась на ладони у меня над макетом — ровно, спокойно, бесконечно.

Я довёл мощность до средней и подержал так десять секунд, двадцать, минуту…

Чисто.

— Держит, — выдохнул Василий. — Получилось, Саша! Получилось!

— Держит, — подтвердил я и осторожно погасил контур.

Отец ещё долго молчал. Но я знал это его молчание. Он смотрел на потухший макет, и в уголках его улыбающихся покрасневших глаз собрались морщинки.

— Твоя ересь работает, Саша, — сказал он наконец. — Чёрт возьми, я до последнего сомневался, но… Работает! Впору патентовать эту методику в Гильдии, сын. Твоё открытие тянет на особую награду.

Я улыбнулся и покачал головой.

— О патентах будем говорить, если эта ересь выдержит испытание на полной мощности и пройдёт все страховочные проверки. Но всё это — не сегодня.

— Согласен, у меня уже голова пухнет. Пора расходиться, сынок. Только проверю ещё почту и…

Василий начал было подниматься с табурета — и качнулся.

Я мгновенно оказался рядом и успел придержать его под руку.

— Ты прямо сейчас идёшь спать, — сказал я не терпящим возражений тоном и перехватил его под локоть. — Ты сделал больше, чем мог. И утром я приглашу лекаря. Пусть осмотрит тебя, на всякий случай.

— Саша, я в порядке…

— Не обсуждается. — Я уже вёл его к двери. — Сейчас — отдых. Утром — лекарь. Если не думаешь о себе. Подумай хотя бы о матери — она не вынесет, если с тобой что-нибудь случится.

Отец не стал спорить — а это вернее любой диагностики говорило о том, как он вымотался. Я проводил его до спальни и вернулся в мастерскую.

Я ещё раз пустил силу — для себя, без свидетелей. Прогнал контур на малой и средней мощностях, вслушиваясь в каждый виток. Всё было чисто. Пары держали, спираль дышала, предохранитель пока молчал.

Идея сработала.

Оставалась полная мощность — последний рубеж. Но впервые за эти недели я смотрел на чёрный камень без ненависти. Мы с ним наконец-то поняли друг друга.

Я убрал в сейф и поднялся к себе. Было около семи утра, за окном давно рассвело, и я предвкушал, как наконец-то высплюсь.

Не вышло.

Холмский первым появился на рабочем месте — без привычных наушников на голове, без стакана кофе навынос. Я отметил, что он пришёл в той же рубашке, какую надевал вчера. Ночевал не дома? Или просто схватил первую попавшуюся одежду. Тоже совсем не характерно для Николая…

— Александр Васильевич. — Николай заглянул в мой закуток. Лицо у него было такое, будто он шёл не к наставнику, а на эшафот. — Можно? У меня… у меня к вам разговор. Серьёзный. И, простите, приватный.

— Заходи, — сказал я, отложив бумаги.

Он вошёл. И — я отметил это сразу — затворил за собой дверь. А потом, помявшись, повернул в замке ключ.

Вот это уже было любопытно.

— Садись, — кивнул я на кресло.

Холмский опустился на самый край стула, положив руки на колени, и уставился в пол. Я не торопил его — было очевидно, что парень собирается с духом, и его лучше не подгонять.

— Александр Васильевич, — выговорил он наконец. — Я… я не знаю, как начать. Чтобы вы не подумали, что я…

— Начни с самого начала, — улыбнулся я. — Обычно помогает.

Он сглотнул и сжал руки так, что побелели костяшки.

— Это началось дней десять назад. — Слова полились из него быстро, будто прорвало плотину. — Сначала я нашёл записку в кармане пальто. Я даже не понял, как она там оказалась. Потом начались звонки. — Он запнулся. — Они сказали, что знают про меня и Таню. Про Таню Овчинникову, дочку Павла Акимовича, вы наверняка её помните… Где она живёт в Москве, по каким дням выходит, с кем и куда. Всё знают. И сказали, что если я не сделаю, что велят, то с ней… что-то случится.

Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист и протянул мне дрожащей рукой.

Я развернул его. Дешёвая бумага, текст набран на компьютере, без подписи — только пара сухих строк. А к листу скрепкой была пришпилена фотография, тоже распечатанная на принтере. На ней дочь Павла Акимовича выходила из какого-то здания, в светлом пальто, с какими-то свёртками в руках. Она не позировала и не смотрела в кадр. Не знала, что её снимали.

За девушкой следили, подошли вплотную и нарочно показали, что подошли.

Я подался вперёд и уставился на подмастерье.

— Чего от тебя хотят? — спросил я, и почему-то мой собственный голос в этот момент показался мне чужим.

Холмский поднял на меня глаза. И в них стоял такой стыд, какого я давно не видел.

— Чертежи, — прошептал он. — Расчёты контура «Сингулярности». Им нужна схема — та самая, новая, с обратной петлёй и противофазой. То, чего нет больше ни у кого. — Он стиснул зубы. — Они знают, что я делаю документацию. Знают, что у меня есть доступ. И велели… велели передать им всё. Иначе Таня…

Он не договорил. Опустил голову, и плечи у него мелко вздрагивали.

Я молчал.

— Александр Васильевич. — Холмский поднял голову, и голос его сорвался окончательно. — Меня хотят заставить предать вас…

Картина складывалась — быстро, чётко и до отвращения ясная.

Кто-то охотился за технологией. За тем самым контуром, который мы с отцом выгрызали неделями, который не повторил бы ни один Грандмастер. И заходил этот злодей тоньше — через самого слабого и самого преданного. Через мальчишку, у которого есть то, что можно отнять.

Но этот мальчишка пришёл ко мне. Сам. Зная, что рискует Таней, зная, что я могу разозлиться, — пришёл и выложил всё.

Николай стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

— Все эти дни только об этом и думал. Не спал, не ел, на петлях вон позориться начал — вы же заметили. Прикидывал и так, и эдак. Можно ведь было просто… отдать им расчёты. Тихо. И никто бы не узнал… Таня осталась бы цела, а я бы дальше делал вид, что всё хорошо.

Он поднял на меня глаза.

— А потом я вспомнил тот ваш урок. В самом начале, когда я только пришёл. Про камень, помните? Я тогда спросил, отчего вы не схитрили, хоть и могли, — а вы сказали, что мастер, который хоть раз себе позволил подлость, уже не мастер. И что своих не предают, даже когда страшно. — Голос парня дрогнул. — Вот я и не смог. Не смог тихо вас обокрасть, а потом смотреть вам в глаза. Уж лучше приду, скажу как есть — и будь что будет.

Я молчал.

Передо мной сидел выросший за эти дни на несколько лет мальчишка, которого ломали единственным доступным способом — через тех, кого он любит. Но он не сломался.

Это дорогого стоило. И это же делало всё только хуже — потому что теперь его беда стала моей.

— Ты не предал нас, — сказал я.

Холмский вскинул на меня глаза. Кажется, он ждал чего угодно — гнева, презрения, требования немедленно убираться вон, — но только не этого спокойного, будничного тона.

А я и правда был спокоен, но лишь снаружи.

Внутри у меня медленно, без огня и дыма, поднималась холодная злость. Та самая, что хуже любой вспышки гнева. Вспышка быстро гаснет, а эта волна оседает где-то под рёбрами и не уходит, пока дело не сделано до конца.

Вот она, цена громкого имени. Кто-то опять протянул руки к Фаберже. К моему подмастерью. К дочери человека, который продолжал держать слово, даже когда у него за это жгли заводы. К тем, кого я считал своими.

Это было ошибкой. Большой.

— Послушай меня, Николай, — сказал я, подавшись вперёд. — Внимательно послушай, потому что повторять не буду. Предатель — это тот, кто берёт деньги или спасает свою шкуру и молчит. Кто крадёт у своих и смотрит им в глаза как ни в чём не бывало. А ты пришёл, зная, чем рискуешь. Так что выбрось из головы это слово. Ты только что сделал ровно противоположное тому, чего от тебя хотят.

Холмский сглотнул.

— Но Таня…

— С Таней ничего не случится, — пообещал я. — Это уже моя забота, не твоя. Я займусь этим сегодня же. Слышишь? Сегодня.

— Александр Васильевич, но они же…

— Я всё понимаю. — Я не дал ему договорить. — Лучше, чем ты думаешь. У меня, к сожалению, богатый опыт работы с подобными людьми, Николай. Они привыкли, что жертва пугается и делает, что велят. Значит, пока нужно дать им то, что они хотят.

Парень смотрел на меня, и в глазах у него медленно проступала надежда вперемешку с непониманием.

— Что мне делать? — спросил он тихо.

— Пока — ничего особенного. — Я откинулся на спинку. — Подыгрывай и тяни время. Говори, что документация под замком, что доступ к ней у тебя бывает не всегда, что нужно скопировать осторожно, чтобы не заметили. Они наверняка люди терпеливые, подождут немного. Но ничего настоящего ты им не дашь. Ни листочка. Это ты понял?

— Понял.

— О каждом контакте докладывай мне. Каждый звонок, каждую записку, каждое слово. Ты теперь не один в этой игре. Нас двое. И совсем скоро станет больше.

Холмский кивнул. И вдруг, неожиданно для меня, потёр глаза тыльной стороной ладони — быстро, сердито, словно ему стало стыдно за минутную слабость.

— Я думал, вы меня выгоните, — пробормотал он. — За то, что у меня вообще есть это слабое место. Что из-за меня под удар попал весь Дом.

— Слабое место есть у каждого, у кого есть сердце. — Я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Иди работай. Делай вид, что всё как обычно. И не смотри на меня такими виноватыми глазами!

Холмский встал, выпрямился. И посмотрел на меня уже иначе — собранно.

— Спасибо, Александр Васильевич…

— Поблагодаришь, когда всё кончится. — Я отпер дверь. — А кончится это тем, что некий господин очень пожалеет, что вообще ввязался в игру с Фаберже. Ступай.

Он вышел, а я остался стоять посреди закутка, глядя в стену.

Впрочем, поразмышлять мне не дали. Потому как через несколько мгновений в дверь протиснулась Марья Ивановна.

— Александр Васильевич, завтракать-то будете? Сюда подать или спуститесь?

— Спущусь, — отозвался я. — Дайте мне десять минут.

Домоправительница кивнула и вышла, а я опустился на стул и принялся чиркать карандашом по чистому листу.

План сложился у меня в голове ещё до того, как Холмский вышел.

Две задачи, и обе срочные.

Первая — обезопасить Овчинниковых. Таня — рычаг давления на Николая. Уберём рычаг — уже здорово развяжем себе руки.

Вторая — выяснить, кто заказчик. Наверняка он воздействовал на Холмского через посредников. Но нужно размотать этот клубок.

Я достал телефон и набрал Штиля.

Он возник в дверях через минуту — безмолвный и собранный, как всегда.

— Садись, — сказал я. — Дело серьёзное.

Я изложил всё коротко и без эмоций — Штиль не любил воды, да и сам умел отсеивать главное от шелухи. Телохранитель выслушал, не перебивая. Лишь в конце едва заметно дёрнул желваками — у него это означало крайнюю степень неодобрения.

— «Астрей»? — предложил он.

— «Астрей», — кивнул я. — Они Овчинниковых уже стерегли, когда Хлебников жёг их заводы. Контора знает и семью, и Москву. Подними все связи. Нужна тихая охрана Татьяны Павловны — так, чтобы она сама ничего не заметила. И присмотр за домом Овчинниковых. Но чтобы не светились ни перед семьёй, ни перед злодеями.

— Сделаю сегодня же. — Штиль помолчал. — А по заказчику?

— А вот по заказчику, — я побарабанил пальцами по столу, — у меня на примете человек поинтереснее «Астрея».

Штиль чуть приподнял бровь. Он понял, о ком я.

Дядя Костя.

Логика тут была простая. «Сингулярность» — его заказ. Активный чёрный алмаз, который он добыл мне через полмира, лёг в сердце этого яйца. И вся ценность будущего изделия — в его уникальности, в том, что повторить такой контур не сможет никто. А значит, если кто-то охотится за схемой, то это бьёт не только по мне. Это бьёт и по Дяде Косте, по его вложению, по его эксклюзивной игрушке.

Защита тайны «Сингулярности» была в его интересах не меньше, чем в моих. И связи у Дяди Кости были такие, каких нет ни у одной охранной конторы.

— Я с ним поговорю, — сказал я. — Аккуратно. Это и его игра тоже.

Штиль кивнул и поднялся. Но у двери задержался.

— А Крылов? — спросил он негромко. — Особая канцелярия таких дел не любит. Одно слово — и заказчика накроют за неделю.

Я качнул головой.

— Нет. Крылова беспокоить не будем. После той истории с маскарадом я и так хожу у Особой канцелярии в активах. Должником быть полезно ровно до тех пор, пока не задолжал слишком много. Кроме того, это не его уровень. Крылов вписался в маскарад только потому, что под удар шла родня Ушаковых, а Ушаковы ему дороги. А тут что? Промышленный шпионаж, грызня вокруг ремесла. Ни государственной измены, ни заговора, ни покушения на дорогих ему людей. Так что с этим мы разберёмся сами.

Штиль молча кивнул — кажется, такой расклад его устроил, — и вышел.

А я достал телефон и набрал Дядю Костю.

Он ответил после третьего гудка своим неизменным бархатным голосом:

— Александр Васильевич! Какая честь. Неужто яйцо готово?

— Почти, Константин Филиппович. Но я по другому делу. По неприятному. — Я говорил ровно, без нажима. — Кто-то решил, что чертежи «Сингулярности» должны быть не только у меня. И заходит грязно — через шантаж одного из моих мастеров.

В трубке повисла короткая пауза. А когда Дядя Костя заговорил снова, бархат в его голосе никуда не делся — но под ним явственно лязгнул металл.

— Вот как, — протянул он. — То есть некто желает наплодить копий с моего сокровища?

— Возможно.

— Этого я не люблю, — мягко сказал Дядя Костя. И от этой мягкости делалось не по себе. — Уникальное должно оставаться уникальным, иначе вся прелесть теряется. Вы правильно сделали, что позвонили, Александр Васильевич. Это и моя забота тоже.

— Мне нужно от вас одно, — сказал я. — Имя заказчика. Сам шантаж, полагаю, идёт через посредников. Но кто-то ведь дал поручение и платит. В этом городе мало людей, что берутся за такое по-крупному. Полагаю, вы сможете что-нибудь выяснить.

— Что ж, Александр Васильевич… Дайте мне несколько дней.

— Буду признателен.

— Сочтёмся. — Он усмехнулся. — Считайте это защитой моих вложений. А вы пока поберегите своего человека. И заканчивайте яйцо. Очень уж не терпится взглянуть на итог наших с вами страданий.

Он отключился, а я ещё с минуту сидел, глядя на телефон.

Два старых хищника только что почуяли одну добычу. И, признаться, я не хотел бы сейчас оказаться на месте того, кто эту охоту затеял.

К вечеру первая половина дела была сделана.

Штиль поднял старые связи в «Астрее», и контора взялась за работу — Овчинниковых там помнили хорошо. К ночи вокруг Тани уже ходили тихие, незаметные люди, а её дом и завод её отца взяли под ненавязчивый присмотр. Девушка по-прежнему ничего не подозревала — и слава богу. Меньше знаешь — крепче спишь.

Самого Павла Акимовича я предупредил лично.

Разговор вышел тяжёлый. Овчинников выслушал меня молча, и я почти физически чувствовал, как на том конце провода у этого крепкого, основательного человека окаменело лицо. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил зарево над собственным заводом, помнил угрозы, помнил, каково это — когда по твоим близким бьют, чтобы добраться до партнёра.

— Опять, значит, — только и сказал он глухо.

— Опять, Павел Акимович. Но на этот раз мы их ждём и готовы. Таня под охраной, лучшей в столице. До неё никто и пальцем не дотянется. Даю вам слово.

— Верю. — Он помолчал. — Вашему слову, Александр Васильевич, верю, как своему. Один раз вы за нас уже встали, когда могли отступиться и умыть руки. Я ничего не забыл. А с моей стороны — что нужно? Денег? Людей? Скажите — всё дам.

— Ничего пока не нужно, кроме одного. Чтобы Таня жила как жила и не подавала вида, что знает о слежке. И чтобы вы держали ухо востро. Заметите чужих у дома, незнакомые лица, странные звонки — сразу мне или в «Астрей».

— Сделаю. — Он выдохнул. — И, Александр Васильевич… Коля-то наш — он ведь мог промолчать. Отдать им бумаги и спасти Таню, а нас всех подставить. А он пришёл к вам. Это… — Овчинников запнулся, подбирая слово. — Это правильный парень. Не ошиблись мы в нём.

— Не ошиблись, — согласился я. — Хороший у вас будущий зять растёт, Павел Акимович.

На том конце крякнули — не то смущённо, не то довольно, — и мы распрощались.

Я положил трубку и какое-то время сидел, глядя в окно на тёмную Большую Морскую.

Итак, Таня в безопасности, Овчинников начеку. Теперь можно было заняться второй частью.

Я придвинул к себе альбом для эскизов, взял карандаш и чистый лист.

Раз уж шантажисты так хотели заполучить чертежи «Сингулярности» — что ж, они их получат. Когда Холмский, помучившись для виду, «сломается» и сольёт им документацию.

Вот только это будут не совсем те чертежи.

Я работал до глубокой ночи, и работа эта доставляла мне особое, мстительное удовольствие. Я чертил полную схему контура — настоящую с виду, неотличимую от подлинной даже для опытного глаза. Спираль, обратная петля, два слоя вязи, изумруд-противовес, поле угольной крошки, сторожевая нить предохранителя. Всё на месте. Всё красиво.

И всё — обман.

Упреждение обратного хода я сместил так, что петля у того, кто соберёт по этой схеме, будет не кормить поле, а медленно его обкрадывать. Пары противофазы я аккуратно перепутал местами в двух узлах — и на полной мощности они станут не гасить друг друга, а раскачивать, пока контур не разнесёт. Посадку изумруда я сдвинул ровно настолько, чтобы противовес не удержал тягу чёрного камня. А параметры предохранителя выставил такие, что сторожевая нить попросту не успеет сработать.

Дьявол, как известно, прячется в деталях. А деталей в этой схеме я насовал столько, что хватило бы на целый легион демонов.

Любой Грандмастер, взявший эти листы, увидел бы общий принцип — да, активный чёрный алмаз как сток, обратная петля. Принцип красивый, не спорю. Вот только воспроизвести по нему рабочее изделие было невозможно. Собранный по этим чертежам контур красиво взорвётся на испытаниях.

Пусть обломают зубы.

А пока заказчик разгадывает эту схему, у нас будет время добраться до него. Я отложил карандаш и оглядел плоды трудов. Получилось убедительно.

Своих в обиду я не дам. А кто полез — пусть пеняет на себя.

Отца я к работе не подпускал двое суток.

Лекарь осмотрел Василия, послушал, померил что положено и вынес вердикт, который я и без него знал: переутомление, истощение резерва, нужен отдых и покой. Василию прописали укрепляющие капли, усиленное питание и категорически запретили браться за тонкую работу хотя бы пару дней.

Отец ворчал, что лекари вечно перестраховываются, что он и не такое выдерживал, — но мать встала насмерть, и Василий, к моему тихому удовлетворению, сдался. Двое суток он спал, ел отменную стряпню Марьи Ивановны в три горла и копил силы.

А на третий день объявился в мастерской — посвежевший, с прежним блеском в глазах — и потёр руки.

— Ну что, Саша. Хватит со мной нянчиться. Пора проверить, на что действительно способен твой контур.

— Стресс-тест? — уточнил я.

— Он самый. — Отец усмехнулся. — Как выражаются наши западные коллеги. Собрать всё начисто, дать полную мощность, а потом — гнать выше, пока схема не запросит пощады. Нам нужно знать, где у неё предел. Где трещит, где слабнет.

К полудню в мастерской собралась вся команда.

Яйцо лежало на бархатной подушке в центре рабочего стола — почти законченное, и от одного его вида захватывало дух. Воронин довёл оправу до совершенства, и теперь «Сингулярность» выглядела именно так, как мы её задумали.

На чернёной поверхности скорлупы раскинулась целая галактика. Спиральные рукава из прозрачных бриллиантов закручивались к центру, поле мелких чёрных камней рассыпалось между ними угольной крошкой, как звёздная пыль. По стихийным узлам теплились цветные акценты. Изумруд-противовес сидел на своём витке тёмно-зелёной каплей. А в самом сердце, в центральном гнезде, чернело ядро — тот самый алмаз, бездонный, как дыра в ткани мироздания.

Красиво. Чёрт возьми, до чего же красиво.

Воронин стоял, скрестив руки, и пытался казаться невозмутимым. Получалось плохо. Егоров переминался у стены. Холмский замер в своём углу — и снова с тем странным выражением, которое я теперь понимал куда лучше, чем два дня назад.

Парень смотрел на изделие, схему которого его принуждали украсть, и на лице у него боролись восхищение и тоска.

Даже Лена бросила свои накладные и пришла посмотреть.

— Ну, с богом, — сказал отец. — Саша, твоя схема — тебе и активировать.

