В сборник вошли стихи, рассказы, миниатюры разных жанров членов Общества плевенских юмористов и их донских коллег-побратимов, часть из которых выступает одновременно и в роли переводчиков.
Мы сидели на крутом берегу Дона, усыпанном, как фейерверком, многоцветными вспышками мальв и татарника, смотрели в залитые солнцем речные просторы, где, круто накренив остроконечные крылья парусов, разворачивалась колонна спортивных яхт. Низко над волнами то и дело взлетали крикливые чайки и казалось, что это многорукий Дон машет вдогон яхтам кружевными белыми платочками.
— А ведь донская вода, сливаясь с волнами Азовского моря, бьется не только о ваш ростовский берег, — задумчиво сказал плевенский поэт и журналист Хинко Георгиев. — Она через Черное море выплескивается и на золотые пляжи Болгарии, донося до каждого из нас запахи пшеничных степей, полынковых курганов и жаркий храп буденновских скакунов шолоховской земли…
И я подумал, что это действительно так. Одни и те же воды омывают берега наших стран, одни и те же ветры гладят наши лица, одно и то же солнце доверчиво рассыпает свои добрые лучи в ладони русских и болгар, в одном и том же ритме бьются наши сердца. А родилась эта дружба в незапамятные времена. Но мы не будем сегодня искать ее первоначальные истоки. Заглянем лишь на два десятилетия назад. Именно тогда был подписан договор о побратимских связях Ростовской области и Плевенского округа Болгарии. Крепкими рукопожатиями обменялись Ростов и Плевен, Таганрог и Червен Бряг, Новочеркасск и Левски, Шахты и Никопол, Волгодонск и Долни Дыбник. Стали дружить города, сельскохозяйственные, промышленные, строительные коллективы, культурные учреждения, стали дружить и писатели. Но любая дружба только тогда может по-настоящему называться этим великим словом, когда она носит конкретный характер, когда дает свои зримые и явные плоды. Можно тысячу раз повторять: «Мы дружим…», но если за этой фразой не стоят конкретные дела, искренние встречи ради совместных действий, овеществленная поддержка усилий друг друга, чистосердечность отношений во имя общих целей, то слово «дружба» постепенно утрачивает свой изначальный смысл, превращаясь в формально-абстрактное понятие.
Писатели Дона и Плевена дружат по-настоящему. Их связи закреплены договором дружбы и творческого сотрудничества. И результаты — налицо. Не залеживалась на полках библиотек книга-воспоминание, книга-признание в искренней любви к свободолюбивому и добросердечному болгарскому народу «Верность» В. А. Закруткина. Все последние годы своей жизни писатель отдал напряженной работе над многоплановой повестью «На Золотых песках», посвященной ратной дружбе советских и болгарских патриотов. «Златка из Плевена», «Солдаты братской когорты» — названия очерков писателя П. В. Лебеденко, посвященных ратным и трудовым связям русских и болгар. Два романа «Плевенские редуты» и «Георгий Димитров», рассказывающие о незабываемых страницах болгарской истории, создал Борис Изюмский, награжденный болгарским орденом Кирилла и Мефодия. Циклы стихов, новелл, очерки, посвященные Болгарии, опубликовали в своих книгах или общих сборниках писатели Н. Скребов, А. Тер-Маркарьян, А. Геращенко, А. Коркищенко, Д. Долинский, А. Гриценко и другие. Доктор филологических наук, писатель К. Прийма в монографии «Тихий Дон» сражается» и книге «С веком наравне» провел, в частности, документальное исследование того, как шолоховские романы «Тихий Дон» и «Поднятая целина» воодушевляли болгарских патриотов на борьбу за светлый грядущий день своей Отчизны, на строительство новой жизни.
Ныне за год ростовчане переводят на русский язык и публикуют свыше пятидесяти произведений своих плевенских коллег — стихотворений, рассказов, очерков, публицистических материалов, даже повестей, отрывков из романов; около тридцати произведений донских писателей — болгарские литераторы. Донской поэт Н. Скребов в содружестве с журналистом Н. Пачевой перевел на русский язык три повести Николая Мизийски — «Желтая маска», «Трио «Тринидад» и «Я на Марсе», а писатель Н. Егоров в содружестве с журналистом М. Александровым — повести того же автора «Руки вверх, Ваше Величество!» и «Приключения на шестидесяти четырех клетках». По инсценировке Н. Скребова «Желтая маска» была поставлена на сцене Ростовского театра юного зрителя.
Вот передо мной «Каталог публикаций произведений плевенских литераторов в переводах донских писателей» только за один год. Поэт А. Тер-Маркарьян перевел на русский язык и напечатал 27 стихотворений болгарских литераторов. В числе переводчиков — донские литераторы Б. Куликов, И. Кудрявцев, Б. Козлов, А. Миголь, В. Ефремов, А. Азовский, Е. Гордон и другие. Лично для меня составляет большое удовольствие переводить на русский язык стихи Марина Георгиева, Хинко Георгиева, Георги Русева, Ставри Борисова, Елены Вылковой, Стойко Данчева.
С особым увлечением все мы работали над совместной книгой «Плечом к плечу» (по-болгарски «Рамо до рамо»). Виталий Закруткин предложил из своей книги «Верность» главу «Два генерала», Петр Лебеденко — очерк «Солдаты братской когорты», Алексей Коркищенко — очерк «Чистые фарватеры», Антон Геращенко — очерк «Красные аисты». В колхозе «Россия» Орловского района побывал, как всегда легкий на подъем, поэт Аршак Тер-Маркарьян и рассказал в своем очерке о том, как в хозяйстве появилось 480 голов овец плевенской черноголовой породы. В книге рядом с рассказами, очерками, стихами ростовчан помещены произведения болгарских писателей Камена Калчева, Богдана Митова, Николая Драганова, Спаса Попова, Хинко Георгиева, Тодора Тодорова, Руси Русева, Бориса Вулжева, Христо Родопского, Стойко Данчева, Георги Русева и других в переводах донских литераторов и журналистов. Это была первая наша совместная книга, вышедшая в 1984 году. Не остались в долгу и юмористы, сатирики, свидетельством чего является эта, на мой взгляд, очень интересная и злободневная книга.
Секция сатиры и юмора Ростовской областной писательской организации создана восемь лет тому назад, после удачно завершившихся Всероссийских дней сатиры и юмора в Ростове. Старейшина сатирического цеха нашей страны Леонид Сергеевич Ленч при подведении итогов этих дней сказал:
— Почему бы вам не создать секцию сатиры и юмора? Для этого есть все, что требуется, свои интересные авторы, аудитория, любящая веселую шутку… А курень для них, я думаю, найдется.
И он нашелся при нашей писательской организации — «Курень деда Щукаря», который собрал около двадцати авторов из Ростова, Таганрога, Новочеркасска, Батайска. Многие из них публикуются в местных и центральных газетах и журналах, а журнал «Дон» так и назвал свой сатирический раздел: «В курене у Щукаря». Есть «Веселый курень» в областной молодежной газете «Комсомолец», свои сатирические уголки завели также газеты «Молот», «Вечерний Ростов», «Таганрогская правда» и другие. У некоторых авторов вышли самостоятельные книги. А в 1986 году Ростовское книжное издательство выпустило коллективный сборник пяти молодых авторов — членов секции сатиры и юмора.
С Обществом плевенских юмористов донских коллег связывает плодотворная творческая дружба. Болгарские и донские сатирики и юмористы часто переводят на языки своих народов произведения побратимов и публикуют их в своих газетах, журналах. В 1986 году Общество плевенских юмористов выпустило в свет сборник «Дружеский смех», в который вошли произведения как плевенских, так и донских авторов.
Настоящая книга — результат крепкой творческой дружбы литераторов Плевена и Дона. Хочется, чтоб их сатира била не в бровь, а в глаз, активно помогала бороться с негативными явлениями, способствовала перестройке психологии людей в период поистине революционных преобразований в хозяйственной и общественной жизни наших стран. В добрый путь, книга веселая, книга острая, книга очень нужная читателям!
председатель правления Ростовской областной писательской организации
Солнечный летний день. Главная улица полна народу. Во все стороны спешат, торопятся женщины в халатах. Какое богатство фасонов и расцветок!
Белые халаты — это работницы парикмахерской направляются в Дом книги: наверное, там получили новый детектив. В синих халатах — продавцы из Дома книги, они несут только что купленные помидоры, морковь, виноград. За ними — девушки из гастронома устремились в хозяйственный магазин.
Белая, голубая, светло-коричневая, бежевая спецодежда… Погодите, откуда же вдруг появился стиль «диско»?.. А-а, все понятно: секретарша директора шествует в быткомбинат делать маникюр…
Солнечный день, день любви и поэзии, день хождения по магазинам…
Все-таки хорошо, что халаты различаются фасонами и расцветкой. Иначе как удивились бы гости нашего города, увидев на главной улице толпы женщин в одинаковой униформе с набитыми хозяйственными сумками в руках!
— Какое платье вы сшили дочери к выпускному балу?
— О, не спрашивайте! Платье на ней будет расшитое гладью, как фотообои. Ручная работа!
— А нашей мы сделали пышное: от самой кокетки — плиссе, книзу расклешенное, на каждой складочке бантик с капроновым цветком. Не платье, а цветочная клумба, что в городском саду!
— Моя в том платье, о котором я тебе уже говорила, пойдет на бал, в другом на прогулку после обеда. Синее же, с тиграми по диагонали, — для коктейля. Ну, а для ужина — со шнуровкой, декольтированное. И к нему пелерина.
— А для работы?
— Что для работы?
— В каком платье она будет работать?
— В таких платьях, какие я ей сшила, да еще с сумочкой из крокодиловой кожи, какая может быть работа? Нет, моя дочь не для этого училась!
— Мама сказала, что я буду врачом. В нашем городе есть медицинский институт, не придется куда-то ездить — удобно!
— Что ж, это вполне разумно.
— Но папа и слышать не хочет о медицине. Он говорит, чтобы я готовилась стать зоотехником, — пригодится, когда мы будем выращивать на продажу поросят.
— Тоже разумно.
— А вот дедушка считает, что у меня талант к музыке. Бабушка с ним спорит, доказывает, что мне надо учиться на аптекаря: сидишь в чистоте, обстановка культурная…
— Ну, а сама-то ты что думаешь?
— Думаю, что мне не мешало бы для начала закончить… детский сад!
— Разве ты не знаешь Петковых? Ну, этих, с четвертого этажа?
— Напомни, где у них дача — в горах или на море?
— У них нет дачи.
— В таком случае, какая у них машина — «Лада», «Мерседес», «Волга»?
— И машины у них нет.
— Тогда какая у них собака — пойнтер, сеттер?
— Собаки у них тоже нет.
— Что же у них есть?
— Книги. Ими занята вся квартира. Петковы ухлопали на книги столько, что хватило бы, наверное, на две «Лады» и две дачи…
— Бывают же на свете такие чудаки!
Кто бы мог ожидать от Георгиева такой отваги, но вот поди ж ты! Он сказал, и сказал не тайком, не с глазу на глаз, а во всеуслышание:
— Товарищ директор, один из сотрудников, присутствующих здесь, говорил, что вы — карьерист, бездарность, махинатор и еще многое в том же духе.
— Вот как?! И кто же это? — живо заинтересовался директор.
— Я забыл, кто именно, но точно знаю: он — среди нас.
