— Юленька! Юленька, да что ж такое, деется-то!

Чей-то голос пробивался, и, похоже, что звали именно меня. Женский голос доносился, как будто сквозь вату. Я подумала, что после такого удара, у меня, наверное, вся голова перебинтована. Попробовала подвигать пальцами, сначала на руке, потом на ноге.

Слава Богу, пальцы двигались, значит, позвоночник цел. Вот только что-то бок болит…Попыталась вздохнуть, и сразу почувствовала боль с левой стороны. Вроде бы на сердце я никогда не жаловалась. Может, рёбра поломала?

— Юленька! Жива! Юленька!..Ох-ох, не могу тебя поднять! Погоди, погоди, сейчас Ваньку-истопника кликну!

Ваньку-истопника? Бред какой-то.

Я попыталась открыть глаза, сначала всё было мутное, но потом мне удалось разглядеть, что я нахожусь в странном помещении с непривычно высокими потолками. Света не хватало, и для больницы это было необычно, а может это у меня в глазах темно?

Постепенно зрение будто бы настроилось, и взгляд зацепился, за то, что на потолке была лепнина.

С каких это пор в больницах стали делать потолки с лепниной? В горле пересохло. Вскоре послышался топот, и перед глазами моими возникли старые, огромные, чудовищно грязные сапожищи. Господи, кто же его пустил в больницу в таких сапогах? И почему я на полу?

Вскоре я почувствовала, как чьи-то руки обхватили меня под спиной. Меня обдало запахом кислой квашеной капусты вперемешку с чесноком, но я даже не успела поморщиться, как меня резко подняли.

— Кудыть? — раздался хриплый, словно простуженный голос

— Да вот куда ж… Вот на кроватку барыню клади! — Снова раздался женский голос, а у меня перед глазами всё закружилось.

Я не понимала, где нахожусь, кто вокруг меня, и, когда меня наконец пристроили на кровать, по мне так, слишком мягкую, как для больницы, так и для моего дома, и приподняли, подложив под спину подушки, я наконец смогла осмотреться.

А увидев то, что меня окружало, я снова закрыла глаза. Такого не может быть.

— Юленька! Юленька! Тебе что, плохо, родная? Родненькая, что с тобой? — Пожилая женщина продолжала причитать, и я решила, что надо бы её рассмотреть. Открыла глаза и увидела полную, с круглыми гладкими щеками женщину лет пятидесяти в длинном пышном платье. Волосы убраны в пучок, сверху на голове, что-то вроде чепчика.

— Вы кто? — спросила я.

Неизвестно откуда в руках женщины появился платок. Она поднесла его к совершенно сухим глазам.

— Ох, Юленька! Да что ж это такое! Это же я, Пелагея Семеновна, тётушка твоя!

У меня в жизни не было тётушки по имени Пелагея, я вообще круглая сирота. Я выдохнула, снова закрыла глаза, досчитала до десяти, снова открыла и огляделась. Ничего принципиально не изменилось.

Вокруг меня была музейного вида богатая обстановка. Высоченные потолки с лепниной, кровать, слава Богу без балдахина, высокие окна, в которые падал дневной свет. Окна были застеклённые, и меня почему-то это обрадовало.

И во всё это великолепие вполне себе вписывалась Пелагея Семёновна в своём наряде. Вот только всё это вместе не вписывалось в моё представление о том, где я жила.

— Юленька, как ты? — снова спросила Пелагея Семёновна.

Я решила, что не стоит пока расстраивать её сообщением о том, что я, по всей видимости, не та Юленька, о которой она так убивается, и сообщила:

— Да вроде хорошо, тётушка.

На лице Пелагеи Андреевны сразу расцвела улыбка.

— Ой, Юленька! Как же ты меня напугала! Что ты так близко к сердечку-то своему всё принимаешь?

— А что случилось-то, тётушка? Я ведь совсем ничего не помню, — решила я закрепить успех.

Тётка опять откуда-то достала белый платок, приложила к лицу.

— Ой, дитятко, горюшко ты моё… Может, оно и к лучшему, что не помнишь. А то ведь, вон как распереживалась, ажно дух почти испустила. Хорошо, я приехала, а то так бы и лежала бы на полу, застудилась бы.

Картина примерно начала вырисовываться, хотя пока и непонятно было, кто я, и почему «дух испустила» и где именно нахожусь. Свидетельством о том, что «сбылась детская мечта» попасть в другой мир, служил весь этот музейный интерьер, а о путешествии в другой мир мы с моей подругой Ленкой мечтали лет двадцать назад, сидя в библиотеке детского дома в Выксе, что в Нижегородской области.

А ещё мне стало предельно ясно, что до Нижнего Новгорода я не доехала.

«Эх, Ленка расстроится, — подумала я. — Никогда её день рождения не пропускала, всегда заранее брала билет на поезд, чтобы спокойно добраться, без машины, чтобы посидеть, по бокальчику за здоровье и поболтать.»

Мы с Ленкой выросли в одном детском доме. У меня фамилия Сиротина, у неё — Незнамова. Такие фамилии в доме малютки придумывали тем, кого не знали, как записать. Вот мы с ней вдвоём, Сиротина да Незнамова, с самых малых лет вместе. Ленка так и осталась в Нижнем Новгороде, где был наш детский дом, а я перебралась в Москву.

Жизнь в Нижнем Новгороде мне казалась медленной, не хватало драйва, и я уехала, сначала поступила в текстильный колледж, и то, потому что у них общежитие было, а потом, так меня затянуло, что я пошла учится дальше, и закончила факультет проектирования текстильных тканей, на вечернем, и это стало делом, которое неожиданно стало мне приносить доход.

Дизайны моих тканей теперь почти на всех текстильных фабриках, потому что я не просто дизайн делала, я технологическую карту целиком разрабатывала. И теперь в мои тридцать с хвостиком у меня своё дизайнерское бюро.

Работы было много, времени ни на что не хватало, но вот Ленкин день рождения, я никогда не пропускала.

А тут, встреча за встречей, на поезд опоздала. Думаю, ну что там ехать-то, четыре-пять часов, дождя вроде не обещали, прыгнула в машину, и поехала. А ведь правду говорят, что как бы аккуратно ты машину ни водил, дорога, такое дело, что дурак всегда найдётся.

Вот и на меня нашёлся. Дождь пошёл, я скорость сбросила, а фура, которая позади ехала, да с горочки-то неслась, нет, и сначала был удар, а потом вынесло меня на встречку. А там ещё фура, помню только свет фар, удар, машину закружило, и боль, такая резкая… а потом темнота, и вот это вот. «Юленька! Юленька!»

И я здесь.

Кто в наше время книги про попаданок не читал? Очень хотелось впасть истерику, но понимала, что пока рано, надо разобраться. Я всегда такая была, ещё Ленка говорила: «Вот, Юль, ничем тебя из колеи не выбьешь». Вот и сейчас, надо бы выяснить, что же случилось с Юленькой.

— Тётушка, давай, может, чаю попьём?

— О! Вот это дело! Только чего же это чай, уже и обедать пора, я же к тебе на обед приехала!

Я поняла, что тётка, любительница — вот так вот нагрянуть на обед.

— Прикажи, тётушка, пусть подают обед, — сказала я, поскольку сама пока не понимала, кому и что тут надо приказывать.

Тётушка убежала из комнаты, а я попробовала встать, и обратила внимание, что на мне тоже было старинное платье, вернее старинного покроя, потому что материал был явно новый, дорогой.

Подошла к туалетному столику, деревянный, я бы назвала винтажный, трельяж, с зеркалом, и зеркало, конечно не идеальное, но приличное, в нём отразилась невысокая, несколько бледная брюнетка с глубоким взглядом серых глаз.

Я попыталась найти привычные черты, но кроме глаз, серых, как у меня, не было ничего знакомого. Носик аккуратный, маленький. А у меня был такой крупный нос… Мне ещё в институте одна барышня из «барби», как я их про себя называла, всё говорила: «Ой, я бы на твоём месте сделала пластическую операцию, чем с таким носом ходить!»

На что мне всегда хотелось ответить, что я бы на её месте сделала операцию по замене мозга, но таких, к сожалению, не делают.

Мне мой нос нравился, да и с мужчинами у меня, в общем-то, проблем не было. Вот только не нравился мне никто достаточно сильно, чтобы судьбу связать, да и времени не было.

Взгляд упал на красивую карточку, лежащую на туалетном столике. Написано было с завитушками, кое-где лишние буковки приписаны, но прочесть можно. Уже радовало то, что, во-первых, мы с тёткой говорим по-русски, а, во-вторых, местная Юленька умеет читать.

Это было приглашение на помолвку некоего Вадизара Пореченского с Доброславой Северской. Написано, что ждут гостей в фойе Императорского театра.

«Ничего себе, — подумала я, — помолвки в Императорском театре празднуют!»

Тут дверь распахнулась и вошла тётушка.

— Ой, Юленька, брось ты, брось эту карточку!

Подошла, выхватила из рук, прижала к груди.

— Да я нормально уже, тётушка…

И вдруг в голову как гвоздь забили, такая резкая боль, даже в глазах потемнело, я схватилась за голову, меня зашатало.

— Тётушка, помоги!

Тётка, хоть и немолодая, но оказалась сильной, довела меня до кровати. Я рухнула, и, как перед глазами замелькали «кадры в ускоренной киносъёмки», как «посыпались» картинки. Хотела закричать, но стиснула зубы, незачем пугать пожилую женщину.

Вот Юля в белом свадебном платье под руку с высоким, слегка полным мужчиной, волосы у него тёмные, но с сединой, пара заходит в церковь. Корону венчальную держат над головой, идёт обряд. Я вместе с Юленькой чувствую страх, она боится его, муж, фабрикант Лавр Завадский.

Потом снова храм, Я как будто бы вижу со стороны, но в то же время чувствую всё- то же, что и Юленька. Она хрупкая, в чёрном платье с чёрной вуалью. Мужчина уже лежит в гробу, Юленька искренне плачет, пусть и не любила, но привыкла.

Люди подходят произносят соболезнования, и, вдруг ощутила страх, к Юленьке подошёл высокий, я таких и не видела никогда красавцев, как с картинки, не юноша, лет тридцать пять, голос глубокий, пробирает до дрожи.

Тоже произнёс слова соболезнования, Юленька глаза подняла, и мы с ней вместе и зависли, глаза у мужчины были синие, а зрачок вертикальный. И понимание пришло, князь Велимир Северский, глава службы безопасности империи. И почему-то я знала, что вертикальный зрачок для князя Северского, это нормально.

Обед мне понравился, можно сказать, не зря тётка на обеды сюда ходила. Нет, конечно, десяти перемен блюд не было, но и закусочки, и супчик, и горячее, всё это было на столе, и всё вкусно, по-домашнему. Я-то в той жизни себе мало готовила, в основном всё бегом да на бегу.

А в последнее время вообще повадилась покупать готовые замороженные обеды, привозили на неделю, сунул в микроволновку, и вот тебе рацион. А тут… Я бы всё съела, но много в меня не уместилось.

Юленька не сказать, чтобы сильно худая была, но и не толстая, нормальная женская фигурка, рост небольшой, аккуратные изящные кисти рук, маленькая ножка, полная грудь, и довольно тонкая талия. Я, конечно, себя без платья ещё не видела, но по ощущениям, где надо всё кругленько.

Тётка за обедом говорила не умолкая. Я подумала, что вот надо же, какой полезный ресурс, всё про всех знает, похоже, этим тётушка и жила. Такого человека, как тётушка приглашать на обед одно удовольствие, особенно если интернета нет, и газет покупать не надо, она тебе сама всё расскажет про всех, да ещё то, что и в газетах не напишут. Вот только жалко, что тему про жениха Юленьки она всячески обходила. Ну, а я решила подступиться поаккуратнее.

Закусила пирожком и говорю:

— Тётушка, у меня всё ещё немного как в тумане, расскажи поподробнее, а то, как-то я до сегодняшнего дня словно в розовом киселе бродила, пока эту карточку с приглашением не увидела.

Тётка нахмурилась.

— Похоже, он тебя околдовал, дракон-то твой, такое разве что так можно объяснить.

— Как это околдовал? — Удивилась я.

— А вот так, — тётка снова заговорила уверенно, — это официально не можно про это говорить, но у драконов это… как их… куризма.

— Харизма? — переспросила я

— Ну да, — кивнула тётка, — я и говорю, куризма.

«Снова про драконов, — мне захотелось закатить глаза, — может я всё-таки в коме?»

А вслух не стала выяснять, решила перевести тему:

— Может, и так, тётушка, а кто такая Доброслава, на которой он женится?

— О! Это Доброслава Северская, племяшка она князя Велимира Северского.

И тут я вспомнила тот безотчётный страх, который охватил Юленьку, когда на похоронах к ней подошёл синеглазый князь Северский.

— А кто же он такой? Я про него только и помню, что на похоронах он был у супруга моего.

— Да, Лавра Петровича все уважали, большой души … и капиталов был человек, а уж князя Северского все знают, он же второй человек после императора. Глава службы безопасности.

Тётка понизила голос и оглянулась, как будто сейчас из-за занавески вылезет этот самый князь Северский.

— Он ить, на кого взглянет, у всех душа сразу в пятки. А племяшку-то свою любит, говорят, приданое за ней пять миллионов даёт.

Я вдруг подумала, пять миллионов. Это много или мало? Мне показалось, что если он второй человек после императора, то пять миллионов звучит как-то несолидно.

— Тётушка, это много ли?

— Конечно много! У тебя-то до того, как Вадизар твой женихаться начал, тоже миллионы были. А теперь что?

— А что теперь? — мне стало интересно

— Сейчас пообедаем, пойдём в кабинет Лавра Петровича, посмотришь, во что твоё наследство превратилось. Уж я тебе говорила, что прощелыга он! А ты одно заладила — истинная, истинная… Тьфу, прости господи.

Тётка перекрестилась.

А мне надо было возвращать её в разговор.

— Тётушка, а кто мне приглашение на помолвку прислал?

— Да небось сам же и прислал, чтобы ты померла от горя, а ведь вчера только к тебе приходил с векселем, и ты ему этот вексель оплатить обещала, а сегодня вот карточку прислал.

— Что-то не помню я, чтобы я какой-то вексель оплачивала, — решила я усомниться.

— Ой, ты моя горемычная… Я же когда тебя замуж за Лавра Петровича Завадского выдавала…

Тётка опять достала платок, стала прикладывать к совершенно сухим глазам, причитая:

— …думала, всё, устроила судьбу твою, и тебя пристроила, да и меня на старости лет поддержишь. Ах, Лавр Петрович, какой был мужчина! И как тебя любил! И Париж, и куда вы там ещё ездили, и платья какие у тебя были…

Тётка шумно высморкалась, и уже не причитая, а бодрым голосом заявила:

— Жаль, жаль, жаль. Хорошие люди долго не живут.

Потом вздохнула и покосилась на лакея, стоявшего неподалёку.

— Может, нальют мне, Лавра-то помянуть? Для родной тётки рюмочку что ли жалко?

Мне вот совсем не жалко было, и я кивнула лакею.

Лакей, ни слова не говоря, наполнил рюмку. Тётка хлопнула её, снова шумно высморкалась, схватила со стола солёный огурчик и захрустела с видом человека, справившегося с тяжёлым горем.

После обеда пошли мы с ней в кабинет, который располагался тоже на втором этаже, рядом со столовой, и был сделан с большим вкусом, впрочем, как и всё в этом доме.

Стены кабинеты были отделаны деревом, в комбинации панелями из тёмно-бордового немного в ржавый оттенок камня, у меня даже зародилось подозрение, что это яшма, возле камина стояли кресла и диван из мягкой кожи, под ногами мягко пружинил ковёр, стол тоже был из дерева, большой, даже массивный, из красного дерева, цвет стола несколько контрастировал с тёмно-коричневым цветом деревянных панелей на стенах, но великолепно сочетался с цветом каменных вставок.

На столе стояла подставочка из малахита в золоте с чернильницей и пером.

— Вот, Юленька, гляди-ка, — тётка уверенно прошла к столу, открыла верхний ящик и достала кучу бумаг.

— Вот здесь всё, только я тебе тут не помощница, — тётка сморщилась, как будто что-то кислое съела, — читаю с трудом, считаю вообще никак, но ты можешь поверенного супруга твоего вызвать, он лучше всё расскажет.

В памяти всплыл пожилой сухощавый мужчина, Иван Андреевич Трухин.

— Да, тётушка, надо бы разобраться с бумагами, раз уж я пришла в себя. Вот только не помню, где Иван Андреевич принимает.

— Да зачем тебе принимает? Пошли Миколку за ним, он передаст записочку, и Иван Андреевич подъедет сам.

Как только тётка назвала имя, я сразу вспомнила, что Миколка это лакей.

Так и вышло. Часа через два приехал поверенный.

Тётку я мягко попросила отдохнуть в комнате, пока буду обсуждать бумаги, и предложила ей ромашкового чаю. Она с удовольствием согласилась и вскоре задремала на диване. Болтливость тётки, вещь замечательная, но знать о состоянии моих финансов раньше времени ей незачем.

Иван Андреевич сел напротив и сразу приступил к делу.

— Дела ваши, Юлия Павловна, весьма и весьма плохи, вексель, который вы мне вчера привезли, чтобы я его погасил, погасить невозможно, поскольку столько денег на вашем счету больше нет.

Я смотрела на поверенного, а в голове щёлкали цифры. Тётка мне говорила о каких-то миллионах… Я, то есть Юленька, полгода встречалась с этим драконом…, и денег нет?

— Помимо этого, — продолжил Иван Андреевич, — фабрика ваша заложена, и срок оплаты залога истекает через два месяца. Не заплатите, и фабрика Завадского уйдёт с молотка.

В голове начали формироваться варианты решений, и я подумала: ну так ведь дом у меня вроде большой. Можно продать, купить поменьше, и за фабрику рассчитаться, хотела было об этом сказать, но, как оказалось, это было ещё не всё.

— Дом ваш тоже заложен, — сообщил Иван Андреевич. — Дата выплаты через месяц.

— А загородное имение? — с надеждой спросила я.

— До имения вы не добрались, а то бы ситуация была ваша совсем страшная.

— То есть… наследство всё заложено? — я сглотнула, понимая, что вот оно, настоящее попадание.

— Получается, что так.

Я встала, подошла к столу, вытащила бумаги, которые мне показывала тётушка.

— А вот это что?

— Это погашенные векселя, — сообщил мне поверенный.

Я принялась вглядываться в суммы. Пять нулей, четыре нуля, три нуля, на каждом векселе суммы были разные, но имя всегда одно: Вадизар Пореченский.

— Это что же я получается за своего жениха платила?

— Получается, что так, Юлия Павловна. — ответил мне поверенный, и я бросила взгляд на мужчину, но в его тоне не было осуждения, лишь горькая беспристрастность.

Иван Андреевич опустил глаза.

— Да не опускайте взгляда, Иван Андреевич, я уже знаю, что он женится собрался, а долговых расписок я с него, конечно, не брала?

— Ни одной, ЮлияПавловна, — сразу как-то повеселев, ответил Иван Андреевич, и видимо углядев вопрос в моих глазах, добваил, — а эти векселя вам не предъявить, они же все погашены.

Вот это дела, подумала я. Как же Юленька-то умудрилась? А последний вексель, который погасить не удалось, был на десять тысяч, и выходит, что ещё вчера она штурмовала поверенного, чтобы тот его закрыл.

— Хорошо, что вы последний вексель не закрыли, — выдохнула я

— Так и нечем было, — вздохнул Иван Андреевич. — На вашем счету осталось полторы тысячи рублей.

Я поняла, что попала, вот прямо по-настоящему попала.

— Хорошо, Иван Андреевич, где я могу посмотреть документы по фабрике, что там с производством, что с доходами?

— Завтра всё привезу, и управляющего могу вызвать.

— Да, будьте добры, — сказала я, — и управляющего по фабрике обязательно вызовите, посмотрю, может, ещё всё можно спасти.

— Рад, что вы пришли в себя, Юлия Павловна. Будет очень жаль, если дело Лавра Петровича пойдёт с молотка.

Остаток вечера я пыталась перебирать векселя, но сил уже не было. Тётка проснулась, мы с ней поужинали, несмотря на то что я была разорена, поужинали тоже шикарно, не хуже, чем пообедали. Тётку я оставила ночевать, она так обрадовалась, что мне даже за Юленьку неловко стало: неужели она тётушку прогоняла?

И только я собралась ложиться спать, как в дверь постучали.

— Кто там? — спросила я, думая, что может тётке поболтать приспичило.

Вошла горничная и шёпотом произнесла:

— Там к вам… Лорд Вадизар Пореченский.

Не сказать, чтобы я испугалась, но вот некое трепетание в груди меня напрягло, и я даже слишком резко и поспешно воскликнула:

— Не пускать! Поздно уже!

— Вы же до этого говорили, — замямлила горничная и лицо её стало виноватым, — пускать в любое время дня и ночи…

Я подняла глаза, и увидела за спиной горничной фигуру золотоволосого красавца с наглой рожей.

— Юленька…

Раздался бархатный, густой баритон, юленькино сердце затрепетало, и, я почувствовала, как краска бросилась мне на щёки, дыхание участилось, то есть возникли все признаки возбуждения.

При этом я совершенно чётко отдавала себе отчёт, что это совершенно не моя реакция, мне вообще такое было не свойственно. Это была реакция Юленьки, я почувствовала себя вороной, с куском сыра, у которой «в зобу дыханье спёрло…». Вот у меня примерно так же.

И это меня испугало, потому что проявился когнитивный диссонанс, мозг видел того, кто совершенно безнравственно воспользовался доверчивостью женщины, по сути, обманул бабу. А тело моё пело, словно малиновка весной, и трепетало у меня внутри не только сердце, но и всё остальное.

Я вытянула руку вперёд, останавливая мужчину, который уже шагнул ко мне, распахивая объятия.

— Стойте, господин Пореченский.

Голос мой всё же дрогнул, но я успела остановить горничную, которая явно пыталась сбежать.

— Пелагею Семёновну позови, негоже мне с мужчиной вдвоём в комнате оставаться.

И тут же увидела мерзкую ухмылочку на красивой роже господина Пореченского, а взгляд мой случайно упал на его глаза. И дрожь возбуждения моментально сменилась другой дрожью, безотчётного страха человека, никогда такого прежде вживую не видевшего…

Глаза господина Пореченского не были синими, как у того темноволосого мужчины, которого я видела в воспоминаниях Юленьки на похоронах. Они были не очень приятного болотно-зелёного цвета, я такой не любила, но зрачок в них тоже был вертикальный.

Матерные слова я в жизни знала, но применять не любила. Всегда казалось, что это пачкает меня, ставит на один уровень с теми, у кого запас словарный невелик, но вот в данной ситуации мне очень захотелось применить это знание, но я сдержалась.

— Юленька… — снова произнёс дракон своим завораживающим голосом. — Зачем ты так со мной?

Наглый какой. У самого помолвка скоро, а он меня тут стыдить собирается.

— Господин Пореченский, я не понимаю ваших претензий. Я давеча, — даже не отдавала себе отчёт, что неосознанно использую речь и построение предложений, явно присущие Юленьке, — пригласительное на вашу помолвку получила и всю голову сломала, на какие средства мне теперь платье купить, чтобы в императорский театр пойти и лицом в грязь не ударить. Или вы решили долг вернуть?

Выражение лица господина Пореченского вдруг стало совершенно омерзительным.

— Ах, долг… Так вот как ты заговорила, Юленька? Это настолько мелочно с твоей стороны, подарки свои забирать.

— Подарки, господин Пореченский, можете оставить себе, а я желаю получить все те средства, что мною потрачены на погашение ваших векселей.

Я раньше думала, что человеческая наглость не знает предела. Но драконья наглость оказалась просто какого-то космического размера, потому что этот дракон, вместо того чтобы ответить на мой вопрос, заявил:

— Кстати, насчёт векселей, а ты погасила мой вексель, что я тебе вчера привёз?

Я даже дар речи потеряла, но быстро сообразила, что с таким рядом молчать нельзя, а то он мне сейчас в руки ещё один вексель всунет, вон уже и в карман полез.

— Не погасила! И не собираюсь! — И злость такая взяла, что я почти выкрикнула:

— Невесте своей отдайте, может, вам князь Северский погасит!

Он снова сделал шаг вперёд, и я уж было испугалась, что сейчас он меня придушит. Но у этого дракона была другая тактика, ещё один шаг, и он оказался совсем близко, обхватил меня своими ручищами и попытался поцеловать. Тело Юленьки затрепетало, но мой мозг быстро перехватил инициативу.

— Что вы себе позволяете?!

Я начала его отталкивать, но силы явно были не равны, он почти на полторы головы был меня выше. И тут вдруг раздался голос тётки:

— Ах ты ж прощелыга!

На следующий день ночные волнения немного отступили, потому как занялась я делами разорённой вдовы Завадской.

С утра приехал управляющий фабрики вместе с поверенным. Управляющий мне с первого взгляда показался весьма достойным человеком, всё рассказывал обстоятельно, со знанием дела. Как оказалось, от супруга Юленьке досталась шерстопрядильная фабрика, и это меня очень порадовало, потому что в ткацком деле я кое-что понимала.

И выглядел управляющий весьма солидно. Высокий, плотный, одет вроде и просто, но видно, что недёшево. И сапоги новые, рубаха белая, чистая, и костюм-тройка, добротный из шерстяной ткани, брюки с жилеткой, из кармана которой свисала серебристая цепочка, на которой видимо, были часы.

Волосы гладко прилизанные, тёмные, расчёсаны на прямой пробор, и, если бы не борода такая классическая, то лицо бы у управляющего было такое благостное, но борода придавала лицу важное выражение.

Фабрика располагалась неподалёку от столицы, примерно в двух часах пути, если на карете. Железная дорога тоже проходила мимо, но не все поезда там останавливались.

Тут же пришло воспоминание, что выезда у Юленьки уже не было, движимое имущество она распродала в первую очередь. Очень уж ей хотелось, чтобы жених не страдал, а особое страдание жениху причиняли непогашенные векселя.

Фабрика была прибыльная, и это радовало, но прибыль фабрики была не настолько большой, чтобы за месяц выкупить на неё закладную, а, чтобы так получилось, нужен был большой заказ.

Я ещё из прошлой жизни знала, что самые «жирные» заказы они не от частников, они от государства. И, хотя там прибыль на единицу продукции небольшая, но зато есть «экономия от масштаба», как я её называла. Масштаб такой, что и с копеечки хорошо заработать можно, и мне нужен был именно такой заказ.

Тем более что управляющий, Никифор Троицын, подтвердил, что, мощности на фабрике ещё есть, и, если понадобится, то и в два раза увеличить можно.

В процессе беседы я задавала вопросы и про технологический процесс, и про то, как происходит приёмка сырья, и про выпуск готовой продукции. К концу разговора Никифор, а вместе с ним и Иван Андреевич смотрели на меня совершенно изумлённо.

«Ой, похоже, что я увлеклась,» — пришла мысль, что не стоило так вот сразу себя выдавать. Но, где наша не пропадала? И лучшая защита, это «нападение», и я не стала ждать, пока меня спросят, сама первая спросила:

— Что, Никифор, вижу, удивлён?

— Да, сударыня… Простите, Юлия Павловна, не ожидал, что вы так неплохо в нашем деле разбираетесь.

«Неплохо? — подумала я, — да у меня колледж и институт лёгкой промышленности за плечами, и несколько лет работы на ткацком комбинате, и… неплохо?»

Но решила, что пусть лучше так, и произнесла:

— Ну что вы, я ещё учусь, но надеюсь, что с вашей помощью буду и дальше знания совершенствовать, — управляющий даже приосанился, а я ему снова вопрос, — А скажи-ка, Никифор, не знаешь ли ты про государственные заказы? Может, для армии что-нибудь размещается?

— Как не знать, в гильдию почитай через день езжу. — Никифор отчего-то смутился, но потом сказал, то, что его смущение объяснило, — простите, Юлия Павловна… Вы же не ездили, вот я и взял на себя смелость, на заседаниях вместо вас бывать.

— Молодец, — похвалила я управляющего, — и что там в гильдии?

— Сейчас все обсуждают казённый подряд*, в армию будут закупать шерстяное сукно.

(*Это понятие широко применялось в 19 веке в контексте государственных закупок, включая военные нужды. В документах того времени упоминаются «казённые подряды» (заказы для государственных нужд) и «частные подряды» (заказы, размещаемые у частных поставщиков).

— Шерстяное сукно?! Да это же прямо наше! — не удержалась я от восклицания. — Что ж мы на подряд-то не подались? Или подались?

— Так на казённый подряд только хозяева могут подать, я же вам говорил, что мне же ваша подпись нужна, и вы… простите, Юлия Павловна, обещали подумать.

А вот это мне показалось странным, и я оглянулась на поверенного.

— А вы знали, Иван Андреевич?

— Да, Юлия Павловна, и давеча, когда вы ко мне с векселем приходили, напомнил вам.

Я подумала, вот ещё непонятно, что же такое с Юленькой-то было, что у неё голова отключилась совсем, но в память ничего не приходило.

— Что ж, давайте подадим, — сказала я, — документы с собой у тебя, Никифор? Объёмы там какие?

— Объёмы большие, — сказал Никифор. — но с половиной мы точно справимся, и, если на половину подадим, то точно заберём. Потому как такой объём никто окромя нас сделать не сможет.

Потом головой этак потряс и в бороду рассмеялся:

— А-то в этом году все обрадовались, думали, фабрика Завадского участвовать не будет, ведь когда Лавр Петрович был жив, то казённые подряды он завсегда выигрывал.

— А где бы посмотреть начальные данные по подряду? — я решила, что перед тем ка заявку подписывать надо самой все цифры посмотреть, хотя Никифор не выглядел человеком, которому нельзя доверять.

— У меня с собой, — тут же сообщил управляющий.

Я поняла, что с Никифором мне повезло, всё у него чётко было, он достал папку, и выложил мне на стол аккуратно сложенные листы. Я начала читать, пододвинула к себе чернильницу с пером, и на чистом листе принялась делать расчёты, и так увлеклась, что не заметила, как ушла в себя. Когда подняла голову, обратила внимание, как напряжённо смотрят на меня оба, и управляющий, и поверенный.

— Что-то случилось?

— Да нет, Юлия Павловна… Просто вы сидите уже почти час, всё что-то чиркаете.

А я так увлеклась, потому что пыталась рассчитать на какой объём нам надо подать заявку, чтобы сразу рассчитаться по закладным на фабрику, чтобы ещё и за дом хватило бы рассчитаться. И выходило, что забирать надо всё.

— Так, Никифор, скажи-ка ты мне, осилим ли мы весь конкурс забрать? Ну или хотя бы тот объём, что заявлен.

Лицо у Никифора вытянулось, глаза стали испуганными.

— Юлия Павловна, так я вам сразу скажу, весь не сделаем, только если взять на частный подряд две малые фабрики. Люди у меня есть, чтобы процесс контролировать, но сразу предупрежу, если мы конкурс выиграем, то это война будет. Все уже прибыли свои посчитали, думая, что фабрика Завадского в этом году участвовать не будет.

Войну начинать мне не хотелось, но выкупить закладную на фабрику и дом хотелось, и даже очень.

— Давай попробуем, — сказала я, немного поколебавшись, — а с войной будем разбираться, коли начнётся.

Следующие несколько дней прошли в хлопотах. Документы на подряд я подписала, да ещё вместе с Никифором съездила в гильдию, чтобы подать лично, так и поверенный, и Никифор посоветовали, чтобы уж наверняка. Не успела войти в здание гильдии, как разговоры стихли, но враждебных взглядов поначалу не было, скорее были такие удивлённо-изумлённые.

Кто-то здоровался, кто-то начал перешёптываться. Из женщин одна только дама была, но взглянула на меня так, что я не стала к ней подходить, чтобы не провоцировать. Да, собственно, заседания сегодня не было назначено, мы с Никифором заявку подали, да и уехали.

И я уже ручки потирала, но как оказалось, что рано я радовалась. Утро следующего дня началось с визита.

Тётка пока так у меня и жила, она к себе не торопилась, а мне с ней спокойнее было, правда и Вадизар больше не появлялся, хотя его вексель я отдала своему поверенному.

А Ивана Андреевича предупредила, чтобы просто так не отдавал, и поверенный со мной согласился. Так хоть какое-то воздействие на этого «прощелыгу» будет.

И вот сидели мы с тёткой спокойно завтракали, как дверь распахнулась и вошедший лакей, попытался что-то сказать, но не успел, в дверь ворвались мужчины в чёрной форме, и вслед за ними, тоже в чёрном, зашёл… князь Северский.

Снова я испытала безотчётный страх, но в какой-то момент поняла, что не вижу ничего, кроме ледяного взгляда синих глаз, и не слышу ничего, кроме биения своего сердца, которое пульсом отдавалась в ушах, как будто бы что-то отсчитывая.

— Вы арестованы, по подозрению в убийстве Вадизара Пореченского, — произнёс этот айсберг.

Я вдруг услышала, как Пелагея Семёновна икнула. И сразу словно выключатель повернули, появились звуки, запахи какие-то чужие, вдруг запахло гуталином и кожей, а на меня, наоборот, нахлынуло какое-то странное спокойствие.

Я как раз подцепила ложечкой кусочек нежнейшего творога, и пока мне объявляли, что я арестована, ложечка так в воздухе вместе с моей рукой и зависла. Но после того, как спокойствие накрыло меня с головой, я эту ложечку аккуратно отправила в рот и, глядя прямо в глаза князю Северскому, медленно её облизала. Он смотрел не отрываясь, а я спокойно положила ложечку на фаянсовую тарелочку, которая приятно звякнула, после чего спросила:

— На каком основании вы врываетесь в мой дом и обвиняете меня в убийстве?

— На основании показаний свидетелей, — похоже, что князя смутить было довольно непросто. — Вас видели, как вы входили в дом, где жил господин Пореченский. Собирайтесь, поедете со мной в ведомство, там и вам всё расскажут, и вы тоже расскажете всё.

Местных законов я, конечно, не знала, может, у них тут полнейшее беззаконие и никакого ордера на арест не требуется. Но я здесь не последний человек, да ещё и дворянка, поэтому сказала:

— Никуда я с вами сейчас не поеду, Ваше Сиятельство, я вызову своего поверенного, и вы ему всё предъявите, после чего и поговорим.

На лице князя Северского мелькнуло весьма удивлённое выражение, но, судя по всему, князь сдаваться не привык, потому как заявил:

— Мы вынуждены обыскать ваш дом.

И это сильно не понравилось Пелагее Семёновне, и я испугалась, что сейчас здесь и вправду произойдёт убийство, ещё одного дракона, княжеского происхождения. И строго взглянула на неё:

— Тётушка, не переживайте, сейчас Ивана Андреевича вызовем и всё разрешится.

А сама обратилась к князю Северскому:

— Ваше сиятельство, а не должны ли вы предъявить мне какую-то бумагу с указанием оснований для ареста?

— Бумага будет предъявлена в ведомстве, когда вас туда доставят, — холодно отрезал князь.

В общем, отбиться от того, чтобы меня сразу куда-то увезли, мне удалось. Я даже, немного обнаглев, предложила князю Северскому присоединиться к завтраку, пока Миколка бегает за поверенным, но князь отказался, причём с таким видом, как будто я ему что-то неприличное предлагаю.

Обыск люди князя всё-таки начали до прихода Ивана Андреевича, но под надзором тётки. И я в очередной раз поняла, как Юленьке повезло с тётушкой, и, как жаль, что та не жила с ней рядом постоянно, глупостей было бы куда меньше сделано.

С князем Северским приехали какие-то особо отборные тайные агенты. Мне только было непонятно, почему он лично явился меня арестовывать? Неужели потому, что Пореченский был женихом его любимой племянницы?

Без присутствия Ивана Андреевича я старалась лишнего не говорить. А когда, наконец поверенный прибыл, я пригласила всех в кабинет. Иван Андреевич сразу запросил у князя постановление о заключении под стражу, но его сиятельство постановления на руках не имел. И в принципе сообщил, что арестовывать меня пока не собирается, что планировал лишь задержать и расспросить.

— Нельзя ли расспросить здесь? — обратилась я к Ивану Андреевичу. — У меня дел много, мне некогда ездить по разным ведомствам.

В глазах князя Северского я прочитала изумление на грани возмущения, но воспитание, видимо, взяло своё, и вслух он ничего не сказал. А вот Иван Андреевич тут же предложил князю, что раз уж он сам приехал, отчего бы не расспросить Юлию Павловну прямо здесь?

И пришлось князю «скрипя зубами» согласиться.

А у меня было подозрение, почему князь этого так не хотел, не просто же так он ворвался неожиданно и сразу заявил, что я арестована. Наверняка рассчитывал, что я упаду в обморок, и меня тут же увезут, и я там, в «ведомстве», во всём признаюсь. Не на ту напали!

Иван Андреевич достал бумагу, перо, чернильницу, явно приготовившись всё записывать, и произнёс:

— Велимир Владиславович, Ваше Сиятельство, можете приступать к допросу.

Собственно, допрос состоял в том, что князь выяснял, где я была вчера, виделась ли с Вадизаром Пореченским. Я сказала, что последний раз видела его неделю назад.

— Где? При каких обстоятельствах? — тут же прозвучал вопрос от князя.

— Он приходил сюда.

Прежде чем отвечать, я каждый раз оглядывалась на Ивана Андреевича, надеялась, что он остановит меня, если вдруг скажу лишнее.

— В какое время? Зачем? — вопросы сыпались, как из рога изобилия.

Я сначала растерялась, потом вспомнила, что Вадизар же приходил за векселем. Так и сказала.

Князь Северский достал из внутреннего кармана небольшой чёрный блокнот, взглянул и сообщил:

— У нас есть показания ваших соседей, что господин Пореченский покинул этот дом в расстроенных чувствах и избитый.

Иван Андреевич с удивлением взглянул на меня.

А я от такой «драконьей» наглости обалдела, но не стала теряться, а то я смотрю, с этими драконами надо быть крайне осторожной, не успеешь оглянуться, фабрика продана, дом заложен, а ты сама в тюрьме. Может у драконов такие мошеннические схемы? И на самом деле Вадизар там в ведомстве сидит, ручки потирает?

— Ваше сиятельство, — обратилась я к князю, — подскажите, а драконы ведь сильнее людей?

— Безусловно, — ответил князь, видимо не подозревая подвоха.

— Тогда как вы себе представляете, что мы здесь избили Вадизара Пореченского, и сами при этом остались живы? — у меня даже голос зазвенел, сколько в нём было возмущения.

— У нас есть показания, — невозмутимо ответил князь. — Сосед видел его выходящим из вашего дома в весьма плачевном виде, правда с не очень близкого расстояния, поэтому точные травмы он назвать не смог.

А потом снова пошли вопросы:

— Где вы были ночью? С вечера до утра?

— Дома, — с уверенность ответила я, но как оказалось, для князя Северского это был не аргумент.

— Кто может это подтвердить? — спросил он.

— Да кто угодно из тех, кто живёт в нашем доме.

— В каком смысле, кто угодно? — переспросил князь. — Кто именно может подтвердить, что вы с вечера до утра находились в своей комнате?

— Тётушка моя. Она гостит у меня.

— Она живёт с вами в одной комнате?

Меня эта ситуация начала злить. У меня появилась уверенность, что князь нарочно ищет повод меня в чём-то обвинить. Так я ему и сказала, и ещё спросила, причём с ехидством в голосе:

— А кто может жить со мной в одной комнате, если я вдова?

На лице Ивана Андреевича мелькнул испуг, видимо, слишком резко прозвучало, но терпеть попытки притянуть меня к этому убийству за уши я не намерена.

— Значит, никто не может подтвердить, — констатировал князь Северский.

— Только моё дворянское слово, — гордо заявила я.

Князь как-то странно усмехнулся, похоже, драконы не сильно доверяли людям.

И вдруг он щёлкнул пальцами, как-то по-особенному, и я вдруг с ужасом увидела, как сначала застыл Иван Андреевич, а потом и сама застыла, и поняла, что не могу двинуть ни рукой, ни ногой. И вижу только его глаза. Они всё ближе, ближе… и я, как будто проваливаюсь в них…

И вдруг поняла, что князь каким-то образом пытается влезть мне в голову. И сразу резкое отторжение: «Не позволю!»

И я представила, что у меня на голове горнолыжный шлем. И очки, такие, хамелеоны, чтобы радугой сверкали, и меня тут же отпустило. Я вздохнула и со возмущением посмотрела на князя:

— Что вы себе позволяете?!

Руки у меня подрагивали, и вообще ощущение было не из приятных, а Иван Андреевич всё ещё сидел застывший.

— Что вы сделали с Иваном Андреевичем? Немедленно отпустите его.

Князь Северский встал и произнёс странную фразу, ничего больше не добавляя:

— На твоих руках крови нет.

Снова щёлкнул пальцами, и Иван Андреевич очнулся.

— Это вообще законно? — спросила я. — То, что вы только что сделали?

Но высокородному дракону, видимо, было всё равно.

— Задерживать вас я не буду, госпожа Завадская, — заявил он, — но покидать город пока не рекомендую. Мы с вами ещё встретимся.

Он наклонился ближе, говоря это, и у меня вдруг, вопреки всему, вместо страха, возникло какое-то сладкое предвкушение. «Мы с вами ещё встретимся ».

Похоже, от Юленьки мне передалась любовь к драконьему сословию.

А князь Северский забрал своих людей и уехал.

Тётка, конечно, распереживалась. Но всё, что нас не убивает, делает нас сильнее, и по заведённому обычаю мы нашли, чем ей помочь. После рюмочки она немного разрумянилась и высказалась, что этого прощелыгу наверняка кто-то из тех, кому он должен был, и прикончил.

Я посмотрела на тётушку, и мне слегка поплохело, а ведь и правда, что, если он кому-то задолжал, и его за это и того. Не получится ли, что все эти погашенные мною векселя, в конечном итоге докажут, что у меня был мотив.

Скажут, что жених, уходя к другой невесте, оставил мне эти бумажки, а я и отомстила.

Но, как выяснилось, это было ещё не всё.

На следующий день к нам прислали посыльного из банка, с просьбой о встрече с директором банка.

Сумма закладной была немаленькая, и встречи с директором банка я не опасалась. Но я даже предположить не могла, что мне там предстоит услышать.

Велимир Северский

Он был против того, чтобы Слава выходила замуж за этого типа.

Когда она только пришла к нему и начала издалека, «а ты меня любишь, дядюшка, а ты хочешь, чтобы я была счастлива?» то Велимир сразу понял, что добром этот разговор не кончится. Ну и уже когда Доброслава заявила, что собралась замуж за Вадизара Пореченского, что любит его до безумия, хочет прожить с ним до гробовой доски, тут он уже ничего сделать не мог. В своё время поклялся, что не отдаст Доброславу за нелюбимого.

Но жениха Велимир, разумеется, проверил. Тот был дворянин, к радости Велимира, в связях, порочащих отечество и императора, не замечен, но вот наклонности дурные имел. Азартен больно был Вадизар Пореченский, играл и в карты, и на скачках был почитай каждое воскресенье.

Что в картах, что на скачках, Вадизару не везло. Оно же как, надо уметь вовремя остановиться, а Вадизар не мог или вот не умел, отчего его беды и пошли. Имение отца он продал, столичный особняк заложил, и сейчас жил на съёмной квартире.

И вот здесь Велимир разозлился по-настоящему, потому что квартиру Вадизару оплачивала вдова фабриканта Завадского.

Завадского Велимир знал, и когда тот был жив с удовольствием с ним сотрудничал. Хороший был мужик, дело с ним иметь можно было, Велимир знал совсем немного таких людей с настоящей деловой хваткой.