Я надел перчатки, выровнял дыхание, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу — и потянулось за ней, жадно, как всегда. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь тем ярче, чем ближе к жерлу. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью, придерживая бешеную тягу.

Я повёл мощность вверх — к полной.

Спираль раскручивалась всё быстрее. Свет тёк по рукавам живой, пульсирующей рекой, ядро билось ровно и глубоко, как огромное сердце. Я ждал звона — того предательского, высокого дребезга на стыках.

Звона не было.

Выверенные отцом пары держали друг друга мёртвой хваткой. Где одна группа рвалась вверх — парная ей шла вниз и гасила пик собой. Диссонанс пожирал сам себя без остатка. На полной мощности «Сингулярность» жила и дышала — целая вселенная, вращающаяся на ладони, ровная и спокойная.

— Полная, — выдохнул я. — Держит.

По мастерской прошелестел общий вздох. Воронин выругался сквозь зубы — с восторгом. Отец смотрел на яйцо, и в покрасневших его глазах стояла гордость, которую он не считал нужным прятать.

Победа. Первая, тихая, наша — добытая неделями пота и бессонницы.

Но праздновать было рано.

— А теперь — на излом, — негромко сказал отец. — Гони выше, Саша. До предела. И ещё чуть-чуть за предел.

Я кивнул.

Все в мастерской замолчали разом. Воронин подобрался. Холмский подался вперёд. Даже заглянувшая на огонёк Марья Ивановна прижала полотенце к груди.

Я выровнял дыхание и начал раскрутку.

Мощность поползла за отметку полной. Спираль завертелась быстрее, свет в рукавах сгустился, ядро застучало чаще и тяжелее. Стрелка моего внутреннего измерителя медленно поползла в красную зону — туда, где ни одно изделие ещё не проверялось.

Выше. Ещё выше…

Контур натянулся, как струна. Я чувствовал, как в нём нарастает чудовищное напряжение — поле, ядро, петля, противофаза, всё работало на пределе и за пределом. Воздух в мастерской будто загустел. Где-то на самой грани слуха зазвенело — тонко, едва различимо.

Все затаили дыхание.

И я гнал мощность дальше — в неизвестность, к той черте, за которой схема либо выстоит, либо разлетится в прах.

Неужели выдержит?

Я гнал мощность дальше — туда, где приборов у меня, по сути, уже не было, один только собственный резерв да чутьё

Звон на границе слышимости не пропадал, но и не рос. Висел на одной ноте, тонкий, как комариный писк в темноте, и не двигался с места. Я вслушивался в него, как опытный механик вслушивается в шум в моторе.

Спираль неслась к центру плотным потоком света, ядро билось часто и глубоко, поле угольной крошки мерцало в такт, как приборная панель самолёта на форсаже. Изумруд держал тягу зелёным клином, и держал крепко — я чувствовал это через контур почти физически, будто упёрся в чужое плечо.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть за красную черту.

Контур натянулся до предела, где всякая вещь либо ломается, либо доказывает, что имеет право называться шедевром. Я держал мощность на этой грани три секунды, пять, семь…

И начал плавно сбрасывать.

Незачем было ломать готовое изделие ради спортивного азарта. Я не собирался выяснять, где именно рвётся моя «Сингулярность» — мне хватило того, что она не порвалась там, где приложил усилие Грандмастер. Дальше можно было либо угробить работу нескольких недель, либо остановиться победителем. Я выбрал второе — трусостью это не считается, я называю это здравым смыслом.

Свет мягко улёгся обратно в спираль, ядро сбавило пульс, звон исчез без следа.

Я убрал ладонь и выдохнул. В мастерской с минуту никто даже не шевелился.

Первым не выдержал Воронин. Он крякнул, полез было за папиросой, но вспомнил, что курить в мастерской нельзя, и с досадой сунул её обратно за ухо.

— Александр Васильевич, — сказал он хрипло. — Я тридцать лет у вас работаю. Но впервые вижу такое.

— Второй раз я не собираюсь это повторять, — отозвался я. — Хватит с него одного испытания на прочность.

Отец стоял у моего стола, сложив руки на груди, и смотрел не на яйцо, а на меня — так, как смотрят не на удачливого паренька, а на равного, который только что доказал своё право именоваться таковым.

— Держит, — сказал он наконец. — Ты всё выверил правильно.

— Пожалуй, — согласился я.

Больше он ничего не добавил. Скупость на похвалу у Василия Фридриховича — фамильная черта, и я давно не ждал от него большего.

Холмский всё это время стоял, вцепившись пальцами в край верстака, и я видел, как на его лице сменялись эмоции: страх, что контур разнесёт полмастерской, азарт, восторг.

— Вот это и называется испытанием, Николай, — сказал я, заметив его взгляд. — Запомни этот момент. Красивая вязь на бумаге — это ещё не артефакт. Красивая ювелирная побрякушка — тоже. Артефакт — это то, что не рассыпается, даже когда его ломают всеми способами.

— Запомню, Александр Васильевич, — тихо отозвался он.

В этот самый момент дверь мастерской приоткрылась, и на пороге застыла Марья Ивановна с подносом в руках.

— Можно? — прошептала она одними губами, увидев бурю эмоций на глазах у мастеров. — Неужто вы победили эту свою каменюку?

— Не победили, Марья Ивановна, — улыбнулся я. — Мы нашли способ с ней договориться.

— Слава небесам! — выдохнула она и решительно двинулась к столу. — Ну раз так, то пожалуйте, господа, чаёвничать. Как знала, в большой посуде заварила…

Она разлила чай по чашкам, настойчиво вручила всем по пирожку, покосилась на чёрное яйцо с явным подозрением — как на зверя, который то ли приручен, то ли только притворяется, — и удалилась, что-то тихо бормоча себе под нос.

Я снял перчатки и оглядел «Сингулярность».

Красивая. Опасная. И уже почти законченная.

— Что осталось, господа? — спросил отец, отпив из чашки.

— Механизм крышки, — отозвался Холмский, тут же взяв себя в руки и вернувшись к деловому тону. — Ещё пара дней, и петли встанут окончательно. Полировка готова процентов на девяносто. Ну и потом финальная калибровка после сборки.

— Значит, три-четыре дня, — заключил я. — И можно приглашать заказчика.

— Только, Александр Васильевич, — сказал Воронин. — Вы этому заказчику объясните хотя бы, что оно живое. Ну, в смысле… с характером. Чтобы не начал сразу гонять на полную, забавы ради.

— Объясню, — пообещал я. — Хотя подозреваю, Константин Филиппович и сам разберётся быстрее, чем мы думаем. Люди его профессии умеют ценить уникальные и опасные вещи.

Дяде Косте я позвонил через два дня, когда механизм крышки, наконец, встал на место, Воронин закончил полировку, а отец убедился в правильности калибровки.

— Константин Филиппович, добрый вечер, — поприветствовал я. — Ваш заказ готов.

— Наконец-то! — В трубке послышался шорох, будто он подался вперёд в кресле. — Я желаю как можно скорее увидеть вашу работу. Сможете привезти ко мне в «Англетер»?

— Увы, пока это невозможно. — Я собрался с духом, готовясь к возможному недовольству. — Артефакт ещё не прошёл проверку и регистрацию в Департаменте, не получил статуса и сертификата. А значит, вывозить её из нашей мастерской я права не имею. По закону это уже не ювелирная безделушка, а мощный источник силы, и таскать такое по городу глупо и незаконно. Так что демонстрация состоится у нас, в мастерской.

Я ждал недовольного вздоха, но в трубке, вопреки моим ожиданиям, раздался довольный смешок.

— В мастерской Дома Фаберже? — переспросил он с явным удовольствием. — Александр Васильевич, да это же честь, о какой мечтает любой коллекционер! Одно дело — сидеть в отельном кабинете и пить коньяк с наследником ювелирного дома. Другое — заглянуть в самое сердце вашей кухни. Немногим такое позволено, я полагаю?

— Немногим, — согласился я.

— Тогда еду с удовольствием. Когда?

— Завтра к трём пополудни, если вам удобно.

— Вполне, — согласился он. — Буду ко времени.

На следующий день он и правда явился точно к трём — минута в минуту, словно и вправду сверял время по хронометру. Я встретил его у парадного входа и проводил наверх. У дверей мастерской остались двое его людей — крепкие, молчаливые, в скромных костюмах. Штиль встретил их взглядом, каким смотрят волкодавы на свору чужих псов — не враждебно, но с готовностью.

— Красиво у вас, — заметил Дядя Костя, с любопытством осматривая наш особняк, пока мы шли к мастерской. — Признаюсь, Александр Васильевич, приятно оказаться там, куда обычно посторонним хода нет.

— Вы не совсем посторонний, Константин Филиппович, — заметил я. — Вы заказчик. А заказчику нашего уровня положено видеть, как рождается его вещь.

Мастерская к его визиту была отмыта до блеска — идеальная чистота, инструменты разложены по местам, рабочие столы прибраны и протёрты.

Всех, кто работал над «Сингулярностью», я собрал заранее — хотел, чтобы и Дядя Костя увидел команду, которая превратила эскиз в реальность, и чтобы мои люди увидели первые эмоции заказчика.

Отец стоял у своего стола, спокойный и прямой, как обычно. Воронин переминался у верстака, старательно делая вид, что не нервничает, — получалось у него, впрочем, средне. Егоров расположился в стороне, скрестив руки на груди. Холмский держался чуть позади остальных и с любопытством смотрел на нашего заказчика.

— Прошу, Константин Филиппович, — сказал я, указывая на стол в центре мастерской, где на чёрном бархате лежало готовое яйцо. — Позвольте представить вам людей, благодаря которым эта вещь появилась на свет. Мой отец, Грандмастер девятого ранга Василий Фридрихович Фаберже. Сергей Петрович Воронин, старший мастер серебряного и платинового дела. Егоров, наш геммолог. И Николай Холмский, мой подмастерье, который отвечал за механику и часть контура.

Дядя Костя пожал каждому руку — крепко, с подчёркнутым уважением, без тени снисходительности, которая иногда проскальзывает у богатых людей при знакомстве с ремесленниками. Он умел, когда хотел, быть безупречно любезным. Воронин от такого рукопожатия слегка растерялся и покраснел, будто ему пожал руку сам государь.

— Приятно познакомиться с людьми, которые умеют делать невозможное, — сказал Дядя Костя, обводя взглядом мастерскую.

А потом он перевёл взгляд на яйцо, и в его глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, ради которого я и позвал его именно сюда — неподдельное, азартное предвкушение.

— Что ж, — сказал я, натягивая перчатки. — Приступим.

Я подошёл к столу, положил ладонь над яйцом и тронул запал.

Прозрачный якутский бриллиант вспыхнул короткой искрой. Чёрное ядро почуяло силу и потянулось за ней. Свет понёсся по спиральным рукавам к центру, разгораясь всё ярче, приближаясь к центру. Поле угольной крошки замерцало, подхватывая импульс. Изумруд налился густой зеленью…

Я довёл мощность до полной и придержал её ровно на той отметке, которую можно было демонстрировать без риска.

Маленькая вселенная закрутилась над бархатом. Свет тёк по спирали, превращая её в живую, пульсирующую галактику. Чёрное ядро билось ровно, как сердце спокойного зверя.

В мастерской стало очень тихо.

Дядя Костя не издал ни звука.

Я ждал восторженного вздоха, какого-нибудь «Боже мой!» или хотя бы удивлённо приподнятой брови. Но Константин Филиппович смотрел на вращающуюся спираль так, как смотрит опытный игрок на карты, только что раскрытые на столе. Ни единый мускул на его лице не дрогнул.

Он подался вперёд — на полшага, не больше, его глаза жадно скользили по контуру от ядра к полю, от поля к спирали, обратно к ядру.

— Александр Васильевич, — сказал он наконец, и в его голосе, обычно бархатном и ровном, я впервые за всё наше знакомство уловил лёгкую, почти неуловимую хрипотцу. — Скажите мне честно. Этот камень — тот самый, что я привёз из Бомбея?

— Тот самый, — подтвердил я. — Тот, что вы мне вручили в «Ротонде».

— А контур… — Он не отрывал взгляда от спирали. — Такой я не видел ни у кого. Нигде. Я ведь коллекционирую любопытные вещи не первый десяток лет. У меня было время, чтобы посмотреть на всё, что делают лучшие мастера империи и не только. Никогда не видел, чтобы чёрный алмаз работал таким образом.

— Потому что обычно он и правда особенный, — улыбнулся я. — Активные чёрные алмазы такого уровня встречаются раз в несколько десятилетий, и почти всегда их либо списывают в брак, либо держат как диковинку в закрытой коллекции, потому что никто не понимает, что с ними делать. Этот контур мы придумали заново, специально под ваш заказ. Самопитающаяся противофазная схема. Полагаю, второй такой в империи не найдётся.

— Второй такой не найдётся нигде, Александр Васильевич, — тихо поправил Дядя Костя. — Я это чувствую так же ясно, как вы чувствуете свои камни.

Он выпрямился, отступил на шаг и медленно обошёл стол по кругу, разглядывая яйцо со всех сторон — то щурясь, то склоняя голову, будто разговаривал с изделием на тайном языке.

Я украдкой взглянул на отца. Тот стоял неподвижно, с непроницаемым лицом, но по едва заметному движению его бровей я понял: Василий Фридрихович тоже отметил про себя, насколько сильно проняло нашего гостя.

Воронин у своего верстака едва слышно выдохнул, словно до этого момента не был до конца уверен, что мы угодили заказчику.

Наконец, Дядя Костя остановился напротив меня и медленно кивнул своим мыслям

— Погасите, пожалуйста, — сказал он тихо. — Я увидел достаточно, чтобы понять главное. Им можно любоваться бесконечно, но я отложу это до момента, когда мы с ним окажемся наедине в моём кабинете.

Я плавно свёл мощность на ноль. Спираль медленно поблёкла, ядро успокоилось, «Сингулярность» вновь стала просто красивым, тёмным яйцом.

— Что ж, Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, снимая невидимую пылинку с рукава — верный признак, что он собирался с мыслями. — Признаюсь, вы превзошли все мои ожидания. А я, поверьте, ожидал многого.

— Рад, что артефакт пришёлся вам по вкусу.

— По вкусу — это слишком скромно сказано. — Он усмехнулся, и в этой усмешке снова зазвучали прежние бархатные ноты. — Мы договаривались об определённой сумме, но я заплачу вам сверх оговорённого. Такая работа не имеет права стоить столько же, сколько обычное ювелирное изделие, будь оно хоть трижды красиво и создано Домом Фаберже. Это — произведение искусства, достойное отдельной выставки.

— Это крайне щедро с вашей стороны, Константин Филиппович, — сказал я. — Однако мы не настаиваем на доплате.

— Знаю, что не настаиваете. Именно поэтому и хочу отблагодарить вас и ваших мастеров, — сказал он не терпящим возражений тоном. — Но это не всё. Такой шедевр грех прятать в личном сейфе и доставать раз в год, чтобы полюбоваться в одиночестве. Я считаю, что этот артефакт нужно показать миру — хотя бы узкому кругу тех, кто способен оценить. Я устрою большой приём в честь этого приобретения. Большой приём, Александр Васильевич. И, разумеется, буду безмерно рад, если создатели осчастливят его своим присутствием.

Что ж, Дядя Костя не хотел прятать эту красоту, и я его понимал. Попади мне в руки такой артефакт, я бы тоже нашёл способ продемонстрировать его. Тем лучше для репутации Дома — очередной повод, чтобы имя Фаберже произносили с придыханием.

— Почтём за честь, — сказал я вслух.

— Теперь к делу более скучному, но необходимому. — Дядя Костя посерьёзнел. — Я хочу, чтобы все документы и сертификаты были оформлены безупречно. Происхождение камня, сертификаты мастеров, дата изготовления, вся артефактная паспортизация.

— Разумеется, — кивнул я. — Однако это займёт некоторое время.

— Пусть так, Александр Васильевич. — авторитет позволил себе лёгкую улыбку. — У меня есть мысль отправить эту вещь на ювелирную выставку. Не сразу, разумеется, — сперва пусть она поживёт у меня, порадует глаз. Такая редкость достойна того, чтобы о ней говорили и писали. А для выставки и вывоза все документы должны быть безукоризненны. Ни один придирчивый чиновник Департамента не должен найти к чему прицепиться.

— Сделаем в лучшем виде, — пообещал я.

— Договорились. — Дядя Костя протянул мне руку, и я её пожал. — Александр Васильевич, вы снова доказали, что результат стоит всех ожиданий и усилий. Не забудьте о приёме! Вы и все ваши мастера!

Он попрощался с отцом, снова пожал руку каждому из мастеров, что им особенно польстило, — и отбыл, оставив за собой лёгкий шлейф дорогого табака и одеколона.

Я проводил гостя лично. И едва машина Дяди Кости скрылась за поворотом, как ко мне подошёл Холмский.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, оглянувшись на дверь магазина, — можно вас на пару слов?

Я переглянулся со Штилем и кивнул ему.

— Поговорим у меня.

Мы поднялись в мой кабинет, я впустил Николая и Штиля и запер дверь.

— Опять звонили? — спросил я без предисловий.

— Да, сегодня утром. — Холмский нервно сглотнул. — Сказали, что терпение у них не бесконечное. Дали срок до конца недели. Если не передам схемы, обещали… — Он запнулся. — В общем, вы понимаете.

— Понимаю, — кивнул я. — Держи, передашь им это. Оставишь, где скажут. Делай всё по их инструкциям.

Я достал из кармана небольшую флешку и протянул Холмскому. Парень осторожно принял накопитель и уставился на меня.

— Что там? — неуверенно спросил он.

— Схема, — просто ответил я. — Выглядит подлинной от первой цифры до последней. Любой Грандмастер, бегло взглянув на неё, увидит красивый принцип и решит, что заполучил ключ к моей «Сингулярности».

— А на самом деле?

Штиль позволил себе короткую усмешку.

— А на самом деле, — сказал я с удовольствием, — упреждение обратного хода там смещено так, что петля будет не кормить поле, а обкрадывать его досуха. Две пары противофазы перепутаны местами — на полной мощности они не гасят разнобой, а раскачивают его, пока контур не порвёт в клочья. Изумруд сдвинут ровно настолько, чтобы не удержать тягу. А предохранитель я выставил так, что сторожевая нить попросту не успеет сработать вовремя.

Холмский медленно моргнул, осмысливая услышанное.

— То есть тот, кто это соберёт…

— Получит красивый фейерверк вместо артефакта, — закончил я за него. — И, если повезёт, останется только без бровей. В любом случае, повторить настоящую «Сингулярность» по этим чертежам не сможет никто. Даже если очень постарается.

Но это были не все сюрпризы. Я вспомнил о старом знакомом из «Астрея», которые помогал нам выйти на Бертельса. И подумал, что сейчас его волшебные программы лишними не будут. Так что тот, кто откроет схему на своём компьютере, оставит куда больше следов, чем рассчитывал.

Холмский смотрел на флешку в своей ладони так, будто она внезапно потяжелела в несколько раз.

— Так что можешь передавать со спокойной совестью, — заключил я. — Только подыгрывай им как следует.

Николай сжал флешку в кулаке и посмотрел на меня — сейчас в его взгляде уже не было того страха, с которым он приходил ко мне несколько дней назад.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо. — Спасибо.

— Поблагодаришь, когда мы узнаем имя, — отозвался я. — А до тех пор — держи лицо и делай вид, что тебе до смерти страшно отдавать эти листочки. Актёр из тебя, конечно, так себе, но постарайся.

Холмский слабо улыбнулся и спрятал флешку в карман.

Заниматься бумажной волокитой я ненавидел куда сильнее, чем строптивые самоцветы.

Тот чёрный алмаз хотя бы честно показывал характер — жрал силу и ничего не отдавал взамен, но делал это открыто. А департаментский формуляр номер четыре-дробь-двенадцать выглядел безобидно, пока ты не начнёшь подбивать документацию под требования.

«Полное описание артефактной вязи с указанием всех точек крепления камней в порядке возрастания их магической активности». Поди угадай, что чиновник считает «порядком возрастания» для контура, где активность камня меняется в зависимости от того, кормят его или обесточивают в конкретный момент.

Я сидел в кабинете уже третий час, и вокруг меня росла бумажная баррикада.

Слева — черновики технического описания из нашей внутренней документации. Справа — сертификаты происхождения камней: чёрный бразильский алмаз, изумруд из партии Егорова, прозрачные якутские бриллианты для запала и «хвостов». Посередине — сам распечатанный формуляр, испещрённый моим почерком и перечёркиваниями.

Я честно постарался описать контур так, чтобы он выглядел безопасным для регистрации, но при этом не соврать ни в одной формулировке. Пришлось искать формулировки, за которые потом не будет стыдно перед экспертной комиссией — и которые при этом не настроят её против артефакта её раньше времени.

«Контур обладает выраженной нелинейной динамикой в диапазоне повышенных нагрузок, что компенсируется системой парного противофазного гашения». Красиво. И, что важнее, — правда.

Отдельным приложением шла схема закрывающего механизма — детище Холмского. После — паспорт на сам металл, отдельно — акт приёмки от Воронина, следом — заключение Егорова по чистоте камней. Словом, гора бумаги, разобраться в которой сможет только бывалый чиновник из Департамента.