Все затрепетали: ни один не мог поручиться, что не он сболтнул что-либо подобное.
— Кажется, это был Петров… Впрочем, нет, не он (Петров шумно выдохнул воздух). Может быть, Иванов? Нет… Парчев, Марчев, Гарчев? Тоже нет. — Каждый, чья фамилия называлась, по очереди шумно выдыхал воздух. — Извините, товарищ директор, не могу припомнить, — смельчак развел руками.
— Ладно, подумай на досуге, а как вспомнишь — сразу ко мне, — сказал шеф. — К сожалению, я должен прервать нашу встречу, мне пора ехать на совещание в министерство. Но в любом случае мне приятно думать, что в нашем учреждении не перевелись еще смелые и откровенные люди.
Директор вышел. Сотрудники медленно приходили в себя.
— О-о, я вспомнил! — вдруг воскликнул герой дня.
Все снова замерли, а Георгиев продолжал:
— Это был я сам.
— И ты скажешь об этом директору?!
— Вот еще! Я не пал так низко, чтобы наушничать…
Агроном Петко Маринов встал раньше обычного, побрился с особой тщательностью, побрызгался дорогим одеколоном, облачился в белоснежную рубашку, завязал модный галстук, до слепящего блеска начистил туфли.
— Опять в город собрался? — поинтересовалась жена.
— Нет, на поле. Люблю быть в гуще народа!
Маринов не покривил душой, не солгал жене и вскоре оказался на поле. Там был слышен беззаботный девичий смех: студентки педагогического института, помогавшие кооперативу убирать урожай, отдыхали от работы, резвились, купались в речке.
Поистине Петко Маринов уважал людей труда и любил быть в гуще народа!
Осмотрев меня с головы до ног, врач сказал, что мне необходимо сбросить десяток килограммов, и посоветовал ежедневно взвешиваться.
Я живу напротив овощного магазина, и продавец — мой хороший знакомый. Я попросил его взвесить меня.
— 98 кило и ни граммом меньше, дружище, — сообщил приятель.
Я прошелся по магазину, кое-что купил. Потом мне пришло в голову для верности взвеситься еще раз.
— 108 кило, — объявил продавец.
— Ты в своем уме?! — вскричал я. — Пять минут назад было 98, а теперь уже 108!
— Ах, проклятый склероз! Прости меня, я взвешивал тебя, как товар: первый раз — когда принимал картошку, а второй — когда ее отпускал…
— Могу я видеть режиссера самодеятельного театра?
— Он уехал в столицу.
— А руководитель хорового кружка?
— В столице.
— Редактор стенгазеты?
— В столице.
— Спортивный организатор?
— В столице.
— Представитель «Красного Креста»?
— В столице.
— Руководитель народной дружины?
— В столице.
— Теперь понятно, почему так запущена общественная работа в вашем селе: все, видите ли, уехали в столицу!
— Кто — все?
— Ну, те, кого я перечислил.
— Но это же все один — учитель нашей сельской школы!
Хотел показать зубы, но когда, наконец, решился — зубов у него уже не было.
Если тебя начнут носить на руках, твое место может оказаться занятым.
Мало быть человеком — надо быть своим человеком.
Все считают избранный путь единственно правильным. Потому-то и происходят автомобильные катастрофы.
Даже во сне говорил цитатами.
Хочешь, чтобы он подал тебе руку, — подставь ему ногу.
У него инфаркт — значит, и сердце есть.
И к духовной пище надо добавлять щепотку соли.
Жизненные уроки не берут у репетиторов.
И светлую личность порой приходится искать днем с огнем.
Именно тупые чаще всего обостряют ситуацию.
И похлопывание по плечу может вывести из равновесия.
Нередко слово дают тем, кому нечего сказать.
— Завтра на общем собрании будем обсуждать нарушителей дисциплины, — сказал мне председатель профсоюзного комитета. — Ты отвечаешь за производственный сектор — тебе и карты в руки: выступишь, смело покритикуешь нарушителей и тех, кто их покрывает, невзирая на лица и должности. Помни, здесь важно дойти до первопричины!
Я задумался. Все правильно: многие наши работники постоянно опаздывают. Мастера смотрят на это сквозь пальцы потому, что и сами частенько приходят на работу не вовремя. Начальники цехов закрывают глаза на то, что мастера смотрят сквозь пальцы, потому, что, опять же, сами иногда опаздывают. А директор либеральничает и не заставляет начальников цехов открыть глаза… Да, но директор может себе позволить либеральничать только потому, что начальник управления не требует с него!..
…Просмотрев мои записи, председатель профкома хмыкнул и поморщился:
— Знаешь, наверное, лучше на собрании выступить мне. Дай свои тезисы, я хочу еще кое-что добавить.
…Выступая на собрании, он и не заглянул в мои бумаги. Говорил долго, громко, не назвав ни одной фамилии, а в заключение провозгласил:
— Первопричина и главный виновник всех нарушений, дорогие товарищи, есть не кто иной, как… автобус номер пять, который подъезжает к нашему предприятию слишком поздно!
Когда мне исполнилось восемь лет, я получил в подарок книгу Ханса-Кристиана Андерсена. Больше всего мне понравилась сказка «Новое платье короля», и я дал себе слово всегда быть таким же правдивым и смелым, как тот мальчик, что крикнул: «А король-то голый!»
…Начальник отдела прочитал такой доклад, что даже паркет в зале, казалось, покраснел от стыда — столько там было нелепостей и вздорных высказываний. На совещании выступило десять человек, и каждый из них повторял:
— Как глубоко, мудро, оригинально!
Я, тогда еще молодой специалист, выступил одиннадцатым и сказал просто:
— Что за никчемный доклад!
…Главный инженер другого предприятия, куда меня перевели вскоре после этого, сделал ценное изобретение. Суть его сводилась к тому, что в один конец трубы вода вливалась, а из другого выливалась.
— Потрясающая идея! — воскликнули в один голос члены технического совета. — Изумительно просто, но как остроумно!
— Вы это серьезно? — удивился я. — Помилуйте, какое же это изобретение — труба как труба.
До вчерашнего дня я работал в институте овощеводства. Но вот на заседании учебного совета старший научный сотрудник Семечко Семечков сообщил, что все опытные насаждения погибли в суровую зиму, и добавил:
— Это блестяще подтверждает мое теоретическое открытие: при температуре тридцать градусов ниже нуля растения вымерзают!
И опять я не смог промолчать — сорвался, высказал все, что я думаю об этом важном открытии…
Нет ли у вас на примете вакантного местечка? Уверяю вас, я никогда не читал сказок Андерсена и, ей-богу, не знаю, голый ли был король!
Собрав до последнего болтика новую мебель, мы с женой сели передохнуть.
— Нам нужно завести собаку, — вдруг сказала жена. — Такую кудрявую беленькую собачку с розовой мордочкой. Пуделя. В доме обязательно должно быть живое существо.
— А где он будет жить, твой пудель? — спросил я.
— В холодильнике. От него все равно никакого проку. За последние полгода шесть раз ломался, и ремонт его нам обошелся в шесть бутылок коньяка. А сегодня, при перестановке, мы, конечно, опять повредили холодильник.
Я осторожно спросил:
— Может, попробуем еще раз починить, а вместо собаки купим стиральную машину «Жемчужина»?
— «Жемчужину»? — жена вскочила, как ужаленная. — А знаешь ли, что из-за нее Петрова с шестого этажа чуть не погибла?! Когда включаешь эту чудесную стиральную машину, в ней что-то начинает тикать — как часы, только гораздо громче. Тикнет ровно сто двадцать раз — и остановится, и уже ничто на свете не заставит ее заработать. Вчера я видела ее на балконе…
— Стиральную машину?
— Нет, Петрову с шестого этажа. Стоит и бормочет: «Девяносто семь… девяносто восемь» Досчитала до ста двадцати, да как закричит: «Боже, она еще работает!» И — в обморок… Нет, хочу собаку!
— Но учти, дорогая, у собак бывают довольно неприятные привычки. Подпрыгивает к тебе, скажем, эдакая псина и лижет, извини за выражение, прямо в лицо. Все пудели так делают, это у них нечто вроде фабричного дефекта.
Жена надолго замолчала, призадумалась. А я, воспользовавшись этим, предложил:
— Не купить ли нам электрическую соковыжималку «Нектар»? Всю зиму будем пить соки, в них много витаминов, полезно для здоровья.
— «Полезно для здоровья», — передразнила жена. — А ты был в квартире Георгиевых, видел их новые обои?
— Мы говорим о соковыжималке, при чем тут обои?
— Очень даже при чем! Георгиевы купили такую штуку, не успели включить — та принялась подскакивать и трястись, словно в лихорадке. Георгиева с мужем едва сумели удержать ее, пока соковыжималка не выскочила из комнаты… И тут сок стал брызгать во все стороны. Стены заляпаны так мастерски, что любой абстракционист позавидует… Нет уж, хочу собаку!
Чувствуя, что атмосфера накаляется, я сказал:
— Цветной телевизор — вот что нам нужно. На днях я заходил к Стаменовым, смотрел у них передачу. Феерия красок, просто чудо! И дикторша такая славная, розовая…
— И у Стаменовых цветной телевизор? — забеспокоилась жена. — У всех наших знакомых цветные телевизоры, только мы по твоей милости вечно плетемся в хвосте, отстаем от жизни… Срочно доставай телевизор!
…Через неделю я привез телевизор — элегантный, сверкающий лаком, с кнопками, выстроившимися в ряд, словно пуговицы на жилетке.
А вместе с телевизором у нас в доме неожиданно появилось живое существо — телевизионный мастер, который теперь приходит к нам каждый вечер…
Руководители цеха собрались возле только что смонтированного станка с числовым программным управлением и оживленно обсуждали перспективы будущего футбольного сезона. Вдруг на участке показался сам директор. Он по-свойски обратился к начальнику цеха Георгию Пилате:
— Ну, как дела, Гошо? Кажется, все идет неплохо: мы получили новый корпус, установили современное оборудование. А насколько улучшились условия труда!
— Золотые ваши слова, товарищ директор!
— Правда, план мы пока не выполняем, но я уже договорился насчет его корректировки… Так что премии у нас в кармане…
— Золотые слова, товарищ директор!
— Учти, в твоем цехе много непорядка: люди опаздывают, слоняются без дела, подпирают станки… А эти горы бракованных деталей, что мозолят глаза контролерам!
— Золотые слова, товарищ директор!
— Что ты заладил: «золотые слова, золотые слова»! А знаешь ли ты, уважаемый, что за все эти прогулы, за бракованную продукцию меня по головке не погладят. Могут так турнуть из кресла, что и не найдете своего директора!
— Золотые слова! — по инерции отвечал Гошо Пилата.
Жеко Петручев обратился за небольшой справкой в одно учреждение.
— Видите ли, гражданин, я только что вернулся с моря, — доверительно сказал ему сотрудник. — В работу, понимаете ли, не совсем вошел — настроение еще эдакое… отпускное.
Жеко подошел к другому окошку:
— Вы не могли бы…
— Я через несколько дней уезжаю на море, и настроение уже эдакое… отпускное.
Сотрудник в третьем окошке тоже не мог дать ответ: у него было предпенсионное настроение.
От всего этого Жеко совсем расстроился и пошел к начальнику учреждения:
— Настройте, пожалуйста, ваших подчиненных так, чтобы от их настроения не зависело настроение посетителей!