Но у каждого свои слабости, и у Завадского слабостью стала его молодая жена. Велимир видел её на похоронах близко. Красивая, глаза, словно озёра. Он специально заглянул в них тогда… и увидел, что на похоронах она искренне скорбела. Удивился он тогда, потому как думал, что она мужа не любила, уж слишком большая была разница в возрасте.

И вот выяснилось, что она оплачивает квартиру красавчика-жениха его Доброславы.

Велимир вызвал Пореченского к себе. Тот прибежал, не успел секретарь доложить, что вызов отправлен, и Велимир посмотрел на него и подумал: «Что бабы в таких находят? Ни мощи, ни силы, одна смазливость.»

Велимир выложил женишку всё, что узнал про него, и сказал:

— До свадьбы долги не закроешь, вместо свадьбы в долговую тюрьму тебя посажу, все твои векселя выкуплю и посажу. Один у тебя выход, до свадьбы рассчитаться со всеми долгами, и если Доброслава хоть раз скажет, что ты её обидел, то я тебя закопаю живым, и всем скажу, что так и было.

Пореченский уже выходил из кабинета, когда Велимир вдруг задал вопрос, между прочим, словно от нечего делать:

— Какие отношения у тебя со вдовой Завадской?

— Мы встречались, — сказал Пореченский. И Велимир понял, что тот не солгал. Готовился?

— Тогда почему она оплачивает твою квартиру даже сейчас? — снова задал вопрос Велимир и прищурился, еле сдерживаясь, что не начать сканировать Вадизара, на что права не имел, пока нет официального обвинения.

— Так она просто помогла, когда пришлось имение продать, — и здесь Велимир тоже лжи не почувствовал, даже когда Вадизар продолжил, — в качестве благодарности она оплатила мне квартиру на год. И я там до сих пор и живу.

— Ладно. А как вдова отреагирует на то, что ты женишься?

— Не беспокойтесь, Велимир Владиславович, она женщина опытная, своё место знает, и слова не скажет. Клянусь.

«Но вот здесь, — подумал Велимир, — господин Пореченский солгал.»

Когда племяшка принесла ему приглашение на свадьбу, он лично отправил экземпляр госпоже Завадской, вдруг Вадизар Горославович забудет. А Доброславе объявил, что приданое даст большое, но выплачиваться оно будет небольшими частями и под его присмотром, пока не станет ясно, что за человек этот жених.

Доброслава заявила:

— Дядюшка, уверяю вас, даже если вы не дадите приданого, Вадизар всё равно на мне женится, потому что у нас любовь.

Велимир попытался ей что-то объяснить, но быстро понял, что ничего не добьётся. Только станет первым врагом для племяшки, и решил, что уж с этим Вадизаром он как-нибудь разберётся сам. Он у него по струночке ходить будет.

А сегодня утром Доброслава прибежала к нему в слезах. Они с Пореченским договорились встретиться, она поехала к нему на квартиру, а он не открывал, и она сама открыла.

— А ключ откуда у тебя? — спросил Велимир.

— Вадизарчик дал. Мы же почти муж и жена, дядюшка… были, — заливаясь слезами ответила Доброслава.

Велимир скрипнул зубами, ну что тут поделаешь, Слава совершеннолетняя. Расспрашивать пока не стал, но было ясно, что-то между ними было, потому что девчонка была в настоящем шоке. Как рассказала, она вошла в квартиру, а он там лежал мёртвый.

«…с ножом в груди,» — некрасиво морщась, Доброслава продолжала всхлипывать.

— Кто это мог сделать? — спросил Велимир.

— Вдова Завадская, — выдохнула Доброслава. — Эта змея подколодная, это она его убила.

— Почему ты так считаешь?

— Он сам мне говорил, что когда сказал ей, что бросает её, то она кричала, что заставит его за всё заплатить, хотя он же ей всё отдал, дядюшка! Он очень честный, очень порядочный. Да, у него были сложности, он занимал деньги, но он продал имение, чтобы рассчитаться! А она ему угрожала, говорила, что передаст тебе документы о его долгах.

Доброслава даже немного успокоилась, пока рассказывала Велимиру о том, какая недобрая вдова Завадская.

И, успокоившись, ещё вдруг вспомнила:

— И ещё, в квартире Вадизара висел её портрет, это ведь она оплатила ему жильё и поэтому поставила туда свой портрет, а сегодня утром портрета не было. Значит, она это приходила, и убила моего Вадизара-а-а-а.

Снова зашлась в рыданиях Доброслава.

Велимир по горячим следам сам поехал, опросили слуг и соседей. Соседи подтвердили, что ночью приезжала женщина. Но никто не слышал, чтобы ругались или кричали. Консьерж тоже видел, что была женщина. Но лицо было прикрыто, поэтому никто описать внешность женщины не смог.

Велимир решил поехать сам, посмотреть на эту «весёлую вдову».

А она с порога поставила его на место так, что он даже удивился.

Как такая женщина могла вляпаться в историю с Пореченским? Всё в ней это отрицало, он намеренно на неё надавил, а она не растерялась, сохранила спокойствие и достоинство, вызвала поверенного, почти всё время держалась ровно.

В конце концов ему надоело тратить время на разговоры, и он решил заглянуть ей в голову.

И не смог.

«Ерунда какая-то, — подумал Ведимир. — Такое бывает в двух случаях, либо она менталист, что крайне маловероятно, либо… Нет. Совсем уж из области фантастики… что она его истинная.»

Он, пожалуй, перестарался, и вдова чуть было не потеряла сознание. Но когда он наклонился ближе, и вдохнул её запах, то в какой-то момент вдруг понял, что хочет. Хочет её.

И вот тогда он и зацепил, не воспоминания даже, а чувства, или ощущения. Она не жалела о Пореченском, как будто бы тот был для неё чужой, но и крови на её руках не было совершенно точно.

И он сбежал, потому что почувствовал, как дракон внутри зашевелился. Начал рвать грудную клетку изнутри когтями, убеждая: наша. Надо брать, пока другие не увели.

И надо признать, что Велимир испугался, потому что ничего подобного он ещё никогда не испытывал.

Кто она такая?! Вдова фабриканта, бывшая любовница Пореченского. Человек.

И он уехал так быстро, как только мог, и всю дорогу думал об одном: «Если не она, то кто убил Пореченского?»

Что ни день, то новые заботы. Только отделались от страшного обвинения в убийстве от князя Северского, как жизнь преподнесла новые сюрпризы.

Мы думали, что до выплаты закладной на фабрику ещё месяц, но, как оказалось, мы ошибались.

На встречу с директором банка я поехала не одна, а с поверенным, с Иваном Андреевичем, разумеется. Подумывала взять ещё и управляющего фабрики, но решила его не отрывать, у Никифора и без того дел было по горло, он сейчас договаривался с малыми фабриками, теми, кому самим в казённый подряд не пробиться, чтобы мы могли взять объём побольше.

До выплаты закладной оставалось ещё две недели с хвостиком, поэтому я не переживала. Конкурсный отбор на казённый подряд как раз должен был пройти в нужные сроки, и даже половина казённого подряда, это уже достаточное количество, чтобы банк закрыл закладную под договор.

Надела тёмно-зелёное платье с такой же шляпкой и вуалью, и мы поехали. Поехали на извозчике, поскольку своего экипажа у Юленьки уже не было, но вот об этом я вообще не переживала, поскольку роскошь, дело наживное.

Банк располагался в самом центре города, на одной из главных площадей. Фасад здания банка был отделан розовым мрамором, что на мой вкус, было весьма странными архитектурным решением для солидного финансового учреждения, но не мне судить.

Вход в банк был со стороны переулка. У массивных дверей стоял высокий усатый швейцар в синей ливрее с золотой окантовкой, сшитой явно из дорогого сукна. Внутри просторный холл, высокие арочные окна, стойки, тоже отделанные натуральным камнем, за стойками, одетые в форменные костюмы песочного цвета, вежливые клерки, никакой суеты, и никакой очереди.

Всё здесь дышало большими деньгами.

В холле, помимо нас, находились ещё двое, высокий полный мужчина и женщина рядом с ним, довольно молодая, одетая в ярко-розовое, такого кричащего цвета, платье, которое явно не шло к её пышным формам. Поскольку было украшено большим количеством рюшей, складок и оборок, делая фигуру женщины ещё крупнее.

Когда мы сообщили клерку, что приехали к директору по приглашению, нас не заставили долго ждать, тут же появился молодой человек в том же форменном костюме песочного цвета, и пригласил нас пройти за ним вверх по лестнице. Когда мы проходили мимо пары, женщина в розовом одарила меня откровенно ревнивым взглядом. Видимо, они пришли раньше, и до сих пор сидели в ожидании.

Я ей улыбнулась, и она сразу же отвела взгляд.

Лестница была широкая и пологая, поэтому подниматься было весьма удобно, и, поднявшись, мы прошли по коридору, на стенах которого висели портрет, видимо тех, ко был значимыми персонами для банка, лица каждого буквально указывали на то, что деньги были главным смыслом их существования.

Я на всякий случай воздержалась от вопросов, а то мало ли, вдруг Юленька здесь уже бывала, а в банке лишние странности демонстрировать не стоит, это снижает кредитный рейтинг.

Кабинет директора, как и весь банк, кричал о роскоши, стабильности и больших деньгах. Директором оказался невысокий плотный мужчина, с гладко прилизанными волосами, и острым взглядом, который резко контрастировал с добродушной улыбкой, с которой он нас встретил, поднявшись из широкого кресла, стоявшего за массивным, сделанным из тёмного дерева столом.

На табличке на двери и, на почти такой же, золотого цвета табличке, что стояла на столе, значилось: «Прохор Прокофьевич Феррон». Несмотря на звучащую по-иностранному фамилию, господин Феррон говорил по-русски совершенно без акцента. Поприветствовал нас доброжелательно и предложил присесть.

Но прежде, чем он начал говорить, выражение его лица изменилось. И мне это не понравилось, знала я такое выражение, и назвала его «выражением виноватой обречённости». Такое обычно принимают чиновники, когда объясняют тебе, что они очень хотели бы помочь, но, к сожалению, ничего не могут поделать. И я сразу перестала ждать чего-то хорошего от этой встречи.

Господин Феррон объявил, что в связи с «определёнными обстоятельствами», и, не уточнив, с какими именно, банк не может ждать погашения закладной на фабрику до конца месяца. Максимум, что он может сделать, это подождать ещё три дня. До понедельника.

На дворе был четверг, и три дня — это пятница, суббота и воскресенье. В пятницу ещё можно было что-то попробовать предпринять, а в выходные вероятность чего-либо сделать была вдвое меньше. А конкурс на казённый подряд начинался в понедельник и заканчивался к среде. То есть в четверг у меня уже будет решение на руках.

— Прохор Прокофьевич, — сказала я, — вот документ, подписанный вами же, где срок выплаты начало следующего месяца. Я готова подумать о том, чтобы закрыть закладную чуть раньше, но точно не ранее конца следующей недели. Я подала на казённый подряд, и в четверг у меня на руках будет документ.

Господин Феррон вытащил довольно толстую книгу.

— Что это? — спросила я.

— Свод правил нашего банка, — заявил он, и произнёс, — статья тысяча сто двадцать шесть, пункт тридцать один, редакция вторая.

Он протараторил это с той скоростью, которая выдавала, что он специально проштудировал название статьи перед нашим приходом. Ни один нормальный человек не держит в голове такое количество статей, пунктов и поправок. Директор банка открыл нужную страницу и зачитал, что в случае возникновения непреодолимых обстоятельств банк вправе изменить решение по выплате закладных.

— И какие же непреодолимые обстоятельства у вас возникли? — всё ещё надеясь, что мне удастся договорится, спросила я.

— Банк получил крупный заказ, на который срочно требуются средства.

— А почему эта ситуация непреодолима?

— Послушайте, госпожа Завадская, — вдруг устало произнёс Прохор Прокофьевич. — Мы можем спорить здесь до вечера, но либо вы возвращаете деньги до понедельника, либо мы продаём вашу фабрику с молотка.

И вот тут у меня возникло странное ощущение. Я поймала взгляд Прохора Прокофьевича, и вдруг поняла, что какие бы аргументы я ни приводила, ни один для него ничего не стоит, и Иван Андреевич мне не поможет, потому что этому человеку заплатили, чтобы он со мной не соглашался.

Я повернулась к поверенному:

— Иван Андреевич, не могли бы вы оставить нас вдвоём?

На лице поверенного мелькнуло удивление, но за те несколько дней, что мы постоянно общались, он уже понял, что мне можно доверять.

— Конечно, Юлия Павловна, я выйду, попрошу чашечку чая.

Иван Андреевич вышел, я взглянула на директора банка, обратила внимание, что Прохор Прокофьевич как-то странно напрягся, на лбу его выступили капли пота, руки сжались в замок, да так, что даже пальцы от напряжения побелели.

Я вдохнула и начала.

— Прохор Прокофьевич, — сказала я, — давайте начистоту. Полагаю, кто-то из моих конкурентов уговорил вас простимулировать меня, изменив дату погашения закладной.

Я намеренно говорила так, чтобы не произносить слова «взятка», «коррупция», или «намеренный сговор». Прохор Прокофьевич моргнул, но промолчал.

Я, не обращая внимания на то, что директор банка молчит, продолжила:

— Я уверена, что всё именно так, ну так вот, это может остаться между нами, если вы измените своё решение.

После этих слов я привстала, потому что кресло, в котором сидела, было мне великовато, и просто наклониться вперёд, демонстрируя «агрессию», у меня не получилось, а вот привстать и наклониться нал столом, получилось, для того чтобы мило улыбнувшись, сказать:

— Если нет, то мне терять нечего, я прямо отсюда поеду в ведомство к князю Велимиру Северскому, и вернусь сюда уже с ним. И тогда всё тайное станет явным. Мы же с вами этого не хотим?

Я замолчала и посмотрела на мужчину, который явно не предполагал никаких сложностей со стороны вдовы Завадской. Что же, не он первый так ошибся, и не последний, полагаю.

Я вдруг почувствовала, как меняется его настрой. Словно от него шли волны, а у меня была встроенная антенна, которая их улавливала. Может, магия открылась, подумала я, и сама едва не засмеялась, но ощущения были слишком отчётливые, чтобы их игнорировать.

Прохор Прокофьевич боялся. Причём бояться начал именно тогда, когда я произнесла имя князя Северского. Это было хорошо, это давало мне преимущество. А вот следующее ощущение пришло, что он сомневается, он не был уверен в том, что я говорю правду. Это уже было хуже, но в целом-то мне действительно было нечего терять, и я была готова встретиться с князем Северским… но вот в чём я не была уверена, так это в том, что он мне поможет.

Но Прохора Прокофьевича надо было «дожимать», и я добавила:

— Прохор Прокофьевич, если вы в течение одной минуты подтвердите мне, что все условия остаются прежними, то мы расстаёмся друзьями. Если же нет, то я сделаю так, как сказала. И к тому же, пока буду ждать результатов расследования, проведу собственное, и выясню, от кого именно вы получили деньги, и тогда все увидят серию публикаций в прессе про нечистоплотного директора одного из известных столичных банков.

Вот теперь я почувствовала настоящий страх, который исходил от этого человека.

Мужчина вздохнул.

— Юлия Павловна… — неожиданно произнёс он, а я отметила, что уже не «госпожа Завадская», а по имени-отчеству обратился. — Я вас понял и постараюсь, чтобы условия закладной не были изменены.

— Нет, — сказала я. — Так не пойдёт, не «постараюсь», а вы мне прямо сейчас выдаёте бумагу, где написано, что банк подтверждает изначальные условия по закладной.

Ещё через десять минут я вышла из кабинета директора банка с нужным документом в руках.

Иван Андреевич сидел в холле и действительно пил чай. Я кивнула, но не стала рассказывать прямо в банке, что у меня получилось.

Мы вышли из банка и зашли в ближайшую чайную, и, хотя Иван Андреевич сказал, что он больше чаю не хочет, я всё равно ему чашечку поставила, хорошие новости надо запивать хорошим чаем и заедать вкусными пирожными.

— Что думаете, Иван Андреевич? — спросила я поверенного, после того как рассказала ему про свой разговор с директором банка.

— Думаю, — сказал он, — что это как раз та война, о которой предупреждал управляющий. Те, кто рассчитывал, что фабрика Завадского в подряде участвовать не будет, начали «боевые действия» по устранению конкурента.

Он помолчал.

— Я за вас беспокоюсь, Юлия Павловна,

— Почему вы за меня беспокоитесь?

— Потому как считаю, что это только первый шаг, а ещё, потому что подписать договор можете только вы. Ни я, ни управляющий этого сделать не можем, а после объявления результатов подряда на подписание у вас будут сутки. Поэтому сейчас нужно быть очень осторожной, выходить куда-либо только с сопровождением.

Лицо Ивана Андреевича сделалось серьёзное, я такого выражения у него не видела даже, когда он мне про то, что я разорена рассказывал, и продолжил:

— Если они решились на то, чтобы подкупить директора банка, значит, положение у них отчаянное. И когда поймут, что это не сработало, то могут перейти к совсем другим действиям.

После слов Ивана Андреевича пирожное сразу показалось мне не сладким, даже во рту стало кисло, и я поняла, что это от страха.

Чувство это было не новым, с тех пор как я здесь обосновалась, страшно мне было всё время, потому как я же до сих пор не до конца понимала, где нахожусь и какие здесь действуют законы. А какое-то время всё это, вообще, казалось мне нереальным.

Но слова поверенного, неожиданно и резко, сделали происходящее очень реальным, и очень опасным. И я бы, наверное, с трудом вышла сейчас из этого состояния, но тут в кафе вошла та самая пышная дама в розовом, которую я недавно видела в банке.

Видимо, у неё всё же состоялась встреча в банке, и, судя по выражению лица дамы, не слишком приятная. Она села за свободный столик неподалёку от нас и несколько нервным голосом заказала чай и пирожных. Я наблюдала, как ей принесли небольшой самовар, установили на стол, потом подали большую тарелку с пирожными. Мне даже стало завидно, когда я увидела, с каким аппетитом дама съела первое из них.

Иван Андреевич заметил, что я на неё смотрю, и вдруг сказал:

— Это богатая наследница из драконьего рода, Агриппина Златогорова. Тоже вдова, муж оставил ей шелкоткацкую фабрику и кругленький счёт в банке. Но, видимо, всё же решилась фабрику продать.

— Почему продать?

— Не получается у неё, — сказал Иван Андреевич, — конкуренты давят, а сделать что-то своё, чтобы опередить конкурентов, не выходит. Вот и падают продажи, а с ними и прибыль.

Я смотрела на Агриппину и думала, что мы с ней похожи, две деятельные вдовы, у каждой из нас есть своя беда. Может, две беды и сложатся в одно решение?

— Иван Андреевич, подождите меня здесь, — я встала и направилась к её столику.

— Простите, — сказала я, подойдя. — Можем ли мы с вами поговорить?

Агриппина смотрела на меня с нескрываемым изумлением, а я сделала вид, что не заметила, что она не ответила, и, не дожидаясь приглашения, присела к её столу.

— Меня зовут Юлия Завадская. Я вдова фабриканта Завадского.

Агриппина расправилась с пирожным, вытерла руки салфеткой и посмотрела на меня тяжёлым взглядом.

— Слушаю тебя, Юлия Завадская, — сказала она, подчёркивая, что «гусь свинье не товарищ». И хотя я была дворянского сословия, но всё же относительно драконьих родов стояла ниже.

Но я-то вообще не про дворянство, поэтому сделала вид, что не заметила, мне же главное было её сейчас «зацепить». И я начала было издалека, но быстро решила бить прямо в цель, увидев выражение скуки на полном лице женщины.

— Я видела вас сегодня в банке, неужели вы решили расстаться со своей фабрикой?

Она снова взглянула тяжело, и не отвечая на мой вопрос, произнесла, давая понять, что времени у меня мало:

— Говори, что хочешь сказать.

— Я слышала, что продажи вашей фабрики падают, полагаю, потому что аглицкие и парижские шёлка красивее по рисунку, и конкуренция высокая.

— Да, — мрачно ответила Агриппина. — Поэтому фабрику, скорее всего, буду продавать, если покупатель найдётся быстро.

Она тяжело вздохнула. По этому вздоху было ясно, что продавать фабрику ей не хочется.

— Вы не хотите продавать, — сказала я, не спрашивая, а утверждая

— Нет, — коротко ответила Агриппина

— Тогда мы можем помочь друг другу, — перешла я к главному, — я могу разработать для вас новые рисунки и новые расцветки, не хуже парижских, а даже лучше.

— Зачем мне твои рисунки, на меня лучшие художники работают, и ничего не выходит.

Я улыбнулась: «Вот оно».

— Так и я не художник, я … — чуть было не сказала дизайнер, но вдруг поняла, что такого слова в русском языке нет, и заменила, на мой взгляд наиболее подходящим по смыслу, — я мастер.

Но, судя по скептическому взгляду вдовы Златогоровой, её это не впечатлило. Пришлось объяснять:

— Я делаю рисунок, и к нему карту процесса, как это надо ткать на фабрике, чтобы и на ткани было то же, что и на бумаге, со стабильным качеством.

В глазах драконессы появилась заинтересованность, но она не кинулась мне на шею с объятьями благодарности

— Звучит так, будто тебе что-то нужно, — сказала она.

— Нужно, — не стала я скрывать, — деньги, и срочно.

— Сколько? — и этот вопрос меня порадовал.

Я назвала сумму, на которую была заложена моя фабрика.

— Ого! — воскликнула Агриппина. — Десяток художников стоит в десять раз дешевле.

— Так я прошу в рассрочку, — сообщила я, — по оплате будем договариваться по результату.

И по взгляду, брошенному на меня Агриппиной, в котором явно отразились расчёты, я поняла, что зацепила её.

— А чем докажешь, что действительно сможешь сделать не хуже аглицкой?

Тут я вдруг поняла, что ни разу не видела её шёлк, и, если качество сырья плохое, то никакой рисунок не поможет. Об этом я ей честно и сказала.

Лицо Агриппины стало обиженным.

— О фабрике Златогоровых легенды ходят, — произнесла она с достоинством.

— Простите, мне нужно было убедиться.

И вдруг она по-мужски протянула мне руку, я в ответ тоже, и, наверное, это смотрелось странно, особенно учитывая, что руки мы пожимали над тарелкой с пирожными. Рукопожатие Агриппины было твёрдым, и я не растерялась.

Всю дорогу домой я думала о странной зависимости, в которой оказалась. Сначала, от банка, а теперь — от Агриппины. Никогда не любила быть в зависимости от кого-либо, но нужно было продержаться несколько дней. Продержаться, и остаться живой, потому что, если верить Ивану Андреевичу, в покое меня теперь не оставят. А слухи о господине Прокупаеве, как выяснилось, ходили разные. В том числе и о том, что его конкуренты живут недолго.

Нужна была охрана, а охране нужны деньги, а деньги кончились.

На следующее утром за завтраком я листала газету, и вдруг наткнулась на небольшую заметку о том, что некий Семён Лесков, гвардейский офицер в отставке, арестован, и сегодня над ним состоится суд.

Поскольку завтракала я в обществе тётушки, то зачитала ей заметку вслух. А тётушка-то всё про всех знает.

— История там тёмная, — сказала Пелагея Семёновна, и взяла ещё одну булочку, щедро намазала её маслом, потянулась за вареньем и явно наслаждаясь возможностью рассказать, продолжила, — говорят, Семён-то не виноват. Устроился охранником к богатому помещику, а тот на его жену засматриваться начал, да не просто засматриваться, а приставать. Семёна куда-то отослал, а сам к его жене, ну та пожаловалась мужу, как вернулся. А офицер, хоть и в отставке после ранения, силушки богатырской не утратил.

Пелагея Семёновна откусила булочку, и ещё не успев прожевать закончила:

— Говорят, тот помещик до сих пор на костылях ходит. Ну Семёна забрали, а у него ни адвоката, ни кого, да и денег ему злыдень не выплатил, вот и попал мужик.

Я подумала, что такой вот Семён, как раз тот, кто мне нужен. Вчера вечером я мысленно задавала вопрос: где искать охрану? Вот, пожалуйста, ответ.

— Тётушка, собирайся.

— Да что ж такое, Юленька…

— В суд поедем.

— Господи Боже! Зачем?!

— Семёна Лескова спасать будем.

Тётка, почуяв сенсацию, немедленно побежала одеваться. Я отправила Миколку за Иваном Андреевичем, для такого дела нужен не просто человек с именем, но и адвокат.

Уже в дороге я поймала себя на мысли: может, это Юленька так на меня влияет, что мне непременно хочется спасать мужчин?

В суд мы приехали вовремя. Иван Андреевич пошёл выяснять насчёт защиты, а мы с тёткой прошли в зал. Места в зале ещё были, и заседание ещё не началось. К началу заседания зал заполнился. Со стороны обвинения вышел высокий, важный господин, в дорогом, явно пошитом специально на заказ, чёрного цвета камзоле, и в таких же брюках.

На скамье рядом с ним сидел, опираясь на костыли, молодой, полный, рыхловатый мужчина довольно нервного вида. Вот, стало быть, помещик Иван Фёдорович Огурцов. Как-то он… невнушительно выглядит.

Потом двери раскрылись, и в зал ввели Семёна Лескова, вслед за ним вошёл мой поверенный и ещё один господин, невысокий, одетый в тёмный поношенный костюм, отчего смотрелся по сравнению с обвинителем бедно.

Семён Лесков напомнил мне былинного богатыря. Высокий, светло-русые волосы, такая же борода. Плечи такие широкие, что вот только сейчас я по-настоящему поняла, что значит «косая сажень». Взгляд у мужчины был прямой и спокойный.

Секретарь суда зачитал коротко, тезисами, основные моменты из личного дела обвиняемого, чтобы представить суду того, кого сегодня будут судить. Я слушала внимательно, и всё то, что зачитывали характеризовало Семёна, как порядочного человека, и я бы даже сказала, героя. Да и внешность у Семёна была располагающая, мужчина производил впечатление человека основательного.

Адвокат со стороны обвинения попытался было заявить протест во время представления сторон, но его тут же отклонили, потому что заседание ещё не началось.

А когда заседание объявили открытым, обвинитель начал вызывать своих свидетелей. Свидетели обвинения говорили складно, даже слишком складно. Это были явно заученные показания, одна и та же история с одними и теми же деталями. Я еле сдерживалась, что не вскочить и не закричать: «Не верю!»

И тётушка, сидевшая рядом, тоже что-то бурчала себе под нос.

Мне Семёна хотелось защитить, он вёл себя достойно, а ещё я на каком-то странном уровне ментального или эмпатического восприятия, не знаю точно, как это называется, в общем, на уровне «шестого чувства» воспринимала Семёна, как своего человека.

Не просто же так мне в голову утром пришла мысль, что надо его спасать, что лучше него никто с моей охраной не справится. Но сейчас я ничего не могла сделать, оставалось положиться на Ивана Андреевича, а, если и у него не получится, то просто ждать конца заседания.

Мы ещё когда ехали сюда, Иван Андреевич мне сказал, что, если не выйдет, всё же времени мало, выстроить защиту так, чтобы у обвинения не осталось шансов, то можно будет выкупить осужденного.

Меня это заинтересовало, и я уточнила:

— Иван Андреевич, а когда его можно будет выкупить?

Иван Андреевич мне ответил:

— В самом конце, когда будет объявлен вердикт, и когда судья спросит, есть ли желающие выкупить обвиняемого, только тогда вам назовут сумму.

Велимир Северский

Велимир сидел и смотрел на газету, где в разделе новостей была фотография вдовы Завадской, и рядом благостная физиономия майора Лескова, вышедшего в отставку по ранению пару лет назад. Велимир Лескова запомнил, потому как сам ему награду вручал, за доблесть и подвиг совершённый.

Велимир бы и не обратил внимания на статейку, если бы не она, Юлия Павловна. А потом вчитался и был крайне удивлён, что дело-то, в общем, плёвое, и сразу видно, что помещик проплатил, чтобы дело в его пользу решилось, и отправили бы Семёна на каторжные работы лет на пять, если бы не вдова Завадская.

Велимир обратил внимание, что и адвокат её был, и, свидетели почему-то вдруг начали сбиваться, а один вообще на колени рухнул и начал причитать: «Простите, Ваше превосходительство, врал я».

И странно, что ни армия, которая должна была герою войны, пострадавшему за Отечество хорошую защиту предоставить, а вдова фабриканта за Семёна вступилась. И Велимира вдруг скрутила тоска: «А с чего бы ей за майора Лескова вступаться?»

И князь Северский решил прокатиться до Семёна, помещика, а заодно и вдову Завадскую навестить.

Юлия Павловна

Я так и не поняла, что именно произошло в зале суда. Свидетели обвинения, которые буквально несколько минут назад так складно рассказывали про то, как Семён Лесков мучил несчастного помещика, шантажировал, запугивал, чуть ли не сам намеренно оставил жену дома одну, когда их вызывали повторно, уже со стороны защиты, вдруг начинали запинаться, краснеть, заикаться и говорить совершенно противоположное.

Один даже рухнул на колени и, протянув руки к судье, воскликнул:

— Простите меня, ваше превосходительство! Я солгал!

Поскольку я сидела в первых рядах, я хорошо видела лица помещика и его адвоката. Сначала на их лицах появилось неподдельное изумление, которое затем сменилось недоумением. Потом на лице помещика Ивана Фёдоровича Огурцова появился откровенный страх. А прокурор-обвинитель начал нервно перебирать бумаги на столе, как будто сравнивал, те ли это люди? Почему они говорят противоположное тому, что говорили раньше?

А потом произошло и вовсе невообразимое. Иван Андреевич о чём-то посовещался с адвокатом защиты, и тот попросил разрешения задать вопрос помещику Огурцову лично.

Поскольку защита ранее не заявляла помещика Огурцова, как свидетеля, то он вместе со своим адвокатом вполне мог и отказаться, но почему-то они согласились.

— Вам действительно сломали ногу? — спросил адвокат Семёна Лескова.

Огурцов уже набрал воздуха, чтобы ответить «да», и весь зал ждал именно этого, но вместо этого он вдруг встал, отбросил костыли, прошёл на середину зала и произнёс:

— Нет, кости мои целы.

Глаза судьи расширились, как будто бы он наелся жгучего перца, рот раскрылся, но оттуда не вылетело ни звука. Зато судья резко ударил молотком по подставке, и, не давая залу опомниться, даже, не удаляясь на совещание, огласил решение: «…Огурцову выписать штраф… тысяч рублёв в пользу суда за растраченное время, обязать выплатить Семёну Лескову компенсацию за ущерб репутации и невыплаченное за два месяца жалованье. Семёна Лескова, освободить от всех обвинений немедленно.»

За моей спиной сидели господа, явно причислявшие себя к миру юриспруденции, всё заседание они друг другу комментировали что происходит, и я краем уха услышала.

— Впервые вижу такой фарс, — произнёс мужчина с низким голосом.

— Да уж… Страшно представить, что будет в завтрашних газетах, — ответил ему другой.

Я и сама наблюдала за происходящим с нескрываемым изумлением. Мне очень хотелось, чтобы Семёна освободили, и я даже была готова заплатить, лишь бы его не отправили на каторгу, но такого я не ожидала.

Когда мы вышли из зала суда, и остановились, ожидая Семёна Лескова, Иван Андреевич, который тоже имел удивлённый вид, что они, конечно, не успели толком скорректировать линию защиты за то малое время, что у них было, и в том, что произошло видят чудо или чудесное стечение обстоятельств, потому как даже не ожидали, что события пойдут именно таким образом.

Мы дождались, пока Семён Лесков выйдет из небольшого кабинета, куда его отвели для подписания документов. Выйдя, он первым делом обнял невысокую полную блондинку, свою супругу. Потом подошёл к нам, взглянул на Ивана Андреевича и представился:

— Майор в отставке Семён Лесков. Благодарствую, к стыду своему не имею чести знать, кому обязан столь великолепной защитой.

Голос у майора Лескова был густой, низкий, но не бас, а скорее баритон, звучал гулко, как будто бы Семён тихо говорить не умел.

Иван Андреевич назвался и добавил, что защиту эту обеспечили благодаря госпоже Завадской, Юлии Павловне. Семён переглянулся с супругой, и оба настороженно посмотрели на меня.

— Благодарствуем, — осторожно произнёс майор Лесков.

Я понимала эту осторожность, отставной майор только что еле выбрался из одной истории, и тут же какая-то незнакомая госпожа Завадская.

— Не знаю, чем смогу отплатить, Юлия Павловна, вы очень меня выручили.

Услышав благодарности, я не стала ходить вокруг да около:

— У меня как раз есть вакансия начальника охраны.

Семён снова переглянулся с женой.

— Вот так вот сразу? Вы же меня совсем не знаете.

— Давайте не здесь, — я оглянулась, в коридоре здания суда кого только не было, даже газетчики стояли. — Поедемте ко мне, там я всё расскажу, и вы сами примете решение, потому что всё не так просто и не так вот сразу.

Мы уже направлялись к выходу, я шла впереди, Семён с супругой позади, как вдруг я услышала:

— Сударыня, я согласен.

Я обернулась, взглянула на Семёна:

— Но вы же ещё не знаете подробностей, может, вам покажется, что это слишком опасно.

— Не покажется, — убеждённо ответил майор Лесков.

— Это прекрасно, — согласилась я, — но всё же, я предлагаю поехать ко мне, сесть в кабинете, и я вам всё объясню. Если вы подтвердите согласие, то Иван Андреевич поможет оформить документы.

И мы снова направились к дверям и тут раздался голос. Тот самый адвокат в поношенном пиджаке, что защищал Лескова, догнал нас, схватил Ивана Андреевича за руку и принялся её трясти:

— Иван Андреевич! Спасибо вам огромное, вы не представляете, как помогли. Я чувствовал, что мне чего-то не хватает, чтобы усилить линию защиты, а вы…

Иван Андреевич добродушно похлопал молодого человека по плечу и предложил приехать к нему в контору на следующий день, поделиться опытом и, возможно, обсудить сотрудничество.

Уже в карете, в которую мы с Иваном Андреевичем сели отдельно, а Семёна Лескова с супругой усадили на нанятого извозчика, Иван Андреевич сказал:

— Процесс не планировался быть громким, но вы видели, Юлия Павловна, что происходило.

— Видела, — ответила я, — я была потрясена. Это было как будто…

Я осеклась. Мне дурацкая мысль пришла в голову, и вслух я её говорить не стала.

А вот Иван Андреевич произнёс:

— Как будто они в один момент не смогли больше лгать.

— Да, — кивнула я, удивляясь, что мне тоже в голову пришла эта же мысль, я даже, грешным делом, подумала, что есть какой-то артефакт.

Разговор оборвался сам собой, никто из нас не захотел его продолжать. Иван Андреевич резко сменил тему:

— А ведь завтра молодой адвокат проснётся знаменитым.

— Почему?

— Вы видели, там были газетчики, а о таких заседаниях, с таким финалом, пишут на первой полосе. Вот и выходит, что молодой адвокат выиграл безнадёжное дело.

— А про вас напишут?

— Надеюсь, что нет, — с деланным испугом сказал Иван Андреевич, — я был заявлен в самый последний момент, вряд ли пресса успела получить списки. Да оно нам с вами сейчас и ни к чему, Юлия Павловна. О другом надо думать.

И Иван Андреевич достал блокнот:

— Я вот здесь посчитал на досуге. Допустим, возьмёте на службу майора Лескова, пара дней, пока всё оформить, а ему ещё охрану набрать надо. А вы барышня деятельная, боюсь, пока он будет набирать людей, вы уже куда-нибудь поедете, а враги не дремлют.

Вопреки опасениям Ивана Андреевича, майор Лесков умудрился набрать малый отряд охраны уже к концу того же дня. В середине дня мы подписали документы, а к вечеру особняк уже охраняли шестеро. Семён сообщил, что это пока малый отряд, что ещё нужна стража на территорию и входы, и постепенно надо добрать до большого.

По закону мне, как дворянке, дозволялось держать до десяти человек охраны. Была бы с титулом можно было бы вдвое больше, но титула пока не было, да и на десятерых я пока не наскребу средств, чтобы оплачивать, по крайней мере до казённого подряда.

А на следующее утро вышли газеты. И дело Семёна Лескова и вправду было на первой полосе. В одном Иван Андреевич всё же ошибся, на первой полосе красовался не молодой адвокат.

Там была моя фотография рядом со счастливым лицом майора Лескова. Статья большая, весь процесс описан подробно, особенно те моменты, когда свидетели вдруг начинали говорить правду.

Я подумала, что не к добру мне такая известность. И оказалась права, и первый признак этого появился уже днём.

День начался отлично, никаких признаков неожиданной известности, а вот днём ко мне приехала моя новая приятельница и будущий деловой партнёр, госпожа Агриппина Златогорова.

Мы с тётушкой как раз собирались обедать, когда внизу раздался шум.

Лакей вбежал с докладом, но не успел ничего сказать, как был немедленно отодвинут мощной рукой Агриппины, которая появилась у него за спиной. Снова в розовом, и снова с оборками.

Я смотрела на неё и думала, ну вот зачем эти оборки и эта тяжёлая ткань? Возьми атлас, сделай приталенный силуэт, какая бы красота получилась. И цвет поменять, под её прекрасные белокурые волосы и зелёные глаза тёмно-зелёное платье пошло бы куда лучше, чем розовое.

— А я вот ездила на фабрику, — заявила Агриппина, — и решила тебя навестить.

Она как-то очень легко перешла на «ты», и я не стала сопротивляться.

— Рада видеть, Агриппина, ты вовремя, мы как раз садимся обедать, присоединишься?

Агриппина возражать не стала.

— Я всегда после фабрики голодная, — заявила она, усаживаясь за стол.

Тётушка во все глаза глядела на новую знакомую, ещё бы: яркая, высокая, статная, да ещё и из драконьего рода. Сначала как-то напряжённо было, но вкусности и ароматное жаркое сделали своё дело, и вскоре мы разговорились.

Тётушка предложила вишнёвки для аппетита, Агриппина не отказалась и стала ещё более разговорчивей.

— А у тебя скоро траур заканчивается? — вдруг спросила она.

— Через пару месяцев. — ответила я, вспомнив, что Юленька как раз к свадьбе с Вадизаром готовилась, и вспомнила, что Агриппина тоже вдова, спросила, — А у тебя?

— У меня вот уже полгода как вышел, — тяжело вздохнула Агриппина, и оборки на платье взметнулись вместе с дыханием.

Я взглянула на её розовое платье, и вдруг подумала, что, возможно, она носит розовое именно потому, что до этого пару лет ходила в чёрном.

— У нас можно не в чёрном, — правильно расценила она мой взгляд. — Тёмно-синее, серое… но, ты права, мне всё равно хотелось чего-то яркого. Думаешь, я не понимаю, что розовое мне не идёт?

Я слегка смутилась.

— Всё я понимаю, и на приёмах все начинают веерами прикрываться, перешёптываются, будто бы не знают, что я всё слышу. Но платья эти давно пошиты, и хоть денег у меня достаточно, чтобы сделать новые, мне очень хотелось их поносить.

Агриппина замолчала на пару мгновений, и добавила:

— Потому что я замуж хочу.

После снова вздохнула, и снова полная грудь её приподнялась, вместе с оборками:

— Иногда так хочу…

И она положила руку на грудь, выдохнула, как-то горько, и сказала с чувством:

— …что вот здесь больно.

И только она это произнесла, как дверь распахнулась и вошёл лакей, вид у него был растерянный, и он, слегка вибрирующим голосом, то ли от сильного испуга, то ли от крайнего изумления произнёс:

— Его сиятельство князь Велимир Северский.

Мы все трое уставились на дверь. И вскоре в дверном проёме, собственной персоной, появился глава императорской службы безопасности.

Князь Северский бодро шагнул в гостиную. Взгляд его пробежался по нам троим, сидящим за столом, и, я не могу утверждать точно, но мне показалось, что на долю секунды князь растерялся, увидев столь прекрасное общество в нашей гостиной.

И мне вдруг захотелось, чтобы он и вправду смутился, внутри у меня словно возникли пузырьки, как от шипучего, и я решила князя немного «уколоть».

— Доброго дня, — сказала я, вставая и подходя к князю, чувствуя, как рука сама поднимается и тянется, чтобы подать ему для поцелуя, а князь от неожиданности руку мою подхватил и склонился, прижимаясь губами к запястью.

«Вот зараза», — подумала я, понимая, что сама себя переиграла. Внутри у меня всё затрепетало, мурашки побежали по коже от руки, прямо вверх, так, что захотелось поёжиться, и мне показалось, что князь даже усмехнулся, почувствовав мою реакцию. Конечно, он за руку держал, а у меня там пульс зашкаливал.

Я руку у князя выдернула.

— Позвольте представить вам мою подругу, — улыбнувшись, сказала я, но Агриппина уже встала из-за стола и, как каравелла, неотвратимо надвигалась на князя Северского.

Розовые оборки поднялись ещё выше. Он опустил взгляд сначала на оборки, потому что это невозможно было не увидеть, а потом спохватился и взглянул на руку Агриппины, которую та тоже ему протянула, и тут же удостоилась княжеского лобызанья.

И князь вдруг так разошёлся, что перевёл взгляд на тётушку, но Пелагея Семёновна за словом в карман не лезла:

— Ой, ваше сиятельство, мне руки целовать не надо! — сказала она. — А то вон уже наших вдовушек засмущали. Я хочь останусь в здравой памяти.

И тут случилось чудо, князь Велимир Северский вдруг улыбнулся.

— Ну, вы уж на меня наговариваете, Пелагея Семёновна, — сказал он, внезапно проявив феноменальные познания наших имён. Хотя я что-то не помню, чтобы мы ему представлялись.

У тётки тоже от удивления вытянулось лицо.

— Ой, ажно сердце зашлось! — сказала она. — Откуда же вы, ваше сиятельство, моё имя-отчество знаете?

— Так мне по должности положено, — снова улыбнулся Северский.

И мне вдруг захотелось, чтобы в этой гостиной больше никого не было, только мы с ним вдвоём. Я сжала кулак, намеренно сильно, чтобы коготки врезались в ладонь, чтобы почувствовать боль, чтобы она меня отрезвила.

Что это со мной происходит? Это не я — это у Юленьки сердце трепещет, хотя что-то мне подсказывало, что Юленькины чувства к князю Северскому ограничивались испугом и страхом. А вот это вот трепетание и повышенное сердцебиение — это точно не Юленькино.

«Тогда тем более, — подумала я, — надо себя держать в руках.»

— Отобедаете с нами? — спросила я князя Северского.

— Буду рад, — ответил мужчина, усаживаясь за стол, куда расторопный лакей уже накрыл дополнительный прибор.

Буквально на секунду возникла неловкая пауза, но, возможно, из-за того, что с Агриппиной что-то случилось. Она, словно загипнотизированная, смотрела во все глаза на князя. Я даже испугалась, что сейчас он едой поперхнётся под таким жадным взглядом.

— А мы вот с Агриппиной…, — сказала я, вдруг поняв, что не помню отчества драконессы, и продолжила без оного, — совместное дело затеяли. В партнёрстве.

И князь всё-таки поперхнулся, и закашлялся.

Ну, Пелагея Семёновна не растерялась, она как раз с ним рядом сидела, и, подскочив, размахнулась и от души треснула князя по спине. У него даже глаза сверкнули. А я поспешила сказать:

— Ваше сиятельство, прошу тётушку простить, ведь по спине-то это первый способ, если кто-то поперхнулся.

Он взял салфетку, промокнул рот.

— Я понял. Так и что за дело у вас? Кажется, вам от супруга досталась шёлкопрядильная фабрика? — спросил он, взглянув на Агриппину.

А у Агриппины рот раскрылся, и словно паралич разбил, сидит и слова вымолвить не может. Я подумала: «Ну всё, беда, поплыла девка». Пришлось выручать.