К вечеру я закончил черновой пакет и решил, что настало время лёгкого дипломатического хода. Не подкупа — упаси боже, — а простой дружеской просьбы, какие уместны между будущими родственниками.

Я открыл телефон и написал Денису на личную почту.

«Привет! Я тут готовлю документы на регистрацию артефакта для Гробарёва — редкая штука, придётся повозиться с формулярами. Если есть возможность, ты не мог бы чуть подтолкнуть очередь? Не в ущерб порядку, разумеется, просто чтобы не залежалось в общей стопке на пару лишних недель».

Ответ пришёл на удивление быстро — Денис, как я понял, тоже заработался.

«Саша, привет. Постараюсь, но ничего не обещаю — экспертная комиссия по артефактам высшей категории у нас работает медленно, и медлительность эта, увы, не моя прихоть, а требование безопасности. Твою заявку возьму на личный контроль, ускорю, где смогу в рамках регламента. Но чудес не жди — тем более что вещь, судя по описанию, действительно непростая, и лишний раз перепроверить её не помешает. Как поживает моя невеста, кстати?»

Я усмехнулся. Вот это по-нашему: ни капли служебного злоупотребления, зато полная готовность подставить плечо там, где это допустимо. Денис умел держать баланс между дружбой и работой настолько чётко, что я порой завидовал этой его способности.

«Невеста поживает прекрасно, — набрал я в ответ. — Изводит поставщиков накладными, а меня — вопросами про новое помещение».

Я отложил телефон и ещё раз оглядел бумажную баррикаду на столе.

Сейчас мне казалось, что победить чёрный алмаз было проще, чем собрать весь список документации по формуляру четыре-дробь-двенадцать. Впрочем, тут я уже не удивлялся — бюрократия всегда была самой упрямой и неблагодарной стихией из всех известных человечеству.

Отдельно пришлось повозиться с описанием чёрного алмаза. Обычный сертификат тут не годился — требовалось заключение о магической активности камня, а такого документа попросту не существовало в готовом виде, потому что активных чёрных бразильских алмазов подобного уровня Департамент, по всей видимости, прежде не регистрировал вовсе.

Пришлось составлять форму самому, по аналогии с паспортами на другие редкие камни, и надеяться, что экспертная комиссия не завернёт бумагу с формулировкой «прецедентов не найдено» обратно ко мне на доработку.

Ещё один вечер ушёл на согласование акта приёмки материалов. Воронин, дотошный до зубовного скрежета в мастерской, был столь же дотошен и в бумагах — я трижды переделывал раздел про расход платины, потому что цифры у меня и у него расходились на полграмма.

Полграмма, которые никак не влияли ни на изделие, ни на здравый смысл, но зато исправно влияли на настроение Сергея Петровича, если что-то в отчёте не сходилось до последнего знака.

К ужину Лена вошла в столовую с победоносным видом.

— Ну что, семья, — объявила она, усаживаясь на своё место. — У меня хорошие новости. Дядя Костя расплатился.

— И как? — поинтересовался отец, отрезая кусок гуся.

— Как договаривались, плюс щедрая премия сверху. — Лена постучала пальцем по обложке папки с плохо скрываемым удовольствием. — Я свела баланс за квартал. Мы, дорогие мои, в очень и очень хорошем плюсе. С учётом покупки на аукционе, ремонта помещения на Гороховой и всех текущих заказов — резерв растёт, а не тает, чего у нашей семьи, признаться, давненько не случалось. Раньше вечно приходилось оправдывать перерасход спасением Дома от очередной напасти. А теперь я впервые за долгое время считаю прибыль, а не убытки. На редкость приятное ощущение…

— И насколько внушительный плюс? — уточнила мать, не удержавшись от любопытства.

— Двадцать три тысячи чистыми. Впервые за много лет мне не пришлось урезать статью на непредвиденные расходы, чтобы свести баланс, — с явным удовольствием сообщила Лена. — Мы можем себе позволить не только достроить Гороховую, но и заложить резерв на китайскую поездку, и ещё останется на новую печь для цеха Воронина, о которой он мечтает уже полгода, но стесняется просить прямо.

— Не стесняется, а просто ждёт удобного момента, — хмыкнул я. — Печь купим, не переживай. Мастер, который выдал такой класс на «Сингулярности», заслуживает самого лучшего инструмента.

— Кстати, о Гороховой, — напомнил я, пользуясь удобным моментом. — У меня есть мысль насчёт того помещения.

Лена подобралась — она обожала подобные разговоры не меньше, чем сами цифры.

— Слушаю очень внимательно.

— Наш салон в доме, — начал я, — по сути, всегда был бутиком для избранных. Штучные вещи, высокие цены, клиентура — аристократия и состоятельные заказчики. Это правильно, и менять я тут ничего не предлагаю. Но у нас появилось второе помещение, и глупо было бы просто открыть там копию первого.

— А что тогда? — спросила мать, отставив вилку.

— Можно сделать более демократичный салон, — сказал я. — Представим там все наши модульные браслеты, которые можно комбинировать под настроение и бюджет. Там же можно продавать артефакты попроще из самоцветов низшего и среднего порядка. Не для тех, кто ищет фамильную реликвию, а для тех, кто хочет красивую и полезную вещь по разумной цене. И, что немаловажно, там будет место для изделий наших партнёров. Артели Овчинникова, дружественные мастерские, с которыми мы давно сотрудничаем…

За столом наступила короткая пауза — все переваривали идею.

— А наш салон в доме? — уточнила Лена. — Предлагаешь совсем убрать линейку модульных браслетов?

— Можно оставить, но немного. Сейчас салон — это бутик и, по сути, музей, — ответил я. — Штучные вещи, украшения на заказ, экспозиция лучших работ Дома за последние годы. Место, куда приходят не столько за покупкой, сколько за впечатлениями и атмосферой. И я хочу сохранить это, не задвигая нашу массовую линейку.

Отец задумчиво покрутил в пальцах бокал.

— Разумно, — сказал он наконец. — Несмотря на наши модульные браслеты, люди всё равно привыкли, что Фаберже — это дорого и штучно…

— Можно вообще разделить бренды, — предложил я. — Сделаем для модульных браслетов свой бренд, то же самое можно придумать и для более доступных артефактов. Пусть Фаберже ассоциируется у людей с высоким искусством, но они должна помнить, что могут позволить себе нашу продукцию. Часть эксклюзивности сохранится, а массовая линейка получит собственное лицо и собственную аудиторию.

Лена уже что-то быстро строчила в блокноте, забыв про остывающий ужин.

— Это ведь ещё и вопрос объёма, — сказала она, не поднимая головы. — Если правильно выстроить логистику, демократичная линейка сможет приносить не меньше денег, чем штучные заказы — просто за счёт оборота, а не маржи с одного изделия. Она уже спасла нас в момент кризиса, но её потенциал явно не исчерпан.

— Именно, — улыбнулся я.

Лена задумчиво покрутила ручку в пальцах и черкнула что-то на полях.

— А что, звучит неплохо. Запишу как рабочий вариант, а там видно будет.

— Красивая идея, Саша, — сказала Лидия Павловна, и в её голосе прозвучала неподдельная теплота. — И благородная, что немаловажно. Не просто набивать карман, а дать ход хорошим мастерам, которым иначе трудно пробиться и заработать имя…

— Прибыль и благородство прекрасно уживаются, если правильно всё построить, — сухо заметила Лена, но по её лицу было видно, что идея ей тоже пришлась по душе.

— Значит, решено в общих чертах, — подытожил отец. — Лена посчитает, мы обсудим детали, когда цифры будут на столе. И, Саша, — он посмотрел на меня, — хорошая мысль. Не отнимать у старого салона его лицо, а дать Дому второе.

Алла позвонила по видеосвязи около десяти вечера, и я, признаться, обрадовался звонку куда сильнее, чем позволил себе показать.

На экране за её спиной темнело южное небо, усеянное звёздами настолько яркими, что в петербургском небе таких попросту не бывает — то ли из-за широты, то ли из-за вечных облаков над Невой. Внизу за перилами балкона, мерцали огни залива, а вдалеке угадывался тёмный силуэт Везувия — спящий, но, как известно, до поры.

— Ты специально выбрала такой вид? — спросил я вместо приветствия. — Чтобы я тут от зависти зубы сточил?

— Разумеется, — Алла обезоруживающе улыбнулась и картинно повела рукой в сторону моря. — Полюбуйся. У нас сейчас плюс двадцать пять и пахнет лимонными деревьями. А у тебя, наверное, дождь и очередная гора бумаг?

— Почти угадала. Бумаг гора, дождя пока нет, но синоптики обещают. — Я откинулся на спинку кресла. — Как тебе Неаполь в этом году?

— Шумно, тепло и очень, очень медленно, — она рассмеялась. — Тётушка водит меня по каким-то бесконечным приёмам местной знати, все страшно любезны, все говорят комплименты, а я через два часа уже с трудом держу лицо от скуки. Хотя должна признать — виды здесь и правда потрясающие. Особенно вечером.

— Особенно вечером, — согласился я, разглядывая её на фоне тёмного залива. — У нас сегодня семейный совет по поводу нового помещения на Гороховой. Хочу открыть там демократичный салон — не для аристократии, а для обычных людей. Модульные браслеты, изделия наших партнёров.

— Как интересно! — Алла подалась ближе к экрану, и в её глазах загорелось искреннее любопытство. — Это ведь моя аудитория…

— Ага, — отозвался я. — Как вернусь из Китая, нужно запустить в рамках той линии что-то новенькое. Подумай на досуге, что придётся по душе твоим подписчикам.

Алла хитро улыбнулась.

— Так, значит, я всё ещё амбассадор вашего бренда?

— Ты всегда им была, — ответил я. — Просто твоя матушка была против. Но, полагаю, сейчас она смягчится.

Девушка округлила глаза.

— С чего ты взял?

— Да так, — я пожал плечами. — Понимаю, что в высшем обществе обиды помнят долго, но, полагаю, прошло достаточно времени. Как бы то ни было, пока подумай, хорошо?

— Обязательно!

Мы поговорили ещё немного — ни о чём особенном, так, о мелочах. Она рассказала про местных рыбаков, которые каждое утро продают свежую рыбу с криками на весь квартал, и про то, как тётушка пыталась сосватать её местному виконту за один-единственный ужин, а Алла невозмутимо проговорила весь вечер о разведении лимонов, пока бедный виконт не сдался и не сбежал от скуки.

— А по «Сингулярности» какие новости? — спросила Алла. — Или это секрет фирмы?

— Заказчик в восторге, доплатил сверх уговора и собирается устроить приём в честь покупки. — Я не стал упоминать ни про шантаж Холмского, ни про флешку — не стоило тревожить её этими проблемами за тысячи вёрст отсюда, да ещё и, возможно, не самому надёжному каналу связи. — Осталось только зарегистрировать артефакт в Департаменте, а это работа не менее энергозатратная, чем сборка контура.

— Могу представить, — усмехнулась Алла. — Бюрократия — это, кажется, единственная сила во вселенной, перед которой пасует любая магия.

— Вот и я о том же.

— Я скучаю, — сказала она вдруг, посерьёзнев. — Здесь красиво, но без тебя все эти закаты… Какой толк в этой красоте, если не можешь разделить её с тем, кого…

Она смущённо замолчала, не дав словам вылететь. Но я всё понял и без этого.

— Мне тоже очень тебя не хватает, — отозвался я. — Хотя мне до заката ещё работать и работать.

— Тогда иди и работай, — она улыбнулась, но в глазах мелькнула тёплая грусть. — Только не забывай хоть иногда смотреть на звёзды. Даже петербургские. Потому что где-то здесь я тоже буду на них смотреть…

— Постараюсь, — пообещал я. — Спокойной ночи, Алла.

— Спокойной ночи, Саша.

Экран погас, и в кабинете сразу стало заметно тише и как-то пусто.

Но погрузиться в мысли об Алле мне не дали. Штиль вошёл в кабинет без стука, что означало лишь одно — новости, и новости срочные.

Я отложил телефон и очередной черновик описания вязи и выжидающе посмотрел на вошедшего.

— Александр Васильевич, прошу прощения, — сказал Штиль, остановившись напротив меня. — Ребята только что доложили — флешка сработала.

Я поджался вперёд.

— И?

— Холмский передал её, как договаривались, вчера вечером. Бросил в тайник у Обводного канала. Подарок забрали ночью, я через своих в «Астрее» держал руку на пульсе. — Штиль сделал паузу, будто взвешивая, как лучше преподнести дальнейшее. — Сегодня вечером флешку вставили в компьютер. Наши люди из «Астрея» отследили момент подключения по тем самым меткам, которые вы просили заложить в файл.

Я подобрался. Вот оно, значит.

— Вычислили адрес? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже разгорался тот самый холодный азарт, что появляется, когда охотник, наконец, выходит на след зверя.

— Вычислили, — кивнул Штиль. — Не подставной сервер, не защищённая сеть где-нибудь за границей, как я, признаться, опасался. Обычный компьютер, обычный интернет-провайдер, самый что ни на есть петербургский адрес.

— То есть либо заказчик — редкостный самоуверенный болван, — заметил я, — либо у него на счёт нашей квалификации были очень скромные ожидания.

— Либо он просто не думал, что вы вообще засунете ловушку в накопитель, — пожал плечами Штиль.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне.

Я развернул его и пробежал глазами короткую строчку — улицу, номер дома, район. Знакомый район.

— Ну и ну, — пробормотал я, глядя на бумагу и чувствуя, как холодный азарт в груди сменяется разочарованием.

— Или, наоборот, хорошо, Александр Васильевич, — невозмутимо заметил Штиль. — Теперь нам есть, с чего начинать.

От Обводного канала несло сыростью, бензином и креозотом — запах, который в этом районе не выветривается, кажется, никогда — при любой погоде и в любое время года.

Наш автомобиль въехал в ворота комплекса «Астрея», и Штиль козырнул знакомому охраннику. Тот без вопросов пропустил нас — номер машины уже давно был в списке к разрешению на въезд.

Хеймдаль встретил нас в своём кабинете — тесной комнате, заставленной мониторами так плотно, что живого места на стенах не осталось.

Артём Викторович Логинов, если по паспорту, — но в узких кругах его звали только позывным, и, кажется, он и сам уже забыл, когда в последний раз откликался на своё настоящее имя. На столе рядом с клавиатурой стояла кружка с остывшим кофе и налипшей на дне гущей, а рядом с ней — несколько пустых банок энергетиков в разноцветных упаковках.

— Александр Васильевич… Привет, Штиль. — Он не встал, только кивнул на свободный стул, не отрываясь от экрана. — Присаживайтесь. У меня для вас и хорошие новости, и не очень.

— Начните с плохих, — сказал я. — Люблю, когда десерт остаётся на потом.

Хеймдаль хмыкнул, поправил очки на носу и развернул один из мониторов ко мне.

— Плохая новость состоит в том, что человек, который вставил вашу флешку в компьютер, явно знает своё дело. — Он ткнул пальцем в строчку логов, бессмысленную для меня, как китайская грамота, но, видимо, весьма красноречивую для него. — Он открыл файл через песочницу, а не через основную систему. Профилактика на случай, если внутри что-то нехорошее. Грамотно, аккуратно. У нас тут явно не любитель.

Что ж, в отличие от попавшегося на подобную удочку Бертельса этот шантажист явно усвоил уроки компьютерной грамотности…

Я подался вперёд:

— А хорошая?

— Хорошая — песочница у него оказалась дырявой, как решето.

Хеймдаль позволил себе ехидную улыбку, и выглядел он сейчас, как рыбак, наконец-то вытащивший из воды упрямую щуку.

— Метки, которые я вшил в файл, всё равно до меня достучались, — продолжал компьютерщик. — И я успел зафиксировать не только IP, но кое-что поинтереснее.

— А именно?

— Почерк, — сказал он просто. — Манеру зачистки следов после работы. Порядок, в котором он удалял временные файлы, тип шифрования, которым он подчищал за собой. Я такой стиль уже видел, Александр Васильевич.

Ну начинается.

— Где?

— Три года назад мы разбирали похожую историю для одного клиента — не буду называть, конфиденциальность. Тогда след тоже уводил в одну контору посредников. Обслуживают деликатные поручения состоятельных господ — слежку, компромат, «случайные» утечки. — Хеймдаль откинулся в кресле, скрестив руки. — Тогда концы вели к человеку по фамилии Краузе.

Вот это уже интересно. Мы со Штилем переглянулись, явно думая об одном и том же.

— Я знаю одного Краузе, — сказал я медленно. — Помощник Дервиза.

— Это тот самый. — Хеймдаль кивнул, явно довольный моей реакцией. — Но должен вас сразу разочаровать, Александр Васильевич, прежде чем вы обрадуетесь раньше времени. Краузе — не эксклюзивный работник Дервиза. Насколько я понимаю, этот господин оказывает подобные услуги любому, кто готов заплатить.

— То есть выхода на конкретного заказчика у нас пока нет, — резюмировал я.

— Пока что так, — подтвердил он безжалостно.

Штиль, до того молчавший у двери, шевельнулся.

— А адрес? — спросил он. — Тот, что мы вчера получили?

— Адрес реальный. — Хеймдаль пожал плечами. — Но принадлежит квартира на бумаге третьему лицу, а по факту используется как перевалочный пункт для таких вот тёмных дел. Классическая схема — арендуют посуточно, платят наличными. Хозяин квартиры, скорее всего, вообще не в курсе, чем занимаются его временные жильцы.

Я побарабанил пальцами по подлокотнику.

Плохо. Как ниточка, ведущая в туман, а не к конкретному имени. Впрочем, сначала Дервиз появился на аукционе и попытался вымотать мне нервы, теперь шантажист связан с Краузе… да, поймать Дервиза за руку пока не выйдет, но связь очевидна.

— Что вы посоветуете? — спросил я.

— Ждать, — ответил Хеймдаль без раздумий. — И наблюдать. Метки в файле по-прежнему активны — если этот человек ещё раз откроет схему или перекинет файл кому-то ещё, я узнаю. Рано или поздно кто-то из цепочки ошибётся. Терпение, Александр Васильевич. Оно у вас, как я слышал, в последнее время в дефиците, но придётся заново завести.

Я поднялся, пожал ему руку.

— Спасибо, Хеймдаль. Держите руку на пульсе.

— Как обычно, — отозвался компьютерщик, уже разворачиваясь обратно к мониторам.

В машине, по дороге домой, Штиль первым нарушил молчание.

— Намекнёте Дервизу, что знаете? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Пока нет, — сказал я. — Обвинение без доказательств — это не удар, это подарок противнику. Хеймдаль прав, мы подождём. Пусть сделает следующий шаг.

В Департамент я поехал через два дня — сам, с полным пакетом документов и самим яйцом, упакованным в специальный транспортный контейнер, который мне выделили заранее по запросу, отправленному ещё на прошлой неделе.

Контейнер выглядел так, будто предназначался для перевозки небольшой бомбы — впрочем, это не было далеко от истины. Непроверенный артефакт высшего порядка расценивался законом как потенциально опасный предмет и требовал особых условий для хранения и перемещения.

Толстые стенки, амортизирующая прокладка, три независимых замка и артефактная маркировка, предупреждающая любого, кто попытается вскрыть его без соответствующего допуска. Я лично проверил каждый замок дважды — не из недоверия к производителю контейнера, а из давней привычки не полагаться на авось там, где можно убедиться самому.

Денис встретил меня лично у служебного входа — сам, без секретарей, что уже говорило о серьёзности момента.

— Ну, показывай своё чудовище, — сказал он вместо приветствия, оглядывая контейнер с любопытством ребёнка, которому обещали новую игрушку.

— Не чудовище, а шедевр, — поправил я. — Хотя один из наших мастеров, кажется, до сих пор считает иначе.

Мы прошли в зал приёма — просторное помещение с высокими потолками, где артефакты повышенной категории проходили первичный осмотр перед тем, как отправиться на экспертизу. Пахло озоном и металлом — верный признак того, что помещение как следует защищено против случайных выбросов силы.

Приёмщик — невысокий чиновник с усталыми глазами — сверил маркировку контейнера с накладной, кивнул и жестом пригласил меня его открыть.

Я повозился с кодами и замками, и, наконец, крышка поднялась. «Сингулярность» лежала на бархате — тёмная, спокойная, притворяющаяся обычным ювелирным изделием.

Денис, склонившись над ней, присвистнул.

— Красиво, — сказал он тихо. — Настолько, что даже жалко отдавать это на растерзание экспертной комиссии.

— Ничего, переживёт, — отозвался я. — Наши яйца крепче, чем кажутся. Во всех смыслах.

Ушаков позволил себе короткий смешок, но тут же посерьёзнел и вручил артефакт чиновнику.

Пока приёмщик заполнял акт, Денис пролистывал техническую документацию — ту самую гору бумаги, над которой я корпел неделю. Я видел, как по мере чтения его брови постепенно ползли вверх.

— Саша, — сказал он наконец, поднимая на меня взгляд. — Ты хоть понимаешь, что это такое? Самопитающийся контур с активным чёрным алмазом в качестве стока? Я такого даже в учебниках не встречал.

