Уже в первые месяцы после Октябрьского переворота и формирования институтов Советской власти началась конфискация автомобилей у частных компаний и лиц. В 1913 году Владимир Ленин писал: «При капиталистической организации народного хозяйства автомобили являются достоянием только узкого круга богатых людей»[20]. Теперь, в 1917-м, в соответствии с коммунистической доктриной, а заодно и со словами государственного гимна «Интернационал»: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья…» – и предстояло отобрать автомобили у этого «узкого круга». Естественно, в отличие от мобилизации лета 1917 года, без какой-либо компенсации. Великий певец и актер Федор Шаляпин писал об этой процедуре с горьким сарказмом: «Первым божьим наказанием мне… была реквизиция какими-то молодыми людьми моего автомобиля. Зачем, в самом деле, нужна российскому гражданину машина, если он не воспользовался ею для верноподданного акта встречи вождя мирового пролетариата? Я рассудил, что мой автомобиль нужен „народу“, и весьма легко утешился»[21].

Эту же процедуру, только с другой стороны, в 1932 году в статье к 15-й годовщине Октябрьской революции описывал в журнале «За рулем» некий Д. Гарри: «…один из матросов клал свою цепкую, татуированную руку на плечо упрямого защитника хозяйского добра и вынимал браунинг»[22]. Правда, здесь автомобиль защищал не сам владелец, а его шофер. В той же бравурной статье автор описывал, как некоторые шоферы пытались выдать хозяйские автомобили за неисправные, чтобы реквизиторы потеряли к ним интерес. Впрочем, для многих машин осенью 1917 года такой обман не требовался. Три с лишним года войны и связанного с ней дефицита запасных частей, топлива и квалифицированных специалистов привели многие машины если не полностью в нерабочее, то в далеко не идеальное состояние. Да и многие владельцы автомобилей из тех, кто не покинул или не собирался покинуть страну в ближайшее время, не очень жалели об утрате. Машина, как с горькой иронией подчеркивал в своих воспоминаниях Шаляпин, в первые постреволюционные годы была далеко не самой тяжелой потерей. Речь в первую очередь шла об острейшем дефиците простейшей еды и топлива для обогрева жилья. Цена самой человеческой жизни колоссально упала. К зажиточным гражданам приходили с обысками и постоянно держали их под подозрением. Шаляпин в своих мемуарах подробно рассказывал и об этом. Потеря автомобиля была для него и подобных ему россиян мелочью.

Историк Елена Твердюкова описывает характерную ситуацию в публикации о конфискации автомобилей Павла Бекеля. Предприниматель, промышленник, заядлый автомобилист и один из основателей «Российского автомобильного общества» владел несколькими автомобилями, в том числе мощным гоночным марки Fiat (вероятно, на шасси модели Type 5). В письме в Автомобильный отдел при ВЦИК Совета рабочих и крестьянских депутатов Бекель просил вернуть автомобиль, мотивируя просьбу тем, что машина «совершенно непригодна для практической и деловой езды по городу, а может служить только для спортивных целей». Именно поэтому «фиат» не реквизировали прежде, в начале Первой мировой войны. Бекель объяснял свою просьбу еще и тем, что с начала войны содержал на свои средства лазарет для раненых, который в 1918 году продолжал действовать и состоял на учете Санитарного отдела Рабоче-крестьянской Красной армии. Судя по документам, гоночный «фиат» Бекелю не вернули. Вскоре он уехал в эмиграцию[23].

Октябрьский переворот, провозгласивший обобществление средств производства, ставил под сомнение любую частную собственность, а особенно «роскошь», причисляя к ней, по сути, все, что не имело прямого отношения к ежедневным насущным потребностям рядового гражданина. То есть: одежды (естественно, без излишеств), самой необходимой мебели, кухонной утвари и посуды. Автомобиль в этой идеологической и экономической конструкции занимал место рядом с предметами роскоши или (и!) средствами производства. А новой власти автомобили нужны были именно для государственного строительства и обороны.

Главный гараж страны – гараж Совнаркома (Совет народных комиссаров), ставший в январе 1921 года Гаражом особого назначения (ГОН), унаследовал автомобили и хозяйство гаража Временного правительства, который, в свою очередь, сформировали весной 1917-го из собственного гаража Его Императорского Величества. На момент отречения Николая II в этом гараже было четырнадцать автомобилей – в основном легковых и самых престижных марок. В том числе самые любимые императором машины французской марки «Делоне-Бельвиль» (Delaunay-Belleville), специально созданной для Николая модификации SMT (Sa Majeste le Tsar – Его Величество Царь) с разными – закрытыми и открытыми кузовами. Помимо легковых автомобилей, в царском гараже числились грузовики, автобус, гоночный автомобиль и даже походная кухня на шасси грузовика[24].

Большая часть этого хозяйства через Временное правительство и попала в гараж Совнаркома, подчиненный Автомобильному отделу ВЦИК (Всероссийский центральный исполнительный комитет). Машины были уже далеко не в идеальном состоянии, их ремонтировали как могли. Именно на этих, а также на конфискованных машинах возили руководителей Советской России сразу после переворота. Прикрепленных к тому или иному высшему руководителю – персональных, как стали говорить позже, – автомобилей еще не было. Ленина, Троцкого и других возили на той машине, которая в данный момент была исправна. Ленин часто ездил в огромном, с просторным закрытым кузовом «рено» модели 4 °CV (Renault 4 °CV). Некоторые историки считают, что именно на этом автомобиле вождь революции приехал 30 августа 1918 года на завод Михельсона в Москве, где после митинга в результате покушения получил тяжелые огнестрельные ранения. Существует, правда, версия, что в тот роковой день Ленина на завод привезли не на «рено», а на другом автомобиле. Но следственный эксперимент при расследовании покушения на вождя чекисты проводили именно с этой машиной, тщательно фиксируя процедуру на фото[25].

Льва Троцкого, тогда наркома по иностранным делам, а с осени 1918-го – председателя Революционного Военного Совета, возили на британском «роллс-ройсе» (Rolls-Royce 40/50НР). Чиновники рангами ниже, в том числе на периферии, командиры Красной армии получали конфискованные машины, большая часть которых были в весьма сомнительном техническом состоянии.

Но главным принципом нового государства в области автомобилизации стало отрицание личных автомобилей как таковых. О том, чтобы советский чиновник любого уровня стал владельцем собственной машины, не могло быть и речи. Высшие советские руководители в столице и начальники помельче на периферии фактически вообще не имели личной собственности, как и прочие советские граждане. Правда, с существенными оговорками. Вожди разных уровней жили в казенных – государственных – квартирах и на казенных дачах, обставленных казенной мебелью. Казенными часто были даже книги и посуда. Личной оставалась, по сути, лишь одежда, которую со временем стали шить в специальных, государственных, закрытых для остальных граждан ателье. Эта традиция показного аскетизма держалась в СССР долгие годы, фактически до исчезновения Союза, хотя со временем заметно трансформировалась. А пока даже (а скорее – тем более) жены и дети руководящих работников не могли владеть автомобилями. Дорогой мебелью и даже драгоценностями, которые быстро распробовали жены некоторых руководителей Советской России, правда, они владеть фактически могли. Ведь мебель и даже бриллиантовые серьги не мозолили глаза простым гражданам. Обладательницы этих серег и перстней не стояли в очередях в бедных магазинах и не бродили по базарам и толкучкам в поисках еды и элементарных одежды и обуви. Но возили жен высоких руководителей, как и их самих, лишь на служебных автомобилях. Со временем в ГОНе создали специальное подразделение для обслуживания семей.

Характерно, что первый советский легковой автомобиль, сделанный в 1922 году, подарили председателю ЦИК Михаилу Калинину именно как служебный, а не личный. Эта машина, по сути, тоже была имперским наследием. Автомобиль «Промбронь-С24/40» изготовили в Москве, в Филях, на Первом бронетанковом автозаводе (БТАЗ), созданном на базе части эвакуированного во время Первой мировой войны из Риги оборудования «Русско-Балтийского вагонного завода» – крупнейшего в дореволюционной России производителя автомобилей. Соответственно, и машина, которую принято считать первой советской, конструктивно представляла собой модернизированный «Руссо-Балт С 24/40». Но в советской историографии машины называли обычно БТАЗ-1 или даже «Промбронь-С», по имени объединения «Промбронь», куда входил тогда завод в Филях (ныне завод им. Хруничева).

Предельный износ автомобилей поставил перед правительством Советской России вопрос о закупке машин за границей. Для Гаража особого назначения приобретали самые престижные и дорогие модели. В 1920-х любимой маркой главного гаража страны стала британская Rolls-Royce. Ее машины славились тогда во всем мире не только техническим совершенством и комфортом, но и высокой надежностью. В 1926–1927 годах из Великобритании для главного гаража страны привезли четыре автомобиля модели 40/50 НР, известной также под именем Silver Ghost («Серебряный призрак»), в 1929-м – еще пять аналогичных машин. Закупали автомобили и в США. В 1928-м ГОН получил 15 американских «бьюиков» (Buick). Они были классом пониже «Роллс-Ройса», но не менее прочны и надежны. ГОН обслуживал не только высших руководителей страны, но и все больше разрастающуюся вокруг них армию чиновников более низких рангов[26]. Для иных советских и партийных учреждений закупали, как правило, именно американские автомобили, которые благодаря массовому, конвейерному производству были относительно дешевы, но крепки и надежны – в основном марок Ford, Buick, Chevrolet.

Сразу после Гражданской войны остро встал вопрос о налаживании производства отечественных автомобилей. Закупать за границей автомобили в массовых масштабах страна не могла. Кроме того, отношения со странами-производителями были напряженными. Завод АМО, основанный в 1916 году, частично построенный и укомплектованный импортным оборудованием еще в период Первой мировой войны, после революции национализированный, занимался ремонтом импортных автомобилей, в основном американских грузовиков White. Такие машины в относительно больших количествах закупали для российской армии во время войны. В 1924-м на АМО наладили производство грузовиков АМО-Ф-15 – копию итальянского Fiat 15 Ter. Именно эту модель до революции и планировали серийно выпускать в Москве и даже собрали небольшое количество машин из итальянских комплектующих. Понемногу производство автомобилей в 1920-х наладил и Ярославский государственный автозавод (ЯГАЗ). Но речь пока шла лишь о грузовиках, которые народному хозяйству и армии были куда важнее легковых машин.

Выпуск первого серийного советского легкового автомобиля НАМИ-1 начали лишь в 1928 году. Машину разработал московский институт НАМИ (Научный автомоторный институт, основанный в 1921 году на базе Научной автомобильной лаборатории (НАЛ). В 1931–1935 годах институт НАМИ назывался НАТИ – Научный автотракторный институт). В недолгой истории НАМИ-1 ярко проявилась разница подхода к легковому автомобилю в западноевропейских странах и в Советской России. За основу конструкции молодые инженеры недавно образованного НАМИ взяли чехословацкую машину «Татра-11» (Tatra). Она в числе других импортных автомобилей и мотоциклов участвовала в Первой всесоюзной автомобильной выставке и испытательном пробеге в 1925 году. Выставку и пробег организовали для оценки зарубежных конструкций именно на предмет выбора наиболее пригодных для эксплуатации в СССР. «Татра-11» была типичным представителем класса автомобилей, которые стали называть народными. Простая, недорогая чешская конструкция была рассчитана на небогатых покупателей. Советский НАМИ-1 по сравнению с чехословацким прототипом переработали, что было заметно, в частности, по подвескам и двигателю, но сохранили концепцию, заложенную чешскими инженерами.

В Союзе малолитражный автомобиль с мотором воздушного охлаждения и простейшим кузовом адресовали не частным лицам, а чиновникам, условно говоря, районного масштаба. О продаже НАМИ обычным гражданам речи не шло, тем более что и производство было мизерным. Плохо оснащенный московский завод «Спартак», бывшая картерная и кузовная мастерская П. П. Ильина, где собирали первые советские малолитражки, до 1930 года изготовил всего 369 машин. После этого производство прекратили. Качество изготовления НАМИ было посредственным. При всем искреннем энтузиазме многих, особенно молодых советских граждан и неподдельной радости любому достижению СССР, даже в журнале «За рулем» публиковали отзывы водителей малолитражек НАМИ-1, довольно резко критикующих подвески, тормоза, иные узлы и агрегаты этих машин[27].

Планируя массовую автомобилизацию страны в сотрудничестве с зарубежными компаниями (это был единственный способ в короткие сроки наладить массовый выпуск конструктивно и технологически отработанных моделей), во второй половине 1920-х подразумевали, опять же, поставку машин в народное хозяйство и армию, а отнюдь не продажу их гражданам.

Однако массовая автомобилизация предполагала и массовое автомобильное просвещение. В 1927 году в СССР создали общество «Автодор» – одну из многих общественных организаций, объединяющих граждан, которые искренне желали приобщиться к достижениям мировой и советской техники и науки. Целями «Автодора» стали не только подготовка шоферов, производственников и ремонтников для автомобильной отрасли, но и автомобильное просвещение самого широкого круга граждан. Потребность в этом была огромной. При всей ироничности романа И. Ильфа и Е. Петрова «Золотой теленок», простодушный энтузиазм провинциалов из космически далекой от автомобилизации российской глубинки описан в нем вполне реалистично. Кстати, именно местное отделение «Автодора», по сюжету «Золотого теленка», помогло экипажу «Антилопы-Гну» преодолеть нелегкий путь из Удоева в Черноморск: «Пока толпа, недвижимо расположившаяся вокруг кафедры, внимала словам командора, Козлевич развил обширную деятельность. Он наполнил бак бензином, который, как и говорил Остап, оказался высшей очистки, беззастенчиво захватил в запас три больших бидона горючего, переменил камеры и протекторы на всех четырех колесах, захватил помпу и даже домкрат. Этим он совершенно опустошил как базисный, так и операционный склады удоевского отделения Автодора»[28].

В первом, вышедшем в апреле 1928 года номере журнала «За рулем» автомобильный инженер и ученый, в будущем академик, а тогда профессор Евгений Чудаков в обширной статье о будущем автомобилизации СССР, в разделе под откровенным заголовком «Наша автомобильная отсталость», приводил данные, эту самую отсталость характеризующие. В огромном СССР в эксплуатации находилось тогда всего около 20 600 автомобилей. В Германии, очень тяжело переживающей последствия поражения в Первой мировой войне и платившей грабительские репарации, – 319 тысяч машин, во Франции – 891 тысяча, в Великобритании – больше миллиона, а в США – свыше 22 миллионов. Переводя эти данные на объективный и предельно понятный показатель: «количество жителей на один автомобиль», Чудаков сделал вывод, что в США на один автомобиль приходится пять жителей, а в СССР – семь тысяч. А ведь даже в совсем небогатой и неблагополучной тогда Германии на одну машину приходилось около двухсот граждан[29].

Тем поразительнее, насколько высоки были интерес к автомобилю у советского общества второй половины 1920-х и подлинный энтузиазм, с которым граждане относились к автомобилизации.

Доказательством этого интереса стали два автомобильных журнала: «Мотор» и «За рулем», которые начали издавать в 1920-х. Особенно популярным стал «За рулем». Его с 1928 года издавало «Журнально-газетное объединение» («Жургаз»), под патронажем которого печатали тогда множество изданий. В 1928 году тираж журнала «За рулем», выходящего два раза в месяц, был 25 тысяч экземпляров, а в 1930-м – уже 60 тысяч. Реальный же спрос на издание был еще выше.

Правда, журнал тогда не был автомобильным в современном понимании. Ведь никакого автомобильного рынка в стране не существовало. Конечно, «За рулем» подробно рассказывал обо всех советских новинках, публиковал просветительские статьи профессора Чудакова и других инженеров, знакомящих читателей с устройством автомобиля. Но журнал был тогда автодорожным в самом прямом смысле. В частности, «За рулем» советовал, как улучшить некий участок непролазной дороги между провинциальными городками или даже селами силами жителей этих городков или сел и с применением тех материалов, которые можно было добыть на месте, – песка, щебня, дерева[30]. Но еще удивительнее, что даже тогда, в 1920-х, «За рулем» старался хотя бы маленькими заметками знакомить советских граждан с достижениями американского и западноевропейского автопрома и даже рассказывать о заграничных автомобильных выставках. В общем, как ни странно, значительная часть советского общества 1920-х была готова к массовой автомобилизации. Конечно, лишь морально. Ни экономических, ни социальных предпосылок к появлению в СССР массовых личных машин пока не было. Тем не менее первые личные автомобили у советских граждан появились уже в 1920-х. Рассказанная в романе «Золотой теленок» история машины Адама Козлевича, которую он именовал «Лорен-Дитрих», а Остап Бендер окрестил «Антилопой-Гну», во многом реалистична: французская фирма Lorraine-Dietrich выпускала автомобили с 1895 по 1935 год, и есть свидетельства, что до революции машины этой марки встречались в России.

Ил. 1. Заправочная станция в Москве на улице Серафимовича. Первая половина 1930-х

Печально-ироничный эпизод встречи героев «Золотого теленка» – фанатика-автомобилиста Адама Козлевича и новоиспеченного советского подпольного миллионера Остапа Бендера – вполне достоверно отражает автомобильную жизнь СССР конца 1920-х годов.

В этом эпизоде чрезвычайно много примет времени. Например, уровень автомобильной просвещенности героев, а на самом деле – авторов. Названия иностранных автомобилей в 1920-х прочно вошли в лексикон всех мало-мальски интересующихся этой темой советских граждан. Причем Козлевич еще до этого монолога Бендера говорил, что ему нравится именно «изотта-фраскини» (Isotta Fraschini). Эта итальянская компания выпускала огромные и мощные машины, вошедшие в золотой фонд автомобильной истории, но в 1920-х, в годы расцвета фирмы, далеко не самые известные в широких кругах. Тем не менее сохранилось даже фото «изотты-фраскини» в Москве конца 1920-х. Вероятно, Ильф и Петров видели эту машину. А может быть, в столице было несколько таких. Судя по статусу этого автомобиля, на нем в СССР возили какого-нибудь партийно-государственного начальника.

Buick и Ford в те годы – одни из самых известных в СССР американских марок. Через несколько лет после встречи, описанной в «Золотом теленке», в 1933 году в Ленинграде на заводе «Красный Путиловец» (прежде – Путиловский, а в будущем – Кировский завод) попытались наладить производство первого советского представительского автомобиля «Ленинград-1» (в литературе его называли также Л-1, или просто «Красный Путиловец»). Машина была копией «Бьюика-32-90» 1932 года, и в советской прессе этого, в общем-то, не скрывали. А в речах на митингах, в газетах звучало иногда даже: «Даешь красный Бьюик!» Примерно так же в период строительства Нижегородского, а позднее – Горьковского автозавода, который должен был выпускать легковые и грузовые автомобили по лицензии компании Ford, говорили и писали о «советском форде».

Но главное в грустном диалоге героев «Золотого теленка» то, что Козлевич-то владеет личным автомобилем, а Великий комбинатор даже может купить ему другой, но только не новый. Во второй половине 1920-х владелец личного автомобиля в СССР – уже не преступник и даже не недорезанный буржуй. Автомобилями владели обычные советские граждане. Правда, таких автолюбителей было очень мало, а государство практически не обращало на них внимания. Даже «За рулем» не проявлял к автомобилистам-частникам практически никакого интереса. Журнал в те годы гораздо больше интересовали глобальные проблемы автомобилизации, пополнение и эксплуатация растущего после пуска завода в Нижнем Новгороде и глобальной реконструкции московского АМО, государственного парка автомобилей. Но именно машины из этого самого парка, сильно или предельно изношенные, попадали в качестве поощрения в руки первых советских частников – вероятно, по бросовым ценам, не исключено, что иногда бесплатно. Эти автомобили служили им десятилетиями, благодаря чему редчайшие экземпляры ранних советских и даже дореволюционных машин сохранились до наших дней.

В начале 1970-х в редакцию журнала «За рулем» пришло письмо от В. Е. Суслова, который сберег одну из всего 369 произведенных в Москве первых советских малолитражек НАМИ-1. Суслов владел машиной, выпущенной еще в 1930-м, с 1935 года, когда ее списали из некоего государственного учреждения. Ценой многочисленных ремонтов и переделок машина оставалась в рабочем состоянии много лет, пока возможностей поддерживать НАМИ на ходу у владельца уже совсем не осталось[32]. После реставрации в 1976 году этот автомобиль оказался в коллекции Политехнического музея.

Еще удивительнее история дореволюционного «Руссо-Балта К12/20», который тоже попал в Политехнический музей. Машина 1911 года выпуска находилась на государственной службе вплоть до 1929 года, а затем была куплена механиком по отопительным котлам А. А. Орловым из города Кимры. Позднее Орлов утверждал, что ездил на «Руссо-Балте» до 1942 года и поставил его «на прикол» лишь потому, что вовремя не слил из системы охлаждения воду, отчего мотор пришел в негодность[33]. Остается только удивляться, как древний, дореволюционный автомобиль, для которого давно не было никаких запчастей, ездил три десятилетия!

Такие машины, переходящие в частные руки еще на рубеже 1930-х, не были средством передвижения в прямом смысле. Скорее – предметом хобби, сложной технической игрушкой для больших мальчиков. Эти автомобили покупали люди, так или иначе связанные с техникой: шоферы, рабочие, инженеры. Только они, обладая техническими знаниями и обязательно умелыми руками, были способны поддерживать старые машины на ходу без официальной торговли запчастями – не говоря уж об отсутствии ремонтных мастерских, обслуживающих личные автомобили. В ход шло все, что можно было достать: от металлолома (металлическими профилями разных конфигураций усиливали, например, изношенные рамы и кузова) до деталей, агрегатов и узлов от автомобилей других марок, которые уже не могли ездить и становились, по терминологии нынешних реставраторов, донорами. Владельцы таких личных машин чаще всего жили в провинции, поскольку только там можно было иметь хоть какой-то частный гараж, на деле – превращенный в него сарай. Поддерживаемые умельцами на ходу автомобили постепенно теряли свою идентичность. Иногда машины с годами становились такими, что только большой специалист с первого взгляда мог определить, какая марка и модель лежала в основе причудливого сборного моторного экипажа лет двадцать – тридцать назад. Фактически эти машины превращались почти в самодельные.

Самодеятельное автомобилестроение в СССР тоже возникло в конце 1920-х – начале 1930-х годов. Постройке самодельных машин, в отличие от жизни и забот первых советских владельцев обычных личных автомобилей, иногда уделял внимание даже журнал «За рулем». И частников, и самодельщиков было очень мало, и их заботы и интересы были далеки от глобальных проблем, о которых говорили в прессе. Но работы самодельщиков были примерами народного творчества, а значит, символами энтузиазма масс. Тем более что первые самодельщики чаще всего были членами «Автодора», патронирующего журнал. В 1933 году опубликовали заметку о забавной машинке, получившей собственное имя «Окта». Ее построил некий Е. Киршевский – член «Автодора» из Новочеркасска[34]. Журнал назвал машину «опытной конструкцией», сделанной по принципу западных «сайклкаров». Этот класс автомобилей – cyclecar, названный так, поскольку машины представляли собой нечто среднее между автомобилем и мотоциклом, получил в Западной Европе распространение после Первой мировой войны, когда покупательная способность европейцев резко снизилась. К концу 1920 годов в Европе этот класс машин практически изжил себя. На смену «мотоавтомобилям» – «сайклкарам» пришли более практичные модели. В Союзе же были бы рады и такой машине, и не только самодеятельные конструкторы, но и иные советские граждане. Свою «Окту» Киршевский сделал одноместной и трехколесной, с одним колесом сзади и двумя спереди. Каркас кузова самодеятельный конструктор сварил из труб, а агрегаты и узлы взял от старого, изношенного британского мотоцикла БСА (BSA).

Примерно по такой же схеме делали и некоторые самоделки 1930-х. Например, «Михлеон», о котором «За рулем» писал в 1937 году. Эта машина, созданная Леонидом Николаевичем Михайловичем (слово «Михлеон» образовано из его имени, отчества и фамилии) из Куйбышева, тоже была трехколесной. Но, в отличие от «Окты» из Новочеркасска, одно колесо у «Михлеона» было спереди. Интересно, что помимо узлов от старого мотоцикла, Михайлович использовал и детали от списанного НАМИ-1[35]. Вероятно, эта машина уже была в таком состоянии, что годилась лишь как донор для оригинальной самоделки.

В 1928 году появился еще один способ стать владельцем автомобиля, причем нового, – лотерея «Автодора». Машину можно было выиграть, купив билет за 50 копеек. Тогда разыгрывали двадцать один американский «форд» модели А. Вскоре в Москве и Харькове стали собирать такие автомобили из американских машинокомплектов, а лицензию на их полноценное производство под именем ГАЗ-А купили для Нижегородского автозавода. Удивительно, что человек, выигравший автомобиль, мог получить вместо него трактор, который в деревне был, конечно, нужнее легковой машины[36], – хотя это шло вразрез с принципом обобществления средств производства. Но время еще не окончательно разметало осколки новой экономической политики. Совсем скоро объявления о выдаче тракторов вместо автомобилей, выигранных в лотерею «Автодора», из журнала исчезли.

Наконец, в 1920-х существовала и практика коллективного владения автомобилем членами ячейки «Автодора». Речь шла о подержанных, списанных из учреждений машинах. В ячейку «Автодора» при «Акционерном издательском обществе „Огонек“» уже в 1927 году вступил знаменитый поэт Владимир Маяковский. Внеся всего 10 рублей, он получил паевое свидетельство на «коллективное владение автомобилем „Руссо-Балт“»[37]. Очевидно, коллективная форма собственности подразумевала скорее просветительские цели, чем реальное использования автомобиля как транспортного средства. Тем более что речь шла о «Руссо-Балте», вероятно, еще дореволюционном, ремонтировать который можно было лишь очень умелыми руками и с помощью деталей от иных автомобилей. Но у Маяковского скоро появилась уже совсем другая машина, ставшая символом нового этапа советской автомобилизации.