— Да, ваше сиятельство… — начала я.

— Можете называть меня по имени-отчеству, Юлия Павловна.

— Да, Велимир Владиславович, шелкопрядильная фабрика у госпожи Златогровой, и мы скоро начнём там ткани выпускать не хуже аглицких.

Князь слегка нахмурился, как будто что-то пытаясь вспомнить.

— Так качество фабрики Златогоровых сомнению не подлежит, — сказал он, и Агриппина густо покраснела.

— Ну вот, чтобы не хуже аглицких! Сдаётся мне, таких узоров у нас пока никто не делал.

Я еле сдержалась, чтобы снисходительно не улыбнуться.

— Мы попробуем, — сообщила я.

И у меня вдруг резко стали зудеть губы, потому что, пока я говорила, я смотрела на Агриппину, потом перевела взгляд на князя и заметила, что он смотрит мне на губы.

«А вдруг у меня там кусок пирожка застрял?» — я резко схватила салфетку и начала губы промокать.

Князь перевёл взгляд на Агриппину.

— Ну а вы, Агриппина Амировна, как поживаете?

У Агриппины снова рот раскрылся, она снова начала вдыхать и снова не смогла выговорить ни слова.

И я снова перехватила инициативу:

— Агриппина Амировна, — спасибо князю, напомнил мне отчество подруги, — меня очень выручила — сказала я, заметив, что Агриппина выдохнула, когда взгляд князя Северского переместился с неё на меня.

— Выручила? — удивился князь, похоже подозревая нас в «женском заговоре».

А я подумала, что прекрасный момент рассказать князю про махинации банкиров.

— Да, Велимир Владиславович! Я подала на казённый подряд от фабрики, а она у меня в закладе у банка, и сроку было ещё три недели. А потом банк взял и вызвал меня и сообщил, что три дня даёт. И осталась бы я и без подряда, и без фабрики, если бы не Агриппина Амировна.

— Ой, Юленька, — вдруг сказала Пелагея Семёновна. — Ну что ты его светлость нагружаешь какой-то информацией!

— Почему «какой-то»? — сообщила я. — Это очень даже важная информация! И, между прочим, мне достоверно известно, что перед тем, как банк принял такое решение, у директора банка побывал некий Прокупаев, владелец ткацко-суконной фабрики, который претендовал на казённый подряд, а я его перебила. Так что странные дела творятся в банке.

Взглянула на тётушку, потом на князя:

— Вот кого бы проверить надобно.

Но князь ничего про это не сказал, зато, когда мы уже отобедали, как будто невзначай спросил:

— А я, собственно, к вам вот по какому делу заехал, — произнёс князь Северский. — Слышал я, что вы начали охрану собирать.

И я поняла, что князь прочитал утренние газеты.

— Да, Велимир Владиславович, куда же мне без охраны, — я решила, что пока фамилии Прокупаева и махинаций банка будет достаточно, поэтому не стала рассказывать о своих опасениях, а просто сказала, — я женщина слабая, беззащитная, мне нельзя без охраны.

— А что же по такому сложному пути пошли? — почему-то продолжил выяснять князь, — с оригинальностью подошли, Юлия Павловна, слышал я, майору в отставке Семёну Лескову возглавить вашу охрану предложили.

«Ну вот, — подумала я, — и про Лескова знает, не скроешь.»

Поэтому ответила утвердительно:

— А я, Велимир Владиславович, знаете ли, не могу мимо пройти, когда несправедливо с людьми поступают. А тут ещё и сложилось всё, я его из-под суда вытащила, а он теперь мне помогает.

Но князю по какой-то причине и этого было мало, потому что он снова спросил:

— А я вот и думал спросить, какой у вас интерес?

— А какой у меня может быть интерес? — удивилась я, и даже на тётушку и Агриппину взглянула, может быть я чего-то не понимаю, но тётушка сидела с каменным лицом, а Агриппина во все глаза глядела на князя, и похоже больше никого не видела и не слышала, — у меня только один интерес, чтобы охрана была профессиональная и верная. А Семён, как раз из той категории людей, которые своих не бросают.

И, высказав это, я взглянула на князя, который похоже снова не удовлетворился ответом, и добавила:

— И супруга его такая же, поэтому не колебалась я ни минуточки, договор заключили, и переехал Семён вместе с семьёй сюда, в мой особняк. Теперь людей в охрану набирает.

И мне показалось, что князь облегчённо выдохнул. Что это с ним? Прямо допрос мне устроил. И чёрт меня дёрнул поинтересоваться у князя:

— А есть ли новости по поводу дела об убийстве Вадизара Пореченского?

Лицо у князя снова стало напряжённое и даже слегка скривился, как будто бы он вместо конфеты лимон получил.

— В том-то и дело, — сказал князь, — что новостей нет. И все улики по-прежнему указывают именно на вас.

Тётушка ахнула, а князь успокаивающе покачал головой и рукой махнул, добавил:

— И вам повезло, что именно я занимался этим делом, иначе обвинили бы вас в убийстве.

Тётушка снова ахнула:

— Да что же это, как можно так говорить, ваше сиятельство, неужто кто-то думает, что Юленька могла его убить?

А князь ответил:

— Вы Пелагея Семёновна сводки полицейские не видела, сколько всего из-за несчастной любви происходит.

А я смотрела на этого «страшного и ужасного», и вдруг поймала себя на мысли, что тоже смотрю на его губы, твёрдые и резко очерченные, но не пухлые, и я так увлеклась разглядыванием, что упустила момент, когда он меня спросил:

— А вы как думаете, Юлия Павловна?

Я вздрогнула и переспросила:

— Простите, Велимир Владиславович, я не расслышала.

И мне почему-то показалось, что князь несколько снисходительно усмехнулся, и я сама себя внутри поругал: «Разве мне можно сейчас о мужских губах думать, мне о деле надо.»

— Я Юлия Павловна спросил, не желаете ли вы всё же проехаться до квартиры господина Пореченского, посмотреть, может поможете следствию.

Тётка снова ахнула, а я спокойно сказала, хотя, конечно, предложение князя было на грани:

— Если надо… для следствия, то подъеду.

И мне показалось, что князь сильно удивился.

Князь Северский

— Ох, хорош… Хорош и страшен князь Северский, — сказала Пелагея Семёновна, почему-то причмокивая, когда князь, наконец, покинул наше общество.

«То-то что хорош, — подумала я про себя. — Я вот даже не запомнила, что мы обедали.»

А Агриппина так и сидела молча.

— Агриппина, голубушка, — обратилась к ней Пелагея Семёновна. — Может, вишнёвочки?

— Ох, нет! — отмерла наконец Агриппина, ручку на грудь положила. — У меня и так сердце бьётся, и голова кружится. Вот за него замуж хочу! — вдруг сказала она. — Вот такой, как обнимет, так и больше ничего не надо.

— Ох, Агриппина! — охнула Пелагея Семёновна. — Боюсь, такие не женятся.

— То есть как это — не женятся?! — удивлённо произнесла Агриппина, — на мне женится!

Я тоже хотела поддержать тётушку во мнении о способности князя Северского создать семью, но тут я вспомнила, что князь сказал, что Агриппина из Золотого рода.

В памяти Юленьки не особо много информации об этом было, но кое-что имелось: что Золотых родов немного, все они титулованные, и сильной магией обладают. А драконессы из такого рода всегда, всегда рожают сильное потомство. Женщины-то у драконов оборачиваться не могут, а вот силу по крови передать — это да.

— И что это я раньше с ним не встречалась? — задал риторический вопрос Агриппина, потом посмотрела на меня и сказала: — Я же, несмотря на то что к Золотому роду принадлежу, сиротой росла приживалкой у тётки.

И, покосившись на Пелагею, добавила:

— Тётка моя не чета вам, Пелагея Семёновна, не любила она меня. И, ежели своих дочерей везде представляла, то меня особо никуда и не выводили. И сразу после первого бала замуж и выдали.

Агриппина вздохнула, и я вдруг увидела, что она совсем молодая, и одинокая, и сразу стало понятно почему она и мне поверила, и на обед к нам приехала, ей хотелось общения с тем, кто мог стать ей близким по духу.

Агриппина продолжила:

— Мужа-то я всего два раза до свадьбы видела. Но так-то он человек был умный и хороший, только дракон у него был слабенький. Вроде и дракон, а вечно у него со здоровьем что-то, так и оставил меня вдовой и бездетной.

Агриппина замолчала, задумавшись, будто углубилась в воспоминания, и вдруг взглянула на меня да так, то в глазах у неё золотые искры появились, да ещё и нахмурилась:

— А Велимир Владиславович он к тебе зачем пришёл?

— Он за мной приглядывает, — ответила я, бросив острый взгляд в сторону Пелагеи Семёновны. Главное, чтобы она ничего не начала объяснять.

— В смысле приглядывает? — Агриппину явно такой неопределённый ответ не устроил.

— Ну, Агриппина, я же после смерти мужа растерялась, состояние подрастратила…

— А, я слышала про эту историю, — кивнула Агриппина. — Но подробностей не знаю, я же по салонам не хожу, и сплетни мне слышать недосуг. Но, ежели расскажешь, послушаю.

Я решила не скрывать, и рассказала Юленькину историю о том, как влюбилась, как подарки дарила бездумно, а уж когда спохватилась, получив приглашение на помолвку, то поздно было.

Агриппина широко раскрыла глаза, щёки у неё раскраснелись:

— И что дальше-то? Состоялась у него помолвка?

— Нет, убили его.

— Ах! — Агриппина ахнула. — Как так-то?! Ты сама-то как?

— Агриппина, я хорошо, с его исчезновением из моей жизни, у меня как будто с глаз пелена спала. Я даже сейчас не понимаю, что я тогда вытворяла. А Велимир Владиславович супруга моего знал, вот и приглядывает.

— О, это даже хорошо, — сказала Агриппина, — что он за тобой приглядывает. Ты мне, конечно, не соперница, но зато здесь у тебя я смогу с ним увидеться.

И я поняла, что Агриппина выбрала себе цель, и внутри что-то кольнуло. Вдруг захотелось тоже стать драконессой Золотого рода, чтобы это на меня князь Северский заглядывался. Но, я себе быстро мысленно по рукам надавала, о несбыточном мечтать нечего, работать пора.

А князя мне даже жалко стало. Как представила я себе напор Агриппины — губы невольно растянулись в улыбке.

— Пойдёмте, Агриппина Амировна, покажу вам, что я собираюсь делать на вашей фабрике.

— Пойдём, Юленька, это я хочу посмотреть!

Я провела Агриппину в комнату, которую специально оборудовала под кабинет дизайнера по текстилю. Швейная комната в доме была, но эта мне нравилась больше: в ней были два широченных окна, и выходила она на юго-западную сторону, отчего свет в ней держался на пару часов дольше, чем по другую сторону дома.

Здесь же у меня были куплены образцы аглицких тканей. Я, когда их поближе рассмотрела, поняла, что всё, что на них сверху нанесено, — это краска. А я намеревалась предложить Агриппине сделать узорное ткачество, сразу, в момент создания ткани, используя цветную нить.

Показала несколько узоров, которые посчитала возможными в текущих условиях, и при текущей технологии. На мой взгляд, они были простоваты, и как только Агриппина их увидела, лицо её слегка вытянулось. Но я начала ей объяснять, как это должно сработать: взяла кусок аглицкой ткани, продемонстрировала ей, что прокрашивается только верхний слой, именно поэтому через какое-то время ткань теряет свой внешний вид.

— А тканая красота, Агриппина, — сказала я ей, — останется надолго.

И Агриппина со мной согласилась, вот только захотела сразу увидеть, как это будет выглядеть в ткани.

И я тогда пообещала ей, что, как только завершу с казённым подрядом, сразу приедем к ней, и мы эту ткань попробуем соткать.

Конкурс на казённый подряд я выиграла ровно столько на сколько подалась, то есть почти шестьдесят процентов объёма забрала. И я поехала в гильдию, чтобы получить результаты.

Когда вошла в гильдию, то уже не чувствовала себя невидимкой, все подходили и поздравляли. Получив документы, направилась к выходу, тут-то и встретился мне господин Прокупаев.

— Здравствуйте, Юлия Павловна! Что-то вы зачастили в гильдию, — вдруг сказал он.

— Так делами решила заняться, — ответила я ему и пошла мимо, не собиралась с ним разговаривать.

Но он не отставал:

— А уверены ли вы, Юлия Павловна, что справитесь с таким большим подрядом? Всё же фабрика-то у вас в залоге. Вдруг чего произойдёт?

— А что может произойти, господин Прокупаев? — посмотрела я на мужчину, совершенно не желая с ним разговаривать, успокаивало одно что он не знает, что залог-то выкупила. — Пропустите меня.

Прокупаев сделал шаг назад, и я двинулась мимо него, но вдруг он вернулся на полшага вперёд и зашипел мне прямо в ухо:

— Думаешь, не знаю, благодаря кому у тебя этот подряд? Не успела любовника своего убить — уже другого привечаешь? Думаешь не знает никто, что к тебе князь Северский ездит?

А мне захотелось его ударить. Я подумала: это будет выглядеть странно, потому что никто не слышал, что он мне нахамил. А если его сейчас ударю — это увидят все.

«Значит, надо сделать так, чтобы не увидели», — тут же произнёс внутренний голос.

И я решила, что обязательно ему отомщу. А пока я тоже сделала шаг вперёд, встала к нему практически вплотную и тоже прошептала:

— Спасибо за вашу честность, завтра же увижусь с князем Северским и привет от вас передам.

И с удовольствием заметила, как краска схлынула с лица Прокупаева. Конечно, ничего я пока передавать не собиралась, но сила воздействия имени князя была налицо.

Вот только бы не дошла до него информация, что я его именем тут угрозы раздаю.

Вернулась я из гильдии домой, зашла в дом, а там Миколка, слуга-посыльный, стоит в дверях дворецкого изображает (большой-то штат я не нанимала), вот только стоит как-то странно, словно его заморозили, а глаза выпучились, будто, оттого что давно стоит, и ему уже куда-то очень хочется, а двинуться не может.

Я обернулась, посмотрела — вроде охрана на входе, всё нормально. Семён-то Лесков сам со мной ездил. И у него, глядя на Миколку, на лице выражение настороженности появилось.

— Микола, — задал Семён вопрос, — что-то случилось?

— Д-да, д-да… — закивал, заикаясь, Микола.

— Говори, — сказал Семён.

Охранники, стоявшие возле дверей, спокойно улыбались, а у Миколы так и не получалось выговорить, тогда один из охранников сказал:

— Князь Северский прибыл. В гостиной с Пелагеей Семёновной чай пьёт, хозяйку дожидается.

Услышав имя князя, со мной вдруг случилась неконтролируемая реакция. Вопреки всему жизненному опыту, усталости и чужеродности этого мира, у меня внутри вдруг поселилась маленькая птичка — похожая на бабочку, как колибри. А я сама себе стала казаться цветком. Внутри которого эта птичка бьётся и крылышками машет. Щекотно так… Пришлось себя одёргивать.

— Юлия Павловна, мне с вами пройти? — спросил Семён.

— Нет, Семён, останься. Там тётушка — пойду выручать.

— А что? — спросил Семён. — С тётушкой всё хорошо?

— С тётушкой хорошо, Семён, я пойду князя выручать.

И Семён понимающе улыбнулся.

Микола побежал впереди меня, чтобы открыть дверь. К этому я всё ещё привыкала, каждый раз рука сама тянулась дверь открывать, да ещё что-нибудь делать самой.

Зашла в гостиную и увидела мирную картину. Гостиная была малая, стол не большой, обеденный, а круглый чайный. На столе стоял самовар, чайничек, и за столом, какой-то такой весь уютный, и не скажешь, что страшный, сидел глава службы безопасности империи, князь Северский, держа изящную чашечку в огромной руке, и внимательно слушал тётушку.

Тётушка же могла рассказывать всё про всех часами.

Но я вдруг подумала, что, вероятно, Велимир от этого и не устал — потому что у него это профессиональное. Это ж важнейший этап — сбор информации.

Вдруг князь поднял голову. Глаза его пробежались по мне, заставляя поселившуюся во мне маленькую птичку, ещё сильнее махать крылышками — и остановились на лице, поймав мой взгляд. А меня словно магнитом к его глазам притянуло. Звуки исчезли, это было странно, вот только что слышала тётушку — и уже нет.

Пришла в себя от звука захлопнувшейся двери. Спасибо Миколе, он со страху дверью так хлопнул, что я вздрогнула.

— Юлия Павловна! — поднялся из-за стола Велимир Северский и, в несколько шагов преодолев разделявшее нас расстояние, взял меня за руку.

Эх, не успела я руку спрятать! Потому что птичка вдруг ухнула вниз, рождая жаркую волну. «Что-то у меня с гормонами», — подумала я, чувствуя, как горячая кровь бежит откуда-то из сердца, разливаясь по всему телу приятным теплом.

А рожа у князя Северского снова была довольная, как у кота, объевшегося сметаны. Почувствовал, гад, что у меня сердце опять колотится. «А может, я от страха?» Но в глазах у него было понимание, что вовсе не от страха у меня так сердечко бьётся. И ещё пальцем так по ладошке погладил…

«Соблазнитель», — подумала я, но руку сразу не вырвала. Разрешила себе насладиться невольной лаской. Дурында.

— Велимир Вячеславович, какими судьбами?

Я тоже умею свой голос так делать.

Зрачки в глазах князя Северского сузились, вытягиваясь. Голос его стал ниже, рождая во мне странное чувство стереоэффекта:

— Так мы же с вами договаривались, Юлия Павловна, съездить на квартиру к господину Пореченскому.

И так это прозвучало, что у меня опять жаркая волна прошла по всему телу. Что ж такое-то! Может быть, Юленька какая-то несдержанная была на определённые… места. Я подавила вздох и переспросила:

— В целях помощи следствию?

— Да, Юлия Павловна, в целях помощи следствию, — сказал князь Северский.

Я перевела взгляд на тётку, и, судя по изумлённому выражению на её лице, мы и со стороны странно смотрелись. Тётка, увидев, что я на неё смотрю, сразу сориентировалась:

— Юленька, ты, чай, проголодалась? Может быть, чаю с пирожком? Как всё в гильдии прошло?

— Хорошо всё прошло, тётушка, да, чашечку чая я бы выпила. Вы не возражаете, Велимир Вячеславович? А после чая поедем, а я вам сейчас расскажу, что было в гильдии.

Велимир Вячеславович явно торопился, но возражать против того, чтобы я выпила чашечку чая, не стал и вернулся за стол.

— Радостная новость у меня, Велимир Владиславович! Я взяла подряд казённый. Теперь рассчитаюсь за всё, и задолженность перед Агриппиной Златогоровой погашу, и за дом закладную выплачу, мне на всё теперь хватит.

Я помолчала и добавила, как бы невзначай:

— А, кстати, как вам Агриппина Амировна?

Князь даже поперхнулся, но быстро справился, головой кивнул и произнёс:

— Агриппина Амировна обладает внушительным… — он запнулся.

Я даже подумала: что это с ним случилось? Может, он тоже в Агриппину влюбился?

— …внушительным состоянием, — закончил князь.

— Да-а, — зачем-то противным голосом протянула я и, совершенно уж не понимая смысла во всём происходящем, вдруг ляпнула: — И завидная невеста, между прочим.

Тётка бросила на меня непонимающий взгляд, но поскольку это была её епархия — про невест и сватовство — она меня поддержала:

— Жениться вам пора Велимир Владиславович!

Князь поперхнулся второй раз.

— Ох, Велимир Владиславович! — тётка подскочила и уже размахнулась рукой, чтобы по спине князя постучать, но князь Северский её остановил:

— Не стоит, Пелагея Семёновна. Я уже в порядке.

А я улыбнулась:

— Что-то вы, Велимир Владиславович, у нас часто удивляетесь.

— Так вы, Юлия Павловна, с Пелагеей Семёновной такие вопросы задаёте — жизнерешающие и неожиданные.

— Ох, — сказала тётка. — Неожиданный вопрос! Когда вы, такой видный мужчина, да не женатый… Это самый что ни на есть важный, ожидаемый вопрос! Для у вас ведь и служба, наверное, опасная, а ну как вас…

Тётка вдруг поняла, что её куда-то не туда понесло и продолжать не стала. Я укоризненно на неё посмотрела.

— Велимир Владиславович, — сказала я, — да не слушайте вы нас, болтушек.

Чашечку чая я допила, маленькое пирожное песочное съела.

— Я готова ехать.

Князь Северский настолько быстро подскочил из-за стола и попрощался с тётушкой, что стало ясно, что князь Велимир Северский пока не готов обсуждать матримониальные планы Агриппины.

Когда мы вышли из дома, я хотела приказать заложить свою коляску, но князь Северский сказал, что у него экипаж. Я удивилась, что, когда приехала, его не увидела, а он, оказывается, стоял во дворе. Просто я, видимо, в своих мыслях была и не заметила, быстро пройдя в дом.

Экипаж у князя был закрытый, и я запоздало подумала, что надо было бы тётку с собой взять, а взяла с собой только охрану.

Так и оказались мы с князем вдвоём в полумраке экипажа… Князь сидел напротив и сверлил меня глазами. А в глазах его было странное свечение, которое с каждой секундой разгоралось. Я смотрела в эти глаза, понимая, что тону. Вдыхала запах дерева, кожи, хвои, цитруса, табака…

Очнулась я уже когда лицо князя Северского было прямо перед моим, и я уже чувствовала его дыхание. Отпрянула, облокотилась на спинку экипажа, сбрасывая наваждение, и заметила, что на лице у князя появилось разочарование.

«Вот гад, — подумала я. — Он что, меня гипнотизирует?»

— Ваше сиятельство, — сказала вслух, — а это что сейчас было?

— А что было? — спросил этот совратитель вдов. — Ничего не было.

И я бы ему устроила кузькину мать, если бы в этот момент экипаж не остановился, и дверца не открылась.

Князь спрыгнул и протянул мне руку. У меня даже возникло желание не принимать эту руку, но я вдруг поняла, что сама точно не смогу спуститься, и порадовалась, что на руке у меня была перчатка.

Судя по тому, как быстро мы приехали, дом, в котором жил Вадизар Пореченский, располагался в центре, недалеко от особняка Юленьки.

Дом был красивый с барельефами. Полуобнажённые кариатиды держали балкончики, украшавшие фасад.

«Странный выбор дома для мачо Пореченского», — подумала я.

Сам дом был песочного цвета, а вот входная группа — большие тяжёлые даже на вид двери — были сделаны из какого-то металла и отделаны тёмным деревом. Смотрелось красиво. На дверях стоял швейцар, который увидев меня, кивнул — и я поняла, что Юленька в этом доме бывала.

— Добрый вечер, Юлия Павловна, — сказал он.

А я даже не знала, как его зовут. Попыталась обратиться к памяти Юленьки, но там насчёт этого была большая дыра.

— Нам надобно в квартиру попасть, милейший, — сказала я ему. — Кто нас проводит?

— Я сейчас и провожу.

Я вздохнула, потому что не помнила, ни на каком этаже эта квартира была, ни какой у неё был номер.

Квартира оказалась на третьем этаже. Когда мы подошли к квартире, возле неё стоял жандарм, из чего я сделала вывод, что квартира пока не сдаётся, и никем не снимается.

Князь Северский, обернувшись, на меня взглянул и сказал, будто бы прочитав мои мысли:

— Да, пока в интересах следствия квартира нами опечатана.

В моём представлении «опечатано» представлялось как бумажка с печатью, наклеенная на стык дверей. Но здесь всё было иначе, на двери красовался некий символ, изображавший двуглавого орла с разящим мечом в лапах. К этому символу князь Северский приложил ладонь, и из-под ладони появилось свечение, а после характерный щелчок указал на то, что дверь открыта.

Князь распахнул дверь.

А мне вдруг стало страшно. Я не знала даже почему, страх был необоснованный.

Но я смотрела в тёмный коридор и боялась туда заходить.

Князь словно почувствовал мою нерешительность.

— Юлия Павловна, что-то не так? — спросил он.

— Я не знаю, Велимир Владиславович, но мне не хочется туда идти.

Князь положил руку мне на плечо, встав так близко, что я спиной почувствовала жар, исходящий от его тела.

— Нечего бояться, Юлия Павловна, — как-то уж слишком проникновенно произнёс князь. — Я с вами. Да и тем более, если вы ничего плохого не совершали, чего вам вообще бояться?

Страх же был каким-то иррациональным. Я действительно не понимала, что происходит, но решила довериться князю.

— Не убирайте руку с моего плеча, — попросила я, и почувствовала, как после этих слов рука князя сжалась, словно показывая, что никуда не собирается деваться с моего плеча.

И мы вошли в тёмный коридор.

— Юлия Павловна, хлопните в ладоши, — неожиданно прозвучало от князя.

Мне, конечно, это показалось странным, но я решила не ставить под сомнение то, что говорит князь, и хлопнула в ладоши.

Зажёгся свет.

«Пореченский, нехороший человек, неплохо устроился, квартира оборудована дорогущими артефактами освещения! И, судя по тому, как ярко горел свет, артефакты совсем недавно заряжались.»

При включённом свете страх почти испарился, не до конца, потому что где-то на грани ощущений осталось лёгкое чувство дискомфорта.

— Как вы, Юлия Павловна? — спросил князь.

— При свете лучше, но всё ощущаю лёгкий дискомфорт.

Тогда князь развернул меня к себе.

— Юлия Павловна, вы разрешите я кое-что проверю?

Юлия Павловна разрешила. Я не знаю почему, но я что-то сегодня вообще всё ему разрешала.

Князь взял рукой меня за подбородок и приблизил своё лицо.

— Посмотрите мне в глаза.

В какой-то момент я почувствовала, что снова тону, как в карете. И успела подумать, что вдруг он снова меня загипнотизирует, но это всё, что я успела, прежде чем … утонула.

Очнулась в том же положении, что и была, только мои руки сильно сжимали плечи князя.

— Что это было? — хрипло спросила я, почему-то чувствуя, что губы горят.

— На вас лежала подчинительная привязка, — после секундной заминки ответил князь.

— Что за гадость? — не удержалась я.

— Это запрещённая магия, накладывается с целью лишить воли, и привязанный не может сопротивляться приказам того, кто эту привязку наложил, — попытался объяснить мне князь.

«Ничего себе, — подумала я, — это что же, Вадизар меня за рабыню держал?»

А вслух спросила:

— А что теперь? Вы её сняли?

Князь замялся. И мне это показалось крайне подозрительным.

— Велимир Владиславович, вы сняли привязку? — повторила я свой вопрос.

— Понимаете, Юлия Павловна, такие вещи очень сложно накладываются и очень сложно убираются. Вам потребуется специальный ритуал. Я не исключаю, что нужно будет сходить в церковь, возможно, они вам помогут. Но сейчас, чтобы исключить казусы, связанные с неизвестной привязкой, я её перекинул.

И что-то в этом ответе князя мне показалось странным, как будто бы он не договорил.

— И куда вы перекинули? — я всё же разобралась в том, что мне не понравилось.

Князь закашлялся, и ответил:

— На себя.

— Это как это? — моему негодованию не было предела, — это вы что удумали?

— Ничего я не удумал, — вдруг отступил на полшага князь, — я это сделал в целях вашей же безопасности. А, ещё вы не могли зайти в эту квартиру, и это было на уровне приказа. Я даже предположить не могу, чего вам стоило вообще войти в этот дом.

Я с удивлением взглянула на князя.

— Но, судя по реакции швейцара, я здесь бывала…

Князь покачал головой:

— Вы не помните, и это тоже может быть результатом привязки, но в квартиру вы бы точно не смогли войти, — сделал заключение князь.

И тут меня посетила мысль, и я, конечно же, сразу и спросила:

— Если привязка была связана с Вадизаром Пореченским, то в связи с его кончиной, может быть, мне это ничем не грозило?

— Грозило, Юлия Павловна, такие привязки, завязываются на предмет, и если Вадизар Пореченский этот предмет кому-то передал, то вами вполне могут управлять.

— А теперь значит только вы можете мной управлять? — я прищурилась.

Пощёчина-то так себе получилась, ударила я не сильно, даже руку не отбила. Но вот удивление в глазах князя Северского было весьма заметно, похоже, чо он не ожидал такого ответа.

Он руку мою схватил, сжал, но не сильно, можно даже сказать нежно.

— Это как же расценивать, Юлия Павловна? — голос его всё ещё продолжал звучать томно.

Теперь уже я удивлённо на него взглянула: «Что в этом непонятного?»

Но не успела сказать, что это отказ, как он продолжил:

— Или, может быть, вы ценность свою повышаете?

Юленька была правшой, как и я, поэтому левой рукой получилось слабее. А вот удивление на лице князя сменилось раздражением, и в глазах у него не только зрачки вертикальными стали, но и свечение начало появляться.

Я руку у него выдернула. Хотела сделать шаг назад, да потом вспомнила что с драконами нельзя отступать, у них охотничий инстинкт включается.

Выпрямилась, и, максимально попытавшись дотянуться своим лицом к его, процедила сквозь сжатые зубы:

— Это отказ, Велимир Вячеславович. Гнусных предложений не принимаю.

И вдруг я почувствовала, как разум мой что-то начинает поглаживать, будто мягкими лапами. «Опять что ли воздействовать пытается?» И я представила, будто прямо из моей головы, прямо у меня даже проекция перед глазами появилась, вместо волос вырастают иглы, как у росомахи.

И князь Северский пошатнулся.

Вот теперь удивление в его глазах было совершенно неподдельным.

— Однако… — как-то неопределённо сказал он.

А я вдруг поняла, не знаю, как Юленька, но я точно могу всеми этими привязками управлять и противостоять им. И для надёжности, кроме игл, представила ещё и броню, закрывающую мою голову, а то ещё будут тут всякие копаться, и сама не заметишь, как в любовницах окажешься.

Нет уж, хватит! Если и вступлю в отношения, то только в законные.

А внутри что-то так жалобно заплакало… Потому что в законные хотелось … но почему-то именно с ним. Вот ду-у-ура! Но сделав над соой усилие, я запрятала это своё жалобное подальше, чтобы не вылезало, а то, если будет плакать, то заржавеет моя защита, а мне она сильная нужна.

Вслух же сказала так и стоявшему молча и сверлившему на меня странным взглядом князю Северскому:

— Велимир Владиславович, если мы здесь всё выяснили, прошу вас помочь мне организовать транспорт обратно.

— Выяснили… — снова неопределённо произнёс князь, вздыхая. — Я вас довезу.

Сначала я хотела отказаться, но потом подумала, что с моими иглами росомахи и с моим железным шлемом мне более не страшны всякие гипнотические фокусы князя. И я согласилась.

Сдаётся мне, князь тоже не оставил свою идею. Если не активацией привязки, то по крайней мере обаянием своим драконьим точно пытался. Но к концу поездки он эти попытки явно оставил, потому что ехать мне стало значительно проще, никаких более лишних ощущений внутри не возникало.

Один был только момент, когда экипаж остановился и князь вышел из экипажа первым, он протянул мне руку. Я не успела за руку взяться, как этот гад схватил меня за талию и буквально выдернул из экипажа, поставил на землю, почти прижимая к себе, и тихо так, но проникновенно сказал:

— Несмотря на ваши выкрутасы, Юлия Павловна, моё предложение остаётся открытым. Я же более не стану вас беспокоить. Но если вы решитесь, то приходите ко мне в любое время.

Я вдохнула и поняла, что сейчас самое время попрощаться.

— Ну что ж, Велимир Владиславович, была рада знакомству. Надеюсь, что больше никогда не увидимся. Прощайте.

Специально ещё раз взглянула в лицо князя, у которого, по-моему, от удивления даже челюсть отвисла. Даже захотелось её так приподнять. Но не стала и гордо, по-королевски, выпрямляясь ещё больше, прошла в ворота особняка.

А там меня уже подруга ждала, Агриппина приехала. Оказалось, что всё уже готово к тому, чтобы на её фабрику ехать, и, как договаривались, в промышленных условиях испытания тканевых рисунков делать. Вот она и заехала.

И теперь стояла посреди гостиной, глядя на меня со злым выражением.

— Что же это ты, Юленька? — укоризненно произнесла Агриппина. — Жениха у меня решила увести? Вот чего не ожидала!

— Агриппина! — мне стало досадно, вот чёрт подери этого князя, с его прощальными объятиями, — Это не то, что ты подумала! — сказала я и поняла, что это прозвучало как из дешёвого анекдота, но с Агриппиной надо было объясниться, если потерю князя Северского я переживу, то подругу терять мне очень не хотелось, особенно из-за такого повода.

— Ты же помнишь историю об убийстве Вадизара Пореченского?

— Да! — не снижая напора, ответила Агриппина.

— Ну так вот, мы с князем к нему на квартиру ездили…

— К князю?! — Агриппина, похоже, всё себе надумала, и теперь слышала только то, что хотела.

— Агриппина, да постой! Дай мне договорить! — я даже ного топнула, так мне обидно стало, — Мы ездили на квартиру к Вадизару Пореченскому. Вот, смотри, я даже свой портрет оттуда забрала! — и я потянулась, чтобы достать…

И вдруг вспомнила, что портрет-то свой я в карете у князя оставила.

— И где же твой портрет? — с подозрением в голосе спросила Агриппина.

— Забыла я его… Там оставила. — я подумала, что, если я сейчас ей скажу, что оставила свой портрет в карете у князя Северского, Агриппина меня тут же и придушит.

Мне вообще не хотелось её обижать. Она была хорошая, и мне хотелось всё ей объяснить.

— И вообще, Агриппина, я только что ему сказала, что надеюсь, что больше никогда его не увижу! Честно-честно!

Агриппина вдруг расслабилась.

— Правду говоришь.

И вдруг добавила:

— Правду говоришь, что сказала ему, но неправда, что больше видеть не хотела.

Агриппина прищурилась:

— Сама влюбилась?

Я вздохнула, ну вот как всё объяснить?

— Агриппина, да если у вас с князем сладится, то я первая радоваться за вас буду. Но, сама понимаешь, такой мужчина не может не нравиться.

— Это да, — довольно улыбнулась Агриппина. — Мой жених — самый лучший.

А я подумала: ёлки-палки, мне бы такую уверенность в себе, как у Агриппины!

Но уже через десять минут прибежала тётушка, позвала нас на чай. Горячий ароматный напиток и пышные пироги сделали своё дело, и напряжение между нами сошло на нет, и мы начали обсуждать предстоящие фабричные испытания.

В течение следующих нескольких дней мне совершенно некогда было думать о каких-то амурных делах. Единственное, я предупредила и тётушку, и лакея в доме, что, ежели посыльный от князя Северского прибудет, обязательно забрать у него посылку. Потому что я-то рассчитывала на то, что, обнаружив мой портрет в карете, Северский мне его пришлёт.

Ну, когда через неделю я наконец об этом вспомнила и спросила у тётушки, то оказалось, что ничего мне не присылали. И мне стало так жалко… Я подумала, что, может быть, портрет завалился где-нибудь в экипаже и там лежит, и в конце концов испортится.

Но писать князю Северскому, а уж тем более ехать к нему, я не стала. Подумала о том, что ничего, нарисую себе новый, лучше прежнего. Тем более что тот портрет был Юленькин, а я буду рисовать уже свой.

А вот испытания тканей прошли отлично! Мастера на фабрике у Агриппины, которые сначала отнеслись скептически, когда увидели разработанную мной финальную технологическую карту, в которую я внесла поправки на основе тех испытаний, что мы сделали, впали в состояние ступора, а один из них за сердце схватился:

— Это что ж… Это что ж это… Мы это же… Мы на новый уровень выходим!

Вырвал эту карту у меня из рук:

— Можно я копии сделаю? Я не могу отдать её мастерам, вдруг испортят!

Агриппина расщедрилась, и оплатила магическое копирование карты. Так что теперь у каждого мастера на руках она была. Но пришлось с каждого мастера взять клятву, соответствующим образом дополнив их рабочие контракты в том, что не имеют права они ни выносить эти карты, ни копировать, ни кому-либо перерисовывать или рассказывать.

— А то, знаешь, — сказала Агриппина, — тут Курдюплин… кругами начал ходить, — кто это я не знала, но подозревала, что один из конкурентов.

А Агриппина, прищурившись, будто прицеливалась уже в этого Курдюплина, добавила:

— Говорят, его люди уже наведывались, выясняли, что там у нас происходит. А я хочу первой! — и она ударила кулаком по столу, так что чашечки из фарфорового сервиза, которые на нём стояли, подпрыгнули. — А я хочу первой быть на рынке! Все в моих тканях ходить будут!

И я вдруг представила, что у нас орнаментов всего три пока разработано, и как мы все в одинаковых ходить будем! И сразу сказала:

— Агриппина, надо нам тогда ещё рисунков разрабатывать, а то желающих много появится, а у нас всего три варианта.

Но тут Агриппина проявила предпринимательскую осмотрительность:

— Давай, Юленька, сначала на рынок то, что есть, выведем, а далее смотреть будем.

И с этим я не могла не согласиться.

А у меня и на своей фабрике работа пошла. Первую партию сукна мы уже готовили к отгрузке. Управляющий Никифор не нарадовался, целыми днями носился от нашей фабрики к смежникам. Мне показалось, что он даже схуднул, но глаза с заросшего чёрной бородой смуглого лица блестели довольно.

Но, конкуренты мои не дремали. И как раз в тот день, когда должна была состояться первая отгрузка, от управляющего пришла записка: «Срочно! Всех адвокатов вызывайте! Поверенному уже написал. Приезжайте на фабрику — нас закрыли!»

Что произошло? Ведь всё же было нормально!

Я тут же отправила Миколку к поверенному, но по дороге Миколка уже его встретил, Иван Андреевич ехал ко мне.

— Иван Андреевич, что там случилось?

— Ох, Юлия Павловна, «на войне как на войне», — сказал Иван Андреевич. — на вас возвели навет, что вы деньги получили от шляхетского посла, вроде как за шпионство, и на те средства фабрику свою выкупили. И теперь вот сукно для армии нельзя у вас заказывать, мало ли, что исконный враг задумает.

Я выдохнула и поняла, что Прокупаев не успокоился.

— Ну что, Иван Андреевич, поехали — будем разбираться, — сказала я, пока не представляя, как я буду это разруливать.

Хорошо, что Семён набрал уже из своих, таких же отставников, как и он, малый отряд охраны. Людей он отбирал тщательно, отчего процесс был долгим. И пока он качественно мог обеспечивать только мою личную охрану.

Вероятно, поэтому «захватчикам» на фабрику удалось пройти быстро и без шума, ведь на проходной фабрики стояло только двое пожилых охранников. Но может оно и к лучшему, а то бы мне к «шпионажу» ещё привязали бы сопротивление властям.

На входе на фабрику стояло несколько крепких мужчин в тёмно-серой форме с непонятными знаками различия. Но это для меня они были непонятные, а Иван Андреевич сказал, что это внутренняя безопасность, которая как раз таки и входит в ведомство небезызвестного мне князя Северского.

У меня даже мысль мелькнула: уж не мстит ли мне князюшка? Но как-то это было мелко и не вязалось с его фигурой. Я подумала, что скорее всего, он может даже и не знать.

Вход нам перегородили.

— Пропустите сейчас же! — сказала я, с уверенностью человека, имеющего на это право.

— Идите, барышня, мимо, — заявили мне самым нахальным образом, — не вашего тут ума дела.

— Имя, звание? — спросила я строго, чувствуя за спиной напряжение, идущее от Семёна, но внутренняя разведка была вся в своего начальника, то есть отличалась непомерным самомнением и наглостью, поэтому на них моя строгость вообще никакого воздействия не оказала, и мне ничего не ответили.

Но я всё равно добавила:

— И попрошу ко мне обращаться по всей форме, уважительно, Юлия Павловна Завадская, владелица этой фабрики.

И вот здесь произошло самое неприятное. На лицах охранников вдруг появилась неожиданная радость, и подхватили они меня под белы рученьки — даже Иван Андреевич крякнуть не успел. А вот Семён сориентировался, но был остановлен направленными ему в грудь пистолетами.

— Стоять! — крикнула я, ещё не хватало, чтобы моих людей перестреляли! — Семён, оставайтесь здесь. Господа, отпустите меня сейчас же, — резким движением вырвалась, не так уже крепко они в меня и вцепились, — я сама пройду.

Я зашла на свою фабрику, обратила внимание на виноватые лица охранников, которые тоже сидели под присмотром людей в серой форме, Ивана Андреевича и Семёна со мной не пустили, но делать было нечего, надо было решать, и, осмотревшись я безошибочно прошла в кабинет управляющего, а один из военных последовал за мной.

В кабинете какие-то люди перерывали бумаги, неаккуратно сбрасывая их на стол. Управляющий со скорбным видом сидел в углу, уронив голову на руки, видимо не в силах смотреть на творящийся произвол.

— Кто здесь главный? — спросила я.

На моё обращение обернулся лысоватый полный человек с бегающими глазками и лицом канцелярской крысы.

— Вы кто? — спросил он самым неуважительным образом.

Из-за моего плеча вылез его подчинённый и радостно доложил:

— Подозреваемая Завадская доставлена, господин Гротский!

А я подумала, что-то больно у них тут странные дела происходят.

— Не «доставлена», а сама пришла. И попрошу предъявить мне все документы, на основании которых вы здесь проводите обыск. А ещё, на каком основании, я вдруг стала подозреваемой?

— Не волнуйтесь, — с мерзким выражением на лице протянул этот Гротский. — Сейчас мы вам всё предъявим.

Потом он кивнул находящимся с ним в комнате людям:

— Давайте, заканчивайте здесь. Что не успели проверить, забирайте с собой.

— И вас, подозреваемая Завадская, попрошу проехать с нами.

В общем, пережила я все грани унижения. Потому что эти, люди в сером сковали мне руки наручниками за спиной и при всём честном народе вывели с фабрики.

Я сначала хотела возмутиться, но потом поняла, что так только больше раззадорю этого Гротского, у которого на роже было написано: «Я сюда пришёл, чтобы над людьми измываться, потому как это моя единственная радость в жизни». И я подумала, что я ему этой радости не доставлю.

Ивана Андреевича со мной не пустили, посадили меня в тёмный возок с решётками и куда-то повезли.

Я надеялась, что не в ближайший лес, где меня ждёт Прокупаев с документами, требующими моей подписи. Но нет, настолько ведомство князя Северского ещё не прогнило. Привезли меня как раз таки в его ведомство, которое находилось на улице Петровка.

Пока ехала, переживала, но не о том, что меня в наручниках везут, понятно же, что это навет, что никаких иностранных связей, порочащих Юленьку, до того, как я появилась, а уже с моим появлением и подавно, со шляхтой нет.

Но вспоминая криминальные сериалы своего времени, чего только людям не подбрасывали, и я не была уверена в честности таких как Гротский. Такие как он при желании, наверное, и мне могли что-нибудь подбросить.

Я подумала, что для начала надо бы выяснить, что они хотят, и сделать это как можно быстрее, ведь для фабрики каждые сутки простоя измерялись огромными убытками. Если фабрика простоит больше трёх дней, заказ на сукно выполнить я не смогу вовремя, и придётся платить неустойку.

А неустойка у армии до тридцати процентов от стоимости. Так что придётся мне из особняка моего съезжать…

«Ну ничего, — подумала я. — Вон какие квартиры красивые есть», — вспоминая квартиру, которую Юленька снимала Пореченскому.

А ещё думала, что надо было мне не на фабрику бросаться, а бежать к Агриппине или сразу к князю Северскому, хотя к Северскому, пожалуй, что не надо, а то он меня быстро в любовницы определит.

Когда меня со связанными руками завели в помещение Службы безопасности, располагавшейся в Петровских казармах, я поймала себя на том, что смотрю по сторонам. Неужели пытаюсь увидеть князя?