— Потому что до нас такого никто не делал, — сказал я без ложной скромности.

— Комиссия с ума сойдёт. — Денис покачал головой, и в его голосе прозвучало нечто среднее между восторгом и профессиональной тревогой. — В хорошем смысле, я имею в виду. Такое не проходит стандартную проверку за неделю, Саша. Это будет полноценная экспертиза — с испытаниями, с независимыми расчётами, возможно, с приглашением сторонних консультантов из Гильдии.

— Сколько времени это займёт? — спросил я, стараясь не выдать нетерпения. Дядя Костя ждал своего приёма, а без сертификата приём превратился бы в фарс, поскольку Департамент просто бы не выдал ему артефакт.

— Постараюсь уложиться в две недели, — сказал Денис. — Но обещать точный срок не буду — сам видишь, случай нетиповой. Комиссии такие вещи скорее нравятся, чем пугают, — у экспертов редко выпадает шанс изучить что-то по-настоящему новое, а не штамповку по накатанной схеме. Так что, полагаю, к тебе ещё придут с вопросами.

— Пусть приходят, — сказал я. — Отвечу на всё, что не составляет коммерческой тайны.

Денис расписался в получении, приёмщик закрыл контейнер и опечатал его новой пломбой — уже казённой.

— Ускорю, как смогу, — пообещал Денис, провожая меня к выходу. — Кстати, до меня дошли слухи, что вы затеваете что-то на Гороховой. Лена обмолвилась.

— Затеваем, — подтвердил я. — Второй салон. Расскажу подробнее, когда сами определимся с концепцией.

— Заинтригован, — усмехнулся Денис. — Ладно, иди, у меня через десять минут совещание.

Магазин на Гороховой встретил нас с Леной запахом сырости и лёгким сквозняком из щели в оконной раме — вечное наследие старых домов, которые долго стояли без хозяина. Где-то под потолком поскрипывала отставшая от стены дранка.

Лена вошла первой, деловито цокая каблуками по пыльному кафелю, и тут же принялась осматриваться так, будто уже видела в этих голых стенах готовый салон со стеклянными витринами и модульными браслетами на бархатных подставках.

— Так, — сказала она, доставая блокнот. — Здесь у нас будет торговый зал. Окна выходят на улицу — отлично, свет будет естественный, и сможем оформить витрины…

— А там что? — Я кивнул в сторону дальней комнаты, куда вела арка с облупившейся лепниной.

— Склад плюс небольшая мастерская для мелкого ремонта на месте, — отозвалась Лена, уже что-то черкая в блокноте. — Люди же будут приходить с браслетами, которые нужно перестроить под новую конфигурацию или заменить модуль. Незачем гонять их через весь город к нам в основную мастерскую ради пятиминутной работы.

Логично. Я прошёлся по помещению, простукивая стены на предмет скрытых сюрпризов — старые дома в Петербурге любят преподносить их щедрой рукой, от гнилых балок до чужих секретов, замурованных прежними хозяевами. В дальней комнате пахло мышами и мокрой штукатуркой — ремонт предстоял основательный.

— Проводку нужно менять полностью, — сказал я, разглядывая пожелтевшую изоляцию на видимом участке кабеля. — Иначе первый же артефактный стенд устроит короткое замыкание раньше, чем мы откроемся.

— Записала. — Лена черкнула ещё строчку. — Что с полом?

— Кафель пойдёт под замену, — сказал я, поддев носком ботинка особенно подозрительную плитку. — Здесь не музейный паркет как на Знаменской, чтобы его реставрировать. Обычный дешёвый новодел. Просто заменим на что-то посимпатичнее.

Мы прошли по остальным комнатам, прикидывая расположение витрин, кассы, зоны для консультаций с клиентами. Лена то и дело останавливалась, задумчиво постукивая ручкой по блокноту, и бормотала себе под нос цифры — привычка, за которой я наблюдал с неизменным удовольствием. Сестра считала деньги так же ловко и уверенно, как я работал с камнями.

— По моим прикидкам, — сказала она наконец, останавливаясь посреди пустого торгового зала, — весь ремонт под ключ, с проводкой, полом, витринами и отделкой, обойдётся тысяч в десять. Плюс отдельно оснащение — сейфы, оборудование для мелкого ремонта, мебель для клиентской зоны — ещё тысячи три-четыре.

— То есть ориентируемся примерно на пятнадцать, — прикинул я. — Учитывая, что мы взяли помещение за двадцать шесть, а рыночная цена такого пространства в этом районе за двойную стоимость, вложение того стоит.

— Особенно если учесть, что за счёт оборота эта линейка отобьёт вложения быстрее, чем ты думаешь, — добавила Лена с азартом, который у неё всегда просыпался при виде хороших цифр. — Я уже прикинула примерный ассортимент и цены — если мы правильно выстроим позиционирование, окупим примерно за год.

Мы ещё немного постояли посреди пыльного, гулкого помещения, представляя, каким оно станет через несколько месяцев — светлым, аккуратным, с рядами витрин и, я надеялся, с очередью клиентов у входа.

— Знаешь, — сказала Лена, когда мы уже выходили на улицу, — мне нравится эта идея больше, чем я думала сначала. Не только из-за денег, просто неожиданно приятно делать что-то доступное. Не для тех, у кого и без наших изделий всё есть, а для тех, кто мечтает о наших изделиях и относится к ним как к чему-то…

— Особенному? — улыбнулся я.

— Да! Ведь наша фамилия — знак качества. Как императорский фарфор или тульское оружие… Мне будет приятно знать, что люди будут передавать наши изделия по наследству не только во дворцах, но и обычных квартирах…

— Вот видишь, — улыбнулся я. — Не одной бухгалтерией жив человек.

— Бухгалтерией тоже, — серьёзно отозвалась Лена. — Просто иногда она совпадает с чем-то хорошим. Редкое, но приятное сочетание.

Я запер дверь помещения на ключ, ещё раз оглядел облупившийся фасад — через пару месяцев здесь будет новая вывеска, а пока только пыль, сквозняк и планы на бумаге, — и мы поехали домой, обсуждая по дороге, во сколько обойдётся ещё и реклама нового салона, если решим не экономить на запуске.

Телефон зазвонил вечером, когда я уже почти дошёл до кровати — усталый, довольный прошедшим днём и предвкушающий наконец нормальный сон после недели бумажной работы.

Номер на экране был мне незнаком, но код города — петербургский, да и цифры красивые, повторяющиеся — из тех, что не дают обычным абонентам.

Я поднял трубку с лёгкой настороженностью.

— Слушаю.

— Александр Васильевич? — Голос на том конце был низким, чуть хриплым, со знакомой властной интонацией. Я узнал его сразу, хотя слышал нечасто — Иван Петрович Ковалёв, председатель Гильдии, Грандмастер девятого ранга. — Прошу прощения за беспокойство в неурочный час…

— Иван Петрович, добрый вечер, — отозвался я, мгновенно стряхивая усталость. Звонок такого человека в такой час — явно не блажь. — Ничего страшного, я всё равно бодрствую. Чем могу быть полезен?

Ковалёв на том конце помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы дать собеседнику понять: тема не самая весёлая.

— Александр Васильевич, сегодня мне поступило обращение, — сказал он, тщательно подбирая слова. — Речь идёт о вашем новом артефакте, который вы недавно передали в Департамент на сертификацию.

— Да, ювелирное яйцо, артефакт высшего порядка, — отозвался я.

Само по себе обращение в Гильдию не сулило ничего дурного — Депарамент нередко привлекал членов Гильдии для проведения различных экспертиз. Но тон Ковалёва мне не понравился.

— Да-да, «Сингулярность». Однако согласно поступившим сведениям, ваш артефакт может представлять серьёзную угрозу безопасности. Не только для владельца, но, возможно, и для окружающих…

Вот как. Что ж, либо кто-то перестраховывается, либо…

Неужели моя ловушка сработала так быстро? Если Ковалёв видел оригинальную документацию, то вопросов у него было бы меньше. Но если ему показали тот вариант, что я передал на флешке Холмскому… Что ж, тогда наш недруг работает очень быстро, и это тоже стоит учитывать.

— Иван Петрович, при всём уважении, откуда появились такие сведения? — спросил я. — Артефакт прошёл полную внутреннюю проверку, документация в порядке.

— Документацию я просмотрел, — перебил меня Ковалёв, не повышая тона, но твёрдо. — Именно поэтому и звоню вам лично, а не поручаю вопрос секретарю. Дело серьёзное, Александр Васильевич, на кону репутация вашего Дома. Поэтому я хочу видеть вас у себя. Завтра, к десяти утра.

До Миллионной, где располагалась Гильдия, было минут двадцать езды от моей новой квартиры на Знаменской, куда я заехал для встречи с домоправителем — и все двадцать я собирался провести, репетируя про себя разговор с Ковалёвым. Не вышло.

Утро выдалось пасмурным, обычным для Петербурга поздним летом — низкое небо, мелкая морось, которая не мочит, а просто липнет к стеклу автомобиля мутной плёнкой. Штиль вёл машину аккуратно, не спеша лавируя в потоке автомобилей на центральных улицах.

Телефон зазвонил, когда мы только выехали на набережную.

— Привет, Денис, — сказал я, приняв звонок через громкую связь. — Если у тебя новости про сроки экспертизы — я уже слышал, что не меньше двух недель. Нам это подходит.

— Привет, Саша. Нет, я не насчёт сроков позвонил. — Он сделал паузу, словно замялся, и я отметил, что голос у товарища был одновременно обречённый и взволнованный — насколько это вообще возможно. — У меня плохие новости.

Ну начинается. Сначала Ковалёв, теперь Ушаков?

— Слушаю, — сказал я, переглянувшись со Штилем. Телохранитель продолжал невозмутимо вести машину и ни единым звуком не обнаружил своего присутствия.

— Сегодня утром в канцелярию Департамента поступило обращение на моё имя, — сказал Денис. — Некое лицо утверждает, что твой самопитающийся контур с активным чёрным алмазом, который ты установил в «Сингулярности», представляет угрозу безопасности. А поскольку это артефакт высшего порядка, наше ведомство обязано отрабатывать любые подобные запросы, даже анонимные…

— Кто заявитель? — перебил я.

— Некий Мухин из Торжка. Мастер-ювелир пятого ранга.

— Подставное лицо, — тут же смекнул я.

Денис тяжело вздохнул.

— Конечно. Мы и так собирались провести полноценную проверку артефакта, но поскольку поступило заявление, я должен буду привлечь независимую комиссию для отдельной экспертизы. Сам понимаешь, это здорово сдвигает сроки. Пока соберутся, пока подготовят план испытаний, пока проведут и подготовят заключение…

Я посмотрел в окно на серую воду канала. Плохо. И дело не в том, что я так уж рвался в Поднебесную. Я знал, что Дядя Костя готовит свой приём. Зная нашего заказчика, мероприятие будет грандиозное. А такие события обычно имеют точные даты. И будет крайне неловко, если выяснится, что сам артефакт гостям не продемонстрируют…

— Забавно, что вчера похожее заявление поступило Ковалёву в Гильдию, — сказал я. — Кто-то всерьёз взялся за нашу «Сингулярность».

Только поди пойми, кому именно хотели навредить больше — нам или Дяде Косте. Нельзя было сбрасывать со счетов и то, что недруги авторитета тоже могли попытаться вымотать ему нервы.

— Именно, — мрачно подтвердил Денис. — Кто-то бьёт по всем фронтам разом. И, судя по формулировкам, автор заявления разбирается в артефакторике достаточно, чтобы описание звучало убедительно. А заявление, Саша, составлено грамотно. Слишком грамотно для какого-то артефактора из Торжка.

— Мы с тобой прекрасно понимаем, что этот Мухин — просто имя, — отозвался я. — Это кто-то из гильдии не хочет светиться раньше времени. Мило. Прямо чувствуется забота о безопасности граждан.

— Ирония сейчас не поможет, — сухо отозвался Денис. — Но да, ты прав. Тут пахнет не благородным гражданским порывом, а расчётом.

— Дервиз, — сказал я вслух то, что вертелось у меня в голове с первой секунды разговора.

— Возможно, — осторожно отозвался Денис. — Но прямых доказательств у тебя нет, а обвинять высокопоставленного Грандмастера без улик чревато.

Я выдохнул, выравнивая дыхание. Раздражаться сейчас было роскошью, которую я не мог себе позволить.

— Значит, будем разбираться по фактам, — сказал я. — А что до самой проверки — я в артефакте уверен. Пусть проверяют и хоть на атомы разбирают. «Сингулярность» работает именно так, как я описал.

— Тут есть ещё одна деталь, Саша, — сказал Денис и снова неловко замялся. — Неприятная для меня лично.

— Что же ещё?

— Я не могу вести это дело сам. — Он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном. — Формально мог бы — я ведь директор Департамента, полномочий хватает. Но не стану. Ты через несколько месяцев станешь моим родственником, я помолвлен с твоей сестрой. Любой недоброжелатель тут же закричит о покровительстве, если я возглавлю комиссию.

Вот оно что. Классическая ловушка родства — предвзятость можно найти, с какой стороны ни взгляни на ситуацию.

— Поэтому я вынужден отстраниться от участия, — сказал Денис твёрдо, хотя далось ему это, судя по голосу, нелегко. — Назначу независимую комиссию, сам буду только формально визировать документы, не вмешиваясь в содержание проверки. Так честнее для всех.

— Правильное решение, — сказал я без раздумий. — Денис, послушай меня внимательно. Я не прошу тебя закрывать глаза, смягчать формулировки или как-то подыгрывать мне. Мне нужна максимально жёсткая, максимально честная проверка. Если артефакт надёжен — а я знаю, что он надёжен, — он выдержит любую придирку, какую только способна придумать комиссия. А если я в чём-то ошибся — лучше узнать об этом сейчас, от экспертов, чем через полгода, когда яйцо будет уже у Дяди Кости и, не дай бог, бахнет.

В трубке повисла пауза.

— Спасибо, Саша, — сказал Денис наконец, и в его голосе явственно прозвучало облегчение. — Но знай, что бы ни сказала комиссия, ты — мой друг.

— Как и ты. Но дружба не должна мешать работе, — отрезал я. — Доверяй фактам. И, если возможно, просто держи меня в курсе.

— Обязательно, — сказал Денис и отключился.

Я откинулся на сиденье, глядя на проплывающие мимо фасады богатых домов. Штиль, сидевший за рулём, коротко покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Да, не самый ваш удачный день, — сказал он, сворачивая на Миллионную.

— Могло быть хуже. Хотя, скрывать не буду, за пару недель до предполагаемого отъезда мне это не на руку.

Штиль ничего не ответил — но по тому, как он чуть сильнее сжал руль, было понятно, что он всецело разделял моё раздражение, просто выражал его иначе.

Глава Гильдии принял меня в своём кабинете без посторонних — даже секретаря отправил в соседнее крыло за какими-то бумагами. А это означало, что Ковалёв хотел говорить откровенно и серьёзно.

Я знал, что он мне симпатизировал — как никак, самый молодой Грандмастер в истории, человек талантливый и выходец из столь знаменитой семьи. Но я знал и то, что Ковалёв заслужил репутацию человека неподкупного. Любимчиков и протеже у него не было.

Но мне нравится его кабинет. Никакой показной роскоши, никакого нарочитого величия — только массивный стол тёмного дерева, полки с реестрами Гильдии за полтора века, несколько портретов выдающихся мастеров на стене и витрины с занимательными артефактами.

— Александр Васильевич. — Ковалёв поднялся из-за стола и пожал мне руку. — Прошу, присаживайтесь. Департамент уже прислал мне срочный запрос. Денис Андреевич Ушаков требует подготовить список экспертов Гильдии, которые смогут оценить ваше изделие.

— Знаю, Иван Петрович — сказал я, усаживаясь напротив. — Меня уже проинформировали.

— Хорошо, что вы уже в курсе, сэкономим время. — Ковалёв сел обратно, сложил руки перед собой на столе. — Прежде чем я назначу комиссию, хочу услышать вас лично. Как создателя. Мне важно понять устройство до того, как за дело возьмутся эксперты — так я буду точно знать, каких вопросов от них ожидать, и смогу отсеять тех, кто задаёт их из невежества, а не из принципиальности.

Я кивнул и достал из папки полный комплект документации — точную копию того, что уже лежал в Департаменте, до последней запятой.

— Извольте ознакомиться, Иван Петрович.

Ковалёв взял бумаги, надел очки и погрузился в чтение так основательно, что я на несколько минут перестал для него существовать. Я терпеливо ждал, разглядывая корешки старых реестров на полке.

— Поясните мне эту часть, — сказал он наконец, постучав пальцем по одному из чертежей. — Обратная петля. Насколько я понимаю логику, камень тянет силу из поля, а часть возвращает назад с упреждением. Это ведь принципиально иной подход к работе с активным стоком, чем всё, что я видел прежде.

— Именно так, Иван Петрович, — сказал я и подробно, шаг за шагом, стал объяснять всю схему: спираль, изумруд-противовес, парную противофазу, сторожевую нить предохранителя. Ковалёв слушал внимательно, изредка задавая точные, острые вопросы — не для проформы, а чтобы действительно докопаться до сути. Держался он при этом без всякого превосходства, свойственного некоторым Грандмастерам его уровня, — как учитель, искренне заинтересованный ответом ученика, а не как экзаменатор, ищущий повод завалить.

Один раз он даже поднялся из-за стола и подошёл к окну, чтобы рассмотреть чертёж на свету — деталь, за которую я мысленно поставил ему дополнительный плюс. Не поленился, не сослался на возраст и усталые глаза. Настоящий мастер до последнего дня остаётся мастером, а не свадебным генералом, всего лишь подписывающим бумажки.

— А если петля разорвётся физически? — спросил он. — Скол, механическое повреждение оправы?

— Сторожевая нить протянута по всему второму слою вязи, — ответил я. — Она чувствует разрыв в любой точке контура и гасит камень мгновенно. Не позволяет ему потянуться к держателю. Это мы проверяли отдельно, с намеренным повреждением тестового образца.

Ковалёв снял очки, потёр переносицу и посмотрел на меня с выражением, которое я про себя определил как смесь профессионального восхищения и лёгкой настороженности перед чем-то по-настоящему новым.

— Знаете, Александр Васильевич, — сказал он, — за тридцать с лишним лет в Гильдии я повидал немало талантливых мастеров. Но такого решения — превратить недостаток такого камня в основу его работы — я не встречал ни разу. Это не просто удачная находка. Это новый принцип.

— Мне лестно это слышать, Иван Петрович.

— Не спешите радоваться. — Он вернул очки на нос, и тон его моментально стал почти суровым. — Новый принцип обязан пройти самую жёсткую проверку из всех возможных. Ни Гильдия, ни Департамент, ни, надеюсь, вы сами не должны рисковать безопасностью ради громкого новшества. Я назначу комиссию, которая устроит вашему детищу настоящий ад — испытания на излом, на резонанс, на все мыслимые сценарии отказа. Если оно выдержит всё это — а судя по вашему рассказу, есть основания полагать, что выдержит, — я лично буду настаивать, чтобы вы запатентовали принцип обратной петли в Гильдии. Такие вещи должны попадать в общий фонд знаний ремесла, а не пылиться в чьём-то личном сейфе.

Что ж, такова участь любого новшества. Отрицание, отказ признать, робкие попытки понять, критика… Но достойная идея выдержит всё.

— Благодарю, Иван Петрович, — сказал я искренне. — Строгая проверка меня не пугает. Во всей этой истории меня беспокоят лишь подковёрные интриги, которые бушуют вокруг нашего проекта, хотя он ещё даже не представлен аудитории.

Ковалёв внимательно на меня посмотрел — и я понял, что настал момент решить, доверять ему до конца или нет.

Я решил, что доверия он стоил. За всё время моего знакомства с Ковалёвым он ни разу не дал мне повода сомневаться в нём.

— Иван Петрович, — сказал я, — раз уж мы заговорили о том, кто и почему пытается нас утопить, позвольте рассказать вам ещё кое-что. Возможно, это прояснит происхождение и обстоятельства сегодняшнего заявления.

Я коротко изложил историю с шантажом Холмского — угрозы, требование передать схему «Сингулярности», и о том, как я подсунул шантажистам заведомо неверный чертёж с фатальными ошибками в петле и в предохранителе.

Ковалёв слушал, не перебивая, и лицо его постепенно теряло бесстрастное выражение, становясь жёстче.

— То есть, — сказал он, когда я закончил, — вы полагаете, что заказчик получил чертёж, попытался его воспроизвести, обнаружил, что схема не работает — или, возможно, даже опасна, — и, не сумев украсть технологию, решил уничтожить вашу репутацию? Раз нельзя скопировать, можно хотя бы унизить создателя…

— Именно такая логика и напрашивается, Иван Петрович.

Ковалёв откинулся в кресле и какое-то время молчал, глядя мимо меня — куда-то в сторону портрета на стене, будто советуясь с одним из покойных Грандмастеров.