В первом номере журнала «За рулем» 1929 года опубликовали стихотворение Владимира Маяковского «Ответ на будущие сплетни». А повод для сплетен появился, действительно, серьезный. Главный пролетарский поэт с его «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс» купил в личное пользование автомобиль. Еще и новый, да еще и в Париже. Но Маяковский, стараясь сохранять хладнокровие (что, правда, ему не очень удавалось, иначе не писал бы он этих строк) объяснял:

В финале стихотворения поэт еще раз отвечал сплетникам, которых действительно появилось немало:

Владимир Маяковский не был «автомобильным» человеком: никогда не сидел за рулем и не разбирался в устройстве машин. Но автомобиль всегда интересовал поэта как одно из достижений современной техники и одновременно как один из символов капиталистической жадности, погони за прибылью, а также потогонной системы конвейерного производства, которую стали называть фордизмом. На заводе Ford в 1913 году впервые заработал конвейер, обеспечивающий массовое производство, низкую себестоимость автомобилей и высокую прибыль производящей их фирме. В том числе и потому, что на конвейере машины собирали далеко не самые квалифицированные, а потому и не высокооплачиваемые рабочие.

В набросках киносценария, написанного Маяковским, предположительно, в 1922 году и озаглавленного «Бенц № 22. Эпопея в пятидесяти пробегах», изготовленный на современном западном (в данном случае немецком – фирмы Benz) заводе автомобиль переходит от одного жадного капиталиста к другому:

Однако вскоре Маяковский стал относиться к автомобилю совсем по-другому. Для поэта, как и для миллионов советских людей, автомобиль стал одним из символов прогресса и мощи зарождающейся советской промышленности, способной не хуже буржуазных индустрий выпускать сложные высокотехнологичные изделия. Разумеется, подразумевалось: не эксплуатируя, в отличие от капиталистов, рабочих.

Вступление в 1927 году в ячейку «Автодора» и в коллективное – на паях – владение «Руссо-Балтом» для поэта стали скорее символическим актом, желанием ощутить сопричастность ко всему новому, что происходило и появлялось в Советском Союзе. Маяковским двигал скорее интерес к достижениям бурно развивающейся техники, чем острое желание владеть автомобилем (тем более – коллективно, да еще и дряхлым дореволюционным «Руссо-Балтом»). Однако Маяковский вовсе не отрицал личного автомобиля как такового. В 1928 году в «За рулем» появилось стихотворение «Рассказ одного об одной мечте». И мечтой этой был автомобиль, на котором: «Утром – на фабрику, вечером – к знакомым. / Мимо пеших, конных мимо. / Езжу как будто замнаркома». Характерно, что именно как заместитель наркома. Только чиновник-то ездил на служебном автомобиле. Правда, заканчивал Маяковский некоторым принижением мечты, вполне в духе реализма предлагая решить прежде более земные и насущные задачи: «А пока мостовые починим хоть бы для удобства хождения пешего».

Тем не менее главный пролетарский поэт вполне допускал, что советский гражданин может желать иметь собственный автомобиль и ездить, «как замнаркома». Совсем недавно, по крайней мере до нэпа, о таком буржуазном излишестве у советского человека не могло, казалось, возникнуть и мысли.

Но за десятилетие после победы Октябрьской революции в стране многое изменилось. Военный коммунизм, как и идеи обобществления всего и вся, остался в прошлом. Нэп, правда, тоже был уже в стадии «угара», о чем напоминал Остап Бендер в «Золотом теленке». Но экономические послабления нэпа в определенной мере изменили и государственную политику в вопросе личной собственности граждан. Теперь советские люди, по крайней мере теоретически, могли приобрести не только еду, одежду и мебель, но даже автомобиль – и не только развалюху, отработавшую все свои сроки на госслужбе. Конечно, касалось это не всех граждан, а лишь «знатных», приближенных к государству, приносящих наибольшую пользу коммунистическому строительству.

Да и Запад, оставшись идеологическим противником, перестал быть откровенным врагом. СССР активно закупал западное оборудование, технологии, лицензии. В Европу и Америку ездило все больше советских людей: технических специалистов, инженеров, экономистов. Одновременно за границу стали выпускать и даже посылать деятелей советской культуры, которые должны были рекламировать советское искусство, а тем самым и советскую систему. Ведь еще одной важной идеологической задачей стало противостояние советских писателей и поэтов эмигрантскому искусству. В этой схеме главному пролетарскому поэту Владимиру Маяковскому отвели особую роль.

Специалист по жизни и быту Маяковского, сотрудник музея поэта в Москве Лариса Колесникова в своей книге «Другие лики Маяковского» писала, что об автомобиле Маяковский и Лиля Брик задумались после того, как в 1927 году в Пушкино, где Маяковский снимал дачу, на собственном «форде» приехал Лев Кулешов. Режиссер купил машину на гонорар за напечатанную в Америке книгу. Привез ли Кулешов машину из США или купил в СССР, из воспоминаний непонятно. Но главное: идея приобрести автомобиль захватила Лилю Брик, а затем и Маяковского. Кулешов снабдил их каталогами фирм Ford, Citroën, Renault. Из воспоминаний следует, что Лиля Брик разбиралась в автомобильных тонкостях явно лучше поэта. Именно она, выбирая машину, писала Маяковскому в Париж: «Посоветуйся со мной телеграфно, если это будет не Renault и не Buick». А 14 октября 1928 года Брик давала в письме Маяковскому уже очень подробные инструкции: «Про машину не забудь то-есть 1) предохранители спереди и сзади (бамперы. – С. К.), 2) добавочный прожектор сбоку, 3) электрическую пищалку для переднего стекла, 4) фонарик с надписью Stop, 5) обязательно стрелки электрические, показывающие куда поворачивает машина, 6) теплую попонку, чтобы не замерзала вода, 7) не забудь про чемодан и два добавочных колеса сзади. Про часы с недельным заводом. Цвет и форму (закрытую, открытую) на твой и Эличкин (сестры Брик Эльзы Триоле. – С. К.) вкус. Только, чтобы не была похожа на такси. Лучше Buick или Renault. Только не Amilcar! Завтра утром начинаю учиться управлять»[39].

Что касается пожелания Лили Брик, чтобы машина «не была похожа на такси», то она имела в виду первые такси советской Москвы – черные «рено», которые работали в столице с 1925 года. Французский «амилькар» – элегантный, спортивного стиля, открытый и очень низкий двухместный автомобиль, действительно, не очень подходил для эксплуатации в СССР. Правда, такие машины в 1920-х работали в Союзе в почтовой службе. И, видимо, поэтому были знакомы Брик. Но возможно, она знала, что именно в «амилькаре» совсем недавно, в сентябре 1927-го, погибла Айседора Дункан, прославленная танцовщица и бывшая жена Сергея Есенина. Из-за низких бортов машины ее шарф намотался на заднее колесо и задушил Айседору.

Лиля Брик получила водительское удостоверение 18 июня 1929 года. Ее считали первой в Москве женщиной-водителем. Справку о покупке автомобиля – компактного, с закрытым кузовом, серого с черной крышей и крыльями «Рено-6CV» (известен также как «Рено-NN»), приобретенного в Париже в ноябре 1928 года и уже доставленного в СССР, Маяковский получил 10 апреля 1929 года[40]. Двигатель автомобиля развивал 17 л. с. А говоря в стихах о шести «лошадихах», Маяковский имел в виду так называемую налоговую мощность – 6 л. с. (6CV). Такие обозначения, фиксирующие именно ту условную мощность, с которой владелец платил налог на машину, были распространены не только во Франции, но и в других европейских странах.

Оформить машину Маяковскому было не очень просто. Ведь не только купить автомобиль во Франции, но и легализовать его на родине знаменитый поэт мог лишь с санкции государственных структур высокого уровня. 26 сентября 1928 года поэт обратился в Наркомат внешней и внутренней торговли, где и получил разрешение купить во Франции автомобиль «без права перевода валюты и продажи в СССР». Разрешение было действительно лишь в течение трех месяцев со дня выдачи[41]. После прибытия «рено» в Союз Маяковский еще несколько месяцев проходил бюрократические процедуры для регистрации своей покупки.

Наконец он получил право пользоваться машиной. «Рено» поставили в превращенный в гараж сарай во дворе дома в Гендриковом переулке, где у супругов Бриков и Маяковского была четырехкомнатная квартира[42]. Такие гаражи, часто переделанные из каретных сараев, возведенных во дворах некоторых доходных домов на рубеже XIX – ХХ столетий, стали появляться еще в дореволюционной Москве начала XX века, когда некоторые обеспеченные квартиросъемщики обзавелись собственными автомобилями.

Маяковский не умел управлять автомобилем и даже не пытался научиться: он пользовался услугами профессиональных водителей. Так поступали многие деятели культуры на протяжении нескольких последующих десятилетий. Маяковский попеременно вызывал Василия Гамазина, в прошлом таксиста, или А. К. Афанасьева, «шофера-инструктора». А вот Лиля Брик, по свидетельству современников, научилась ездить довольно лихо. Позднее она писала: «Я, кажется, была единственной москвичкой за рулем, кроме меня управляла машиной только жена французского посла»[43]. Бензин для автомобиля Маяковскому продавали по счетам-фактурам «Московского управления нефтяного синдиката»[44]. Лиля Брик охотно позировала на фоне «рено» знаменитому художнику и фотографу Александру Родченко. Сохранились и фото, на которых Брик ловко заправляет автомобиль топливом.

Маяковский не случайно написал «Ответ на будущие сплетни». Приобретение автомобиля пролетарским поэтом вызвало кривотолки среди деятелей советской культуры. В книге Ларисы Колесниковой, со слов художника Николая Денисовского, описан эпизод встречи Владимира Маяковского и Демьяна Бедного, с которым у Маяковского были достаточно сложные отношения. Бедный, будучи тоже пролетарским поэтом и даже какое-то время конкурентом Маяковского, ехидно спросил: «Что, обуржуазился?» Маяковский парировал: «А что, на казенных ездить лучше?» Многие прекрасно знали, что Демьяну Бедному правительство предоставило «форд» и просторную квартиру в Кремле[45].

В отличие от Бедного, Маяковский купил автомобиль на свои деньги, а не получил машину от государства. Большую часть суммы поэт заработал, подписав договор на создание сценария для знаменитого французского режиссера Рене Клера.

Демьяна Бедного, кстати, вскоре выселили из кремлевской квартиры. Такое жилье теперь было положено только тем, кто имел прямое отношение к руководству страны. К тому же Сталин недолюбливал Бедного. На этой строгой, хотя не всегда понятной с точки зрения причинно-следственных связей зависимости от правительства и строился мощный и жесткий механизм взаимодействия граждан и советского государства. Первые автомобилисты-частники это хорошо знали.

Биограф Маяковского Лариса Колесникова приводит в своей книге цитаты из аудиозаписи ее беседы 1981 года со знаменитым в 1920-х поэтом Александром Жаровым об автомобильных делах советской культурной элиты: «Владимир Владимирович был первым, он раньше меня стал автомобилистом. Я тоже заядлый автомобилист, но я им стал в 1930 году… Он открыл дорогу писателям к автомобилю. По этой дороге первыми пошли по-моему Киршон, Афиногенов и я». Жаров рассказывал в интервью, что у него автомобиль появился, поскольку в конце 1920-х он «дружил с Валерианом Куйбышевым», который в те годы был председателем Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) и членом политбюро ВКП(б). Дружба поэта и одного из высших руководителей СССР основывалась на том, что Куйбышев писал стихи, а Жаров ему в этом помогал. В один из приездов Жарова на дачу Куйбышева в Красково член политбюро «заставил принять от него подарок Генри Форда – машину „форд“. У Куйбышева, рассказывал Жаров, был „бьюик“ (очевидно, служебный. – С. К.), и „форд“ для него, – подчеркивал Жаров, – был непрестижной машиной»[46].

В контексте истории автомобилизации СССР очень интересно и важно в этом рассказе Жарова 1981 года определение «непрестижный». Это термин нового советского языка второй половины 1970-х – начала 1980-х годов. Но из рассказа Жарова ясно: уже в 1930-х понятие престижа играло в автомобильной жизни Союза важную роль.

Именно благодаря богатому, с барского плеча, подарку высокого чиновника Александр Жаров в 1930 году и стал автомобилистом. А поскольку машину он тогда водить не умел, по указанию Куйбышева к нему прикрепили шофера из редакции «Известий», с которой поэт расплачивался стихами и публицистикой. Жаров вспоминал слова Куйбышева по поводу появления личных автомобилей: «Почему бы нам не сделать так, чтобы наши писатели были первыми в этом начинании, в отношении быта?» А вскоре, рассказывал Жаров, в одной из газет появилась заметка, в которой опубликовали восемнадцать фамилий первых советских автомобилистов, в том числе Маяковского[47]. Смысл публикации этого списка, очевидно, состоял в том, чтобы еще раз прославить знатных советских граждан, приносящих советской власти максимальную пользу; представить признанных поэтов и писателей неким идеалом, к которому должны стремиться все остальные граждане. Предполагалось, что правительство заметит каждого и оценит его вклад в строительство социализма.

Вероятно, «форд» Жарова стал если не первым, то одним из первых подарков такого рода. Традиция дарить автомобили за выдающиеся достижения в той или иной области существовала на протяжении всей сталинской эпохи. Историк автомобилизации Иван Баранцев опубликовал в журнале «Автопилот» ряд фотокопий архивных документов 1930-х, касающихся приобретения автомобилей советской элитой. Упомянуты в них и подарки от правительства знаменитостям[48].

В 1933 году, окончательно вернувшись из Западной Европы в СССР, Максим Горький поселился в Москве, в предоставленном ему правительством роскошном особняке на Малой Никитской (в 1948–1993 годах – улица Качалова). В 1900–1903 годах знаменитый архитектор Федор Шехтель построил этот дом в стиле модерн для Степана Рябушинского – члена обширной и богатейшей семьи промышленников и банкиров, одного их основателей автомобильного завода АМО. В комплекте к особняку Горький вскоре получил от государства большой, мощный и дорогой американский Lincoln КВ, который после смерти Горького оставался в семье несколько десятилетий. Марку Lincoln в 1930-х руководство СССР очень уважало. В 1934 году журнал «Мотор» писал, что «на территории СССР насчитывается 300 шт. „линкольнов“. 75 из них в „Интуристе“»[49]. Внушительные американские кабриолеты, работающие в «Интуристе», в 1930-х часто попадали на парадные фотографии центра Москвы и на кинопленку. На кабриолете марки Lincoln ездят герои картины 1939 года «Подкидыш» Татьяны Лукашевич. У Горького был автомобиль с закрытым кузовом.

Автомобиль ГАЗ-М1, громкую советскую новинку 1936 года, подарили Алексею Стаханову – шахтеру, в честь которого было названо движение ударников труда. К автомобилю прилагалась квартира в Москве – в знаменитом Доме на набережной. Постановлением Совнаркома в 1939 году лимузины ЗИС-101 получили в подарок авиаконструктор Александр Яковлев и летчик-испытатель Юлиан Пионтковский[50]. Через два месяца после успешных испытаний советской атомной бомбы специальное постановление правительства от 29 октября 1949 года предписывало выплатить научному руководителю проекта Игорю Курчатову премию в 500 тысяч рублей, передать ему в собственность «дом-особняк и дачу», а также ЗИС-110. Этот автомобиль, созданный для высшего руководства страны, официально частным лицам обычно не продавали[51].

Ил. 2. Автомобили ЗИС-101 и ГАЗ-М1 на стоянке перед московским Речным вокзалом. Вторая половина 1930-х

Владимир Маяковский был не единственным советским гражданином, который привез автомобиль из-за границы. Это явление не было массовым, но, видимо, заметным, поскольку в 1933-м правительство обнародовало «Порядок продажи автомобилей и мотоциклов, ввезенных из-за границы для личного пользования»[52]. В документе указывали на «грубые нарушения закона о продаже и покупке автоимущества, ввезенного из-за границы для личного пользования» и прописывали порядок ввоза и последующей продажи техники. Купить за границей и привезти в Союз мотоцикл мог только тот, кто проработал там не менее года и с разрешения торгового представителя СССР. А ввозить автомобиль, вне зависимости от срока работы за рубежом, «Порядок» запрещал. Правда, тут же в документе делали оговорку: Наркомат внешней торговли все-таки мог разрешить ввоз и последующую продажу иностранного автомобиля. Государство неустанно усиливало контроль за автомобилизацией. В начале 1930-х советский автопром начал серийное производство легковых автомобилей, но и их купить было совсем не просто.

Автомобильный историк Иван Баранцев в 2019 году опубликовал фотокопии заявлений видных представителей советской культуры с просьбами разрешить им приобрести автомобиль[53]. Этим вопросом ведал Экономический совет при Совете народных комиссаров, а писали заявления на имя Вячеслава Молотова, тогда председателя Совнаркома, или Анастаса Микояна, наркома внешней торговли. Аргументируя необходимость покупки машины, писатели, режиссеры и актеры чаще всего ссылались на сложности своей профессии. Актер и эстрадный певец Леонид Утесов в мае 1939 года изъяснялся в письме Микояну с просьбой разрешить ему купить ГАЗ-М1 просто и бесхитростно: «Зная хлопотность моей профессии, Вы поймете, что я вынужден обратиться к Вам». Характерно, что Микоян сам решения не принял, а советовался с Молотовым, который наложил резолюцию: «Надо дать за плату». В том же году знаменитый актер Михаил Жаров направил куда более креативное, артистичное, рукописное, а не напечатанное на машинке заявление сразу на имя Молотова. Жаров писал: «Моя работа в театре и особенно в кино заставляет меня усиленно пользоваться транспортом… Стоит мне войти в трамвай, автобус или встать в очередь на такси, как меня узнают и в зависимости от темперамента публики раздаются реплики: „А! Мин херц!“, „Цыпленок жареный!“, „От двух бортов!“, „Смотри Медведь!“ и т. д. что вызывает веселое оживление публики, а меня смущает». Так Жаров напомнил Молотову о своих самых популярных киноролях: в картине Владимира Петрова «Петр Первый» (1937), где Жаров играл Меншикова, в фильмах «Возвращение Максима» (1937) и «Выборгская сторона» (1938) режиссеров Григория Козинцева и Леонида Трауберга и в короткометражной ленте Исидора Анненского «Медведь» (1938).

У прославленного режиссера, автора эпохальной ленты «Броненосец „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна к 1939 году уже была машина ГАЗ-М1, которая, как писал в заявлении режиссер, «за время работы моей над фильмом „Александр Невский“ пришла в состояние достаточной непригодности». На письмо с просьбой Эйзенштейна разрешить купить новый автомобиль Вячеслав Молотов наложил краткую резолюцию: «За».

Автомобильная история звездной четы режиссера Григория Александрова и актрисы Любови Орловой, к 1939 году прославившихся картинами «Веселые ребята», «Цирк» и «Волга-Волга», эталонными лентами сталинского «большого стиля», свидетельствует, что даже приобретение подержанного автомобиля иногда могло состояться лишь с санкции правительства. В 1939-м Орлова и Александров попросили у Микояна разрешения приобрести у некоего Брауна подержанный «бьюик», мотивируя просьбу тем, что они живут в 30 километрах от Москвы на даче во Внукове. Очевидно, разрешение наркома в данном случае было нужно, поскольку сделка планировалась с иностранцем. Сделка состоялась. Но уже через год, в мае 1940-го, Орлова и Александров писали Микояну, что машина «в настоящее время пришла в ветхое состояние и не может обслуживать нашу бурную и интенсивную деятельность». Супруги просили разрешение приобрести автомобиль ГАЗ-11-40 – несерийный кабриолет, изготовленный всего в нескольких экземплярах. Александров и Орлова познакомились с ним на съемках фильма «Светлый путь» 1940 года. Именно в этом кабриолете главная героиня, простая девушка Таня, ставшая знатной ткачихой и получившая орден из рук Председателя Президиума Верховного Совета СССР Михаила Калинина, летит в финале картины над новой социалистической Москвой. Орловой и Александрову отказали – у Горьковского автозавода и правительства были другие виды на этот кабриолет. Все несерийные ГАЗ-11-40 переделали под полноприводные трансмиссии и передали высшим военачальникам, маршалам Советского Союза в качестве служебных машин.

В 1940 году с просьбой разрешить купить ГАЗ-М1 к Молотову обратился даже Михаил Громов – прославленный летчик и уже депутат Верховного Совета СССР. Он писал: «имеющаяся у меня импортная машина „Шевроле“ пришла в негодность».

В конце 1930-х ГАЗ-М1 официально стоил 9500 рублей[54]. Средняя зарплата работника сферы народного хозяйства составляла в 1940 году 339 рублей[55]. Но зарплаты и премии знаменитых ученых и важных инженеров, прославленных летчиков, гонорары самых известных актеров, режиссеров и писателей вполне позволяли купить автомобиль. Деятели культуры, названные писателем Юрием Олешей «инженерами человеческих душ», в этом смысле приравнивались к деятелям науки и техники и даже превосходили их по доходам и наградам, поскольку идеологическая отрасль считалась в СССР одной из самых важных, а работа в ней – чрезвычайно нужной и ответственной. Но вся государственная конструкция сталинского СССР была основана на полной зависимости граждан от государства, безотносительно их заслуг, рангов, званий и места в социальной иерархии. Эта зависимость даже была тем прочнее, чем заметнее был гражданин, чем выше он стоял на социальной лестнице. Логика действий власти, в том числе резолюции «за» или «против», далеко не всегда была понятна гражданину. Но, в соответствии с конструкцией сталинского государства, она и не должна была быть понятна, поскольку была выше и несравненно сложнее простых человеческих страстей и желаний. Как отмечал в своем дневнике писатель Михаил Пришвин, «сегодня человек положения с автомобилем, завтра положение изменилось и автомобиль отберут»[56].

Пришвин был заядлым автомобилистом. Впервые сев за руль в 61 год, сменив несколько автомобилей, писатель ездил на собственных машинах два десятилетия практически до самой кончины и оставил в дневниках немало интересных подробностей о советской автомобильной жизни 1930–1940-х годов – в том числе об общем принципе взаимодействия желающего купить автомобиль писателя и государства. «Машина, – размышлял Пришвин, – дана как демонстрация нашей властью, что, мол, у нас только и понимают, какое значение для государства имеет художественная литература»[57]. Сам Пришвин получил право купить за 5000 рублей ГАЗ-А еще в 1934 году, написав письмо Вячеславу Молотову. Написал, прекрасно понимая, что ни сроков рассмотрения прошения, ни тем более резолюции на заявлении предугадать невозможно. Получив разрешение на покупку всего через три дня, писатель с удивлением записал в дневнике: «С автомобилем вышло вроде счастливого случая на охоте»[58]. Писатель относился к машине почти как к живому существу, прозвал свой ГАЗ-А Машкой. Это имя в дневниках фигурирует чаще, чем официальное название автомобиля. Привычка одушевлять машину, давать ей имя существовала и позже в среде советских, наиболее увлеченных автолюбителей. Хотя, конечно, не только советских: вспомним Карла и Джузеппе из романов Эриха Марии Ремарка «Три товарища» и «Жизнь взаймы».

Желание приобрести автомобиль среди писателей, актеров и других представителей мира искусства стало некой модой, распространявшейся настолько быстро, что некоторые граждане шли на различные ухищрения, чтобы побыстрее обзавестись машиной. Например, искали приличные по состоянию подержанные машины, как Григорий Александров и Любовь Орлова. Историк Елена Твердюкова приводит в своем исследовании о личных автомобилях в СССР рассказ искусствоведа Михаила Германа, сына известного в 1930-х годах писателя Юрия Германа, о том, как отец купил с рук выигрышный лотерейный билет «Автодора». Очевидно, автомобиль обошелся Герману значительно дороже государственной стоимости[59].

Автомобиль в 1930-х действительно можно было выиграть в лотерею. Причем не только ГАЗ-М1, но и лимузин ЗИС-101 стоимостью 27 000 рублей – огромные для рядовых граждан деньги. Но получить выигранный автомобиль тоже было непросто: машин в стране не хватало. Кто-то ждал выигранную машину месяцами и даже писал жалобы в вышестоящие инстанции, иные брали выигрыш деньгами[60].

Еще в 1932 году Д. Гарри писал в журнале «За рулем»: «Появилось немало собственных машин. Владельцы получили эти машины в подарок от революции… Советская автомобильная промышленность напрягает сейчас все усилия, чтобы революция могла бы этих подарков делать как можно больше, чтобы в конечном итоге каждый трудящийся нашей страны мог при желании приобрести автомобиль»[61]. «Приобрести» и «получить в подарок» в данном случае звучало практически как синонимы. Во второй половине 1930-х государство по-прежнему дарило автомобили за особые заслуги, но основу личного, пока очень небольшого парка все-таки уже составляли купленные машины. Правда, и они, по сути, были подарками – ведь только правительство могло разрешить гражданину потратить на автомобиль честно заработанные деньги (как только оно и могло оценить, сколько стоит тот или иной произведенный гражданами продукт, в том числе книга или фильм).

В 1936 году А. Туманян писал в журнале «За рулем», что в Москве уже около 5000 шоферов-любителей[62]. Но личных автомобилей было гораздо меньше – примерно в десять раз[63]. Шоферами-любителями, очевидно, числили всех, кто имел соответствующее удостоверение, но не был профессиональным водителем и вовсе не обязательно владел автомобилем. Так, шофером-любителем является героиня картины Константина Юдина «Сердца четырех» 1941 года, математик Галина Мурашова в исполнении Валентины Серовой. Чтобы получить разрешение сесть за руль машины, принадлежащей воинской части, Мурашова показывает офицеру водительское удостоверение – явно любительское.

В общем, личных автомобилей в столице СССР, чье население превышало 3,5 миллиона человек, в конце 1930-х было очень мало. Поэтому их владельцы столкнулись с новыми для себя проблемами: купив вожделенный автомобиль, они задумывались, где его хранить, как обслуживать и ремонтировать. Инфраструктуры для личных автомобилей не было.

Автовладельцам помогала их известность. Простые граждане, в том числе связанные с автомобильной сферой, старались помочь знатным автолюбителям чем и как могли.