«Ага, а он здесь сидит у проходной, специально ждёт тебя» — сама над собой посмеялась.

Но, похоже, князь не часто посещал своё ведомство.

После того как мы прошли длинными коридорами, меня завели в комнату, похожую на комнату для допроса, ни шкафов, никаких столов с документами. Стол и два стула.

Я предприняла ещё одну попытку:

— Где мой адвокат?

Но, судя по количеству стульев в допросной, отсутствию ответа от господина Гротского, и его странной ухмылке, адвокаты шпионам не предоставлялись.

Через час сидения в комнате я поняла, что это пытка. У меня не было воды, мне хотелось в уборную, но создавалось впечатление, что меня здесь забыли.

Вся надежда оставалась на Ивана Андреевича, что он точно знает, как проходят такие задержания, и сможет кому надо сообщить, и возможно, вытащить меня. Ну, хотя бы через сутки.

Ещё через час я поняла, что мне уже не стыдно и я готова справить нужду прямо здесь, в комнате, где-нибудь в уголке.

Для того чтобы отвлечься, я начала в голове перемножать случайные цифры. Но почему-то каждый раз сбивалась на глаза князя Северского. «Девять на двенадцать — сто восемь. Пятнадцать на три — сорок пять. Вот гад, любовницу ему подавай… Так, стоп. Шестьдесят на три — сто восемьдесят. Сто восемьдесят на четыре — семьсот двадцать. Семьсот двадцать на два — тысяча четыреста сорок. Почему у меня было ощущение, что он меня поцеловал, там в квартире Пореченского? Не было же ничего…»

И вдруг дверь распахнулась.

Когда я увидела вошедшего, я сначала не поверила своим глазам. Подумала, что это бред моего воображения. Я смотрела на него, видела, что он кричит что-то мне, но я ушла в какое-то странное состояние прострации и не могла ему ответить.

А потом он дал мне пощёчину. И разом всё вернулось — и звуки, и ощущения, и стало так обидно, что у меня выступили слёзы.

— Юлия Павловна! Юленька! Что с тобой?

Но вместо того, чтобы ответить на вопрос, я почему-то с обидой спросила:

— А разве пытки в Российской империи дозволяются?

Глаза у него засверкали.

— Вас били?

Ну что ему сказать? Он же меня только что ударил.

— Да.

Вдруг раздался звук, похожий на рычание. Я даже не поняла, откуда он исходит, но показалось, что исходит он из груди Велимира Северского.

Стало страшно, и я вдруг вспомнила, что мне очень надо в уборную:

— А где здесь туалетная комната? — спросила я.

Князь Северский непонимающе на меня посмотрел.

А я подумала, что пока он на меня смотреть будет, со мной случится конфуз:

— Мне очень надо. Прямо срочно.

Когда я вышла из туалетной комнаты, жизнь показалась мне сказкой. Я готова была ещё пару часов просидеть в комнате для допросов, но при условии, если мне дадут стакан воды.

— Почему вы мне сразу не сообщили? — спросил меня князь Северский, когда мы с ним вышли из здания его ведомства, и он прощался со мной возле моего экипажа, рядом с которым стоял Иван Андреевич.

— Велимир Владиславович, я и не думала, что могу попасть в такую ситуацию, поскольку была уверена в собственной невиновности.

— Я разберусь, — зло бросил он, кивнул Ивану Андреевичу, и, развернувшись, ушёл.

Мне показалось, что в воздухе повисла какая-то недосказанность. Но после всего пережитого я очень хотела домой. А ещё очень хотелось запустить фабрику.

И тут меня как молнией ударило: «Я же забыла спросить про тот произвол, который его люди развели на моей фабрике!»

Но когда мы сели в карету вместе с Иваном Андреевичем, тот мне рассказал, что он уже эти вопросы решил.

А дома меня ждала расстроенная Пелагея Семёновна, не устававшая возмущаться, и довольная собой Агриппина.

— А я встречалась с Велимиром Владиславовичем! И даже с ним говорила! — радостно заявила Агриппина.

— Мне ведь как Иван Андреевич сказал, что творится, я к князю Северскому сразу и поехала! — объявила подруга.

А я вспомнила, как она потеряла дар речи, когда князь Северский вместе с нами обедал, и поняла, что для Агриппины это и вправду был непростой шаг.

Но в одном Агриппина не изменяла себе, она снова была в пышном розовом платье.

А я представила себе, как такая вот вся внушительная Агриппина, розовой каравеллой вплывает в кабинет князя, и поняла, ну их, мужиков. Главное, что есть такие друзья, вон Агриппина горой за меня встала.

А на следующее утро в газетах появилась статья: купец Прокупаев арестован за связи с исконным врагом русской отчизны.

«Быстро, однако, Велимир сработал», — подумала я. Ну вот только если он думает, что я теперь к нему в любовницы пойду, то он сильно ошибается. Не хочет на мне жениться, вон пусть на Агриппине женится.

А через неделю мы с Агриппиной устраивали презентацию новых тканей.

Когда всё успели самой непонятно, но договорились о том, что нам будут давать рекомендации, и с держательницами модных салонов, и с прессой, оставалось только договорится с главным модельером.

И мы вместе с Агриппиной съездили в известный дом моды, который работал только с аглицкими мастерами. И, пользуясь титулом Агриппины, прошли к самому основателю и владельцу, мастеру моды — месье Орбакалю.

Вошли в огромный светлый кабинет, в котором стояли манекены, одетые в необычные костюмы, и в воздухе витал тонкий аромат дорогой жизни, обладающий слегка сладковатым запахом духом чем-то похожих на Шанель номер пять. Аромат, которых, кстати мне никогда не нравился, но это, как и всё в моде, лишь дело вкуса.

Мсье Орбакаль, по его виду, был слегка озадачен, переводя взгляд с Агриппины на меня и обратно, но мы не с пустыми руками приехали, и сразу, ничего особо не объясняя, положили ему образцы тканей прямо на стол.

Мсье кинул первый взгляд на ткани, причём, весьма скептический, даже скучающий. За первым взглядом последовал второй, в котором скептицизма было уже гораздо меньше. А уже на третий, он как схватил руками ткань, и как начал мять, чуть ли не на зуб пробовать.

— Подскажите, милые дамы, — сказал он, глядя с обожанием на Агриппину (ещё бы — она была в одном из своих незабываемых розовых платьев), — это то, что я вижу? Цветные нити вшиты в ткань, создавая такую сложную узогную комбинацию?

— Да, — сказала Агриппина, и таким многозначительным тоном как будто это было делом всей её жизни, добавила, — и это даже стирка не испортит.

— И где же вы взяли такую пгелесть? — спросил месье Орбакаль, с лёгким французским акцентом, который я бы охарактеризовала, как милую картавость, потому что русский язык мсье Орбакаль, подданый Парисьена*, знал очень хорошо.

(*Парисьен — аналог Франции в этой реальности, со столицей в городе Париж, здесь и далее примечания автора)

— Слышали ли вы о фабрике Златогоровых? — спросила Агриппина, выпрямляясь и, тем самым заставив месье Орбакаля непроизвольно сместить взглядс её прекрасных глаз, на не менее прекрасное декольте.

— Слышал, милая леди, — всё же мсье Орбакаль был весьма стоек к красоте, видимо, потому что каждый день с этой красотой сталкивался, и сумел быстро перевести взгляд обратно, — Ткани у вас качественные, но никогда не отличались особой изысканностью.

— Так вот, — и Агриппина угрожающе сдвинула брови, — теперь на фабрике Златогоровых будут изготавливаться самые изысканные ткани в Империи, — Агриппина шла напролом и не мелочилась.

— Я готов пгиобрести у вас пгобную партию для новой коллекции. — решился на осторожны шаг мсье Орбакаль.

Но тут в дело вступила я:

— Понимаете, месье, всё это будет очень долго, пока новая коллекция, пока пробная партия… А нам нужна ваша рекомендация прямо сейчас. Мы бы хотели предложить вашему дому стать амбассадором нашей новинки.

Мсье Орбакаль несколько опешил, а я продолжила:

— Через неделю мы запускаем эти три вида в производство. Для вас, для ваших коллекций мы можем разрабатывать уникальные узоры лимитированным объёмом, по вашим эскизам. Но для массового производства нам нужна реклама.

— Геклама? — мсье Орбакаль недоумённо взглянул на меня, повторив незнакомое слово.

— Да. Нам нужно, чтобы кто-то, чьё имя считается непревзойдённым экспертом в мире моды, порекомендовал нашу ткань. И за это вам не надо будет покупать…

— Для ваших первых трёх коллекций мы создадим ткани бесплатно, — перебив меня, добавила Агриппина, и недовольно зыркнула в мою сторону, показав всем этим, чтобы я не занималась разбазариванием её имущества.

— Любые узоры? — спросил месье Орбакаль.

Я задумалась. Понимала, что, чем сложнее узор, тем сложнее технологическая карта. Но подумала о том, ну что может придумать человек из прошлого века такого, чего не было уже придумано за все эти столетия к тому моменту, когда я обучалась в институте?

И я кивнула.

И вот итогом всей этой нашей бурной деятельности стало, то, что у нас к запуску первого массового производства, планировалась обширная рекламная кампания, которая включала в себя презентацию быстро изготовленных платьев из наших тканей в доме моды, публикацию во всех известных газетах и журналах, и обсуждение наших новинок во всех модных салонах.

А также мы отправили управляющих по всем крупным магазинам, которые торговали исключительно аглицкими тканями, и заключили договоры, потеснив иностранных конкурентов, потому что предложили условия, которых ещё в этом мире никто не предлагал.

Мы предложили условия с бонусом. Каюсь, использовала маркетинговые знания из своего прошлого, да пусть простят меня гуру маркетинга, которые в своё время были вынуждены эти маркетинговые ходы выдумывать. А ещё пусть простит меня конечный покупатель, на чьи плечи в результате все эти расходы и лягут.

Я предложила бонус с объёма продаж для магазинов, а, учитывая, что такого в этой реальности пока никто не предлагал, то многие ухватились за неожиданно приятное для них предложение. Агриппина охала, но не вмешивалась, понимая, что «игра стоила свеч».

И буквально за пару дней до презентации новой ткани, которую будет выпускать фабрика Златогоровых, у меня состоялось знакомство с тем, кто составлял прошлое Юленьки. Прошлое, так не желавшее отпускать её. И явилось оно на пороге моего дома в виде друга Вадизара Пореченского, некоего Радослава Лужина.

Радослав появился на пороге моего особняка с цветами и заискивающей улыбкой.

Русые волосы, славянские серо-зелёные глаза, с присущим всем драконов, вне зависимости от силы, лёгким свечением изнутри, широкие плечи, правда слегка сутулые, как будто он привык казаться меньше, чем есть.

— Юлия Павловна, позвольте засвидетельствовать моё почтение, — произнёс, в целом приятный молодой человек, если бы у него на роже не было написано, что он просто жаждет «продаться по сходной цене».

Я его помнила весьма смутно, в памяти мелькало, что он приходил как-то с Вадизаром, рассказывал про какие-то проекты, но вот что конкретно говорил, то в памяти не удержалось.

Естественно, я позвала тётушку, не буду же я с мужчиной одна встречаться. Тётка мне нравилась, пришла, с подозрением глянула и учинила настоящий допрос.

— Чем же занимаетесь? Где проживаете? У какого портного одеваетесь? — и дальше в том же духе.

И Радослав Лужин, даром, что дракон, поплыл. Сначала бодро так отвечал, а потом начал путаться. Но обедом мы его покормили, ел Радослав с большим удовольствием, а после обеда попросил всё-таки аудиенцию.

— Юлия Павловна, я понимаю, что слишком мало времени прошло, как с Вадизаром случилось несчастье, да и срок вашего траура ещё не завершился, но всё же, я прошу вас меня выслушать и, если вы сразу не сможете дать ответ, хотя бы пообещайте, что сразу не откажете и возьмёте время подумать.

Я смотрела на симпатичного молодого дракона и вдруг зрение моё словно бы перестроилось, и я увидела то, что он явно пытался скрыть.

Одежда заношенная, лоснящаяся на локтях и, обувь тоже старая и потёртая. Мне стало любопытно, почему я сразу это не заметила, может какое-то магическое искажение, наложенное на одежду?

«Надо бы у тётушки поинтересоваться, как она, заметила ли?»

А он между тем продолжил:

— Я бы хотел ухаживать за вами, Юлия Павловна.

«Ещё один, что же они все «слетаются, словно мухи на… «сладкое угощение».»

Уже имея опыт общения с драконами, я осторожно поинтересовалась:

— А вы с какой целью мне всё это говорите?

«Мало ли вдруг тоже в любовники пришёл записываться?»

— Я Юлия Павловна, с самыми серьёзными намерениями, и буду счастлив, ежели вы согласитесь стать моей супругой, — ответил мне Радослав.

— Весьма неожиданно и не своевременно, — заявила я, неожиданно разозлившись.

Но Радослав вдруг и сам голову склонил:

— Простите, Юлия Павловна, что поспешил, зная сколь малый срок прошёл, но я к вам раньше не сватался только из-за того, что друг мой с вами встречался.

И похоже, что Лужин этот ещё и на ужин рассчитывал, сидит себе в кресле и уходить не собирается, а я уже тяготилась этим разговором, у меня дела, и очень хотелось, чтобы этот «жених» ушёл, вот чувствовала, что мутный он какой-то, и не ошиблась. Едва мне удалось его спровадить, как он, замешкавшись на выходе, вдруг развернулся и … попросил:

— Юлия Павловна, а не будет ли у вас сто рублёв, мне всего на две недели, я потом обязательно отдам.

А мне так смешно стало, и деньги-то небольшие теперь для меня, но я мужчинам в долг не даю принципиально.

— Да откуда же, Радослав Евгеньевич, я же всё Вадизару отдала, теперь вот намереваюсь поправить своё состояние путём выгодного замужества.

— Да как же это? — растерянно произнёс ещё один охотник на мои «мильоны», — я слышал, что вы и казённый подряд взяли, и все закладные выкупили.

И я вдруг поняла, что он именно поэтому и прибежал. С Юленьки-то после Вадизара брать было нечего, а тут вдруг дело пошло и ещё один альфонс активизировался. У них сообщество что ли «разведи вдову?»

Еле сдержалась чтобы не нагрубить.

— Видите ли, Радослав Евгеньевич, я еще не настолько хорошо зарабатываю, чтобы драконам в долг давать.

— Зря вы так, Юлия Павловна, я же со всей душой, — обиженно добавил Радослав и спросил, — а может хотя бы пятьдесят дадите?

— Нет, Радослав Евгеньевич, не дам, — отрезала я.

— Но я бы мог вам помогать, Юлия Павловна, — не сдавался «жених», видимо, осознавший, что провалилось его жениховство. Мне даже показалось что он в сторону букета поглядывал, видать думал, можно ли его обратно в магазин сдать.

— И в чём же будет заключаться ваша помощь, Радослав Евгеньевич? — спросила я, добавив в голос изрядную толику сарказма.

— Могу сопровождать вас на разные мероприятия, в особенности деловые, где присутствие аристократа, даст вам преимущество.

А я подумала, что до платного эскорта я еще не доходила, и вообще, к такому готова не была. И разговор этот меня утомил, и я даже уже была готова пятьдесят рублей ему отдать, лишь бы он ушёл, но тут вдруг дверь распахнулась и с важным видом, задержав взгляд на стенах, потом на потолке, в гостиную вошёл совершенно незнакомый мне господин.

Князь Велимир Северский

Как ему удалось сдержаться и не спалить мозги Гротского, князь Велимир удивлялся до сих пор. Совсем обалдели, под видом задержания шпиона устроили почти что войсковую операцию по непроверенным данным.

Он может и сам не прочь был арестовать эту несносную женщину, которая отказала ему… Он же был честен с ней, кто же ему позволит сочетаться браком с вдовой, пусть и с дворянкой, и ничего предосудительного ей не предлагал, в конце концов с Пореченским же она встречалась.

Но, когда он увидел её в наручниках, сидящую в комнате для допросов, и, если бы не несчастный вид, вызванный скорее утомлением от долгого нахождения в замкнутом пространстве, он с трудом заставил себя развязать ей руки, и сам удивился таким несвойственным ему желаниям.

Но ему так хотелось, чтобы она была в его власти, со всем этим её гонором и независимостью.

На Гротском князь отыгрался. Содрал с него погоны при всех, за деяния, порочащие офицера.

Специально выдержал два дня, собрав всех в парадной форме, соблюдя старый закон. Хотя прибить Гротского ему хотелось сразу, как только он увидел у него в голове, что тот взялся за заказное расследование ещё и в расчёте на то, чтобы выслужиться.

Потому как для всех вдова Завадского была подозреваемой в убийстве, у которой нашлось слишком хорошее алиби. Для всех, кроме него.

И теперь князь сидел у себя в гостиной, и смотрел на её портрет, но казалось ему, что художнику не удалось уловить и передать уверенный взгляд.

На портрете Юленька была скорее той, кого хотелось защитить, а он видел и наслаждался той, с кем хотелось схлестнуться в схватке, до крика, до разрушенных стен, и только разодравшись в кровь, получить желанный приз.

И князь решил, что отступать не собирается. А утром к нему на стол легло донесение, согласно которому стало ясно, разведка шляхетского княжества тоже активно интересуется вдовой Завадской, и даже подготовили ей жениха.

«Самому мало,» — подумал князь, с удивлением глядя на белые борозды на столе из красного дерева, оставшиеся от когтей.

Юленька

Господин, вошедший в гостиную, выглядел так, будто бы он пришёл мой дом покупать. Я даже, грешным делом, подумала, что пропустила срок оплаты по закладной, но мне оставалась совсем небольшая сумма, да и срок у меня ещё не подошёл.

Я с удивлением посмотрела, но не на господина, а на Семёна Лескова, который с растерянным видом стоял позади него.

Мужчина посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Радослава, потом снова на меня — причём уже осуждающе — и вдруг, с лёгким акцентом, напоминающим прибалтийский, произнёс:

— Юлия Павловна, чем это вы здесь занимаетесь?

Причём сказано это было таким тоном, что, если бы я уже не была раздражена навязчивым поведением Радослава Евгеньевича, я бы, наверное, растерялась.

— С кем имею честь? — холодно и сухо спросила я, готовая выгнать всех.

— Ай-яй-яй, — нарочито медленно, с усмешкой на лице произнёс мужчина. — Так быстро забыли родню?

Что-то я не помнила, что у меня была какая-то родня. Вернее, у Юленьки. Так ему и заявила:

— Сложно забыть тех, кого нет.

И перевела взгляд на начальника охраны.

— Семён! Распорядись, пусть Пелагею Семёновну позовут, — подумала, что с тёткой мне легче будет разобраться, кто это вообще.

— Сейчас всё будет, барыня.

Семён зычно крикнул, на его крик тут же явилось несколько человек из охраны и лакей. Когда он вернулся я спросила:

— Семён, почему в дом пропускают посторонних?

Но Семён не успел ответить, потому что в этот момент, переваливаясь, как уточка, в комнату вошла Пелагея Семёновна. Посмотрела удивлённо на незнакомого мужчину, и вот чего я от тётки не ожидала, это то, что лицо её тоже станет растерянным.

Что происходит, в конце концов?

И вдруг я вспомнила. Вернее, это память Юленьки неожиданно сжалилась надо мной и подкинула мне воспоминание.

— Лука Миронович? — Это был двоюродный брат супруга Юленьки Лавра Петровича.

— Ну, наконец-то — снисходительным тоном и совершенно без всякого акцента произнёс мужчина.

Но, насколько я помнила, в завещании супруга Юленьки эта ветка семьи никоим образом не упоминалась — потому как давно не жила в Российской империи, а соответственно не могла претендовать на наследство. Или могла?

— Какими судьбами, Лука Миронович, в наших краях?

А я вспомнила, что на похоронах я его не видела.

Ответил мужчина стандартно:

— Проездом я, Юлия Павловна, один, без семьи, по делам. Вот решил зайти, проведать родственницу.

А я подумала: какая я тебе родственница? Если по крови-то ещё как-то этот Лука Лавру Петровичу, может, родственником и приходился, но уж ко мне-то вообще никакого отношения не имеет.

— Не ждала я вас, — так ему и заявила.

«Родственник нашёлся… Таких родственников, кликни, пол-Москвы сбежится.»

А Радослав Евгеньевич тем временем стоял и, как в театре, наблюдал за происходящим. Я к нему повернулась:

— Радослав Евгеньевич, мы же с вами всё выяснили?

— Да, Юлия Павловна, я всё понял, но вот моя карточка, если возникнет на то необходимость. Знайте, всегда буду рад помочь.

Я вздохнула, посмотрела на тётушку. Подумала: если я ей сейчас скажу, что она пятьдесят рублей этому Лужину выдала, вряд ли она это одобрит. Но, с другой стороны, земля-то круглая, никогда не знаешь, что тебе может понадобиться.

— Семён, — сказала я начальнику охраны, — проводи Радослава Евгеньевича. И выдай ему пятьдесят рублей.

Семён Лесков удивлённо на меня посмотрел, но комментировать приказ не стал. А на лице Лужина отобразилась нечаянная радость.

Совсем плохо у него с деньгами. Как же так, вроде принадлежит к драконьему роду, а денег совсем нет? Надо бы про него выяснить, что у них там за проблемы.

Пока Семён ходил, я пригласила Луку Мироновича присесть за стол. Тётушка плюхнулась рядом, с подозрением на него глядя.

Подозреваю, что Лука Миронович был похож на покойного супруга Юленьки. Именно поэтому у тётушки и было такое растерянное выражение лица, вряд ли она была знакома с этим человеком.

Вскоре пришёл слуга, принёс самовар, чайник и чашки.

Я подумала, что если ко мне так каждый час будут гости приходить, то я скоро от чая лопну.

Но вот на ужин оставлять Луку Мироновича я не хотела. Было у меня какое-то неприятие этого человека, то ли из-за его акцента, то ли из-за внезапности появления.

— Ну, так всё-таки скажите, Лука Миронович, какими судьбами?

— Узнал я, что вы вдовой остались, Юлия Павловна, и приехал вам помочь.

— Что-то вы припоздали, — еле удержавшись от сарказма, произнесла я, — у меня уже скоро траур заканчивается, — я намеренно говорила холодно, рассчитывая на то, что он обидится и уйдёт.

Но, похоже, что-то ему было нужно, потому что он на меня никак не обижался.

— А я ведь, Юлия Павловна, вот по какому делу приехал, — в конце концов заявил он.

Лука Миронович достал конверт, из него вытащил сложенный вчетверо лист бумаги.

— Вот, поглядите-ка. Сегодня заявление занёс в нотариальную контору.

Я осторожно взяла бумагу, только по выражению лица Луки Мироновича понимая, что ничего хорошего для меня в этой бумаге нет.

Так и вышло. Это был иск от Луки Мироновича Завадского о несогласии с завещанием Лавра Петровича Завадского.

— И что? — спросила я.

Тут главное — не показать, что смущаешься. Никакого права он не имеет.

— Так вот, по-родственному решил вам сказать, Юлия Павловна. Может, мирно решим? Договоримся? Не будем доводить дело до суда?

Я подумала: «Вот же нашёл дурочку. А ведь Юленька бы, наверное, согласилась, напугалась бы, что её в суд потащат, и согласилась.»

— Нет, Лука Миронович, — сказала я.

И увидела радостное выражение на лице тётушки. Вот кто по-настоящему за меня радуется, что денежки в семье останутся!

А вот Лука Миронович не ожидал, чуть чаем не поперхнулся.

— Что значит «нет», Юлия Павловна? Я вас не понимаю.

— А что ж тут непонятного? — сказала я. — «Нет» — это всегда «нет». Не договоримся мы с вами полюбовно. Хотите, подавайте в суд.

— Зря вы так, Юлия Павловна, — сказал Лука Миронович после секунжной заминки. — Если вы считаете, что суд я не выиграю по вашим рассейским правилам, то у меня есть документ, ещё нашим дедом выписанный, о том, что всё наследство, доставшееся любому из наследников от предыдущего хозяина фамилии Завадских, должно быть поделено между наследниками вне зависимости от завещания.

Про это правило я не знала. Но в голове сразу заработали мысли: а что в моём наследстве от супруга является наследственным? Когда я изучала документы на фабрику, на дом, всё это было приобретено или основано Лавром Петровичем, а не унаследовано.

А унаследован был только дом в деревне, где Юленька и познакомилась с Вадизаром Пореченским.

Надо бы, конечно, проверить эти документы. Но я почувствовала, что пока я размышляла, пауза затянулась, и обратила внимание на то, что выражение лица Луки Мироновича становится всё более уверенным.

Поэтому ответила «родственничку» жёстко:

— Лука Миронович, сразу скажу, ни на что не рассчитывайте. Одно знаю, что Лавр Петрович завещание в здравом уме и памяти делал, поэтому что моё, то моё. Отобрать у меня не удастся, а если всё же проблемы возникнут, то буду решать по мере появления.

Я встала.

— Простите, Лука Миронович, на ужин вас оставлять не буду. Устала я сегодня, от гостей продыху нет.

Как раз вернулся Семён.

— Семён, будь так добр, проводи Луку Мироновича. Он уже уходит.

Я посмотрела на мнущегося у дверей лакея:

— Миколку мне позови.

И Миколку отправила за Иваном Андреевичем. Очень мне не понравилась уверенность Луки Мироновича. То ли хорошо играет, то ли я что-то не знаю.

И мы уже с тётушкой, уже обсудив внезапность появления Луки, который и вправду был похож на супруга Юленьки, отчего Пелагея Семёновна и растерялась, ужинать садились, когда Миколка вернулся. Один.

— Миколка, а где же Иван Андреевич?

— Нет его, — сказал Миколка.

— Как это нет?

— Ну, так вообще нет. Я подождал, а мне сказали, что утром ушёл и не возвращался.

Переглянулись с тётушкой, и я посмотрела за окно. Уже темнело, время было уже для позднего ужина. Я, в общем-то, рассчитывала, что Иван Андреевич к нам на ужин приедет, и мы всё обсудим.

— Ну ты, Миколка, тогда утром, как встанешь, сразу к Ивану Андреевичу беги, если сможет, пусть к завтраку к нам приходит.

Князь Велимир Северский

У Велимира сегодня в планах был ужин с семьёй. События последних двух недель настолько закрутили его, что он, получив сегодня утром записку от вдовы своего брата, вдруг понял, что, если раньше он каждую неделю ездил на ужин к семье, навещая племянницу, то с последними событиями, что-то совсем перестал бывать в доме у родни.

За подарком заехал в торговые ряды. Подумал, что жалко, что девочка выросла, уже просто так куклу и не купишь. Как она там?

Князю стало стыдно. Потому что последний раз, когда он её видел, она сильно переживала, была в шоке из-за убийства жениха. И князь понял, что он всё время именно из-за этого и откладывал эту поездку. Не хотел попадаться на глаза, лишний раз напоминая о том, что убийца до сих пор не найден.

Всё-таки купил подарок, нашёл, что можно было бы подарить молодой девице: цветы, и красивый золотой браслет, с камушками. Конфет взял в известной кондитерской, в которой одуряюще пахло шоколадом, и почему-то именно этот аромат и напомнил князю вкус Юленьки, он очень надеялся, что она не поняла, что он, не удержавшись, поцеловал её. Иначе быть ему битым.

Вспомнил, как она ничего не боялась и ей волю дай, исхлестала бы знатного дракона по щекам ещё раз. И снова кольнуло князя это несоответствие: как такая женщина могла обмануться фальшивым блеском Пореченского. И, если его племяннице простительно, то такой умной женщине, как Юлия Павловна, нет.

Князь даже не подумал, что вдова Завадская ненамного старше его племянницы.

Прямо из торговых рядов он поехал в дом, который принадлежал семье Северских, но князь его оставил супруге брата. Сам же переехал в небольшой особняк, доставшийся ему от матери.

Не успел Велимир войти в дом, как на шее у него повисла Доброслава.

— Славочка! — у князя даже защипало глаза, когда он обнял племянницу, какой же он дурак, бросил родню, боялся прийти, а она вон как соскучилась.

— Дядя! Дядя Велимир! Что же ты совсем нас забросил? Мы скучали!

— Дела были, — Северский вдруг ощутил чувство вины.

Вышла мать Доброславы — вдова его брата, так и не вышедшая замуж после гибели мужа. Хотя Велимир знал, что предложения у неё были.

— Здравствуй, Велимир, — сказала она. — Доброслава права, совсем ты нас забросил. Может, нашёл кого? — улыбнулась Аглая.

Велимир обратил внимание, как ревниво посмотрела на него племянница.

— Может, и нашёл, — усмехнулся князь.

— Ты что?! — вдруг обиженно произнесла Доброслава. — Дядя Велимир, ты нас бросишь?

— Ну, пока нет, — хмыкнул князь, явно шутливым тоном.

Но Доброслава не поняла, лицо её скуксилось, словно у маленькой девочки, и она обиженно произнесла:

— Ты же говорил, что мы главные женщины в твоей жизни!

Ему было странно слышать это от великовозрастной уже девицы. Но с какой-то стороны так оно и было, много лет он жил так, чтобы семья брата не чувствовала себя осиротевшей.

Но суть да дело — сели ужинать. И князь надеялся, что ему удастся избежать разговора о Пореченском. Но Доброслава сама спросила:

— А скажи, дядя Велимир, когда будет суд?

— Какой суд? — сначала даже не понял князь о чём вопрос.

— Суд над убийцей моего Вадизара!

Князь метнул взгляд на мать Доброславы, с которой он уже обсуждал нравственные качества жениха.

— Убийцу ещё не нашли, — произнёс он.

— Как не нашли?! — вдруг возмутилась Доброслава. — Я же сказала тебе, кто это! Это она! Завадская!

— Она не убивала, — отложив приборы, и взяв салфетку, сказал Велимир.

— Откуда ты знаешь?! — возмущённо крикнула девушка, — слушай меня! Я знаю!

— Славочка, — миролюбиво произнесла Аглая, — у дяди Велимира свои методы.

— А откуда он может знать?! Это она! Узнав, что мы с Вадизаром женимся, она убила его! И, дядя, ну ты же снимал показания! Там же, к нему приходили! Там же слуги подтвердили, что к нему приходила женщина!

— А ты откуда знаешь? — Велимир начал раздражаться, не любил он когда в его дела лезли.

— Я тоже ездила! Спрашивала их! — неожиданно прозвучало от Доброславы.

— Куда ты ездила? — насторожился князь.

— Ну, я туда ездила, к квартире.

— Кого ты спрашивала?

— Швейцара!

— Доброслава, не надо лезть в это дело. Мы ищем убийцу, и убийца будет найден.

Но она не унималась, и тогда он разозлился. Подумал, что она уже достаточно взрослая, чтобы понимать. И сказал жёстко — так, как никогда с племянницей не говорил:

— Доброслава, он был не очень хороший человек. У него были большие долги, и он был связан с криминальными делами. И вероятнее всего убили его именно из-за этого. И, если ты продолжишь в это лезть, то это может быть опасно.

Сказал, и вдруг подумал, что перегнул. Глаза племянницы начали наполняться слезами, и Северскому стало нехорошо. Она выскочила из-за стола и убежала.

Но Аглая сказала:

— Не бери в голову, Велимир. Всё ты правильно сделал, Славочке пора повзрослеть.

Так они и закончили ужин — уже вдвоём.

Велимир пошёл в комнату к Доброславе, чтобы помириться и попрощаться. Но Доброслава была не у себя в комнате, и, поискав немного, князь нашёл её в оружейном тренировочном зале.

И когда он зашёл в зал, он увидел, как она мечет кинжалы. И удивился — как чётко и сильно каждый кинжал попадает в яблочко на мишени.

Но, подойдя ближе, он вдруг увидел, что на мишени — прикреплена вырезка из газеты, и что-то показалось князю знакомым.

Увидев, кто на вырезке, Велимир вдруг остановился, и в недоумении обернулся к племяннице. На вырезке из газеты была фотография Юленьки, с того суда, где она Семёна Лескова выручила.

— Слава, ты что? — спросил Велимир.

— Ненавижу! — вдруг процедила сквозь зубы девушка, лицо её стало злым, и она, резко вскинув руку, кинула ещё один кинжал, Велимир, еле успел отшатнуться, и даже почувствовал холод от, пролетевшего совсем близко, смертельного металла.

Кинжал на сей раз вонзился прямо в голову, изображённой на фотографии вдове Завадской.

Но и утром Ивана Андреевича дома не оказалось. Я отправила Семёна, чтобы он с полицией всё решил. Семён вызвал жандармов, они вскрыли квартиру Ивана Андреевича, пригласили понятых, всё осмотрели. К сожалению, информация была неутешительной.

Всё указывало на то, что Иван Андреевич дома не ночевал, а из шкафа были вывалены бумаги, как будто кто-то что-то искал. Пальто Ивана Андреевича висело в коридоре. В общем, полностью создавалось впечатление, что Иван Андреевич кого-то впустил — потому что знал или не побоялся впускать, — а его, судя по всему, похитили.

И как-то это странно совпало с появлением Луки Мироновича.

Первым делом, конечно, в голову мне пришло, что надо бы к такому странному делу привлечь Велимира Владиславовича. Но гордыня моя женская меня останавливала.

Ну что я, в самом деле, чуть что, сразу к нему бегом? Вот и получается, что ничего я без мужика не могу. А у него у самого в его ведомстве не всё гладко, — вспомнила я господина Гротского.

Но без адвоката мне сложновато будет. И тут мне в голову пришла мысль, а не пригласить ли того самого молодого адвоката, который защищал Семёна Лескова. И я отправила Миколку за ним.

Парень приехал быстро, что настораживало, конечно. Но дело не в том, что дел у него было мало, оказалось, что сильно он был мне благодарен. Так и сказал, прямо с порога:

— Юлия Павловна! Вы же мой ангел-хранитель! Я же и не думал, что сразу, с таким первым моим делом, причём совершенно безнадёжным! — стану настолько известен!

И я, правда, обратила внимание, что и одет он был совсем по-другому. Костюм был явно пошит на заказ, может, и не из сильно дорогой ткани, без вышитых золотых и серебряных вензелей, но ткань добротная, и новая, никаких потёртостей, лоснящихся локтей и засаленных лацканов не было.

— Поэтому я, Юлия Павловна, очень вам обязан, — широко улыбнулся адвокат, став выглядеть ещё моложе. — И, узнав, что вам требуется моя помощь, всё отодвинул. И вот я здесь.

— Я рада за вас, — искренне улыбнулась я в ответ. — а дело у нас сложное.

Я ему показала копию иска, которую мне оставил Лука Миронович, рассказала о том, что Иван Андреевич у нас пропал, и что мы в полицию заявление подали. Адвокат тут же спросил, не происходило ли ещё что-то странное?

Ну, я про Радослава Евгеньевича ещё рассказала, что неожиданным образом заявился. А про Гротского уже рассказывать не стала, мне показалось, что это дело прошлое.

С Эразмом Клементьевичем — так звали адвоката — сразу подписали договор и доверенность на право ведения дела от моего лица. И он, собрав все документы, сразу поехал в какие-то архивы, чтобы заказать дополнительные бумаги. Обещался к вечеру предоставить отчёт, что удалось за этот день сделать.

Подход его мне понравился. Я подумала, что и в этом мире срабатывает стратегия, когда ты просто делаешь добро и ничего за это не ждёшь, а оно к тебе всё равно всегда с лихвой возвращается.

Семёна вызвала.

— Слушай, Семён, то, что полицию привлекли — это хорошо, но я волнуюсь за Ивана Андреевича. Не можешь ли подключить какие-то свои связи, чтобы начали его искать?

Семён потупился.

— Юлия Павловна, а это ведь прямое дело департамента князя Велимира Северского. Вот если бы вы к нему могли обратиться…

Я остро взглянула на Семёна.

— Я, Семён, ежели к нему могла обратиться — уже бы обратилась. Ты предложи мне что-то другое.

Семён потупился и вытянулся по стойке «смирно».

— Прошу простить, Юлия Павловна, не подумал.

— Хорошо. Теперь иди, думай. Семён, Ивана Андреевича надо спасать.

Семён кивнул коротко и пошёл. Надеюсь, что думать.

И я тоже задумалась о том, что как-то всё складывается странным образом. Как-то по нарастающей идёт, только от одного освободишься, бах, второе появляется. Только второе решишь, третье приходит. Что это — проверка, что ли, какая?

Вдруг дверь распахнулась. Я даже вздрогнула, настолько не ожидала. В проёме двери показалась тётушка с подносом в руках.

— Юленька! Давай чайку попьём, а то ты всё в делах, да в делах.

И мы с тётушкой стали чай пить. Она меня и спрашивает:

— Что думаешь насчёт Радослава Евгеньевича?

Я нахмурилась.

— Ничего не думаю.

— Вот и правильно. Я тут с утра ходила в церковь, встретила старую подругу свою, приятельницу. Радослав Евгеньевич, из той же шайки, что и твой Вадизар был. Тоже всё по клубам, да по театрам. Как деньги появляются, тут же их просадит. Поэтому, придёт ещё к тебе на порог, не пускай, гони его.

Я удивлённо посмотрела на тётушку: «Вроде как я повода не давала волноваться, что такие как Вадизар шансы имеют».

А тётка продолжила:

— А подруга моя его матушку знает, хорошая, говорит, женщина, да вот сынок непутёвый, и мечтает она его пристроить.

— В каком это плане — пристроить? — спросила я, подозревая, что не так просто тётка этот разговор завела.

— Ну, женить его хочет, чтобы, значит, не у неё на шее сидел. А то у неё и душа, и сердце болит, ведь уже не воспитаешь.

И хитренько так на меня смотрит.

— Ты к чему это говоришь, Пелагея Семёновна?

— Так вот, я и думаю, а подруга-то твоя Агриппина. Она же замуж хочет!

Я глаза закатила.

— Так она же замуж за князя Северского хочет! Зачем ей какой-то Радослав?

— Ну, так запасной вариант завсегда нужен!

У тётушки на всё всегда были ответы.

— А потом можем ей про него всё рассказать. Вдруг ей такой да сгодится?

«Ага, — подумала я, — будет у неё на коврике жить, по часам пищу принимать.»

И я вдруг поняла, а ведь да, у Агриппины-то не забалуешь. Она и договор какой надо заключит, и если надо, то на коврик поселит.

Но всё же мне хотелось для подруги лучшего. Поэтому тётку я слегонца охладила:

— Пока давай не будем. Всё же Агриппина красива, умна и богата. Вполне себе может гораздо более интересную партию найти.

Ну, тётка тут же заворчала:

— Могла бы найти, уже бы нашла!

— Так у неё только траур только закончился!

Тётка вздохнула, но отвечать не стала. Понятно, что решение будет за самой Агриппиной.

Днём я сама поехала к Агриппине, всё же подготовка к запуску была делом немаловажным. Не важнее, конечно, пропажи Ивана Андреевича, но по поводу его исчезновения я всё, что могла сделать, сделала. Поэтому посвятила полдня доработкам, которые требовались к запуску основного производства ткани.

После заехала к управляющему своей фабрики, убедилась, что там всё идёт без задержек, деньги от государства получаем, сукно отгружаем.

Совершенно без ног вернулась домой. Так устала, что туфли сбросила ещё на пороге и так, босиком, прошлёпала до лестницы. Уже дошла до середины, чувствуя, как приятно мрамор холодит стопу, как вдруг из-за спины прозвучало:

— Юлия Павловна.

Не оборачиваясь, поняла, кто это. Этот голос отзывался во мне странной вибрацией. Князь Северский.

Я резко повернулась, и вдруг поняла, что не удерживаюсь на ступени. Нога соскользнула, и я начала падать.

Но не упала.

Я не знаю, как ему это удалось, ведь он только что стоял возле самого входа, а я на лестнице. Но осознала я себя на руках у князя Северского.

Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза. Я опять ощутила эти странные пузырьки внутри. Но вспомнила о его шикарном предложении стать любовницей — и пузырьки моментально исчезли, оставив после себя лишь приятны холодок.

— Благодарю, Велимир Владиславович.

Князь легко преодолел оставшиеся ступени до верхней площадки лестницы, продолжая держать меня на руках.

— Поставьте меня, — попросила я князя.

— Не могу, — неожиданно ответил князь.

— Это ещё почему? — возмутилась я.

А князь взял и перевёл взгляд на мои босые ноги, видневшиеся из-под задравшегося платья.

И завис.

И в этот момент вдруг послышался радостный голос, в котором я узнала Эразма Клементьевича:

— Здравствуйте, а Юлия Павловна уже дома?

Нас с князем снизу видно не было, но было слышно, как дворецкий говорит, что я вот только что приехала, а Эразм просит водички.

Князь тут же поставил меня, но объятий не разжал. Его лицо стало медленно опускаться к моему. Я отвернулась в последний момент, и он носом уткнулся мне в шею. Резко вдохнул воздух, и медленно выдохнул.

А я не сопротивлялась. Я словно замерла в ожидании этой странной ласки.

Через пару секунд князь сам меня отпустил, и сделал шаг назад. В глазах у него играли отблески пламени, а зрачок был вертикальным.

— Я к вам по делу, — слегка охрипшим голосом сказал он.

И в этот момент с лестницы появился адвокат.

Мы с князем повернулись в его сторону. Я осознала, что до этого самого момента так и продолжала глядеть в магнетические глаза князя.

— У вас есть что сказать? — спросила я, глядя на толстую папку в руках у адвоката.

— Да, Юлия Павловна, — кивнул адвокат и перевёл взгляд на князя Северского. Поклонился и помахал чёрной папкой, которая была у него подмышкой.

Князь сначала взглянул на меня, потом на адвоката, перевёл глаза обратно.

— Что-то случилось?

— Да, Велимир Владиславович, случилось, — вздохнула я, понимая, что мне то ли повезло, то ли судьба всё время так и сводит меня с князем. — Давайте пройдём в кабинет, Эразм Клементьевич сейчас нам всё расскажет, и мы с вами узнаем, что же на самом деле произошло.

Мы прошли в кабинет, принадлежавший ранее супругу Юленьки, господину Завадскому, а теперь активно использующийся мной. Князь Северский, задумавшись, прошёл к столу и уже практически опустился в большое кресло, я же показала адвокату на диван, и сама опустилась в кресло, стоящие вокруг небольшого чайного столика.

— Присоединяйтесь, ваше сиятельство, — с улыбкой предложила я князю.

Князь моментально оценил ситуацию, и нисколечко не смутившись, видимо, у драконов смущение отсутствовало вовсе, присел на кресло, стоявшее напротив моего.

Эразм Клементьевич достал папочку. Я обратила внимание, насколько она была объёмная. И когда успел только такое количество документов разыскать?

Поймав мой вопросительный взгляд, адвокат кивнул:

— Да, Юлия Павловна, помощников ещё двух подключил. Но не сомневайтесь — люди надёжные. А ещё был вынужден потратиться на копирующий артефакт. Зато поглядите-ка — всё успели!

— Здесь вот вся история, в том числе и семейства Завадских, которые, будучи отделёнными от семьи сорок семь лет назад, покинули Российскую империю и переехали в Европы. А глава семьи тогда и внёс в завещание и в родовую книгу Завадских правило, что ежели корни семьи и капиталы не находятся в Империи, то права на наследование сии ветви семьи не имеют.

Я уже начала радоваться, но, как и всегда было «но».

— Но есть одна сложность, — продолжил адвокат. — И сложность в том, что ежели кто-то из семьи обратится за высочайшим дозволением вернуть гражданство имперское, и ему в том не будет отказано, тогда он автоматически встаёт в очередь наследников.

И я вдруг почувствовала, какой-то дискомфорт, как будто кто-то уже ко мне в кошелёк залез.