— Промышленный шпионаж в нашем деле, к сожалению, не новость, — сказал он наконец, тяжело вздохнув. — Мне это не нравится, Александр Васильевич, ни капли. Но, увы, это часть нашей работы — там, где есть слава, деньги, редкие материалы и уникальные идеи, всегда найдутся желающие получить их в обход честного труда. Возьмите того же Бертельса — его методы завели человека на Чукотку, и поделом. Крепкий морозец, полагаю, неплохо освежает голову тем, кто привык решать вопросы чужими руками. Но Бертельс такой не единственный.

— Догадываюсь, — сухо заметил я.

— Ваш Дом в последнее время совершил такой рывок, что многим коллегам это встало поперёк горла, — продолжал Ковалёв. — Не все способны спокойно смотреть на чужой успех. А некоторые находят в возможности напакостить чуть ли не главное удовольствие своей унылой жизни. Плюс ко всему прочему — вакансия придворного ювелира, освободившаяся после ухода Дюваля. Лакомый кусок, вокруг которого сейчас крутится половина Грандмастеров восьмого ранга в столице.

Вот оно. Подтверждение той версии, что я строил ещё с ночи маскарада.

— То есть это часть конкурентной борьбы за место при дворе, вы так полагаете?

— Весьма вероятно, — кивнул Ковалёв. — Устрани конкурента репутационным скандалом — и одним претендентом на тёплое место меньше.

— У меня есть подозрение насчёт конкретного имени, — сказал я осторожно. — Косвенные признаки указывают на Дервиза. Слежка через его секретаря Краузе ещё в прошлом деле, странная активность на аукционе конфиската, теперь этот шантаж и заявление, составленное с явным знанием технических деталей…

Ковалёв покачал головой — не в знак отрицания, а скорее предупреждающе.

— Косвенные признаки — это ещё не доказательство, Александр Васильевич. Вы сами это прекрасно понимаете. Обвините Дервиза сейчас, без прямых улик, — и вместо одного скандала получите два: и с ним, и с обвинением в клевете в придачу. Не спешите.

— Не буду, — отозвался я. — Хотя, признаюсь, терпение сейчас даётся мне тяжелее, чем любая закрепка камня.

— Терпение вообще редко даётся легко тем, кто привык действовать, — заметил Ковалёв с лёгкой усмешкой. — Но в нашем ремесле умение выждать порой ценится не меньше умения нанести точный удар.

— Что вы предлагаете делать? — спросил я.

— Ничего, — ответил Ковалёв без промедления. — Пусть ваш артефакт пройдёт проверку по всем правилам. Если он действительно так надёжен, как вы утверждаете, — а я, признаться, склонен вам верить после нашего разговора, — он выдержит любые придирки самой строгой комиссии. И тогда репутация вашего Дома будет защищена, безо всяких оговорок. А тот, кто затеял всю эту возню, рано или поздно проявит себя сам — такие люди редко умеют вовремя остановиться.

— А комиссию вы соберёте сами? — уточнил я.

— Сам, лично, — подтвердил Ковалёв. — Выберу людей, о чьей незаинтересованности в этом деле могу поручиться головой. И работу начнём завтра же.

Он поднялся, давая понять, что аудиенция подходит к концу.

— И вот что, Александр Васильевич, — добавил он уже у двери, понизив голос. — Пока заключение экспертов не готово — не предпринимайте ничего самостоятельно. Ни в отношении Дервиза, ни в отношении кого-либо ещё. Дайте процессу идти своим чередом. Нервничать раньше времени — плохой советчик в нашем деле, вы это уже, полагаю, успели усвоить на собственном опыте.

— Усвоил, Иван Петрович, — сказал я, вспоминая недавнюю войну с чёрным алмазом, где нетерпение чуть не стоило мне рассудка. — Буду ждать. И благодарю вас за бесстрастный подход.

Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел из здания Гильдии на Миллионную, где уже вовсю праздно шатались группки туристов, которых не напугал дождь.

Штиль открыл передо мной дверь машины.

— Ну как? — спросил он.

— Неоднозначно, — сказал я, усаживаясь на заднее сиденье. — С одной стороны, Ковалёву можно доверять — человек честный и дело своё знает. С другой — теперь придётся ждать, а ждать я, как известно, не люблю. Особенно когда от меня больше ничего не зависит.

— Значит, привыкайте заново, — невозмутимо заметил Штиль, заводя машину. — Второй раз за неделю вам об этом говорят умные люди. Видимо, неспроста.

Я не нашёл, что на это возразить, и всю дорогу домой молча смотрел в окно, обдумывая расклад сил, который вырисовывался всё яснее — и всё неприятнее.

Дервиз, вакансия придворного ювелира, зависть коллег, шантаж через Холмского, подложный чертёж, теперь ещё и официальное заявление сразу в две инстанции…

Слишком много совпадений для случайности, и слишком мало доказательств для суда. Классическая петербургская интрига — вроде бы все всё понимают, а ткнуть пальцем не в кого. Ничего смертельного, но отвлекает знатно.

Оставалось одно: ждать заключения экспертов и надеяться, что «Сингулярность» выдержит проверку так же уверенно, как выдержала стресс-тест в нашей мастерской.

Ковалёв сдержал слово — комиссию он собрал уже на следующее утро, и, судя по составу, подошёл к делу предельно основательно.

Мне сообщили о заседании короткой запиской через секретаря Гильдии: явиться к полудню в хранилище Департамента, форма одежды деловая, документация при себе. Ни слова больше. Как будто меня приглашали не на экспертизу собственного детища, а на военный трибунал — с той лишь разницей, что подсудимым тут выступала не я, а симпатичный предмет серебра и углерода.

Ночь перед заседанием я провёл скверно — не потому, что сомневался в схеме, а потому, что сомневаться в собственной схеме и сомневаться в том, как её оценят чужие, предвзято настроенные люди, — вещи совершенно разные. Первое я всегда успешно лечил дополнительными расчётами — цифры не лгут. Второе же, увы, не лечится ничем, кроме ожидания.

Отец поехал вместе со мной, но всю дорогу мы молчали, что говорило о степени волнения красноречивее любых слов.

В приёмном зале Департамента нас встретил Денис — уже без своей обычной, чуть небрежной весёлости. Форменный китель сидел на нём безупречно, да и сам Ушаков выглядел собранным и готовым к любому исходу, но глаза всё же выдавали тревогу.

— Комиссия уже собралась, — сказал он тихо, пожимая мне руку. — Иван Петрович настоял на максимально авторитетном составе. Хочет, чтобы результат не смогли оспорить даже самые въедливые критики.

— И кто в составе, Денис Андреевич? — спросил отец.

— Сейчас сами увидите, — уклончиво отозвался товарищ и повёл нас в зал заседаний.

Первым, кого я увидел, войдя, был Осипов.

Легендарный Григорий Константинович сидел во главе стола с прямой спиной, несмотря на возраст, и разглядывал документы через толстые очки с таким видом, будто разгадывал не техническую схему, а сложную шахматную партию. Девятый ранг, старейший из живущих мастеров Гильдии, легенда, о которой многие артефакторы слышали ещё до того, как впервые взяли в руки резец.

И, что важно, — человеком Осипов был неподкупным. И в силу опыта, и возраста, и принципов. Сломать непредвзятость Осипова, запугать его или заставить смолчать не смог бы никто в этом городе, будь у него хоть три состояния и личная армия.

Рядом расположился Грандмастер Бельский. Он сдержанно кивнул мне, я поприветствовал его в ответ и прикинул, что именно Бельскому наверняка доверят самые жёсткие испытания. Как-никак он был не только Грандмастером-артефактором, но и боевым магом.

— Александр Васильевич, — сказал Осипов, поднимая на меня взгляд поверх очков. Голос у него был неожиданно молодой, звучный, будто позаимствованный у человека вдвое моложе. — Рад видеть вас снова. Жаль только, что повод нынче не самый радостный.

— Взаимно, Григорий Константинович, — отозвался я, пожимая протянутую руку — сухую, но на удивление крепкую. — Хотя, признаюсь, вашему присутствию в комиссии я рад больше, чем любому другому решению, которое мог принять Иван Петрович.

— Ковалёв не дурак, — коротко заметил Осипов, и в его голосе прозвучало нечто похожее на одобрение. — Позвал того, кого никто не сможет обвинить ни в предвзятости, ни в личном интересе. Мне терять нечего, Александр Васильевич. Разве что репутацию, на которую я работал шестьдесят лет — и уж поверьте, разбрасываться ею ради чьих-то тёмных игр я не намерен.

Он снял очки, протёр их носовым платком, неторопливо, словно у него впереди было всё время мира, а не строгий регламент заседания.

— К тому же, — добавил он, водружая очки обратно на нос, — мне теперь самому любопытно. За годы работы я перевидал столько ювелирных решений, что многие вещи давно перестали меня удивлять. А ваша схема, судя по документации, которую мне прислали на предварительное ознакомление, удивила. Нечасто такое случается в моём возрасте, Александр Васильевич. Я заинтригован.

Бельский поднялся и крепко пожал мне руку.

— Не подумайте, что я вас топлю тем, что сижу здесь, Фаберже, — сказал он с непривычной для наших встреч серьёзностью. — Я такой же кандидат, как вы, и как Григорий Константинович. Хотя и считаю, что мне не место при дворе. Но, поверьте, мне лично будет обиднее всего, если из-за подковёрных игр честная борьба за место императорского артефактора превратится в фарс. Государь, насколько я понимаю, всё равно вынесет решение только после вашей поездки в Поднебесную, так что сегодняшнее заседание к этой гонке никакого отношения не имеет. Сегодня мы просто мастера, оценивающие работу коллеги. Ничего больше.

— Полностью согласен, — сказал я, и, признаюсь, на душе у меня стало чуть спокойнее. Приятно вести дело с людьми, для которых понятие чести — не пустой звук из старых романов, а рабочий инструмент — такой же, как резец или паяльная лампа.

Василий расположился рядом со мной напротив стола комиссии. Мы договорились, что защищать проект буду я — всё же мне принадлежали основные технические идеи. Но поскольку отец тоже вложил немало сил в создание «Сингулярности», некоторые вопросы могли адресовать и ему.

Сотрудники Департамента расположились позади, тщательно фиксируя происходящее. Денис метнул на меня последний тревожный взгляд, но я кивнул ему, призывая не беспокоиться.

— Итак, господа, — сказал вошедший последним Ковалёв, — раз все в сборе, давайте начинать.

Глава Гильдии устроился за столом рядом с экспертами, и заседание объявили открытым.

— Александр Васильевич, — начал Осипов, разложив перед собой мои чертежи, — пожалуйста, разъясните комиссии своими словами принцип работы центрального узла. Не для протокола — для понимания.

Я коротко, но понятно изложил всю логику: активный чёрный алмаз использовался как сток, спираль каналов, обратная петля с упреждением, изумруд-противовес, парные противофазы для равновесия энергии.

— А если камень внезапно потребует больше, чем способна отдать петля? — тут же спросил один из младших членов комиссии, судя по знаку — седьмого ранга, явно назначенный, чтобы задавать дотошные вопросы. — Из каких предельных значений вы рассчитывали алгоритм?

— Я закладывал десятикратный запас относительно рабочей нагрузки, — ответил я. — Кроме того, это было проверено экспериментально, на стресс-тесте. Комиссии были предоставлены видеозаписи из нашей мастерской, на которых задокументирован процесс испытаний.

— А если петля порвётся физически, а не по превышению нагрузки? — вклинился Бельский. — Например, при механическом ударе.

— Для этого предусмотрен особый предохранитель, — сказал я. — Сторожевая нить пропущена по всему второму слою вязи. Она отреагирует на разрыв в любой точке и мгновенно остановит процесс.

— Мгновенно — понятие растяжимое, Александр Васильевич, — заметил Осипов, не поднимая взгляда от чертежа. — Как быстро осуществится реакция?

— Быстрее, чем камень успевает потянуться к держателю, — ответил я твёрдо. — Это мы проверяли отдельно.

— Проверяли на контрольной пластине, насколько я вижу — сухо уточнил Осипов. — А не на полноразмерном изделии с сотнями камней в поле.

Он был прав, разумеется. И этим уколом дал понять всей комиссии, ради чего они здесь сегодня собрались.

Вопросы сыпались ещё минут двадцать — острые, точные, без скидок на моё имя и репутацию. Кто-то из экспертов интересовался чистотой камня и возможностью скрытых включений, которые могли повлиять на работу, другие — устойчивостью вязи к перепадам температуры.

А самый молодой из младших экспертов и, судя по всему, самый честолюбивый из присутствующих, дважды пытался поймать меня на противоречии между двумя листами документации — и оба раза с явным разочарованием убеждался, что противоречий нет, просто формулировки в разных разделах описывают один и тот же процесс с разных сторон.

Я отвечал, стараясь держаться с максимальным почтением, хотя внутренне порой хотелось сорваться на что-нибудь менее академичное. Впрочем, комиссия делала свою работу так, как я сам просил Дениса, — жёстко и честно. Грех было злиться на людей за то, что они выполняют мою же собственную просьбу.

— Что ж, — сказал наконец Осипов, откладывая последний лист в сторону. — Вопросов у меня больше нет. Александр Васильевич, Василий Фридрихович, вы имеете право присутствовать при испытаниях в качестве наблюдателей. Без права вмешательства в процесс, без комментариев экспертам во время самих проверок. Вы согласны с этими условиями?

— Согласны, — сказал я. — Хотя, стоять и молчать, глядя, как ваши люди пытаются сломать моё детище, — то ещё удовольствие.

— Никто не обещал, что будет приятно, — невозмутимо заметил Осипов. — Впрочем, если изделие соответствует технической документации, то поводов для беспокойства у вас немного.

Зал для испытаний артефактов находился в подвальном ярусе хранилища Департамента.

Это было особое помещение с низким потолком и толстыми стенами, обшитыми чем-то похожим на свинец. В воздухе стоял запах озона — такой густой, что у меня запершило в горле с первого вдоха. Где-то в глубине помещения тихо гудели вентиляторы системы охлаждения — верный признак того, что здесь и раньше случались вещи, требующие принудительного отвода тепла.

Отделяла нас от рабочей площадки не простая стена, а полутораметровая полоса особого стекла — толстого, мутноватого по краям от вплетённых в него защитных контуров. За таким стеклом можно было пережить если не взрыв артиллерийского снаряда, то уж локальный магический выброс — вполне. Я невольно подумал, что не отказался бы от такого же стекла в собственной мастерской, хотя бы для спокойствия домашних.

Мы с отцом стояли у этого импровизированного окна. Денис держался чуть в стороне, формально — как представитель Департамента, на деле же — как человек, для которого этот вечер грозил обернуться либо облегчением, либо катастрофой.

— Ты в порядке? — тихо спросил я, заметив, как он то и дело поправлял и без того безупречно сидящий китель.

— В полном, — отозвался Денис, глядя прямо перед собой. — Просто немного волнуюсь. Как будто это меня сейчас будут проверять на прочность, а не твою «Сингулярность».

— В каком-то смысле так и есть, — заметил отец негромко. — Ваше имя тоже на кону, Денис Андреевич. Если что-то пойдёт не так, возможно, спросят и с вас.

Денис промолчал, но по тому, как у него дрогнула челюсть, я понял, что отец попал точно в больное место.

— Не переживай так явно, — тихо посоветовал я. — Не хватало ещё, чтобы кто-то из них счёл твоё волнение признаком нечистой совести, а не обычного человеческого сочувствия.

Денис глубоко вдохнул, медленно выдохнул и заставил лицо снова стать похожим на маску служебной невозмутимости — той, что я так ценил в нём с самого начала знакомства.

— Спасибо, — буркнул он. — Постараюсь выглядеть скучающим.

— Вот это уже лучше, — усмехнулся я. — Хотя, признаться, скучающим тут не выглядит никто из нас.

За стеклом тем временем шла подготовка. Комиссия в полном составе — Осипов, Бельский, Ковалёв и ещё четверо экспертов рангом пониже — окружила рабочий стол, на котором лежала «Сингулярность», уже освобождённая от транспортного контейнера и водружённая на специальную подставку с датчиками по всему периметру.

Свет в зале приглушили — не для эффектности, а чтобы приборы и глаза точнее фиксировали малейшие изменения в свечении контура.

Я почувствовал, как рядом со мной напрягся отец. Годы в мастерской приучили нас обоих к тому, что настоящая работа никогда не бывает лёгкой, но одно дело — рисковать своим временем и силами наедине с собой, и совсем другое — смотреть, как чужие руки препарируют твоё творение под прицелом десятка приборов и такого же количества скептических взглядов.

Атмосфера в зале была, мягко говоря, недружелюбной. Младшие эксперты держались отстранённо, будто заранее готовились найти изъян и предъявить его с профессиональным удовлетворением. Ни один из них не знал меня лично, ни один не был обязан мне ничем, кроме честной оценки — а честная оценка от людей, настроенных скептически по умолчанию, всегда даётся тяжелее, чем от друзей.

— Начинаем первый этап, — объявил Осипов, и голос его, усиленный акустикой зала, прозвучал так, будто открывал не испытание, а судебное заседание. — Активация на полную рабочую мощность. Наблюдаем динамику, фиксируем показания приборов.

Один из младших экспертов надел перчатки и положил ладонь над серебряным яйцом. Я поймал себя на том, что мысленно поправляю его хват, будто мог дотянуться сквозь толстое стекло и направить чужую руку. Глупое, но упрямое желание, словно оно сейчас могло что-то изменить.

Коротко вспыхнула искра. Загорелась артефактная спираль. И ядро жадно потянулось за силой.

Я стиснул кулаки за стеклом, хотя прекрасно знал, что происходит внутри контура, до последнего колебания. Знание не спасало от волнения — оно, как ни странно, только обостряло его.

Свет пополз по спиральным рукавам, разгораясь всё ярче по мере приближения к центру. Поле угольной крошки замерцало в такт. Изумруд налился зеленью, придерживая тягу.

Маленькая вселенная закрутилась над столом — ровная, живая, пульсирующая именно так, как задумывали мы с отцом бессонными неделями.

В зале стало тихо. По-настоящему тихо, и тишина эта была благоговейная, а не зловещая. Я видел по глазам Осипова. Ковалёва и Бельского, что поведение артефакта их впечатлило.

Но Грандмастера остались хладнокровными и не позволили восхищению сбить их с толку.

— Мощность растёт линейно, без скачков, — доложил один из технических ассистентов. — Резонансных пиков не зафиксировано.

Осипов медленно кивнул своим мыслям, разглядывая вращающуюся спираль с тем же выражением, какое я видел у Дяди Кости в нашей мастерской, — сосредоточенным, азартным, но сдержанным.

— Доведите до предела, — распорядился он. — Полная мощность, удержание не менее минуты.

Эксперт послушно повёл силу вверх. Спираль ускорилась, ядро забилось чаще, свет стал плотнее, гуще — и ни единого сбоя, ни единого фальшивого мерцания.

Минута, казавшаяся нам бесконечной, прошла в звенящей тишине.

— Держит, — сказал наконец Осипов, и в его голосе я впервые за весь день уловил нечто похожее на удивление пополам с профессиональным уважением. — Идеально ровно. Признаюсь, я ожидал увидеть в этом артефакте хоть какую-то нестабильность на данном этапе. Не увидел. Браво, Александр Васильевич…

Один из младших экспертов, до того державшийся с явным недоверием, что-то пометил в блокноте и позволил себе едва заметный кивок в мою сторону — первый признак того, что скепсис в этом зале начал таять.

Даже Денис за моей спиной выдохнул — тихо, но я услышал.

— Первый этап пройден, — объявил Осипов, обводя взглядом коллег. — Переходим ко второму. И это, господа, будет куда серьёзнее.

Я позволил себе на секунду расслабить плечи. Всего на секунду — потому что впереди было самое неприятное. Первый этап был экзаменом на отлично. Второй грозил стать экзаменом на выживание — в самом буквальном смысле этого слова.

Технические ассистенты принялись перестраивать установку под следующее испытание. Двое специалистов вынесли из соседнего помещения тяжёлый прибор на колёсиках, весь опутанный проводами и датчиками, и подкатили его вплотную к подставке — судя по маркировке на корпусе, что-то вроде регистратора магических всплесков повышенной чувствительности.

К подставке подкатили дополнительный узел — тонкий манипулятор с зажимом, предназначенный, судя по всему, для точечного, контролируемого повреждения оправы.

— Второй этап, — пояснил Осипов, повернувшись к стеклу, за которым стояли мы с отцом и Денисом, — самый серьёзный из всех запланированных сегодня. Намеренный разрыв петли обратного хода в контролируемых условиях. Мы проверим, действительно ли предохранитель усыпляет камень так быстро, как утверждает автор проекта.

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

Это был тот самый сценарий, которого мы с отцом опасались больше всего ещё на этапе проектирования — не потому, что не верили в собственную схему, а потому, что цена ошибки в этом испытании была не абстрактной. Разорвётся петля, не сработает предохранитель вовремя — и чёрная дыра, изголодавшаяся по свободе, потянется за первой доступной силой. А ближе всего к ней в этот момент будет не кто-нибудь, а руки эксперта, держащего манипулятор.