— Правильно вы ставите вопрос, — вздохнул начальник. — Но вся беда в том, что послезавтра я еду на курсы повышения квалификации, и у меня совершенно не то настроение, чтобы затевать такую перестройку.
В тот вечер Здравко Георгиев пришел домой еще позже обычного. Жена, которой это порядком надоело, принялась ворчать:
— Просто удивительно, чем вы там каждый день допоздна занимаетесь?!
— Заседаем, жена, заседаем. Решаем вопросы огромной важности.
— Неужели нельзя с этими вопросами управляться пораньше?
— А уж это не женского ума дело, где тебе понять!
— Нет, ты все-таки объясни.
Увидев, что она не отстанет, Здравко вынул из портфеля объемистую пачку бумаг:
— Смотри, пожалуйста, если тебе так интересно. Жена начала читать вслух:
— «Направить в вышестоящие инстанции наши предложения по обсуждению принятых нами решений и внесению их на рассмотрение директивных организаций с тем, чтобы были даны указания ведомствам, обязывающие подведомственные организации изучить состояние дел, после чего по согласованию с вышестоящими инстанциями нами будут приняты соответствующие меры и проведена работа по выполнению принятых решений непосредственно на местах…» Уф-ф, ничего не понимаю! О чем здесь, собственно, говорится?
— Теперь убедилась, что это не для женского разума? То-то! — с торжеством воскликнул Здравко.
К начальнику цеха подошла пожилая работница:
— Не знаете ли, куда девалась Лена? Что-то давно ее не вижу.
— Какая Лена? — поднял брови начальник.
— Ну, та славная, бойкая девушка, что торговала пирожками и сигаретами в нашем буфете. Неужели забыли?
— Ах, эта… А зачем она тебе вдруг понадобилась, тетя Цола?
— Скажу по секрету, собиралась познакомить с ней моего сына. Сосватать их, одним словом. Хочу, чтобы невестка была работящей, расторопной.
— Упустила ты невестку, тетя Цола! Сократили твою Лену.
— Как сократили? Разве она в чем-то провинилась?
— Не в том дело. Вместо Лены теперь автомат, бросишь в него монетку — выскакивает бутерброд или пирожок, что пожелаешь. И не нужно продавца. Сейчас время такое — ручной труд машинами заменяем, всюду вводим механизацию.
— Механизация — это, конечно, хорошо, — протянула тетя Цола. — Но что за люди там, позади автомата возятся?
— Наладчик и механик. Ремонтируют агрегат, заправляют его бутербродами и прочей снедью. Короче, обслуживают технику.
— Значит, чтобы одну Лену заменить, нужно два здоровенных мужика и автомат в придачу? Ну, теперь-то я уж точно не упущу эту драгоценную девчонку. Золотая будет невестка!
— Давно пора сделать ремонт летней кухни, — сказала мне жена. — Есть хороший мастер, он берется за два дня все побелить внутри и снаружи, и просит недорого. Ну, что, соглашаемся?
Хотел было я ответить примерно так: «Эх, милая, попалась ты на удочку какому-то халтурщику. Нашу кухню за два дня не побелить, уж я-то знаю! Над отделкой моего служебного кабинета Пешо Старателев трудится вот уже месяц, а он считается лучшим специалистом строительного управления. Значит, на кухню у самого Старателева ушло бы месяца два, не меньше…» Так я подумал, но… В нашей семье право решающего голоса принадлежит супруге. Как она задумает — так и будет, мне осталось только кротко кивнуть, головой:
— Приглашай своего маляра, только сама с ним и занимайся. От меня толку никакого, ты знаешь: с утра до вечера на своей ответственной работе…
Назавтра, вернувшись довольно поздно, я увидел, что вся кухня побелена внутри, а одна стена — даже и снаружи. Да так аккуратно и красиво — не сравнить с моим кабинетом!
Вот это темпы! Похоже, здесь действовал не один человек, а целая бригада.
А уже на следующий день, едва ступив за порог, я услышал радостный голос жены:
— Генчо, иди сюда скорее, принимай работу маляра, нашего чудо-мастера!
Маляр, переодевавшийся в комнате, при виде меня съежился и поник головой.
Это был Пешо Старателев — лучший, незаменимый специалист — тот самый, который после обеда ушел на склад за кистями и краской…
— О чем ты так долго разговаривал с тем посетителем?
— Представляешь, он попросил принести… стакан виноградного сока или чего-нибудь в этом роде! Лишь бы, говорит, витаминов было побольше.
— Ну а ты?
— Я, естественно, отвечаю: у нас первоклассный ресторан, а не какая-нибудь забегаловка. Соков не держим! Предлагаю ему коньяк, ликер, ракию, ром…
— Ну а он?
— Отказался.
— Все ясно: у него туго с деньгами.
— Нет, я предложил ему самое дешевое вино — он снова отказался.
— Все ясно: у него язва желудка или гипертония.
— Нет, он и от пива отказался. От нашего чудесного пива, которое, как всем известно, любую хворь как рукой снимает.
— Все ясно: сейчас проходит Неделя трезвости, а он — ответственный работник, побоялся неприятностей.
— Ты забыл, что Неделя трезвости позавчера закончилась.
— Все ясно: он от вчерашнего еще не отошел, голова болит. Так надо было предложить ему стакан огуречного рассола.
— Слушай, а может, он просто непьющий?
— Как это?
— Ну вообще спиртного не употребляет.
— Зачем же тогда приходить в наш первоклассный ресторан? Странный человек!
— В наше время ученики, когда курили, прятались от учителей.
— А теперь?
— Теперь учителя прячутся от учеников.
На профсоюзном собрании я осмелился тонко намекнуть нашему директору, что рыба гниет с головы.
Шеф принял мое замечание с благодарностью и в ответ намекнул, что чистят рыбу — с хвоста…
В то утро коллеги встретили молодого специалиста Стефана Пенчева с небывалой теплотой и сердечностью. Едва завидев его в дверях, все бросились к нему. Кто-то ласково потрепал его по плечу, кто-то погладил по голове и даже заключил в объятья. А машинистка Стелла нежно поцеловала в щеку и взволнованно сказала:
— Стефчо, сегодня ты просто душка!
И даже бухгалтер Тачо, всегда угрюмый и молчаливый, подмигнул одобрительно:
— Молодец, парень! Дай-ка мне сигаретку по такому случаю.
Но кто поистине впал в восторженное состояние, так это начальник отдела. Он долго жал Стефану руку со слезами умиления и, задыхаясь от радости, повторял:
— Какое событие, просто чудо! Примите мои поздравления!
— Но что, собственно, произошло? — недоуменно спросил Пенчев.
— Он еще спрашивает! Вы же сегодня первый раз пришли на работу вовремя!
В универмаге я повстречался с одной доброй знакомой.
— Вот, свадебный подарок купила, — сообщила она. — Сосед женится.
— А как его фамилия?
— Не знаю. У него огромная красивая собака и он мастер на все руки.
— Кто же его избранница?
— Кажется, ее зовут Мими, но может быть, и Пепа. Или Диана, не могу точно сказать. Она живет в доме напротив. Говорят, у нее чудесная квартира…
Мы попрощались, и я услышал, что какая-то женщина спросила мою знакомую:
— С кем ты сейчас разговаривала?
— Это мой хороший приятель, он пишет в газете.
— Знаю, но как его фамилия?
— Забыла. Помню только, что у него синий «Москвич»…
Мне стало очень обидно. Ведь мы знакомы столько лет, когда-то я даже ухаживал за ней. И вот — пожалуйста: даже имени моего она не помнит.
Кстати, а ее-то как зовут? Знаю, что у нее прекрасная дача. Но все-таки как ее зовут?..
Мастер Кынчо Гераков уходит на пенсию. По этому случаю в красном уголке железнодорожной станции, где он работает, устроено небольшое торжество.
— Наш друг и коллега Гераков показывал образцы самоотверженности и высокой сознательности, — говорит начальник станции. — Двадцать пять лет, целую четверть века, не расставался он со своим верным молотком.
— Кынчо Гераков служит для всех нас примером скромности, дисциплины и высокой ответственности, — в голосе председателя профкома слышится волнение. — Два десятилетия и еще пять лет был он на трудовом посту с неизменным молотком под мышкой!
Выступают еще и еще, говорят добрые слова о ветеране, и ни один из сослуживцев не забывает сказать о знаменитом молотке Кынчо Геракова.
И вот слово предоставляется самому юбиляру:
— Спасибо вам всем за теплые речи, за подарки (я вижу среди них серебряный молоток…). Но разрешите мне сегодня задать один вопрос, который мучил меня много лет. Тысячу раз я хотел спросить, но всякий раз останавливал себя, — продолжает Кынчо. — Я говорил себе: «Не надо, вдруг на тебя начнут косо смотреть». Но теперь, кажется, можно… Так вот, насчет моего молотка. Уж я его носил, ни на минуту с ним не расставался и даже ночью клал под подушку. Но на кой черт он был мне нужен, этот самый молоток, не могу сказать, хоть убейте… Может, кто-то из вас это знает?..
Я решил поделиться жизненным опытом с одним совсем еще желторотым сослуживцем:
— Всем ты взял, парень: и образование, и ум, и хватка есть. Но при всем при этом ты далеко не пойдешь. Для карьеры нужна совсем другая наука — наука пользоваться связями, — втолковывал я. — Связи бывают трех видов: прямые — это когда у тебя есть «рука» наверху, косвенные — когда твой приятель знаком с твоим начальником, и смешанные — комбинация первых двух. Это — азбука, выучишь ее — приходи учиться дальше.
Но следующие лекции не понадобились. Ученик оказался на редкость понятливым, и уже через две недели его назначили… моим начальником.
Одолжил я свою совесть одному приятелю — пусть пользуется, мне она совсем не нужна. Часто даже мешает.
Вскоре приятель вернул мне совесть — видно, стала мешать и ему.
Отнес я совесть в ломбард — не приняли. Этот товар, мол, вышел из моды, таким добром у нас все склады забиты.
Что делать? Потерять совесть — возвратят через бюро находок. Продать? Кто же купит бесполезную вещь?
Наконец, я придумал, как избавиться от совести. Начал ее убаюкивать, пока она не впала в беспробудную спячку. Теперь меня ничто не тревожит!
Потерялась Правда. Как-то незаметно исчезла. Одни этого и не заметили, другие — повстречав ее — сделали вид, что не узнали.
Поначалу мы слегка растерялись, но быстро поняли, что прекрасно можно обойтись и без Правды. Все же для приличия создали оперативную группу для ее розыска, а тем временем стали пользоваться разными заменителями — псевдоправдой, полуправдой. И все шло отлично.
А Правда нашлась. Не оперативная группа — дядюшка Киро ее отыскал, наш старенький сторож. Это он увидел Правду — такую жалкую, присмиревшую, дрожащую от холода…
Сейчас дела у нас идут еще лучше. Работаем по-старому, зато всегда можем предъявить Правду — отличную, удобную, всех устраивающую Правду. Правду напоказ.
— Почему Шарику дают больше костей, чем мне, ведь работаем мы с ним одинаково?! — допытывался Тузик.
— Что ты сравниваешь себя с Шариком, — отвечали ему. — Ты просто лаешь, нерегулярно, с явными нотками уныния. А Шарик лает самозабвенно, жизнеутверждающе, мелодично.
— Ну, и что?
— Такой высококвалифицированный, можно сказать, интеллектуальный лай заслуживает особого поощрения, достойной награды.