Но адвокат продолжал:

— Ну, вот здесь ещё какое дело. Поскольку супруг ваш озаботился о вашем будущем и совершенно чётко, написал, что только вы имеете право на наследование всех его активов и капиталов, то без вашей подписи и без вашего участия претендовать никто ни на что не может.

И тут Эразм Клементьевич сделал паузу, которая мне не понравилась, потому что фраза сразу стала какой-то незаконченной, и добавил:

— Пока вы живы. Разумеется.

Я даже икнула от неожиданности.

«Выпить бы нам чаю», — подумала я и вдруг ощутила взгляд князя Северского, направленный на мои ноги. Длинная юбка скрывала босые стопы, но взгляд князя указывал на то, что он помнит, что туфель на мне нет. Вот же я торопыга, могла бы озадачиться и надеть. Совсем меня выбила из колеи эта ситуация.

На столе стоял колокольчик. Я взяла и позвонила в него, дверь тут же отворилась и в проёме возник лакей.

— Милейший, скажи на кухне, чтобы нам чаю подали. — лакей кивнул и уже собрался ухолить, но я его остановила, — и скажи моей горничной пусть туфли домашние принесет.

Эразм Клементьевич откашлялся, видно, после долгой речи и попросил разрешения сходить руки помыть.

— Да, конечно, идите, вас проводят.

Он вышел из кабинета. И мы остались с князем вдвоём.

Князь молча смотрел на меня, и во взгляде его читалось, что проблем от меня больше, чем прибытку. Но я не собиралась чувствовать себя виноватой, тем более что это не я к нему пришла, а он ко мне. Но я вдруг почувствовала, что князь сейчас мне что-то скажет, и уже набрал воздуха, но не успел — дверь открылась, и вошли двое: лакей и горничная. Горничная несла мои туфли, лакей — поднос с чаем.

Горничная поставила чай на стол, а туфли у лакея отобрал князь Северский. Я даже не успела ничего сказать.

И не успели слуги выйти за дверь, как он опустился передо мной на колени, подхватил меня за ногу и надел мне туфли, осторожно, нежно, и порочно, потому что ощущения, которые в этот интимный момент меня накрыли, были совсем не платоническими. И я уже собиралась возмутиться, как вдруг, князя словно ветром снесло обратно на то кресло, где он сидел.

— Замуж? — удивилась я. — За кого? За Ступку? Так я не хочу!

— Видно, есть у них козырь какой-то, что они уверены, что вы им не откажете.

Ну да. Иван Андреевич. Я онимаю, что не выдержу, если будут шантажировать его жизнью.

Я с мольбой посмотрела на князя Северского:

— Неужели служба безопасности Империи не может нам помочь?

— Ну почему же, — сказал князь Северский. — Служба безопасности Империи время зря не теряет.

Князь перевел взгляд на адвоката.

— И я весьма впечатлён, — сказал он, обращаясь к Эразму Клементьевичу, — тем, что за столь короткий срок вам удалось раздобыть такую необычайно чувствительную информацию. Мы ведём Завадского с момента его въезда в Империю.

Сказав это, князь замолчал, и через пару секунд добавил:

— Но вот мои люди не отследили, что он был у вас дома, Юлия Павловна

— Это почему? — спросила я.

Князь поджал губы.

А я вдруг совершенно чётко поняла — почему. Потому что княжечка обиделся, что я ему отказала, и снял свою охрану с моего дома. Дурачок.

Еле подавила тяжёлый вздох.

Почему так бывает, что даже самые умные мужчины, когда дело касается чувств, начинают проявлять высочайшую степень тупости? И в это время особенно ярко проявляется, насколько мы разные.

Заметив мой осуждающий взгляд, князь нахмурился. Но я не стала ничего говорить.

«Будем доминировать через молчание,» — решила я.

— И что же вы собираетесь делать, ваше сиятельство? — вместо меня задал вопрос Эразм Клементьевич.

А я подумала: ну, молодец какой! Простой ведь парень, а самого князя Северского не побоялся прямо спросить.

— Чтобы выдворить господина Завадского из страны нам ничего особо делать не надо, — ответил князь. — А вот чтобы обезвредить и прекратить провокации шляхетской разведки надолго, а в отношении Юлии Павловны вообще раз и навсегда, нам нужны доказательства.

Я вдруг поняла, что, чтобы они получили доказательства, мне придётся сыграть свою роль.

— А Ивана Андреевича вы мне поможете вытащить? — спросила я.

— Безусловно, — ответил князь.

Ну тут вмешался Эразм Клементьевич:

— Юлия Павловна, это очень опасно! Это страшные люди, и я лично очень не рекомендую вам никуда ввязываться!

И он бросил просто-таки уничижительный взгляд в сторону князя Северского:

— Действия шляхтинской разведки могут быть непредсказуемы!

— Согласен с вами, — сказал Северский. — поэтому ничего и не предлагаю, мы постараемся решить дело своими силами.

А я вдруг поняла, что пока они будут решать дело своими силами, — Ивана Андреевича моего прибьют где-нибудь по-тихому. И как бы ни было мне страшно, я сказала:

— Давайте так. Я сегодня отпишу Луке Мироновичу Завадскому, приглашу его сюда. Скажу, что согласна подписать бумаги, и если это ускорит процесс — то тут вы его тёпленьким и возьмёте.

— Ну, если это будет здесь, у вас в доме, то можно поставить следящие артефакты, окружим улицу нашими людьми, чтобы вовремя всё сделать. Тогда риск можно свести к минимуму, — согласился князь.

Я посмотрела на Эразма Клементьевича. На его лице всё ещё отражалось недовольство.

— Я всё-таки, Юлия Павловна, против, — сказал он мне. — Ваша жизнь дороже.

— Я понимаю и благодарна вам за это, Эразм Клементьевич. Но если я могу что-то сделать, чтобы ускорить вызволение Ивана Андреевича, — я кинула взгляд на Северского, — и Отечеству помочь, и если от меня это усилий малых потребует, — почему бы и нет?

— Вот только у меня вопрос такой, — снова взглянула я на князя Северского, — а почему они ко мне-то прицепились?

— Потому что, Юлия Павловна, ваша фабрика получила огромный заказ — стратегический — на изготовление сукна для императорской армии. Представляете, что будет, если одну не ту ниточку туда вплести?

— Что будет? — спросила я, вдруг ощутив холод в груди.

— Одна ниточка может лишить боеспособности всех тех, на ком будет одежда из этого сукна пошита.

Ой… Я почувствовала, как сердце начинает выскакивать из груди от ужаса.

— А где гарантия, что они эту ниточку уже не вплели?

— Я вас успокою, — сказал князь. — Управляющий ваш — опытный человек. Ещё мужем вашим было отработано, как надобно работать со стратегическими заказами. Поэтому там маги специальные у вас на фабрике сидят, всё контролируют — и сырьё, и технологические процессы, и продукцию выпускаемую.

Сердце медленно начало успокаиваться. А я подумала, что надобно мне Никифору премию выписать. Золотом.

А вслух сказала:

— Благодарю вас, Велимир Владиславович. Успокоили.

Ну, собственно, на том и порешили. Я тут же, при князе, написала записку Луке Мироновичу. Князь что-то над этой запиской поколдовал, и мы её с Миколкой отправили: что завтра, мол, так и так, жду вас к себе для разговора.

Не прошло и получаса — Миколка вернулся и сообщил, что к обеду господин Лука Миронович Завадский со своим другом Казимиром Михалычем Ступкой будут.

Операция начиналась.

Тётушку пришлось в детали операции посвятить, потому как сильно она переживала. И, зная её артистические способности, можно было предполагать, что то, что она будет в курсе происходящего, пойдёт только на пользу.

К обеду оделась я скромно. Не хотела выбиваться из образа несчастной вдовы, которая попыталась сама всё решить, а потом оказалось, что поверенного-то нет — и она сдалась.

Я подумала, что в такой образ проще будет поверить.

Лука Миронович снова зашёл в особняк с видом хозяина, вернувшегося из долгой поездки. Хозяйским взглядом окинул стены, потолки, недовольно взглянул на слугу — и только потом соизволил поздороваться.

А я во все глаза смотрела на чудо, вошедшее вслед за ним.

Ну, в целом-то, конечно, может, кому такое и нравится. Высокий, стройный такой, кость у него тонкая. Натуральный блондин, волосы длинные. На лицо, ну чисто девица, нежный овал, без единого волоска, ангельское. Да простят меня ангелы — они, наверное, тоже разные бывают. Но этот такой… из херувимов.

На мой взгляд, переодень его в платье, и не отличишь, только что по росту будет отличаться. Одет по моде, узкие штаны и короткий камзол.

— А я тут бумаги вам привёз, — сказал Лука Миронович.

— Что за бумаги?

— Ну, так, по-родственному, чтобы помочь. Разделим с вами хлопоты, Юлия Павловна, дадите мне доверенность на управление фабриками, всё вам легче будет.

И тут Казимир Михайлович на меня снова посмотрел, и я опять ощутила странное влияние. Вот только воздействовать у него на меня не получалось, «шлем-то» у меня наготове был.

А потом я смотрю, Лука Миронович, и Казимир перемигиваются странно. И вдруг господин Ступка к тётушке моей подсел, взял её за ручку, и что-то шепнул.

Я наблюдала, но за тётушку-то не волновалась. Замуж захочет, пусть берёт.

Но нет, похоже, им надо было, чтобы тётушка из комнаты вышла. Та посмотрела на меня и говорит:

— Юленька, что-то я устала. Пойду, наверное, прилягу.

Я сделала вид, что не удивилась, потому как, конечно, тётушка вряд ли бы так сказала, будь она в своём уме. Но, похоже, на неё произвели воздействие.

«Ну ладно, — подумала я. — Понаблюдаем, что дальше будет».

Как только тётушка вышла, Казимир Михайлович ко мне подсел. Тоже хватил меня за руку, и я почувствовала, как что-то меня обволакивает, такое неприятное, будто трясина засасывает.

«Иголочки» выставила — полегчало. А потом думаю, а вдруг моей защиты не хватит, чтобы его ужасную магию задержать?

Ну, я глаза закатила и, охнув, свалилась в обморок. Причём так, по-настоящему упала, не пожалела себя, на пол со стула грохнулась. И никто даже не подхватил.

Вдруг слышу голос Луки Мироновича:

— Ты чего, Казя? Перестарался?

— Да я легонько, — своим мелодичным голосом стал оправдываться Ступка.

Я услышала шаги, видимо, Лука Миронович ко мне подошёл, опустился и бесцеремонно отодвинул мне веко. Ну, я глаза ещё больше закатила. Не знаю, что он там увидел, но вдруг от него возмущенно прозвучало:

— Да ты ей мозги сжёг, дубина!

«Надо соответствовать,» — подумала я, и ещё больше глаза закатила, рот ещё чуть-чуть приоткрыла и начала ногами подрагивать.

— Да что-то она слабенькая оказалась… Я не виноват!

— Так давай, переноси её на диван.

— А что дальше-то?

— Ну, может, оклемается.

Подняли меня — не очень аккуратно, правда, — но я думала: «Ничего, я на вас потом нажалуюсь», и на диван перенесли.

— Так. — голос Луки Мироновича звучал довольно. — А теперь внуши ей, чтобы она пришла к тебе вечером. Да аккуратнее смотри.

— Да знаю я, не тупой.

Лука Миронович хмыкнул, и я тоже еле удержалась, чтобы не сделать то же самое.

А потом почувствовала, как меня руками взяли за голову, и снова появилось это чувство, как будто я тону в болоте. В голове появился странный гул, мысли начали ускользать, и мне показалось, что даже руки отнимаются.

И, когда я с ужасом поняла, что «шлем» мой расползается под этим воздействием, я застонала и сильно дёрнулась. Руки Казимира Ступки с моей головы соскочили.

— Всё, хватит! — сказал Лука Миронович. — Достаточно. Если она слабенькая к воздействию, значит ей в голову уже зашло. Пойдём, не трать силы, нам ещё из дома выйти надо.

— Сейчас, погодите…

И я услышала звуки, как будто Казимир Михайлович что-то в салфетку заворачивает. Да ещё что-то жуёт на ходу.

«Прожорливый вражина», — подумала я, продолжая лежать.

Прислушалась. Мне показалось, что они вышли. Подождала ещё чуть для верности, потом глаза приоткрыла. Пусто.

«Да, — подумала я. — Вот же ситуация. Надо бы князю Северскому доложить, что действуют они с ментальным воздействием — грубо и неаккуратно».

Посмотрела на стол и головой покачала. Оказалось, что не только еду стащили, но и серебряный подносик.

Вот, стоит иностранцев в дом пустить, а потом серебряные ложки пропадают.

Вышла из столовой, в коридоре никого не было, первым делом пошла к тётушке, ну, а как же, родной всё-таки человек. Что они там с ней сделали?

Тётка у себя в комнате спала на диване. Я её потрясла легонько, она глаза открыла — сначала как будто затуманенные, а потом в один миг — раз! — и в себя пришла.

— Юленька! А я что уснула?

— Уснула ты, тётушка.

— А гости?

— Так ушли уже.

Про гостей она только и помнила, что они пришли, отобедали и ушли.

Проверила остальных, ни охрана, ни слуги гостей вообще не помнили.

Отправила Миколку к князю Северскому, строго наказала сообщить, чтобы тайно пришёл. Как он это будет делать, я не знаю, это уже его задача. В конце концов, кто из нас глава Тайной службы, я или князь Северский?

А потом взяла бумагу с ручкой. И записала адресочек, который мне внушили, — чтобы я вечером-то пришла.

«Ну вот, теперь посмотрим, кто кого загипнотизирует» — и я даже зажмурилась от удовольствия, представляя себе, как князь Северский с ними расправится.

Тётушке было плохо. Я прямо даже волноваться начала — кто их знает, этих иностранцев, как они «грязными руками» в мозги влезли.

Одно радовало, что князь Северский пришёл настолько быстро, что даже создалось впечатление, будто он возле нашего дома сидел и ждал, когда мы его позовём. Пришёл с чёрного хода, через кухню, так и зашёл в гостиную, где мы с тётушкой сидели и чаёвничали. С пирожком в руках.

Конечно, наша кухарка пирожки замечательные печёт, мимо не пройдёшь. Я сама старалась внимания на них не обращать, а то скоро затраты на новые платья придётся увеличивать.

А вот на жующего князя Северского смотреть было приятно. Потому что, когда он жевал пирожок, он был похож на человека, а не на высокомерного дракона-мерзавца, который ходит тут с разными неприличными предложениями к честным женщинам.

Я обернулась. Лицо Казимира Михайловича стало как-то странно мерцать, расплываться, и казалось, что он гримасничал. Я попыталась схватить его рукой, потому что в этот момент начала терять равновесие. Понимала, что мне что-то вкололи. И думать забыла, чтобы крикнуть, но рука моя промахнулась, и я провалилась в вязкую темноту.

В какой-то момент мне показалось, что я на яхте. Солнце. Яхта качается на волнах. Я лежу на шезлонге. Посмотрела на себя, на мне было бикини. Мозг отказывался принимать эту информацию, тело было Юленькино, но яхта и бикини были совершенно из другого времени.

И ветерок — тёплый ветерок — слегка обдувал меня, рождая внутри какие-то странные чувства, какие-то странные желания. Как будто в груди рождалось тепло от этого ветерка, и оно опускалось вниз, делая низ живота тяжёлым.

Я вдруг с удивлением поняла, что я возбуждена. Дыхание моё участилось. Почему-то теперь вместо голубого неба надо мной сияли звёзды. И стало тяжело.

Я открыла глаза и обнаружила, что лежу на диване, похоже, что в той самой столовой комнате, до которой я так и не дошла. На мне было платье, всё было прилично, вот только в горле пересохло.

И вдруг в комнату вошёл князь Северский.

— Очнулись?

— Да, — сказала я, чувствуя, что голос у меня охрип. То ли оттого, что горло было сухое, то ли оттого, что мне хотелось говорить этим низким хриплым голосом.

Мне показалось, что князь вздрогнул.

Я села, вдруг осознавая, что странное тяжёлое возбуждение никуда не делось.

— Что со мной было, Велимир Владиславович?

— Вы меня не позвали, но я почувствовал, что что-то не так, и, ворвавшись в квартиру, обнаружил вас уже на диване. А Казимир Михайлович…

— А Казимир Михайлович?

— Казимир Михайлович пытался стащить с вас платье.

Я ещё раз себя оглядела, но платье моё было на месте.

— Не волнуйтесь, я успел вовремя, — успокоил меня князь Северский.

А мне вдруг так захотелось князя поцеловать, таким он мне красивым показался и благородным, и «успел вовремя».

Что со мной? Я вспомнила, что Казимир-вражина мне что-то вколол.

— Мне что-то вкололи, — слабым голосом произнесла я, потому что мне вдруг стало страшно, что это что-то смертельное, а я не готова была распрощаться с такой прекрасной жизнью, пусть она и всё время подкидывала мне новые испытания.

— Да, — спокойно подтвердил этот факт князь Северский, и добавил, — и вы неплохо держитесь.

— А что это? Я жить буду?

— Конечно, — усмехнулся князь. — Будете, но гадость, конечно, надо вывести.

Он мне подал руку. И как только я за эту руку взялась, я вдруг поняла, что князя люблю так, что сил никаких нет. И мне прямо очень-очень надо, чтобы он меня поцеловал.

Ну, князь почему-то не спешил этого делать, хотя я точно знала, что у него нет причин отказываться. И я проявила настойчивость. И даже поймала себя на том, что пытаюсь проникнуть рукой ему под рубашку.

Мне показалось, что князь вроде как поддался. Я усилила натиск, прижимаясь к его груди, и чувствуя невыразимое томление, раскрыла губы…

И вдруг он положил мне руку на лоб, и я провалилась в темноту.

Пришла в себя от того что мне было холодно и мокро. Открыла глаза, оказалось, я сижу в ванне, наполненной холодной водой, прямо в платье. Рядом сидел Велимир Северский и держал меня рукой, чтобы я не могла встать.

— Что происходит?! — крикнула я, но вместо крика получился писк, потому что зубы у меня стучали от холода.

— О, вижу, что Юлия Павловна возвращается.

— Отпустите меня сейчас же! — и снова голос писклявый.

— Я вас отпущу, но мне надо убедиться, что гадость, больше на вас не действует.

Он помог мне подняться. Ощущения были противные, платье холодно липло к телу. Князь приблизил своё лицо к моему и, почти касаясь губами моих губ, бархатно произнс:

— Что чувствуете, Юлия Павловна?

А я, стуча зубами, чувствовала только холод. Об этом и сказала князю.

Князь с облегчением выдохнул:

— Ну, значит, справились.

Платье и всё, что было под ним, пришлось снять. Князь нашёл чистую простыню и плед. И теперь я сидела, голая, закутанная в плед, в квартире этого Казимира — который в этот момент уже, оказывается, был увезён в ведомство Северского — сидела и пила горячий чай.

— А как я поеду домой, Велимир Владиславович? — спросила я.

— Я уже послал к вам домой за одеждой. Оденетесь — и поедете.

— А вы?

— А я поеду выяснять, куда адвоката дели. И что ещё успели наворотить.

Князь Велимир выполнил своё обещание. Вскоре я уже ехала в сухом платье домой и с благодарностью думала о том, что князь — молодец. Не воспользовался своим преимуществом, когда я, не соображая ничего, сама к нему приставала.

Эх, какой бы из него замечательный муж вышел…

Но думать о замужестве мне было некогда. И об этом мне напомнила Агриппина, которая приехала к нам с тётушкой на ужин — в совершеннейшем восторге от первых продаж тканей — с предложением о расширении линейки.

Но здесь я уже подумала, что надо бы мне с Агриппиной что-то совместное делать. Я ей, конечно, сильно благодарна за то, что она помогла мне. Но когда работаешь на себя — всё же совсем другое настроение получается.

Агриппина, конечно, когда я ей весь расклад по своему долгу выдала, и показала, что следующие расцветки хочу в партнёрстве делать, согласилась не сразу.

С подозрением и даже обидой на меня покосилась:

— Откуда такие мысли Юлия Павловна?

— Агриппина, ты что, на меня обиделась? — я искренне недоумевала. — Что касается моего долга здесь я полностью то, что обещала выполню, но сама пойми, я же не наёмный сотрудник, чтобы мне каждый раз за фиксированную оплату трудиться.

И я ей сказала о том, о чём и сама думала, но посчитала это нечестным:

— Агриппина, я так-то с долгами рассчитавшись могу и фабрику выкупить шелкоткацкую, и ткани на своей фабрике выпускать…

На круглом лице Агриппины отразилось негодование, глаза засияли золотом, и я поспешила договорить, пока «неукротимая» подруга всё тут не разнесла вместе со мной.

— … но я так делать не буду, потому как честь для меня превыше выгоды стоит. Но и наёмным сотрудником быть не хочу.

Агриппина задумалась. Я не сомневалась, что она к верным выводам придёт, надо только не торопить.

Пауза затягивалась, даже тётушка сидела тихо, опасалась лишний раз ложкой стукнуть. И я молчала. Конечно, могла бы сказать, что можно и на паях фабрику выкупить, а можно по прибылям в долю войти.

Но на мой взгляд всё было сказано, да и не торопила я, не обязательно было сегодня всё решать. Сказала же, что никуда не побегу, секреты свои продавать.

Но здесь я столкнулась с тем, что не понимала, с психологией другой расы, с драконами. И это мне впоследствии очень помогло.

Спустя долгих пять минут Агриппина вдруг ожила.

— Согласная я!

Улыбнулась, взглянула на тётушку:

— Ну что, Пелагея Семеновна, давай свою вишнёвку, будем праздновать наше партнёрство с Юлией Павловной.

Ну по такому поводу и я не могла отказаться от глоточка. Вот только никто меня не предупредил, что после отравления моего, хоть князь Северский и привёл меня в чувство, а вишнёвку мне никак нельзя было.

И стоило мне рюмашечку размером с напёрсток глотнуть, может и неполную даже, я только вишенки вкус и успела ощутить.

И вдруг поняла, что сердце прихватило, и вдох сделать не могу.

Успела увидеть испуганное лицо тётушки, удивлённое Агриппины, а потом увидела всю картину целиком.

Себя, то есть Юленьку, лежащую на полу, тётушку, которая на коленях возле меня стояла, Агриппину, у которой в руках какой-то светящийся камень.

А потом оказалась я в классной комнате, сижу за партой, передо мной лежит тетрадь в которой написаны даты, две. Над одной датой имя Юлия Павловна Сиротина, и дата эта начинается со дня моего рождения и датой моей неудачной поездки в Выксу.

И вторая дата под именем Юлия Павловна Завадская, и мне вроде как надо сегодняшнюю дату написать. А я её забыла.

Сижу, смотрю в тетрадку и так мне стало обидно, что все уже тетради сдали, я одна никак не напишу.

А потом вдруг в тетради моей надпись появилась:

«Велимир Владиславович Северский…» и две даты. И одна из них ровно через месяц.

И я стала пытаться дату это стереть, а она не стирается.

Ну уж нет! Рановато моему князю помирать!

И только я это подумала, как в голове у меня закружилось, словно я полетела, высоко, так высоко, что аж дух захватило. И я открыла глаза.

У меня прямо дежавю случилось. Вот только благодаря Агриппине, очнулась я на диване, а не полу. Остро пахло нашатырём, склянку и платок в руках держала тётушка.

— А что случилось? — спросила я.

А Агриппина посмотрела на меня серьёзно и сказала, причём вроде и спокойно сказала, но от её слов мне стало жутко:

— Сердце у тебя остановилось.

И я вдруг вспомнила ощущения, когда я только пришла в себя, и подумала: «А ведь у Юленьки сердце-то остановилось в тот день, когда я в этом мире очнулась».

А Агриппина строго так посмотрела на меня и добавила:

— Пелагея Семёновна говорит, что не в первый раз. Так что я доктора вызвала.

Доктор действительно приехал, кругленький и небольшого роста, больше похожий на повара, чем на доктора. Но Агриппина сказала, что это их семейный доктор и ему точно можно доверять.

У доктора целая сумка амулетов и склянок. И каждый амулет для определённой части тела, он мне и голову проверил, и сердце, и лёгкие, дышите — не дышите, прямо, как в родном мире прозвучало.

Во время осмотра он то хмурился, пугая меня, то улыбался, то хмыкал, но ничего не говорил, и, поскольку Агриппина присутствовала и нормально реагировала, я посчитала, что так и надо и тоже терпеливо сносила все манипуляции и молчала.

Потом сел, надел маленькие круглые очки в золотой оправе, дужки были ему маловаты, отчего они вдавились в круглое лицо, и стал что-то сосредоточенно рисовать и записывать.

Через некоторое время доктор взял листок бумаги и, глядя на меня, сказал:

— Я, голубушка, провёл вам детальное исследование всего организма. И хочу сказать, что у вас был инфаркт на фоне острой сердечной недостаточности, и по всем параметрам вы должны были умереть.

Тётушка охнула и за сердце схватилась, но доктор укоризненно поджал губы и сказал:

— Вам, дорогая моя, не за сердце надо хвататься, оно у вас как раз здоровое, а вот насчёт печени я бы задумался, и на вашем месте поберегся.

Теперь уже тётушка губы поджала, только вот недовольно, а не укоризненно.

Но промолчала. Молчала и Агриппина, но доктор, как оказалось не закончил.

— Но вам повезло, потому что у вас именно в тот самый момент магия появилась. Я, конечно, такое сам впервые встречаю в своей практике, но подобные случаи описаны были.

Я вздохнула внутренне, потому что мне-то было известно, почему Юленька выжила, а вот насчёт магии — это было, конечно, интересно.

И доктор поднял пухлый палец, как бы предупреждая, что это ещё не всё, да и выражение его лица было таким… нерадостным:

— Магия-то у вас появилась голубушка, да вот только организм-то у вас готов к этому не был.

И у всех, в том числе и у Агриппины на лицах возникло выражение удивления и ожидания, и доктор продолжил, свою лекцию, нет, чтобы сразу сказать, буду я жить или нет, но не в моих правилах было человека перебивать, ведь никогда не знаешь, что полезного ты можешь услышать:

— У тех, у кого с детства магические способности проявляются, помимо кровеносной системы развивается магический контур, которые мы называем магическими каналами, и вот по ним магия и циркулирует. А у вас, голубушка, такого нет.

— И что теперь? — всё же не выдержала я и спросила.

Доктор недовольно сморщился, явно давая понять, что он бы дошёл до сути, но выдохнув, сказал:

— А то, что вам надо дождаться пока каналы эти разовьются, и есть ограничения.

— Какие?

Доктор укоризненно покачал головой, намекая на то, что я торопыга.

— Вам нельзя применять магию, и общаться с теми, в ком магия и есть суть жизни.

Я вопросительно взглянула на доктора.

— С драконами вам нельзя ни в коем случае близко общаться.

Теперь уже ахнула Агриппина: «Так что же, и мне теперь к тебе не приходить?»

Ответил доктор:

— Ну с драконицами ещё по чуть-чуть можно, в них силы оборота нет, а вот с мужчинами ни в коем случае.

— А как долго? — спросила я, чем вызвала недоумение на лице Агриппины, да и тётушка с подозрением прищурилась, в отличии от Агриппины, понимая почему я спрашиваю.

— Не меньше трёх месяцев, а то и полгода, — ответил доктор.

А я откинулась на подушку и подумала: «Нет у меня этих трёх месяцев, через месяц та роковая дата, которую я видела у князя Северского.»

Доктор ушёл, его пошла провожать Агриппина, тётушка осталась со мной.

— Ох, Юленька, знала я, что енти драконы до добра не доведут.

Чтобы немного сменить вектор тётушкиных причитаний, я спросила:

— Тётушка, а откуда же у меня магия? Нешто в нашем роду у кого-то магия была?

Тётка замолчала, видно перебирая бусины памяти, я даже с трудом могла представить себе какой объём памяти у тётки в голове хранится, с учётом того, что она всё про всех знала, самые незначительные детали помнила, да ещё оказывается вот и историю рода пытается припомнить,

Тётка задумалась.

— Врать не буду, Юленька, — после минутного размышления сказала она, — так чтобы признавался кто магией-то обладал, а то может, и не было. А только дед твой… Знаешь, вот всё у него получалось. Вот никто не может договориться с купцом, а он пойдёт и договорится. Никто не может утихомирить буяна, а он пойдёт, и тот утихнет и смирным станет.

Пока тётка рассказывала, я подумала, что вполне вероятно, что в роду у Юленьки такая странная ментальная сила и проявлялась.

— Умер только рано, — продолжила тётка, и испуганно на меня посмотрела, — тоже вот сердце схватило. Вот только не знаю почему. Он же ведь, как ты, с драконами не общался, вообще старался от них подальше держаться. Но вот, знаешь, … горькую любил. А последние годы, прямо вообще, так любил, что в середине дня уже спал.

Тётка помолчала, а потом заговорила тише, с какой-то нежностью:

— Вот, может, оно и повлияло. А я маленькая была, подхожу к нему, а он мне говорит: «Не могу, Полюшка, — говорит, — всё слышу». А я возьми, да и спроси: «Что же слышите-то?» — «Какие все гадкие.»

— А потом попросил; «Посиди со мной, Полюшка».

— А мне так на улицу хотелось, но села, а он улыбался.

«Вот ты, — говорит, — дитя бесхитростное. А тоже ведь, сидишь рядом и думаешь: скукота-то какая, рядом со стариком мне сидеть. А всё равно мысли-то у тебя чистые. Ты ведь не думаешь о том, чтобы со старика чего урвать за то, что он посидеть предложил. А другие, Полюшка, так и норовят.

И так он будто и не мне рассказывает, глаза прикрыл:

«Всё бы им чем-нибудь разжиться, как будто весь смысл жизни в том. А того не понимают, что мы же голые в мир приходим, такие же и уйдём. Ой, Полюшка, стяжательство, вот самый страшный грех. Не убийство, не обжорство — стяжательство. Знаешь, ежели о денежках-то не думать, то они всегда будут. Может, и не огромные, но вот сколько тебе надо — столько всегда будет».

— Вот так вот он говорил, Юленька, — тётка тяжко вздохнула, как будто бы это воспоминание далось ей нелегко, — И знаешь, я ведь до сих пор вспоминаю, и так жалею, — тётка даже ладони к груди прижала, — так жалею, что не послушала я его тогда. Может, оттого и живу приживалкой.

И у тётки глаза вдруг увлажнились.

— Ты что плачешь-то, тётушка? — спросила я.

— Ой, Юленька, не оставляй ты меня, горемычную. Поживи! Я же вот только с тобой жить начала.

— Что это я, оставлять тебя собираюсь, что ли?

Тётка губы поджала:

— Ты-то говоришь… А то я не вижу, что ты что-то задумала. Только помни, что жизнь-то наша для драконов — секунда. Тот с тобой поиграл, и этот туда же. А теперь ещё и сердце твоё не выдержит. Так что ты меня прости, Юленька, но я против буду. И если он сюда придёт, то я его на порог не пущу!

— Это кого это вы на порог не пустите, Пелагея Семёновна? Не меня ли? — вдруг раздался голос Агриппины, которая в этот момент вошла в комнату.

— Ой, Агриппинушка, родная, прости! Это я про драконов говорила, но не про тебя!

— Ну, я тоже постараюсь поменьше приходить. Хотя жалко, — Агриппина и вправду сожалением добавила, — такие планы у нас грандиозные.

Тут я сказала:

— А что нам мешает воплотить наши планы в жизнь?

Обе растерянно на меня посмотрели.

— Ну так ведь, Юленька, ты ж приболела…

— Это у меня магия развивается! — я на них посмотрела, вот же странные, стоило в обморок разок упасть, уже похоронили. — Вам радоваться надо, что я магичкой буду! И здоровее буду, и красивее. Может, ещё и замуж выйду … за дракона!

Смотрю, и Агриппина, и Пелагея моя заулыбались.

Только тётка повторила:

— Юленька, может, потом? Когда ты великой магичкой-то станешь, то можно и за дракона. А сейчас пока — с драконами ни-ни.

— Слушаюсь, Пелагея Семёновна! — ответила я. — Никаких драконов.

Но тётка мне явно не поверила.

Князь Велимир Северский

Князь Северский сидел у себя в кабинете. Только что закончились допросы по делу вдовы Завадской, которое на поверку оказалось делом о шпионаже, а может даже и о терроризме.

Лука Миронович Завадский, двоюродный брат покойного мужа вдовы Завадской, оказался привилегированным шпионом Шляхетского княжества. Вот ведь им всё неймется, но здесь ещё явно чей-то след прослеживается.

И следом — допрос шляхетского незарегистрированного ментального мага.

Велимир Северский поморщился. Вот всё же они там, в Европах, ничем не гнушаются. Все знают, что такая грязная ментальная магия на подчинение, проявляется только у тех, кого в детстве демонскими ритуалами запачкали. Не Богу Единому посвящают, а тьме.

Ну, ничего. Этого Казимира в защищённую камеру поместили, из специального хрусталя, заговорённого, ни один ментальный приказ оттуда не пройдёт. Только теперь надобно людей всех, с кем он общался, проверять и освобождать от той грязи, следы которой остаются на каждом, кого эта магия коснулась.

Кого-то может просто задело, и достаточно будет слегка поправить, а кого-то вот, как Юленьку, будто полностью окунули

«Да и Юленьку надо бы очистить, и в её доме, на всех посмотреть, и на тётушку её, — подумал он. — Конечно, насколько мог, драконью магию он через Юленьку пропустил. Но в ней как будто что-то этому сопротивлялось, и, как будто она не до конца очистилась. А значит, надо посоветовать, чтобы в церковь шла. Только туда, где-есть икона чудотворная, и там под иконой этой, да под молитвой, взойдёт свет Божий, и растворится в этом свете грязь ментальная».

И князь Северский подумал о том, что надо бы Пелагее Семёновне эту идею подбросить.

Но вскоре мысли о Юленьке перетекли обратно на данные допроса.

То, что Юленька получила заказ на армейское сукно, — прямо Империю спасло, можно сказать. Потому что во время допроса выяснилось, что купец Прокупаев продался шляхте. Именно поэтому пытался заказ казённый выиграть, потому как все эти «демонские» нити уже заготовлены были, да на его складах в России хранились.

Съездили уже маги, эти склады осмотрели. Вернулись и рассказали, что не подойдёшь, настолько сильная тёмная энергия от них исходит. И Северский сейчас думал, что делать?

Святой воды тысячу кубов вылить? Или сжечь? Свечу взять самую толстую, в храме осветить её, и сжечь. Красиво будет гореть.

Вот только в центре Москвы делать это опасно, может ещё половина Москвы сгореть, даром что дома каменные. А как вывезешь, если от них фонит так, что люди в обморок падают?

Там пока шестеро драконов из его команды работали, защитный контур ставили. Драконья магия сильная, может неделю продержаться, может две. Но решать надобно.

Однако помимо сукна князь Северский нащупал ещё одну нить. И она ему очень сильно не понравилась.

Потому как тянулась она к императору.

Кто-то очень близкий к государю готовил что-то неприятное. Князь Северский себе даже представить не мог, что кто-то может покушаться на императора. Но если на мгновение это допустить, то всё то, что он сегодня узнал, именно туда и могло привести.

Он собирался ещё немного поработать, как вдруг ему принесли записку от супруги брата. Аглая писала: «Велимир, дело серьёзное. Приезжай сегодня, пожалуйста».

И через пятнадцать минут князь понял, что работать он не может. Он просто не в состоянии сосредоточиться после таких слов.

Оделся. Аккуратно сложил бумаги, запер их в сейф и вышел на улицу.

Пахнуло холодным воздухом с реки. Откуда-то донёсся звук запоздалого колокольчика.

«Странно, — подумал князь Северский. — Вечернюю службу давно отслужили, а колокольчик звенит».

Но колокольчик всё не умолкал и звук его из приятного постепенно становился тревожным. И Велимир Северский пока ехал к дому своего брата, думал, и не мог никак понять откуда пришла эта твёрдая уверенность в том, что когда он узнает то, что ему расскажет Аглая, то мир перестанет быть прежним.

Князь Велимир Северский

Князь Северский сидел, уронив голову на руку. Он даже прикрыл глаза, и перед глазами его то и дело возникали картины.

…Вот маленькая девочка в воздушном розовом платьице бежит по полю. Одуванчики, которые уже созрели, лёгкими парашютиками взлетают и переливаются в солнечных искрах, и кажется, что вокруг девочки возник ореол из маленьких крылатых фей. Она хохочет и смех её разлетается звонким колокольчиком, отчего становится радостно и светло.

…А вот её первый бал. Платье тоже воздушное, но оно уже подчёркивает то, что Велимир старался не замечать, то что его малышка Доброслава выросла. И ему хотелось убить каждого, кто смотрел на неё с восхищением. На его маленькую племянницу, которая выросла на его глазах, как родная дочь.

И он даже представить себе не мог, что его Доброслава убила кого-то и не рассказала об этом ему, Велимиру, хотя он знал о ней всё, даже больше, чем родная мать. Она и в подростковом возрасте, когда чудила, сначала к нему бежала, и он всё решал. А сейчас, она мало того, что не рассказала ему, так ещё и попыталась свалить вину на человека.

А ведь если бы князь Велимир Северский не обладал возможностью различать правду от лжи, то Юлия Павловна Завадская уже бы сидела в камере. А может быть, шла бы по этапу за убийство дракона. Она человек, а людям нельзя убивать драконов безнаказанно. Драконы людей не щадили.

И это вызывало в его сердце боль. Тупую боль, даже не в сердце, а где-то в середине груди. Ему как будто вбили кол, как нежити, так что не умереть, и не ожить он не может. И каждый вдох даётся с трудом, потому что означает, что всё это правда. Что его милая, добрая, красивая племянница Доброслава убила Вадизара Пореченского. И свалила эту вину на другого.

— Как ты узнала? — спросил он Аглаю.

Он ни секунды не сомневался, что это правда. Во всяком случае, Аглая, когда рассказывала, была в этом уверена.

— Славочка сама рассказала, — ответила вдова его брата.

— Я хочу с ней поговорить.

— Попробуй, но она не пускает к себе никого.

— Я не буду ломиться к ней в комнату. Либо она выйдет сейчас и всё мне расскажет, либо мне придётся прислать стражу, — к концу фразы его тон стал угрожающим.

Он намеренно так сказал, потому что слышал, что Доброслава уже давно не у себя в комнате, а стоит за дверью гостиной и слушает, о чём они говорят.

Дверь моментально раскрылась.

— Дядя Велимир…

Она сказала это так, как говорила всегда, и сердце у него снова облилось кровью.

— Неужели ты меня правда арестуешь?

— Сядь, — сказал он. — Рассказывай. Ты знаешь, что я услышу, если ты вдруг начнёшь выдумывать.

И она рассказала.

На самом деле, ничего страшного, с точки зрения драконьей психологии, не произошло.

Она влюбилась. Первый раз, вот так вот — сильно. И решилась отдаться любимому до свадьбы. Тем более что уже помолвка была назначена, приглашения разосланы. И она поехала к нему на квартиру, но соблюдала правила безопасности для юной девушки, лицо закрыла вуалью, волосы прикрыла платком.

И всё у них случилось.

А потом она ему рассказала, что отказалась от наследства. Ведь это было как раз после разговора её с Велимиром, которому она сказала, что у Вадизара и так всё есть, и им не нужно ничего дополнительного.

Но Вадизар воспринял это не так, как она ожидала. Он наговорил ей гадостей.

Даже сейчас, рассказывая это, она почти рыдала:

— Он сказал, что женится на мне не ради меня, а … что он разорён, и я… не ему не нужна без приданого.

А князь Северский, слушая племянницу, сжимал кулаки и думал, что он бы с превеликим удовольствием сам бы убил этого Вадизара.

И тогда Доброслава… Она потом даже не поняла, каким образом кинжал оказался у неё в руках. Очнулась, когда Вадизар был уже мёртв, а она сидела над ним, вжимая кинжал ему в грудь.

— Я не знаю, — сказала Доброслава, — как так получилось. У меня словно красная пелена перед глазами появилась.

Велимир встал, подошёл к племяннице, присел рядом и обнял её.

— Всё, Славушка, бедная моя девочка. Этот твой Вадизар… Прости, но он дурак. Как же можно было только что инициированной драконице такое сказать? Конечно, ты себя не контролировала, но не переживай, даже если дело дойдёт до суда, тебя оправдают.

Он помолчал.

— Мне другое непонятно. Зачем? Зачем ты всё пыталась свалить на вдову Завадскую? И почему не рассказала мне?

— Дядя, я её правда ненавижу. Получается, что это её он любил, а не меня.

— Глупая ты, моя девочка, — сказал князь Северский. — Никого он не любил. Себя он только любил. И удовольствия, которые он получал в жизни, пользуясь деньгами сначала своих родителей, а потом и твоими хотел воспользоваться.

Доброслава уронила голову на руки, закрыла лицо ладонями и стала раскачиваться. Плечи её подрагивали.

Князь погладил её по спине.

— Поплачь, Доброслава. В детстве тебе это здорово помогало.

Прошло долгих пять минут, прежде чем Доброслава отняла ладони от лица и покрасневшими от слёз глазами взглянула на Велимира.

— Дядя Велимир…

— Вот что, Доброслава. Просто запомни, что семья для меня, главное. Ничего не скрывай, никогда, и мы всё решим вместе.

— А что будет теперь с этой Завадской?

— Да ничего не будет, — ответил князь Северский. — Уберём её из подозреваемых.

— А со мной что будет? — спросила Доброслава.

— Запомни, Славочка, что ничего плохого с тобой не будет, и перестань злиться на всех. Ещё встретишь настоящую любовь.

Князь вышел из особняка, вдохнул прохладный воздух. Наступала осень. Откуда-то тянуло дымком и жареным мясом.

Ему вдруг до боли захотелось увидеть Юленьку.

В одном он был благодарен Вадизару Пореченскому, что его гибель заставила его, князя, прийти в особняк Завадских, и познакомиться с ней.

Князь сел в карету и назвал адрес дома Завадских.

Возле дома его встретил Семён Лесков, и перегородил доступ к двери.

— Виноват, ваше сиятельство, — глядя на князя, произнёс он. — Не велено пускать.

— Кем не велено?

— Не обессудьте, ваше сиятельство, а только Юлия Павловна приболели. Доктор приходил. И после этого Пелагея Семёновна сказала, что Юлию Павловну не беспокоить.

И у князя сразу в голове возникла мысль, что это последствия ментальной магии, которой она подверглась.

— Семён, отойди.

— Простите, ваше сиятельство, не велено…

— Отойди. Я сказал, — рыкнул князь, и сила, выплеснувшаяся из дракона в главу охраны… прижала крупного мужчину к стене.

И князь распахнул дверь особняка.

Но и там его ждали.

— Что с ней? — спросил он, увидев стоящую в прихожей Пелагею Семёновну.

Боевая тётушка Юленьки стояла, уперев руки в полные бока и с вызовом глядела на князя.

— А я думаю, кто это здесь шумит?! — сказала она.

— Пелагея Семёновна, простите, — слегка успокоившись, произнёс Велимир Северский. — Что с Юленькой? Простите с Юлией Павловной, — поправился князь, вдруг сообразил, что забылся.

— А то с Юленькой, дорогой Велимир Владиславович, — жалобно ответила тётка, — что нельзя ей с вами общаться.

— Да что случилось-то?

— А то и случилось, что был доктор и сказал, что у Юленьки магия появилась.

И у Северского в душе вдруг снова зазвучал тот тревожный колокольчик.

А Пелагея Семёновна продолжила:

— Я так и не поняла, но доктур что-то путано рассказал… В общем, нельзя ей с драконами общаться.

И, видимо, решив, что до князя не дошло, добавила:

— И ваше присутствие особо нежелательно.

— Что за доктор?

— Я не знаю. Агриппина Амировна своего привозила.

— Пелагея Семёновна, я только взгляну.