Я невольно вспомнил ночь, когда мы с отцом впервые довели контур до предела на контрольной пластине — тогда риск был только наш, но мы не боялись. Сейчас же за моей спиной стояли посторонние люди из Департамента, а впереди, в этом холодном тёмном зале — комиссия, готовая зафиксировать любую промашку с абсолютной беспристрастностью. И между нами — толстое артефактное стекло, которое, как я надеялся, никогда не придётся проверять на прочность всерьёз.

И лишь сейчас меня укололо сомнение. Действительно ли я рассчитал всё? Всё ли учёл? Везде ли перестраховался?

— Готовность? — спросил Осипов, обводя взглядом коллег.

— Готовы, — коротко доложил эксперт у зажима.

Отец рядом со мной замер, стиснув перила ограждения так, что побелели костяшки. Денис за моей спиной снова перестал делать вид, что происходящее его не касается.

— Начинаем, — сказал Осипов.

Манипулятор пришёл в движение, и медленно, миллиметр за миллиметром стиснул зажим на одном из витков внешней вязи — том, что первым должен был принять на себя контролируемый удар.

Я смотрел на «Сингулярность» сквозь толстое стекло, чувствуя, как собственный пульс отбивает ритм куда быстрее, чем позволяла бы себе любая работа контура.

Зажим сомкнулся на нити, и весь зал одновременно затаил дыхание, ожидая, что покажут приборы в следующую же секунду…

Манипулятор довершил движение — и раздался короткий, сухой щелчок, словно переломили карандаш.

Виток внешней вязи лопнул. Я это увидел даже сквозь толстое искажающее стекло — тонкая серебряная нить дёрнулась и разошлась, оставив разрыв ровно там, где и планировали эксперты.

Дальше должна была решиться судьба всего испытания. И, чего уж скрывать, отчасти и моя судьба на ближайшие годы.

Я затаил дыхание. Отец рядом со мной, кажется, вовсе перестал дышать, а Денис стиснул рукав кителя так крепко, что пуговицы пились в кожу, оставив красные пятна.

Свечение спирали дрогнуло — всего на долю секунды, не больше. Это был тот самый миг, когда контур почувствовал разрыв и должен был решить, что делать дальше: попытаться дотянуть на остатках петли или сложить крылья и уснуть.

Ну же, алгоритм, давай!

Моя сторожевая нить сработала.

Пульс ядра — ровный, глубокий стук чёрного бездонного сердца — оборвался мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Спираль разом потухла, от центра к краям, без единого остаточного мерцания, как если бы кто-то дёрнул рубильник и обесточил всё помещение. Изумруд налился было тревожной зеленью, но тоже успокоился, отпуская тягу.

«Сингулярность» замерла на подставке — тёмная, мёртвая, безопасная. Движение драгоценных галактик остановилось, перестали мерцать самоцветные звёзды. Сейчас артефакт напоминал мне спящего зверя, которого разбудили и тут же снова усыпили, не дав даже толком размяться.

Приборы отвечали на всё это ровным безобидным гулом — ни единого всплеска, ни единого тревожного писка.

— Реакция предохранителя — ноль целых восемь десятых секунды, — доложил технический ассистент, сверяясь с показаниями. — Отклика на держателя не зафиксировано. Никакой тяги силы за пределы контура.

В зале снова повисла тишина, но теперь уже совсем другая. Не напряжённая, не тяжёлая. Уважительная.

Осипов медленно снял очки, снова протёр их платком и, кажется, впервые за весь день позволил себе улыбнуться. Не широко, не открыто — ровно настолько, насколько это было уместно для эксперта-девятиранговика. Но я всё понял по его глазам — живым, молодым, полным вдохновения.

— Что ж, господа, — сказал он, обводя взглядом коллег. — На своём веку я повидал немало предохранительных схем. Хороших, посредственных, а порой и откровенно халтурных… Но такой быстрой и чистой реакции, тем более в артефакте Высшего порядка, я не видел ни разу.

— Ноль целых восемь десятых, — повторил Бельский, качая головой с явным профессиональным восхищением. — Это на грани физической скорости срабатывания артефактной защиты, Александр Васильевич. Быстрее уже, пожалуй, только у прямого магического рефлекса… Браво!

— Мы закладывали упреждение по всему второму слою специально, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже разливалось долгожданное тепло облегчения. — Разрыв в любой точке контура должен был отработан мгновенно, вне зависимости от того, где именно произошла поломка.

— Заложили и добились, — коротко подытожил Осипов. — Комиссия единогласна в выводах, я полагаю?

За стеклом закивали все шестеро сразу — даже тот самый честолюбивый младший эксперт, что весь день пытался поймать меня на противоречии, теперь смотрел на «Сингулярность» так же заворожённо, как и остальные.

— Господа, — сказал Ковалёв, поднявшись из-за отдельного стола, где он до сих пор молча наблюдал за ходом испытаний, не вмешиваясь в работу комиссии, — прежде чем мы разойдёмся, я хочу зафиксировать итог официально. Артефакт под названием «Сингулярность», созданный Домом Фаберже, прошёл полную независимую экспертизу Гильдии, включая нагрузочные испытания и контролируемый тест на разрыв предохранительного контура. Комиссия признаёт изделие безопасным для эксплуатации и не имеющим отклонений от заявленной технической документации.

Он говорил сухо, официально, но за этими канцеляризмами я расслышал нечто большее: облегчение человека, который тоже поставил свою репутацию на кон ради честной проверки — и не прогадал.

— Отчёт комиссии будет подготовлен в кратчайшие сроки, — продолжил Ковалёв. — Полагаю, дня три, не больше — формальности, подписи, печати. После этого Департамент сможет официально зарегистрировать артефакт и выдать свидетельство.

Денис, до того молча стоявший у дальней стены зала вместе с остальными сотрудниками Департамента, шумно выдохнул — на этот раз уже не пытаясь скрыть облегчение.

А дальше начались поздравления — искренние, без светской натянутости, какая обычно сопровождает подобные церемонии.

Осипов пожал мне руку с неожиданной для его возраста силой. Бельский хлопнул по плечу и заявил, что теперь ему точно придётся придумать что-то не менее выдающееся, если он всерьёз рассчитывает конкурировать со мной и дальше. Даже тот младший эксперт подошёл пожать руку, пробормотав что-то про «блестящую работу».

Отец стоял рядом — немногословный, как обычно, но по тому, как расслабились его плечи, я видел: тяжесть последних недель, наконец, свалилась и с него тоже.

Когда основная волна поздравлений схлынула, Осипов негромко тронул меня за локоть и отвёл в сторону, к окну.

— Александр Васильевич, — сказал он, понизив голос, — позвольте дать вам один совет, не для протокола.

— Внимательно слушаю, Григорий Константинович.

— Ваш обратный ход, эта противофазная петля — это не просто удачное решение под конкретный заказ. Это новый принцип работы, применимый далеко не только к чёрным алмазам.

Он посмотрел на меня поверх очков так же пристально, как изучал мои чертежи на заседании.

— В нашей среде это принято патентовать, Александр Васильевич. Особый вид огранки, замысловатый артефактный контур, новую схему вязи — всё это можно и нужно закреплять за собой официально, через Гильдию. Иначе не успеете оглянуться, как кто-нибудь другой присвоит принцип себе, слегка подправив формулировки, и вам же ещё придётся платить за право использовать свою идею…

— Я задумывался о патенте, — признался я честно. — Но сначала хотел убедиться, что Департамент пропустит изделие.

— Но раз комиссия одобрила, то поторопитесь, — настаивал Осипов. — Подайте бумаги до отъезда в Поднебесную. Дело недолгое, если документация уже готова, а у вас, я так понимаю, она в идеальном состоянии — комиссия сегодня в этом убедилась. Через несколько дней у вас будет не просто удачное изделие, а официально закреплённый за именем Фаберже принцип, которым сможет пользоваться вся Гильдия — но только с вашего разрешения и, разумеется, за соответствующее вознаграждение.

— Благодарю за совет, Григорий Константинович, — сказал я искренне. — Обязательно подам документы.

Большая часть комиссии разошлась в течение следующих десяти минут — эксперты собирали приборы, обменивались короткими репликами, кто-то уже что-то деловито обсуждал по телефону, явно спеша поделиться новостью с начальством.

Денис перехватил нас с Ковалёвым у самого выхода из зала.

— Иван Петрович, Александр Васильевич, — сказал он, — не могли бы вы уделить мне ещё немного времени? У меня в кабинете, если не возражаете. Есть вопрос, который стоит обсудить без лишних ушей.

— Конечно, Денис Андреевич, — кивнул Ковалёв.

Мы поднялись в его кабинет — просторный, но по-военному аскетичный, с одним-единственным украшением на стене в виде металлического герба Департамента. Денис закрыл дверь, предложил нам сесть, и сам опустился в кресло за столом, устало потерев переносицу.

— По поводу заявления, из-за которого всё это и случилось… — начал он. — Теперь, когда экспертиза подтвердила безопасность артефакта, Департамент обязан направить заявителю официальный ответ с итогами проверки. Формальность, но необходимая.

— Пусть отправляют, — пожал плечами я. — Хотя я сомневаюсь, что настоящий заказчик этого заявления представится своим именем для получения ответа.

— Разумеется, нет, — согласился Денис. — Но сама формальность требует соблюдения.

— Иван Петрович, — сказал я, — раз уж мы здесь втроём и без лишних ушей, я хочу рассказать Денису Андреевичу то же, что рассказывал вам в вашем кабинете. Про Холмского.

Ковалёв коротко кивнул, давая понять, что не возражает.

Я изложил Денису всю историю заново — шантаж, требование передать схему, чертёж с фатальными ошибками, который я лично подсунул через Холмского посредникам.

Денис слушал, всё сильнее хмурясь, и к концу рассказа его лицо приобрело то самое выражение, с каким он, должно быть, встречал самые неприятные доклады в своём ведомстве.

— То есть, — сказал он медленно, — заявитель, скорее всего, попытался воспроизвести схему по вашей фальшивке, не сумел и решил утопить вас репутационным скандалом взамен украденной технологии.

— Именно такая логика и напрашивается, — подтвердил я.

— У вас есть подозрения насчёт того, кто это мог быть? — спросил Денис уже совсем другим тоном — деловым, служебным. Сейчас он всё ещё не был моим другом. Сейчас Денис был директором Департамента.

— Косвенные, — сказал я. — Предполагаю, что это Дервиз. Слежка через его секретаря Краузе всплывала ещё в прошлом деле, с Бертальсом. А сейчас проявилась странная активность на аукционе конфиската, потом шантаж и Краузе, да и заявление было составлено с явным знанием технических деталей. Мой человек в «Астрее» вышел на Краузе, но доказать прямую связь с конкретным заказчиком пока не может — тот тоже не лыком шит и работает через посредников.

Денис быстро что-то записал у себя в блокноте.

— Это уже не просто заявление, Александр Васильевич. Это полноценный промышленный шпионаж с элементами шантажа и клеветы, — сказал он твёрдо. — Такими делами моё ведомство обязано заниматься всерьёз. Передайте мне всю информацию, которой располагаете. Я подключу смежные структуры. У нас больше рычагов для официального расследования, чем у частной охранной конторы, при всём уважении к «Астрею».

— С удовольствием передам, — сказал я без малейшего сожаления. — Я артефактор, а не детектив, Денис Андреевич. Разбираться в хитросплетениях чужих интриг — не моё призвание, и, признаться, я рад скинуть эту головную боль на людей, которым за это платят жалованье.

Денис невольно улыбнулся и взглянул на главу Гильдии.

— Гильдия окажет любое возможное содействие, — тут же сказал Ковалёв. — Обращайтесь, Денис Андреевич, в любое время. Я не меньше заинтересован в том, чтобы пресечь попытку шпионажа в нашем ремесле. И с удовольствием помогу вывести негодяя на чистую воду.

— Благодарю, Иван Петрович, — кивнул Денис. — Такая поддержка сейчас будет особенно ценна.

Мы разошлись у выхода из здания Департамента — Денис остался разбираться с бумагами, а мы с Ковалёвым и отцом вышли на улицу, где петербургское небо, вопреки утренней мороси, неожиданно прояснилось. Даже солнце соизволило-таки выглянуть и освещало лужи, в которых барахтались воробьи.

— Ещё раз поздравляю, Александр Васильевич, — сказал Ковалёв, пожимая мне руку на прощание. — Вы полностью оправдали мои ожидания. Всегда радостно видеть, когда в старых мастерских рождается достойный наследник, способный не просто продолжить дело предков, а продвинуть его к новым горизонтам.

— Благодарю вас за помощь, Иван Петрович, — сказал я.

— Это не было помощью, — тут же поправил меня Ковалёв, чуть нахмурившись. — Это была моя работа — обеспечить честную и беспристрастную проверку. Не путайте одолжение с исполнением долга.

— Тогда благодарю за то, с каким рвением вы отнеслись к своему долгу, — ответил я с лёгкой улыбкой. — И за оперативность, с которой вы всё организовали. Для меня это было крайне важно — и по срокам, и по существу.

Ковалёв коротко кивнул, принимая благодарность.

— Заезжайте как-нибудь на чай, Александр Васильевич, — сказал он неожиданно, уже поворачиваясь к своему автомобилю. — Без протоколов и экспертиз. Мне будет любопытно послушать о вашей китайской поездке, когда вернётесь.

— Почту за честь, Иван Петрович, — искренне отозвался я, тронутый этим предложением куда больше, чем показал.

Мы распрощались. Штиль и Василий уже ждали меня у машины, и по одному взгляду телохранителя было ясно: он давно всё понял по нашим с отцом лицам, и вопросов задавать не собирался.

— Домой? — коротко уточнил он, открывая дверь.

— Домой, — подтвердил я. — И что радует больше всего, с хорошими новостями.

В мастерской нас ждали.

Я это понял сразу, едва переступив порог, — Воронин сидел на своём табурете с таким видом, будто не работал последние два часа, а караулил у входа. Холмский вскочил, едва заметив нас с отцом, и замер посреди помещения, не решаясь спросить. Егоров тоже никуда не ушёл, хотя его рабочий день закончился.

Лена, узнав о нашем возвращении, тут же спустилась, а следом за ней в мастерскую заглянула и Лидия Павловна, вытирая руки о фартук — судя по всему, прямо от кухонных хлопот, в которые она ввязалась вместе с Марьей Ивановной.

Я оглядел собравшихся — всю нашу маленькую армию, что неделями недосыпала, воевала с чёрным алмазом, выверяла петли и полировала серебро до зеркального блеска, — и почувствовал, как к горлу подкатывает что-то тёплое и совершенно неуместное для сдержанного мужского голоса.

— Что ж, господа, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя получилось скверно, и голос меня подвёл. — Счастлив сообщить вам, что «Сингулярность» прошла все испытания. Полностью. Включая тест на разрыв петли — предохранитель сработал меньше, чем за секунду, и ну пропустил ни единой искры тяги наружу. Комиссия во главе с Осиповым признала артефакт безопасным. Через несколько дней Департамент выдаст нашему детищу официальный сертификат.

Секунду в мастерской стояла тишина — будто все разом забыли, как дышать.

А потом Воронин крякнул так громко, что подпрыгнул лежавший рядом молоток.

— Слава те господи, — выдохнул он. — А я, признаться, всю неделю чувствовал себя так, как посватавшийся юнец…

Холмский издал что-то среднее между смехом и всхлипом облегчения — и я его прекрасно понимал. Парню в этой истории досталось едва ли не больше всех.

— Каждый из вас внёс в эту работу частицу себя, — сказал я, обращаясь уже ко всем разом. — Воронин выверял пары до кровавых мозолей на пальцах. Николай придумал второй слой контура для канделябров и не сломался, даже когда его пытались использовать против нас. Отец не спал сутками, доводя противофазу до идеала. Егоров до рези в глазах сравнивал и подбирал камни. А Лидия Павловна… Ох, страшно вспомнить, сколько раз ей приходилось переделывать модель после наших экспериментов. И, разумеется, отдельная благодарность моей сестре — железная Елена Васильевна сделала всё, чтобы мы могли просто работать, не думая о поставках материалов.

— О себе тоже не забудь, Саша, — улыбнулась Лидия Павловна.

Я пожал плечами.

— А я… просто был достаточно упрям, чтобы не сдаться раньше времени. Но без вас мои идеи ничего не стоят. Спасибо вам всем. Без каждого из вас этой победы бы не случилось.

— Ну будет вам, Александр Васильевич, — смущённо буркнул Воронин, отворачиваясь, но по его покрасневшим ушам было видно, насколько ему были приятны эти слова.

Лена уже командовала о накрытии столов, а Марья Ивановна ворвалась в мастерскую с подносом.

— Ну наконец-то! — воскликнула она, оглядывая всех присутствующих. — А то ходят тут неделями, как в воду опущенные, слова доброго не добьёшься! Сейчас всё быстро накроем, не извольте беспокоиться!

Стол накрыли по-простому, без парадной посуды и прямо в мастерской — жаркое, пироги, пара бутылок хорошего игристого и целая гора закусок. Разговор за столом шёл лёгко, вперемешку с шутками и байками о самых страшных моментах последних недель — теперь, когда всё позади, даже самые нервные истории звучали забавно.

Я улучил момент и вышел на мансарду с телефоном — набрать Дядю Костю. Новость такого масштаба стоило сообщить лично, а не через посредников.

— Александр Васильевич! — Голос Дяди Кости в трубке звучал бодро, будто он и не сомневался в исходе. — Ну что, порадуете?

— «Сингулярность» прошла экспертизу Гильдии, Константин Филиппович. Полностью, включая самые жёсткие испытания. Через несколько дней получим официальный сертификат от Департамента.

В трубке повисла короткая пауза — а потом раздался довольный смешок.

— Вот это новости! — воскликнул он. — Признаться, я ни секунды не сомневался, но приятно услышать подтверждение из первых уст. Жду не дождусь возможности любоваться своим сокровищем в собственном хранилище, Александр Васильевич.

— Осталось совсем немного, — заверил я.

— А знаете, — сказал Дядя Костя, — я ведь уже назначил дату приёма, как знал! Через две недели, у меня в «Англетере». Организаторы уже стараются, да и приглашения гостям разосланы. Обещаю, будет грандиозно — весь свет соберётся полюбоваться на новое сокровище моей коллекции.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся я.

— И на этот приём, Александр Васильевич, я приглашаю не только вас с семьёй, — продолжил он с явным удовольствием в голосе. — Всех ваших мастеров. Всех, до последнего подмастерья. Люди, которые сотворили такое чудо своими руками, заслуживают увидеть, как их работу оценит весь Петербург, а не только заказчик в узком кругу.

Я на мгновение замер, тронутый этим жестом сильнее, чем ожидал от человека его репутации.

— Это очень щедро с вашей стороны, Константин Филиппович.

— Пустяки, — отмахнулся он. — Считайте это моим вторым подарком к вашему успеху. До встречи через две недели, Александр Васильевич. И передайте вашим людям — пусть готовят лучшие костюмы. «Англетер» пережил многое, но такого вечера, полагаю, ещё не видал.

Я убрал телефон, опёрся о перила и посмотрел на вечерний сад, тонущий в сумерках.

Впереди было ещё много дел — патент, приём, отъезд в Поднебесную и расследование Дениса, которое рано или поздно должно было вывести на настоящего виновника всей этой истории. Но впервые за долгие недели я мог позволить себе просто постоять несколько минут, ни о чём не думая и слушая доносящийся из мастерской смех своей семьи и своих мастеров.

Заслуженная передышка. Редкая, но оттого особенно приятная гостья в моей жизни.

Сентябрь в Петербурге редко балует теплом, но в тот вечер город словно решил сделать нам одолжение.

Воздух был мягкий, безветренный, с лёгким привкусом близкой осени, но без её обычной промозглой злости. Даже чайки над Мойкой, обычно горланящие без всякого повода, в тот вечер вели себя на удивление тихо, как будто и они прониклись торжественностью момента.

Идеальная погода для празднования триумфа. Зная его, Дядя Костя наверняка счёл бы град или ливень личным оскорблением и потребовал бы у синоптиков компенсации.

К «Англетеру» мы подъехали в половине восьмого — вся семья в двух автомобилях, потому что отец настоял на «появлении единым фронтом», как он выразился.

Лена в элегантном тёмно-синем платье и сапфировых украшениях из коллекции нашего Дома беспрестанно поправляла причёску, Лидия Павловна разглядывала фасад гостиницы скорее с профессиональным интересом — она всегда любила интересную архитектуру, а Василий Фридрихович хранил обычное спокойствие, за которым, как я знал, пряталось не меньше волнения, чем у всех нас.

У парадного входа уже толпилась пресса — целая шеренга фотографов за витым канатом, чуть поодаль расположились репортёры с микрофонами и камерами, готовые вцепиться в любого известного гостя.

Красная ковровая дорожка тянулась от тротуара до самых дверей «Англетера», освещённая с обеих сторон низкими фонарями. А парадный вход украшала гирлянда живых цветов умопомрачительной красоты и размеров. Дядя Костя явно не поскупился на антураж.

Едва мы вышли из машины, как вспышки фотокамер защёлкали с частотой, от которой у меня зарябило в глазах.

— О! Фаберже приехали! — услышал я гомон за канатом, помогая сестре выйти из автомобиля.