По сохранившимся свидетельствам, в городах личные автомобили часто хранили в гаражах государственных учреждений. В Горьком для личных автомобилей стахановцев автозавода выделили специальный гараж. Михаил Пришвин в 1937-м писал, что его автомобиль в Москве хранится в «гараже Военно-Охотничьего общества»[64]. А на даче под Загорском у писателя был собственный гараж – приспособленный под хранение автомобиля сарай. Пришвин не только сам управлял машиной, но и как мог старался познать хотя бы некоторые автомобильные премудрости. В дневнике 1935 года он достаточно подробно фиксировал пробеги своей машины и детали ее эксплуатации. Не без некоторой гордости Пришвин записал: «Первый раз самостоятельно (один) завел машину с горячей водой и горячим маслом»[65]. Процедура запуска двигателя, особенно зимой, в те годы требовала особых навыков и труда. Вместо воды, слитой накануне из системы охлаждения, чтобы не вывести из строя двигатель, утром надо было залить в машину подогретую, еще лучше – кипяток, то есть «разморозить». В сильные холода желательно было слить из мотора и масло и вернуть его в двигатель тоже разогретым. А для запуска мотора часто требовалось поработать пусковой рукояткой (по ироничной терминологии шоферов – «кривым стартером»), чтобы помочь маломощному электрическому стартеру и слабенькому, особенно зимой, аккумулятору. Не каждый автолюбитель, тем более совсем не молодой уже гуманитарий, был, как Пришвин, способен на такие подвиги.

Чтобы поддерживать свою Машку, она же ГАЗ-А, в рабочем состоянии, Пришвин наладил близкие, хорошие отношения с московским Вторым авторемонтным заводом (ВАРЗ), располагавшимся в Москве на Ордынке, и с Горьковским автозаводом. После очередного ремонта своего ГАЗ-А писатель удивительно подробно и вдумчиво для гуманитария описывал устройство спидометра: «…осмотрели мы гибкий вал и нашли, что квадратно обделанный кончик его свободно ходит в гнезде и не вращает спидометр»[66].

Но ведь для ремонта требовались еще и запчасти, а торговли ими в современном понимании не было. Даже журнал «За рулем», к середине 1930-х писавший в основном о достижениях советской индустрии и все меньше об автомобильных проблемах, зафиксировал в 1934-м: «По городу носятся люди в поисках той или ной запчасти»[67]. Из тона заметки следует, что проблема запасных частей актуальна даже для государственных автохозяйств. В этой цитате очень важен термин «достать». Просто заплатить и купить запасные части для автомобилей (как и многое другое в СССР) очень часто было невозможно. Требовались налаженные в соответствующих структурах связи или, как и с покупкой автомобиля, помощь высших инстанций. Это касалось даже покупки вполне элементарных, периодически изнашивающихся комплектующих, по терминологии автомобилистов – расходников.

В 1940 году маститый и знаменитый драматург Николай Погодин, автор хрестоматийных советских пьес «Аристократы», «Человек с ружьем» и «Кремлевские куранты», был вынужден написать в Экономсовет при Совнаркоме письмо с просьбой «разрешить мне отпуск четырех покрышек за наличный расчет… которые подходят к машине ЗИС». Дальше драматург уточнял: «Имеющиеся на машине покрышки пришли в такое состояние, что ездить стало рискованно. Пробовал вулканизировать, но из этого уже ничего не получается»[68]. Технологию вулканизации шин (она же в водительском фольклоре «наварка») – заводской ремонт привариванием к старой шине нового протектора – практиковали в СССР вплоть до 1980-х. Разумеется, не от хорошей жизни.

Главный автомобильный журнал страны «За рулем» в 1930-х по-прежнему почти не касался проблем немногочисленных автовладельцев. В 1933 году корреспондент журнала подробно описал первую в стране ОЭС – опытно-экспериментальную станцию по ремонту автомобилей, открытую в Георгиевском переулке в Москве. Характерно, что журнал назвал ее «первая в СССР дилеровоская (именно так! – С. К.) станция»[69]. Такая терминология, очевидно, была пережитком конца 1920-х – начала 1930-х годов, времени тесного экономического сотрудничества СССР и США. Вскоре подобные иностранные слова надолго исчезли из печати и устной речи. На новой станции впервые применили поточную систему ремонта автомобилей. Тоже, кстати, заокеанское изобретение – аналог производственного конвейера. Но здесь речь шла лишь об автомобилях государственных предприятий, с которыми ОЭС заключала договоры. То же касалось и новой станции обслуживания в Ленинграде, о которой писал журнал осенью 1938-го. Там могли ежедневно обслуживать 150 автомобилей, существовали комната отдыха для водителей и даже буфет[70]. Но, судя по контексту, станция ремонтировала казенные, а не частные машины. Впрочем, напомню: владельцы автомобилей были в той или иной мере известными и уважаемыми людьми и благодаря этому обслуживали и ремонтировали свои машины и на государственных предприятиях. Может быть, и не всегда, но, по крайней мере, чаще всего благодаря неформальным отношениям, а не договорам и нарядам-заказам в классическом понимании.

В своих дневниках Пришвин, уже наладивший хорошие отношения с Горьковским автозаводом, московским ВАРЗ и иными государственными структурами, записывал фамилии и даже краткие деловые характеристики людей, связанных с ремонтом автомобилей. Например, писатель упоминал некоего Горелова из Владимира – заведующего гаражами, который «может все достать по автомобилям»[71]. Опять же, достать, а не просто купить! Этот термин трансформировался с годами, но оставался чрезвычайно важным в повседневной жизни всех советских людей. А тех, о ком в связи с ремонтом своей Машки писал в дневниках Пришвин, позднее стали называть нужными людьми. Но пока, в 1936-м, государство вновь вмешалось в повседневную жизнь советских автолюбителей, причем теперь весьма необычным способом.

Осенью 1937 года журнал «За рулем» напоминал: «Ряд автохозяйств нарушил постановление правительства об отправке в провинцию машин ГАЗ-А и Форд (не-лимузины) и продолжает пользоваться этими машинами для разъездов по Москве. На основе приказа Народного Комиссара внутренних дел – генерала госбезопасности т. Ежова – Главным управлением рабоче-крестьянской милиции отдано распоряжение о полном прекращении движения по Москве машин ГАЗ-А и Форд (не-лимузинов)». Далее журнал подчеркивал: автомобили ГАЗ-А и «Форд-А» «независимо от того, какому ведомству или лицу они принадлежат» будут задерживать на улицах. Водителям грозил арест на срок от трех до пяти суток, пассажирам – штраф 100 рублей, а начальников гаражей, выпустивших такие машины на улицы, могли привлечь к уголовной ответственности. Сам автомобиль подлежал конфискации[72].

В середине мая 1936 года в Горьком начали серийное производство автомобилей ГАЗ-М1, позднее получивших народное прозвище «эмка». Вскоре вышло постановление Совнаркома о том, что с 15 июля 1937 года по Москве и с 1 марта 1938-го по Ленинграду на автомобилях ГАЗ-А и аналогичных «фордах» ездить запрещено. Исключение составляли автомобили с закрытыми кузовами, которые журнал «За рулем» называл лимузинами. Таких «фордов» в СССР было довольно много, но ГАЗ-А серийно делали только с брезентовой откидной крышей. Так что эти машины в столицах оказались вне закона.

ЦИК и Совет народных комиссаров, очевидно, руководствовались тем, что устаревшие автомобили портят парадный облик больших советских городов – в первую очередь столицы с ее новой помпезной архитектурой сталинского «большого стиля». В 1935-м как раз возвели его эталонные сооружения: огромную гостиницу «Москва» и гигантское монументальное здание Совета труда и обороны (позднее здание Госплана, а теперь Государственной думы), расширили улицу Горького (в прошлом и в будущем – Тверскую). На очереди был циклопический Дворец Советов. Устаревшие машины, по мнению руководства СССР, абсолютно не гармонировали с пафосом новой столичной эстетики.

Обмену подлежали как государственные автомобили, так и частные. Изъятые ГАЗ-А и «форды» с открытыми кузовами отправляли в провинцию, а их владельцы получали взамен и без доплаты ГАЗ-М1. Но новых машин катастрофически не хватало. В первый год производства ГАЗ-М1 выпустили всего около двух с половиной тысяч автомобилей – и почти половину отправили в столицу. Для Москвы этого было слишком мало. Предприятия и учреждения писали письма в Совнарком, жалуясь, что не могут получить новый автомобиль, а на старом ездить уже запрещено[73].

Частные владельцы ждали новых автомобилей еще дольше. Жертвой принудительного обмена стал и Михаил Пришвин. Формально ГАЗ-А писателя замене вообще не подлежал, поскольку был зарегистрирован не в Москве, а в области и имел желтые номерные знаки (в столице государственные номера были черными). Но у Пришвина была квартира и в Москве, куда он регулярно ездил, а постовые милиционеры останавливали все открытые ГАЗ-А. Пришвин написал письмо в секретариат Совнаркома с просьбой обменять свой автомобиль на ГАЗ-М1, тем более что его Машка прошла к 1937 году уже 25 тысяч километров, довольно много по тем временам. «Ездить в Москву и везде на машине старой конструкции мне просто неудобно», – резюмировал свою просьбу писатель[74]. Но «эмку» Пришвину пока не выделяли. Весной 1939 года писатель стал владельцем грузовика ГАЗ-АА, который за грузоподъемность в полторы тонны в СССР прозвали полуторкой. Уже сильно изношенную машину Пришвин купил в некоем издательстве, заинтересованном в сотрудничестве с ним[75]. Это едва ли не единственный случай в истории личных автомобилей в СССР. Грузовики, даже фургоны и пикапы на базе легковых машин, а также автобусы в Союзе частным лицам никогда не продавали, поскольку считали средствами производства, которые октябрьская революция обобществила. Из своего грузовика с деревянной будкой в кузове Пришвин, заядлый охотник и горячий любитель природы, сделал нечто типа кэмпера – дома на колесах, вероятно, тоже первого в СССР. Эту машину Пришвин прозвал Мазаем – в честь дедушки Мазая, героя стихотворения Николая Некрасова. ГАЗ-М1 писатель все-таки получил, но лишь 31 июля 1940 года. Вскоре выяснилось, что «эмка» была не новой, а отремонтированной – как писал Пришвин, «реставрированной»[76]. Но он был рад и этому автомобилю, хотя тот постоянно требовал запчастей и квалифицированного ремонта.

Ил. 3. Символы новой сталинской Москвы: автомобили ЗИС и не построенный дворец Советов. Журнал «За рулем», 1939

В заметке, опубликованной в «За рулем» летом 1937 года, прозвучало: «СССР становится страной массового автомобилизма»[77]. Это было преувеличением. Страна действительно совершила заметный рывок в автопроме и в автомобилизации, но в 1937-м в СССР выпустили всего чуть больше 180 тысяч автомобилей, из них 18 250 легковых[78]. Для сравнения: в том же году только компания «Опель» произвела более 108 тысяч легковых машин[79]. А ведь в Германии эта фирма была далеко не единственной.

Но разговоры о массовой автомобилизации и личных машинах во второй половине 1930-х звучали в прессе все чаще. Робкие высказывания на этот счет появились еще в начале 1930-х. В 1931 году молодой инженер Константин Шарапов, один из создателей первой советской малолитражки НАМИ-1, представляя новую машину НАТИ-2, написал, что она предназначена для «индивидуального и коллективного владения». И хотя «За рулем» оценил, что этот компактный и простой по конструкции автомобиль с мотором мощностью 22 л. с. может быть и «штабным»[80], его создатели в первую очередь адресовали машину именно частным владельцам. Для армии небольшой малолитражный автомобиль не подходил. Не случайно один из трех опытных образцов НАТИ-2 сделали с двухдверным, трехместным кузовом «родстер» (одно сиденье в багажнике – так называемое «тещино место»). Такая машина уж точно не была «штабной». Но НАТИ-2 не стал серийным. В начале 1930-х все силы бросили на строительство Нижегородского (Горьковского) завода, и идею производства малолитражки в Ижевске в руководстве СССР не поддержали. Однако робкие намеки на то, что в СССР можно бы производить и автомобиль для «водителя-непрофессионала», все же регулярно появлялись в прессе.

Подразумевалось, что автомобиль для частных владельцев должен быть небольшим, простым и главное – дешевым. Именно такие машины с двигателями мощностью 20–30 л. с. были популярны и в Западной Европе. Но чтобы автомобиль оказался дешевым, производство должно было быть хотя бы относительно массовым. А завода, способного начать выпуск малолитражек в солидных масштабах, в СССР не было. К середине 1930-х упоминания массового малолитражного автомобиля в прессе практически исчезли.

Принципиальный сдвиг произошел в 1938 году, когда «Правда» опубликовала статью инженера Георгия Зимелева – авторитетного специалиста по автомобилям. Он писал, что СССР нужен «малолитражный автомобиль для продажи в частную собственность»[81]. Подобная статья в «Правде», главной газете страны, органе ЦК ВКП(б), не могла бы появиться, если бы в руководстве отрасли и даже в Совнаркоме уже не готовили соответствующее решение. Идею производства малолитражного автомобиля Г. Зимелев вскоре развил в более обстоятельной, пространной статье в «За рулем», ссылаясь на публикацию в «Правде»[82].

Окончательное решение о подготовке производства малолитражки постановлением ЦК ВКП(б), Совнаркома и Народного комиссариата среднего машиностроения, которому тогда подчинялась автомобильная промышленность, приняли в январе 1939 года[83]. Для производства семейства автомобилей КИМ-10 планировали перестроить и переоборудовать московский завод имени КИМ (Коммунистический интернационал молодежи), который возвели в 1930-м для сборки автомобилей «Форд» из американских машинокомплектов. Во второй половине 1930-х предприятие стало филиалом Горьковского автозавода и собирало грузовики ГАЗ-АА и ГАЗ-ММ. В постановлении речь шла о производстве 50–60 тысяч малолитражных автомобилей в год, что для СССР было весьма амбициозной целью. Ведь в 1938 году самый крупный в стране производитель легковых автомобилей ГАЗ собрал всего 22 753 автомобиля[84].

Свидетельством того, что советское общество морально готово к массовой автомобилизации и ожидало своего, отечественного, «народного автомобиля» (именно так его иногда называли в советской прессе), стали публикации о перспективной малолитражке в самых разных изданиях. «Индивидуального владельца такой автомобиль более всего устраивает именно в силу своей экономичности и малых размеров», – писала в январе 1939-го газета «Московский транспортник»[85]. Заметку о желанном автомобиле опубликовала даже «Пионерская правда», подчеркнув, что «за рулем машины будет сидеть шофер-любитель, сам хозяин машины»[86].

Поздней осенью 1938 года «За рулем» опубликовал письма читателей в ответ на статью Георгия Зимелева «Нам нужен малолитражный автомобиль». «Я рядовой служащий, – писал в журнал Т. Бывалин, – давно жду такую машину… Разумеется, не я один имею необходимые средства, чтобы приобрести такой автомобиль»[87]. Правда, вряд ли рядовой служащий на самом деле мог так просто купить автомобиль, даже малолитражный. Тем более что упомянутая в газете «Московский транспортник» цена – 4500–5000 рублей – оказалась далека от реалий[88]. В 1941-м на машину установили временную цену: 7000 рублей. Для подавляющего большинства советских граждан огромная сумма.

Опытные образцы автомобиля КИМ-10, созданные в институте НАМИ на основе британской конструкции «Форд-Префект», несколько раз показывали в Кремле высшему руководству страны, как тогда было принято. На первых показах Сталин не присутствовал, но когда увидел наконец автомобиль, он ему не понравился. По воспоминаниям тогдашнего директора завода имени КИМ Алексея Кузнецова, автомобиль раскритиковал начальник охраны Сталина Николай Власик, сравнивая КИМ с собственным немецким седаном Opel Kadett. Кузнецов писал, что партию таких машин в 1939-м закупили для «раздачи Героям Советского Союза и иным знатным людям»[89]. В результате недовольства вождя наркома среднего машиностроения Ивана Лихачева сняли с поста. Но Лихачеву повезло: его лишь перевели директором на ЗИС, где он и работал прежде. Директора же завода имени КИМ Алексея Кузнецова посадили – и реабилитировали лишь в 1959 году.

Главная претензия к КИМ-10 заключалась в том, что он двухдверный. Новое постановление предписывало разработать четырехдверный кузов по образцу Opel Kadett. Такой автомобиль стали спешно проектировать в Горьком. Но поскольку для изготовления двухдверных кузовов уже закупили в США комплектующие, правительственным постановлением разрешили собрать пятьсот машин с закрытыми и открытыми двухдверными кузовами. Массовым, народным автомобилем советская малолитражка так и не стала.

Реальное серийное производство КИМ-10 начали в марте 1941 года. В продажу автомобили фактически не поступали. Тем не менее публикации в прессе сделали свое дело. С просьбой о приобретении автомобиля КИМ к Вячеславу Молотову в апреле 1941 года обратилась заслуженная артистка, солистка балета ленинградского Кировского театра Наталья Дудинская. Она просила «осуществить мою давнюю мечту», подчеркивая, что автомобиль для нее «не роскошь, а необходимость при большой затрате физических сил в моем искусстве»[90]. Разрешили ли Дудинской купить автомобиль, неизвестно. А вот Алексею Стаханову отказали официально. Он подал заявление 31 января 1941 года, когда серийных машин еще не было. Стаханов уже владел автомобилем – причем, по некоторым свидетельствам, уже даже не ГАЗ-М1, а представительским ЗИС-101. Тем не менее он рассчитывал на новую покупку[91]. КИМ-10 перед самой войной подарили главному в стране автомобильному инженеру-ученому, с 1939 года – академику Евгению Чудакову. Свой купленный недавно ГАЗ-11-73 – модернизированную версию «эмки» с более мощным шестицилиндровым двигателем – Чудаков в самом начале Великой Отечественной войны сдал в армию, а ездил на более экономичной малолитражке[92]. Производство КИМ-10 свернули в июле 1941 года, изготовив менее четырехсот машин. Работы по модернизированной версии малолитражки тоже, понятно, прекратили. Вскоре завод имени КИМ эвакуировали, потом на его месте создали предприятие для ремонта военной техники, поступающей в СССР по договору ленд-лиза, а уже после войны – Московский завод малолитражных автомобилей (МЗМА).

Судя по имеющимся источникам и воспоминаниям очевидцев, мобилизация автомобилей, в том числе и личных, в начале Великой Отечественной войны проходила со множеством исключений. Как всегда, они касались граждан, нужных государству, в той или иной мере приближенных к власти. А среди владельцев автомобилей, по крайней мере свежих и пригодных к военной службе, таковых было большинство.

Известный к началу войны 26-летний поэт, писатель и журналист Константин Симонов вспоминал в книге «Разные дни войны», что сам предложил отдать купленный перед войной «наполовину в долг» «форд» в редакцию «Известий». За это ему и другим корреспондентам выделили служебный пикап ГАЗ-4 (грузовая модификация ГАЗ-А), чтобы они могли ездить на фронт в Белоруссию[93]. Филолог Леонид Тимофеев записал в дневнике 25 июня 1941 года: «Шофер мой Поляков мобилизован. Машина без движения стоит в гараже». У Тимофеева, правда, были парализованы ноги, и вскоре он, видимо, нашел иного водителя, поскольку продолжал периодически пользоваться автомобилем[94].

Пришвин записал в дневнике в октябре 1941 года: «…артист Г. появился с женой: у него две машины, но нет шофера»[95]. Сам Пришвин осенью 1941 года передал свой ГАЗ-М1 директору Леспромхоза под Переславлем-Залесским И. К. Ноде. Директор убедил писателя, что иначе машину отберут. Числился автомобиль по-прежнему за Пришвиным, и Нода, в руках которого «эмка» стала ломаться особенно часто, требовал от писателя, чтобы он, «согласно договору», чинил автомобиль[96]. Но к весне 1942-го машина, правда, в малопригодном к работе состоянии, вернулась к писателю. Обслуживал и ремонтировал ее в основном приятель Пришвина Сергей Кононов. Помогали и налаженные еще до войны связи с московским Вторым авторемонтным заводом. Во время войны Пришвин периодически ездил на «эмке» в Москву и обратно. Обслуживать и ремонтировать автомобиль, доставать запчасти и шины и даже бензин в это время было очень сложно. Писатель упоминает в дневниковых записях 18 декабря 1944 года, что получил некие запчасти, а также лимиты на 150 литров бензина от Совнаркома[97]. В декабре 1945-го он фиксирует в дневнике, что подал заявление в Совнарком с «просьбой помочь мне в ремонте персональной машины М-1 или заменить мою машину другой, более хорошей». Пришвин, вновь проявляя недюжинную для гуманитария техническую смекалку, упоминает покрышки, поршни, подшипники[98]. Новая машина появилась у писателя не скоро.

За время от окончания Гражданской до начала Великой Отечественной войны подход к личному автомобилю в СССР радикально изменился. От полного отрицания личной машины как одного из наиболее чуждых социалистическому образу жизни, буржуазных предметов СССР пришел к официальному признанию того, что личный автомобиль не противоречит теории и практике победившего социализма. Но распределительная система обусловила специфическое, характерное именно для СССР отношение к личным автомобилям и их владельцам.

Личный автомобиль был по-прежнему очень далек от повседневной жизни миллионов советских граждан. Немногочисленные владельцы первых собственных автомобилей в сознании многих людей были жителями другого мира, в определенной мере – представителями иного класса (в бесклассовом, по коммунистической доктрине, обществе) и, что особенно важно, «начальством» или приближенными к «начальству».

Многие простые люди относились к привилегированным людям – писателям, актерам, режиссерам, ученым – с искренним уважением. Официальная пропаганда – пресса, литература и кино – активно культивировала уважение и преклонение перед знатными людьми. Но не обходилось и без зависти к новым советским богатым и неприязни к ним как представителям начальства.

Михаил Пришвин писал, как вскоре после покупки им своего первого автомобиля ГАЗ-А деревенские мальчишки регулярно «отвинчивали колпачок на вентиле на заднем колесе», то есть пытались выпустить воздух из шины. Пришвин пытался мирно разговаривать с мальчишками, а победил их тем, что стал регулярно катать деревенских пацанов в своей машине. Теперь при подъезде писателя мальчишки кричали: «Наша Машка приехала!» – и даже, как пишет Пришвин, «становились на дежурство», чтобы охранять машину[99].

Пришвин много размышлял о привилегированном положении деятелей советской культуры, об их отдаленности от реальной жизни народа, о котором они так много говорили и писали. Личный автомобиль в этих размышлениях занимал очень важное место. «Быть может, когда-то я и понимал человека „по себе“, но с тех пор, как у меня автомобиль, я не могу хорошо различать пешеходов: пешеход и пешеход: человек идет! Между ними (народ) и мной вырастает тупая стена, о которую разбивается всякое чувство»[100]. Впрочем, дело было не в автомобиле как таковом. Фальшивого хождения в народ и показного революционного аскетизма писатель тоже не принимал: «Автомобиль развивает снобизм. Но чувство ближнего, когда себе плохо, и по этому плохому находишь товарища и будто бы ему сочувствуешь, – тоже неверно. Так народники намотали на себя „мужика“. И вот почему марксисты подходили к пролетарию бесчувственно»[101].

Подобные философские размышления Пришвина были бесконечно далеки от массового советского сознания 1930-х. Именно эти годы сформировали в советском обществе специфическое отношение к личному автомобилю. Он оставался мерилом социального положения владельца, определяемого не профессией, не талантом и даже не доходами, а местом в партийно-государственной иерархии, нужностью власти и приближенностью к ней.

В 1947 году в СССР произошло поистине революционное событие, заметно повлиявшее на многие сферы жизни. Постановлением Совета министров от 16 мая 1947 года в Москве и Ленинграде была организована продажа автомобилей «Москвич» в «индивидуальном порядке»[102].

В самом конце 1946 года Московский завод малолитражных автомобилей выпустил установочную партию «москвичей», а в 1947-м начал серийное производство. Вслед за столицами автомобили начали продавать и в других крупных городах Союза. Правда, в 1947-м на всю страну продали всего 1350 автомобилей, а в 1948-м – 1403[103]. Но это тем не менее была настоящая революция. Впервые в истории СССР автомобиль можно было купить без прямого взаимодействия с государственной бюрократией, без написания заявлений, прошений на имена высоких правительственных чиновников и томительного ожидания ответа.

Столичные газеты в 1947 году сообщили о первых в Москве покупателях «москвичей». Среди них были члены-корреспонденты АН СССР В. Володин и А. Яковлев, академик Алексей Абрикосов, Герой Советского Союза, знаменитый полярник Эрнст Кренкель, писатели Леонид Соболев и Самуил Маршак, артист Иван Берсенев и оперная певица Вера Давыдова, вратарь футбольной команды «Торпедо» Анатолий Акимов[104]. Все они, как и автовладельцы 1930-х, были в той или иной мере известными, знатными людьми. В постановлении о начале продаж автомобилей гражданам говорилось, что в первую очередь машины должны приобретать передовики труда. Но на практике купить автомобиль отныне мог любой имеющий средства гражданин.

Ил. 4. Семейный «Москвич-400»

У подавляющего большинства советских граждан в первые послевоенные годы были куда более прозаичные заботы, чем покупка автомобиля. Люди думали об элементарной еде и одежде, обустройстве скромного, подорванного или разрушенного войной быта. Однако цена «Москвича-400» – 9000 рублей – на фоне официальных зарплат тех лет не выглядела очень уж высокой. По официальной статистике, средняя зарплата в СССР составляла 445 рублей, в промышленности – почти 500 рублей, в аппарате органов государственного управления – 504 рубля[105]. Купить автомобиль могли не только научно-технические сотрудники среднего и высшего звена – работники крупных промышленных предприятий и НИИ, но и, скажем, рабочие семьи, особенно если высококвалифицированным специалистом был не только глава семьи, но и его взрослые дети.

Ил. 5. В 1950-е автомобиль стал символом новых возможностей советских людей. «За рулем», 1957 год

Помимо «Москвичей-400», в продажу поступили автомобили ГАЗ-М20 «Победа». Из-за конструктивных недостатков серийный выпуск этих машин, начатый 21 июня 1946 года, осенью приостановили и возобновили лишь к началу 1949-го[106]. «Побед» продавали относительно немного: большинство машин поставляли в государственные учреждения и в службу такси. Тем не менее довольно скоро появились и личные «победы». Установленную тогда цену в 16 000 рублей не меняли вплоть до окончания производства этой модели в 1958 году.