И, невзирая на то, что тётка никоим образом не желала его пускать, Северский широкими шагами бросился к лестнице, поднялся наверх и распахнул дверь спальни. Он как будто знал, где она находится.

Юленька не спала, но лежала в кровати. Тёмные волосы рассыпались по белой подушке. В свете ночника, работающего на артефактах, лицо её казалось бледным, отчего глаза, ещё более выразительными.

И князь Северский испытал невыразимую нежность, заставившую его, преодолев последние метры, броситься на колени перед её кроватью и, взяв её руку, уткнуться в неё лицом.

— Я испугался за вас. Что произошло?

Ещё раз услышав историю про доктора, князь внимательно посмотрел на Юленьку. Безобразно грязных лохмотьев ментальной магии он не увидел, и это радовало. А вот неравномерную пульсацию магии заметил.

«Значит, доктор был прав. Юленька становится магом. Но это же невозможно, в таком возрасте магия не проявляется…» — подумал князь, а потом пришла ещё одна мысль: «Ну, Юленька и сама невозможная».

— Я больше не побеспокою вас, пока не будет такой возможности, — сказал он, встав с колен и отвернулся, собираясь уходить.

Но она крикнула:

— Велимир!

И он остановился.

— Скажите… Что у вас через месяц? — спросила Юленька.

Сначала он не понял, что за вопрос? Что через месяц? А потом вдруг вспомнил, что через месяц — бал в честь именин супруги императора. А завтра у него как раз совещание у государя именно по этому поводу.

Юленька

После ухода князя Северского я долго не могла уснуть. И хотя организм был уставший после всего пережитого, чувственные ощущения, которые я испытала от этой встречи, перекрывали слабость.

А вот мозг уцепился за одну фразу, которую князь сказал мне перед уходом, что дело об убийстве Вадизара Пореченского скоро будет закрыто, что убийца найден.

— Правда, есть небольшие сложности, но вам, Юлия Павловна, волноваться не о чем, — сказал князь.

Да я и не волновалась. Меня больше волновала та дата, что пришла ко мне в видении, и она в точности совпала с датой, которую назвал князь. И дата эта действительно была днём именин супруги императора.

Могло ли что-то случиться с князем именно там? Что-то мне подсказывало, что да, вполне могло. Вот только теперь дело осложнялось тем, что мне вроде как с драконами общаться нельзя.

Проснулась я рано утром и чувствовала себя прекрасно. Никакой слабости, ни боли в сердце, ни тошноты, да и головокружения никакого не было.

Встала, не стала звать горничную, накинула халат, и выглянула в окно. Прищурившись от солнышка, неяркого, уже осеннего, опустила глаза вниз и увидела знакомую карету. У Агриппины не только туалеты были розовые, и карета была оформлена в розовых тонах, с золотым гербом рода Златогоровых.

Скромность не являлась украшением Агриппины. Впрочем, от этого она не переставала быть добрым другом и надёжным партнёром.

Я вышла, решив, что, возможно, Агриппина с тётушкой в столовой зале сидят. Что тётушка, что Агриппина, чего уж скрывать, были любительницами вкусно поесть. Да и мне есть хотелось так, как будто я три дня ничего не ела. В доме пахло какой-то сладкой выпечкой, такой притягательно-волнующий аромат сдобного теста с корицей. Лучший аромат для утра.

А мне же ещё всю ночь что-то волнительное снилось. Я, если честно, даже с утра не сразу вспомнила, что же у меня хорошего произошло. А сейчас, почему-то вместе с ароматом корицы в воображении нарисовалась сцена, как князь Северский на коленях возле моей кровати, и губы его на моей ладони.

И вырвался сразу вздох, потому что всё это вместе рождало предвкушение чего-то светлого.

Тут же какой-то прагматичный голос в моей голове произнёс фразу из любимого в прошлой жизни фильма: «Хочешь большой и светлой любви? Приходи вечером на сеновал».

«Эх, — подумала я, вспоминая, что и в прошлой жизни ко всему относилась со «здоровой критикой», уже и помечтать нельзя!» Но на самом деле это правда. Да и не в моих правилах было мечтам отдаваться, видимо, это какие-то остаточные явления Юленьки во мне взыгрывали.

А может и влияние драконьей харизмы, исходившей от князя. Я ведь вчера «без шлема» с князем общалась.

Я представила себе картину, как князь забегает в комнату, падает на колени, а я ему: «Погодите, погодите! Сейчас я подготовлюсь!» — достаю мотоциклетный шлем, надеваю на голову. «Вот, держите мою ладошку».

Нельзя мне без защиты с этими драконами общаться, тем более что доктор запретил.

Вот вроде бы всё решила, а внутри какое-то непрошенное сожаление осталось.

В этих мыслях я потихонечку дотопала до гостиной, где мы обычно завтракали. Дверь была приоткрыта, и оттуда раздавались голоса.

Оно, конечно, не очень-то прилично подслушивать. Но, услышав своё имя, я заинтересовалась, и не стала сразу заходить, остановилась так, что меня видно не было, но слышно мне было всё хорошо.

Говорила тётушка:

— Главное, чтобы Юленька не узнала. Этого больше всего боюсь.

Потом послышался звон вилки о тарелку, и тётушка продолжила:

— Нет, Агриппина Амировна, не подумайте ничего такого, я вам благодарна, да и денежка мне лишней не будет.

Тётка тяжко вздохнула, и я бы ей даже поверила, если не следующее:

— Хотя Юленька мне ни в чём не отказывает, ну, как бы, просить-то её я не прошу. А вот так, чтобы на расходы мне денежку, — это она не догадывается.

И снова стук приборов о тарелки.

— Ну, доктур-то ваш каков актёр! — восхищённо продолжала Пелагея Семёновна, — Так всё правдоподобно рассказал, что я аж сама поверила! Но на самом деле, это дело нужное, ведь уже один дракон был у Юленьки, ни к чему хорошему это не привело. А вы уж, Агриппина Амировна, за эти три месяца постарайтесь, обкрутите этого князя — пусть он на вас женится. Юленька на чужого мужа и не посмотрит, за это не переживайте.

И я услышала голос Агриппины:

— Да за это уж не волнуйтесь, Пелагея Семёновна. Хорошо, что вы мне рассказали, что князь сюда, как заяц прыгает. Задурит голову Юленьке, потому как такие, как князь Северский, только в своём кругу женятся.

Потом снова пауза, видно, что-то жевали «заговорщицы», и не совестно ведь, обманули меня и меня же и объедают.

— Уверена, князь Северский скоро уж сватов к вам зашлёт, — заискивающе произнесла тётка.

«Вот же подлая какая, — подумала я, — я к ней со всей душой, а она меня за тридцать сребреников продала.»

— Не знаю, Пелагея Семёновна, — продолжила Агриппина, — иногда у князей и международные браки могут быть. Вот за это я сильно переживаю, а ну как государь император по-другому решит судьбу князя?

— Ой! — вдруг запричитала Пелагея Семёновна. — Да где же они за границами такую красоту возьмут? Они там, небось, все лягушками питаются — оттого и сами как холодные да склизские!

И она меленько засмеялась.

А мне противно стало. Я в жизни не любила, когда за меня мою судьбу решают. А тут, значит, тётка с Агриппиной сговорились. Но так-то, конечно, Агриппина первая Северского своим женихом объявила. Я вроде, как и не собиралась… Но это же непорядочно!

И ему, значит, то же самое сказали.

Первое моё желание было, зайти и с ними разобраться, и я уже руку протянула, чтобы дверь открыть, но в этот момент появилась горничная с подносом, увидела меня и притормозила. Я ей знаком показала, мол, не обращай внимания, что я здесь стою, заноси. И палец к губам прижала, чтобы молчала.

А сама задумалась. А может, оно и правильно? Ведь себя-то не обманешь, тянет меня к князю Северскому. Я и на операцию эту со шляхетскими шпионами поэтому согласилась, только чтобы с ним рядом подольше быть. И чем всё дело закончится может, я и сама отлично знаю. Как говорится, «не первый день замужем».

А здесь… Пусть тётушка за это и денежку от Агриппины получила, но всё же забота ведь, не предательство. И, ведь Юленька-то действительно пострадала от драконов, поэтому тётушку можно понять.

Но зато теперь это знание развязывает мне руки. Теперь я смогу князю помочь. Только для этого мне всё равно придётся с ним встречаться.

И я распахнула дверь.

Увидев меня, Агриппина и тётка испуганно замолчали. Агриппина даже схватила круассан, забыв, что в одной руке уже один держала.

Князь Велимир Северский

— Так что, Велимир, пришла пора ещё больше послужить Родине.

Князю Велимиру Северскому страшно не понравилось это начало разговора с императором. Тем более что происходило оно за конфиденциальным завтраком — никого больше не было. И, как правило, на таких встречах обсуждались самые чувствительные вопросы.

— Ваше императорское величество, вы меня пугаете, — сказал Велимир.

— Ну уж не прибедняйся, — произнёс император Берислав Третий.

Государь был вдвое старше Велимира Северского. В определённый момент он заменил мальчишке отца, но не в плане эмоционального комфорта, а в плане помочь осознать себя тем, кем он есть.

Потому что, оставшись без старших рода, четырнадцатилетний Велимир растерялся. Да и заклевать могли другие «доброхоты». И император взял его под опеку. Правда, взамен юный князь принёс ему кровную клятву верности.

Но, в отличие от того, что думали многие, это не было рабской привязкой, особенно когда такая клятва давалась добровольно. Принесённая добровольна, клятва скрепляла родственную связь и предполагала соблюдение заповедей: не убий, не предай, не навреди. И работала она в обе стороны.

Поэтому князь и не опасался, что император ему предложит что-то, что может оказаться для него неприемлемым. Но то, что его императорское величество начал издалека, всё же показалось князю странным.

— На именины к Доброгневе Фёдоровне, — сказал император, — приезжает племянница её. Принцесса Драгомира Датская.

И князю Северскому вдруг показалось, что у него на руках защёлкиваются кандалы.

Уж больно тон у его императорского величества стал вкрадчивым. А зная Доброгневу Фёдоровну и её неуёмную любовь соединять одинокие сердца, князь понял, что в этот раз отвертеться может и не получиться. Тем более что принцессы на дороге не валяются.

Юленька

Из того списка, что Агриппина привезла, прошлись мы по каждой фабрике и выбрали две, чтобы посмотреть.

Одна была неподалёку от Москвы, в Щёлково. Принадлежала она семье купца Кондрашова, но в связи с кончиной главы семьи дети решили не продолжать славные традиции батюшки, а продать фабрику. Находилась она рядом с деревней Щёлково, на земле, что была вотчиной князей Голицыных. Агриппина хорошо знала Голицыных и сказала, что проблем с их стороны не возникнет, потому как их семьи между собой уже лет сто как дружат.

Все эти драконо-княжеские взаимоотношения были для меня как тёмный лес. Но Агриппине, по крайней мере, в этом вопросе я доверяла.

Вторая фабрика находилась в самой Москве, в Лефортово, и мне это не очень нравилось, потому как если мы надумаем расширяться, то в Лефортово расширяться особо будет некуда. Но решили смотреть обе фабрики, и сначала поехали в Щёлково.

И по пути произошёл весьма интересный казус. Потому как в тот день, когда мы выезжали с Агриппиной в Щёлково, она меня предупредила, чтобы я подготовилась, потому что на обратном пути, после осмотра фабрики, заедем к Голицыным на обед.

Видимо, о том, что они с тётушкой сами диагноз для меня придумали — что я с драконами общаться не могу, — Агриппина позабыла. И я не стала обращать её внимание на эту оплошность.

Когда мы уже посмотрели фабрику и практически уверились в том, что будем покупать именно её, подъехали к имению Голицыных. Я будто бы невзначай спросила:

— Расскажешь, кто на обеде будет? И кто в семье Голицыных чем занимается?

Агриппина рассказала, что князья Голицыны — военная династия, но младший сын не пошёл по стопам отца и старшего брата, а занимается аграрным делом, землёй.

А мы, кстати, проезжали большие куски зелёных полей. Оказалось, что каким-то особым способом они там огурцы выращивают.

А я подумала о том, что в моём времени в Луховицах всё больше огурцы выращивали, а здесь, значит, в имении Голицыных.

— Ой! — вдруг запнулась Агриппина, аккурат, когда мы про огурцы начали обсуждать.

— Что такое, Агриппинушка? — спросила я.

Агриппина замялась, напомнив мне ту неуверенную девицу, которая сомлела при виде князя Северского.

— Я же забыла! — сказала она наконец. — Тебе же доктор с драконами запретил общаться!

Я прикрыла рот рукой, стараясь не засмеяться, и посмотреть, как Агриппина выкарабкается

— Но знаешь, что, Юленька, ты за столом поближе садись. Постарайся держаться подальше от мужской части семьи Голицыных.

Ну, этому не суждено было сбыться. В общем-то, Агриппина и сама понимала, что по этикету не положено дамам друг с другом ютиться, как тогда мужчины будут за дамами ухаживать.

И рассадили нас с ней в разные концы стола, чтобы представители бравой части семьи Голицыных могли за нами поухаживать.

Обед прошёл сытно и интересно. Сначала нам дали насладиться едой, тут было что попробовать. И расстегаи с курицей, и пироги с капустой, и густые щи с потрошками, в семье Голицыных предпочтение отдавалось всё же местной кухне, а не модным заграничным веяниям, когда в бульоне и поймать нечего.

На горячее давали мясную томлёночку, или можно было рыбки откушать. Судя по вкусу и аромату, ещё утром судачок в Волге плавал.

А когда ожидали десерт, то генерал-лейтенант Голицын, глава семейства, в прямой военной манере поинтересовался:

— Купили ли вы уже фабрику?

— Нет, — ответила я. — Пока думаем, надобно ещё одну посмотреть.

— Даже не думайте, Юлия Павловна! — сказал он. — Фабрика Кондрашова достойна покупки, может и не новая, но стоит на реке, есть возможность достроить что-то. — Князь надо сказать, прямо мои мысли с «с языка снимал», и вдруг добавил, — вот только фабрика выпускает всякую ерунду — бархат, плюш…

Я обратила внимание, что супруга Голицына сделала такое лицо, как будто она ему на ногу наступила. Но он, видать, привычный, виду не подал.

— Разве же это дело? — продолжил князь. — Разве ж стране это надобно?! Я вот слышал, ваша фабрика ткацко-прядильная сейчас большой заказ делает для армии. Видел уже поставки, отличное, отменное, надобно сказать, качество! Вот и здесь, на нашей фабрике, тоже надо для армии выпускать!

А мне вдруг в голову идея пришла, что надо бы попробовать нитку такую придумать наподобие кевларовой, и шелко-ткацкое производство как раз для этого подходило, чтобы в армейское сукно вплетать. Пулю, конечно, не задержит, но удар штыка или кинжала выдержать сможет.

И я, видимо, задумалась, потому что князь Голицын вдруг хлопнул рукой по столу:

— Вот! Наш человек! Видно сразу — я только идею подал, а Юлия Павловна уже её продумывать начала!

Я улыбнулась:

— Да идей у меня много, Иван Петрович. Мне бы вот только знаний побольше.

— Так этим мы вам поможем! Сева! — сказал он, обращаясь к младшему сыну, который, по словам Агриппины, занимался больше аграрными проектами. — Вот у тебя же целая лаборатория. Можем ли мы помочь Юлии Павловне с её задумкой?

Всеволод Голицын взглянул на меня:

— А чего же не помочь? Конечно, сможем. А в чём задумка-то?

— Ну, — решилась я высказать, — вот бы нитку такую, чтобы смешивать с обычной и вплетать в сукно армейское. И чтобы она удар кинжала или штыка выдержала.

За столом установилась тишина, такая, что я даже расслышала, как мурчит толстый пушистый кот, лежащий на кресле у дальней стены.

И вдруг генерал-лейтенант Голицын в отставке снова хлопнул рукой по столу. Я обратила внимание, что супруга его даже не вздрагивает, в отличие от Агриппины. Видно, привычна к такому проявлению эмоций мужа.

— А я знал! — сказал он. — Вот вы, Юлия Павловна, хотя и не по рождению Завадская, а фамилия эта много даёт. Ведь до вас эта идея никому в голову не приходила!

И тут я обратила внимание на лицо Агриппины, которая поспешила всех уверить, будто мы с ней эту идею уже обсуждали.

— Да у нас, Иван Петрович, эта идея уже записана и в коллегию патентации отнесена, — сказала она.

Лицо младшего Голицына несколько подувяло.

А я подумала: «Вон оно что! Чуть было идеи не лишились.»

Ну и об этом мне Агриппина потом высказала, когда мы уже обратно ехали:

— Что ж ты, Юленька, добро разбазариваешь! Разве можно среди драконов такими идеями делиться? Обдерут как липку!

А потом спохватилась и снова спросила:

— А как ты себя чувствуешь?

«Вот ведь неугомонная», — подумала я, а вслух сказала:

— Чувствую я себя, Агриппина, отлично. Не волнуйся.

И, не удержавшись, добавила:

— Видать, не все драконы мне противопоказаны.

Агриппина глазами стрельнула, но промолчала.

В общем, выбрали мы Щёлковскую фабрику. Агриппина и её приказчики занялись оформлением бумаг и документов. И каждое утро Агриппина приезжала к нам на завтрак и рассказывала, что уже сделано.

Вот и сегодня, сели мы с тётушкой завтракать, а Агриппины не было. Тётушка даже говорит:

— Что-то подзадержалась наша красавица.

И вдруг двери распахнулись. Вплыла Агриппина, как всегда, в ворохе розовых кружев, но лицо её, обычно светлое да улыбчивое, сегодня было мрачнее ночи.

Губы плотно сжаты, и глаза светятся.

— Что случилось? — спросила я осторожно.

А в руках у Агриппины была газета.

— Вот что случилось! Поглядите-ка! — она швырнула газету на стол. — Всем мой жених нужен! Теперь и император на него позарился!

Я смотрю у тётки лицо вытянулось. Мне самой страшно стало.

— Ну, император-то у нас же мужчина… да к тому же женат… — осторожно спросила тётка.

— Да не он! — рявкнула Агриппина и рухнула на стул, бросив газету на стол, и возмущённо добавила, — принцессу ему сосватали, из Дании.

Я газету со стола взяла, развернула. На передней полосе был шикарный портрет Велимира Северского, а рядом, такой же портрет, видимо, датской принцессы. Правда, мне она показалась слишком уж длинноносой, или, может, просто ракурс был неудачный.

И дата помолвки была именно та самая роковая дата, которую я увидела в своём видении. День именин нашей императрицы.

Сделку по покупке Щёлковской фабрики мы оформили быстро, подозреваю, что здесь не обошлось без помощи Голицыных, видно пытавшихся свою вину загладить.

Агриппина же после того, как высказала мне в дороге, что я идеи «разбазариваю», так и сразу же на следующий день потащила меня патентную заявку подавать, чтобы я на вопросы отвечала. А как отвечать?

Я, во-первых, ни разу не химик, чтобы полимерные кевларовые* нити в другой реальности изобретать.

(*Кевлар известен тем, что при малом весе он в 5 раз прочнее стали, был изобретён химиком компании DuPont)

— Агриппина, я не готова рассказывать технологию, — попыталась я отстраниться, вспоминая, что вообще-то в моей реальности эта разработка вроде бы самому Дюпону принадлежала.

— А ты и не рассказывай, — мне в ответ заявила Агриппина, — тебе это и не надо, они просят общее описание, вот ты им в общем и опиши.

— Да к чему такая спешка-то? — спросила я.

— К тому, что ты при Голицыных почти всё рассказала, — Агриппина даже помрачнела.

— Ну не думаешь же ты, что князья Голицыны побегут мою идею воровать? — удивилась я, потому что не показались мне Голицыны такими личностями.

Но на лице Агриппины появилось такое выражение, что стал понятно, что именно так она и думает. И судя по тону госпожи Златогоровой шансов не поехать в бюро патентации у меня было.

И надо же такому совпадению случиться, что в бюро мы встретили младшего князя Голицына, который с довольным лицом выходил из бюро. Увидев нас, князь попытался свернуть с нашего пути, но разве же от Агриппины Амировны сбежишь, особенно если она увидела «цель».

— Какими судьбами, Всеволод Иванович? — перекрыла Агриппина дорогу младшему Голицыну, — али новый сорт огурцов вывели?

— День добрый, Агриппина Амировна, да, оформлял кое-что, — и так это папочку, что в руках держал, за спину убрал, но Агриппина папочку у него из руки ловко выхватила, и сразу на нужной странице открыла, и судя потому, как изменилось лицо драконицы, в папочке была именно та нить, которую мы с ней приехали оформлять.

Глаза у Голицына засияли, он даже как будто выше ростом стал:

— Да что вы себе позволяете!

— Агриппина, дай я взгляну, — попросила я спокойно, рассчитывая увидеть описание, ведь Голицын могу подать описание только то, которое услышал, а что я там сказала-то, почти ничего.

Пока я вчитывалась, Агриппина продолжала ссориться с «агрономом». А я вдруг поняла, что ссориться не из-за чего.

— Не получится у вас, Всеволод Иванович, сделать такую нить, — сказала я, возвращая ему папку, и взглянув на застывшую в удивлении Агриппину, добавила, — пойдём Агриппа, подадим нашу заявку, будем нашу армию настоящей броненитью усиливать.

Я специально использовала название, которое Голицын в своём описании дал, потому что из всего того, что он там указал, только это можно было отнести к его придумке.

Я видела, что ему так и хотелось спросить, почему у него не получится, но Агриппина уже его отпустила, а меня подхватила под ручку, и втянула внутрь.

— Ты правду сказала? — спросила она меня, как только мы оказались за вторыми дверями.

— Конечно, — уверенно ответила я, — пойдём, сейчас сама увидишь.

И я смело шагнула вперёд. Вот никогда таких продумышей не любила, не знаю, вспоминая генерала Голицына, с его прямотой, шумным проявлением эмоций, не могла поверить, что он отправил своего сына быстрее-быстрее, проверить есть ли патент, и заявку оставить, что опередить глупых «куриц» в нашем с Агриппиной лице.

И теперь для меня стало делом чести такую нить в этой реальности сделать. Понятно, что нефть здесь может и знают, но вот не считают её углеводородным сырьём, потому что таких технологий пока нет.

Зато есть магия и паучья нить, я как раз посмотрела отчёты по сырью для купленной нами фабрики. Там и паучий шёлк и шёлк тутового шелкопряда. И из того, и из другого можно нить прочнее кевларовой сделать.

И при составлении заявки и инспектор и Агриппина смотрели на меня как на сумасшедшую, и Агриппина продолжала сидеть с таким лицом, будто я снова начала всё «разбазаривать».

А на следующий день приехал ко мне в гости младший князь, Всеволод Голицын. С тортом и цветами.

Тётка как раз в церковь ушла и не пускать дракона было некому. А я в кабинете работала, мы с приказчиком моим, расчёт делали по новой фабрике, я по технологическому оборудованию, он по людям и сырью.

Пока получалось хорошо. Я вот решилась предложить Агриппине сразу вложиться в переоборудование, это почти в три раза увеличит производительность, и это речь шла о традиционном производстве. А вот под шёлковую броненить, нам нужна была земля, и не в аренду.

После происшествия в бюро патентации, вкладываться в это производство на арендованной земле, принадлежащей Голицыным, желания не было, и я решила узнать, чья земля на другом берегу реки.

И тут нате вам, пожалуйста, заявился Всеволод собственной персоной. Дверь в мой кабинет отворилась, и дворецкий впустил князя. А я так удивилась, что прежде, чем дворецкий захлопнул дверь забыла ему крикнуть, чтобы Семёна позвал.

— Юлия Павловна, я к вам, чтобы разрешить недоразумение, которое возникло.

И красноречиво так на моего приказчика посмотрел. Ну я тоже в долгу не осталась: «Сиди», тут же сказала дёрнувшемуся было под взглядом дракона Никифору.

— То есть воровство идеи вы называете недоразумением? — спросила я никоим образом не желая, принимать какие-то извинения.

— Юлия Павловна это была только моя ошибка, отец, как узнал сильно разгневался, — продолжал меж тем Всеволод Голицын приближаться к моему столу.

В конце концов я не выдержала и рявкнула:

— Сядьте.

И князь Голицын буквально рухнул в кресло, глядя на меня с удивлением, граничащим с восхищением.

А буквально через секунду глаза князя стали закатываться и, прошептав:

— Силища какая, — он лишился чувств.

А я выскочила из кабинета:

— Семён!

Семён через минуту припрыгал.

— Что случилось, барыня?

— Ты зачем ко мне князя Голицына пустил, а сам не пришёл?

Семён потупился:

— Дык я … так он … он сказал, что документы вам привёз, я подумал, что по фабрике. А вы ж с Никифором там сидели, вот я и пустил.

Я вздохнула:

— Пойдём.

Семён зашёл в кабинет, я за ним, мы оба уставились на Голицына, лежащего на моём ковре. Семён молчал, и поэтому я спросила:

— Что думаешь?

— Думаю, как бы так тело вывезти и закопать, чтобы никто не заметил, — на полном серьёзе прозвучало от Семёна.

Теперь настала моя очередь смотреть на него сначала с удивлением, а потом с укоризной:

— Семён! Как ты мог так обо мне подумать.

Но по выражению лица Семёна я поняла, что он именно так обо мне думает.

Семён вызвал самых надёжных своих охранников, тех, кто точно потом языком трепать не пойдёт, что от хозяйки дохлых драконов выносят. И они, подхватив князя Голицына за руки и за ноги понесли его в сторону гостиной, где его можно было бы хотя бы на диван положить.

И в этот самый момент пришла тётка.

— Юленька? Эт-то что? — спросила она слабым голосом.

А я подумала: «Ну вот и тётка туда же».

Решила пошутить:

— А это, Пелагея Семёновна, видать обратный процесс пошёл, теперь не мне рядом с драконами находиться вредно, а им со мной.

И ведь ни слова неправды не сказала, вспомнила я последнее, что произнёс Голицын. «Силища». Любопытно, это он про меня?

В общем, Голицын пришёл в себя через три часа, снова долго извинялся, и пообещал закрыть свою заявку.

А мне так уже хотелось выставить его из дома, что пообещала ему ещё один разговор:

— Как закроете, приходите, поговорим.

И спокойно вздохнула, когда он наконец-то откланялся.

Велимир Северский

У Велимира было отвратительное настроение. Во-первых, помолвка. То, что начиналось, как «присмотришься» во время разговора с императором, вдруг превратилось в газетные публикации о том, что князю Северскому невесту заграничную везут.

Во-вторых, вдова Завадская.

Князь получил донесение, что вдова, которой доктор запретил общаться с драконами, недавно заезжала с визитом в гнездо князей Голицыных, а вчера, к ней в особняк с цветами и пирожными из самой дорогой столичной кондитерской приезжал младший князь Голицын. Неженатый.

И провёл в её особняке несколько часов, после чего уехал. А физиономия у него была «блаженная». Так и было написано в рапорте, и князю очень хотелось узнать, что это за блаженная физиономия, это она от какого слова — «Блаженство» или «блажь»?

И у князя возник вопрос, и отдал он указание разыскать доктора, поставившего диагноз вдове, и к нему в ведомство привезти.

А в-третьих, племяшка его. Князь Северский всё был готов отдать за семью, но он дураком-то не был, всё же госбезопасность абы кому не доверят. И всё почувствовал, и, что слёзы у племяшки были «крокодильи» не настоящие, и эмоции она чётко контролировала, но что самое неприятное, так это её новая любовь.

Из рода Лещинских, болотных драконов. Род этот извечно с врагами империи связывался, да и в их семье почитай в каждом поколении был кто-то, кто так и норовил Российской империи досадить. Правда никогда у них не получалось, но попыток Лещинские не оставляли.

И князь собирался с ними разобраться, пока до серьезного в отношениях с его племянницей не добрались. А то ведь придётся главе безопасности империи внучатых племянников сиротами оставить. Так что больше ничего пускать на самотёк князь Северский не собирался.

Доброслава Северская

Все мужчины боятся слёз. Вот и дядя Велимир, за её слезами не заметил, что на самом деле они были не настоящими.

Да, ей в какой-то момент казалось, что она была влюблена в Вадизара Пореченского. Но «влюблённость» прошла в тот же самый миг, когда оказалось, что он её не оценил. Она ему всё отдала! А он не оценил.

И убила она его не сразу. Она дождалась, когда он уснёт. Активировала артефакт, обездвижив его. И перед смертью она ему всё высказала. И только после этого её кинжал пронзил его никчёмное сердце.

Никто не имеет права недооценивать Доброславу Северскую.

Любовница его тоже будет наказана. Но не потому, что эта жалкая человечка оплачивала счета Вадизара Пореченского — пусть бы. А потому, что она посмела претендовать на её дядю Велимира Северского.

Он думал, она не замечает, как меняется его дыхание и тон, когда он говорит об этой женщине?

А Доброслава, между прочим, несколько раз проследила за ним и точно знала, что при любой возможности он бежит к этой вдове в особняк. И даже после разговора с ней, когда она призналась, что это она убила Вадизара, он тоже туда поехал.

Доброслава нашла у Вадизара целую папку расписок, где подпись вдовы Завадской стоит, как поручителя. И теперь ей надо просто эти расписки передать кому следует, и пусть эта «богатая вдова» с этим разбирается.

А у неё, у Доброславы теперь новая любовь. Он богат, красив, и он во сто крат лучше Вадизара.

Вот только беда, что ему запрещён въезд в Российскую империю.

Но, когда они поженятся, то запрет будет снят. Жаль только, что венчаться им придётся тайно. Зато не надо ждать полгода. Уже скоро.

Юленька

Пришлось мне Агриппине и тётушке очную ставку устраивать.

Посадила я их, вернее они сами расселись за нашим круглым столом за завтраком, и давай себе круассаны маслом намазывать.

— А ко мне вчера князь Всеволод Голицын свататься приходил, — заявила я.

Тётушка замерла. Она-то была свидетельницей чем то «сватовство» закончилось.

А вот Агриппина пока была не в курсе, поэтому откусила почти половину круассана сразу, и стала жевать так, как будто вкуса не чувствует. Мне даже на долю секунды неловко стало, что я прямо за завтраком. Но потом я вспомнила, что они-то меня не пожалели, со своей выдумкой, даже доктора коррумпировали.

— И что ты ему ответила? — спросила Агриппина, расправившись с круассаном.

— Согласилась, — сказала я, и тётушка икнула.

— Да ты что?! С ума сошла?! — Агриппина совершенно искренне возмутилась, — он же из корыстных побуждений! Из-за броневой нити! Огуречник!

— Но не быть нам вместе, — добавила я горечи в голос, — не быть…

— Почему? — тут же позабыв о своём возмущении, спросила Агриппина.

— Хрупкий он больно, — ответила я, и тётушка снова икнула.

— Водички попей, Пелагея Семёновна, — посоветовала я тётушке, которая потянулась за вишнёвкой.

А Агриппине сказала:

— Надо бы твоего семейного доктора вызвать, похоже не только драконы на меня действуют, но и я на них, вчера князь Голицын прямо, как рухнул, так и только через три часа в себя пришёл.

— Не может быть! — воскликнула Агриппина.

Ну тут уже тётушка подключилась:

— Может Агриппина Амировна, я сама видела, как его из Юленькиного кабинета выносили.

Агриппина так выразительно на тётку посмотрела:

— Не может!

А я несколько капризно воскликнула:

— Так позовём доктора или нет?

И тётушка в один голос с Агриппиной вскричали:

Нет!

Да!

— Так нет или да? — спросила я.

— Ну зачем тебе доктор? — Агриппина уже пришла в себя и снова взялась за круассан.

— Поговорить с ним хочу, но, ежели твой занят, то я к другому пойду, — я улыбнулась, чай за деньги можно хорошего отыскать.

Теперь тётка выразительно посмотрела на Агриппину.

Та вздохнула:

— Ну ладно, давайте, я сейчас за ним пошлю.

Я не стала ждать, когда Агриппина пошлёт за доктором, вызвала своего посыльного, Миколку, и отправила его по адресу, который Агриппина мне надиктовала.

Мне на самом деле хотелось и вывести «заговорщиц» на чистую воду, и поговорить с доктором по поводу моей магии. Похоже, что она у меня была и работала вовсю, но что это за магия и как ей пользоваться этого я не знала.

Но с доктором так встретиться и не удалось.

Миколка вернулся и сказал, что доктора в тайную службу забрали. Ещё накануне вечером.

Тётка с Агриппиной переглянулись. Тётка себе всё-таки вишнёвки налила, выпила одним махом, а потом и говорит:

— Юленька, прости ты меня, дуру грешную. Агриппина Амировна здесь ни при чём. Это всё я!

Теперь я себе круассан намазала:

— Ну, красавицы мои, рассказывайте, как вы до такого додумались!

Где-то в одноэтажном доме в Марьиной Роще

— Господин, вот все расписки, и копии бумаг.

Человек, даже не так, человечек, очень небольшого росточка, ещё чуть-чуть и можно было бы его карликом назвать, в смешном, явно пошитом на ребёнка костюме, напоминавшем школьную форму: брюки, рубашка и жилетка в тон брюк. Но, в отличие от ребёнка, у человечка была лысина на самой макушке, подвижное морщинистое лицо, и очки.

Он суетливо поднёс человеку, сидевшему в тени папку с бумагами.

Тот папку взял, раскрыл, втянул крупным носом воздух, слегка поморщился:

— Баба принесла?

— Да, господин, — снова склонился человечек в поклоне, — я всё проверил, расписки настоящие.

— А что за копии?

— Копии документов на имущество той, чьи подписи стоят на расписках, вдовы Завадской.

Мужчина, сидевший на кресле, неожиданно выпрямился, отчего его вдруг всего стало хорошо видно, и небрежно закинутые назад тёмные волосы с редкими серебринками седины, и тёмные глаза, под широкими бровями, и выдающийся нос, и чувственный, сейчас искривлённый в презрительной усмешке рот:

— Вот дрянь был человек, Пореченский, но вот за что его уважаю, как он так баб разводил, что они не глядя расписки подписывали?

— Ладно, прочитай мне, что там за имущество?

Человечек начал читать, перечисляя, фабрики, лавки, доходные дома, особняк. И чем дальше он читал, тем более удивлённым становилось лицо мужчины.

— Это весьма интересно, — сказал он, когда человечек закончил читать, — весьма, особенно про армейское сукно и броневую нить.

Князь Велимир Северский

— Ваше императорское величество, вот некстати сейчас эти смотрины, ей-богу. — Князь мог позволить себе некоторую фамильярность, совсем чуть-чуть, особенно когда император его приглашал не в рабочий кабинет, а так, чайку попить, в одной из многочисленных гостиных дворца.

— Поверь мне, давно и счастливо женатому мужчине, Велимир, смотрины всегда некстати, — наставительно произнёс император, и, помолчав пару мгновений, добавил, — но, если ты их пропустишь, то вся жизнь твоя может покатиться под откос.

Император взглянул на князя, к которому относился, как к собственному сыну:

— Это сейчас тебе кажется, что женщина в доме, это досадное неудобство, но пройдёт несколько лет, и ты будешь жалеть, что так думал.

— Но, ваше императорское величество, я же не про то, — Велимир понимал, что нельзя не сказать императору про готовящееся покушение, но император не давал ему и слова вставить вот и сейчас на его возражение сразу в лице поменялся и строгим голосом произнёс:

— А я про то, и вообще Велимир, хватит уже. Знаю, что зачастил ты к некоей вдове, но изволь женится во благо Отечества. А союз с Западной Европой нам нужен, поскольку с Центральной у нас точно договориться не получится.

У князя Северского было несколько иное мнение. Он считал, что договорится ни с какой Европой не получится, ни с центральной, ни с Западной, ни уже тем более с Восточной. Но понимал откуда «ветер дует», Доброгнева Фёдоровна сама была происхождения датского, и всё ей хотелось, чтобы её бывшая Родина, с нынешней задружилась.

Так и хотелось Велимиру сказать императрице: «На карту взгляните, ваше императорское величество. И вам сразу всё станет ясно.»

Какая может быть дружба между окуньком и китом? У окунька всегда будет впечатление, что его обидеть хотят, а и страх быть раздавленным, пусть даже и случайно никуда не денется. Особенно, если окунёк — рыбка хищная, и привык других рыбок кушать, а здесь ситуация, что ни съесть, ни командовать не получится.

Вот и откуда любви то большой взяться. Тут хоть пятерых князей ожени на пятерых принцессах.

А вот про вдову император откуда знает.

— Ну не смотри на меня так, Велимир, мне положено про своих ближних всё знать.

— И кто же обо мне позаботился, ваше императорское величество?

Император сначала не хотел говорить, но потом, не увидев в этом ничего дурного всё же сообщил:

— Да, племяшка твоя написала мне, что волнуется, и даже имя указала. Говорит, что эта любовница её убитого жениха.

Велимир еле сдержался, чтобы не выругаться: «Доброслава! Ну девчонка, держись ещё я кому-то позволял в свою личную жизнь влезать!»

Но вслух ничего не сказал, и выражение лица не поменял. Но императора было не провести:

— Ты, Велимир, давай без претензий к Доброславе, я тебе не для того рассказал.

Пришлось князю пообещать, что наказывать племянницу он не будет.

Но и другое пообещал, что на смотрины придёт обязательно, а смотрины состоятся за день до бала, в честь именин императрицы.

Князь Велимир про подозрения свои о готовящемся покушении на императора всё же рассказал, и попросил императора о возможности увидеть подготовленные приглашения, чтобы проверить всех до начала бала.

А в голове вновь возникла Юленька, и слова доктора, который ей якобы с драконами общаться запретил, те, что он допросе сказал, князь вспомнил: «Сама попросила…»

Возникло желание пойти и проверить на вкус, почему она попросила? Боится? Или не любит.

«Любит,» — внезапно возникло в голове, — «но проверить надо». И внутри у князя что-то сладко сжалось при мысли о том, как он будет проверять эту хитрую бестию.

И задумавшись, князь не заметил виноватого взгляда императора, который простившись с главой службы безопасности, поспешил в покои императрицы.

Покои императора и императрицы

— Ну как всё прошло, Берислав? — спросила императрица, Доброгнева Фёдоровна, — что он ответил?

— Хорошо прошло, — буркнул император, отчего-то весьма недовольный. — Он нас не простит.

— Он нас ещё благодарить будет, — улыбнулась императрица, — самую красивую принцессу ему сосватали. Натуральную блондинку.

— А вдруг он брюнеток любит? — проворчал император, которому не нравилось, что они с императрицей решили «карту Северского» разыграть вслепую.

— Все мужчины любят блондинок, а другим просто не повезло, — уверенным тоном, не подразумевающим возражений, ответила Доброгнева Фёдоровна и убрала платиновую прядь с лица, заправив за ухо.

Юленька

В общем, заговорщицы мои, в лице тётушки и Агриппины, полностью повинились, и я их простила. Как говорила героиня одного из моих любимых фильмов: «В любви, как и на войне, каждый сам за себя».

Именно поэтому не могла я Агриппину винить, очень уж ей за Велимира Северского замуж хотелось. И, как я только об этом подумала меня и озарило.

Я поняла, что надо сделать, чтобы на бал в честь именин императрицы попасть.

Всё оказалось более чем просто. Надо было изготовить подарок. А что я могла изготовить такого, чего не было у императрицы? Конечно же ткань специального орнамента.

— Агриппина, знаю я, что с тебя попросить за обман.

— Говори, Юленька, — опустила голову Агриппина, и тяжко вздохнула.

— Возьми меня с собой на бал по случаю именин императрицы. — сказала я, — мне очень надобно.

Агриппина жалостливо на меня посмотрела, я прямо себя Золушкой почувствовала:

— Юленька, приглашения все рассылаются именные, и магически заговорённые, подделать нельзя.

Это был неприятный момент, и, видимо, мысль эта отразилась у меня на лице, и Агриппина пообещала узнать, что можно сделать.

А я снова задумалась, и поняла, что у меня опять без князя Северского не получится. Чтобы его спасти я должна в этот день быть там, рядом с ним. А чтобы туда попасть, я должна с ним договориться. И ещё неизвестно, что сложнее.

А поскольку диагноз мой «отменили», то я приказала, чтобы карету готовили.

К князю поеду.

Князь Велимир Северский

— К вам Юлия Павловна Завадская.

Князь Северский подумал, что у него что-то со слухом. Он был дома и только что размышлял о том, что надо бы поехать к Юленьке. Но, уговаривал себя, что время позднее и так поздно приехать к незамужней даме будет неприлично.

Но как только он думал про «неприлично» — так сразу ему ещё больше хотелось к ней поехать. Вот только, князь представлял себе, как на входе в дом увидит укоризненное выражение лица Семёна Лескова, а потом на лестнице — Пелагею Семёновну… Так сразу же жар в душе несколько утихал, и он снова пытался заняться изучением документов, которые требовалось изучить к утру.

И вдруг эта фраза: «К вам Юлия Павловна Завадская».

Велимир Северский застыл, глядя на дворецкого. Тут уж дворецкий, насколько хорошо знал своего хозяина, и то весь побледнел, заметив, что глаза князя полыхнули золотом, и понял, что он что-то сделал не так.

«Может, надо было её отправить, эту дамочку? Не докладывать?» — и только эта мысль у дворецкого в голове мелькнула, и он шаг назад сделал, чтобы дверь-то прикрыть с той стороны, как князь Северский отмер.

— Стоять! — рявкнул он.

Дворецкий побледнел ещё больше и подумал, что стар он уже для таких потрясений. Надо бы поспокойнее работу у князя попросить. Вон, истопником, например. А что? Работа спокойная: летом ходи себе, пыль с дров протирай, зимой, конечно, топить придётся, да и платят меньше, и одежду такую красивую не выдают, но зато нервы спокойнее.

— Повтори!

Дворецкий попытался сглотнуть слюну, но понял, что в неожиданно пересохшем горле образовался комок, и он не может ни сглотнуть и ни продохнуть. И пожилой дворецкий закашлялся.

И тут произошло то, чего он вообще не ожидал. Князь встал, наполнил стакан из хрустального графина, широкими шагами пересёк кабинет и протянул ему стакан с водой.

«Всё, — подумал дворецкий. — Поздно. Поздно он решил должность сменить. Не успеет теперь уже. Князь сам воды подаёт — видать, последние часы жизни ему остались».

— Пей, — сказал князь Северский.

Ослушаться дворецкий не посмел. В два глотка осушил стакан, ещё больше закашлялся, захлебнулся. Зато получилось протолкнуть застрявший в горле ком, и он слабым голосом произнёс:

— К вам Юлия Павловна Завадская.

И помолчав мгновение, зачем-то добавил:

— С визитом.

Глаза у князя полыхнули ещё раз. Дворецкий подумал, что надо бы перекреститься, да руки вдруг стали тяжёлыми, словно в каждой по гире.

А князь его резко отодвинул… и убежал. Дворецкий повернулся, видел только, как мощное тело князя удаляется по коридору.

«Завтра же, — подумал дворецкий. — Завтра же попрошусь в истопники».

Юленька

Я ехала по вечерним улицам столицы, периодически выглядывая в окно кареты. Уже зажгли фонари, но на улице было мало людей, видно время было позднее. Меня одолевали сомнения: правильно ли я поступила, что так поздно еду к князю?

Но, если разобраться в причинах моего поступка, то это, конечно, был порыв. Частично, я так решила, чтобы не терять времени зря. А ещё мне не хотелось, чтобы много людей знали, что я к князю ездила.

И вдруг я поняла, что сама себя уговариваю. Ведь можно было дождаться утра, съездить к нему в ведомство или послать посыльного. Но нет — я же вон подхватилась и почти что в ночи, сама, без всякого сопровождения, поехала к князю Северскому.

Зачем?

Не могла я себе ответить на этот вопрос. Почему Агриппину не взяла? Почему одна поехала?