— Александр Васильевич! — Один из журналистов опасно свесился за перила и спешил завалить меня вопросами. — Правда ли, что ваш новый артефакт прошёл экспертизу Гильдии с рекордными показателями?

— Василий Фридрихович, как вы оцениваете шансы сына на место придворного ювелира после такого успеха? — атаковал второй отца.

— Скажите, «Сингулярность» — это действительно опасный артефакт, как писали в некоторых изданиях на прошлой неделе?

Вопросы сыпались один за другим, и я вежливо улыбался, не отвечая ни на один, — старая, проверенная тактика, которую мне ещё в прошлом сезоне подсказал Денис. Улыбайся, кивай, ничего не говори — и через минуту репортёры сами переключатся на следующую жертву.

Штиль, сопровождавший нас вместе с двумя охранниками отеля, деликатно, но настойчиво создавал для нас коридор, отсекая наиболее ретивых журналистов от прямого контакта. Один особенно упорный молодой человек с камерой попытался просунуться прямо под локоть Лене — но его тут же оттиснула в сторону широкая спина одного из охранников.

— Простите великодушно, — процедил охранник тоном, в котором сожалений было столько же, сколько в предупредительном выстреле. — Гостям должно обеспечить свободный проход. Все вопросы — в рамках пресс-конференции.

Ретивый журналист мгновенно оценил тон охранника и переключился на другого гостя.

Следом за нашей машиной подъехало такси высокого класса, из которого с явной неловкостью выбрались Воронин в непривычно строгом костюме, Егоров, застёгнутый на все пуговицы, и Холмский, выглядевший так, будто его насильно затащили в клетку с тиграми.

Я дождался мастеров, чтобы всем вместе прошествовать в здание отеля. Всё-таки мои сотрудники не были привычны к мероприятиям такого плана, и моё общество должно было вселить в них уверенность.

— Александр Васильевич, — тихо сказал Воронин, поравнявшись со мной у входа, — может, нам как-нибудь через чёрный ход? Неудобно как-то среди этой публики…

— Даже не думайте, — отрезал я. — Вы такие же создатели «Сингулярности», как и я. Константин Филиппович пригласил вас не из вежливости, а из глубочайшего почтения. Сегодня не только его праздник, но и ваш. Проходите смело.

Воронин что-то неразборчиво проворчал себе под нос, но подчинился, хотя выражение лица у него до самого входа оставалось таким, будто его вели не на приём, а на казнь — правда, весьма нарядную казнь, с шампанским и оркестром.

«Англетер» сиял так, что впору было щуриться.

Большой бальный зал, который обычно арендовали под менее пышные мероприятия, сегодня превратился в подобие малого дворца — хрустальные люстры, дорогие экзотические цветы в высоких напольных вазах, струнный квартет в углу, игравший что-то лёгкое и ненавязчивое. Мне в нос ударила смесь ароматов дорогих парфюмов, французского шампанского, свежесрезанных цветов и сигарного табака.

Блеск драгоценностей у собравшихся гостей не уступал, пожалуй, и императорскому балу — а местами, подозреваю, и превосходил его.

Ибо публика собралась пёстрая. Несколько старых дворянских родов — увидев нас, они приветливо кивали, некоторые даже подходили поздороваться лично, что ещё год назад было бы немыслимо.

Купцы первой и второй гильдий, депутаты Думы, несколько сенаторов, военные в парадных мундирах, увешанных орденами, и даже представители духовенства — все они приняли приглашение авторитета. И, разумеется, многие из них были коллекционерами.

Среди этой публики я отметил представителей и другого типажа. Это явно были коллеги самого Дяди Кости — характерные лица, дорогие костюмы и неизменные элегантные спутницы, годившиеся им в дочери, а порой и во внучки.

Самойловых, впрочем, не было — я отметил это почти сразу, скользя взглядом по залу. Графиня всё ещё пребывала в Неаполе, отбывая назначенное супругом изгнание. Но на подносе для карточек в холле я заметил учтивую записку от графа с извинениями и пожеланиями успеха.

— Смотри-ка, — тихо шепнула мне Лена, кивнув в сторону дальнего угла зала. — Ковалёв и Осипов уже тут.

Я обернулся. Действительно, глава Гильдии и легендарный Грандмастер стояли вместе, о чём-то негромко беседуя — оба с бокалами шампанского. Их окружили несколько коллекционеров, и разговор явно шёл о сегодняшней главной интриге — «Сингулярности». Дядя Костя решил сохранить тайну и собирался показать драгоценность лишь сегодняшним вечером.

А потом я увидел Дервиза.

Он стоял чуть в стороне от основной толпы, у одной из витрин с другими экземплярами из коллекции Дяди Кости, разглядывая экспонаты с немного скучающим видом. Одет он был безупречно, как всегда, — и, как всегда, эта безупречность отдавала холодным расчётом, а не щегольством. Заметив меня, артефактор коротко, но уважительно кивнул — словно между нами не было подозрений в промышленном шпионаже.

Признаюсь, на один миг я засомневался, не надумал ли лишнего о коллеге. Но что-то в его взгляде и манере держаться подсказывало, что моя интуиция не ошибалась.

Только ошибись. Только дай мне повод — и я выведу тебя на чистую воду.

Приветственный фуршет постепенно заканчивался, и гости начали стягиваться в сторону распахнутых дверей соседнего зала, где, судя по доносившемуся оттуда приглушённому гулу, должна была состояться основная часть вечера.

Демонстрационный зал обставили по всем правилам музейного искусства — витрины тянулись по периметру, верхний свет приглушили, а зональные светильники направили так, чтобы выгодно подчёркивать грани и блики выставленных изделий.

Я узнал несколько прежних работ нашего Дома, приобретённых Дядей Костей за последние годы. Конечно, мне было приятно, что сегодня отдавали дань уважения не только отдельным сотрудникам Дома, но и всей истории нашей семьи.

Но всё внимание собравшихся приковывал центр зала, где на возвышении, укрытая тяжёлым чёрным бархатом, в витрине из бронированного стекла ждала своего часа сама «Сингулярность».

Дядя Костя поднялся на небольшой подиум сбоку от возвышения — в безупречном фраке, сияющий довольной сытостью, какую человек может себе позволить, лишь когда его мечта, наконец, сбылась. Он оглядел зал с видом полководца, принимающего парад, и, кажется, никуда не торопился — Дядя Костя вообще не относился к людям, способным скомкать собственный триумф ради экономии чужого времени.

— Господа! Почтенные гости! — начал он, и его бархатный голос заполнил зал даже без микрофона. — Благодарю вас за то, что нашли время почтить этот вечер своим присутствием.

Он выдержал немного театральную паузу и продолжил:

— Многие из вас знают, что я много лет коллекционирую работы Дома Фаберже. С самой юности, попав на императорскую выставку в Эрмитаже, я восхищался их мастерством — тонкостью работы, безупречным вкусом, той особой магией, что заключена в каждом изделии. И вот однажды мне представилась возможность сделать собственный заказ…

Он обвёл взглядом зал, задержавшись на нас с отцом и матерью на секунду дольше, чем на остальных.

— Признаюсь, — продолжил он с лёгкой усмешкой, — я и не предполагал, что заказ обернётся чем-то настолько авангардным. Я просил создать для меня красивую и уникальную вещь. Но получил же нечто, чему, полагаю, ещё предстоит войти в учебники мировой артефакторики. И это, друзья мои, покорило меня даже больше, чем я мог рассчитывать.

По залу прокатился возбуждённый гул.

— Позвольте представить вам людей, благодаря которым это чудо появилось на свет, — сказал Дядя Костя, жестом приглашая нас подняться ближе. — Александр Васильевич Фаберже, автор идеи и глава проекта. Василий Фридрихович Фаберже, Грандмастер девятого ранга. Лидия Павловна Фаберже, автор дизайна. Сергей Петрович Воронин, старший мастер по металлу. Гемолог Егоров. И Николай Холмский, чей вклад в механику изделия сложно переоценить…

Каждое имя сопровождалось волной аплодисментов, и я видел, как Воронин, стоявший у самого края возвышения, покраснел до корней волос, а Холмский вытянулся по струнке, словно курсант на смотре.

Овации звучали долго — но по нетерпеливым взглядам, устремлённым на укрытое бархатом возвышение, было ясно: гости ждали главного.

— Александр Васильевич, — сказал Дядя Костя, поворачиваясь ко мне, — вы главный автор этого шедевра. Не откажите гостям в удовольствии — расскажите, что вас вдохновило.

Я вышел чуть вперёд, ощущая на себе сотни любопытных взглядов.

— Мысль о вселенной начинается с точки, — сказал я просто. — С точки бесконечной плотности, в которой рождается всё сущее. Мы назвали эту работу «Сингулярностью» ради красивого слова, а потому, что в её сердце лежит именно такая точка — активный чёрный бразильский алмаз, редчайший камень, способный не отдавать силу, а поглощать её. Это не мёртвый самоцвет, но камень с особой природой и уникальными свойствами. И нашей задачей было не переспорить его природу, а найти способ заставить её работать во благо. Мы придумали артефактный контур, где поглощение и есть источник света — так же, как материя, падающая в чёрную дыру, разгорается перед тем, как исчезнуть навсегда.

Зал слушал затаив дыхание — даже те, кто явно ничего не смыслил в артефакторике, кивали с видом заворожённых слушателей.

— Что ж, — сказал Дядя Костя, — полагаю, мы достаточно заинтриговали наших гостей. Пришло время явить им ваш новый шедевр.

Он подал едва заметный знак, и откуда-то сверху полилась тихая, торжественная музыка — струнный квартет заиграл что-то медленное, нарастающее, как в ключевой сцене кинофильма.

Бархат медленно пополз вниз, открывая взглядам гостей главный экспонат.

Яйцо стояло на простой подставке — закрытое, тёмное, матовое. Просто чёрный металл без единого блика, без единой видимой детали. Абсолютная тьма.

В первые мгновения по залу пробежал негромкий гул разочарования. Одна из дам за моей спиной тихо шепнула соседке: «И это всё? Но я ждала чего-то более впечатляющего…»

Другой голос, мужской, снисходительно заметил, что за такие деньги можно было бы ожидать хоть немного золота. Эх, дружище, знал бы ты, чего стоит создать такое покрытие…

Вспышки фотоаппаратов защёлкали вразнобой — репортёры снимали, невзирая на реакцию публики. В конце концов, разочарование тоже неплохо продаётся, если подать его с громким заголовком.

Дядя Костя же, судя по хитрой полуулыбке на его лице, наслаждался этим моментом ничуть не меньше, чем предвкушал следующий. Он умел держать паузу лучше иного актёра императорских театров.

Хозяин вечера подошёл к витрине, открыл дверцу и одним ловким, отработанным движением коснулся скрытого механизма.

Яйцо раскрылось.

Тонкие лепестки скорлупы разошлись в стороны, будто распускающийся цветок, и перед гостями открылась маленькая вселенная — спиральные рукава из прозрачных якутских бриллиантов, поле мелких чёрных камней, рассыпанное звёздной пылью, изумрудный узел на витке. А в самом центре — чёрное, бездонное сердце бразильского алмаза.

Зал ахнул разом — искренне, без наигранности, как ахают люди, увидевшие нечто, чего они прежде не встречали никогда в жизни.

— Константин Филиппович, — сказал я, поймав взгляд авторитета, — прошу, окажите нам честь. Активируйте его на правах первого и единственного владельца.

Он подошёл, взял с серебряного подноса тонкие белые перчатки, надел их и положил ладонь над яйцом. Едва заметным прикосновением он дотронулся до активирующего бриллианта…

В следующий миг в яйце загорелась первая искра. Спираль вспыхнула и потянулась к центру. Ядро жадно приняло первый импульс — и маленькая вселенная закрутилась, засияла, задышала.

Люди в первых рядах взволнованно охнули, и зал взорвался овациями — но не вежливыми аплодисментами, а настоящим, искренним грохотом ладоней, от которого зазвенели даже хрустальные подвески на люстрах.

Я стоял, наблюдая за реакцией гостей, — искушённые коллекционеры подступали ближе, разглядывая живую спираль с тем же азартом, что и Дядя Костя когда-то в нашей мастерской.

Кто-то из знатоков вслух восхищался игрой камней, кто-то допытывался у соседа, как вообще возможно добиться такой плавности движения света. Какой-то военный с орденской планкой заявил, что ничего подобного не видел даже на приёме у Шуваловой, и это, судя по реакции окружающих, было высшей похвалой из его уст.

— За Дом Фаберже! — провозгласил Дядя Костя, поднимая бокал, поднесённый ему официантом. — За их талант, их упорство и их безумную, прекрасную дерзость, благодаря которой родилось это чудо!

— За Фаберже! — подхватил зал, и звон десятков бокалов слился в один долгий, мелодичный аккорд.

Дальше вечер превратился в водоворот, из которого мне уже не суждено было выбраться до самого его окончания.

Аккредитованные журналисты обступили нас плотным кольцом, наперебой задавая вопросы. Светские дамы желали узнать секреты вдохновения. Коллекционеры — а их набралось не меньше десятка — интересовались, возможно ли заказать нечто подобное для собственных собраний, и я вежливо, но твёрдо объяснял каждому, что подобных активных чёрных алмазов в мире считаные единицы, а значит, и повторить «Сингулярность» буквально не выйдет никогда — разве что придумать что-то иное, столь же уникальное.

Один пожилой господин с орденом на груди и явно избыточным самомнением попытался было настаивать, что деньги решают любые вопросы редкости, — но, услышав в ответ вежливое «редкость, ваше превосходительство, тем и хороша, что не продаётся за любые деньги», предпочёл сменить тему и переключиться на менее болезненный для самолюбия разговор о погоде.

В разгар этой сутолоки к нам с Дядей Костей подошёл невысокий аккуратно одетый господин с изысканными манерами и лёгким акцентом, представившийся как представитель организационного комитета грядущей Всемирной выставки в Париже.

— Господа, — сказал он, слегка склонив голову и тщательно подбирая слова на русском языке, — то, что я увидел сегодня, превосходит всё, что готовится к представлению в следующем году. Комитет счёл бы честью для себя, если бы владелец и создатель этого шедевра согласились представить его миру в рамках нашей Всемирной выставки…

Я не сразу узнал в этом невысоком и аккуратном человеке фигуру, способную решать судьбу международных выставок, — настолько скромно он держался. Впрочем, судя по тому, как быстро вокруг него образовалось пустое пространство уважительной дистанции, остальные гости его прекрасно знали.

Дядя Костя посмотрел на меня коротким, но выразительным взглядом, полным того же азарта, с каким он впервые разглядывал вращающуюся спираль в нашей мастерской.

— Что скажете, Александр Васильевич? — спросил он.

— Скажу, что для Дома Фаберже это будет честью, — ответил я без раздумий. — При условии, что артефакт будет представлен именно как совместное достижение — заказчика и мастера.

Это был реверанс в сторону тщеславия Дяди Кости. Мне не сложно, а ему приятно вдвойне.

— Разумеется, — кивнул представитель. — Именно так мы это и видим.

— Тогда по рукам, — сказал Дядя Костя, протягивая руку. — Париж увидит настоящее чудо.

Зал вокруг нас снова взорвался аплодисментами — новость мгновенно разлетелась, передаваясь из уст в уста быстрее, чем я успел бы объяснить журналистам суть происходящего. Кто-то уже строил предположения о том, как отреагирует парижская публика на русское чудо, кто-то прикидывал даты выставки, а один особенно предприимчивый репортёр уже что-то строчил в блокноте, явно сочиняя заголовок для завтрашнего номера.

Я обвёл взглядом ликующую толпу — и снова наткнулся взглядом на Дервиза.

Он стоял всё там же, у витрины, и на этот раз даже не пытался изобразить вежливую заинтересованность. Лицо его на мгновение застыло — плохо скрытая гримаса, будто он только что откусил что-то на редкость кислое, — прежде чем он снова взял себя в руки и присоединился к общим аплодисментам.

Я не знал ещё, что именно означает это выражение. Но подозревал, что скоро узнаю.

А пока — пусть Дервиз стоит у витрины с кислой миной. У меня, признаться, не было ни малейшего желания портить себе вечер размышлениями о его затаённой досаде. В конце концов, зависть — не самое сытное блюдо, и тот, кто им питается, обычно первым и худеет — в переносном, разумеется, смысле. А в прямом — пусть подавится.

Дядя Костя тем временем уже увлёк меня к следующей группе гостей — какому-то важному чиновнику из министерства торговли, желавшему обсудить перспективы экспорта ювелирных изделий.

И я, бросив последний короткий взгляд на удаляющегося Дервиза, окончательно погрузился в водоворот вечера, который, обещал закончиться далеко не скоро.

Утро после приёма началось у меня поздно и выдалось ленивым, с лёгким звоном в ушах от вчерашней музыки и пузырьков игристого.

За окном моросил мелкий дождь — Петербург, видимо, счёл вчерашнюю уступку с хорошей погодой достаточной и вернулся к своему привычному унылому нраву. Впрочем, настроение в доме это нисколько не испортило.

К завтраку я спустился гораздо позже обычного и застал в столовой отца. Василий пил кофе, устроившись рядом с целой стопкой газет, разложенных по краю стола в строгом порядке, словно это была не обычная пресса, а карты в важной партии, и методично их перелистывал, попутно фыркая себе под нос.

— Доброе утро. Ну что там пишут? — спросил я, усаживаясь напротив.

— «Ведомости» называют «Сингулярность» «триумфом инженерной мысли и артефактного искусства, равного которому Петербург не видел со времён самого Карла Фаберже», — сообщил отец, не поднимая глаз от газеты. — «Столичные новости» пошли ещё дальше и уже успели окрестить тебя «молодым гением, затмившим предков».

— Лестно, — заметил я, наливая себе кофе.

— А вот тут поинтереснее, — сказала вошедшая в комнату Лена. Сестра положила передо мной ещё одну газету. — «Биржевые ведомости» пишут, что после сегодняшнего приёма акции Дома Фаберже, будь мы акционерным обществом, взлетели бы минимум на треть. И, отдельно, — она подняла палец, — «источник, близкий к оргкомитету Всемирной выставки, подтвердил: артефакт представит Россию в Париже наравне с крупнейшими ювелирными домами Европы».

— Наравне, — повторил Василий с явным удовольствием. — Кажется, мы возвращаемся на мировой рынок…

— «И, разумеется, — продолжила Лена, — экспертиза Гильдии, признавшая изделие полностью безопасным после самой жёсткой проверки за последние годы, лишь добавляет уверенности в том, что имя Фаберже сегодня звучит на равных с любым громким европейским брендом»…

Марья Ивановна, застывшая у дверей, всё же не удержалась и всучила свои две копейки в общий разговор.

— Вот это правильные новости! — заявила она и торжественно опустила тарелку с блинами на середину стола. — А то последний месяц одни каменюки да интриги, аж сердце изводилось. Теперь хоть почитать приятно. А вы, Александр Васильевич, извольте блинчиков откушать. С вишнёвым вареньем. Ваша матушка в прошлом году сама сварила.

— Спасибо за доверие, Марья Ивановна, — усмехнулся я. — И за завтрак.

— Не за что, — важно ответила домоправительница и удалилась, явно довольная собой.

Лена тем временем отложила газету и взялась за блокнот.

— Пока вы тут наслаждаетесь славой, — сказала она, — я уже получила одиннадцать запросов от коллекционеров на создание похожего артефакта, три приглашения на интервью и одну весьма настойчивую записку от дамы из общества любителей минералогии, которая желает лично осмотреть «Сингулярность» под предлогом научного интереса.

— Всем вежливо откажи, — сказал я. — Даму переадресуй к Дяде Косте — теперь это его артефакт. Кроме, разве что, приглашения на интервью от серьёзного издания — это полезно для репутации Дома. Остальное — на твоё усмотрение, сестрица, ты у нас теперь главная по разбору завалов.

Лена вскинула бровь.

— С каких это пор?

— С сегодняшнего утра, — ответил я. — Раз уж заговорили об этом — давай обсудим всё серьёзно. Нам совсем скоро нужно улетать в Поднебесную, и на это время все дела остаются на тебе.

Мы перебрались в мой кабинет сразу после завтрака — там, за закрытой дверью, разговор о делах шёл куда продуктивнее, чем под аккомпанемент семейных подколок.

— Итак, — сказал я, разложив перед Леной несколько папок, — что у нас остаётся на твоей ответственности на время моего отсутствия. Первое — текущие заказы мастерской. Отец останется на связи, так что по-настоящему сложные технические вопросы решать будет он, но всю организационную часть, сроки, переговоры с клиентами — на тебе, как и всегда.

— Это привычно, — кивнула Лена. — Что дальше?

— Второе, и главное, — салон на Гороховой. — Я подвинул к ней папку с чертежами и сметами. — Ремонт должен начаться на следующей неделе. Бригада уже нанята, материалы заказаны. Твоя задача — контролировать процесс, принимать работы, следить, чтобы не отклонялись от сметы больше чем на пять процентов без согласования. Открытие салона рассчитываем на начало ноября.

— То есть мне самой разрезать ленточку? — с лёгкой усмешкой уточнила Лена.