В 1950 году в СССР появилась третья машина для продажи гражданам. 24 декабря газета «Московская правда» сообщила: «В большом потоке автомашин на магистралях столицы сейчас можно увидеть десятки новых легковых автомобилей, привлекающих взоры своим красивым внешним видом. На их радиаторе три буквы „ЗИМ“»[107]. Эти автомобили получили название по месту создания – Заводу имени Молотова, как официально назывался Горьковский автозавод до 1957 года. Большой, просторный, семиместный, представительский (выражаясь современным языком) автомобиль был оснащен мощным шестицилиндровым мотором, богато отделан и снаружи, и внутри. Он не выглядел бледно даже на фоне зарубежных одноклассников-ровесников. Но розничная цена ГАЗ-12 ЗИМ в 40 000 рублей для большинства советских граждан была огромной, с трудом поддающейся осмыслению.

Начало свободной продажи легковых автомобилей совсем скоро отразилось в советском кинематографе – впервые, видимо, в фильме «Кубанские казаки» Ивана Пырьева, вышедшем на экраны в 1950 году. На богатой, театрально-пестрой кубанской ярмарке, ошеломляющей зрителей изобилием овощей, фруктов, хомутов для лошадей и даже музыкальных инструментов, звучит объявление о продаже всем желающим автомобилей «Москвич». Один из этих «москвичей» появляется в финале картины на фоне бескрайних плодородных полей и главных героев – председателей передовых колхозов, орденоносцев Галины Ермолаевны и Гордея Гордеевича (актеры Марина Ладынина и Сергей Лукьянов).

Социальный состав первых советских владельцев личных автомобилей послевоенных лет представил в стихотворении «Смена» приближенный к власти поэт – один из авторов гимна СССР Сергей Михалков. Автомобильный «пейзаж» он написал даже в двух вариантах.

В начале 1950-х картина выглядела так:

В ЗИСе-110, в машине зеленой,Рядом с водителем – старый ученый.В ЗИМе – седой генерал-лейтенант,Рядом с шофером его адъютант.В желтой «Победе» – шахтер из Донбасса,Знатный забойщик высокого класса.В синей «Победе» – известный скрипач,И в «Москвиче» – врач[108].

В более поздних публикациях стихотворения социальный состав граждан, едущих в автомобилях в конце 1950-х, не изменился, зато парк советских машин обновился в духе времени:

В ЗИЛе-110, в машине зеленой,Рядом с водителем – старый ученый.В «Чайке» – седой генерал-лейтенант,Рядом с шофером его адъютант.В бежевой «Волге» – шахтер из Донбасса,Знатный забойщик высокого класса.В серой «Победе» – известный скрипач,И в «Москвиче» – врач[109].

Тут есть интересные исторические и социально-автомобильные детали. Правительственный лимузин ЗИС-110, выпуск которого начали в 1945-м, никогда не продавали и официально не переименовывали в ЗИЛ. Завод имени Сталина в 1956-м действительно стал Заводом имени Лихачева – многолетнего директора предприятия, но машина так и числилась ЗИСом. Михалков, переименовав ЗИС в ЗИЛ, вероятно, на всякий случай подчеркнул характерный для эпохи отказ от всего сталинского. Генерал-лейтенант пересел из седана ЗИМ, который можно было купить, в «чайку», которую не продавали. То есть, как и «старый ученый», он пользуется служебным автомобилем. Шахтер получил от поэта новую «волгу» – ГАЗ-М21. Владельцами первых поступивших в продажу автомобилей «Волга», действительно, стали и знатные шахтеры-ударники из Донбасса. Скрипач Михалкова «волгу» еще не купил, едет все в той же «победе». Как и врач – владелец «москвича». Хотя теоретически он мог ехать в машине новой модели «Москвич-402». Социальный состав владельцев автомобилей в 1950-х Михалков нарисовал достаточно реалистично.

Примерно такое же социально-автомобильное деление подметил Самуил Маршак. Но он сделал это куда саркастичнее и притом прошелся по писательскому цеху:

Писательский вес по машинамОни измеряли в беседе:Гений – на «ЗИЛе» длинном,Просто талант – на «Победе».А кто не сумел достичьВ искусстве особых успехов,Покупает машину «Москвич»Или ходит пешком. Как Чехов[110].

Здесь тоже фигурирует ЗИЛ, на котором даже самые маститые и признанные властью писатели не ездили. Вероятно, Маршак хотел усилить ироничный подтекст – или имел в виду как раз ЗИМ, который покупали самые известные представители советской культуры. ЗИМ, в частности, был у прославленного в 1950-х драматурга, главного автора московского театра «Современник» Виктора Розова, а в Ленинграде, например, у Натальи Дудинской – солистки балета Кировского театра. Именно эта актриса еще перед войной писала заявление в Совнарком с просьбой разрешить ей купить малолитражный КИМ-10. Тогда Дудинская, скорее всего, не получила машину, потому что КИМ-10 так и не начали продавать. Зато через десятилетие балерина смогла приобрести автомобиль более высокого класса.

ЗИМ в 1950-х очень любили показывать в художественных фильмах именно как символ успешности известных, маститых представителей науки и культуры. В фильме 1956 года «Обыкновенный человек», снятом режиссером Александром Столбовым по пьесе Леонида Леонова, престижным автомобилем владеет знаменитый, высокооплачиваемый оперный певец в исполнении Василия Меркурьева. По сюжету он – пижон и сибарит, слишком любит роскошь, поэтому и наполнил антиквариатом огромную квартиру и семикомнатную дачу. Но ведь все это богатство, как и ЗИМ, певец заработал честным оперным трудом. К роскошной по советским меркам недвижимости и шикарному автомобилю в картине прилагаются домработница и шофер, который везет певца и его гостей из городской квартиры на дачу.

В картине Леонида Лукова «Разные судьбы» на одном ЗИМе возят профессора (актер Марк Никельберг), на другом – известного, популярного композитора, которого сыграл Бруно Фрейндлих. Характерно, что все владельцы ЗИМов в этих фильмах пользуются услугами наемных шоферов. Как правило, так и было. Известный писатель и сценарист Юрий Нагибин, хотя и сам был заядлым автомобилистом, регулярно пользовался услугами наемных водителей, а в 1960 году в знаменитом «Дневнике» записал, что оплачивает услуги даже «двух шоферов»[111]. Вероятно, они работали посменно. А многие деятели науки и искусства, особенно солидного возраста, в котором обычно и покупали столь дорогой автомобиль, сами машиной вообще не управляли. Некоторые даже не пытались получить водительское удостоверение. Хотя пример Нагибина, который и пользовался услугами водителя, и сам управлял своей машиной, – далеко не единственный.

Интересную автомобильную историю своего отца – знаменитого актера театра и кино Игоря Ильинского, связанную с автомобилем ЗИМ, – рассказал в одном из интервью сын артиста Владимир Ильинский. Сначала у Игоря Ильинского был голубой «кадиллак», который актер «пригнал… из Прибалтики. Этим „кадиллаком“ организаторы гастролей рассчитались с ним за серию выступлений». Но «кадиллак» был уже совсем не новый, часто ломался, а найти для него запчасти было невозможно. Какое-то время Ильинский сам управлял автомобилем. Но после 50-летия, когда актер приобрел черный ЗИМ, за руль он уже не садился. В этом случае, правда, появилась объективная причина. Сын Ильинского рассказывал: «Поскольку у него уже в 1960 году были проблемы со зрением, возил его шофер»[112].

Следующей за ГАЗ-12 ЗИМ в советской автомобильной иерархии 1950-х стояла «Победа» ГАЗ-М20, которая стоила в два с лишним раза дешевле, но тоже была доступна лишь очень высокооплачиваемым специалистам. В кинокартине «Разные судьбы» «победой» владеет начальник передового цеха и член парткома крупного металлургического завода. Правда, по сюжету его цех мог бы работать еще лучше, а план перевыполняет, лишь когда этого хочет сам начальник. И именно ради получения очередной премии (для покупки «победы»!) план перевыполнили на три процента. Об этом с иронией говорит в фильме пожилой рабочий – правдолюб, тоже член парткома. Не только начальник крупного цеха, но и знатный сталевар и шахтер вполне могли в 1950-х стать владельцами «победы». Впрочем, как и во все времена, финансовые возможности любой советской семьи сильно зависели от ее состава: соотношения работающих и иждивенцев. Поэтому заработок одного из членов конкретной семьи сам по себе не свидетельствовал о ее общем благосостоянии.

Первые автомобильные магазины в 1947-м открыли, напомню, именно в столицах. Но постановлениями от 2 сентября 1947 и 12 февраля 1948 года в стране надлежало открыть еще восемь магазинов по продаже автомобилей. В них планировали торговать не только машинами, но и мотоциклами, велосипедами и сопутствующими товарами[113]. В провинции, по воспоминаниям современников, автомобилями торговали прямо на открытых площадках, обычно неподалеку от товарных станций. Так что эпизод из «Кубанских казаков» с продажей «москвичей» на сельскохозяйственной ярмарке в этом смысле вполне достоверен. В 1970-х даже в столице оплаченные автомобили покупатели получали именно на открытых, совсем «нецивилизованных» площадках, обычно тоже вблизи железнодорожных товарных станций. К началу 1950-х автомобильные магазины, помимо Москвы и Ленинграда, существовали в Киеве, Тбилиси, Свердловске, Риге, Новосибирске и в нескольких других крупных городах.

Но автомобильная идиллия длилась недолго. Всего через несколько лет после начала продаж гражданам легковых автомобилей они стали дефицитом. Рекламные плакаты организации под названием «Глававтотракторсбыт», призывающие покупать «победы» и «москвичи» в «специализированных магазинах Министерства автомобильной и тракторной промышленности СССР», потеряли смысл. Впредь внутренняя реклама автомобилей, как и других товаров, в СССР, по сути, была не нужна. В малораспространенном журнале «Новые товары», издаваемом «Госторгиздатом», а потом издательством «Экономика» в 1950–1990-х годах, иногда появлялись автомобильные товары, например составы для обработки и защиты кузова, но о самих автомобилях не писали. Красочные рекламные плакаты, настенные и карманные календари печатали лишь для всесоюзных обществ «Внешпосылторга», ведавшего магазинами «Березка» и «Автоэкспорт», продающего технику за рубежом, то есть – для иностранцев. Рекламировать автомобили советским людям, стоящим за ними в очереди годами, необходимости не было.

В обстоятельной работе «Личный автомобиль как предмет потребления в СССР. 1930-е – 1960-е гг.» Елена Твердюкова приводит архивные данные: «Например, в Московском спецмагазине в списке желающих приобрести автомашину „Победа“ на 15 мая 1954 г. значилось 13 тыс. человек, в среднем же продавалось не более 625 машин в месяц. Количество записавшихся в очередь на покупку машин „Победа“ и „Москвич“ в Ленинграде составляло 22 тыс. человек, в Ростове-на-Дону – 4100, в Тбилиси – 2800, в Киеве и Риге – примерно по 2 тыс. человек, в Ереване – 1200 человек»[114].

Михаил Пришвин, после войны, в 1947-м, купивший «москвич», мечтал о «победе». Поначалу он планировал получить ее за не проданный при покупке «Москвича» свой довоенный ГАЗ-М1. В дневнике Пришвин записал: «Завтра в Министерство за „Москвичом“. После ремонта М-1 запрятать ее в Дунино. „Москвич“ поставить в Москве и ждать, когда за М-1 дадут „Победу“»[115]. Очевидно, писатель рассчитывал, что по аналогии с обязательной, принудительной заменой всех московских ГАЗ-А на ГАЗ-М1, которую в Москве и Ленинграде провели в 1937–1938 годах, правительство даст команду менять «эмки» на «победы». Но феноменальная акция обмена старых машин на новые не повторилась. А для покупки ГАЗ-М20 Пришвину вновь пришлось, как и до войны, обращаться с прошением к государственной бюрократии. Только теперь – из-за длиннющих очередей. В дневнике 1953 года писатель записал: «Ляля (Валерия Дмитриевна, последняя жена писателя. – С. К.) приехала из Москвы, была у министра, и он „Победу“ купить разрешил (а очередь на 1,5 года)»[116]. И вскоре – свершилось: «Поздно вечером Ляля приехала на новой машине – „Победе“»[117]. Правда, сам 80-летний и уже тяжелобольной Пришвин за рулем «победы» не ездил.

А 21 июня 1952 года с просьбой посодействовать в покупке «победы» в секретариат заместителя председателя Совнаркома – Совета министров СССР Лазаря Кагановича обратился Корней Чуковский[118]. Вновь, как и в 1930-х, деятели науки и культуры были вынуждены писать в высокие инстанции. Уже не для того, чтобы получить право купить автомобиль, а чтобы приобрести его в обход все удлиняющихся очередей. Самих по себе денег в советских экономических реалиях было недостаточно. Словосочетание «купить без очереди» и близкий к нему термин «достать» сопутствовали гражданам, в том числе и в особенности – автолюбителям, на протяжении всех последующих советских десятилетий.

Послевоенный автомобильный пейзаж СССР во многом напоминал 1990-е годы, когда в страну хлынул поток самых разных иностранных автомобилей, как правило, подержанных. На фотографиях Москвы и других крупных городов СССР конца 1940-х, в документальных и художественных кинофильмах иностранные автомобили составляют значительную часть уличного потока. Например, в картине Григория Александрова «Весна» (1947) или в фильме Владимира Немоляева «Счастливый рейс» (1949, название стереоверсии – «Машина 22–12»). Известный в СССР автомобильный историк Лев Шугуров, после войны – фанатично влюбленный в автомобили подросток, вспоминал, что, по его ощущениям, едва ли не треть автомобилей на улицах столицы были иностранными, а мальчишки зарисовывали в тетрадки диковинные эмблемы невиданных прежде машин.

Ил. 6. В московском дворе – довоенный «мерседес-бенц», служащий обычным семейным автомобилем. Середина 1970-х

Среди них было немало американских, поставлявшихся в СССР в 1930-х и 1940-х для обслуживания государственных учреждений. Еще больше – трофейных, в основном немецких, но и производства других стран: оккупированных Чехословакии и Австрии, а также машин, завезенных в Германию еще до войны. Важное доказательство большой распространенности немецких автомобилей в послевоенном СССР – книга инженера Юрия Хальфана «Описание конструкций автомобилей иностранных марок», изданная в 1948 году тиражом в 15 000 экземпляров. Это издание стало настольным для трех поколений владельцев и просто любителей подобной техники. В названии книги не фигурировали прилагательные «немецкие» или «трофейные», но в обстоятельном издании с фото, чертежами, схемами автор приводил очень подробные технические характеристики и описывал особенности конструкций именно немецких автомобилей самых популярных в СССР тогда марок и моделей. До 1990-х в СССР больше не выходило столь детальных изданий о западных автомобилях, да еще и произведенных не в социалистических странах.

Количество ввезенных в те годы в Союз трофейных машин достоверно подсчитать невозможно, поскольку они попадали в страну разными и далеко не всегда официальными путями.

На трофейных машинах, захваченных на территории Германии и освобожденных от немецкой оккупации стран, возили высоких советских военачальников. Некоторые из этих автомобилей позднее привезли в Союз, они фактически становились собственностью высших офицеров, даже если какое-то время числились служебными. Со временем многие машины и официально становились личными. Несколько таких историй подробно описал в книге «Стальной призрак Кенигсберга» любитель ретроавтомобилей и краевед Юрий Грозмани[119].

Право собственности на трофейные машины официально оформляли еще в Германии – в частности, на основании Постановления Государственного комитета обороны № 9036 от 9 июня 1945 года «О выдаче офицерам и генералам трофейного имущества» и Постановления Военного Совета Группы советских оккупационных войск в Германии № 0101 от 13 июня 1945 года «О выдаче генералам и офицерам трофейного имущества». Постановление № 0101 предписывало: «Выдать всем генералам в собственность, безвозмездно, из числа трофейных по одной легковой машине»[120].

На практике все было сложнее. Автомобили получали далеко не только генералы. Марк Григорьевич Тилевич, много лет работавший заместителем главного редактора журнала «За рулем» и ставший его главным идеологом, а весной 1945-го освобожденный из концлагеря Заксенхаузен, служил в звании сержанта в Берлине и оформлял документы на трофейные машины. В 2016-м Тилевич рассказывал, что имел право оформить автомобиль только офицерам со званием не ниже полковника. Происходило это так: «Комната, где я работал, оформляя машины, была расположена в доме на Унтер-ден-Линден, в каком-то отеле на самом верхнем этаже. Входили туда не с главного входа, а через черную лестницу. Когда я приходил утром на работу, эта лестница уже была заполнена до самого верха. Полковники присылали своих адъютантов, а когда подходила очередь, подъезжали сами. Я должен был проверять многочисленные документы, свидетельствующие, что машина куплена, все ее данные. Главное условие – „честный парень“ – я нарушил лишь один раз. Чего мне там только не предлагали! Я мог приехать домой в Москву не с одним костюмом и двумя платьями для будущей жены, а буквально озолоченным! Но все знали, что ко мне нечего соваться. Но один раз я все-таки уступил. Ко мне пришел начальник военного госпиталя, медик, подполковник. Он мне очень понравился. При этом он мне ничего не сулил, просто сказал, как это ему нужно. И я ему оформил машину. Вечером, когда я выходил из здания, в нем уже никого не было. Смотрю: у подъезда стоит хорошая машина. Тут же открывается дверь, и ко мне бежит этот подполковник: „Поедем, поужинаем!“ Я говорю: „Нет, я устал!“ А он: „Да мы тебя отвезем!“ Мне навсегда запомнилось то, что я увидел за этим столом! Я никогда в жизни не то что не пробовал такого, а – не видел. Я даже не мог понять: где в то время доставали все эти яства»[121]. В общем, из любых правил, даже сформированных самыми высокими постановлениями, бывали исключения.

Часть трофейных автомобилей, причем самых дорогих, мощных и престижных, попадала в привилегированные ведомственные гаражи, из которых уже в СССР их продавали «своим». Рэм Всеволодович Меркулов рассказывал в 2001 году, как приобрел практически новую чехословацкую «Татру-87» из гаража Наркомата государственной безопасности, который в 1945-м возглавлял его отец Всеволод Меркулов. «Татра», которую выбрал Рэм Меркулов, стояла, по его воспоминаниям, в ведомственном гараже в одном ряду с несколькими самыми престижными и роскошными автомобилями немецких марок. Несмотря на то что автомобиль достался новому владельцу по блату, деньги в кассу Меркулов уплатил и покупка была оформлена официально[122].

Немало трофейных машин, часто высококлассных и дорогих, а иногда и очень редких, сделанных в 1930-х по индивидуальным заказам, оказались в руках представителей советской художественной элиты. Четыре автомобиля было у знаменитой певицы Лидии Руслановой и ее мужа генерала Владимира Крюкова. Так называемое «трофейное дело» конца 1940-х против высоких военачальников было основано именно на обвинениях в незаконном приобретении большого количества трофейного имущества. На допросе 1948 года генерал Крюков показал: «Разъезжая с Руслановой по городам Германии, мы скупали за бесценок дорогостоящие меха, отрезы и другие ценные вещи, так как у нас было много денег. Из Германии привезли 4 автомашины»[123]. Деньги Руслановой были заработаны честно, это были гонорары за концерты, поэтому трофеи здесь были лишь поводом для репрессий.

В одном из интервью о своих послевоенных автомобилях охотно рассказывал знаменитый советский композитор, автор множества популярных песен и музыки для кинофильмов Никита Богословский: «Я купил тогда „Штейер“ (Steyr – автомобиль известной в те годы австрийской марки. – С. К.) – маленький, пузатенький – точно такой, как был у меня до войны. На том, предвоенном, я выехал в первый и последний раз 20 июня 1941 года… После „штейеров“ – „Опель-Олимпия“. Потом „Мерседес“. Забавно: лишь на второй год я случайно узнал, что у него есть четвертая передача… В конце 50-х купил ЗИМ, который по тем временам был очень хорош…»[124].

Сохранилось фото Алексея Микояна, летчика, участника Великой Отечественной войны и сына Анастаса Микояна (после войны министра внешней торговли СССР), с принадлежащим Алексею уникальным спортивным BMW 328. Этот автомобиль был одним из всего трех, сделанных в 1940 году специально для престижных гонок «Милле Милья» в Италии. Представители советской элиты в первые послевоенные годы охотно фотографировались с трофейными автомобилями. Известно фото, на котором писатель Константин Симонов и редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг позируют на фоне «вандерера» (Wanderer). На другом известном снимке актриса Валентина Серова сидит в спортивном «опеле» с редким заказным кузовом.

Трофейные автомобили, завезенные в Союз централизованно, официально продавали и обычным гражданам, однако по письмам предприятий, на которых они работали, или, как и до войны, по заявлениям на имя Вячеслава Молотова. Так, по рассказам композитора Никиты Богословского, он и купил свой первый послевоенный автомобиль[125].

Наконец, немало машин, оказавшихся на территории Союза во время войны, просто были брошены оккупантами. Именно поэтому особенно много трофеев ездило после Великой Отечественной именно по дорогам Белорусской ССР, Украинской ССР и балтийских республик. Правда, у владельцев нередко возникали проблемы с легализацией таких машин.

В статье об автомобилизации СССР историк Елена Твердюкова, основываясь на архивных материалах, пишет: «С окончанием войны, согласно сообщению первого заместителя наркома внутренних дел СССР С. Н. Круглова, участились случаи обращения в органы ГАИ должностных и частных лиц с ходатайствами о регистрации автомобилей и мотоциклов, источник приобретения которых они не могли документально подтвердить. Это касалось, прежде всего, районов, освобожденных от немецкой оккупации, где случаи присвоения трофейных автотранспортных средств происходили особенно часто. С. Н. Круглов указывал, что отказ в государственной регистрации совершенно не решал проблему пресечения злоупотребления, поскольку в этом случае автомобиль или мотоцикл оставался у непризнанного владельца, он мог его беспрепятственно хранить, использовать, менять, продавать. Поэтому НКВД СССР считал необходимым предоставить органам Госавтоинспекции право изъятия таких автотранспортных средств в административном порядке… 26 апреля 1945 г. Совнарком СССР постановил предоставить органам Государственной автомобильной инспекции Главного управления милиции НКВД СССР соответствующее право в отношении тех автомобилей и мотоциклов, владельцы которых не могли документально подтвердить законность их приобретения»[126].

Однако строгость постановлений всех уровней смягчалась неформальными человеческими отношениями между владельцами автомобилей, полученными, с точки зрения центральной власти, незаконным путем, и представителями местной власти. В фольклоре автолюбителей – владельцев трофейных автомобилей было немало таких историй. Так, покупая в 1998 году редкий, выпущенный в 1942 году немецкий «Фольксваген-жук» (Volkswagen Kaefer), один из сотрудников журнала «За рулем» в качестве бесплатного приложения (так сказать, бонуса) получил вполне достоверную историю о том, как первый владелец машины после освобождения Ленинградской области обнаружил на своем участке два брошенных одинаковых немецких автомобиля. Одну машину гражданин легализовал, а вторую разобрал на запчасти, которые спрятал в сарай. Этот богатый запас деталей позволил ему много лет эксплуатировать трофейный автомобиль[127].

Ил. 7. Много повидавший, но еще ездящий BMW-321. Середина 1970-х

Владельцы трофейных машин окунулись в незнакомый советским гражданам автомобильный мир. Для многих людей эти машины были первыми в жизни. Но даже те, кто имел автомобильный опыт, столкнулись с абсолютно другим уровнем инженерии и комфорта. Среди трофейных машин было немало конструктивно экзотических, не известных в СССР. Например, машины с передним приводом, как «адлер» (Adler), некоторые «ауди» (Audi), ДКВ (DKW). Остряки расшифровывали ДКВ (первоначально Dampf-Kraft-Wagen – паровой автомобиль) как «дурак, кто выдумал». Он имел необычный передний привод; двухтактный, как у мотоциклов, сильно дымящий мотор; наконец, забавный рычаг переключения передач, торчащий из панели приборов. Тем не менее и эти компактные машины заботливым владельцам служили десятилетиями. В послевоенном Ленинграде ДКВ некоторое время даже работали в такси, к чему были совершенно не приспособлены.

Немецкие автомобили более высокого класса тем более поражали советских автолюбителей мощностью, динамикой и комфортом, «хитрыми» устройствами, например коробками передач с повышающей передачей, системами централизованной смазки шасси, независимыми подвесками колес. В некоторых немецких автомобилях были противоугонные запоры на рулевых колонках (невиданная для советских машин тех лет опция, появившаяся на наших моделях в 1960-х), часы, а в моделях высокого класса – мощные, эффективные отопители салонов и даже радиоприемники.

Те, кто ездил после войны на таких автомобилях, вспоминали их десятилетиями. Николай Молоков, который, будучи молодым военнообязанным шофером, возил на огромном кабриолете «майбах» (Maybach) генерала Ивана Рослого, через много лет вспоминал: «„Майбах“ изменил мою жизнь. Не знаю, может, машина, созданная для королей, президентов и министров, обладает каким-то магическим действием и способна влиять на судьбу людей. Может, она наделена каким-то необыкновенным даром делать людей счастливыми»[128]. Молоков вспоминал, что, помимо «майбаха», у генерала Рослого был служебный американский «виллис» (Willys) и собственная чехословацкая «татра».

Немецкие «майбахи» в 1920–1930-х годах были одними из самых дорогих и престижных автомобилей в мире. Завод в городе Фридрихсхафен делал укомплектованные агрегатами шасси, а роскошные, тщательно отделанные кузова по заказам строили специализированные фирмы. Машины создавали в очень небольших количествах: за два десятилетия изготовили около 1200 автомобилей. И немало из них оказались после Великой Отечественной войны именно в СССР.