Где-то даже спрятанное от себя самой: «Потому что соскучилась, и увидеть захотела.»

Карета моя въехала в ворота небольшого особняка, в котором проживал князь Северский. Я даже несколько удивилась, что и размер особняка, и его архитектура мало подходили князю.

Зато у князя был совершенно шикарный дворецкий, пожилой, но колоритный, высокий, дядька с пышными седыми усами, в красивой, расшитой золотом ливрее.

— Передайте его сиятельству, что Юлия Павловна Завадская приехала. — с достоинством, несмотря на позднее время и неуверенность сказала я.

Дворецкий провёл меня в небольшой холл, усадил на диванчик, вызвал служанку, которая принесла мне стакан воды. И я немного расслабилась. Никто не смотрел на меня осуждающе, наоборот слуги старались, чтобы мне было комфортно.

Служанка даже предложила мне чаю, но я решила, что будет как-то странно, не заставит же князь Северский меня тут целый час ждать. И, если воду можно принести быстро, то чай вряд ли так быстро смогут приготовить.

И потянулись минуты ожидания.

Я, грешным делом, подумала, что, либо князь занят, а может он даже не один, либо его нет дома. Но потом, по здравому размышлению, поняла, что если бы его не было, то, вероятно, дворецкий мне так сразу бы и сказал.

Посидев ещё какое-то время, я вдруг поняла, что не надо мне было приезжать. Я встала, оглянулась, чтобы сказать служанке, что ухожу, но никого не было. И дворецкий куда-то запропастился.

Тогда я просто направилась к выходу.

И в этот момент это и произошло.

Сначала меня обдало горячим воздухом, как будто я оказалась в пустыне. Запахло раскалённым на солнце камнем и деревом. Потом появился аромат — хвойный с цитрусовыми нотками. А потом меня подхватили сильные руки.

И мир вокруг пропал, сменившись чувственным взрывом.

— Юленька… — раздался хриплый голос, врываясь в моё и без того помутившееся сознание.

И мы прошли в кабинет его сиятельства.

Я вообще первый раз была у него в особняке и впервые, соответственно, увидела обстановку его кабинета. Редко, когда бывает такое, что жилище так красноречиво может рассказать о своём владельце.

Аскетичная и одновременно очень дорогая обстановка создавала впечатление, что тот, кто проектировал эту комнату, возможно, не отдавал себе отчёта в том, из чего он делает эти простые формы и вещи. Это всё равно, что взять и из хрусталя сделать туфельки. Но как же это смотрелось!

Много тёмного дерева, много камня и немного золота. Надёжный. Невероятно простой, и в то же время сложный дизайн, такой же, как и его владелец. Велимир Северский.

— Это был кабинет моего отца, — произнёс Велимир, заметив, что я рассматриваю кабинет. — Вернее, этот дом достался мне от матери, и не принадлежал моему отцу, но я спроектировал этот кабинет по памяти.

— Он очень вам идёт, — сказала я.

Князь улыбнулся. А я зависла.

Нельзя быть таким обаятельно красивым.

— Так о чём вы хотели поговорить? — вырвал меня из любования Велимир Северский.

— Я бы хотела попасть на именины императрицы, — я не стала ходить вокруг да около.

— Зачем?

Я почувствовала, как изменилось настроение князя. Он вот только что был расслаблен, и вдруг стал собранным, как леопард перед прыжком.

— Я хотела преподнести её императорскому величеству в подарок образец ткани, которую мы будем выпускать на нашей новой фабрике.

Князь Северский поморщился:

— Разве Агриппина Амировна не приглашена?

— Агриппина Амировна приглашена, — сказала я. — Но мы с ней равные партнёры. И мне кажется это несправедливым, что изделие нашей фабрики будет представлять только одна сторона нашего товарищества.

Почему-то я не ожидала такого резкого сопротивления со стороны князя Северского. А потом мне пришла в голову мысль: а может быть, это связано с его помолвкой? И я про это и спросила:

— Я читала в газете, что в этот день, вроде как, состоится ваша помолвка.

И лицо князя исказилось от гнева:

— Ещё ничего не решено!

— Прошу вас, Велимир Владиславович, не переживайте так, — сказала я. — Вы же мне сами когда-то сказали, что между нами ничего не может быть.

И вдруг он снова стал похож на кота, того самого, объевшегося сметаной:

— Это вы сказали. Я же предлагал вам дружбу.

А вот теперь любовная пелена с меня слетела окончательно. Порыв князя, который сбил меня с ног в холле, всё ещё ничего не значил. Я по-прежнему была для таких, как он, человеком второго сорта.

Еле подавила желание дать ему пощёчину.

— Так да или нет, Велимир Владиславович? Вы мне поможете?

— Простите, Юлия Павловна, но нет.

— Почему? — спросила я.

— Ну, во-первых, это совершенно скучное мероприятие, делать вам там абсолютно нечего. А во-вторых… — он помедлил. — Для своей женщины я бы сделал всё.

Меня захлестнула такая обида…я почувствовала себя непросто обиженной, это было унижение. Хотела сказать: «Вот и делайте всё для своей женщины! И целуйте тоже её!»

Я встала. Подавив ругательства и обидные слова, рвущиеся из груди, просто запихнув их обратно до состояния жжения в горле, я нашла в себе силы улыбнуться и сказала:

— Благодарю вас, Велимир Владиславович, за откровенность. Проводите меня, пожалуйста, к выходу, а то я не запомнила дорогу.

Я думала, что он вызовет слугу, но он проводил меня сам.

И когда я уже выходила из двери его особняка, князь вдруг меня окликнул:

— Юлия Павловна…

Мне не хотелось оборачиваться. Но это было бы совсем демонстративно неприлично.

— Да, Велимир Владиславович?

— Вам не нужно идти на этот приём.

— Я поняла вас, — сказала я и забралась в карету.

И, усевшись, даже сквозь стенки кареты ощущая его взгляд подумала: «Вот теперь я точно пойду на этот приём и надену самое красивое платье!»

А на обратном пути меня вдруг осенило, кто мне поможет попасть на приём.

И утром я отправила Миколку на почтовую станцию, чтобы оттуда курьером передали письмо князю Голицыну-младшему, что я согласна принять его ухаживания, но мечтаю посетить именины императрицы.

Вот что мне понравилось в Голицыне-младшем, так это его решительность. Уж и не знаю, что на это повлияло, то ли броне-нить, то ли надежда на будущие проекты, а может он впечатлился «силой моей», а только рассусоливать Голицыны не стали.

Хотя, и они не купцы, а вполне себе княжеский род. Но вот снобизма у них оказалось поменьше, а прагматичности побольше, и на следующее же утро у меня на столе был и букетик цветов, и приглашение на именины императрицы, где магическим образом переливалось вписанное специальным пером моё имя.

А князя Северского я постаралась вычеркнуть и из мыслей, и из сердца. Вот спасу его и забуду. Ненавижу! Гад!

Но каждый раз ловила себя на мысли, что подсознательно жду, что приедет и извинится. А я не прощу!

Вот выйду замуж по-настоящему за князя Голицына, а Северский пусть волосы себе рвёт. Пусть хоть все выдерет, и будут лысым. Ненавижу!

Голицыны и помолвку сразу назначили, правда, на срок окончания траура, к моей радости, я вот вообще никуда не спешила, два месяца оставалось, но посещение именин, особенно высших, допускалось.

А вот Пелагея Семёновна почему-то не обрадовалась. Губы поджала, руки на груди скрестила.

— Тётушка, да ты чего? Не рада за меня? — спросила я.

— Не рада, — буркнула она.

— И почему же?

— Не любишь ты его.

— Главное же, чтобы он меня любил, — произнесла я прописную истину долгого семейного счастья.

— И он тебя не любит, — отрезала тётка, тяжело выдохнув, добавила, — вот Лавр Завадский — тот тебя любил. Я ему поэтому тебя и отдала, хотя и знала, что ты молода ещё, чтобы оценить его чувства.

А я вдруг увидела, что тётушка действительно переживает. Хотя раньше мне казалось, что ей главное, пристроить меня замуж, и неважно за кого.

Кстати, Агриппина тоже приехала. И тоже отругала меня.

— Я же говорила тебе! — с чувством произнесла драконица. — Не ты ему нужна, а секреты твои!

Хотя я полагала, что она будет радоваться, как же, конкурентка за сердце князя Северского сошла с дистанции.

Но я не стала никому говорить, что на самом деле происходит. Тут оно вот как, магия у меня работала, но как именно, я пока не понимала. Одно чувствовала ясно, что будущее зыбко, и любое моё действие может его изменить.

Пока я знаю дату и место, где должно произойти то событие, которое я хочу предотвратить, — у меня есть шанс. Но что будет, если я кому-то расскажу? Вдруг кто-то что-то сделает, и покушение не произойдёт здесь, а произойдёт в другой день и в другом месте? А меня там не будет. И тогда князь Северский погибнет.

И стоило представить, что его больше нет, как мне плохо стало, сердце забилось, руки вспотели, в горле комок образовался, и захотелось закричать.

Пришла в себя от того, что услышала, как и тётка, и Агриппина меня зовут:

— Юленька! Юленька! Ты чего?

— А что случилось? Я вас напугала?

— Напугала, конечно! — сказала Агриппина. — Побелела вся, задышала, кулаки сжались… И самое неприятное, что и нам стало страшно.

Тётка схватилась за сердце:

— У меня ажно до сих пор сердце стучит!

И взглядом, так, раз! — в сторону вишнёвочки.

— Простите, — сказала я. — Просто, видно, ваши вопросы взволновали меня очень. А учитывая, что у меня всё-таки магия только появилась, и мы с вами не знаем, какая она, может так и проявляется.

Успокоив таким образом и тётку, и Агриппину, я постаралась перевести разговор на деловой лад:

— Агриппина, мне нужен твой совет.

Агриппина глаза распахнула и испуганно на меня посмотрела.

Салон, в котором обшивали Агриппину Амировну, располагался в самом центре столицы.

А я по дороге подумала, что надо бы посмотреть швее в лицо и выяснить, с какого такого перепугу они решили, что все эти рюши и кружева Агриппине идёт.

— Расскажи, — спросила я, — это же они тебе дизайны платьев разрабатывают? С кружевами?

Агриппина губы поджала:

— Весь гардероб шью у них, но кружева, Юленька, — это моё, сама прошу нашивать, люблю я это.

А я подумала, что нашивать можно по-разному.

— А давай ради разнообразия, раз уж мы всё равно поехали в салон, померяем какие-нибудь другие силуэты?

Я по глазам видела, что Агриппина собиралась отказаться. Но потом вдруг что-то изменилось в её взгляде:

— А давай! — сказала она. — Это будет интересно.

Салон был явно не из дешёвых. Технология примерки оказалась для меня непривычной, потому что была магической, ты вставала на помост, установленный посередине зала, и надевала платье-основу. Платье это имело только базовые параметры, вырез ворота, ширину и длину юбки, и рукава. Во всём остальном это было даже не платье, а рубашка из серой ткани.

Но, как я поняла, именно оно определяло, что хочет покупатель. Сначала я выбрала силуэт, а потом на мне стали меняться наряды. Серое платье каким-то образом получало магический сигнал, который волшебным образом менял его фактуру, цвет и детали: варианты открытого и закрытого декольте, длинные и короткие рукава, разные длины и пышности юбок. Для меня это было настоящее волшебство.

Я сразу себе запомнила, чтобы попробовать я это применить в дизайнах тканей.

Настолько это было удобно, что я не стала долго раздумывать, и выбрала платье приталенного силуэта, без корсета, турнюра, и без прочих деталей, утяжеляющих конструкцию.

Платье было из плотной ткани, жемчужно-серого цвета с тёмно-синим отливом. Всё же я не была девушкой-дебютанткой, а вдовой, и у меня ещё продолжался траур.

А потом посмотрели платье, которое пошили для Агриппины.

Мне показалось, что в этот раз швея по количеству рюшей и кружев превзошла сама себя. Ничего не было видно за рюшами и кружевами, даже Агриппина за ними терялась.

Агриппина, сияющими глазами, видно, ей платье понравилось, посмотрела на меня и спросила с надеждой в голосе:

— Ну как?

Цвет действительно был фиолетовый, и он был не кричащий, благородно-лиловый, хорошо оттенявший натуральные светлые волосы Агриппины.

Но…

Моя пауза выразила моё мнение лучше любых слов.

— Тебе не нравится, — утверждающе произнесла Агриппина.

— Это не тот ответ, — сказала я. — Платье шикарное, дорогой материал, прекрасный цвет, и великолепное кружево… но…

Я бросила взгляд на швею:

— Но вот эти кружева расположены совершенно не в тех местах. Скажи мне, Агриппина, тебе на пятой точке зачем кружева нужны?

А у этого платья действительно был сделан огромный кружевной бант, располагавшийся аккурат на пояснице Агриппины.

— У тебя, — сказала я, снова глядя в сторону швеи, — у тебя с этим местом всё в порядке. Тебе не надо его визуально увеличивать. И вот эти банты в верхней части платья спереди тебе тоже не нужны. А вот рукава… Рукава я бы не делала такими узкими.

Я говорила Агриппине, но смотрела на швею.

— Тебе нужно кружево пустить по нижней части рукава и по нижней части юбки — и тогда появится верный баланс. И этот туалет станет не просто красивым, он станет потрясающе шикарным именно для тебя.

— Позвольте! — вдруг заговорила швея. — Я шью для Агриппины Амировны уже много лет и лучше всех знаю особенности её телосложения!

— Не позволю, — сказала я. — Возьмите и переделайте сейчас платье так, как я сказала, а мы сразу и проверим, как оно будет смотреться.

— Но мне некогда это делать! — заявила совершенно потерявшая всякий страх швея, — у меня сейчас важная клиентка.

«Важнее Агриппины?!» — подумала я, и тут же сделала шаг назад, давая возможность Агриппине решить вопрос. Я вот ещё не видела таких смелых, кто бы решился с Агриппиной Амировной спорить.

И через час Агриппина стояла напротив зеркала в переделанном платье и вытирала слёзы платочком.

— Эх, Юленька… Жалко, маменька с папенькой не видят. Ты посмотри, какая я красивая!

— Красота! — подтвердила я.

— Теперь он точно не устоит! — продолжила Агриппина гнуть свою линию. — И он поймёт, что его императорское величество совершает ошибку, стараясь подобрать князю Северскому иноземную невесту!

И вдруг мы услышали резкий голос:

— Что значит подождать?! Я не намерена ждать! Хватит меня уже чаями поить!

Дверь распахнулась и в примерочную вошла, даже ворвалась молодая женщина. Красивая, яркая, и разгневанная, синие глаза светились. Лицо вроде незнакомое, но что-то в нём показалось мне смутно знакомым, как будто бы мы где-то встречались. Драконица. Я уже их научилась отличать по блеску в глазах.

Увидев нас с Агриппиной, она застыла, переводя взгляд с меня на Агриппину и обратно.

Потом повернулась швее, которая со скорбным лицом стояла позади неё.

— Вы что обшиваете человеческих шлюх?!

И девица, которую я даже не знала, ткнула в меня пальцем и заявила:

— Что она здесь делает?

Агриппина ни слова не говоря, шагнула и вцепилась девице в причёску:

— Ах ты, мелкая ящерица! Ты на кого голос повышаешь?

Я смотрела на находящуюся в состоянии полуобморока хозяйку салона, и понимала, что девица явно не из простых. Но лезть в драку двух дракониц было себе дороже.

Девица драться умела. И Агриппина согнулась, получив удар в живот, и выпустила волосы соперницы. Но Агриппина Амировна не привыкла отступать и решила использовать своё преимущество. Весовая категория у неё была другой, и это сработало. Вскоре Агриппина уже сидела на поверженной девице, прижимая её к полу.

Глаза у Агриппины сверкали, и я подумала, что если бы князь Северский увидел её сейчас, то влюбился бы с первого взгляда. В её глазах отразились победы всех золотых драконов.

А вот девица подозрительно хрипела, и я попросила:

— Агриппинушка отпусти барышню.

Агриппина встала, девица подскочила, вид у неё был помятый, волосы растрёпаны, от платья оторван рукав.

Но вся жалость к ней моментально прошла, когда она, зашипев, произнесла:

— Вы все заплатите за это. Никто не имеет права трогать Доброславу Северскую.

И снова обратив на меня пылающий взгляд, сказала:

— А ты ещё и за убийство Вадизара ответишь!

И в наступившей тишине раздался глухой удар, как будто упал мешок с картошкой. Это хозяйка салона всё же упала в обморок.

Юленька

Из салона мы с Агриппиной практически сбежали. В полном изумлении сели в карету, и уже там внутри дружно расхохотались. Видимо, так выходило напряжение.

— Ты знала, что это родственница Северского? — спросила я.

— Нет, — честно ответила Агриппина. — Я же редко куда выхожу. А судя по возрасту, это его племянница.

Тут Агриппина напряглась и приуныла:

— Вот незадача какая вышла… А ведь у него она единственная, любимая, я узнавала, он очень трепетно к семье относится. Так получается, я его любимой племяннице бока намяла?

— Ну, знаешь, — сказала я ободряюще, — ты ей за дело бока намяла.

— А ну как она дяде пожалуется? — всё так же расстроенно произнесла Агриппина.

— Пожалуется, конечно, — кивнула я. — Да ещё попытается всё перевернуть с ног на голову.

Я таких людей знаю, во-первых, у них всегда кто-то во всём виноват, во-вторых, они сами всегда в белом остаются, и в-третьих, никогда не признают своей вины, что бы они ни сделали.

Мне почему-то тоже стало тоскливо на душе. Учитывая, как мы расстались с князем… Хотя, может, оно и к лучшему. Очень надо мне таких родственников иметь.

— Но зато князь хорош, — вздохнула Агриппина. — А ты мне обещала рассказать, что она там кричала про то, что ты за убийство Вадизара ответишь? Вроде бы прошла информация, что убийцу нашли.

— Да я и сама удивилась, Агриппина. Мне же лично князь Северский сказал, что дело моё закрыто, потому как убийца найден.

— Да только вот имя-то нам так и не объявили.

— Ну, может быть, ещё пока следствие идёт.

Агриппина подвезла меня к дому, а сама поехала к себе.

День клонился к вечеру. Я устала, всё-таки подготовка к балу, да ещё с такими приключениями, дело не менее хлопотное, чем подготовка к открытию фабрики.

Но когда я выходила из кареты, то не заметила, что на противоположной стороне улицы за мной пристально наблюдали.

Князь Велимир Северский

«Ну что за невыносимая женщина!» — думал князь, постоянно возвращаясь мыслями к Юленьке. Зачем ей понадобилось на именины к императрице?

Да ещё с таким характером? Почему она никак не может принять, что ей от него никуда не деться? Он всё равно её добьётся.

А к императрице он как раз и собирался, на семейный ужин. Приём по случаю именин должен был состоятся через пару дней, а вот скромный семейный ужин назначили сразу по приезду племянницы Доброгневы Фёдоровны.

Настроение у Велимира было отвратительным. Он чувствовал, как на его шее затягивается петля.

Намедни встретил во дворце старшую фрейлину императрицы, которая, загадочно улыбнувшись, сообщила ему, что у Доброгневы Фёдоровны на него большие планы, в связи с чем у её императорского величества настроение в последние дни весьма хорошее, и все фрейлины за это князю благодарны.

Вспомнил, что последний раз, когда у Доброгневы Фёдоровны было хорошее настроение, она генерала Карякина женила. Говорят, он до сих пор прийти в себя не может, хотя прошло уже несколько лет. Получил на свадьбу в подарок провинцию — и теперь пьёт там с утра до вечера, не в силах пережить свалившееся на него счастье.

Вот и князь Северский побаивался, что тоже не сможет пережить того счастья, которое для него Доброгнева Фёдоровна запланировала.

Придя на ужин в императорскую резиденцию, князь первым делом зашёл к императору. Тот, как обычно, прятался от супруги в кабинете, изображая — а может быть, и вправду занимаясь — важными государственными делами.

Но когда Велимир зашёл в кабинет, его императорское величество вздрогнул и одним движением смахнул со стола в открытый ящик какие-то карточки, которые рассматривал до его прихода.

— Велимир, это ты! Я думал, Доброгнева Фёдоровна пришла. Заходи, заходи, ты рано, ужин только через полчаса.

— Да вот решил подъехать пораньше, с вами переговорить, — сказал Велимир.

Лицо императора стало виноватым:

— Если ты про сегодняшнее знакомство, то извини. Ничем тебе помочь не могу, сам понимаешь, императрица у нас женщина деятельная, и если уж решила кому-нибудь счастье организовать, то обязательно организует.

С одной стороны, князь Северский знал, что император старается наперекор супруге не идти. А с другой, ему было важно понять реакцию государя на случай, если он, князь, всё же откажется от того счастья, что ему императрица решила устроить.

— Берислав Аниславович, а ежели я всё же откажусь?

Император тяжело вздохнул:

— Опала будет.

Князь Северский вдруг представил себе: он в опале, в дальнем имении, вокруг поля зелёные, речка, лесок, качели — а на них Юленька…

И, видать, на лице у него отразилось что-то такое блаженное, что император сам в лице переменился и строго произнёс:

— Но-но! Ещё не хватало, чтобы глава службы безопасности в опалу мечтал попасть! В общем, так, ты уж постарайся Доброгневу Фёдоровну не гневить. Прямо от помолвки не отказывайся, но попроси дать тебе время.

Император вздохнул тяжело, видно, что-то своё вспомнил, и добавил:

— А то, я тебя знаю, ты бабе улыбнёшься сегодня, а она завтра во всеуслышание помолвку объявит. И уже никуда не отвертишься, а не то международный скандал организуют. Поэтому будь сегодня осторожнее. И это, проси отсрочку.

Узкий круг для императорской семьи подразумевал примерно пятнадцать человек. Всех их князь Северский хорошо знал, и на каждого у него было досье. И те, кто здесь сидел, об этом тоже знали.

Но вот двери открылись, и все обернулись, глядя, как в зал вплывает её императорское величество Доброгнева Фёдоровна. А рядом с ней — невысокая, со светлыми волосами, светлыми бровями и прозрачно-ледяными голубыми глазами плотного телосложения девица в светло-голубом платье, которое практически сливалось с её белой фарфоровой кожей.

Никто, конечно, и не ожидал яркой красоты от принцесс северных. Все они были одной масти, но отличались высокой плодовитостью и неприятным характером, который нынче принято было называть «куртуазным».

Игра «ожени князя Северского» началась.

Посадили его рядом с принцессой Драгомирой. Князь не мог понять: раздражает она его потому, что ему жениться не хочется, или потому, что она на самом деле не в состоянии поддержать разговор?

В общем, к середине ужина Северский так устал, что, если бы ему сказали: «Женись сейчас, и можешь ехать домой», то он бы, наверное, согласился.

Выпив бокальчик шипучего, девица вдруг раскраснелась, но получилось это как-то некрасиво, какими-то пятнами, словно болезнь у неё какая-то началась, — и начала рассказывать ему небылицы про то, как она ехала в Россию.

Князь Велимир Северский

Уже через час полёта князь Северский приземлился в небольшой деревушке, рядом с полуразрушенной церковью. Почему выбор Лещинского пал именно на это место, князю стало сразу понятно.

Доброславу хотели опозорить, а вместе с ней и его. Внутри у князя зажглось пламя: «Испепелю, гадов!»

Ещё не заходя внутрь, князь увидел свет, и услышал голоса, явно принадлежавшие охране.

— Пан ругался сильно на Гашека, — хрипло, словно у него было простужено горло произнёс мужской голос.

— Это почему?

— Дык он третьего дня в кабаке пил и подрался с кем-то, глаз-то ему и подбили, а какой он поп с фингалом? — сказал второй.

— Ну, может, молился так, что лоб разбил, — предположил третий голос и тихо, явно прикрывая рот рукой, заржал.

— А чего другого не взял?

— Дык Гашек-то поп-расстрига, и морда у него, когда трезвый, благостная, не твою же бандитскую рожу в рясы одевать? — и снова раздались хрюкающие звуки, будто мужчина пытался закрыть рот рукой.

Потом прозвучал глухой звук удара, и тотчас же раздалось шипение.

— Тихо ты, девка услышит.

«Если «девка» не дура, то она уже всё услышала, — подумал князь Северский. Доброслава была драконьего рода, у неё слух лучше, чем у него. За полверсты могла услышать, если бы захотела.

Князь сделал шаг вперёд, заходя в церковь.

Имение князей Голицыных

— Папа, ты не представляешь какой потенциал у Юлии Павловны, — говорил князь Голицын-младший, мечтательно закатывая глаза.

— Умна баба, это хорошо, — коротко по-военному произнёс Голицын старший, — одно плохо, сколько замужем была так и не понесла, а мне внуки нужны.

Потом поглядел в сад, где гуляла его жена, с супругой старшего сына и пятью детьми.

— Может и правда, Сева, — нахмурился Иван Петрович, — что женский ум влияет на плодовитость? Люди зря говорить не будут, ещё мой отец говаривал, бери толстую и глупую, детей будет много, а спать будет мягко.

Помолчал немного:

— Я вот ещё не определился давать тебе благословение или нет.

— Да я не про ум, — раздражённо прозвучало от Всеволода Голицына, — я про силу, Юлия Павловна сильный маг. Надо бы в помолвочный обряд клятву вплести, чтобы сразу верность роду обеспечить.

— Так это решение должно быть добровольным, — на суровом лице Ивана Петровича появилось сомнение.

— Так она же добровольно на помолвку согласится, скажет да, и обряд сработает.

— И в кого ты такой скользкий уродился? — генерал встал, навис над сыном, сидевшим на диване, и пророкотал, — не сметь! Скажешь ей, коли согласится, то только тогда.

Всеволод Иванович поджал губы, и опустил глаза. Папеньку он уважал за смелость, но считал слишком прямолинейным.

Дом в Марьиной Роще

— Ну, что можешь сказать?

— Ездит везде с охраной. Одна нигде не остаётся. В охране серьёзные ребята, все бывшие военные. Я одного знаю — Семён Лесков. Такие не испугаются, не убегут и не бросят.

— Что ещё?

— Самостоятельная больно бабёнка, поэтому думаю, что подловить можно будет, только надо причину найти, чтобы выцепить. Она вот на бал собирается, на именины к императрице.

— А что по поводу того, что у неё шуры-муры с главой службы безопасности?

— Северский за три дня ни разу не приехал. Зато Голицын-младший приезжал. С цветами приезжал, без цветов вышел.

Мужчина, тот самый, которому приносили копии документов на имущество Юленьки, удивился. Но не тому, что князь Голицын без цветов вышел, а тому, что с цветами приезжал.

— Пошли кого-нибудь к Голицыным, надобно узнать, какой у них интерес. Не хотелось бы с ними пересечься.

Он помолчал, потом усмехнулся:

— Значит, говоришь, она на именины к императрице собралась? Ну вот, отправим ей приглашение денька через два от имени императрицы, а всем известно, что к монаршим особам со своей охраной не ездят.

И аккурат после именин у неё и подозрения не возникнет, а мы возьмём её тёпленькую.

Юленька

А я между тем была дома. Готовилась к приёму, который должен был состояться через два дня.

Выяснила, что можно и что нельзя проносить во дворец. Никакого оружия нельзя, амулетов нельзя, артефактов нельзя. Все драгоценности, которые планируешь надеть, нужно было заранее подвезти ко дворцу, где они должны были пройти проверку. Не проверялись только члены императорской фамилии, и неважно, откуда они прибывали.

Это натолкнуло меня на мысль, что, вероятно, опасность будет исходить либо от самой принцессы, которую прочат в невесты князю Северскому, либо от кого-то, кто её сопровождает. И я решила, что, когда буду на приёме, буду пристально за ними следить.

И вдруг что-то меня потянуло, как будто за сердце крючочком зацепились и ниточка натянулась.

Даже пришла мысль: «Боже мой, неужели опять сердце заболело? Вроде же меня подлечили…»

Но потом поняла, что это какое-то странное беспокойство. Откуда оно могло появиться?

Попыталась себя успокоить, что наверное, Доброслава пожаловалась своему дядюшке, и он скоро придёт разбираться. И чем больше я о нём думала, тем больше становилось беспокойство.

«Интересная какая особенность, — подумала я. — То есть я могу настроиться на него?»

Я попыталась настроиться на тётушку, но от тётушки веяло спокойствием, скорее всего она спала, любила тётка днём после обеда прикорнуть. Попыталась настроиться на Агриппину, от Агриппины тоже шла тёплая ровная волна, не как от тётушки, Агриппина бодрствовала, но находилась в ровном расположении духа.

Но как только начинала думать про князя — тут же возникало неосознанное волнение и появлялся дискомфорт.

Я понадеялась, что всё же не ошиблась с датой и ничего не поменялось. Потому что, судя по моим ощущениям, как будто бы всё то, чего я боялась, уже началось.

Князь Велимир Северский

Он сделал шаг и вошёл в церковь.

Троих разговорчивых вырубил сразу, и даже не замедлив шага, и прошёл в зал.

«Постарались, гады», — подумал князь.

Алтарь был украшен цветами и лентами. Хотя Северский не сомневался, что в этом храме давно ничего не было, епархия словно о нём забыла, он поднял голову, купол был наполовину разрушен, сквозь дыры виднелось ночное небо.

«Надо бы поговорить с патриархом, — подумал князь. — А ещё лучше с Доброгневой Фёдоровной. Вот куда ей бы стоило направлять свою энергию, а не князьям счастье устраивать.»

Князь сделал несколько шагов, и его заметили.

Доброслава, и Лещинский, разодетый по последней шляхетской моде, в длинный аляпистый камзол, обернулись одновременно.

— Что же ты, Доброславушка, дядьку родного на венчание не позвала? — произнёс он негромко, но так, что голос прокатился по всей церкви.

Доброслава стояла, поджав губы и исподлобья глядя на князя. Глаза Лещинского бегали.

Северский удивился: «И что она в нём нашла? Смазливый и склизский, хоть драконом назови, хоть ещё как.»

— Пан Лещинский, попрошу предъявить ваше разрешение на въезд в Империю, — холодно произнёс князь Северский и, переведя взгляд на племянницу, добавил, — Доброслава, сядь.

— Но, дядя Велимир…

— Я сказал сядь. Ты что, не слышала, о чём говорили приспешники твоего жениха?

— Она не слышала, — вмешался Лещинский. — Здесь артефакт, блокирующий звук. Я вообще удивляюсь, как вы нас смогли найти.

— Что я должна была услышать? — спросила Доброслава.

У князя Северского даже какая-то радость в душе появилась, значит в неведении держат, обманули.

— Ничего достойного твоего слуха, любимая, — ласково произнёс Лещинский.

— Ну вот видишь, дядя, — сказала Доброслава, — мы всё и выяснили.

— А ты знаешь, что этот храм не действующий? — спросил Велимир Северский.

Он перевёл взгляд на «священника», который надвинул шапку так низко, что глаз не было видно. Северский не стал миндальничать, резко сорвал шапку вместе с париком. Под ним оказалась пусть и благостная, но пропитая физиономия с огромным фингалом под глазом.

— А «батюшка» на самом деле не священник, а бражник из Шляхетского княжества. Так что сядь и дай мне делать свои дела.

Он повернулся к Лещинскому:

— Пан Лещинский, вы арестованы за незаконное пересечение границ. А будете сопротивляться, я вас случайно убью за попытку нападения.

И вдруг князь Северский заметил, что Лещинский странно улыбнулся.

— Вы, Северский, были достойным противником, — сказал он. — Я даже буду сожалеть о том, что вас не стало.

И, сказав это, он достал оружие. Напоминало маленькую трубку, и было размером с ладонь. Это был «драконий убийца».

Князь Велимир Северский

«Или рождественская,» — отстранённо подумал князь Северский, продолжая смотреть на Доброславу. После чего перевёл взгляд на его императорское величество. Выражение лица императора было нечитаемым. А это говорило только об одном, что император в ярости.

Что бы ни предшествовало появлению племянницы князя Северского на именинах императрицы под руку с Лещинским, который, судя по посольским регалиям на груди, имел дипломатическую неприкосновенность, вина за это полностью ложилась на него, на Велимира Северского.

«История повторяется,» — пришла неприятная в своей правоте мысль.

Когда-то отец Доброславы, брат Велимира, поддержал их отца, участвовавшего в заговоре против императора.

Именно тогда Велимир и потерял семью, и навсегда усвоил урок, что нельзя посягать на Империю, и императора. Тогда его императорское величество пожалел мальчишку, сохранил ему жизнь и воспитал как своего сына, дал возможность восстановить имя рода.

Хотя многие злые языки и нашёптывали, что яблочко от яблони недалеко падает. Но Велимир служил верой и правдой.

И вот сейчас. Доверие между ним и императором, с помощью Доброславы, было подорвано сильнейшим ударом.

«Только кровью смоется этот позор», — мелькнула бесшабашная мысль.

И Велимир кивнул императору, принимая его гнев.

Юленька

Впервые, что в той жизни, что в этой, я готовилась поехать в императорский дворец.

Преимущество моё, наверное, было в том, что в своё время я побывала во многих музеях и примерно представляла себе, чего ожидать. Но мои ожидания разбились о невероятную реальность. Я не учла, что то, что я увижу, основано не только на способности человека создавать красоту, но и на магии.

Потрясение начиналось ещё с подъезда к зданию дворца. Массивные башни, взметнувшиеся вверх, при ближайшем рассмотрении оказались не только каменными, но и стеклянными, стекло в окнах сверкало не хуже брильянтов в моих ушах.

— Вы не представляете, Юлия Павловна, сколько стоит это стекло, — сказал князь Всеволод Голицын. — Зато оно может выдержать и огонь, и пальбу из пушек, и ничего с ним не будет.

А ещё, если учесть, что в этом мире не было электричества, в моём понимании, но светло было и на подъезде ко дворцу, и на внутренней территории, как днём. Светились фонари, и сверкали висевшие между ними гирлянды. А ещё каким-то непостижимым образом в воздухе зависли крупные белые шары, от которых исходило мягкое тёплое сияние.

— Круглая дата сегодня у императрицы, — сказал Голицын. — Никто не называет саму дату, конечно, но такие празднования устраиваются только на юбилей.

Я подумала, что при таком грандиозном праздновании мой подарок может выглядеть странно мелким. Но с другой стороны — такого больше ведь никто не делает.

Сам подарок был небольшой, рулончик ткани с особым рисунком. Я день и ночь не спала, разрабатывая технологическую карту, замучила Агриппину и управляющего на фабрике.

Потому что для одного рулончика все настройки нужно было менять, как на тысячу. Сложно, но не невозможно. И ткань мы всё-таки сделали. Более того, в узор ткани мы вплели броневую нить. Ту самую, на основе паучьего шёлка.

Я подумала, что это будет весьма символично: императрица, живущая во дворце, который нельзя пробить пушкой, будет носить платье, которое нельзя пробить пулей. Не знаю, может и пушкой не пробьёшь, у нас пушки не было, чтобы испытать, поэтому насчёт пушки я не уверена. Но пулю наша ткань задерживала, это мы испытывали с разного расстояния.

О Велимире думать я себе запретила. И может быть, то, что я как сумасшедшая готовилась к балу, занимая всё своё время, так что даже тётушка обиделась, потому что я не успевала ни завтракать, ни ужинать, — это меня и спасло от мыслей, которые буквально разрывали, когда я вспоминала князя.

Я же видела, что я ему не безразлична. Женщины такие вещи чувствуют. Да и сама, чего уж скрывать, влюбилась. Но как вспомню его барские замашки, так прямо хочется по щекам надавать.

— Что-то случилось? — спросил Голицын.

— Нет, что вы, — ответила я поняв, что замолчала, кулаки сжала, да и на лице, наверное, зверское выражение появилось.

— Юлия Павловна, не переживайте, — неверно понял моё состояние князь. — Рядом со мной и с папенькой с вами ничего плохого не случится.

И как только он это сказал, я задумалась о главной цели своего визита во дворец. И в груди разлился холод. Я неожиданно со всей очевидностью поняла, что то, чего я боялась, случится именно сегодня.

Внутри дворца по холлу летали белые шары поменьше, постоянно перемещаясь, и создавая играющий свет. Пахло сладким цветком с кислинкой апельсина.

Мне показалось, что, если добавить хвои, то получится аромат, который напоминал мне Велимира.

— Что это за аромат? — спросила я Голицына.

— Это флёрдоранж, — ответил он. — Любимый цветок императрицы.

Повернувшись, я обнаружила огромное количество корзин с этими цветами, похоже, что каждый гость привёз с собой корзину.

И подумала, что при таком количестве даже любимый цветок может и надоесть.

При входе в зал нас объявили. Когда прозвучало моё имя, мне на секунду стало не по себе.

А потом я увидела его.

Он стоял за троном, на возвышении. На кресле сидела невысокая полная дама, судя по небольшой изящной короне с гербом, императрица. Рядом с ней на стульчике сидела девица, обмахивающаяся веером, которую можно было бы назвать симпатичной, если не красные пятна, покрывшие всё лицо и шею.

«Может съела что-нибудь? — подумала я, — похоже на аллергию.»

А Велимир что-то увлечённо рассказывал императрице. Но смотрел при этом на меня.

Какое-то время мы переглядывались с Велимиром, но потом к нам подошёл поздороваться Иван Петрович Голицын. Вот перед кем мне было неловко, я ведь по сути их обманывала, не собираясь замуж за Голицына. Мне просто нужно было попасть во дворец.

А потом случилось это.

Объявили шляхтинского посла. Двери раскрылись. И вдруг, для меня это стало словно в оркестре кому-то стало плохо, и громкая звонкая скрипка заиграла фальшивую ноту.

Под руку с высоким, слишком красивым мужчиной шла противница Агриппины по спаррингу в салоне, княжна Доброслава Северская.

Я услышала, как старший Голицын охнул, а на лице Всеволода Голицына возникло изумление.

— Что-то не так? — тихо спросила я.

— Всё не так, — ответил Голицын, и добавил, — кажется, будет скандал.

А я вдруг услышала чужие мысли.

Мужской голос будто отсчитывал время. Чьи это были мысли, я не могла понять, но слышала отчётливо. И мне стало страшно, потому что это был обратный отсчёт. Тридцать, двадцать девять… И ритм совпадал с шагами, идущей по направлению к тронному возвышению посольской группы из шляхты.

Через тридцать шагов они будут в трёх шагах от трона. А вдруг у них бомба? — пришла в голову мысль, и я сжала локоть Голицына.

— Их надо остановить, — сказала я.

Голицын уставился на меня с удивлением:

— У них дипломатическая неприкосновенность, — сказал он. — Обратите внимание на регалии на груди князя Лещинского.

— А кто из них князь Лещинский?

— Тот, кто ведёт княжну Северскую, — ответил мне Всеволод, и нехорошо усмехнулся, — похоже, что конец карьере её дяди.

Я остановилась перед Лещинским и взглянула ему прямо в лицо. Всё ещё не понимая, как работает моя магия, я вломилась ему в голову.

И то, что я там увидела, почти сковало меня ужасом. Бомба — магическая, сложная, запрятанная в драгоценностях на Доброславе.

А сама Доброслава в полном подчинении, кукла, её мозг спит. Она движется по заданной программе. Как только она дойдёт до трона, она должна броситься на шею императору или императрице, у послов сработают защитные артефакты, а все у трона, и император с императрицей, и Велимир со своей невестой, и сама Доброслава — погибнут.

Я за секунду всё это считала, чувствуя, как Лещинский сопротивляется. Несмотря на то, что я остановила Лещинского, отсчёт продолжался, и краем глаза увидела, как Доброславу вытолкнули и она продолжила идти к тронному возвышению.

Тогда я одним грубым ментальным ударом вырубила Лещинского, отчего меня тут же замутило, и под носом стало влажно, я развернулась к Доброславе, но к ней уже подбежал Велимир.

Чувствуя, как уплывает сознание, я крикнула:

— Бомба! Драгоценности! Не допусти!

Велимир поверил сразу. Схватил Доброславу на руки.

— Дорогу! — крикнул он и побежал.

А я подумала, что судьбу изменить нельзя.

Я не спасла его! Я его убила!

Сознание покинуло меня, потом я несколько раз пыталась прийти в себя, но перед глазами было мутно, в ушах был гул, и последнее, что я слышала, — это была грубая команда: «Вынесите её».

Юленька

Я пришла в себя в незнакомом помещении. Сначала подумала, что может быть это комната во дворце, куда меня отнесли в благодарность за спасение. Но, оглядевшись, поняла, что грязная каморка, жёсткая деревянная лавка и холодные стены, вряд ли похожи на императорскую благодарность, скорее уж на гнев.

С трудом села, спина затекла от неудобной позы.

Князь Велимир Северский

Он смотрел, не отрываясь, как Юленька стояла рядом с Голицыным. Тоска разливалась в душе, стало душно. Он не может её потерять. Это его женщина.

И вдруг обрадовался, что скорее всего, теперь император лишит его всего. И тогда все препятствия падут. Ни денег, ни положения, ни титула. Ехидный голос прошептал: «А захочет ли она такого?» Сердце ожгла ледяная рука.

«Всё сделаю, чтобы захотела».

Голицына с его довольной рожей захотелось вызвать на дуэль.

Но потом возле Юленьки стало происходить что-то непонятное. Как будто бы Голицыну стало плохо, стоявшие вокруг начали сдвигаться, образовалось столпотворение.

И неожиданно Юленька выскочила из этой толпы. Стало видно, что Всеволод Голицын упал. А она вдруг ринулась наперерез шляхтинским послам.

«Что она делает?!»

И тут Велимир обратил внимание, что Доброслава не смотрела на Юленьку, хотя та стояла прямо перед ней, и не смотрела по сторонам. Глаза её были пусты. Она шла прямо к трону.

«Они что-то с ней сделали,» — пришла мысль.

А Юленька между тем пошатнулась, и Лещинский начал оседать на пол. Юленька повернулась, протянула руку к Доброславе. Лицо у Юленьки стало белое, он видел только её глаза, как два озера под грозовым небом.

Их взгляды столкнулись. В глазах у неё мелькнула радость, но всего на долю мгновения, тут же сменившись тревогой.

Решение пришло мгновенно. Велимир спрыгнул с тронного возвышения и побежал навстречу группе послов. Юленька обернулась и крикнула:

— Бомба! Драгоценности! Не допусти!

И глаза её закатились, а из носа пошла кровь. Велимир секунду сомневался, спасать Юленьку или вытаскивать Доброславу, если артефакты взорвутся, то тогда погибнут все.

И он рассудил, что Юленька здесь не одна, он уже видел, что к ним пытается прорваться Агриппина и генерал Голицын.

И тогда он схватил Доброславу и кинулся из зала, главное было успеть в подвал, к антимагической камере. Ожерелье на груди Доброславы светилось с каждой секундой всё ярче.

Он не видел, что двое из посольской группы вытащили пистоли и направили их в сторону императора, зато это увидела Агриппина.

Золотая драконница не сомневалась, схватила рулон бронеткани, так и лежавший без внимания среди горы подарков, преподнесённых императрице, и, растянув перед собой, встала перед троном, закрывая императорскую чету, раскинув руки в стороны, так, что за её мощной фигурой, почти не было видно сидящих на троне.

Меня отвели обратно в комнату. Я попросила снять браслеты, но Богумил Брониславович оказался не только хитрым, но и продуманным похитителем.

— Юлия Павловна, при всём уважении, я не знаком пока с потенциалом вашей магической силы. Поэтому рисковать не намерен. Пока вы не выйдете из этой комнаты с готовым… положительным решением, браслетики будут на вас.

И добавил с усмешечкой:

— Всего-то часик нужно потерпеть.

У меня даже зубы свело, как мне захотелось вцепиться в его физиономию. И то ли что-то отразилось у меня на лице, то ли браслеты действительно не до конца сдерживали мои силы, а только Богумил Брониславович отшатнулся от меня.