— Открывай вместе с матерью, — сказал я твёрдо. — Не вижу причин ждать нашего возвращения ради красивого жеста. Дело важнее церемоний. Кроме того, вы с мамой не меньше Фаберже, чем мы с отцом.

Лена посмотрела на меня внимательно — чуть дольше, чем требовалось для простого делового разговора.

— Ты и правда мне это всё доверяешь? — спросила она уже без иронии.

— Разумеется, — ответил я, не понимая вопроса. — А кому ещё? Ты последние месяцы вела финансы Дома лучше, чем это делал бы я сам, и уж точно лучше, чем мог бы делать отец, у которого другие таланты. Салон — твой проект по духу с самого начала, идею подхватила и развила тоже ты. Было бы странно передать его в другие руки.

— Ну, спасибо, — сказала Лена, и по её лицу было видно, что похвала попала точно в цель, хотя внешне сестра предпочла отделаться сухим деловым кивком. — Я не подведу.

— Знаю, что не подведёшь, — отозвался я. — И всегда знал.

— Есть ещё что-то важное, о чём стоит знать заранее? — уточнила Лена, уже пробегая глазами по документам в папке.

— Есть, — сказал я. — Штиль на время моего отсутствия перейдёт под твоё распоряжение по вопросам безопасности мастерской и салонов. Формально он остаётся моим человеком, но, пока меня нет, слушается тебя так же беспрекословно, как и меня. Я уже с ним переговорил.

Это решение далось мне нелегко, но я считал, что так будет правильнее, хотя и привык к своему молчаливому телохранителю. В Поднебесной нам с Василием и так выделят особую охрану. А вот Лене силовая поддержка не помешает. Да и мне так будет спокойнее.

— Приятная новость, — заметила Лена с лёгкой усмешкой. — Хоть будет кому меня прикрывать, пока ты будешь кланяться китайским чиновникам.

— Уж кто-то, а Штиль тебя прикроет не хуже, чем я, — усмехнулся я в ответ.

В мастерской я собрал команду ближе к вечеру — специально дождался, пока все закончат текущие дела, чтобы разговор не превратился в очередное совещание на бегу.

За окном уже темнело, и в свете рабочих ламп мастерская выглядела особенно уютно — верстаки прибраны, инструмент разложен по местам, а на столе Воронина по-прежнему стояла контрольная пластина для «Сингулярности», которую он так и не решился убрать в дальний ящик. Кажется, мастер решил сделать её своим новым талисманом.

— Итак, господа, — сказал я, вглядываясь в знакомые лица, — через несколько дней мы с отцом уезжаем в Поднебесную на неопределённый срок. По нашим расчётам, месяца на три, но командировка может и затянуться. И я хочу, чтобы каждый из вас понимал свою роль на это время.

Воронин, привычно скрестивший руки на груди, коротко кивнул, ожидая продолжения.

— Вся текущая работа с камнями и сертификацией остаётся на Егорове и его мастерах в полном объёме. Новые крупные закупки согласовывайте с Леной, но по подбору и оценке материалов вам моё доверие полное — вы разбираетесь в этом получше меня.

— Как обычно, значит, — хмыкнул Егоров. — Не привыкать.

— Сергей Петрович, — повернулся я к Воронину, — вы остаётесь старшим по мастерской. Все крупные заказы — на вашей ответственности. Но, прошу, никаких новых экспериментальных схем без меня. Обычные заказы, проверенные технологии — сколько угодно. А вот если кто-то из клиентов попросит что-то в духе «Сингулярности» — вежливо тяните до моего возвращения.

— Не сомневайтесь, Александр Васильевич, — буркнул Воронин, но по довольному прищуру было видно, что доверие ему польстило. — Экспериментировать без вас точно не полезу, мне для одной жизни впечатлений от последнего проекта хватило с запасом.

А потом я повернулся к Холмскому.

— Николай, — сказал я, и парень тут же вытянулся по струнке, — тебе я оставляю больше, чем раньше. Всю документацию по текущим проектам, ведение архива артефактных схем, и — раз уж ты доказал, что тебе можно доверять даже под давлением, — контроль за тем, чтобы ничего чувствительного не покидало мастерскую без разрешения.

Холмский на мгновение опешил, а потом посмотрел на меня так, будто я только что вручил ему орден.

— Александр Васильевич, я… — начал он, но осёкся, не найдя подходящих слов.

— Не благодари раньше времени, — сказал я, хотя и позволил себе едва заметную улыбку. — Это не подарок, Николай, это новая ответственность. Ты её заслужил тем, что не сломался, когда было по-настоящему страшно. Такие вещи в нашем деле ценятся выше любого диплома. И, конечно, продолжай готовиться к новому рангу, учись у старших мастеров, не бойся сложных задач. Через несколько лет я рассчитываю увидеть тебя Грандмастером.

Воронин одобрительно крякнул, а Егоров хлопнул Холмского по плечу — жест, который для сдержанного гемолога был равносилен объятиям.

— Не волнуйтесь, Александр Васильевич, мы за парнем приглядим. Главное — голова работает и руки не дрожат, а остальное приложится.

— Постараюсь оправдать, — сказал наконец Николай. — Спасибо…

— Не сомневаюсь, — ответил я просто. — Ну что, за работу, господа. У нас ещё несколько дней, чтобы всё привести в порядок перед моим отъездом, и лениться нам некогда.

А вечером я обнаружил на почте письмо от Дениса. Отправлено оно было с рабочего аккаунта, и тон его был предельно официальным:

Последний вечер перед отъездом мы решили провести тихо и по-семейному — без гостей и лишнего шума, без единого намёка на светские церемонии, которых за последний месяц набралось столько, что хватило бы ещё на несколько лет вперёд.

Марья Ивановна восприняла эту идею как личный вызов и весь день колдовала на кухне с таким остервенением, будто готовила не домашний ужин, а прощальный пир для целой армии перед дальним походом.

По дому плыл запах жареной утки, свежего хлеба и чего-то ещё, приторно-сладкого, — судя по всему, готовился и пирог, причём не один. Я застал её на кухне за странным ритуалом — она пересчитывала пирожки на противне, беззвучно шевеля губами.

— Марья Ивановна, — не удержался я, — вы целую роту готовитесь кормить?

— Вот уж! — с достоинством отозвалась она, не отрываясь от своего занятия. — Кто знает, чем вас там, в этой Поднебесной, кормить будут. Небось, одни лягушачьи лапки да сушёные жуки… Пусть хоть напоследок наедитесь по-человечески.

Спорить с логикой домоправительницы я не рискнул.

За столом в тот вечер собрались все, кто был мне по-настоящему дорог. Отец с матерью, Лена, и — по особому приглашению — Денис, который явился прямо со службы, ещё не до конца стряхнув с себя служебную суровость, но быстро оттаявший в тёплой домашней обстановке.

— Знаете, — сказала Лидия Павловна, когда с горячим было покончено и на столе появился пирог, — я тут вспоминала сегодня, каким Саша вернулся из Швейцарии. Тощий, бледный, с одним чемоданом, но такой решимостью в глазах, которая меня тогда, признаюсь, немного пугала…

— А я его сразу приставил к делу, — вставил Василий с лёгкой усмешкой. — Думал, обломает перья о первую же сложную огранку и остепенится. Как видите, не обломал.

— Год назад над вашим именем ещё посмеивались в некоторых салонах, — сказал Денис, и в его голосе прозвучало нечто похожее на гордость, хотя формально он был лишь будущим зятем, а не членом семьи. — А сегодня Гильдия судит одного из своих Грандмастеров за попытку вас утопить. Забавный поворот, если вдуматься.

— Не забавный, — тихо поправила его Лена. — Заслуженный. Это разные вещи.

За столом на секунду повисла тишина.

— Я хочу сказать спасибо, — произнёс я, обводя взглядом всех собравшихся. — Не буду растекаться мысью по древу, красноречие — не мой конёк. Но без каждого из вас ничего из случившегося за этот год попросту бы не вышло. Отец, ты держал меня в рамках, когда я рвался напролом. Мама, ты вытаскивала красоту даже из самых строгих схем. Лена, ты тащила на себе всё, что не касалось резца и камней, да ещё как тащила. Марья Ивановна кормила всех нас так, что мы вообще не свалились с ног за эти месяцы.

— Уж будьте уверены, — с достоинством подтвердила домоправительница, застывшая у двери с очередным подносом.

— А Денис, — продолжил я, — стал не просто будущим родственником, а человеком, на которого можно положиться в самую скверную минуту. Не всякому так везёт с зятем.

— Не всякому так везёт с шурином, который то и дело впутывает меня в служебные разбирательства, — фыркнул Денис, но по его лицу было видно, что шутка стоила ему усилия — растрогался он куда сильнее, чем хотел показать.

Лена, до того молчавшая, вдруг протянула руку и сжала мою ладонь под столом — коротко, крепко, без единого слова. И этот жест сказал мне больше, чем сказала бы любая длинная речь, на которые сестра, к слову, всегда была куда более щедра, чем я.

А после ужина мы с Денисом вышли на мансарду — вдвоём, без лишних свидетелей, с двумя бокалами коньяка, которые отец выделил нам «на дорожку». Ночной воздух был свежим, пах первой опавшей листвой и близкой сыростью — сентябрь всё же напоминал о себе.

— Ну что, почти шурин, — сказал Денис, устроившись в плетёном кресле, — готов покорять Поднебесную?

— Готов настолько, насколько вообще можно быть готовым к тому, чего никогда не делал, — честно ответил я. — А ты остаёшься держать оборону здесь.

— Остаюсь, — подтвердил Денис. — Буду присматривать за Леной и Лидией Павловной, пока вас с отцом нет. Не то чтобы твоя сестра нуждалась в моей опеке — она бы, пожалуй, и меня самого научила жизни… Но раз уж я всё равно скоро официально стану частью этой семьи, то, полагаю, могу начать исполнять обязанности заранее.

— Буду тебе очень признателен, — сказал я искренне. — Хотя, зная Лену, скорее это она будет присматривать за тобой, а не наоборот.

— Не исключаю и такого развития событий, — усмехнулся Денис, поднимая бокал. — За тебя, Саша. Возвращайся с победой и постарайся хотя бы там не влипнуть в очередную интригу — тут ты, как видно, притягиваешь их с непостижимой регулярностью.

— Постараюсь, — отозвался я, поднимая бокал. — Хотя обещать не берусь. У меня, кажется, к этому какой-то особый талант.

Ночь перед отъездом прошла в суете — но суете спокойной, деловитой, без нервной лихорадки последних недель.

Штиль приехал ближе к десяти вечера — уточнить последние детали маршрута и сопровождения. Он ехал с нами до самого аэропорта, а дальше, на территории Поднебесной, нас должна была принять особая охрана, выделенная принимающей стороной.

— Всё готово, — коротко доложил он, когда мы закончили сверку списков. — Багаж, документы, охрана в пути — всё по плану. Отдыхайте, Александр Васильевич. Завтра длинный день.

— Спасибо, Штиль, — сказал я. — И, раз уж завтра мы прощаемся на неопределённый срок — спасибо за всё это время. Не самое спокойное, признаю, но, пожалуй, одно из самых важных в моей жизни.

Штиль на мгновение замер, явно не привыкший к подобным словам, потом коротко кивнул.

— Служба такая, — буркнул он и вышел, оставив меня одного в кабинете.

Я подошёл к окну. Петербург за стеклом был тихим, тёмным, с редкими фонарями, отражавшимися в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Где-то вдалеке проехал одинокий автомобиль — и снова воцарилась тишина.

Странное чувство — стоять вот так, у окна, зная, что завтра всё это останется позади на долгие месяцы. Дом, в котором прошёл этот безумный год. Мастерская, где родилась «Сингулярность». Улицы, по которым я гонялся за ворами, шпионами и шантажистами.

Я обвёл взглядом кабинет — свой альбом для эскизов на столе, полку с образцами камней, которые я так и не успел рассортировать до конца, старое кресло у камина. Всё это было настолько привычным, настолько своим, что казалось почти неотделимым от меня самого. А завтра предстояло оставить всё это — не насовсем, разумеется, но на срок, который сейчас казался почти бесконечным.

Впереди была страна, о которой я знал лишь по урокам Сюя и прочитанным книгам. Церемонии, о промахах в которых даже думать не хотелось. Испытание, от исхода которого зависело слишком многое — не только моя личная судьба, но и будущее всего Дома, будущее моих отношений с Аллой, само место нашей семьи в новом мире, который мы с таким трудом строили последний год.

Я не боялся — страх был не тем словом. Скорее это было то особое, собранное напряжение, какое чувствует мастер перед самой сложной работой в своей карьере: понимание, что права на ошибку почти нет, но при этом полная уверенность в том, что рука не дрогнет.

Звонок Аллы застал меня уже за полночь, когда я почти собрался ложиться.

Она сидела на том же балконе, что и в прошлый раз, — тёмное неаполитанское небо за спиной, огни залива внизу, тёплый ветер, чуть шевеливший её волосы. Но что-то в её лице сегодня было иначе — не было той лёгкой, поддразнивающей улыбки, к которой я успел привыкнуть.

— Завтра улетаешь, — сказала она вместо приветствия.

— Завтра, — подтвердил я.

Мы помолчали немного — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что некоторые вещи в принципе не нуждаются в словах.

— Помнишь наш последний разговор перед моим отъездом сюда? — наконец, спросила Алла. — Тогда расстояние между нами казалось терпимым. Пара тысяч километров, разница в пару часовых поясов…

— А теперь будет подальше, и разница в добрых полсуток, — договорил я за неё. — Знаю.

— Знаешь, — эхом отозвалась она, и в её голосе прозвучала грусть, которую я так не любил слышать в её голосе, но которую, увы, ничем не мог сейчас развеять.

Я смотрел на неё через экран и думал о том, как несправедливо устроен мир: чтобы завоевать право быть рядом с человеком, приходится сначала уехать от него как можно дальше. Впрочем, жаловаться на устройство мира — занятие столь же бесполезное, сколь и утомительное, а у меня и без того выдался длинный день.

— Я не буду обещать тебе того, что не в моей власти, — сказал я тихо. — Не буду обещать, что каждый день смогу звонить, или что вернусь ровно через два месяца день в день, или что там, в Поднебесной, не случится ничего непредвиденного. Слишком много всего зависит не от меня одного.

— Знаю, — снова сказала Алла. — Я не за обещаниями звоню, Саша. Мне просто хотелось увидеть твоё лицо перед тем, как ты исчезнешь на другом конце света на неопределённый срок.

— Оно перед тобой, — заметил я с лёгкой, вымученной улыбкой. — Пользуйся, пока дают.

Она тихо засмеялась, хотя смех вышел невесёлым.

— Я буду ждать, — сказала она серьёзно. — Столько, сколько понадобится. Это единственное обещание, которое я вправе давать, и я его даю.

— А я вернусь, — сказал я так же серьёзно. — С тем, с чем должен вернуться. И тогда мы, наконец, перестанем разговаривать через экран за тысячи вёрст друг от друга.

Мы ещё немного помолчали, но тут кто-то окликнул Аллу. Девушка встрепенулась.

— Мне пора, зовут…

— Спокойной ночи, Алла, — сказал я. — Точнее, доброго утра — у тебя ведь скоро рассвет.

— Счастливого пути, Саша, — отозвалась она. — Возвращайся.

Утро нашего отъезда выдалось ясным — редкий петербургский подарок, словно город решил проводить нас достойно. И хотя сентябрь не баловал тёплыми и сухими деньками, сегодня на удивление распогодилось.

В аэропорту собралась вся семья — мать то и дело поправляла шарф на шее отца, хотя тот явно чувствовал себя вполне комфортно и без её забот. Лена держалась бодро, но я заметил, как у неё подрагивали губы, когда она в очередной раз проверяла список наших документов, лишь бы не смотреть мне прямо в глаза.

— Билеты, паспорта, разрешения на вывоз рабочих инструментов, — бормотала она, перебирая папку в третий раз за последние десять минут. — Саша, ты точно всё взял? А контактные данные посольства? А аварийный резерв на случай непредвиденных расходов? А…

— Лена, — мягко перебил я, — у меня всё есть. Ты сама лично проверяла этот список ещё вчера вечером, помнишь? Дважды.

— Значит, проверю снова, — упрямо заявила сестра, но по её голосу было слышно, что дело было совсем не в документах.

Денис тоже приехал проводить нас лично, несмотря на службу, — коротко обнял меня на прощание, крепко пожал руку отцу.

— Береги себя, Саша, — сказал он. — И, если что, знай — мы здесь всех на уши поднимем, если китайцы откажутся вас возвращать. Подозреваю, ради вас мы даже объявим им войну.

— Надеюсь, до этого не дойдёт, — усмехнулся отец.

У выхода из зоны отправления нас поджидал господин Сюй — опрятный до невозможности, с неизменной кожаной папкой под мышкой, готовый сопровождать нас через все тонкости предстоящих церемоний.

— Александр Васильевич, Василий Фридрихович, — сказал он с лёгким поклоном. — Рад, что настал момент применить наши уроки на практике. Счастлив быть вашим сопровождающим на протяжении вашей поездки. И обещаю, скучать вам не придётся.

— Не сомневаюсь, — отозвался я, вспоминая бесконечные вечера с разговорами о числах, цветах, символике и этикете.

— И, Александр Васильевич, — добавил Сюй чуть тише, наклонившись ближе, — помните: в Поднебесной терпение ценится выше спешки. Вам это пригодится куда больше, чем знание придворного этикета.

Прощание вышло тёплым, но недолгим — затягивать такие моменты не любил никто из нас. Объятия, последние напутствия, у Лидии Павловны предательски заблестели глаза, но она справилась, не дав волю слезам на публике.

— Возвращайтесь оба, — сказала она напоследок, обнимая нас с отцом разом. — Целыми и невредимыми. Остальное я как-нибудь переживу.

Я оглянулся напоследок, уже у самого выхода на посадку, — на маленькую группу людей, остающихся позади: мать, прижавшаяся к плечу дочери, Лена с непривычно серьёзным лицом и голубым бриллиантом на пальце, Денис, стоявший чуть в стороне, но державший Лену за руку. Теперь он будет её опорой, и я знал, что друг не подведёт.

Дом, который мы отстроили заново из руин. Сестра, нашедшая своё счастье. Алла, ждущая где-то за тысячи вёрст, у тёплого моря, под чужим южным небом…

Год назад я вернулся в этот город никем — молодым мастером из семьи с сомнительной репутацией, увязшей в долгах и подозрениях. А теперь я улетал из него человеком, чьё имя произносили с уважением при двух императорских дворах, чья сестра обручена с сыном графа и чей заказчик готовил показ в Париже.

Путь пройден немалый. Но, судя по тому, с какой регулярностью жизнь подкидывала мне новые сюрпризы за последний год, останавливаться на достигнутом было бы верхом легкомыслия.

Я развернулся и шагнул в сторону таможенного контроля вслед за отцом.

Самолёт набрал высоту, и я, воспользовавшись затишьем, решил размять ноги и добраться до хвостовой части салона. Отец дремал в соседнем кресле, устав от волнений последних дней сильнее, чем показывал, а за иллюминатором тянулась плотная пелена облаков, скрывавшая от глаз всё, что осталось внизу, — Петербург, семью, привычную жизнь.

Возвращаясь к своему месту по узкому проходу, я почувствовал, как кто-то легко коснулся моего локтя, и обернулся.

Рядом со мной стоял неприметный человек лет сорока — среднего роста, в самом обычном сером дорожном костюме, и с лицом, что не запоминаются, даже если смотреть на них в упор. Лицо это было каким-то удивительно нейтральным, словно специально созданным для того, чтобы не оставлять следа в памяти. Никаких особых черт и примет.

— Александр Васильевич, — сказал он тихо, так, чтобы услышал только я, — прошу простить за беспокойство. Не могли бы вы уделить мне пару минут?

Я напрягся, машинально прикидывая расстояние до отца и до ближайшей стюардессы. Плохое место для разговора — деваться из самолёта, случись что, было решительно некуда, и это ощущение отсутствия путей отступления неприятно кольнуло где-то под рёбрами.

— С кем имею честь? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Считайте, что я просто ваш попутчик, — сказал незнакомец с лёгкой, почти извиняющейся улыбкой. — Сопровождаю вас и Василия Фридриховича по поручению одного нашего общего знакомого. Из Особой канцелярии.

Я замер.

— Дмитрий Сергеевич просил передать привет и наилучшие пожелания, — продолжил он всё так же негромко, — и сказать, что пришло время для одного давнего разговора. Не могли бы мы отойти туда, где не будет лишних ушей?

Крылов, ну кто же ещё.

Значит, время платить по старому долгу настало раньше, чем я думал — и явно не в самый удобный момент, когда я находился на высоте десяти тысяч метров над землёй, без всякой возможности отказаться или сбежать.

Впрочем, чего-то подобного стоило ожидать. Дмитрий Сергеевич никогда не отличался привычкой напоминать о себе в удобное для собеседника время — скорее наоборот, судя по нашему знакомству, он предпочитал моменты, когда собеседник меньше всего готов к серьёзным разговорам.

— Что ж, — сказал я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Я вас слушаю.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.