Калининградец Иван Доровских возил на лимузине «майбах» генерала Павла Батова. Позднее генерал продал автомобиль Ивану Доровских. Так поступали многие военачальники: к началу 1950-х генералы и высокопоставленные чиновники стали избавляться от импортных (трофейных) автомобилей, ездить на которых им стало в известной мере неприлично.

Владимир Носаков – инженер, позднее главный конструктор по легковым автомобилям завода ГАЗ, а после войны – подросток, сын высокопоставленного офицера, служившего в Томске, вспоминал в своей автобиографической книге, как отцу прислали из Москвы роскошный немецкий «хорьх» (Horch) и почти одновременно американский «шевроле». Отец, рассказывал Носаков, поразмыслив, выбрал американскую машину, поскольку посчитал, что роскошный «хорьх» «слишком немецкий» и на нем не пристало ездить человеку в его звании и должности[129].

Тема удивительных для неизбалованных советских людей немецких машин отразилась и в художественной литературе. В основном в произведениях авторов, которые сами видели, как влияли эти машины на неравнодушных к технике молодых людей, видевших все это мотоциклетное и автомобильное разнообразие в первые послевоенные годы. Трофейные машины часто фигурировали в текстах в зимних сценах, поражая владельцев и их пассажиров мощными печками, интенсивно прогревающими комфортные, роскошно отделанные салоны. Именно таким, в антураже холодного зимнего утра, герой романа братьев Вайнеров «Петля и камень в зеленой траве» вспоминал огромный служебный «мерседес» своего отца – высокопоставленного офицера НКВД. Машину, на которой героя, тогда подростка, возили в школу, он запомнил на всю жизнь[130].

Герой трилогии Василия Аксенова «Московская сага» – молодой ветеран войны Борис Градов – ездит по послевоенной Москве на огромном роскошном «хорьхе», который пригнал из Германии, предусмотрительно нагрузив запчастями. В сцене утреннего зимнего пуска двигателя при температуре минус 29 градусов описаны типичные для тех лет приемы: вращение коленчатого вала заводной рукояткой (той, что водители иронично называли «кривой стартер») и попытка подогнать к «хорьху» хлебный фургон, чтобы подсоединить к аккумулятору немецкой машины провода от аккумулятора грузовика. Водители десятилетиями называли этот прием «прикурить». В данном случае он не понадобился. Мотор «роскошного любимца» Бориса заработал, несмотря на лютый мороз: «„Хорьх“ деятельно прогревался, льдинки сползали со стекол, внутри оттаивала кожаная обивка, играло радио…» И через несколько минут молодой ветеран войны гордо выехал на роскошной машине на Садовое кольцо[131]. Кстати, «хорьх» Бориса Градова – еще и важный элемент плана обольщения эстрадной певицы из гостиницы «Москва».

В руках аккуратных автолюбителей немецкие автомобили жили десятилетиями. По воспоминаниям водителя Доровских, генерал Батов сначала просил за «майбах», на котором Доровских возил его после войны, 40 тысяч рублей, то есть цену нового престижного отечественного седана ЗИМ. В итоге продавец с покупателем сторговались на 13 тысячах. Получилось, что огромный, роскошный и мощный лимузин обошелся покупателю дешевле, чем стоила «победа». Лишь через много лет Доровских, уступив уговорам одного поклонника ретроавтомобилей – коллекционера из Прибалтики, – продал «майбах» и купил новую престижную «волгу». Доровских вспоминал: «…хоть и хороша была „Волга»“, но с „Майбахом“ не сравнить… За всю жизнь я сменил тринадцать машин. И шесть мотоциклов… Но лучшая моя техника, конечно же, „Майбах“»[132].

Большие автомобили с мощными двигателями отличал огромный расход топлива, доходивший до 20–30 литров бензина на 100 километров. Но, как совершенно справедливо отмечали в своих рассказах многие владельцы таких машин, при цене за литр топлива 7 копеек высокий расход не очень волновал автомобилистов.

Но не только самые престижные, огромные и дорогие автомобили производили на советских автолюбителей впечатление на всю жизнь. Даже и куда более дешевые, массовые немецкие машины удивляли владельцев рациональностью, продуманностью конструкций и надежностью, которые и позволяли ездить на трофеях десятилетиями, используя их как обычный повседневный транспорт.

Известный в 1960–1970-х годах московский коллекционер-любитель ретротехники Артур Лештин писал в своих неизданных воспоминаниях о главных достоинствах довольно популярного в СССР крупносерийного автомобиля «Мерседес-Бенц 170V» (Mercedes-Benz): «Карбюратор с восходящим потоком и пусковым устройством не давал возможности залить свечи при пуске. Отсутствие бензонасоса, мягкие карданные шарниры и система центральной смазки шасси упрощали эксплуатацию»[133].

Калининградец Михаил Марфин, ставший после войны владельцем такого же, как описывал Лештин, «мерседеса», рассказывал Юрию Грозмани, что его сын три десятилетия ездил на трофейной машине «с работы, на работу, в магазин, на рыбалку». Правда, как и многие трофейные автомобили, со временем «мерседес» Марфина все-таки стал обрастать отечественными агрегатами и узлами. Но ведь и куда более свежие советские машины к тому времени «пропускали через себя» немало самых разных запасных частей. «Мерседес-Бенц 170V» Марфина находился в обычной эксплуатации до 1992 года. А «Хорьх-830» калининградец Андрей Шервуд лишь в 1993-м легко обменял на подержанный, но мало поезженный современный «Мерседес-Бенц»[134].

В 1945–1949 годах в СССР из Восточной зоны оккупации поставляли и новые автомобили BMW. Уже в 1945-м в Тюрингии, в Айзенахе, по инициативе СВАГ (Советской военной администрации в Германии) на основе Приказа № 93 от 13 октября 1945 года «Об организации производства мотоциклов и автомобилей на заводе в городе Айзенах» возродили производство предвоенных моделей[135]. Завод вошел в состав советско-немецкого акционерного общества «Автовело». Большую часть автомобилей BMW-321, не отличающихся от аналогичных предвоенных, а позднее и модернизированные EMW-340 (в 1949 году после образования ГДР завод в Айзенахе переименовали в Eisenaher Motoremwerke, а автомобили, соответственно, в EMW) поставляли в СССР в счет репараций. Немецкие машины отправляли в основном в государственные учреждения. Позднее списанные экземпляры продавали частным лицам, которые эксплуатировали их десятилетиями.

Уже во второй половине 1960-х интерес к особо дорогим и редким трофейным автомобилям стали проявлять первые советские коллекционеры и иностранцы. И те и другие считали такие автомобили уже не средствами передвижения, а коллекционными экземплярами с большим финансовым потенциалом. На эту тему существует немало легенд, не подтвержденных документами и сомнительных даже с точки зрения многочисленных достоверных устных воспоминаний. Но есть и факты. Одним из первых, если не первым советским владельцем трофейных раритетов, продавших автомобиль за рубеж, стал Артур Лештин. Редкий спортивный Mercedes Benz 540К купил шведский журналист Альф Юханссон, долго работавший в Москве. Существуют фото Юханссона, позирующего на фоне автомобиля с белыми государственными номерными знаками, которые тогда выдавали иностранцам[136]. Значит, швед оформил машину на свое имя в СССР. Вскоре автомобиль уехал в Швецию (никаких таможенных ограничений на выезд подобных автомобилей тогда не существовало), а позднее оказался в США. При всей легендарности подобных историй многие можно теперь подтвердить. Из СССР вывозили автомобили настолько редкие, сделанные всего в нескольких (а иногда и вовсе в единственном) экземплярах, что проследить их последующую историю за рубежом – в музеях, на выставках и даже в частных коллекциях несложно.

Обычные, нередкие, массовые иностранные, в первую очередь трофейные автомобили продолжали служить повседневным транспортом многим советским семьям. Даже во второй половине 1970-х и даже в столице таких машин было немало – на улицах, во дворах, у крупных магазинов и учреждений.

Импортные машины после Великой Отечественной войны обогатили советскую автомобильную культуру, оказали разностороннее влияние на жизнь страны. Для многих людей первой личной, семейной машиной стала именно трофейная или списанная из государственного учреждения американская. Их владельцы приобрели новые знания и опыт, расширили свой технический кругозор, впервые сравнили отечественные машины с импортными.

Несколько десятилетий покупка автомобиля была праздником для советских семей, особенно не принадлежащих к элите, – тем более в 1950-х и 1960-х годах. День покупки в подробностях вспоминали много лет. Граждане вновь и вновь в деталях рассказывали приятелям, детям и даже внукам: где и как платили, где получали машину, какие препятствия удалось преодолеть. А саму покупку, приехав наконец домой на собственной машине, часто отмечали, как день рождения – «обмывали» сообразно традициям и вкусам конкретной семьи.

Однако совсем скоро радость покупки начинали омрачать проблемы, совершенно новые для семей, купивших первый автомобиль. Машину надо было где-то хранить, обслуживать, ремонтировать. Автомобили 1940–1960-х годов требовали куда больше внимания, чем современные и даже чем автомобили 1970–1980-х. Операции по обслуживанию самого доступного и популярного советского автомобиля тех лет, «Москвича-400», инструкция предписывала проводить с периодичностью 1000–6000 километров пробега (в зависимости от условий эксплуатации). При этом многие работы требовали хотя бы относительно высокой квалификации и были трудоемкими. Инфраструктура для личных автомобилей, практически не существовавшая в 1940-х годах, росла чрезвычайно медленно и катастрофически отставала от роста личного автопарка. В 1959 году, когда личный автомобиль целое десятилетие как перестал быть экзотикой, журнал «За рулем» отмечал: «Совершенно недостаточно пунктов, где можно помыть автомобиль»[137]. Речь шла о Москве и всего лишь о мойках. В провинции многие автолюбители и вовсе о них не слышали. Не случайно сохранилось немало любительских фотографий, на которых заботливые автолюбители моют машины возле естественных водоемов. Пока автомобилей было мало, это считали нормой, не думая ни о каком воздействии на окружающую среду. В городах машины мыли во дворах из ведра, тряпками, губками, щетками, швабрами – кто чем мог.

Еще больше автолюбителей волновали проблемы автосервиса. На волне хрущевской оттепели журнал «За рулем» писал об этом часто, достаточно откровенно, а порой и едко. В декабре 1958 года он опубликовал фельетон «Жертва обслуживания». По сюжету автолюбитель, к изумлению сотрудника автоинспекции, вынужден был возвращаться домой из дальней поездки на «москвиче» с фанерой, закрывающей часть проема ветрового стекла, чтобы меньше дуло. Дело в том, что в некоей полукустарной мастерской малоквалифицированные работники, устанавливая новое стекло вместо разбитого камнем, тоже его разбили, а другого на складе не было[138].

В 1960 году «За рулем» организовал рейд по московским станциям технического обслуживания (СТО). Обширный материал, опубликованный по итогам проверки, теперь – энциклопедия повседневной жизни рядовых автолюбителей тех лет. На всю Москву нашлось всего семь станций обслуживания. По официальной статистике, в год они обслуживали 55 000 «машинозаездов», а потребность в ремонте автомобилей была минимум в три раза больше. Станции обслуживания часто представляли собой неприглядное, а иногда и устрашающее автолюбителей зрелище. Московскую станцию № 3 журналисты описывали как «сарай с обваливающимся потолком». Автомобили после кузовных работ, писал «За рулем», красили просто за брезентовой занавеской, отделяющей «малярный цех» от столь же примитивной мойки. Именно кузовные и малярные работы – ремонт автомобилей после мелких и серьезных аварий – стали самыми дефицитными услугами, создающими владельцам машин наибольшие проблемы. На станциях халтурно выполняли даже элементарные операции, скажем, в рамках ТО-1 (первого технического обслуживания, то есть самого простого). Корреспонденты «За рулем» проверили «Победу», выезжающую из ремонта, и обнаружили ряд достаточно существенных, но не устраненных неисправностей, включая не работающий ручной тормоз. Экономика советских станций обслуживания была устроена так, что проводить мелкие, дешевые работы было абсолютно невыгодно. Поэтому, например, ремонтники норовили даже после мелкой аварии окрасить кузов автомобиля целиком. Это было невыгодно клиенту, но выгодно станции. Если попадался строптивый автолюбитель, не соглашавшийся на лишние работы, в нарядах-заказах порой все равно появлялись работы, которых реально не делали. Происходило то, что в СССР называли емким словом «приписки». Руководители станций обслуживания были недовольны тем, что автолюбители стоят над душой у работников, занимающихся их машинами, хотя такое поведение клиентов было совершенно логичным: многие уже знали, куда приехали[139]. Чаще всего автолюбители соглашались со всем, что говорили и писали в документах ремонтники. Страшнее было испортить отношения с теми, от кого так сильно зависели владельцы частных автомобилей, нежели заплатить лишнюю сумму. Работал понятный всем советским людям принцип: «Лишь бы сделали». Не согласишься – не сделают и этого.

Через пять лет, в 1965 году, сотрудники «За рулем» повторили свой рейд по тем же столичным станциям технического обслуживания и отчитались об этом в статье с характерным названием «Опять к дяде Васе». Итоги проверки оказались неутешительными: «Пять лет назад производительность всех станций технического обслуживания в столице равнялась 55 000 машин в год. Сегодня она стала еще ниже. Хотя количество автомобилей в личном пользовании за это время выросло на несколько десятков тысяч, в минувшем году все московские станции обслужили лишь 50 282 автомобиля. Но и в этом числе машин индивидуальных владельцев много меньше, так как 10 656 автомобилей принадлежали государственным учреждениям и предприятиям». О станции обслуживания № 6, расположенной в Бобровом переулке, авторы статьи писали: «Никаких перемен здесь не произошло». Кроме низкого качества работ и огромных очередей, в которых стояли автолюбители не только из Москвы и Московской, но и прилегающих к ней областей, где и таких-то станций не было, автолюбителей шокировали ценовые несуразности официальных прейскурантов. Так, несмотря на то что обслуживание каждой следующей модели автомобилей, согласно официальным заводским инструкциям, становилось менее трудоемким, а некоторые операции из перечня вообще исключали, обслуживание новых машин обходилось дороже, чем прежних, снятых с производства. Примером в статье служили популярный «Москвич-400» довоенной конструкции, снятый с производства в 1956 году, и новейший, появившийся лишь в 1964-м «Москич-408». «Как и прежде, – констатировали авторы статьи, – многие автолюбители не пользуются услугами станций из-за низкого качества ремонта, нерадивости, а то и рваческих настроений некоторых их работников»[140]. А ведь еще в 1960 году журнал риторически вопрошал: «Что же делают в это время остальные автолюбители, которые также нуждаются в квалифицированной помощи?» Ответ на этот вопрос и редакции журнала, и автолюбителям был давно известен. Многие автолюбители пытались обслуживать и ремонтировать автомобили самостоятельно, часто просто во дворах.

В фильме Евгения Карелова «Дети Дон Кихота» (1966) вполне реалистично показана типичная сцена утра выходного дня: в просторном московском дворе автолюбители ковыряются под капотами своих автомобилей. Именно к ним обращается главный герой – врач, напоминающий непрофессиональным авторемонтникам о правилах оказания первой помощи при бытовых травмах.

Советы автолюбителям по ремонту и обслуживанию сделали в 1960-х журнал «За рулем» чрезвычайно популярным и остродефицитным. Хотя без обязательных военно-патриотических публикаций орган ЦК ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту) обойтись не мог, старейший сотрудник журнала Марк Тилевич, став членом редколлегии, уже с конца 1950-х старался максимально ориентировать издание именно на нужды рядовых автолюбителей. Он рассказывал, что у автомобильного магазина на Бакунинской улице в Москве журнал перепродавали с рук в три раза дороже государственной цены[141].

Владельцы личных автомобилей до дыр зачитывали объемные заводские инструкции по эксплуатации машин и прочую литературу, помогающую обслуживать и ремонтировать их. Все эти книги и брошюры передавали из рук в руки, поскольку и они были дефицитом. Система издания журналов и книг, как и производства всех «товаров народного потребления», была далека от нормальных экономических механизмов. При том что стеллажи киосков «Союзпечать» и полки книжных магазинов никогда не пустовали, по-настоящему нужные людям, пользующиеся повышенным спросом издания приобрести было особенно сложно. Полезная автолюбителям литература не была исключением.

В журнале «За рулем» появилась рубрика с характерным названием «Автомобиль на обочине». Позднее подобных рубрик с практическими советами по эксплуатации и ремонту легковых машин становилось все больше. Наиболее популярными у автолюбителей стали разделы «Советы бывалых», а потом и «Своими силами». А в первой статье новой рубрики «Автомобиль на обочине» в октябре 1958 года журнал писал: «Мы не имеем в виду с помощью этих заметок превратить каждого прочитавшего их водителя в квалифицированного механика. Но попытаемся дать несколько советов, которые помогут неопытному водителю находить и устранять часто встречающиеся неисправности»[142].

Однако от советов по простейшим навыкам определения неисправностей и описания нехитрых приемов обслуживания (скажем, замены масла в двигателе и свечей зажигания) журнал перешел к описанию куда более сложных операций. Ведь потребность в ремонтных работах росла, а официальный автосервис отставал от реалий жизни все сильнее. Поскольку у рядовых автолюбителей не было профессионального инструмента, журнал советовал использовать приспособления, которые у всех рядовых частников были под рукой. Например, автолюбителей учили снимать ступицу колеса «москвича» с помощью штатного домкрата. Еще забавнее по нынешним временам выглядит пространная статья под заголовком «Как покрасить автомобиль», опубликованная в 1959 году. «Это можно сделать, – подчеркивала автор С. Сокольская, сотрудница Московского завода малолитражных автомобилей, – не только в специализированных мастерских, но и в самых обычных условиях». Ниже автор, описывая эти «обычные условия», уточняла: «Лучше всего производить всю подготовку в закрытом светлом помещении при температуре 16–20 градусов». Далеко не у каждого автолюбителя были подобные помещения, и Сокольская это, конечно, понимала. Поэтому следующие ее советы оказались ближе к житейскому социалистическому реализму: «Если такие условия создать невозможно, то красить автомобиль следует за городом, где меньше пыли, в сухую безветренную погоду». Так и представляешь покраску автомобиля на лесной лужайке! Впрочем, у кого-то были дачи. Однако ко всему этому, указывалось в статье, нужен был компрессор. Где его взять, большинству рядовых автолюбителей было совершенно непонятно. Поэтому автор статьи предлагала нагнетать воздух в краскопульт давлением из «сильно накаченного баллона» (то есть из шины. – С. К.). И наконец, для небольших участков окраски статья советовала: «…распылитель можно сделать самому по типу пульверизатора для одеколона»[143]. Автомобили и частично, и целиком действительно красили и в гаражах, и во дворах.

С точки зрения профессионалов, пространное описание кустарной окраски и другие подобные советы и тогда выглядели диковато. Однако очень многим автолюбителям приходилось действовать именно так, поскольку дефицит услуг автосервиса сочетался еще и с их высокой стоимостью.

Марк Тилевич рассказывал удивительную по нынешним меркам, но и очень характерную для эпохи массовой автомобилизации СССР историю о самой востребованной публикации «За рулем» 1961–1962 годов. «Хитом» стала небольшая, всего на страницу, заметка «Как оборудовать „Москвич“ моделей 400, 401 указателями поворота»[144]. С 1962 года эти устройства в СССР стали обязательными, а «москвичи» предвоенной конструкции штатно ими не оборудовали. Журнал с коротким описанием и нехитрой схемой установки и подключения поворотников передавали из рук в руки. Те, кто не смог его достать, целый год заваливали редакцию письмами с просьбой выслать им схему и описание к ней по почте. Даже в не самой хорошо оборудованной мастерской эту работу можно было сделать за час-полтора, но подавляющее большинство владельцев «москвичей» занимались этим самостоятельно – тем более что машины этих моделей давно были сняты с производства, а за старые автомобили официальные станции обслуживания брались особенно неохотно. Инициировал ту статью именно Тилевич, который незадолго до этого сам стал владельцем уже сильно потрепанного «Москвича-401»[145].

В первую очередь самостоятельным ремонтом автомобилей занимались люди технических специальностей: рабочие, техники, инженеры, даже научные сотрудники физических, химических и прочих НИИ, порой обладатели ученых степеней. Однако иногда авторемонтные приемы осваивали и гуманитарии – как в 1930-х годах писатель и заядлый автолюбитель Михаил Пришвин.

Необходимость самому обслуживать и чинить автомобиль особенно усилила спрос на гаражи. Гараж хотели иметь все автолюбители. Как говорил в картине Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля» (1966) закадровый голос: «Мысль о том, что пять с половиной тысяч рублей попросту брошены на мостовой и к тому же снабжены колесами, может отравить любую счастливую жизнь». Чем больше становилось автомобилей, тем чаще их угоняли. В 1950-х началось мелкое, дворовое воровство декоративных деталей – в первую очередь колпаков колес, а потом и знаменитых хромированных оленей с капотов «волг» (ГАЗ-21). Кроме того, владельцы, которые самостоятельно ремонтировали машины, постепенно накапливали запчасти, приобретенные по случаю, в том числе впрок, инструмент, оснастку для более-менее сложного ремонта. Все это тоже надо было где-то хранить. И поэтому просто гаражное место в общем ряду коллективного гаража, то есть то, что теперь называют машиноместом, советского автолюбителя не очень устраивало. Нужно было отдельное просторное помещение, желательно со смотровой ямой. Мечта о гараже стала продолжением мечты о собственном автомобиле, причем еще более сложно реализуемой.

Гаражей для частных автомобилей в городах в начале 1950-х практически не было. И если в сельской местности автолюбитель мог приспособить под гараж сарай или самостоятельно построить нечто похожее на гараж на собственном участке, то горожанам было куда сложнее. В Москве частные гаражи существовали, по сути, лишь в немногочисленных каретных сараях, построенных на рубеже XIX – XX веков во дворах доходных домов. С ростом автомобилизации возникли и неофициальные, и попросту незаконные гаражи на территориях предприятий, устроенные для сотрудников. В 1959-м корреспонденты «За рулем» нашли подобные даже в самом центре Москвы у Дома союзов на Пушкинской улице на территории бывшей гарантийной станции обслуживания легковых автомобилей Завода имени Лихачева. В 1959-м там уже ничего не обслуживали, гарантийные сроки на ЗИС-110 давно прошли, новые модели ЗИЛ, которые собирали в мизерных количествах лишь для высшего руководства страны, чинили непосредственно на заводе. И начальник станции, существовавшей лишь формально, приспособил помещение под стоянку автомобилей. Частные машины обнаружили и в гараже Московского архитектурного института по соседству с единственным институтским автомобилем – служебной «победой» ректора[146].

Централизованное строительство гаражей даже в столице в те годы было мизерным. Подземные гаражи под высотным зданием на площади Восстания (ныне Кудринской), построенным в 1948–1954 годах, где селили представителей советской элиты, или под комплексом домов на Первой улице Строителей (позднее – просто Строителей), возведенных в 1950-х, были экзотикой. Но исторически сложившаяся градостроительная структура Москвы в 1950-х позволяла строить гаражи хотя бы в новых районах. Город стремительно рос вширь, завоевывая территории пригородных деревень. Отдельные дома возводили, оставляя между ними много пространства. Еще больше свободного места было между новыми микрорайонами хрущевок. Там десятилетиями сохранялись типичные для советской Москвы бесхозные пустыри, на которых часто и возводили гаражи.

Это строительство началось в первой половине 1950-х, еще до начала массовой застройки московских окраин хрущевками. Летом 1954 года гараж на тридцать пять частных машин по инициативе автолюбителей построили в Первомайском районе Москвы, получив разрешение в межведомственной комиссии исполкома. По меркам более поздних времен, удивительно несложная бюрократическая процедура. Самое активное участие в строительстве принимали сами владельцы автомобилей. Они приводили и примерные цены: деревянный по типовому проекту гараж обходился в 1500–1800 рублей, металлический, который изготавливала некая артель в Тушине, – 3000 рублей[147]. Относительно стоимости «Москвича-401» – 9000 рублей, гараж обходился недорого. В 1950-х журнал «За рулем» уделял много внимания самостоятельному строительству гаражей. Он опубликовал не только подробное описание, но и чертежи шлакобетонного гаража, который от стального отличала лучшая теплоизоляция. Гаражи строили и сами автолюбители, объединенные местом жительства или работой на одном предприятии (что часто совпадало, поскольку сотрудники крупных предприятий получали квартиры или комнаты в коммуналках в одном доме). Но автомобильный парк рос гораздо быстрее, чем количество гаражных мест. «Мы твердо убеждены, что гаражи для автомобилей индивидуальных владельцев должны войти в состав жилых кварталов и отдельных домов», – мечтал «За рулем» еще в 1958 году[148].

Но и в 1965-м в Москве лишь 40 % личных автомобилей стояли в гаражах и еще 1–2 % – на организованных открытых стоянках. Многие возникшие по инициативе снизу, стихийные или почти стихийные, то есть оформленные с некими формальными нарушениями, гаражи теперь уже подлежали сносу. Заметно выросли цены: за постоянное место на открытой стоянке платили примерно 9 рублей в месяц; машино-место в общем ряду в Москве после денежной реформы 1961 года обходилось примерно в 1000 рублей[149]. Совсем новый, дебютировавший в 1964-м «Москвич-408» стоил около 4500 рублей. Многие семьи долго копили на автомобиль, отказывая себе не только в излишествах, но и во вполне насущных потребностях или занимая деньги у знакомых (государственных кредитов на покупку автомобиля за всю историю СССР не было). Потратить еще и сумму, составляющую примерно 25 % стоимости нового автомобиля, им было непросто. Тем не менее спрос на гаражи все стремительнее превышал предложение. Поэтому городские дворы понемногу наполнялись частными автомобилями. Правда, пока еще не очень плотно.

Несмотря на все сложности, количество желающих стать автолюбителями постоянно и стремительно росло. Остряки из редакции «За рулем» описывали очереди на машины так: «длинные, как борода Черномора». В 1920-х Маяковский писал о мечте советского человека ездить в собственной машине «как замнаркома». И вот теперь «замнаркомами» становились обыкновенные советские люди – не знатные, не знаменитые, не приближенные к власти. Личный автомобиль поменял атмосферу в обществе, став неким символом новой, невиданной ранее приватности, даже свободы.