Сраженный этими вескими аргументами, Тузик прикусил язык и залаял еще тоскливее.
Гинка Стойкова, юная выпускница университета, робко заглянула в кабинет директора:
— Мне сказали, вам нужны экономисты? Вот мои документы…
— Так-так… Диплом-то у вас с отличием, а вот росточком вы не вышли. Боюсь, не впишетесь в нашу сборную по баскетболу.
— При чем же здесь баскетбол?
— Очень даже при чем: нас ругали за слабую постановку спортивной работы, и нужно срочно поправлять положение. В общем, мы ищем не просто экономиста, а экономиста-баскетболиста. Эдакое совмещение профессий…
Гинка быстро вышла из кабинета.
— Молодым кадрам мы всегда рады, и вакантная должность имеется, — встретил Гинку директор другого предприятия. — Осталось только проверить, какой у вас голос (нам бы желательно контральто). Ну-ка возьмите верхнее «ля».
— Я, кажется, не поняла вас…
— Что ж тут понимать — наш экономический отдел славится художественной самодеятельностью, а женский вокальный ансамбль — гордость всего заводоуправления…
…Третий директор долго рассматривал Гинку, словно собрался писать с нее портрет в полный рост, и, наконец, произнес:
— Внешность у вас неподходящая: лицо слишком симпатичное да и фигура чересчур стройная. Небось, от поклонников отбою нет? Не возражайте, чего уж там… Ладно, так и быть, приму вас на работу, если дадите обещание в ближайшие (тут он снова критически осмотрел девушку)… ну, скажем, в ближайшие пятнадцать лет не выходить замуж и не заводить детей. А то знаем мы вас, молодых специалисток: то вы ждете ребенка, то его кормите, то он болеет… В общем, на работе вас нет. А кому, спрашивается, отчеты заполнять?
…Сейчас Гинка усиленно тренируется (волейбол, баскетбол, а заодно и настольный теннис), настойчиво упражняется в вокализах и — на всякий случай — разучивает современные бальные танцы. Всех поклонников она разогнала, не встречается с женихом…
Словом, серьезно готовится к вступлению в ответственную должность экономиста!
У себя в кабинете я собрал весь персонал.
— Товарищи! — начал я патетически. — Вы знаете — многие великие ученые доказали, что труд из обезьяны сделал человека. Думаю, нет надобности объяснять вам, что самое существенное доказательство принадлежности человека к человеку — это потребность трудиться. И поэтому, чтобы оставить достойный след в нашей жизни, завтра, ровно в шесть утра, едем помогать селу убирать овощи. И, конечно же, под воздействием ультрафиолетовых солнечных лучей укрепим свой расшатанный организм, подышим свежим воздухом, а в общем — отдохнем. Даешь!
Я остановился, но ответного «Даешь!» не последовало. Все молчали. Только Мима шепнула Кине:
— Какой ужас! Два дня! Да я и дня без Бобби не проживу!
Бухгалтерша Тотева затряслась, как малярийная.
— Что с вами, Тотева?
— Микроинфаркт, товарищ начальник!
— Но вы же утром были так жизнерадостны?!
— Кризис приходит ко мне неожиданно.
— Неужели?
— Да разве мое состояние вам ни о чем не говорит?
И она с мучительной гримасой обеими руками обхватила почему-то правую сторону груди.
— А нельзя ли механизировать всю эту работу? — спросил старший технолог. — Непонятно, где техника и технический прогресс — основа наших государственных директив?! Почему не подключить к этой работе механизмы и этим увеличить производительность труда?!
— Я на солнце — как пьяный осел! — воскликнул-наш дежурный сантехник. — Вычеркните меня, пожалуйста, из списка!
— Но ведь мы едем не на каторгу, а на помощь селу, товарищи!
В углу раздавался громкий плач нашей плановички…
— Что случилось, Бекарская? Вы ведь всегда любили солнце и всегда напевали «О солле мио-о-о!»
— Да, но я же диабетик и эти два дня должна отдыхать. Могу предоставить медицинскую справку.
И Бекарская снова зарыдала.
Выступили еще несколько служащих.
О ужас! Не предполагал, что у меня так много страдающих колитом, гастритом, язвой, лейкемией, геморроем, коклюшем, водянкой…
Голова моя пошла кругом. Но прежде чем упасть в обморок, я посмотрел с надеждой на бай[1] Мильо, нашего уважаемого бай Мильо.
— А что скажешь ты, бай Мильо?
— О чем разговор? Раз нужно — поеду. — И он добродушно улыбнулся.
Мима шепнула Кине:
— Какой милый человек, этот бай Мильо, так бы его и расцеловала…
Общественные смотры в нашем городе проводятся постоянно и по любому поводу. Смотр художественной самодеятельности сменяется смотром зеленых насаждений, потом общественность вплотную принимается за санитарное состояние жилищ или что-нибудь в этом роде.
«Наш коллектив включился в общественный смотр» — такая надпись встретила меня при входе в баню. Перемены бросались в глаза: банщики в новых фартуках лучезарно улыбались посетителям и приветствовали каждого из нас радостными возгласами. Ярко засияли лампочки. Для расширения кругозора моющихся была оформлена поучительная диаграмма роста коммунальных услуг по сравнению с 1939 годом и вдохновляющие броские лозунги: «Только чистота спасет человечество от болезней!», и — «Купаться не реже раза в неделю — признак высокой культуры!»
Знакомый банщик Лачо Миков сообщил, что он борется за звание образцового работника банно-прачечного фронта.
Принявшись за мою спину, Лачо поведал, что теперь он стремится проявить индивидуальный подход к каждой морщинке и каждой косточке клиента. В течение получаса он обрабатывал мое тело с величайшей старательностью, даже за ушами не забыл потереть. К тому же он развлекал меня, искусно насвистывая танго «Эдельвейс». Напоследок, когда я стал красным, как вареный рак, Лачо сказал, скромно потупившись:
— Если вам понравилось, можете оставить запись в книге отзывов и предложений.
С трудом удерживая слезы умиления, я в восторженных выражениях отозвался о Лачо Микове — замечательном труженике мыла и мочалки…
Через неделю я опять пошел в баню. Лачо небрежно мазнул меня мочалкой два-три раза, шлепнул пониже спины и буркнул:
— Хватит с тебя, общественный смотр уже закончился!
В реке тонул человек. Его голова то появлялась над водной поверхностью, то исчезала.
— Спасите! Помогите!
Прибежал управляющий строительным трестом, посмотрел на тонущего — и спокойно отошел:
— Утопаешь? Утопай, мешать не буду.
Проходил мимо директор комбината бытовых услуг, услыхал душераздирающие крики, постоял на берегу, усмехнулся:
— Тонешь? Давай-давай, желаю успеха!
Все реже появлялась над водой голова, все слабее становился крик…
— Помогите… Помогите же!..
— Тонешь? Жаль, что поздно надумал, — отозвался начальник жилищно-коммунального управления, узнав по голосу фельетониста местной газеты. — Давно мы ждали этого дня!
Закончив обед, я откинулся в кресле. Рядом появился официант, взглянул выжидательно.
— Сколько с меня?
Официант что-то быстро черкнул и подвел итог:
— Пять левов двадцать пять стотинок.
— Сколько?
Официант еще раз посмотрел в блокнот:
— Четыре семьдесят.
— Простите, не понял.
— Четыре лева ровно, — поправился он, слегка замявшись.
— Сколько, сколько?
Официант занервничал, в его голосе появились раздраженные нотки:
— Ну, три шестьдесят. Вы что, глухой?
— Говорите, пожалуйста, немного громче: у меня плоховато со слухом.
— Так бы сразу и сказали. С вас шесть левов сорок стотинок! — что есть силы прокричал официант.
Витёк взял листок и написал: «Витя плюс… равняется Любовь». Ему очень хотелось, чтобы его любовь была огромной. По крайней мере — больше, чем у Свиридова. Вот почему после знака «плюс» у него было оставлено пустое место. «Если взять Вику, что́ получаем в сумме? — стал прикидывать Витек. — Тесть в министерстве — это «плюс», правда, ходит слух, что это министерство упраздняют, тогда это, скорее, «минус». Собственная «Вольво» — это несомненный «плюс», но будущая теща Инесса Вольдемаровна — это уже «минус». И какой! Итого получаем какое-то расплывчатое множество. Так, примерим Светланку. Кооператив — несомненный «плюс», хотя и с небольшим «минусом» из-за удаленности от культурных центров. Теща — доктор наук, директор НИИ, — а это аспирантура, докторантура, степени, звания, — конечно же, «плюс». Только вдруг заставит самого горбиться — вот это уже «минус». Кроме того — бульдозер типа «Москвич» — ни то, ни се. Так — пустое множество. Что же в сумме получается? Здесь, пожалуй, мы уже в плюсах, хотя и в небольших. Ну-ка, подставим теперь Любочку. Двухкомнатный кооперативчик в центре — плюс, или даже два. Тесть в автосервисе, теща во Внешторге, «Лада»-девятка. Сплошные плюсы! А что же в минусах… Фигура?.. Капризный характер?.. Ну должна же моя жена иметь хотя бы какой-нибудь недостаток. Или даже два!
Короче говоря, сумма получалась достаточно крупной, и Витя в окончательном варианте на место второго слагаемого вписал Любу.
В это время Любочка на семейном совете решала аналогичную задачу. Но там Витя не значился в слагаемых. Ну какой из него «плюс»? Ни стоящего отца с матерью, ни родственников за границей, и даже — не футболист, а так — заурядный студент. Ни кайфа с ним не будет, ни лайфа. Одна сплошная морока.
Нет, я определенно везучий человек. Мой «Жигуленок» заглох прямо перед станцией техобслуживания автомобилей.
— Н-да… — протяжно пропел мастер, осмотрев машину со всех сторон. — Ну-ка, открой капот.
Я открыл.
— Возьми гаечный ключ на четырнадцать.
Я взял.
— Ну что ты, балда, взял? Неужели не видишь, что торцевой нужен?
Я взял торцевой.
— Теперь крутни эту гайку.
Я крутнул. Гайка осталась на месте.
— Да куда ты ее крутишь? Крути против часовой стрелки.
Я крутнул против часовой. Выкрутил.
— Теперь крутни эту штуковину с двух сторон, да смотри, не перекоси.
Я поддел и перекосил.
— А, чтоб тебя, я же предупреждал — не перекоси. Ладно, бери молоток и осторожно бей по этому бортику.
Я взял молоток и осторожно ударил. Что-то хрустнуло, и штуковина с треснутым бортиком печально повисла на проводах.
— Я так и думал, что она неисправна. Теперь ноги в руки и бегом на склад, пока дядя Вася не убёг. Покажи эту штуку и скажи, чтоб дал точно такую.
Вернулся я с новой деталью и с заметно полегчавшим кошельком. Мастер, с видимым удовольствием, дремал в салоне.
— Ну вот молодец, — похвалил он меня, — теперь ставь ее на место в обратном порядке.
Через полчаса все было в порядке, и машина завелась с полуоборота. Что и говорить, мастер свое дело знал.
— Да у вас золотые руки. — Начал льстить я ему. Но когда он назвал сумму за ремонт, равную моему недельному заработку, желание дальше льстить исчезло.
— Вот что, — сказал я ему, — такими руками, как у меня сейчас, только пиджак пачкать, так что, не обессудьте, возьмите мой пиджак.