И как только он это сделал у меня, видимо, сработал какой-то охотничий инстинкт на ускользающую жертву. И я сделала шаг вперёд. Зачем? Сама не знала, вот никогда не считала себя кровожадной, но тут прямо захотелось разодрать наглую рожу.

Безобразов с ловкостью акробата выскочил за дверь и захлопнул её перед моим носом.

Как только дверь закрылась я выдохнула.

Через час за мной никто не пришёл. Как не пришёл и через два. Вечером мне принесли еду. Пахло изумительно, вот только воды не было.

— А вода? — спросила я молчаливого охранника, который в сопровождении другого такого же молчаливого зашёл ко мне с подносом.

Но они мне так ничего и не ответили.

Я смотрела на тарелку с ароматным рагу, щедро присыпанным красным перцем, и вдруг совершенно чётко осознала, что Богумил Брониславович решил подстраховаться.

Скоро за глоток воды я буду готова отдать не только фабрики и патенты, но и ещё что-нибудь, о чём я пока не знаю.

Надо было спасаться. Взгляд мой упал на ложку. Совершенно не к месту стали вспоминаться приключенческие кинофильмы. Я представила, как затачиваю ложку, стучу в дверь и начинаю этой ложкой резать всех охранников…

Меня затошнило. То ли от возникшей перед глазами кровавой картины, то ли от невозможности воплотить такие кровожадные мечты. Чем я эту ложку заточу? Зубами, что ли?

Я вздохнула. Потом вспомнила отшатнувшегося Безобразова, и решила испробовать свою силу на охране. А вдруг на меня браслетики не действуют. У меня же «силища».

Постучала в дверь.

— Что надо? — раздался голос за дверью.

«Наверное, через дверь не сработает. И я даже не пойму — это из-за того, что я не вижу объект воздействия, или из-за того, что меня блокирует браслет».

Но попытаться стоило.

— Дверь откройте, — приказала я.

Дверь моментально распахнулась. За ней стоял всё тот же молчаливый охранник. Я удивилась, что, кроме него, за дверью никого не было.

— Поднос можно забрать, — сказала я.

Он послушно пошёл в комнату. И когда уже держал поднос в руках и повернулся ко мне лицом, я сказала:

— Выведи меня из дома.

Но то ли мой приказ вошёл в конфликт с тем, который у него уже был, то ли мужик оказался не слишком крепким, а я, слишком испугавшись браслета, перестаралась, а только он вместе с подносом, как стоял, так и рухнул.

Я с жалостью посмотрела на разлившееся рагу. Повернула голову к открытой двери и поняла, что по крайней мере я смогу пойти попить.

Что я и сделала.

В поисках туалетной комнаты я прошла по коридору, потом свернула в другой. Дом был пустой. Такое впечатление, что он в принципе был нежилым.

«Неужели специально под меня дом сняли?» — подумала я, наконец обнаружив маленькую комнату с раковиной и водопроводом. Вода была не очень чистая, отдавала железом, но выбора не было.

Я больше даже не пила, сколько могла, полоскала рот, стараясь избавиться от ощущения сухости. Без еды продержусь дольше, а вот без воды, вряд ли.

Потом пошла искать выход из дома. Но с выходом всё оказалось сложнее. Я нашла лестницу, по которой можно было спуститься в холл. Но из холла раздавались голоса.

Прислушалась. Беседа шла на простом наречии — это явно были охранники, оставленные сторожить дом, пока хозяин неизвестно где шляется.

И почему-то с обидой подумала, что он обещал прийти через час. Вот гад пообещал и не пришёл.

— Что девка-то, там? Красивая? — прозвучало снизу. Говор был деревенский, с оканьем.

— Да там не девка, вдова, — отвечал другой, слегка хриплый, как будто его владелец увлекался трубкой.

Я даже представила себе такую заросшую бородой физиономию, с трубкой в кармане рубашки, вечно жёлтом от никотиновых пятен.

— Вдова? Люблю вдов. Они поболе покладистые. Может, поиграем с ней, пока?

— Ты как хочешь, а я пас. Хозяин если узнает, голову оторвёт.

— Так а что, он же её всё равно в расход…

Любитель вдов подтвердил мои худшие опасения, и я стала лихорадочно соображать, что можно сделать, чтобы вывести из строя этих «чудесных» людей.

— Расход не расход, а документы пока не подписала.

«И не подпишу», — подумала я.

«Эх, жалко, гранаты нет», — мелькнула мысль, и воображение живо нарисовало меня, размахивающуюся гранатой и бросающую её в сторону холла.

Я так живо себе это представила, даже с траекторией полёта, что почти не удивилась, когда внизу что-то взорвалось.

От неожиданности я упала на пол, прикрывая голову, потому что сверху посыпалась штукатурка и мелкие осколки камней.

Когда я отняла руки от лица, всё вокруг было в дыму. И я услышала голос Северского:

— Юленька! Юленька! Ты здесь?!

Меня затопила такая волна нежности, что я даже не сразу смогла ему крикнуть. Пару секунд пыталась прийти в себя от счастья.

— Здесь! — наконец удалось мне выкрикнуть, и я закашлялась.

Из густого дыма появилось родное лицо.

— Юленька! — он склонился, поднимая меня с пола, ощупывая, без малейшего подтекста, просто чтобы убедиться, что я не пострадала. — Юленька, я… Прости меня. Я не ожидал, я допустил…

А я вдруг почувствовала, что ноги не держат.

— Велимир, они… Это Безобразов.

— Я знаю. Знаю, Юленька. Я со всеми разберусь, не переживай, любимая.

И он поднял меня на руки и понёс к выходу. А вокруг продолжали сыпаться камни, гореть обивка на стенах, кто-то кашлял в дыму.

Мы вышли наружу, и наткнулись на мерзко улыбающуюся физиономию Богумила Брониславовича.

Стольный дворянин с наглой рожей стоял в окружении своих охранников и направлял оружие, похожее на пистолет на Велимира.

— Ай-яй, Велимир Святославович! Что же это вы, без приглашения, да ещё и дом мне разрушили?

— Прочь с дороги! — резко сказал Северский, продолжая держать меня на руках.

Но я понимала, что пока я на его руках, он бессилен что-либо сделать.

— Вроде вы уже и не при исполнении? — продолжил Безобразов. — Говорят, император вас снял с занимаемой должности. За утратой доверия.

Я почувствовала, как Велимир напрягся и вздрогнул.

Неужели то, что случилось на балу — эта история с его племянницей — неужели всё свалили на Велимира?

Но всё это перекрывала другая мысль. Император жив. И Велимир жив. И это было главным счастьем для меня. Живой. Мой. Родной. Любимый.

И неожиданно накатила такая ненависть на Безобразова с оружием в руках: «Ненавижу!»

И с громким треском лопнули браслеты на моих руках.

А Безобразов вместе с окружавшими его охранниками резко закатил глаза и упал.

В глазах Велимира мелькнуло настоящее потрясение.

— Юленька…

А я выдохнула, поняла, что сил больше нет, и провалилась в темноту.

Юленька

Я открыла глаза и поняла, что прекрасно себя чувствую.

Было темно. Но ощущение счастья, радости и покоя указывало на то, что я в безопасности. Повернула голову и увидела, что лежу на широкой кровати всё в том же многострадальном бальном платье, а рядом, в кресле, одетый, спит Велимир. Под глазами мужчины залегли круги, лицо его выглядело осунувшимся.

Я встала. Меня слегка пошатывало, но я уже знала, что такое истощение у меня от того, что перенапряглась со своим магическим приказом.

Мне, честно говоря, даже страшно стало, а не перестаралась ли я? А вдруг они уже не придут в себя? Что-то мне подсказывало, что такое могло быть.

Выбравшись из кровати, я подошла к Велимиру, остановилась рядом, и меня затопила такая нежность, особенно, когда вспомнила, как он осторожно меня нёс. Как называл любимой. И, не удержавшись, я погладила его по щеке.

Мою руку сразу перехватили, он открыл глаза, увидел меня, и хватка ослабла.

А в следующее мгновение я уже сидела у него на коленях, и он, выдохнув мне в губы «Юленька», начал меня целовать.

И в тот же миг этот поцелуй стал самым важным. Исчезло всё остальное, все условности и барьеры, глупые и ненужные сомнения. Всё было смыто ощущением счастья, которое дарил этот сначала нежный, а потом с каждым мгновением становившийся всё более жадным поцелуй.

Мне не хватало воздуха, голова кружилась. Это было ощущение единения. Я знала, что нет ничего на свете честнее этого поцелуя. Это была та голая честность, когда нет между людьми ничего, что хотелось бы скрывать.

А когда настало утро, я, всё ещё расслабленная, лежала в кровати. Всё тело охватывала приятная усталость. И воспоминания о ночи продолжали будоражить кровь. Я даже представить себе не могла, что так бывает, потому что ничего подобного — ни в прошлой жизни, ни тем более в этой — у меня не было.

— Юленька, — потянулся ко мне Велимир.

— Расскажи, как тебе удалось выжить, — попросила я.

Оказалось, что он успел отнести Доброславу в антимагическую камеру. Но в себя она так и не пришла, и артефакты с неё тоже ещё не сняли. Что-то там связано с магией болотных драконов.

Короче только кто-то из этих драконов может снять эти драгоценности. Но с ними случилась странная оказия, они молчат, гугукают и, счастливо улыбаясь пускают слюни.

Я сделала вид, что я ни при чём.

Рассказал Велимир и о том, что его действительно отстранили от государственной службы, и именно с той формулировкой, которую привёл Безобразов.

После рассказа Велимир развёл руками и сказал:

— Я, Юленька, всё потерял. Если ты примешь меня вот такого и составишь мне партию, — я буду счастлив.

А у меня что-то внутри стало сопротивляться.

— То есть, Велимир Владиславович, если бы вы всё не потеряли, то и счастья моего не составили бы?

Он промолчал.

— Почему ты молчишь, Велимир? — спросила я.

И от обиды в груди появилась какая-то холодная горечь.

— Велимир, значит, если бы император тебя не сместил, если бы тебя не подставила собственная племянница, мы бы сейчас не были вместе?

— Были бы, — уверенно сказал он.

— Нет. Ты бы по-честному предложил мне стать своей женой?

И его молчание стало самым красноречивым ответом.

— Отвези меня домой, — попросила я. — Или прикажи нанять пролётку.

— Юленька, прекрати! Всё не так! — воскликнул Велимир.

— Нет, Велимир Владиславович, всё именно так. И где гарантия того, что завтра вас простит император, и вы снова побежите жениться на принцессе, оставив меня в свадебном платье возле храма?

— А говорила, что любишь, — решил он ударить в незащищённое сердце.

— Люблю, — сказала я. — И поэтому не позволю топтать свою любовь.

Князь Велимир Северский

Ему никогда не понять женщин. Что — что ей ещё надо? Он её признал. Его дракон её признал. Он же сказал, что готов жениться. Что ей не понравилось?

Велимир Северский пил. Огонь в крови дракона сжигал действие всех ядов, в том числе и алкоголя. Но надо было хоть чем-то заглушить эту боль, которая возникала каждый раз, когда он вспоминал утренний разговор.

Ведь только что всё было настолько хорошо, что он боялся дышать. Даже его дракон забыл о небе, купаясь в её золотом свечении.

Каждый раз, когда он вспоминал про Пореченского, про Завадского, — он радовался только тому, что их уже нет рядом с ней. Это было ужасно. Но… какое право они имели смотреть на его женщину?

Дракон заворочался внутри. Опять стало тяжело дышать.

Нет. Хватит пить! Всё равно бесполезно.

Велимир оделся и направился в императорскую резиденцию. К императору его теперь не пускали. Но с дурой-племянницей надо было что-то решать. Она до сих пор не приходила в себя — артефакты Лещинского оказались сложнее, чем он думал.

С самим Лещинским поговорить возможности не было, потому что тот превратился в лягушку — полностью и окончательно, как и его подельники.

Вся их террористическая группа, которая каким-то чудом пробралась во дворец… Князь теперь знал, что это было за чудо. Шляхтичи использовали кровь. Кровь Северских, которую они щедро забрали у его племянницы. Именно она позволила им пройти проверку.

Перед тем, как поехать во дворец, он заехал к Аглае. Вдова его брата, потерявшая мужа, а теперь почти потерявшая дочь, встретила его взглядом сухих глаз. Она даже не плакала. И это было страшнее всего.

Он не стал обещать, что сможет помочь. Просто обнял, погладил по голове, отмечая, что там появились седые волосы, и уехал.

В императорской резиденции его сразу проводили в антимагическую камеру, где проводила свои дни Доброслава. Она была словно кукла, сидела, пока её не выводили, чтобы накормить, лежала, когда её укладывали.

Иногда Велимиру приходила страшная мысль, что может и хорошо, что Доброслава в таком состоянии. Она хотя бы не осознаёт в какой она ситуации. Сейчас бы уже ждала суда.

Сердце Велимира разрывалось, но пока на ней эти украшения, она так и останется здесь. Потому что стоит ей выйти и произойдёт взрыв. Поэтому даже дверь в камеру открывали не слишком широко, чтобы не допустить ослабления действия антимагических артефактов.

И никто не слышал, что отсчёт всё ещё продолжался. Просто очень медленно.

Юленька

В очередной раз я убедилась, что красивым мужчинам верить нельзя, а стабильным остаётся только то, что делаешь сам.

Вернувшись домой, я нашла тётушку, которая пила сердечные капли, то и дело путая их с вишнёвой настойкой.

— Юленька! — увидев меня, тётка снова перепутала капли с вишнёвкой. — Это был кошмар! Что же это делается — ведь они прямо из дворца умыкнули тебя, иноземцы проклятые! Мне Агриппина рассказала! Совсем обнаглели!

Я вкратце рассказала тётушке о своём спасении, про то, что умыкнули как раз не иноземцы, а свои, стольный дворянин Безобразов. И то, что спас меня князь Северский, а я в него влюбилась.

Не стала только подробности рассказывать, но Пелагея Семёновна и сама всё поняла.

Тётушка покачала головой:

— Ой, не знаю, Юленька, что там с энтим безобразием. Может, и правильно говорят, куда нам, простым людям, в гости к императорам ходить, да с князьями любиться.

А Агриппина приехала к вечеру. Мы как раз ужинать садились. Тётушка ей обрадовалась:

— Садись, садись, героиня наша, повечеряй с нами.

На широкой груди у Агриппины сверкал большой, украшенный бриллиантами и рубинами орден.

— Юленька! — она обняла меня. — Будущее нашего товарищества решено! Я теперь героиня! И — сказала она торжественно — князь Северский теперь мне не ровня, и из женихов я его вычеркнула, пусть его иноземная принцесса забирает!

— Так вроде и принцессе он теперь не ровня, — осторожно вставила тётушка.

— Наоборот! Таких, у которых племянницы стыда не имеют, только иноземным принцессам и отдавать. Пусть они им кровь портят! — возмутилась Агриппина.

Я закашлялась.

Еле уклонилась, когда Агриппина попыталась ударить меня по спине.

— Тоже, верно, — согласилась тётушка, — что отец у него предатель, что старший брат. Всё пытаются империю развалить.

— Вот! — воскликнула Агриппина, хватая кусок пирога. — А ежели бы меня там не оказалось, сейчас бы у нас и императора не было!

А я подумала, что император-то был, а вот Агриппины бы, наверное, не было, если бы не наша ткань. И только я об этом подумала, и глаза мои увлажнились.

— А ты чего плачешь? — спросила Агриппина.

Я не могла говорить об этом без слёз, поэтому всхлипывая сказала:

— Как страшно-то, Агриппа, ведь тебя убить могли.

— Ну не убили же! Ткань наша прошла испытание! Это ты хорошо придумала, рулончик подарить.

И на какое-то время все замолчали, потому что расстегаями пахло ароматно и сил больше не было сдерживаться. Пироги нашей кухарке особенно удавались, вот просто во рту таяли.

Не обошлось и без вишнёвой настоечки, после которой тётушка, у которой явно было «водяное недержание» всё Агриппине и выложила: и про Северского, и про моё спасение, и про то, что он предложение сделал, а я ему отказала.

К ужину приехала Агриппина, мы с ней дня три не виделись, из-за того, что был конец недели и Агриппина выгуливала свои новые наряды по приёмам.

Приезжая к нам Агриппина рассказывала новости светской жизни, и мы, а особенно тётушка любили эти рассказы. Я за то, как просто и чётко Агриппина подмечает главное в людях, а тётушка… а тётушка просто любила всё, что можно было потом кому-то рассказать.

— Юленька, я вчера была во дворце на приёме, — начала Агриппина.

И мне сразу показалось, что она с одной стороны хочет, а, с другой стороны сомневается, говорить, что там было или нет.

— Там обсуждали Велимира Северского — всё же сообщила Агриппина.

Посмотрела на нас с тёткой:

— Давно о нём не говорили, с того самого дня именин императрицы.

Тётушка ахнула:

— Это что же выходит, что это вдруг о нём во дворце начали говорить. Неужто сам был?

— Самого не было, уехал он в Шляхту с заданием, но по секрету все начали говорить, что вроде как император решил его простить. Правда, есть условие.

— Какое?

— Вроде как за него датская принцесса просила. И, если он на ней женится, то обещала его увезти, чтобы дети его за границею были, а не в империи, значит.

«Дети…», — подумала я, почувствовав, что комната вокруг меня кружится, и никак не желает останавливаться.

Пришла я в себя лёжа на диване. Рядом сидела тётушка и обмахивала меня китайским веером. И где она его только взяла. А потом я вспомнила.

Агриппина сегодня была одета в новое платье, такие платья мы делали из нашего шёлка, того самого с броневой нитью. Платье было сделано под «китайский манер», с высоким воротничком-стоечкой, с крупными красными маками.

И под него аксессуаром шёл веер в китайском стиле. А такая модель очень, шла Агриппине, подчёркивая её статность.

— Юленька, а что ты молчишь, уже не заболела ли? — взволнованно спросила Агриппина.

— Беременна я, — сказала и полегчало.

Лицо Агриппины вытянулось:

— Как беременна? От кого?

Я молча посмотрела на неё.

— Да ты что! — на круглом лице Агриппины появилось страдальческое выражение, — Неужто похитители тебя снасильничали?

— Нет, конечно! — возмутилась я.

— Ты их? — сделала неверный вывод Агриппина.

Теперь настала очередь тётушки возмущаться и махать руками.

И, наконец, до Агриппины дошло.

— Вот же гад! Князь Северский, да? Соблазнил, да бросил! Ух, я ему сейчас — вот прямо сейчас же поеду и разберусь!

Она вырвала из рук тётушки свой китайский веер и, размахивая им, словно катаной, широкими шагами понеслась к выходу.

— Агриппина, стой! — крикнула я. — Сядь.

Агриппина села.

— Не надо к Северскому, — сказала я, — пусть всё будет, как будет.

Но в ней включился предприниматель.

— Что ж теперь делать-то, Юленька, не простят нам.

Да я и сама понимала, что по репутации нашего дела этот ребёнок нанесёт сокрушительный удар. Не те пока времена, чтобы можно было без мужа рожать.

Какое-то время мы все молчали, было слышно только как скрипят «косточки» китайского веера.

— Муж нужен, — произнесла очевидную вещь Агриппина.

— К Северскому не пойду, — сказала я, чувствуя, что внутри всё восстаёт против того, чтобы навязываться ему с ребёнком. — Я не хочу даже представлять, каким будет его лицо и, что он мне скажет. Ему сейчас и так несладко, то императора ублажает, то с принцессой разбирается. А тут я с ребёнком.

Я взглянула в недоумённые лица Агриппины и тётушки, и добавила:

— Я в такой роли никогда не была и не буду. Лучше я себе другого мужа найду.

И тут Агриппина нахмурилась:

— Ты, Юленька, может не знаешь, но сложность-то вот в чём, ребёнок ведь у тебя дракон. Поэтому здесь не просто муж нужен, а драконьего рода.

— А что не может у меня человек родиться? — спросила я, рассчитывая на пятьдесят процентов вероятности.

— Не может! Даже полукровок не бывает, — отрезала Агриппина. — Ежели отец дракон, то и ребёнок дракон. Тебе нужен муж-дракон, чтобы не объяснять потом, почему в семье людей, дракон растёт.

И я приуныла: Голицын спрятался, огурцы выращивает, да и вряд и кто-то из драконов согласится чужой грех прикрывать.

И тут меня как молнией ударило.

— Есть у нас такой дракон, — сказала я.

— Где?! — тётушка с Агриппиной даже наклонились поближе ко мне.

На следующее утро с букетиком цветов, явно сорванных с городской клумбы, в двери моего особняка постучал Радослав Лужин. Камзольчик на нём был потёртый, кое-где даже зашитый. А вслед за ним приехал мой законник, привёз с собой бумаги с магической печатью.

Управились мы с договором за пару часов.

Свадебную церемонию назначили на ближайшие выходные, в старом храме в Сокольниках. Храм бы маленький, прихожан там было немного. Решили, что обвенчаемся по-быстрому и каждый получит то, что ему надо.

Лужин деньги, а я статус замужней дамы.

Князь Велимир Северский

Служба стала тем, что теперь составляло жизнь Велимира. Он уже вскрыл целую разбойную схему, арестовав стольного дворянина Безобразова.

Из этого прощелыги вытряхнули и похищения, и незаконные захваты, включающие в себя убийства, вымогательства, и даже торговлю запрещёнными в империи веществами, артефактами и оружием.

После чего прошла цепь громких арестов. Каждый раз, князь поражался тому, чего не хватает тем, у кого с рождения всё есть, и деньги, и происхождение.

Но, каждый раз вспоминая своего отца и брата, которым не нравились те реформы, что начал проводить только вступивший в то время на престол Берислав, князь думал, что «судить других легко, попробуй сам остаться безгрешным».

И снова, и снова с головой бросался он в расследования, видя для себя в них искупление вины, кою полагал единственно своею.

Но раскрытие дела и чистка, проведенная после, всего этого оказалось недостаточным, чтобы заслужить прощение императора, и Велимир понял, что вернуться в строй по-настоящему, и снова возглавить тайную службу ему уже не придётся никогда.

Император так и не встретился с ним лично.

Это угнетало мужчину, и теперь его наваждением стало вернуть себе былое расположение императора и сделать предложение Юленьке, чтобы она не думала, что он делает ей предложение исключительно потому, что всё потерял.

И каждый день, как он считал, приближал его к этому.

Но оставалось ещё одно — Доброслава. Он уже и слюнявого Лещинского приводил в антимагическую камеру, чтобы тот снял с Доброславы побрякушки, но тот только плакал, забившись в угол, и прятал руки в подмышки.

Кончилось дело тем, что главный враг Российской империи обмочил штаны и Северский понял, что, скорее всего, жить Доброславе в этой камере до тех пор, пока он не притащит кого-то из рода болотных драконов.

А ещё он стал замечать, что Доброслава начала стареть. И морщины появились, и седина в волосах, и кашель нехороший, и осознал князь, что скоро необходимость держать Доброславу в камере пропадёт, потому что камера эта превратится в склеп. Судя по всему, подпитывались артефакты жизненной силой носителя, если он не принадлежал роду Лещинских.

И не в силах смотреть в помертвевшие от горя глаза вдовы его брата, уехал Велимир в Шляхтинское княжество, чтобы найти там того, кто сможет снять артефакты с непутёвой племянницы.

Князь уже второй день сидел в гостинице в Кракове. Надо было возвращаться в Россию, но возвращаться ему было не с чем. Лещинские заявили, что все родовые, в том числе и свадебные драгоценности-артефакты на месте, и они не собираются никуда выезжать из Шляхетского княжества.

Велимир собирался выкрасть одного из Лещинских. К его большому сожалению, это был великий князь польский, больше ни у одного из рода болотных драконов не осталось достаточно силы, чтобы деактивировать артефакты.

Велимир решил, что раз он более не официальное лицо, то ему позволено больше, и не собирался позволять племяннице умирать только потому, что шляхте захотелось.

И в этот самый момент у него загорелся переговорный артефакт, про который знали только двое: император и Аглая.

Юленька

— Красивая ты какая, Юленька, — слова тётушки настроения мне не добавили.

Я стояла перед зеркалом и в нём отражалась стройная красивая брюнетка, с грустным лицом.

Свадебное платье было шикарным, его пришлось делать настоящим, а не просто взять любое. Мне, как вдове, выходящей замуж, полагалось гладкое платье с длинным шлейфом, сшитое из чёрного шёлкового бархата, с обязательным чёрным же кружевом.

И всё мне казалось, что это не брак у меня, а какие-то похороны.

Но иначе бы газетчики, от которых всё равно не избавишься ни за что бы не поверили в то, что Юлия Павловна Завадская, богатая вдова с подпорченной репутацией и обедневший, но всё же относящийся к аристократическому роду Радослав Лужин решительно по большой любви женятся.

Вся столица знала, что род Лужиных преследуют неудачи, сначала отец Лужина проиграл всё состояние, а потом и сын по его стопам пошёл. Постаревшая раньше времени мать Радослава уже не знала каким богам молиться, чтобы сыночка на путь истинный наставить.

К сожалению, Лужина на путь истинный мог наставить только человек, которого он бы боялся и уважал. Потому что Радослав и сам мечтал остановиться, но пагубная страсть к игре всегда оказывалась сильнее совести.

Хорошо, что гонорар Лужина за женитьбу был определён в договоре, где также было прописано, что играть в игорных заведениях ему запрещено.

Договор был тайным, клятва магическая была взята как с Лужина, так и с адвоката.

Никто не знал, что стоит за этим внезапно возникшим сватовством и моим положительным ответом.

Даже Семён Лесков, определивший соглядатая для будущего «супруга» хозяйки, каждый раз удивлялся, что Лужин раз за разом пытается проникнуть в игорный дом, а у него не выходит. И Семён недоумевал: «Зачем Юлия Павловна выходит замуж за этого дурачка?»

За час до венчания ко мне приехала Агриппина. Вид у неё был мрачный и решительный, как будто бы она не на свадьбу собиралась, а на битву.

— Юленька, я тут подумала, не надо этого делать, — неожиданно серьёзным тоном заявила Агриппина.

Погода была пасмурная, мне казалось, что она хорошо отражает моё настроение. Вот точно такие же тучи были у меня в душе: низкие, серые, с рваными краями. Казалось, тронь и сразу же прольются холодным дождём.

И то, что на площади перед храмом была толпа журналистов и зевак, настроения не улучшило. Вот откуда они узнали? Мы же до последнего скрывали место венчания.

Лужина я увидела сразу, он был в белом костюме, и стоял на ступенях храма, а рядом с ним, держа его под руку, стояла сухонькая пожилая женщина.

«Мать, наверное,» — подумала я.

Женщина счастливо улыбалась, и мне стало стыдно. Она же думает, что сын её счастье своё нашёл, а я его использую. И так мне сразу захотелось забраться обратно в карету и уехать прочь, но было уже поздно, все меня увидели.

«Ладно, — подумала я, — если это и ошибка, то поправимая, в крайнем случае воспользуюсь советом Агриппины».

И я, выпрямившись, и попытавшись удержать на лице невозмутимое выражение, с лёгкой полуулыбкой, взяла под руку тётушку, и под взглядами страждущей сенсации толпы, пошла ко входу в храм.

«Вот и не дождётесь! — подумала я, — сегодня сенсации не будет.»

Стоило мне подойти к ступеням, как Радослав, оставив мать сорвался, чтобы подбежать и, быстро оглянувшись на тех, кто стоял позади меня, театрально распахнув руки для объятий, воскликнул:

— Юлия Павловна, я счастлив.

Агриппина, которая шла впереди меня, не допустила произвола и Радослав, остановленный её мощной фигурой, сник и больше не делал попыток меня обнять.

Мы поднялись по ступеням, я подошла к стоящей наверху старушке.

— Познакомьтесь, Юлия Павловна, матушка моя.

— Матушка! — прокричал Радослав, — Это невеста моя!

Старушка, подслеповато прищурилась, глядя на Агриппину, и сообщила:

— Красивая.

Теперь я искренне улыбнулась: «Похоже матушка Радослава была не только глуховата, но и видела плохо».

Тётушка подхватила старушку и они прошли вперёд, я взяла под руку Радослава, Агриппина сначала смотрела на нас, будто размышляя, всё ли мы правильно сделали, потом сказала:

— Нет уж, я замуж второй раз не пойду.

Тут Радослав не выдержал и спросил:

— Это почему же, Агриппина Амировна.

— Мне чёрный цвет не идёт, — отрезала Агриппина, и сразу стало понятно, что это уважительная причина.

Возле храма, прямо перед входом была нарисована черта, возле которой полагалось остановиться, и «подумать о принятом решении». У этой черты мы и остановились, так же, как и шли. Впереди Агриппина, позади мы с Радославом.

И в этот момент толпа, стоявшая на площади, дружно ахнула, и я повернулась и увидела невообразимую картину.

С неба, прямо сквозь серые рваные тучи спускался огромный чёрный дракон.

И я неожиданно поняла, что впервые вижу живого дракона.

— Какой красавец, — тихо произнесла Агриппина.

А я почему-то спросила Лужина:

— А вы какого цвета?

И Лужин почему-то покраснел.

Тем временем дракон приземлился на площадь, с которой продолжала разбегаться толпа, и в один миг, я даже не успела заметить, как, на середине площади уже стоял мужчина.

Мой любимый мужчина. Велимир Северский.

На нём были только штаны и рубаха. Рубаха была белая и вся разорванная, как будто бы её специально разрезали на тонкие полосы, для проветривания, да и штаны больше напоминали странные подштанники, словно из них пытались сделать шорты, но ножницы были тупые.

Всё моё существо потянулось к нему, я почувствовала, как в глазах появляются слёзы, оттого что чувства мои не умещались у меня внутри, мне одновременно хотелось плакать и смеяться, целовать его и дать ему пощёчину, обижаться на него и любить.

Мне пришлось сильнее вцепиться в локоть «жениха», потому что Лужин явно собирался удрать, когда Велимир мрачно глядя на нашу пару, сделал по направлению к нам несколько шагов.

— Чуть не опоздал, — сказал он, подойдя ближе, и миролюбиво протянул руку Лужину.

— Велимир, — представился он.

— Р-радослав, — пролепетал Лужин.

— Спасибо, что посторожили мою невесту, — сообщил этот «жених» в драной рубахе, и каким-то хитрым движением отодвинул от меня Лужина.

Моя рука оказалась у него на локте, и я ощутила жар, исходящий от обнажённой кожи.

— Ты весь горишь, — зачем-то сказала я.

— Боялся не успеть, шустрая моя ящерка, — ответил Велимир и взглянул мне в глаза, поймав мой взгляд так, что я моментально провалилась.

Это было потрясающе. Это невозможно описать словами. Ощущение синего неба, сливающегося с ним моря, возвышающихся над головой зелёных крон огромных деревьев, пение птиц, и тёплый ветер, аромат яблок и пирогов. Всё это вместе необъяснимо как создавало симфонию.

И она звучала только для меня, потому что это была моя симфония, моя любовь, и её не мог слышать больше никто. Только я. Только мы.

Я всё узнала про него, а он про меня, нам на это понадобился всего один миг. И ничего не осталось между нами скрытого.

Оказалось, что это Агриппина сообщила ему, что если он не поторопится, то я выйду замуж и ему придётся делать меня вдовой.

Он узнал, что я не та Юленька, но это его нисколько не смутило, словно он знал это давно. А вот про ребенка он узнал только сейчас, и я почувствовала боль, его боль:

«Как ты могла?!

— А что мне было делать?

— А что нельзя было просто сказать?»

Мужчины не плачут, особенно вот такие… драконы. Я плакала вместо него. Прости.

Что тут скажешь? Конечно, можно, но как часто мы молчим, там, где надо сказать, и говорим там, где стоило бы поберечь слова.

В наш немой диалог вмешался голос:

— Дети мои, вы не передумали?

Мы вернулись и посмотрели на стоящего перед нами священника, который вообще без всякого удивления смотрел на полуобнажённого Велимира и меня в чёрном платье.

Велимир вдруг обратил внимание на свою рубаху и штаны, и, повернувшись, сказал:

— Радослав, дружище, одолжи одёжку.

Лужин, который только-только обзавёлся приличным гардеробом, попытался сопротивляться, но разве князю Северскому можно отказать.

В результате неравной борьбы белый смокинг и брюки перекочевали в руки Велимира, и, если брюки подошли, то торжественно надетый смокинг, совершенно не торжественно треснул на спине. Так мы и вошли в храм.

Он в треснувшем смокинге и босиком, я в чёрном платье. И я подумала: «Вот оно моё большое и светлое, и даже “ без сеновала”»

Вслед за нами вошла Агриппина, подхватившая Радослава, оставшегося в модной рубахе с жабо и семейных трусах с розовыми сердечками. Внутри храма уже нас ждали тётушка и мать Лужина, которая, похоже, не заметила подмены жениха, продолжая счастливо улыбаться.

Храм не только снаружи был скромным, но и изнутри. Служитель выглядел устало, и сообщил, что, если нас не устраивает, то мы можем записаться на венчание в другой храм.

Оказалось, что те храмы, в которых никогда не происходило божественного чуда так и выглядят, не божественными и не чудесными.

— Венчаемся здесь, — твёрдо сказал Велимир, и взглянул на меня так, словно я была преступницей, замышлявшей побег.

И священник начал брачный обряд.

Когда вокруг нас стал образовываться туман, я мельком заметила изумлённое лицо тётушки.

А туман становился всё гуще, и вот уже мне ничего не было видно, я только чувствовала, что меня держит горячая рука Велимира, и когда создалось ощущение того, что земля исчезла и я проваливаюсь в пропасть, только ладонь Велимира была тем, что не позволило мне впасть в панику.

Оказалось, что я закрыла глаза.

— Можете скрепить ваш союз поцелуем, — прозвучало слишком торжественно, и я, оглядевшись, поняла, что у священнослужителя слишком довольная физиономия, но и храм преобразился, появились золотые изразцы, проступили лики святых.

Я перевела взгляд на священника:

— Чудо, — с придыханием произнёс он и скосил глаза мне за спину.

Я обернулась и увидела. Там в розовом свечении стояла Агриппина и самозабвенно целовалась с Радославом Лужиным, за спиной которого распахнулись розовые крылья.

Свадебный пир у нас состоялся через две недели. И там уже не было никаких чёрных платьев, рваных рубах и даже трусов в сердечках, ну, по крайней мере, их не было видно.

На том, чтобы устроить свадебный пир, настоял сам император.

Да, император Берислав простил Велимира — практически сразу. Пожурил и тут же похвалил за правильный выбор. Взял меня за плечи, разглядывал, головой крутил:

— Эх, Велимир! И как только нашёл такой бриллиант?

Орден мне всё-таки дали, с формулировкой — за броневую нить.

Теперь вся императорская семья, особенно на международных приёмах, носит одежду из нашего шёлка.

Безопасность империи превыше всего.

А про своё триумфальное возвращение Велимир мне рассказал. Правда, не сразу, а спустя неделю.

Оказалось, что он выкрал шляхтинского князя. Но, поскольку сильно торопился, потому что боялся опоздать на мою свадьбу, то закинул пленника в ближайшую русскую крепость, не предупредив гарнизон.

В результате чего вышла знатная потасовка, и князя Северского чуть было свои не угробили, но Велимир вовремя обернулся драконом, и поэтому пострадала только одежда.

А когда я спросила, зачем ему шляхтинский князь, — Велимир помрачнел, и в глазах у него появилась вина.

— Юленька, моя вина в том, что Доброслава такой выросла. Я ведь в память брата слишком её берёг. Всё позволял, и не заметил, когда упустил.

— А она что, погибла? — было страшно спрашивать такое, но надо.

— Нет, — обрадовал меня Велимир. — Жива она.

Он помолчал и добавил:

— Если это можно назвать жизнью.

Я вспомнила, что на балу Доброслава была в заколдованных драгоценностях и действовала как кукла.

— Давай я посмотрю, — предложила я и с радостью увидела, как в глазах любимого загорелась надежда.

Получив дозволение императора, мы спустились в антимагическую камеру.

— Я не знаю, Юленька, получится ли у тебя, — сказал Велимир, остановившись перед дверью. — Там не действует никакая магия, поэтому ни один целитель не мог ей помочь. Но я в любом случае буду благодарен, даже если ничего не выйдет.

Когда мы зашли и я увидела Доброславу, то испугалась. Она из красивой юной женщины превратилась почти что в старуху: высохшая кожа с морщинами, потухший взгляд, седина в волосах и нездоровая худоба.

Несколько секунд мне понадобилось, чтобы прийти в себя.

«Я смогу», — сказала я себе.

И вдруг я услышала отсчёт.

— Велимир! — сказала я, и он, услышав тревогу в моём голосе, сразу потянул меня обратно.

— Постой, постой! Велимир, бомба! Бомба в этих драгоценностях! Каждый камень — это часть устройства. Можно снять только один и тогда бомба отключится и её можно будет вывести из камеры.

Вот только какой?

Я осторожно стала дотрагиваться рукой до каждого из сверкающих камней. В центре колье был невзрачный мутный камень.

— Что это за камень? — спросила я Велимира, зная, что драконы хорошо разбираются в драгоценностях.

— Змеиный глаз, — сказал Велимир. — Редкий камень. Говорят, обладатель его может жить вечно.

Я вздохнула, глядя на стремительно стареющую, иссыхающую Доброславу.

«Непохоже, чтобы это было правдой»

Попробовала выдернуть камень, но у меня не получилось. И в какой-то момент меня накрыло осознание, что Доброслава сама надела на себя этот артефакт. Значит, она сама может его снять.

Я взяла её руку и положила на камень. Сначала рука была безвольная, казалось, отпусти я её и упадёт снова на колени. Потом я почувствовала, как пальцы Доброславы сжались вокруг змеиного глаза.

— Теперь надо сильно дёрнуть, — сказала я, и Велимир резко отвёл руку Доброславы.

Получилось, и камень оказался у неё в кулаке.

Я прислушалась и поняла, что отсчёт прекратился. Я больше не слышала этих страшных звуков-шагов.

— Теперь её можно вывести из камеры, — сказала я.

— Ты уверена, Юленька? — встревоженно спросил Велимир. — Мы в самом центре императорской резиденции. Если бомба рванёт, то здесь никого в живых не останется.

— Я не слышу больше отсчёта, Велимир.

Но осторожный князь Северский сделал всё по-своему. И остальные драгоценности снимали уже артефакторы, которые, когда был убран главный элемент, справились без труда.

Со снятием страшного колье можно было попытаться вернуть Доброславе разум, но делать это в антимагической камере я не стала. И Велимир был против. Слишком много сил могло потребоваться, а я всё же была не одна, мне не только о себе думать было надо, но и о ребёночке.

Но и потом, когда Доброславу вывели из камеры, мы, поговорив с её матерью, решили не спешить, хотя Велимир и настаивал.

Глядя на её постаревшее лицо, я спросила Велимира:

— Ты уверен, что надо сейчас? Может быть, пусть её сначала подлечат? А то увидит себя в зеркале, и с ума сойдёт.

Мы как раз были у неё дома, куда сразу отвезли после камеры. И мать Доброславы, Аглая — приятная, грустная женщина — поглядев на Велимира, улыбнулась и сказала:

— Велимир, твоя невеста правду говорит. Доброславе будет сложно принять свою внешность.

И какое-то время Доброславе пришлось ещё побыть в забытьи. А перед самым свадебным пиром я вернула ей разум.

Когда я заглянула внутрь, то увидела, что разум её заперт. Мне он представлялся маленьким разноцветным шариком. Внутри него было разное: золотое, серебряное, белое свечение — это то, что было в ней хорошего. А было и ярко-красное, чёрное, болотно-зелёное — то, что она натворила в своей жизни.

Мы договорились с Аглаей, что лучшим вариантом для Доброславы будет пожить где-нибудь в горах, там, где свежий воздух, чистая горная вода и мало соблазнов.

В Российской империи было Горное княжество, и Велимир договорился со своим другом, князем Эрисвани, и он предоставил небольшой замок на берегу горной реки. Там Доброслава Северская и будет обретать себя заново.

Обвинения с неё сняли, признав действия девушки совершёнными под принуждением.

А вот императрица Доброгнева Фёдоровна не сразу простила Велимира. Но когда император сказал, что древние княжеские роды не должны жить за границей, а вдруг выяснилось, что у датской принцессы сильная аллергия на Россию, то и императрица сменила гнев на милость.

Оказалось, что чем дольше датская принцесса находилась в Российской империи, тем ярче проявлялась аллергия. Начиналось всё с красных пятен на лице, а усиливалась до выпадения волос и шелушения в ушах.

Поверенного нашего, Ивана Андреевича, из плена освободили сразу, как арестовали Безобразова. Я ему большую премию выписала и отправила в Ессентуки, восстанавливаться — всё же такое пережить в его возрасте, это очень непросто,

А вот про расписки, найденные у Безобразова, — те самые, которые Доброслава ему передала, — узнала я случайно. Велимир не стал мне рассказывать. Всё продолжал свою племянницу прикрывать. Это Семён Лесков рассказал, по простоте душевной.

Ну, я сделала вид, что не заметила. Было у меня других забот полно, чем старое поминать.

А Велимир поступил по-мужски, что смог сжёг. Что не смог сжечь — погасил. Ну и молодец.

А через два месяца после нашего свадебного пира сыграли свадьбу для Агриппины с Лужиным.

Сначала Агриппина была в шоке:

— Ой, Юленька, сама не знаю, что на меня нашло! Но вот как в храме-то полыхнуло так я и почувствовала, что рядом со мной самый родной мужчина.

Агриппина вздохнула и смахнула слезинку.

— Я уже потом осознала, что это твой Радослав.

Но Радослава как будто подменили. Он делом занялся, игорные дома забросил, с долгами рассчитался. И всё сам.

Оказалось, что он пишет потрясающие стихи. А зарабатывать стал на рекламных лозунгах, и, что удивительно, лозунг от Лужина приносил в десять раз больше дохода тому, кто его заказывал. Вот такая у него была магическая особенность.

Нам он, кстати, тоже пару лозунгов написал. И дело наше с Агриппиной процветало.

Тётушка была счастлива. Жила теперь на два дома, то у Агриппины, то у нас. Она же такая, ей на одном месте не сидится. Святая женщина, хоть и не может устоять перед вишнёвой настойкой.

Ну, а кто безгрешен?

Эразм Клементьевич стал именитым адвокатом. И, что ценно, по-прежнему ведёт наши с Агриппиной фабричные дела.

Ой, что-то я сегодня развспоминалась. А что делать, спать нормально не могу. Живот такой большой, что не повернуться. По всем расчётам уже дня три как должна была родить, и всё никак.

Ноги опустила с кровати, опять отекли. Поднялась. И…

— Ой, мамочки!

Через пару секунд рядом со мной стоял Велимир. Я в изумлении на него посмотрела:

— Велимир, ты как тут?

Знала же, что он утром на службу уехал. Оказалось, что он уже отъехал от дома, и вдруг его кто-то позвал.

Я не звала.

Он опустился на колени и ухом прижался к моему животу. А я стояла, растерянная и счастливая, а у меня по ногам мокро. Роды начались.

— Позвал, — сказал Велимир, и мне показалось, что голос у него прозвучал странно. — Сынок позвал.

И в следующую секунду, он грохнулся в обморок.

И вот стою я, рожаю. И не знаю, что делать. Муж мой, глава императорской службы безопасности, лежит без чувств на полу.

Кликнула Ваньку-истопника, он завсегда с ведром воды наготове. Велимира в чувство быстро привели.

И всё закрутилось-завертелось.

Уже к вечеру родился он. Наш маленький дракончик. Красивый, хоть и красный, и сморщенный. Ну, детки же все такие. Зато глаза синие, как у папы.