Выражением этой новой свободы стал бум автотуризма, который начался во второй половине 1950-х. В те годы граждан, которые ежедневно ездили на автомобиле на работу, было еще немного. В основном его воспринимали и использовали как транспорт для семейных поездок на отдых, на дачу по выходным и в отпуск.

Многие кинофильмы новой советской волны, начиная с картины Николая Досталя и Андрея Тутышкина «Мы с вами где-то встречались», вышедшей на экраны в 1954 году, вскоре после смерти Сталина, были посвящены отпуску. Отпускные истории стали откровенным отходом от эстетики большого стиля, где в основе сюжета обязательно лежал труд, а если и путешествие, то с целью поступить на новую работу или добиться улучшения производственного процесса «на местах», как, например, в «Девушке с характером» Константина Юдина (1939). Если отпуск фигурировал в сталинском кино, то непременно совмещался с работой, к примеру с чтением лекций офицерам в летних лагерях. Именно так отдыхала Галина Мурашова – героиня кинокомедии 1941 года «Сердца четырех» того же режиссера. А в ряду новых легких отпускных картин эпохи оттепели значительное место занимали ленты, герои которых путешествуют на автомобиле без стремления к трудовым подвигам.

Ил. 8. Ремонт семейной «победы» по дороге на юг

В фильме Надежды Кошеверовой «Шофер поневоле» (1958) в отпуск на собственной новенькой «волге» отправился начальник главка, который еще и вынужден сам сесть за руль после того, как его водитель заболел. В простенькой картине «К черному морю» Андрея Тутышкина (1957) группа московских туристов отправились на юг на «победах» и «москвичах». Наконец, в безумно популярной ленте «Три плюс два» (1963), снятой Генрихом Оганесяном по пьесе Сергея Михалкова, на берегу моря встречаются молодые мужчины, приехавшие на «волге», принадлежащей занудному научному сотруднику, и девушки, прибывшие на то же место на «запорожце». При всей художественной романтичности этих комедий новые веяния и атмосферу советской автомобильной жизни тех лет они отражали довольно точно.

Первое упоминание об автотуризме в самом популярном автомобильном журнале страны появилось еще в 1937 году. Речь тогда шла об автомобильных экскурсиях выходного дня нескольких стахановцев, премированных «эмками» – машинами ГАЗ-М1. Упоминали даже путешествие знатных рабочих: кузнеца, зачинателя стахановского движения на Горьковском автозаводе А. Бусыгина, С. Фаустова и других по маршруту Горький – Москва – Кавказ – Ростов-на-Дону – Воронеж – Москва – Горький[150]. Но это был совсем другой туризм, нежели получивший распространение в 1950-х. Дальняя автомобильная, тем более групповая поездка на нескольких машинах в 1930-х была скорее показательным автопробегом, нежели неформальным частным путешествием.

Автотуризм 1950-х – совсем другая история. Впервые простые советские граждане получили возможность поехать когда и куда хотят, не заботясь о путевках в пансионат или санаторий, о билетах на поезд или самолет. Место отдыха автомобилист мог выбирать сам и менять его хоть каждый день. Кроме того, автомобилист мог покрывать большие расстояния, а значит, набирать больше самых разнообразных впечатлений, проводить отпуск интереснее. В этом и проявлялся новый советский индивидуализм, даже если в путешествие отправлялись несколько семей на нескольких автомобилях. Ведь эти группы собирались неформально, по собственному выбору, сообразно общим интересам и пристрастиям, а не как случайные соседи в купе поезда и в пансионате. Наконец, автотуристы на нескольких машинах могли разъехаться в разные стороны, а потом при желании вновь соединиться. В общем, автомобиль стал примерно тем же, чем отдельная квартира в хрущевке – пусть и тесная, но со всеми удобствами и на одну семью; или тем же, что и собственный садовый участок с домиком – пусть крошечным, убогим с точки зрения удобств, иногда стоящим в неуютном голом поле. Все это можно считать важнейшими элементами нового, приватного мира советского человека.

В большой мере автотуризм стал даже «государственным делом», как тогда писали. В 1960-м в Москве, в Измайлове, провели выставку «Автомобильный туризм», вероятно, первую подобную в СССР. Среди экспонатов был грузовой прицеп к легковому автомобилю – полезное устройство для тех, кто путешествовал большими семьями или компаниями. Такой прицеп, очень элегантный, с аккуратной крышкой, фигурировал в картине «Три плюс два». Скорее всего, он был самодельным, ведь советская промышленность подобных изделий пока не выпускала. Даже тот прицеп, что показали на выставке в 1960-м, был лишь опытным образцом. Но если производство грузовых прицепов вскоре наладили, то прицеп-дача, показанный на выставке в Измайлове, так и остался несбыточной мечтой автотуристов. Этот прицеп-караван сделал в 1960-м рижский завод РАФ, выпускающий микроавтобусы. Аккуратный домик, рассчитанный на четырех человек, оборудовали столиком, газовым баллоном и даже умывальником[151]. Подобные прицепы заводского производства в советские времена так и не появились, судьба автомобильного путешественника при всей ее увлекательности была куда прозаичнее и аскетичнее, чем гипотетический быт с прототипами жилых прицепов со всеми удобствами.

Автотуризм для страны был совсем новым явлением, редкие пробеги 1930-х были совсем иными, поэтому в профильной прессе стали занимать все больше места советы путешественникам. Туристам давали самые разные наставления по дооборудованию автомобилей для дальних поездок. Например, как изготовить багажник на крышу – ведь заводские, которые можно было бы купить в магазине, появились позже. Путешественникам рассказывали и о куда более сложных и замысловатых приспособлениях. Скажем, предлагали изготовить стальной бачок для воды и установить его под капотом автомобиля возле выпускного коллектора двигателя, от которого сталь на ходу нагревалась, благодаря чему на стоянке можно было помыть руки горячей водой[152]. Еще одно туристское изобретение тех лет – импровизированная плита для готовки пищи: самодельная станина, на которую ставили кастрюлю и нагревали ее бензиновой паяльной лампой.

Важная тема в кругах автотуристов и в прессе – способы ночлега. Возможность ночевать в автомобиле, разложив переднее сиденье, которое во многих машинах тех лет, в частности в «победе» и первой «волге», представляло собой цельный широкий диван, считали тогда достоинством не только в СССР, но и за границей. Даже в американских рекламных проспектах 1950-х часто обращали внимание на возможность превратить салон автомобиля в удобное спальное место. Тем не менее утверждение в одной из статей: «Большинство туристов предпочитает при длительных путешествиях ночевать в своих машинах. Это обычно значительно приятнее ночевки в случайных, душных, жарких помещениях», – звучало излишне романтично[153]. Многие ночевали так не от хорошей жизни. Конечно, вдвоем в автомобиле можно было разместиться более-менее приемлемо, но в отпуск ездили и целыми семьями. Оставались туристическая палатка или цивилизованный ночлег в кемпинге.

Поручение Совета министров Министерству торговли развивать «пансионаты для автотуристов» вышло в 1954 году. Идея состояла в том, чтобы создать при таких кемпингах всю инфраструктуру, включая торговлю запчастями. Однако в 1957-м пансионатов для автолюбителей-путешественников в стране насчитывалось всего двадцать. Развитие этой сферы услуг не успевало за ростом интереса к автотуризму. К тому же, как отмечали авторы «За рулем», в этих пансионатах иногда «селили отдыхающих, не имеющих автомобилей, и не оставляли резервных мест для автотуристов»[154]. Про дефицит мест в придорожных гостиницах вполне реалистично рассказывали в картине «К Черному морю». Конечно, далеко не все автотуристы мечтали ночевать в машине или в палатке, хотя такой вариант позволял выбирать ночлег по собственному вкусу, скажем, в самых живописных местах. Но кто-то из автомобилистов ехал в ведомственные пансионаты и дома отдыха или, как многие отпускники, снимал комнаты у частников. Тем не менее автомобиль давал гражданам невиданную прежде свободу.

Впрочем, чтобы отправиться в дальнее автомобильное путешествие, в те годы нужно было обладать определенной смелостью, а желательно еще и автомобильной смекалкой. В 1937-м в короткой, но бойкой публикации о дальнем путешествии на собственных машинах ударников труда автор обмолвился и о трудностях, в том числе об отсутствии туристических справочников и недостаточном количестве бензоколонок. Поэтому путешественники 1930-х вынуждены были оснащать свои машины дополнительными топливными баками. На ГАЗ-А их ставили прямо снаружи, на подножки, а на ГАЗ-М1 – за задним сиденьем в мизерный, символический багажник. В той же публикации со ссылкой на многотиражную газету Завода имени Сталина писали, как туристы столкнулись с тем, что нефтесклады работают до четырех часов дня, и купить бензин после этого часа просто невозможно[155].

В 1950-х проблем у автомобилистов стало поменьше. Практически ежегодно огромными тиражами, вплоть до 300 тысяч экземпляров, переиздавали «Атлас автомобильных дорог СССР» – не самый подробный, но содержавший данные об основных дорогах. Журнал «За рулем» на протяжении многих лет регулярно печатал карты-схемы популярных туристических направлений. На советских трассах уже располагались бензоколонки. Правда, встречались они совсем не часто – особенно те, на которых заправляли не только государственные, но и личные автомобили (это разделение существовало на протяжении всей истории СССР). На АЗС, особенно на популярных направлениях и в туристический сезон, собирались длинные очереди, а иногда и просто не было бензина, который кончился, а новую партию «не завезли». Очереди на АЗС тоже абсолютно реалистично показаны в фильмах «Шофер поневоле» и «К Черному морю». В первой ленте шофер начальника главка лихо подъезжает на заправку вне очереди, поскольку, судя по всему, поддерживает с заправщицей дружеские отношения, одаривая ее сувенирами. На робкие призывы своего скромного шефа «не выделяться» шофер отвечает: «Не будем выделяться – не будем заправляться». Поэтому любой более-менее опытный автопутешественник вез с собой запас бензина в стандартной двадцатилитровой канистре, а лучше – в двух.

Публикации тех лет, адресованные туристам, рекомендовали отправляться в групповые путешествия на нескольких автомобилях одной-двух марок[156]. Следовать этому совету было совсем не сложно: массовыми личными автомобилями в стране тогда были лишь «москвичи» и «победы». Именно такую колонну путешественников показывали в фильме «К Черному морю». Максимальная унификация туристического автотранспорта позволяла помогать друг другу в дороге в ремонте машин. Список того, что рекомендовали брать с собой в дальнюю дорогу, выглядел весьма внушительно: «Комплект инструмента, ремень вентилятора, диафрагмы бензонасоса, запасные свечи, фильтрующий элемент маслофильтра, электролампочки, буксирный трос, 0,5 литра тормозной жидкости и дистиллированной воды, тугоплавкую смазку, прокладочный картон и вязальную проволоку»[157]. Особо опытные брали с собой еще и запасные камеры для колес, а порой и второе запасное колесо и запасные манжеты для главного и рабочих тормозных цилиндров и цилиндров сцепления. Найти в пути станцию техобслуживания было непросто. А если до нее и удавалось доехать, очередь могла съесть значительную часть долгожданного отпуска. Поэтому в дальнюю поездку чаще всего отправлялись лишь те, кто мог самостоятельно провести хотя бы простейший ремонт автомобиля. А желательно справиться и с более серьезными работам – например, заклеить проколотую шину. Ведь проколы в те времена случались куда чаще, чем сегодня.

Ремонт шины требовал от водителя навыков разборки колеса и замены поврежденной камеры, то есть определенной ловкости и физической силы. Самые запасливые и умелые автолюбители везли с собой вулканизаторы для ремонта камер. Эти нехитрые устройства нагревались сжиганием бензина в ванночке, совмещенной с верхней частью металлической струбцины, которой зажимали поврежденный участок камеры. Сгорая, бензин нагревал так называемую «сырую резину», которую тоже надо было иметь в запасе и из которой делали заплату на камеру. Резиновая заплатка приклеивалась к месту прокола. По нынешним меркам задача не просто нелегкая, а дикая и с точки зрения сложности, и особенно с точки зрения безопасности.

Запас топлива и все необходимое для машины следовало разместить в ней вместе с палаткой, спальными принадлежностями и прочим скарбом семьи. Отсюда и навьюченные поклажей багажники на крышах большинства машин автопутешественников. Впрочем, все эти проблемы не омрачали радости от свободы передвижения.

С бурным развитием советского автотуризма в оттепельные годы соседствует и яркий этап советской автомобильной эмансипации. Начиная с 1950-х женщины за руль садились чаще, чем прежде. Это были уже не только знатные героини труда 1930-х, о которых писали в прессе и которые осваивали автомобиль, примерно как другие оборонные устройства – винтовку и противогаз. Теперь машинами управляли обычные девушки, охотно пополняющие ряды советских автолюбителей.

В детективном кинофильме Анатолия Рыбакова «Дело № 306» (1956) есть характерная для нового времени сцена. Дама солидного возраста, узнав, что за рулем разыскиваемой «победы» сидела девушка, видит причину наезда на пешехода именно в этом. Следователь к ее предположению относится иронично. По сюжету, студентка, пользующаяся «победой» отца-врача (тоже характерная деталь времени, подчеркивающая социальный состав советских автолюбителей), иногда действительно нарушает правила и ездит лихо, но умело. В кинофильме «К Черному морю» за руль «москвича» тоже садится девушка, хотя еще и не получившая водительское удостоверение, поскольку на экзамене управляла «победой» слишком лихо и потому не сдала его. Водителем в кинофильме Надежды Кошеверовой «Осторожно, бабушка!» (1961) стала пожилая боевая дама. Ну а две героини отпускной лирической ленты «Три плюс два» отправились на «запорожце» в дальнюю поездку к морю без мужчин.

Автомобильная эмансипация естественным образом повлияла на советскую женскую моду, что тоже отразилось в кино оттепельной эпохи. В лентах «Она вас любит» Семена Деревянского и Рафаила Сусловича, премьера которой состоялась в 1957 году, и «Голубая стрела» Леонида Эстрина, вышедшей годом позже, дамы-автомобилистки одеты в брюки. Это вовсе не вызов обществу, а характерная примета автомобильного времени. Ведь настоящая автомобилистка, по логике тех лет, сама справляется с обслуживанием и мелким ремонтом автомобиля, а лежать под машиной (такие сцены есть в обеих картинах) в юбке неудобно.

Автотуризм стал важным элементом первого этапа массовой автомобилизации, начавшегося вскоре после Великой Отечественной войны. Это явление резко расширило мир и кругозор советских людей. Личная машина дала возможность путешествовать туда, куда было сложно добраться без нее, причем, не согласовывая свои маршруты с государственными структурами, выбирать попутчиков по собственному вкусу. Все это вместе давало людям невиданные прежде ощущения приватности и свободы. Но кроме того, длительные путешествия в реалиях 1950-х – начала 1960-х, при неразвитости инфраструктуры, вынуждали граждан копить и осмысливать новый автомобильный опыт, который пригодился частникам и в повседневной жизни.

Важным событием 1950-х годов стала автомобилизация инвалидов. По официальной статистике, после Великой Отечественной войны в стране было 2,6 миллиона инвалидов, в том числе немало людей с поврежденными или ампутированными конечностями[158]. Многие из них были молодыми людьми, которые, как могли, старались вести активный образ жизни, работать, учиться. После выхода постановления Совета министров № 2442 от 3 июля 1948 года инвалидам ВОВ начали бесплатно выдавать мотоколяски[159].

Производство мотоколясок первым наладил Киевский мотоциклетный завод на базе оборудования, вывезенного по репарациям из Германии и на основе конструкции немецкого мотоцикла «вандерер» (Wanderer). Трехколесная примитивная машина без крыши, по сути – маломощный мотоцикл, была мало пригодна для ежедневной эксплуатации, особенно в сельской местности, и категорически не приспособлена к зиме. Таких машин делали совсем немного: в 1951-м изготовили всего 7 тысяч мотоколясок. В масштабах страны – мизер[160].

Выпуск мотоколясок передали из Киева на технически очень слабое предприятие в подмосковном Серпухове. Производство там начали в 1953 году. Модернизированная машина модели С-1Л осталась трехколесной, но получила кузов с дверями и брезентовую крышу[161]. Однако и эта мотоколяска была очень неудобна для эксплуатации и весьма ненадежна. Ветераны войны, которым достались такие машины, писали об этом письма в различные инстанции. Поток писем заметно вырос в 1955-м – в год 10-летия Победы в Великой Отечественной войне.

В августе 1956 года в аппарате ЦК КПСС была создана «Сводка поступивших в ЦК КПСС писем от инвалидов Отечественной войны, инвалидов труда и инвалидов детства, в которых они просят оказать им помощь в приобретении мотоколясок». В этом документе приводили выдержки из писем, поступивших от инвалидов в различные инстанции со всех концов страны.

П. А. Шелконогов из Московской области, секретарь парторганизации и заведующий клубом колхоза им. Калинина, писал: «Вот уже третий год я хлопочу о выдаче мотоколяски, и никто мне в этом помощи не оказывает, ни органы соцобеспечения, ни органы здравоохранения. <…> Хожу я на протезах, преодолевая расстояния в 15–20 км до пота, до слез. Вот если бы была мотоколяска, то работа моя выглядела бы иначе. Я бы никогда не мог чувствовать себя виновным в своей недоработке перед колхозниками».

Житель города Ворошилова Приморского края П. Ф. Коломиец рассказывал в своем письме: «11 лет страдаю без ног. С 1945 г. начал обращаться в различные организации по вопросу обеспечения мотоколяской, но положительного результата не добился. Прошу помощи в выдаче мотоколяски за наличный расчет». По словам Коломийца, на его письмо в Министерство социального обеспечения РСФСР 8 августа 1954 года пришел ответ: «Выдать Вам мотоколяску бесплатно или за наличный расчет не имеем возможности из-за ограниченного количества мотоколясок».

«Сводка» констатировала: «По имеющимся данным в ЦК КПСС видно, что производство мотоколясок для инвалидов далеко не обеспечивает их потребность. Выпускает эти мотоколяски только Серпуховский мотозавод Министерства автомобильной промышленности СССР, который имеет небольшую производственную мощность. За последние три года завод выпустил лишь 19 тысяч мотоколясок для инвалидов, качество их низкое, конструктивно не отработаны».

По поводу ненадежности серпуховских мотоколясок много писали и те, кому посчастливилось все-таки их получить. Житель Сталинградской области В. Н. Харитонов писал: «Ведь всем известно о том, что мотоколяски, выпускаемые Серпуховским мотозаводом, очень плохи. Они маломощны, и конструкция их неудачная. Серпуховский завод и Министерство социального обеспечения РСФСФ получали много жалоб от инвалидов на непрочность мотоколясок, но до сих пор мы, инвалиды, хороших машин не видим… Инвалиды ожидают хороших машин, а их все нет и нет. Это, по-видимому, все потому, что этому очень важному вопросу не уделено до сих пор государственного значения, а вопрос о производстве удобных и прочных машин для инвалидов назрел давно».

Инвалид ВОВ А. А. Вионцек сообщал: «Два года тому назад я получил мотоколяску „С-1-Л“ и все это время только и занимаюсь ее ремонтом. Наездил на ней немного более одной тысячи километров, а теперь она совсем пришла в негодность, и я остался без единственного средства передвижения». И. К. Шеко из Витебской области повторял примерно то же: «Получил мотоколяску „С-1-Л“, пользовался ею только один год, а сейчас мотор коляски вышел из строя». Примерно о том же говорил В. С. Тимченко, заведующий свинофермой колхоза им. Фрунзе Харьковской области: «Имею мотоколяску „С-1-Л“, но машина эта для нашей сельской местности совсем непригодна. У нее очень слабый мотор и низкие колеса. Мне часто приходится оставлять ее на дороге и ходить на протезах»[162].

Многочисленные обращения инвалидов привели к тому, что в середине 1950-х советские заводы и отраслевой институт НАМИ взялись за создание новых моделей машин для людей с ограниченными возможностями здоровья. Наладить производство автомобиля ГАЗ-18, вполне приличного и конструктивно, и стилистически, разработанного специально для инвалидов, в Горьком не удалось. Дело ограничилось лишь двумя опытными образцами. ГАЗ был перегружен выпуском плановой продукции – грузовиков и легковых автомобилей – и просто не мог наладить выпуск еще одной модели, мало унифицированной с серийными. А Серпуховской завод, куда передали техническую документацию и один опытный образец ГАЗ-18, был абсолютно не способен освоить производство столь сложной машины, не соответствующей возможностям предприятия. Тем не менее специалисты НАМИ совместно с инженерами из Серпухова разработали первую четырехколесную мотоколяску модели С-3А («эс-три-а»). Она тоже была проста и технически несовершенна, однако стала огромным шагом вперед с точки зрения двигателя мощностью 7,2 л. с. и конструкции кузова, подвески и рулевого управления. К тому же завод, начавший выпуск С-3А в 1959-м, постепенно наращивал производство. В 1967–1968 годах выпуск мотоколясок превысил 20 тысяч машин в год[163].

В 1954 году на МЗМА сделали первую партию автомобилей «Москвич» с управлением для инвалидов. Теперь это был абсолютно полноценный автомобиль, гораздо более удобный и крепкий, нежели мотоколяски. Инвалиды получали его не бесплатно, а могли приобрести со скидкой. Подобные модификации существовали у всех последующих моделей «Москвичей» вплоть до середины 1980-х, но делали эти машины в очень небольших количествах – не более 10 % от общего выпуска. Ведь далеко не все инвалиды могли приобрести дорогой автомобиль[164].

Значимым событием стало начало производства в 1960 году в городе Запорожье на заводе «Коммунар» автомобилей «Запорожец» – ЗАЗ-965. Несколько модификаций были специально и сразу – параллельно с созданием основной модели – разработаны для автолюбителей с разными видами инвалидности, в том числе для водителей с одной здоровой рукой и одной ногой. До 60 % ЗАЗ-965, а позднее и «Запорожцы» моделей 966 и 968 делали именно в таких специальных версиях для людей с ограниченными возможностями здоровья. «Запорожец», в отличие от мотоколяски, был полноценным, современным, по меркам 1960-х, достаточно комфортным автомобилем[165].

С 1964 года, в зависимости от медицинских показателей, государство бесплатно выдавало гражданам мотоколяски или «запорожцы» без права продажи и передачи (гражданам с некоторыми заболеваниями «запорожцы» не выдавали, поскольку они были динамичнее мотоколясок, а значит, как считали государственные органы, – сложнее в управлении). Государство оплачивало капитальной ремонт мотоколяски через пять, а «запорожца» – через семь лет после получения[166]. Позднее капремонт отменили, а мотоколяски и автомобили через те же сроки просто заменяли.

Инвалиды Великой Отечественной войны, которым выдавали мотоколяски или «запорожцы», могли купить «москвич» с зачетом цены положенных им машин. Инвалидам других категорий – с детства или получившим травмы в мирное время – мотоколяску или автомобиль продавали со скидкой. Тем, кто получил машину бесплатно, а также инвалидам I и II группы, купившим автомобили за свои деньги, компенсировали затраты на бензин, ремонт и запчасти[167].

Ил. 9. Опытный образец будущего «запорожца» на ВДНХ. 1959 год

История автомобилизации граждан с инвалидностью в СССР сродни истории хрущевок. Простенькие пятиэтажки без лифтов, с маленькими тесными квартирами, с безобразной термо- и шумоизоляцией тем не менее стали прорывом в советском жилищном строительстве. Множество семей впервые обрели отдельные квартиры с водопроводом, канализацией и центральным отоплением, в которые переехали из перенаселенных коммуналок, из подвалов и даже из бараков без элементарных удобств. Вот так же простецкие, далеко не самые комфортные и удобные в управлении мотоколяски, бесплатно выдаваемые инвалидам ВОВ, сделали их жизнь легче, удобнее и богаче. А уж «запорожцы» с ручным управлением вообще стали переворотом в жизни людей с ограниченными возможностями.

Пуск третьего в СССР завода, производящего автомобили для продажи гражданам, – Запорожского – стал огромным событием не только для людей с инвалидностью, но и для всей страны. «Запорожец» проектировали именно как личный автомобиль. И если заметную часть «москвичей» и тем более «побед» и «волг» поставляли в государственные учреждения, то практически все «запорожцы» отправляли в розничную торговую сеть. Лишь очень небольшое количество ЗАЗ-965 выпускали в варианте для участковых врачей и в версии для работников почты, собирающих корреспонденцию из уличных ящиков. А более поздние модели «запорожцев» ЗАЗ-966 и ЗАЗ-968 в государственные структуры уже и вовсе не поступали[168].

Пуск завода в Запорожье стал заключительным аккордом автомобильных событий хрущевской оттепели. Новая эпоха началась в год ХХ съезда партии – в 1956-м, когда в производство пошли сразу две новые, во многом революционные модели: «Москвич-402» и «Волга» (ГАЗ-М21). Обе машины разительно отличались от предшественников, были более комфортабельными, динамичными и для конца 1950-х – начала 1960-х вполне современными даже на уровне зарубежных аналогов. Но автолюбители очень ждали еще одну, менее комфортную и быструю, зато более дешевую и массовую машину. Именно таким и стал ЗАЗ-965. Его появлению предшествовали важные события.

С одной стороны, Никита Хрущев не был сторонником бурного развития личного автотранспорта – «частнособственнического, капиталистического направления». В 1960 году на машиностроительном заводе Chausson во Франции лидер СССР сказал: «…Мы будем увеличивать производство легковых автомобилей, создавая при этом широкую сеть прокатных гаражей. Когда кому-либо будет нужна машина, он придет в гараж, возьмет напрокат машину и поедет куда ему требуется… При таком порядке пользования легковыми машинами, – декларировал Хрущев, – нам потребуется их, очевидно, в 10 или 15 раз меньше, чем если бы мы каждого стремились обеспечить личной машиной. Поэтому мы считаем неразумным иметь излишне много легковых автомашин. Частнособственническое капиталистическое направление использования легковых автомобилей для нас не подходит»[169]. С другой стороны, решение о создании нового микролитражного автомобиля, ориентированного на личное потребление, и о строительстве нового завода приняли уже во второй половине 1950-х.