Он взял.
— Из внутреннего кармана достаньте портмоне. Да куда вы лезете, не в правом, а в левом.
Он достал из левого.
— Расстегните змейку… В обратную… в обратную сторону.
Он расстегнул.
— В одном из отделений возьмите столько денег, сколько вы считаете нужным взять за такой ремонт. Да не в этом отделении, там же видите — удостоверение. В соседнем. Взяли? Теперь проделайте все с портмоне в обратном порядке.
Кстати, взял он столько, сколько, по моим расчетам, заслуживала его «работа». Как вы думаете, почему?
Появилась она на опушке леса весной. У нее белые цветы, тонкий нежный стебелек. Дует ветер с севера — она трепетно отдает себя в его власть. Дует ветер с юга — она пылает любовью к нему. Не успевают смениться ветер западный и восточный, но успевает сменить их она. И поэтому все зовут ее ветреницей. Да-да, это она — дубровная ветреница.
Ветры ее любили за верность. Любили ее нежность, изящество, ее податливость. И только к осени они поняли, что ветреница отравляет их жизнь.
…Ветреница — растение ядовитое.
Яркий ядовитый Лютик, роскошно распустившийся на болоте, хорошо сознавал свою силу. Но спокойно спать не мог, завидовал соседке — беленькой тихонькой Росянке:
— Трава травой, а насекомых живьем глотает!..
Есть такая трава. У болот, на берегах рек.
Не в ее характере высокие температуры, буйные ветры.
И когда другие растения укрепляют берега, спасают почвы от иссушения, преграждают дороги ветрам, она только плачет. От избытка хороших чувств капли слез ее обильно падают на землю. И без того сырую…
У одних — мальчик гений в математике, у других — говорит одними афоризмами, у третьих ребенок сдал «Библиотеку всемирной литературы» в букинистический магазин и накупил марок. У четвертых парнишка в три года чеканит залпом Маяковского: «Я волком бы выгрыз бюрократизм». У пятых — наизусть знает названия ста двадцати йоговских поз. У шестых — мальчик победил на международном конкурсе в Бомбее, нарисовал такого кота, какого они там и не видели. У седьмых девочка поет для народа из телевизора, и не только сама кушает, но и кормит еще своих родителей.
А этому лоботрясу — полтора года, а он только и умеет, что различать этикетки на бутылках местного производства.
Сотни оставлял в пивной, а жене приносил тысячу… извинений.
Дамоклов меч не страшен безголовому.
Иногда выводят на чистую воду, чтобы облить грязью.
Если в приемной комиссии обмыли новый дом, значит, что-то нечисто.
Пьяный пешеход гнет свою линию.
Мое дело маленькое, но уголовное.
Если детей принес аист, то кто должен платить алименты?
И духовная пища бывает с душком.
Крал кирпич, а на душе камень.
Продавец — кровь с молоком, а молоко — с водой…
— Петро, — Сан Саныч загадочно поманил пальцем своего напарника.
— Чего надо? — нахмурился Петро.
— Иди сюда.
Петро вразвалочку зашел в подсобку. Сан Саныч прикрыл за ним дверь, открыл шкаф и указал на трехлитровый баллон, стоявший в углу:
— По случаю достал. Белая эмалевая.
Петро с деловым видом осмотрел баллон, открыл его, обмакнул в краску палец, понюхал:
— Ну и что?
— Как что? Домой достал, двери покрасить.
— Крась.
— Крась, крась! Как же я красить буду, коли краска здесь, а двери дома.
Петро вопросительно посмотрел на напарника:
— Ты что? Совсем занемог. Трехлитровый баллон до дома не донесешь?
— Как же я его через проходную пронесу? За штаны словют.
— А зачем через проходную? Вон, очистные сооружения второй год стоят. Трубы в человеческий рост. Здесь спустился — за заводом вылез, и неси домой спокойненько.
— Страшновато под землей-то.
— Эка важность! Сто метров под землей пройти. Васечкин, вон, уже полсклада по этим трубам домой перенес. А ты — страшно. Пойдем, покажу.
Взяв баллон, Сан Саныч пошел вслед за Петром. Они подошли к небольшому сооружению, напоминавшему колодец.
— Здесь спустишься, пройдешь сто метров, там вылезешь, — Петро указал на запад. — Не дрейфь, к концу перерыва вернешься.
— А не заблужусь?
— Легче у нас на складе заблудиться, — Петро дружески похлопал Сан Саныча по плечу.
Сан Саныч спустился в колодец. Перед ним чернел большой вход в трубу. Петро, широко улыбаясь, стоял наверху:
— Давай, Сан Саныч, не дрейфь.
— Петро, а Петро, не сочти за труд, вынеси краску, — начал канючить Сан Саныч. — Рост у тебя поменьше, сподручнее будет. А я тебе свойского вина такой же баллон нацежу.
Петро пожал плечами:
— А с вином не обманешь?
— Что ты! Когда я обманывал? — обрадовался Сан Саныч, отдавая баллон.
Петро вошел в трубу и осторожно начал продвигаться вперед. Вокруг было темно и сыро. Он обернулся. Светлое пятно входа манило обратно.
— Тут недалеко, — успокоил он себя. — Сто шагов — и баллон вина в кармане.
Петро двинулся дальше. Через несколько шагов он наткнулся на стенку.
— Что за черт? — он начал ощупывать ее. — Будь ты не ладен, да здесь же поворот!
Светлое пятно входа больше не маячило сзади.
— Сейчас выйду, уже не больше двадцати метров осталось, — подбадривал себя Петро, прижимая к груди драгоценный баллон.
Через двадцать шагов он наткнулся на следующий поворот, потом еще и еще.
— Неужели заблудился? — он зажег спичку и посмотрел на часы. — Через пятнадцать минут закончится перерыв, надо поторапливаться.
Он снова пошел вперед. Но, пройдя еще сто метров и преодолев три новых поворота, снова остановился.
— Шут с ним, завтра вынесу, — сплюнул Петро, — теперь на работу надо, не то Алексеевич шум поднимет.
Он двинулся назад, но отсчитав двести шагов, остановился.
— Двести шагов и ни одного поворота, — задумчиво произнес он и пошел обратно, но не пройдя и десяти шагов, снова наткнулся на поворот.
Петро громко закричал. Эхо гулко отозвалось в трубах. Он обождал несколько минут и закричал снова. Ответа не было.
Он кричал до хрипоты, потом, крепко прижав к себе баллон, отчаянно двинулся в неизвестность.
…Через три месяца, ясным солнечным днем в предгорьях Кавказа из пещеры вылез обросший человек в оборванной рабочей спецовке. Обалдело осмотревшись по сторонам, он поднял над головой трехлитровый баллон и издал громкий радостный клич, перепугав насмерть группу туристов, отдыхавших на соседней горе.
Когда крик моды подхватывают дети — стонут родители.
Полез человеку в душу и обнаружил камень за пазухой.
От отца к сыну знания переходили с помощью ремённой передачи.
Сколько отталкивающих людей встречается при посадке в городской транспорт!
Лучше облысеть, чем опростоволоситься.
Был принят в институт в порядке исключения, исключен — в обычном порядке.
Пилила мужа до тех пор, пока он не раскололся на норковую шапку.
Держаться в тени следует так, чтобы дали место под солнцем.
Молодые сгорали от любви, соседи — от любопытства.
Не смог взять жену в руки — бери хозяйственную сумку.
Даже суеверные не отказываются от тринадцатой зарплаты!
Характеристика Деда Мороза: «Может сморозить все, что угодно».
Сидящих за праздничным столом интересовал один вопрос: «Ты меня уважаешь?»
Из семейного архива: «Свидетельство о драке».
Столовая наша небольшая. Спиртными напитками не торгуем. Так что план выполнять трудно, и если бы не новый заведующий, он же главный повар, Арий Арчибальдович, никогда бы нам не видать премий.
Арий Арчибальдович у нас совсем недавно, а как все переменилось за это время!
Помню, пришел он первый день на работу — благородный такой, глаза ласковые, — так тетя Поля, она со мною на раздаче второе подает, сразу же про него «жельтмент» сказала. А он позаглядывал в кастрюли, почитал меню, вычеркнул из него борщ, рассольник и только суп-харчо оставил.
— Будем, девушки, откровенны. Борщ вы на мясном бульоне варите? Так. А откуда этот самый бульон берете? Из того же котла, что и для харчо. Теперь рассольник. Бульон тот же? Тот же. Крупа? Та же. Так зачем же нам клиентов обманывать? Давайте только харчо готовить, его берут охотнее. Теперь: борщ стоит 15 копеек, а харчо 35! На чем нам легче план выполнять?
Мы просто восхитились все.
А когда Арий Арчибальдович сказал, что харчо будет входить в комплексный обед и без первого второе не получишь, тетя Поля аж просияла:
— Дока!
Я, правда, спросила, откуда столько мяса для харчо будем брать, на что Арий Арчибальдович ласково ответил:
— Не твоя забота, милая.
Ну, на другой день наши клиенты (а у нас самообслуживание) сперва ничего понять не могли. Потом разобрались, обрадовались даже. Во-первых, плати за обед ровно восемьдесят копеек и бери харчо, а на второе — хочешь котлеты, хочешь бифштекс. Их Арий Арчибальдович в цене уровнял: от бифштекса к котлетам добавил двадцать граммов, цена стала одинаковая: 35 копеек. Да ведь, что греха таить, и то, и другое из одного фарша делаем, форма только разная.
Постоянный наш клиент, симпатичный такой старичок, лет пятидесяти, прямо сиял весь: и быстро, говорит, и сытно, а что, говорит, дороже, так ведь за сервис доплачивать надо.
И только один тощий очкарик, вредный такой, студент, наверное, хай поднял:
— Не хочу харчо!
Я ему:
— Ну и не ешь. А платить все равно плати…
— Зачем, — кричит, — я буду платить за харчо, если я его не хочу?
Но я с такой публикой разговаривать умею:
— Вот что, гражданин, — говорю, — тут вам не базар, можете на базаре хамить. А на меня не кричите. Я этот порядок не вводила.
На очкарика задние зашумели:
— Чего очередь задерживаешь, пробку создаешь! Проходите скорее!
Прошел.
Дней через пять Арий Арчибальдович говорит:
— Вот что, девки. Мясо кончилось.
— Какое же харчо без мяса? — удивляемся.
— Вы уж как-нибудь. Народ нас поймет. Временное явление.
Ну, наливаю я харчо без мяса. Кое-кто, правда, удивляется, а я тому симпатичному старичку все объяснила. Смеется он: ничего. Мясо, говорит, вредно.
Тут этот противный очкарик миску берет, ложкой в супе копается.
— Мясо где? — кричит.
— Снимите очки, — советую, — да посмотрите лучше.
Он засмущался, к тому же на него задние зашикали:
— Проходи, проходи! Обеденный перерыв кончается…
Через три дня приходит Арий Арчибальдович грустный совсем:
— Беда, голубушки. Крупа вся вышла. А харчо варить надо. Иначе план сорвем, без премии останемся.
Что делать? Наливаю я харчо без мяса и крупы, клиентам разглядывать некогда, — перерыв короткий, а старичок тот даже обрадовался: разгрузочный день, говорит, устроим. Врачи советуют — полезно.
И только очкарик тот, противный как всегда, белугой реветь стал:
— Жульничество! Какое же это харчо, если ни мяса, ни крупы? Одна вода!