Работу над таким автомобилем активно вели в институте НАМИ. О необходимости микролитражки много стала писать пресса. «О легковом автомобиле „для всех“ говорят уже давно», – писал журнал «За рулем» в августе 1957 года. И дальше констатировал: «Этот вопрос интересует миллионы советских людей. Чем больше растет благосостояние советского народа, тем быстрее увеличивается количество автомобилистов»[170]. Для НАМИ закупили практически все новейшие европейские микролитражные автомобили, которые в СССР придирчиво испытали и тщательно исследовали. Результатом этих исследований и проектных работ, проведенных в НАМИ и на МЗМА, стало появление нового автомобиля – «Запорожца» – и завода в Запорожье, который создали на базе предприятия, прежде выпускавшего конструктивно устаревшие комбайны. Постановлением Совета министров СССР от 28 ноября 1958 года Запорожский завод «Коммунар» должен был начать производство автомобилей во втором полугодии 1960 года[171].

«Запорожец» стал самым доступным в СССР автомобилем. В 1961 году, после денежной реформы, он стоил 1800 рублей, в то время как «Москвич-407» – 2500 рублей. Но отношение граждан к новой, необычной машине было противоречивым с самого начала продаж ЗАЗ-965. Многие восприняли ее скептически и даже с некоторым презрением – сказывалось традиционное советское отношение к автомобилю как предмету престижному и даже начальственному. Опять уместно вспомнить строки Маяковского из стихотворения 1928 года «Рассказ об одной мечте»: «…езжу, как будто замнаркома». Представить замнаркома в «запорожце» было сложно. К тому же обещание Никиты Сергеевича Хрущева «догнать и перегнать Америку», прозвучавшее в 1957 году, некоторые восприняли слишком буквально. Хрущев говорил о молоке и мясе, но многим казалось, что для страны, запустившей в космос искусственный спутник, наладить массовое производство хороших автомобилей – дело совсем не сложное. Тем более что во второй половине 1950-х, помимо совсем новых «Москвича-402» и «Волги» ГАЗ-М21, выглядевших современно, солидно, нарядно – «по-взрослому», появились огромные, стилистически пафосные, сделанные именно в американском стиле ГАЗ-13 «Чайка» и ЗИЛ-111. Эти правительственные автомобили не продавали в личное пользование, никто этого и не ожидал, однако они указали направление «погони за Америкой». На их фоне «запорожец» смотрелся несолидно. На подобных массовых микролитражных моделях ездили миллионы западноевропейских автомобилистов, но там отношение к личной машине давно было уже совсем другим – более спокойным, потребительским.

В Союзе о «запорожце» очень быстро сложили немало анекдотов. Одной из самых популярных в автомобильном фольклоре стала шутка о том, что двигатель у «запорожца» украли и переложили в багажник. Ведь ЗАЗ-965 имел заднемоторную компоновку, непривычную для советских автолюбителей. Бытовало также шуточное изречение владельца «запорожца»: «Двадцать минут позора, зато я на работе!» С другой стороны, для очень многих граждан «запорожец» стал единственно доступным, первым, а потому особо любимым автомобилем. Позднее на вторичном рынке «запорожцы», самые демократичные по цене советские автомобили, часто покупали молодые, начинающие автолюбители, для которых эти машины тоже были первыми, а потому – особенно памятными.

В ответ на огромный интерес к автомобилю, особенно проявившийся в середине 1950-х, государственные структуры начали развивать систему проката, которую лоббировал лидер СССР. В октябре 1959 года на митинге во Владивостоке Первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев заявил: «Мы хотим установить иной порядок пользования легковыми автомобилями, чем в капиталистических странах… Легковые автомобили будут использоваться у нас более рационально, чем это делают американцы: у нас будут все более широко развиваться общие таксомоторные парки, из которых люди будут брать машины для необходимых поездок»[172]. В «иной порядок пользования легковыми автомобилями» по решению Хрущева входило и сокращение парка персональных автомобилей чиновников среднего звена – элемент традиционной в Союзе периодической борьбы с привилегиями. В основном речь шла о престижных больших и мощных седанах ГАЗ-12 ЗИМ. Выведенные из государственных учреждений бывшие персональные машины отправляли, как правило, в таксопарки. В Москве в 1960 году в 1-й парк передали двадцать ГАЗ-12, которые работали не только обычными такси, но и маршрутными[173]. Некоторое количество автомобилей перешло и в личную собственность. Их можно было выкупить по остаточной цене.

Но в первую очередь Никита Хрущев имел в виду именно прокат автомобилей, который в Москве работал с 1956 года, когда на Автобазе № 12, расположенной на Брянской улице, появились первые три десятка автомобилей, предназначенных для выдачи частным лицам.

Впервые идея проката прозвучала за два десятилетия до этого. В журнале «За рулем» речь тоже шла о рациональном использовании автомобилей. Автор писал, что личная машина проезжает в год всего 10 тысяч километров (и этот-то пробег для тех лет кажется преувеличением), поэтому выгоднее брать легковой автомобиль в аренду на время – по мере необходимости[174].

В 1950-х идею стали воплощать в жизнь. Система проката казалась не только рациональной, но и очень заманчивой. Во-первых, автомобили были дефицитным и дорогостоящим товаром, их не могли приобрести все желающие. Во-вторых, мало кто в те годы пользовался машинами ежедневно и тем более круглый год. Очень многие даже в теплый и сухой сезон ездили на них лишь в отпуск, в выходные дни – на дачу или за город. При таком графике прокатный автомобиль казался рациональным и удобным решением. Помимо «Победы», позднее «Волги» и «Москвича», некоторые пункты проката выдавали даже внедорожник ГАЗ-69. Полноприводных машин, пригодных для езды по бездорожью, почти не было в частном пользовании, а новые ГАЗ-69, за редчайшим исключением, частным лицам не продавали. В отдельных случаях некоторые граждане по специальным разрешениям приобретали лишь подержанные «газики». Потребность же в подобных машинах в провинции и в городах среди рыболовов, охотников, грибников была очень высока.

Цены на прокат автомобилей установили вполне демократичные. В начале 1960-х сутки аренды «Москвича-407» обходились в 1,5 рубля, «победы» – в 2 рубля. Плюс абоненты оплачивали пробег: один километр поездки на «москвиче» стоил 2,4 копейки, на «победе» – 2,7 копейки[175]. В общем, аренда машины на один-два дня для пригородных поездок была вполне доступна многим семьям.

Но на практике проблемы, связанные с советской системой проката, росли с каждым годом. В 1960 году прокатом технических изделий, в том числе легковых автомобилей, озаботился даже Пленум ЦК КПСС, подчеркнув в своем постановлении, что обращает «особое внимание на развитие общественных форм использования машин бытового назначения – автомобилей, стиральных машин, пылесосов и других видов техники»[176]. Но в журнальной статье, эпиграфом для которой послужила цитата из постановления пленума, подробно, со слов пользователей рассказывали, с чем реально сталкиваются москвичи, желающие арендовать автомобиль. Очереди выстраивались с раннего утра, но уже тогда первых посетителей часто ждало объявление о том, что свободных машин нет. При этом рядовые граждане замечали, что «своим знакомым» прокатные конторы автомобили находили[177]. Несмотря на то что по сравнению с 1959 годом выдача машин в Москве в 1960-м увеличилась в 2,5 раза и достигла 21,5 тысячи выполненных заказов, в среднем, как подсчитал журнал «За рулем», на каждый автомобиль приходилось до 25 желающих его арендовать[178]. Через два года число претендентов на прокатные автомобили выросло: в Москве до 38 абонентов на одну машину, в Ярославле и Киеве на один прокатный автомобиль приходилось 42 желающих его арендовать, в Челябинске – 35, в Таллине – 25[179].

Кроме того, получаемые гражданами машины часто были не в лучшем техническом состоянии, а иногда – с серьезными неисправностями вплоть до плохо работающих тормозов.

У предприятий, выдающих автомобили, были свои претензии к клиентам. Руководители прокатных автопарков утверждали, что те не берегут машины, неправильно их эксплуатируют, регулярно попадают в аварии. За выходные дни в парки прокатных машин возвращалось четыре-пять аварийных[180]. Очевидцы рассказывали даже о снятии с казенных машин пригодных узлов и деталей и о замене их изношенными. Так дворы автобаз заполняли поврежденные в авариях и неисправные машины, а дефицит запасных частей в стране рос. Бороться с нерадивостью арендаторов пытались штрафами, которые регулярно увеличивали. В 1962 году журнал «За рулем» писал, что при любой аварии арендатор возмещает сумму, не превышающую 20 % полной стоимости автомобиля[181]. В 1968 году речь шла уже о том, что «стоимость причиненного ущерба должна быть полностью возмещена абонентом»[182]. А годом позже в 155-й статье «Устава автомобильного транспорта РСФСР» записали: «В случае утери лицом, получившим автомобиль напрокат, исправных деталей, узлов, агрегатов автомобиля и автошин или замены их неисправными или изношенными с этого лица взыскивается стоимость утраченных или замененных частей по розничным ценам в трехкратном размере»[183]. Непонятно, правда, как собирались определять изношенность деталей, тем более тех, что не видны снаружи. Впрочем, вопрос фактически отпал сам собой. К тому времени без публичных официальных объявлений прокат автомобилей в СССР свернули. Позднее он работал только для иностранцев и не пользовался особой популярностью.

Если очередное регулирование сверху – попытка организовать некое новое автомобильное обобществление в реалиях советской экономики – успехом не увенчалось, то регулирование автомобильной жизни снизу шло полным ходом. Те же самые экономические реалии создавали неофициальные, неформальные, параллельные государственным товарно-денежные отношения. В автомобильной сфере они развивались особенно стремительно и многогранно, поскольку автомобиль был технически сложным и дорогим изделием, что определяло сложность и дороговизну его эксплуатации.

Дефицит машин очень быстро и вполне логично породил теневые связи между гражданами – то, что, согласно советским законам, было злоупотреблениями и даже преступлениями. Это началось сразу после войны и касалось еще трофейных автомобилей. Историк Елена Твердюкова приводит следующий эпизод. В феврале 1947 года «аноним сообщал в Комиссию партийного контроля, что капитан Ю. М. Минкин из третьего отдела автомобильной службы 1-го Украинского фронта купил „Опель“ за 361 руб. под видом запчастей, отремонтировал его за 450 руб. и как свой собственный поставил на учет в ГАИ. Спустя месяц он зарегистрировал еще одну машину, „Мерседес-Бенц»“, хотя никаких документов на покупку или право владения у него не было. Инспектор Максимов разрешил незаконную регистрацию в обмен на выполненный автослужбой 1-го Украинского фронта ремонт его личной машины М-1 и на возможность пользоваться „Мерседесом“»[184].

Свободная продажа и одновременно дефицит автомобилей породили целый мир советских дельцов-спекулянтов, журнал «За рулем» окрестил их «комбинаторами». Именно так назвали обширную статью, опубликованную в июле 1959 года. Авторы констатировали: «…в очередях много людей, уже имеющих автомобили, мужья и жены записываются порознь, чтобы иметь возможность перепродажи очереди»[185]. Очевидно, очереди в магазинах государство пока никак не регулировало, они формировались практически стихийно. Не успел еще появиться в продаже «Запорожец» ЗАЗ-965, как на Перовском рынке возникла очередь, сформированная некой «общественной комиссией». С желающих записаться на новую машину брали по рублю «на обзаведение». Вскоре эта очередь исчезла[186].

«Ведь не секрет, – продолжали авторы статьи, – что многие автолюбители, едва купив автомобиль, уже становятся вновь в очередь, чтобы через два-три года продать свой автомобиль по спекулятивной цене и купить новый»[187]. Математика перепродажи была очень проста и одновременно впечатляла. В своих воспоминаниях вдова физика Льва Ландау Кора Ландау-Дробанцева приводит характерный эпизод, в котором фигурировал Евгений Лифшиц, соратник и друг Ландау: «Когда он купил машину, то ворвался к нам со словами: „Кора, Дау, слушайте, какую блестящую сделку я совершил: старую «Победу», стоившую мне 16 тысяч рублей, я продал за 35 тысяч, а за валюту купил новую «Волгу», за 450 фунтов стерлингов в «Березке». Кора, вы можете сделать то же самое, получив от меня безвозмездно эту информацию. Старые «Победы» в большой цене, и желающих приобрести их много“»[188]. Видные ученые Ландау, Лифшиц и их столь же известные за границей коллеги оперировали валютой абсолютно законно, поскольку получали ее официально за книги, изданные за рубежом.

Подобных примеров в прессе было много, только касались они обыкновенных, рядовых граждан. Журнал «За рулем» язвительно описывал некоего заместителя управляющего треста, который приобрел подержанный «Москвич-401» за 3250 рублей, отремонтировал его за 3000 рублей и продал за 10 тысяч. Потом спекулянт купил «Победу» и продал на 6000 рублей дороже, чем приобрел. Сейчас, писал журнал про «комбинатора», «…ездит на „Волге“ и, говорят, мечтает о „Чайке“». Сарказм, понятный всем советским автолюбителям тех лет, заключался в том, что правительственную «Чайку» нельзя было купить ни за какие деньги[189].

«Для многих людей, – резюмировал журнал, – пребывание в очередях за автомобилями превратилось подчас в единственную статью дохода». Возмущенные граждане предлагали самые разные меры борьбы со спекулянтами, вплоть до конфискации автомобилей. Менее радикальными и более реалистичными мерами стали предложения продавать автомобили через профсоюзные организации предприятий – вскоре это и было реализовано[190]. Но и в 1969 году, когда очереди вроде бы упорядочили, в фельетоне «Хочу машину!» журнал «За рулем» привел выдержку из письма читателя из Литвы, сообщающего, что «представитель ДОСААФ записывает людей в очередь на автомашины „Фиат“ (будущие „Жигули“. – С. К.) и „Волга“». Читатель спрашивал: «Действительна ли эта очередь?»[191]

В очередях стояли далеко не все граждане. Словосочетания «без очереди», «по знакомству», «по блату» в советской автомобильной повседневности звучали как минимум не реже, чем в иных сферах советского потребления – по отношению к дефицитной мебели, бытовой технике, хорошей одежде и дефицитным продуктам питания. Речь шла не о привилегированных гражданах – известных деятелях науки и культуры или спортсменах, имеющих возможность купить автомобиль без очереди, написав заявление в соответствующие государственные структуры. Граждане все чаще наблюдали, что «без очереди» машины покупали и люди совсем иных профессий и даже иного мира.

Трудно представить, что в очередях стояли те, о ком, исследовав архивные документы, пишет Елена Твердюкова в связи с агентурными делами 1952 года под заголовками «Заготовители» и «Тузы». Тогда в Ташкенте и Свердловске «были арестованы 23 человека, в том числе заместитель управляющего Ташкентской товарной базой Бродский и уполномоченный по закупкам Афанасьев. У них было изъято 727 183 руб. наличных денег, облигаций на сумму 115 200 руб., пять автомашин „Победа“, две автомашины „Москвич“, а общая стоимость описанного имущества превышала 3 млн руб.»[192]

В нелегальной, но разветвленной и хорошо оснащенной строительной организации, действующей под руководством Николая Павленко с 1948 по 1952 год, тоже были легковые автомобили благодаря коррупции и взяткам представителям местных органов государственной власти. Среди прочей техники и имущества «фирмы» Павленко следствие обнаружило семь «побед», купленных за наличный расчет. Что само по себе было нарушением, потому что организации покупали технику по безналичному расчету. На одной из машин возили руководителя подпольного строительного синдиката Павленко[193].

Наверняка никто из подобных граждан не записывался в очередь и не ждал автомобиля два-три года. Вопрос внеочередного приобретения автомобилей решался с помощью связей и взяток.

Еще шире и стремительнее в 1950–1960-х годах развивался неформальный рынок запчастей и услуг автосервиса. Законопослушный гражданин, не имеющий полезных связей или не желающий ими пользоваться, не способный заплатить за автомобиль заметно выше государственной цены, отстоявший в очереди, наконец купивший машину, вскоре сталкивался с тем, что обслуживать ее и приобретать для нее необходимое еще сложнее, нежели купить ее саму. Особенно это касалось провинции, где редкие магазины и станции технического обслуживания существовали только в относительно крупных городах, до которых приходилось ехать десятки, сотни километров. Формально доставку запасных частей можно было заказать через организацию «Посылторг». Но посылки шли в провинцию крайне медленно. А в 1964 году «Роспосылторг» откровенно сдался, сообщив, что отныне будет пересылать запасные части лишь автолюбителям-инвалидам[194]. Проблема была не столько в сложности организации доставки запасных частей заметно увеличивающейся армии автолюбителей, сколько в том, что запчастей элементарно не хватало. Правда, в той же статье 1964 года о снабжении автолюбителей сообщали, что «за последние три года выпуск запчастей увеличился на 84 процента». Приводили показатели роста и в денежном выражении: в 1964-м запчастей произвели на сумму 43,6 миллиона рублей, а в 1965-м планировали произвести уже на 50,3 миллиона рублей[195]. Но сами по себе эти показатели не очень волновали автолюбителей. Многие прекрасно понимали: каждая новая модель или даже модернизированная модификация серийного автомобиля укомплектована новыми узлами и агрегатами, которые, как правило, дороже предыдущих. Так что количество произведенных и поступивших в торговую сеть запасных частей с их ценой было связано отнюдь не напрямую. Кроме того, немалый процент запчастей поставляли в госучреждения – ведомственные гаражи, автокомбинаты, таксопарки.

Полки магазинов запасных частей не то чтобы совсем пустовали. Но лежавшие на них изделия, как правило, пользовались низким спросом. Они тоже были учтены в показателях производства и в его денежном выражении. Такая ситуация советским гражданам была знакома и по другим товарам. Автолюбители же через прессу взывали не только к торговой сети, но и к автозаводам.

«Разве на МЗМА не знают, какие детали автомобилей „Москвич“ ведут себя в эксплуатации хуже, более подвержены износу, поломкам и повреждениям?» – вопрошал главный автомобильный журнал страны[196]. На заводе всё, конечно, знали. Но МЗМА, как и другие предприятия страны, был до предела загружен серийным производством автомобилей, выполнял и перевыполнял план. Поставщики комплектующих работали в том же режиме, а в торговую сеть узлы, агрегаты и детали отправляли по остаточному принципу.

Запасных частей остро не хватало не только в розничной торговле, но и на государственных станциях техобслуживания. Заместитель главы Министерства автотранспорта и шоссейных дорог РСФСР Н. Королев на совещании в Совете министров СССР 14 марта 1969 года констатировал: «Есть постановление правительства об улучшении технического обслуживания, но мы боимся его афишировать, потому что количество выделяемых нам запчастей и деталей 5–10 % от потребности. Наша потребность 12,5–15 млн руб., а нам выделили для России только на 600 тыс. руб. Главнефтеснаб дает только 50 наименований, а мы просим 215»[197].

Дефицит логично порождал теневой, черный рынок запчастей, аналогичный тому, что уже действовал в торговле автомобилями. «Выйдя из магазина, – сообщал журналу «За рулем» читатель, – можно приобрести почти все, чего на прилавках нет… За пятикопеечную деталь приходится спекулянтам платить дороже ровно в сто раз»[198].

Ситуация с услугами автосервиса была примерно такая же. На ремонт машин в первую очередь попадали «свои» – по знакомству, по блату. Еще в 1960-м на станции обслуживания, которая официально ремонтировала только автомобили «Москвич», участники рейда, организованного «За рулем», насчитали двадцать пять «побед». На вопросы участников рейда начальник станции откровенно ответил: «Эти машины принадлежат постоянным клиентам». Журнал констатирует: «своим» на станции делают даже капитальный ремонт автомобилей, который автосервис такого профиля производить вообще не должен[199]. Трудно предположить, что «своим» автомобили ремонтировали исключительно по государственным расценкам. Наверняка знакомые сотрудников станций завоевали свою привилегированность не просто знакомствами, но и тем, что могли и хотели заплатить дополнительно, как говорили тогда, «мимо кассы». Такое действие в кинокартине Эльдара Рязанова «Дайте жалобную книгу» (1965) обозначено глаголом «отблагодарить». Автолюбителю, который не мог освоить приемы самостоятельного обслуживания и ремонта автомобиля, оставалось или поставить автомобиль на стоянку и долго ждать очереди, надеясь, что заезд на станцию обслуживания чудесным образом совпадет еще и с наличием там нужных запасных частей, – или все-таки заводить необходимые знакомства.

В таких реалиях начал развиваться рынок частных услуг по обслуживанию и ремонту – и не только на станциях техобслуживания, где для «своих» нередко проводили неучтенные левые работы, но и на государственных автобазах, где личные машины не должны были появляться в принципе. В первую очередь, как писал «За рулем», на «карликовых» автобазах. Этот эпитет заимствовали из отчетного доклада Н. С. Хрущева на ХХ съезде ЦК КПСС: «У нас развелось множество карликовых автохозяйств, за которые крепко держатся руководители многих предприятий и учреждений»[200]. Одна из причин того, что за эти автобазы, продолжавшие существовать при некоторых учреждениях до самого конца СССР, держались их руководители, именно в том, что в таких незаметных гаражах проще было бесконтрольно заниматься теневой деятельностью – обслуживанием и ремонтом личных автомобилей. В этой теневой сфере ремонтники, даже те, кто на официальной работе не демонстрировал трудолюбия и высокой квалификации, готовы были, по словам «За рулем», «работать дни и ночи», а также «выручать автолюбителей, когда на станции не окажется нужной детали (у них почему-то всегда есть)»[201]. Об этом рассказывалось в вышеупомянутой статье «Опять к „дяде Васе“» (см. главу «Праздник и будни»). Эта фраза предельно точно характеризовала реальную ситуацию в сфере автосервиса, формировавшуюся в середине 1960-х годов.

В фильме «Берегись автомобиля» показан типичный гаражный умелец, к которому обращается молодая супружеская пара – владельцы престижной «волги». Машина куплена благодаря взяткам, которые берет герой картины – продавец комиссионного магазина Дима Семицветов – за продаваемую из-под полы дефицитную радиоаппаратуру. В фильме не рассказывают, как Семицветов купил автомобиль, но, учитывая коммуникабельность и материальную обеспеченность Димы, зритель вполне мог предположить, что без очереди. А для устранения неисправностей молодой автолюбитель обращается к местному умельцу. Этот эпизодический образ актер Вячеслав Невинный создал предельно точно: подпольный ремонтник подчеркнуто нетороплив, не суетлив, демонстрирует собственное достоинство и даже немного ироничен по отношению к суетливому клиенту, ничего не понимающему в устройстве автомобиля. Подобные сцены действительно происходили не только в государственных автосервисах, но и в частных гаражах. Все больше владельцев автомобилей, не способных освоить навыки авторемонтника, обращались к таким «дядям Васям». Такая форма неофициального автосервиса в 1960-х годах только зарождалась, а расцвета достигла уже в следующие советские десятилетия.

В 1965 году в СССР гражданам продали 23 тысячи автомобилей, через десять лет – 62 тысячи[202]. В сравнении с Западной Европой и тем более с США Советский Союз в этом смысле не был передовой автомобильной страной. В 1965 году министр автомобильной промышленности Александр Тарасов докладывал: в СССР один легковой автомобиль приходится на 238 жителей, а в США – на 2,7 человека[203].

Производство легковых автомобилей для личного пользования по-прежнему не было приоритетным. Главной задачей государство считало наращивание выпуска грузовиков и автобусов. Внушительное количество «волг» и «москвичей» поставляли в государственные структуры, внедорожники ГАЗ официально в личное пользование не продавали.

Сам автолюбитель как участник транспортной системы страны был в большой мере вторичен. Это проявлялось, например, в том, что автолюбителям выдавали особые удостоверения водителя – в просторечии «права». В этом документе стоял штамп «без права работы по найму». Хотя шоферская квалификация некоторых любителей была не ниже, чем у многих профессионалов, эта пометка подразумевала, что автолюбитель – водитель более низкого уровня. В автошколах, в которых готовили водителей-любителей и которые с 1973 года курировало Всероссийское добровольное общество автомобилистов (ВДОАМ), до 1980-х существовал курс по изучению устройства автомобилей – проще, чем в автошколах ДОСААФ, которые готовили водителей-профессионалов и действовали под патронажем военкоматов. В школах для любителей устройство автомобиля изучали скорее формально. Тем не менее подразумевалось, что и водитель-непрофессионал должен знать хотя бы основы устройства машины. А один из парадоксов советской автомобильной повседневности заключался в том, что некоторые автолюбители знали устройство машин как минимум не хуже, а порой и лучше профессионалов. Ведь неразвитость автосервиса заставляла «чайников» вникать в технические тонкости и осваивать приемы обслуживания и ремонта своих машин. А профессиональные шоферы, особенно в 1960-х и в 1970-х годах, ориентировались на профессиональных ремонтников автобаз и автопарков.

В истории подготовки водителей, которых в СССР делили на профессионалов и любителей, случались и совсем курьезные эпизоды. Владимир Александрович Аркуша, проработавший в журнале «За рулем» более тридцати лет, в том числе в должности заместителя главного редактора, а до этого – инженером на МЗМА (АЗЛК), получил права еще в Московском автомеханическом институте (МАМИ), где учился в начале 1960-х годов. Студентов обучали автоделу в рамках программы военной кафедры, вождение они осваивали на грузовике ГАЗ-51, на нем же сдавали экзамен. Тем не менее студенты получали любительское водительское удостоверение с пометкой «без права работы по найму», не дающее права управлять грузовым автомобилем.