Ну, я его тут же отшила:
— Кричите, — говорю, — на заведующего, а мое дело подавать то, что дают.
На очкарика задние напирают:
— Чего опять пробку создаешь?
— Да вот, — говорю, — граждане, видите, вечно он недоволен.
— Половником по шее ему! — советуют.
Очкарик уши в плечи втянул и ходу к столу. Миску с водою все-таки взял, так как деньги, 35 копеек, за нее плачены.
Три дня мы таким харчо клиентов кормили, уже и очкарик не возмущался — привык, а на четвертый Арий Арчибальдович бодро говорит:
— Ну, любезные красавицы, как хотите, а вода кончилась. И привезут не скоро.
Я совсем духом пала. Как же это: харчо без мяса, крупы и воды? Все так хорошо шло, до плана было рукой подать и вот…
— Народ у нас понятливый, — успокаивает Арий Арчибальдович, — а крикунов мы живо успокоим.
Утром подаю я клиентам пустые миски, берут, никто ничего не спрашивает, только старичок мой ласково поинтересовался:
— А где же водичка, доченька?
— Вы что, дедушка, пить хотите? — спрашиваю.
— Нет.
— Так зачем же вам водичка? Берите пустую мисочку и ступайте.
— Ай да умница, — смеется. — И то верно. Зачем мне водичка, коли пить не хочу.
Очкарик, который совсем отощал за эти дни, конечно, разорался:
— Это издевательство! Это надувательство! Где книга жалоб? Дайте немедленно книгу жалоб!
Испугалась я. Думаю, закатает он на нас жалобу и плакали премиальные.
— Книга жалоб, — говорю, — у заведующего.
— Подать, — кричит, — заведующего!
Вышел Арий Арчибальдович.
— В чем дело?
Очкарик свое вопит, жуликами нас обзывает, книгу жалоб требует.
Арий Арчибальдович спокойно его выслушал и спокойно поясняет:
— Мы пьяным книгу жалоб не даем.
— Это я пьяный? — вытаращил глазищи тощий.
Они у него аж больше очков стали.
— Вы. Не стыдно? Студент, наверное, ученый. Пьяны с утра. Весь дружный коллектив жуликами обзываете.
— Я не пьяный! — возмущается очкарик. Голова у него на тонкой шее так и мотается и самого его, точно, пошатывает.
— Как же не пьяный, коли вы на ногах не стоите! — резонно заметил Арий Арчибальдович.
— Это я не от водки! — кричит тощий. — Это я от харчо вашего!
— Ну вот, граждане, слышите вы эти пьяные речи? — обращается Арий Арчибальдович к клиентам. — Где вы видели, чтобы от харчо были пьяны?
Клиенты зашумели, кликнули дружинников, те и отвели очкарика в отделение…
Когда мы получили премию, тетя Поля сунула свои деньги в карман и говорит задумчиво:
— Ну и дока наш Арий! И кому он только воду продал? Ведь в поселке и колодцев столько и водопровод в центре есть.
А меня лично это не касается. Мое дело, что дали, то и раздай.
Да! Очкарика-то в лечебницу посадили. Кто говорит от дистрофии лечат, а кто — еще от чего-то…
Директор обвел нас торжественным взглядом:
— С завтрашнего дня на нашем предприятии вводится система пропусков.
Мы опешили. Я, как всегда, первым пришел в себя:
— Это зачем?
Сослуживцы сочувственно загудели.
— А затем, что мы солидная организация, а не какая-либо шарашкина контора. В одно прекрасное время к нам может пробраться враг и не успеем моргнуть, как отправимся туда, — ткнул он в потолок толстым пальцем.
— Да зачем же нас взрывать! — загорячился я.
Сослуживцы сочувственно загудели.
— Мало ли, — пожал плечами директор. — Взорвут и всё… И вообще, без пропусков не солидно. Когда я работал там, — ткнул он толстым пальцем в потолок, — у нас у всех были пропуска. И уж без пропуска дудки! Надо кому — звони по телефону, заказывай разовый, приходи, работай. А не надо, нечего и приходить. Милиционер не пускал.
В это время дверь открылась и просунулась всклоченная голова какого-то субъекта. Субъект повел кривым носом, сильно потянул воздух, сказал «пардон» и закрыл дверь.
— Кто такой? — строго спросил директор.
Мы молчали.
— Вот видите. Неизвестные спокойно разгуливают по учреждению, а мы их и не знаем.
— Это, кажется, Петров, кроликовод, — задумчиво предположил приемщик Бобров. — Шкурки сдавать принес.
— Петров он или Иванов, — строго прервал директор, — это еще неизвестно. Ходят запросто всякие без пропусков. Непорядок.
Пропуска выглядели внушительно. Пухлая красная книжечка с золотыми буквами напоминала членский билет одного творческого союза. Вообще, наш директор умел придавать любому делу солидность. Недаром он много лет был птицей высокого полета! Лишь какая-то страшная буря занесла его в кресло нашей конторы «Кожпушсырье»…
Через день после выдачи пропусков я прибежал на работу и привычно ринулся было во вторую входную дверь, как увидел бывшего сторожа дядю Васю в новенькой милицейской форме.
— К маскараду готовишься, дядя Вася? — весело крикнул я, — дело было под Новый год.
— Пропуск! — хмуро потребовал дядя Вася и поправил корявой ладошкой новенькую кобуру.
Я лихорадочно обшарил карманы.
— Забыл я его, дядя Вася, не привык еще.
— Мое дело маленькое, — поджал тонкие губы дядя Вася и передвинул кобуру поближе к животу.
— Да ты же меня знаешь, дядя Вася! — взмолился я.
— Извините, гражданин, я могу вам привести исторические примеры, когда людей более, чем вы, высокого положения без пропуска не пропускали на рабочее место. Порядок есть порядок. Звоните, заказывайте разовый.
…Возле телефона-автомата, который был за углом, толпилось человек пятнадцать. Они ругались, трясли аппарат, били по нему кулаками. Телефон хозяйственно глотал монетки, урчал, но работать не хотел.
— Черт-те что! — бушевал плановик Кошкин. — Из-за этого дурацкого пропуска опаздываю на целых 15 минут.
— А я больше не принесу вам свои шкурки, — угрюмо пообещал охотник Стрелков. — Придумали мороку…
Опоздали мы на час, и тут же все были вызваны к директору. Шеф выслушал наши горячие объяснения, встал и, потрясая пухлым пропуском, сказал:
— Вы забыли, а я не забыл! Чтобы впредь это не повторилось. И вот еще что. Сумки и чемоданы оставляйте в раздевалке.
— Это зачем? — опять высунулся я.
Сослуживцы сочувственно загудели.
— А затем, что именно в них может оказаться то, что нам грозит.
— А портфели? — робко вякнул юрист Загогулькин. — Мне без портфеля никак нельзя.
Директор тоже ходил с портфелем, поэтому нехотя сказал.
— Портфели можно. А сумки и чемоданы — дудки.
Вечером в пивной ко мне подсел кривоносый человек со странными манерами. Он пиво пил без соли! Приблизив ко мне остренькое личико, кривоносый ни с того ни с сего сказал:
— Я не поскуплюсь. Наличными плачу. Сколько скажешь, столько и дам, — погладил рыжую шевелюру.
«Мех на шапку хочет купить! — догадался я. — Наивный человек».
— Я сам без шапки хожу.
Кривоносый забегал глазками, крикнул официантке:
— Пилис, еще полдюжины, мадмузель! — улыбнулся и нараспев продекламировал:
Я опешил. Кривоносый, сдув пену, ухарски подмигнул:
— Леонид Мартынов, — хлебнул пивка, подался ко мне, зашептал. — Только разве же в магазине купишь килограмм радия? Или плутония полкило? А я бы купил. Продайте, а?
— Что? — вскочил я.
— Да ведь понимаю, понимаю, — цепко схватил он меня потной пятерней и усадил на место. — Понимаю, что сопряжено… Но я наличными плачу, могу долларами, могу иенами.
Я обалдел. Пивной бар вдруг показался мне кораблем, окутанным туманом, а люди матросами, которых швыряет качка. Самого кривоносого видно не было, и лишь его бараньи глаза горели в тумане, то помаргивая далекими звездами, то наплывая и вращаясь фантастическими вагранками.
В руке у меня каким-то чудом оказался свежий бокал пива. Холодок потного стекла отрезвил. Туман опять стал табачным дымом, матросы подвыпившими мужчинами, а кривоносый, предлагающий у меня, работника «Кожпушсырье», купить за доллары килограмм радия, обыкновенным сумасшедшим.
«Может укусить», — с отчаянием подумал я и зачем-то жалобно стал оправдываться:
— Мы радием не торгуем. Мы вообще ничем не торгуем, потому как наша контора видимость одна.
— Вот именно, видимость, именно! — засуетился кривоносый, стал подталкивать мне новую кружку пива. — Как только вы пропуска ввели, так я сразу и понял! О! У меня, доннер веттер, нюх! — и сильно потянул кривым носом воздух. — Пейте, мон шер ами, пейте.
— Шкуры мы заготавливали раньше, — вяло пояснил я. — А теперь сами без шапок ходим. Уже месяц нам никто ничего не сдает.
— А пропуска, пропуска зачем? — погрозил мне грязным пальцем кривоносый.
— Да черт его знает зачем! — в сердцах воскликнул я.
Кривоносый еще раз погрозил мне пальцем, посыпал чудными словами: компьютеры, диоды, триоды, хромосомы, кадмиевые стержни, стронций-90.
Я опьянел от пива и совершенно обалдел от этих слов. Но, вспомнив, что с сумасшедшим лучше не спорить, кивал головою и говорил: «Шапок нету, а это есть. Это можем».
Кривоносый страшно обрадовался, заказал еще, как он выразился, дюжину эля. Поняв, что он не кусается, я стал пить дармовое пиво и где-то на шестнадцатой кружке мы с ним познакомились.
— Ты Петров! — крикнул я.
— Петрофф! — воскликнул радостно кривоносый, но потом зачем-то достал паспорт, посмотрел в него, вскочил испуганно. — Нет, я Иванофф!
«Симпатяга», — тепло подумал я и выпил с ним на брудершафт…
Провожал я его в гостиницу темной ночью, и Иванов зачем-то кричал прохожим: «Хальт! Ахтунг! Мерси! Каррамба!»
— Ты мне, мон шер, завтра разовый закажи. — крикнул Иванов. — Я приду.
— Закажу, закажу, — бормотал я, а сам думал: «Шиш тебе, а не разовый. Не хватало у нас еще сумасшедших».
Утром я, морщась от головной боли, пришел на работу.
Свой пропуск, конечно, забыл. Проспорив полчаса с непреклонным дядей Васей, я еще полчаса звонил по телефону, заказывал разовый, а когда поднялся к себе, был вызван к директору.
— Безобразие! — сказал директор. — Вас ищут люди, а вы опаздываете на целый час.
— Какие люди? — удивился я.
— Петров, — сказал директор, но покосившись на настольный календарь, где он записывал фамилии и телефоны, поправился. — То есть Иванов.
У меня упало сердце.
— Мне пришлось самому заказать для него пропуск, хотя он не ко мне пришел, — нажал директор, — а к вам. Вот его портфель.
В углу кабинета стоял толстый кожаный портфель иностранного производства.
— А сам он пошел искать вас. Безобразие!
Я кинулся по кабинетам, боясь, что сумасшедший кривоносый Иванов может натворить бог знает что.
Его нигде не было.
Потрусил вниз, к дяде Васе.
— Иванов? — важно спросил дядя Вася, надел очки и стащил с металлической иглы пропуск. — Ушел.
— Как ушел?
— Да так. Документ отмечен. Вот подпись самого.
Я посмотрел и похолодел.
— Подпись поддельная, дядя Вася!
Шеф наш вместо подписи рисовал что-то похожее на паука, завернувшегося в паутину. Здесь же был явный намек на муху, упавшую в воду.
— Это еще неизвестно, — забеспокоился дядя Вася, подвинул поближе к животу кобуру и полез в карман за свистком.
— Да и как же он ушел без портфеля?
— А он сказал, что это подарок, — испугался дядя Вася и засвистел в свисток.
Подарок! Я всё понял.
Перепрыгивая через три ступеньки, я рванулся в кабинет шефа и, когда был уже у самой двери приемной, глухой взрыв потряс здание нашей конторы «Кожпушсырье».
Перепрыгнув через рухнувшую стенку приемной, шмыгнув мимо невредимой секретарши, я ринулся в полуразрушенный кабинет.
Тучи извести медленно оседали на пол. На опрокинутом столе сидел улыбающийся шеф и первое, что он крикнул мне, было:
— Я же говорил, что нас взорвут! И взорвали, — бодро вскочил, отряхнул пыль. — А вы говорили пропуска не нужны. Дудки! Убедились теперь? Жаль, что я поддался уговорам Загогуйкина. А ведь этот Петров, то есть Иванов, бомбу в портфеле принес! — крикнул в пролом застывшей у машинки секретарше. — Зосека. Напечатайте приказ: с сегодняшнего числа запрещается ходить на рабочее место с портфелями, папками, дамскими сумочками. Пусть они теперь попробуют нас взорвать.
И потер руки, радостно улыбаясь.
Дождавшись, пока подойдет очередь, посетитель просунул голову в окошко приемщицы и вежливо попросил:
— Посмотрите, пожалуйста, отремонтировали ли мою пишущую машинку?! Я пятый раз уже прихожу.
— Знаю, — равнодушно ответила приемщица. — Но она еще не готова. Мастер в отгулах. Сделаем в самое ближайшее время.
— Это я уже слышал! — в сердцах сказал посетитель. — Безобразие какое-то! Я буду писать в вышестоящую инстанцию. Дайте мне жалобную книгу!
Приемщица вытащила из ящика стола пухлую книгу и устало осведомилась:
— На что будете жаловаться? Длительное исполнение заказа с грубостью мастера?
— Без грубости, — с раздражением сказал мужчина, — но с хамским равнодушием. И некачественной работой. Я у вас второй раз подряд ее ремонтирую.
— Запишите свой адрес для нашего ответа и поставьте номер семнадцать.
— А для чего номер? — удивился посетитель.
— Для экономии бумаги, — пояснила приемщица. — Жалобы пишут многие, а бумага, идущая на изготовление книг, — фондируемая. А так как жалобы особым разнообразием не отличаются, мы выработали образцы типовых претензий. И теперь, вместо исписываемых страниц, достаточно поставить соответствующий номер. Претензии, подобные вашим, зарегистрированы у нас под номером семнадцать.
— Вот это да! — удивился посетитель. — Но лучше бы вы экономили наши нервы и время, которые мы тратим на ожидание заказа. Кстати, а когда я получу ответ на свою жалобу?
— Через неделю, — сказала приемщица, мельком взглянув на календарь. — А содержание могу сообщить хоть сейчас…
— Ну, ну, скажите, — нетерпеливо потребовал посетитель.
— Номер пять, — не глядя на него, сказала приемщица. — Типовых ответов у нас заготовлено гораздо меньше. Так что, ждите. Следующий!
— Постойте, постойте, — забеспокоился посетитель. — А что там сказано, в вашем пятом ответе?
— При проверке факты подтвердились, — затараторила приемщица. — Мастеру Стрелочникову строго указано. Ваш заказ будет выполнен в ближайшее время.
— А если не будет? — поинтересовался посетитель.
— Тогда вы можете написать на нас повторную жалобу под номером девятнадцать, а мы вам сразу дадим ответ под номером восемь…
— Ах, так вот как вы пытаетесь от меня отделаться?! — зловеще протянул мужчина. И, заглянув через плечо приемщицы в образцы ответов, добавил: — Я тогда запишу вам двадцать второй номер!
— А я девятый.
— Девятый?! — изумился посетитель. — Да это же чистая отписка. Я немедленно отвечу двадцать пятым…
— Заберите свой десятый и уходите, — занервничала приемщица.
— А двадцать восьмой не хотите вместо этого? — войдя в азарт, засмеялся посетитель. — И нате вам вдобавок тридцатый! Будете знать теперь…
Приемщица вскочила с места, уничтожающим взглядом посмотрела на распаленного посетителя и, пренебрежительно улыбаясь, сказала:
— Плевала я на тебя!
— Как это, плевала? — поперхнулся от неожиданности мужчина. — Вы на рабочем месте и извольте вести себя, как подобает.
— А я теперь здесь не работаю, — злорадно сообщила приемщица, торопливо укладывая маникюрный набор в сумочку. — После вашего тридцатого следует наш двенадцатый. А он гласит, что приемщица заказов уволена. Меры приняты, так сказать. Так что, ариведерче!
Торжествующе помахивая сумочкой, приемщица уходит. Забыв закрыть рот, мужчина остолбенело смотрит ей вслед…
Из этого состояния его выводит парень в спортивном костюме, до этого с нетерпением ожидавший конца их перепалки.
— А номера верные? — спросил он, дернув мужчину за рукав.
Тот некоторое время непонимающе смотрел на парня, а затем подавленно подтвердил:
— Конечно! Я ошибиться не мог…
— Ну, я тогда и запишу их в карточки «Спортлото», — окончательно решил парень. — Здесь их ка два варианта хватит. Если выиграю — деньги пополам. Вы себе новую машинку купите, а я фотоаппарат. Те, что мы сдали, я чувствую и до пенсии не получить. Ведь этих номеров для ответа на жалобы у них хватит и не только на ближайшее время… А у меня система верная! Не первый раз таким образом в «Спортлото» выигрываю.
Начальник строительного управления Бодров, оставив у себя после планерки главного инженера Реутова и механика Фомина, сказал:
— Есть предложение…
— Нет возражений, — поспешно ответил Фомин, довольно потирая руки. — Тем более, что скоро два часа стукнет.
— И у меня голова после вчерашнего раскалывается, — поддакнул Реутов. — И вообще, сколько можно работать?! Надо бы и отдохнуть…
— Тогда едем, — подвел итог разговора начальник.
Отдав строгие распоряжения подчиненным, троица солидно уселась в «Волгу».
— В трест! — громко скомандовал водителю Бодров и, как только машина отъехала, добавил: — …столовых и ресторанов.
Водитель понимающе кивнул. Через десять минут он привычно остановил «Волгу» возле магазина, торгующего от центрального ресторана. Фомин вышел с пустым портфелем. Вернулся он — с полным.
— На природу! — с чувством воскликнул начальник.
Вскоре его подчиненные разрезали хлеб и колбасу на зеленой траве. Сам Бодров осторожно открыл перочинным ножом банки с консервами.
Кончив резать колбасу, механик раскупорил первую бутылку и, с нетерпением дождавшись от начальника традиционного: «Дай бог не в последний раз», быстро опрокинул в себя содержимое стакана… Лицо его моментально побагровело, глаза стали вылезать из орбит.
Начальник и главный инженер, которые даже не успели пригубить из своих стаканов, испуганно выдохнули:
— Спирт, что ли?
Не дождавшись ответа, главный инженер стал стучать по спине Фомина, а начальник — махать перед его лицом сложенной газетой. Механик немного пришел в себя и, едва раздвигая губы, прошептал:
— Вода.
— Да ты что?! — изумился начальник. Но, понюхав стакан, подтвердил: — Точно, вода!
Наступило гробовое молчание. Главный инженер брезгливо пнул пустую бутылку в сторону… Первым пришел в себя начальник.
— Ну ладно, чего в жизни не бывает, — стал он успокаивать расстроенных собутыльников. — Брак же не только у строителей водится.
Но когда механик открыл вторую бутылку и в ней тоже оказалась вода, начальник рассвирепел.
— Безобразие! — крикнул он, оглядывая закуску. — Черт знает что! Только собрались культурно отдохнуть, развеяться от работы, а тут тебе на… А ну, поехали в магазин!
Оставив закуску на траве, троица вновь уселась в автомобиль, который помчался по обратному маршруту.
Первым в магазин вошел Бодров.
— Вызовите нам заведующую. — потребовал он у продавщицы. — Пусть вернет нам деньги.
— Слушаю вас, — спокойно сказала подошедшая заведующая.
— В вашем магазине в водочных бутылках вода продается! — гневно сообщил ей Бодров.
— А вы откуда знаете? — поинтересовалась та.
— Как откуда?! — хором возмутилась троица. — Сами только сейчас попробовали.
— Ну тогда все правильно, денег вам не положено.
— Как это, не положено?! — поперхнулся от злости Бодров. — Да вы знаете, с кем разговариваете? Да я, да мы…
— Не надо зря волноваться, — успокоила его заведующая. — Водку вы пытались пить в рабочее время, а у нас есть указание отпускать таким лицам воду. Если вас это не устраивает, можете позвонить городскому начальству. Дать телефон?
— Звонить не будем, — заикаясь, попятился к двери Бодров.
— И куда же пойдут наши гро́ши? — угрюмо поинтересовался с порога механик.
— В общество трезвости, в качестве взносов, — сказала продавщица, протягивая марки и членские билеты. — Здесь на всех троих. Так что, поздравляю вас!
В одном учреждении работал начальником Авторитет. Был он важным, солидным, непререкаемым. Но как-то раз Авторитет пошатнулся и сел в лужу.
В тот же день все сотрудники учреждения знали, что Авторитет подмоченный… Он попытался оправдаться, — мол, случайно поскользнулся, но ему в ответ лишь сочувственно кивали, а верить — не верили. По всем этажам пробежал учрежденческий Слух, рассказывая по секрету, что Авторитет-то — неоправданный и сомнительный… Мол, если сейчас пошатнулся, значит, и раньше был неустойчивым.
Авторитет с того дня словно подорвался: с первого взгляда становилось ясно, что он нездоров. Раньше он казался большим, даже огромным, а теперь все увидели, какой в общем-то Авторитет невысокий и потрепанный.
Сама собой напрашивалась мысль: а не был ли прежде Авторитет просто дутым?..
Прошло еще немного времени, и какой-то совсем молодой специалист, проработавший в учреждении без году неделю, закричал во весь голос:
— А ведь Авторитет-то — голый!
В одном маленьком, самом обычном городишке, жили сестры Будни — целая семья. Сколько их было всего, я не помню, да и вряд ли это вообще кто-нибудь знает. Да и рассказ мой не о самих сестрах, а о том, как по-разному относились к ним горожане.
В самом обычном доме, на одном этаже, жили две пишущие машинки. Дребезжащая — черного лака, с золотыми буквами, принадлежала начинающей поэтессе. Бойкая — с модно завитым электрическим шнуром, весьма современная особа, — молодому журналисту из местной газеты.
Машинки были отделены друг от друга только тонкой гипсолитовой перегородкой, и поэтому каждая слышала, что выстукивала другая:
— Будни — печальные, тусклые, бледные… — дребезжала машинка начинающей поэтессы.
— Будни грандиозные, праздничные, полные пафоса… — скороговоркой выпаливала машинка начинающего журналиста.
Иногда машинки ломались. Специальной мастерской в городишке не было, и в таких случаях приходил сосед журналиста и поэтессы — старый слесарь, мастер на все руки. Он по-свойски похлопывал машинки по бокам, доставал отвертку и снисходительно посмеивался: «Ну, что, достукались?»
Вообще-то машинки своим стуком, особенно о сестрах — ему порядком досаждали, но человек он был добрый и отходчивый. И к тому же точно знал: Будни самые обычные, какими им положено быть, — рабочие и трудовые.
Великое дело — спорт!
Но в занятиях спортом нужна, мера, а главное — строгий спортивный режим. Иначе…
Мастер спорта по каратэ Стасюлевич был спортсменом в полном смысле слова. Он один мог запросто управиться с пятью преступниками, вооруженными ножами. И очень переживал, что еще не достиг таких высот в каратэ, чтобы совладать с шестеркой.
Каратист получил в городе признание. А после того как он выиграл чемпионат области и вскоре задержал троих рецидивистов при ножах, его подвиг получил отражение в местной газете.
По этому поводу маэстро посетил бар. Домой из бара он возвращался поздно вечером в приподнятом состоянии духа. И, вдруг заметил в кустах подозрительную фигуру. Заведя руку за спину, занес железяку некто с уголовным обличьем: стриженный наголо, с тяжелой нижней челюстью. Реакция мастера была мгновенной. Натренированное тело напряглось, и в немыслимом, головокружительном прыжке Стасюлевич нанес ночному татю удар ногой в область солнечного сплетения…
…Под утро ошеломленным взорам ранних прохожих предстала удивительная картина…
На клумбе с рододендронами лежала статуя дискобола.
Что такое наш городской общественный транспорт — дело известное. У кого локти лучше подвешены — тот и влез.
Ну, что касается молодого фрезеровщика с нашего завода Феди Петрухина, то его в этом обвинить было никак нельзя. Женщинам и детям он всегда дорогу уступал, и через это сам частенько на остановках застревал и на работу опаздывал. Не намного — на несколько минут. Никаких неприятных осложнений до поры до времени из-за этого у него не было, разве, иной раз мастер пожурит слегка. Поскольку парень он был старательный, дело знал и любил…
Вот и в тот достопамятный день Федя опоздал на 15 минут к началу смены… Только вдруг видит наш Петрухин: мать честная! — у проходной народу — тьма-тьмущая.
— Неужто все опоздавшие? — удивился Федя. Но тут же сам устыдился подобному предположению, ибо заметил на рукавах людей красные повязки. — Кажись, влип, — понял Федя, и у него неприятно засосало под ложечкой.
…Руководитель рейдовой бригады — заместитель председателя профкома завода — стыдил Федю долго и старательно. Говорил о рабочей чести, о совести, о долге… Оказалось, что как раз накануне коллектив подхватил очередной почин «Ни одного прогульщика рядом!» И надо же было такому случиться, что Федю угораздило оказаться первым опоздавшим. Что называется — угодил!
Федя краснел и отмалчивался, хотя на душе у него скребли кошки. Затем ему пришлось давать письменное объяснение о причинах опоздания. Все это заняло не менее получаса.
…У дверей родного цеха Федю, как дорогого гостя, встретила аж целая делегация в составе всех тридцати трех богатырей — народных контролеров. В роли их дядьки выступал сам начальник цеха Черноморов…
Беседа начальника с нарушителем трудовой дисциплины заняла минут сорок. Федин мастер был менее многословен, — он уложился всего в пятнадцать… Затем еще с полчаса Федю фотографировали для цехового «Комсомольского прожектора». Потом Петрухин целый час стоял в очереди на заточку фрез.
Все оставшееся до обеденного перерыва время Федю прорабатывали на совете бригады. За ним закрепили в качестве наставника старика Федотыча. Тот за всю свою сознательную трудовую жизнь ни разу не опоздал, ибо жил неподалеку от завода и на работу ходил пешком.
После перерыва Федя больше часа потратил, пока дозвался слесаря-наладчика: отремонтировать забарахливший станок. А тут как раз начался внутрисменный простой. Воспользовавшись этим, цеховая общественность собралась на летучее заседание товарищеского суда. Обвиняемый Ф. Петрухин в течение двух часов изнывал от угрызений совести, слушая обличения товарищей. Он чувствовал, что подкачал, не оправдал, подвел… И уже готов был внутренне согласиться с мнением общественного обвинителя, требовавшего изгнать разгильдяя…
Однако гуманность возобладала, и было решено не отлучать потенциального правонарушителя от коллектива, а вместо этого лишить премии и перенести отпуск на зиму, на декабрь месяц. Кстати, с тех пор Федю так и прозвали: «декабристом»…
После заседания суда Федя впервые в своей жизни закурил. Остаток рабочего дня новоявленный курильщик провел в курилке. Дело в том, что смежники не обеспечивали фрезеровщиков заготовками…
Там, в курилке, Федю и зарисовал для спецвыпуска «Боевого листка» заводской карикатурист. На рисунке — нарушитель был изображен развратно развалившимся якобы в мягком кресле, с якобы гигантской сигарой в слюнявых губах…
…На следующий день, по совету Федотыча, Федя встал чуть свет и отправился на работу пешком через весь город. Несмотря на это он вновь опоздал на 15 минут, так как помогал перейти через улицу слепому, а потом провожал до школы заблудившуюся первоклассницу.
Федя с трепетом приближался к заводской проходной… Однако на этот раз его никто не встретил и никто ни в чем не упрекнул. Оказывается, как раз на заводе был подхвачен другой почин: «Ни одного травмированного рядом!» и общественности было некогда заниматься опоздавшими. Она в это время как раз мурыжила электросварщика Огонькова, варившего с поднятым забралом…
Когда пришло время жениться, Федя заявил: «Свадьба должна быть с размахом, чтобы не хуже, чем у людей». Родители были согласны, и подготовка началась. Вино возили из райцентра, закуской запаслись на месте. Руководил всем дядя Филя, без которого не обходилась ни одна свадьба. Так как стадион был еще на ремонте, гулять решили на большой зеленой поляне.
Народу собралось видимо-невидимо. Пришли даже те, кого не приглашали. Правление подарило молодым новенький дом, друзья — мотоцикл с коляской. Остальные подарки легко разместились в небольшом амбаре. Свадьба удалась на славу. Все было ярко и празднично. Пили за молодых, за пожилых и просто так. Жених не отходил от невесты ни на шаг, и его большая, настоящая любовь была у всех на виду.
Первые три дня все шло по плану. Затем горячие головы со стороны жениха остановили туристский поезд и упросили пассажиров принять участие в торжестве. Пир продолжался с новой силой. Дядя Филя записал на магнитофон крики «Горько!» и включил его на полную мощность. Невеста не выдержала и зарыдала: целоваться уже не хотелось. Жених не знал, что ему делать, и на всякий случай погрозил родному дяде кулаком. «Айда купаться!» — закричал вдруг дядя Филя, и все двинулись к реке. Когда разгоряченные гости кинулись в воду, река вышла из берегов и размыла железнодорожную насыпь. Через два дня приехала ремонтная бригада, и бо́льшую часть туристов удалось отправить домой.
Вскоре обнаружились первые признаки нарушения экологического равновесия в данном районе. Во время танцев трава на поляне была уничтожена, и началась пыльная буря. Пение прекратилось, и все услышали давно не доенных коров. Дядя Филя предложил выпить налитое и объявил маленький перерыв.
Когда буря утихла, невесты на месте не оказалось. Чтобы избежать ненужных разговоров, дядя Филя усадил рядом с женихом молоденькую секретаршу. Отдаленное сходство с невестой у нее было, а большего пока и не требовалось. Жених не возражал. Через некоторое время появилась невеста. «Горько!» — крикнул кто-то из проснувшихся. Невеста ускорила шаг и увидела, как ее Федя тянется к какой-то девице. «Изменник!» — закричала невеста и покинула свадьбу. Гости стали расходиться, недогуляв до намеченного срока. Жениха окружили близкие, чтобы решить, как ему жить дальше. Феде ничего не хотелось решать. Он хотел тишины, ласки, уюта. Об этом он мечтал те три недели, что был знаком с невестой. Но близкие желали ему только добра, поэтому новую свадьбу назначили через месяц. «Такую свадьбу организуем, что век не забудешь!» — пообещал дядя Филя и пошел собирать стаканы.
Долгожданный ордер Егоркину вручили 31 декабря. «Вселяться нужно сегодня, — предупредили его. — Дом сдается под ключ». Не задавая лишних вопросов, Егоркин помчался смотреть новую квартиру.
Приехал он еще засветло. Во дворе стояли машины, суетились люди. Узнав о порядке вселения, он поднялся на свой этаж. Дверь в его квартиру оказалась открытой, в прихожей строители прибивали плинтус.
— Принимай квартиру, хозяин, — сказал один из них, переставая стучать. — Где что не так, мигом исправим.
Егоркин стал осматривать квартиру. На дверях не было ручек, на балконе — перил. На кухне вместо крана из трубы торчала деревяшка. Выслушав его замечания, Володя и Петрович — так звали строителей — сразу же приступили к работе. А Егоркин продолжал осмотр. Недоделки встречались на каждом шагу. Зато ванна, раковины и газовая плита были на месте. Это его очень обрадовало.
— А может, завтра доделаете? — предложил он строителям.
— Завтра нельзя, — ответил Петрович. — Дом надо сдать в этом году. Поэтому нужна твоя помощь.
Егоркин стал активно им помогать. Он пилил, строгал, резал. Бегал за инструментом. Вскоре ему стало жарко. Он решил забить гвоздь, чтобы повесить пальто. После второго удара часть стены с грохотом вывалилась. На шум прибежали строители и увидели большую дыру, а рядом — испуганного хозяина.
— Пустяки, — успокоил его Петрович. — Сейчас заделаем. Беги вниз за водой, а мы с Володей поищем все остальное.
«Трудно быть строителем, — думал Егоркин, поднимаясь с ведром на девятый этаж. — Столько нужно уметь… А ребята хорошие. Новый год на носу, а они и не думают уходить».
Новый сосед, которому Егоркин помогал навешивать дверь, пригласил всех отметить вселение. Разговорились. Оказалось: душевные люди. И в этих недоделках почти не виноваты. Тоже борются за качество. Даже новый почин выдвинули. Только не все от них зависит. Ведь сколько строим! Разве за всем уследишь?
— А что, переходи к нам, — неожиданно предложил Петрович, — опыт у тебя теперь есть. Будем вместе нести людям радость.
— Подумать надо, — ответил Егоркин, не желая никого обидеть своим отказом.
Прощались очень тепло, обещая друг другу встретиться в новом году.
— Чуть не забыл! — воскликнул вдруг Петрович. — Распишись вот здесь, что все нормально.
Егоркин расписался.
— Вот тебе ключ! — торжественно произнес Петрович.
— А вот замок! — весело добавил Володя, доставая из сумки сверток.
До Нового года оставалось два часа. Надо было спешить.
Не жалуюсь: и я имел друзей.
Почтительное обращение к старшему мужчине.