На личные автомобили в СССР устанавливали номерные знаки, отличающиеся от знаков на государственных машинах. Любой опытный автомобилист определял, личная перед ним машина или казенная. Тем более это прекрасно знали сотрудники Государственной автомобильной инспекции (ГАИ). У многих ее сотрудников отношение к частникам, как иногда с довольно презрительной интонацией именовали автолюбителей (в том числе и профессиональные водители), было более строгим, чем к профессионалам. Логика отношения инспекторов ГАИ к водителям была предельно проста: профессионал работает и кормит семью, частник – катается и к тому же при деньгах, раз смог купить автомобиль. Это часто раздражало тех, у кого не было своей машины. Некоторые мелкие дорожные прегрешения, которые иные инспектора прощали водителям казенных машин, частнику могли и не простить. В 1950-х годах это усугублялось еще и тем, что в СССР не было единых всесоюзных правил дорожного (тогда говорили – уличного) движения. Свои варианты правил существовали не только в каждой республике, но и в некоторых областях. Например, в Москве, если ширина проезжей части была больше шести метров, водитель мог проезжать трамвайную остановку не останавливаясь, а если у́же – обязан был остановиться за 20 метров до остановки и пропустить пассажиров. В некоторых регионах останавливаться надо было за 30 метров, вне зависимости от ширины дороги. В Туле и Харькове обгон трамвая вообще был запрещен. В некоторых областях нельзя было даже курить за рулем[204]. Эти расхождения позволяли рьяным сотрудникам автоинспекции третировать автомобилистов-путешественников из других регионов. Жизнь водителей стала легче после утверждения в 1960 году единых всесоюзных правил.

Разделение на любителей и профессионалов существовало даже при продаже бензина. Еще до второй половины 1980-х в государственных предприятиях водители получали для приобретения топлива на АЗС не наличные деньги, а талоны государственного образца на определенное количество литров бензина или дизельного топлива[205]. Но и владельцы личных автомобилей заправляли их по талонам, которые продавали, например, в хозяйственных магазинах. Однако эти талоны отличались от тех, что выдавали на автобазах для казенных машин. Кроме того, государственные и личные автомобили заправляли из разных колонок. Некоторые АЗС заправляли только государственные автомобили, на других существовали отдельные колонки именно для личного и казенного транспорта. АЗС для государственных машин было больше. Так что бензоколонка, встретившаяся туристу в дальней поездке, вовсе не гарантировала, что автолюбитель сможет пополнить на ней запас топлива.

Во второй половине 1960-х правительство наконец разрешило «нефтесбыточным организациям» в «необходимых» случаях открывать отдельные автозаправочные станции для продажи горюче-смазочных материалов за наличный расчет[206]. Такие заправки немного облегчили жизнь автолюбителям. По крайней мере, не нужно было искать и покупать талоны. Но подобных АЗС было немного даже в начале 1980-х. К тому же деление колонок на те, что обслуживали государственные и частные машины, все равно сохранялось, даже если топливо отпускали за наличные.

В общем, личный автомобиль стал для советских граждан не только радостью, сделав жизнь более интересной, приватной и свободной, но и породил новые проблемы. Тем не менее СССР и его граждане совершили в первые послевоенные десятилетия огромный автомобильный рывок. Личная машина перестала быть экзотикой, доступной лишь элите, в той или иной мере приближенной к государству – видным деятелям науки, техники, культуры, спорта. Свободная продажа автомобилей, стартовавшая в СССР в 1947 году и особенно в период хрущевской оттепели, когда личная машина постепенно становилась привычным явлением советской повседневности, изменили уклад жизни многих советских людей, а в известной мере и их психологию. Даже возможность просто ехать на работу, в магазин или в театр в собственной машине, а не в переполненном городском транспорте давала автолюбителям и членам их семей некое ощущение свободы и комфорта. Особенно важно это было для жителей малых городов, небольших населенных пунктов и сел, где проблема общественного транспорта стояла еще острее. Расстояния даже всего в пару десятков километров были часто практически непреодолимыми из-за неразвитости общественного транспорта. И эту проблему в провинции тоже решал личный автомобиль.

Очень важной составляющей автомобилизации СССР и формирования новой, связанной с ней психологии стало бурное развитие автотуризма. Владельцы личных машин путешествовали без некоего условно «договора» с государственными структурами: покупки путевок и билетов, без согласования времени поездки и маршрута. Если не учитывать амортизацию автомобиля (посчитать ее для личного автомобиля было сложно даже специалисту), семейное путешествие на собственной машине оказывалось и самым дешевым в сравнении с поездкой на поезде или самолете. Бензин в 1950–1960-х годах был очень дешев – от 6 до 7,5 копейки за литр, в зависимости от марки, и в семейных бюджетах расходы на него занимали незначительное место.

Ил. 10. Семейный «Москвич-400» в середине 1960-х – еще вполне современный автомобиль

Увеличение числа личных машин и одновременно рост дефицита быстро выстраивали неформальные, горизонтальные связи между гражданами. Неофициальные, не подконтрольные государству, теневые отношения стали менять психологию многих советских людей и их взаимоотношения. Неформальный социальный статус определяли порой уже не официальное место работы и должность, а реальные возможности в теневой сфере: умение отремонтировать автомобиль, а еще лучше – достать нечто, предоставить услугу без очереди. Такие взаимоотношения уже в 1960-х годах появились во многих сферах советской, в том числе и автомобильной, жизни.

Таким образом, автомобилизация сформировала в СССР новую группу, общность советских людей – автолюбителей, они же – частники, связанных едиными интересами, радостями и проблемами. Но настоящий советский автомобильный бум, усиливший и обостривший все явления и проблемы, которые сформировались в первые десятилетия после Великой Отечественной войны, был впереди.

19 апреля 1970 года произошло событие, в корне изменившее путь советской автомобилизации: с конвейера Волжского автозавода сошел первый серийный автомобиль «Жигули» (ВАЗ-2101). Этому предшествовала интересная, отчасти детективная история.

Идею строительства нового большого автозавода для производства легковых автомобилей в руководстве СССР обсуждали с середины 1960-х годов. Резкий рост производства и продаж машин гражданам позволил бы компенсировать выросшие доходы населения, которые все меньше соответствовали количеству товаров. А многое из того, что продавали в магазинах, не соответствовало реальным запросам покупателей. Кроме того, стране остро необходимы были и валютные поступления, которые СССР получал в том числе от экспорта легковых автомобилей, заметно росшего с конца 1950-х. Но дальнейший рост производства и, соответственно, экспорта сдерживали возможности действующих советских заводов. Многие руководители автопрома правительства СССР считали: чтобы существенно увеличить экспорт, нужно не только нарастить производство существующих моделей, но и принципиально поднять уровень конструкции и качество изготовления легковых автомобилей, сделать их современнее и конкурентоспособнее на фоне постоянно обновляемых европейских аналогов. Именно поэтому стали говорить о строительстве завода в сотрудничестве с крупным западным партнером.

В первую очередь рассматривали государственную тогда французскую компанию «Рено» и могущественный итальянский концерн «Фиат». Однако в руководстве СССР была и «партия», представители которой считали, что тратить валюту на сотрудничество с западными фирмами нецелесообразно, а для роста производства достаточно увеличить выпуск «Москвичей». Например, на базе одного из предприятий военно-промышленного комплекса. Ведь внутренний спрос на уже выпускаемые автомобили заведомо опережал предложение и был гарантирован на долгие годы. И в этом смысле в контексте советской экономики такое решение было целесообразным и эффективным.

Главой этой «партии» стал Дмитрий Устинов – в будущем министр обороны СССР, а тогда кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК, отвечающий за оборонно-промышленный комплекс. Владимир Новиков, тогда заместитель председателя Совета министров СССР, вспоминал позднее, как руководство СССР принимало окончательное решение, резко изменившее путь советской автомобилизации.

«Начал я его (Устинова. – С. К.) урезонивать, что делать танки, пушки на конвейере – это одно, а автомобили – совсем другое. Нет, уперся. Л. И. Брежнев тоже начал колебаться. И тут А. Н. Косыгин предложил поистине соломоново решение: одного автозавода нам все равно не хватит, так давайте строить один завод с итальянцами, а другой пусть Устинов берет и ведет по своему ведомству»[207]. В результате уже в 1966 году производство «Москвичей» по документации МЗМА начали на Ижевском машиностроительном заводе. Но одновременно подписали постановление № 558 ЦК КПСС и Совета министров СССР о строительстве в городе Тольятти (до 1964 года – Ставрополь-на-Волге) Волжского автомобильного завода.

Партнером выбрали мощный многопрофильный итальянский концерн «Фиат». Историю принятия этого решения много позже рассказывал Леонид Колосов – сотрудник внешней разведки КГБ СССР, работавший в 1960-х годах в Италии под прикрытием должности специального корреспондента газеты «Известия». Колосов был знаком и с Витторио Валлеттой – главой «Фиата», и с Пальмиро Тольятти – руководителем компартии Италии. Именно его именем назвали в 1964-м Ставрополь-на-Волге. Тольятти, по словам Колосова, и посоветовал начать серьезные, предметные переговоры о сотрудничестве с руководством концерна «Фиат», видя в них реальную перспективу заключения выгодной для СССР сделки. Тем более что глава концерна Витторио Валлетта очень лояльно относился к левым. В 1945 году Валлетте за сотрудничество с правительством Муссолини грозил расстрел, а спас его тогдашний лидер итальянских коммунистов Луиджи Лонга, убедив соратников, что Валлетта нужен Италии как талантливый руководитель промышленности.

В истории подписания контракта с компанией «Фиат» определенную роль сыграла знаменитая советская писательница Мариэтта Шагинян – кавалер множества орденов, в том числе двух орденов Ленина, лауреат Сталинской и Ленинской премий. В 1966 году 78-летняя писательница посетила Италию, а сопровождать ее поручили Леониду Колосову. Он стал свидетелем того, как Шагинян и Валлетта на удивление быстро нашли общий язык и даже понравились друг другу. Оба прекрасно знали немецкий и общались без переводчика.

В начале 1967 года в «Известиях» вышел очерк, в котором вернувшаяся из Италии Шагинян писала, что, несмотря на капитализм, руководство «Фиат» предоставляет рабочим хорошие условия труда, заботится об их образовании, семьях, детях. Этот очерк помог предотвратить намеченную в Италии всеобщую забастовку, в авангарде которой должны были встать рабочие огромного концерна. Валлетта вышел к представителям рабочих с «Известиями» в руках: у нас на подходе контракт с СССР, забастовка может его сорвать. В результате забастовка не состоялась, а Советский Союз получил в переговорах дополнительный козырь[208].

Колосов утверждал, что повлиял и на окончательную стоимость кредитов, которые СССР получил в Италии. Итальянцы настаивали на 7 %, председатель Совмина СССР Алексей Косыгин требовал добиться ставки не больше 5 %. Через своих агентов под псевдонимами Либерал и Фриц, близких к правительству Италии, Колосов передал итальянским переговорщикам информацию, что СССР может все-таки договориться с «Рено». Это был блеф: никаких переговоров с французами уже не вели. Но ход Колосова сработал. Его агенты подтвердили: кредиторы согласятся на 6 %, а возможно, и меньше. В итоге СССР получил кредит стоимостью 5,6 % годовых. 16 августа 1966 года министр автомобильной промышленности СССР Александр Тарасов и глава «Фиат» Витторио Валлетта подписали окончательный контракт[209].

Всего этого рядовые граждане СССР тогда, конечно, не знали. Им куда важнее было то, что в стране появился совершенно новый автомобиль, созданный на основе современной европейской конструкции. Советская машина по сравнению с итальянским прототипом была очень сильно изменена, но в технические детали вникали лишь специалисты и интересующиеся техникой «выше среднего».

Интерес советского общества к новым заводу и автомобилю, активно подогреваемый прессой, уже со второй половины 1960-х годов был огромным. Об этом свидетельствуют, в частности, реакции читателей «За рулем» на конкурс, объявленный журналом в 1968 году. Редакция предложила читателям придумать имя новому автомобилю, уже получившему отраслевой индекс ВАЗ-2101[210].

Журнал получил более 50 тысяч писем, в которых заинтересованные читатели предложили свыше 1800 имен. Среди них были «Новорожец», «Гвоздика», ВИЛ-100 (в честь 100-летия В. И. Ленина в 1970 году, когда планировали начать производство автомобилей). По количеству предложений победило имя «Лада», однако машине присвоили официальное название «Жигули»[211]. Забавно, что вскоре для экспорта приняли именно имя «Лада», поскольку слово «Жигули» с трудом читалось (да и писалось) на европейских языках, а на некоторых еще и звучало неблагозвучно.

Два новых завода – Ижевский и особенно Волжский – способствовали резкому, небывалому росту производства легковых автомобилей. Постепенно наращивая выпуск «Москвичей», Ижевский завод в 1972 году произвел уже более 100 тысяч автомобилей. А Волжский завод, проектная мощность которого составляла 660 тысяч автомобилей в год – гораздо больше, чем всех остальных советских заводов, делающих легковые машины, вместе взятых, уже в 1973-м собрал миллионный автомобиль.

В 1970 году в СССР произвели 344 248 легковых автомобилей, в 1974-м уже – 1 119 422. В 1970-м в розничную торговлю поступили 123 тысячи машин, а в 1974-м – 678 тысяч[212]. Соответственно, за очень короткий срок колоссально выросло и количество автолюбителей.

Вместе с Волжским автозаводом в СССР пришла иная техническая культура производства автомобилей и их комплектующих. Для выпуска принципиально новой модели изменили даже некоторые государственные стандарты (ГОСТы), чтобы качество агрегатов, узлов и деталей соответствовало требованиям нового современного завода и конструкции автомобилей ВАЗ.

В результате этих количественного и качественного рывков довольно быстро стало меняться и автомобильное поведение советских граждан. Этому способствовали иные по сравнению с уже выпускаемыми советскими автомобилями и непривычные для граждан качества «Жигулей». Они, например, имели высокую разгонную и тормозную динамику. Это отмечали практически все автолюбители, имеющие опыт эксплуатации других советских автомобилей. Кроме того, «Жигули» оказались значительно лучше приспособлены к зимней эксплуатации, что для очень многих автолюбителей Союза было куда важнее, нежели динамика и даже комфорт: зимняя эксплуатация была «головной болью» уже двух поколений советских автолюбителей.

В 1968 году журнал «За рулем» провел опрос читателей под заголовком «Сколько жить автомобилю». Анкеты заполнили около 5700 респондентов – наиболее активных автолюбителей. Лишь 41 % процент ответивших на вопросы использовали автомобиль более восьми месяцев в году. С учетом климатических особенностей регионов, из которых в редакцию приходили письма (понятие «зима» в южных районах СССР было совсем иным, чем в Москве, Ленинграде и тем более в Сибири), из ответов следовал вывод: примерно 75 % владельцев машин зимой их не эксплуатируют. Соответственно, средний пробег личной машины был относительно невелик и составлял 10 тысяч километров в год[213].

Отказ от зимней эксплуатации был обусловлен не только тем, что многие граждане использовали личные машины в основном лишь для поездок в отпуск и на дачу, но и техническими сложностями. «Автолюбитель веселится зимой только в том случае, если ему удастся быстро пустить двигатель своей машины», – писал «За рулем», который еще с первого этапа советской массовой автомобилизации постоянно уделял много внимания именно зимней эксплуатации[214].

В художественном фильме Михаила Ромма «Девять дней одного года» (1961) есть характерный эпизод: на газовой плите рядом с завтраком герой картины – физик – руководитель лаборатории разогревает ведро воды для личной «волги». Процедура зимней эксплуатации включала залив горячей воды в двигатель, закрытие сливных краников, из которых она начинала литься, и уже потом пуск двигателя. Зимний пуск требовал и свежего или хотя бы хорошо заряженного аккумулятора. В сильные морозы владельцы личных автомобилей выходили днем с работы на улицу для прогрева мотора, чтобы не допустить замерзания в нем воды и упростить вечерний пуск. А на ночь воду сливали. На такие упражнения были готовы далеко не все автолюбители. Тем более что и пусковые качества двигателей конструкции 1950–1960-х годов и отопители салонов тех автомобилей были далеко не идеальными.

Вместе с «жигулями» в автомобильную жизнь Союза впервые пришло массовое использование антифриза для системы охлаждения двигателей (советское торговое название антифриза – ТосОЛ). Постепенно антифриз стали использовать и на других автомобилях, в том числе прежних лет выпуска. «Жигули» заводились в мороз гораздо лучше, нежели прежние «волги» и «москвичи», и благодаря западным по конструкции системам зажигания и питания. Кроме того, машины, созданные совместно с итальянцами, обладали очень эффективными отопителями салона. Благодаря этому распространилась привычка ездить в машине зимой, сняв верхнюю одежду. Наконец, благодаря выпускаемым по западной технологии комплектующим (для производства некоторых построили новые заводы, в частности Димитровградский автоагрегатный – ДААЗ, производивший карбюраторы) и смазкам автомобили ВАЗ были надежнее, требовали менее частого и трудоемкого обслуживания. Согласно заводской инструкции начала 1970-х годов, периодичность технического обслуживания «Москвича-412» составляла 4000 км пробега, «жигулей» – 10 тысяч километров. Позднее и автомобили «москвич» стали получать комплектующие, аналогичные тем, что создали именно для автомобилей ВАЗ – в частности, карбюраторы и термостаты системы охлаждения. В том числе и эти изменения позволили увеличить межсервисный пробег и облегчили зимнюю эксплуатацию «москвичей».

Ил. 11. Любой новый автомобиль вызывал огромный интерес. Первый публичный показ ВАЗ-21011, осень 1974 года

Тем не менее очень многие автолюбители, в том числе и владельцы «жигулей», и в 1970-х и даже в 1980-х все равно не использовали автомобили зимой: берегли купленные с трудом машины. Многие водители-любители опасались зимних дорог. Выпуск зимних шин отечественная промышленность наладила лишь в самом конце 1980-х. Достать – именно достать, а не просто купить, поскольку в свободной продаже их не было, – импортные шины могли очень немногие. А езда зимой на всесезонных шинах, которыми комплектовали советские автомобили, требовала определенных навыков – ими обладали далеко не все. Согласно опросу, организованному совместно институтом НАМИ и журналом «За рулем» в 1979 году, средний срок эксплуатации личного автомобиля хотя и увеличился, но составлял 9,1 месяца в год[215].

Армия советских автолюбителей быстро росла, в том числе и за счет тех, кто приобретал машину впервые. А среди них становилось все больше далеких от техники и по профессии, и по складу ума людей, имеющих отдаленное представление об устройстве, особенностях обслуживания и ремонта машин. На жаргоне некоторых опытных водителей и особенно ремонтников именно таких автолюбителей в первую очередь и стали называть «чайниками» или «наездниками». Именно на них ориентировали теперь многие публикации в журнале «За рулем». Росло и число женщин-водителей. Массовым это явление еще не стало, но окончательно перестало быть экзотикой.

Журнальные статьи для «чайников» приобрели в сообществе автолюбителей огромную популярность. Интересно, как вполне в соответствии с общей атмосферой советских 1970-х менялись и тематика, и стиль критических публикаций журнала «За рулем». Пространные острые статьи о вопиющих недостатках автосервиса, черном рынке запасных частей, услуг и подержанных автомобилей постепенно стали исчезать. Критика, конечно, осталась. Но теперь журнал писал о недостатках только в контексте ощутимых достижений, вскользь или в маленьких заметках с неброскими заголовками. Дело было не только в цензурных ограничениях, в том, что журнал оставался органом ЦК ДОСААФ и поэтому был вынужден отдавать много страниц теме подготовки военных водителей и деятельности региональных отделений ДОСААФ. Причины постепенного изменения тематики и стилистики состояли в том, что критические статьи 1960-х всегда несли в себе некую уверенность, что журнальные публикации, вскрывающие «отдельные недостатки», могут реально повлиять на их искоренение, причем в короткие сроки. В 1970-х же многое из того, что недавно числили аномалиями советской жизни, в общественном сознании фактически превратилось в норму. У людей появилось ощущение бессмысленности борьбы с тем, что прочно укоренилось в повседневности и к чему так или иначе приспособились, с чем сжились миллионы советских автолюбителей. Поэтому в 1970–1980-х искусство, особенно художественное кино, часто было и откровеннее, и «злее» публицистики, в том числе в отношении автомобильной повседневности.

А личный автомобиль в 1970-х окончательно и прочно вошел в советскую социальную и культурную жизнь. Это ярко отразил в повести «Поиски жанра» писатель и заядлый автомобилист Василий Аксенов: «Сатирическая дерзость „не роскошь, а средство передвижения“, появившись в двадцатые годы, в том же десятилетии и утонула. В недалекие еще пятидесятые автомобиль все еще был не „средством передвижения“, но символом особого могущества, несомненной роскошью и даже отчасти неким вместилищем греха. Только вот сейчас, уже в середине семидесятых, мы можем без боязни сфальшивить задать самому себе простецкий вопрос: что такое автомобиль? Итак, конечно же, средство передвижения. Автомобиль – это мягкое кресло, на котором ты с большой скоростью передвигаешься в пространстве. Кроме того, ты можешь перевозить в автомобиле свои личные вещи, и необязательно в чемоданах, ты можешь просто набросать их в багажник и салон как попало. Следовательно, автомобиль – это передвигающийся чемодан. Далее, если ты ездишь все время в автомобиле, тебе необязательно зимой тяжелую шубу носить, потому что внутри у тебя есть надежная печка. Следовательно, автомобиль – это еще и шуба, не так ли? Ну что еще? Ну, конечно же, автомобиль – это твой дом, маленький домик на колесах, часть твоей личной защитной сферы»[216].

Ил. 12. Московский двор середины 1970-х. Мотоцикл и изношенный «москвич» соседствуют с еще ездящим довоенным «мерседесом»

В общем, автомобиль в СССР стал не только средством передвижения, доступным миллионам обывателей, источником радостей и проблем, но и явлением, меняющим взаимоотношения между советскими людьми, делая эти отношения не совсем советскими.

Жизнь автолюбителя от покупки машины до ее продажи и приобретения новой была полна событиями, насыщенной не только радостями, но и многими заботами.

Несмотря на пуск двух новых мощных заводов и высокую цену автомобилей, дефицит машин не уменьшался, а продолжал расти. Первая модель Волжского автозавода ВАЗ-2101 стоила 5500 рублей. Машина оказалась дороже «Москвича-412», а совсем недавно за эту сумму можно было купить престижную и любимую, но патологически дефицитную «Волгу» – ГАЗ-21. Правда, новая «Волга» – ГАЗ-24, мелкосерийный выпуск которой начали в 1968 году, а массовое производство в 1970-м, – стоила уже около 9000 рублей. Средняя месячная зарплата в СССР в 1970 году составляла 122 рубля. Однако в некоторых отраслях, например в промышленности и в строительстве, средние зарплаты инженерно-технических работников составляли 175–200 рублей[217]. Конечно, официальные доходы советской элиты – видных ученых, писателей, композиторов и актеров, а также советских и партийных чиновников среднего и высшего звена – были значительно выше. Кроме того, в 1970-х все больше граждан получали неофициальные доходы – не на основной работе, а на так называемых «халтурах» и «шабашках». Например, молодые инженерно-технические сотрудники НИИ и даже студенты, числясь в отпусках, работали на строительстве нехитрых сооружений (например, коровников или свинарников) в провинции – в совхозах, колхозах, леспромхозах. За месяц тяжелой, по 12 часов в день, работы молодые ученые зарабатывали до 1000 рублей. Иные граждане занимались неофициальной трудовой деятельностью вечерами после основной работы, в выходные. Ремонт квартир, строительство дач, ремонт телевизоров и радиоаппаратуры, автомобилей, пошив одежды, изготовление зубных коронок приносили квалифицированным, с хорошей профессиональной репутацией гражданам заработки, заметно превышающие основные. Все эти доходы не учитывались в официальной государственной статистике. Некоторые граждане начинали заниматься чем-то подобным именно для того, чтобы купить автомобиль.

Чтобы приобрести машину, в том числе «жигули», по-прежнему надо было записаться в очередь. На рубеже 1970-х еще существовали некие неформальные, неофициальные очереди, чем постоянно возмущались рядовые автолюбители. Так, в Москве осенью 1969 года в Измайловском парке возникла запись на дефицитнейшую «Волгу». Некоторые желающие купить самый престижный автомобиль возмущались не самой по себе неформальностью записи, а тем, что записываются даже те, у кого нет денег. В прессу поступали предложения брать с записавшихся аванс и придумать, как отсекать тех, кто пытается купить автомобиль на «нетрудовые походы»[218]. Непонятно только, как их планировали идентифицировать.

Но постепенно очереди упорядочили и окончательно взяли под административно-государственный контроль. На автомобиль можно было записаться в автомагазинах, некоторое время запись вели по месту жительства в ЖЭКах. Но чаще всего на покупку машины стали записываться на предприятиях. Документальных подтверждений, способных достоверно и тем более точно отразить продолжительность ожидания права на покупку, найти практически невозможно. Поэтому эта часть истории советской автомобилизации обросла особенно многочисленными легендами и мифами. Даже очевидцы и участники событий с годами вспоминают скорее ощущения, нежели точные даты и факты. Например, сегодня иногда называют астрономические сроки ожидания: десять, а то и пятнадцать лет. Но это больше похоже на анекдоты тех и более поздних лет.

Опрос – интервью людей из разных регионов, которые в советские времена неоднократно покупали автомобили, – показывает, что реальный срок ожидания составлял максимум три-пять лет. Однако и такие случаи были редки. Чаще «стояние» в очереди продолжалось год-полтора, иной раз – несколько месяцев. Срок зависел от самых разных факторов. Например, от модели автомобиля. «Москвич» приобрести было легче, чем «жигули», которые быстро завоевали у автолюбителей самую высокую репутацию. Но и здесь бывали исключения.

Владимир Александрович Аркуша, в начале 1970-х – молодой инженер на АЗЛК, – рассказывал, что купить «жигули» на этом заводе в то время было даже проще, чем «москвич». Сотрудники АЗЛК стремились приобрести автомобиль производства собственного завода – досконально изученный и считающийся среди некоторых профессионалов более прочным. К тому же сотрудникам АЗЛК было проще доставать запчасти именно к «москвичам». Не всегда, конечно, законным путем, но таковы были реалии жизни. Именно поэтому Аркуша получил «жигули» уже через пару месяцев после подачи соответствующего заявления в профсоюзный комитет.

Сергей Константинович Клочков, работавший в 1970-х инженером в Риге, потом испытателем на Рижской автобусной фабрике (РАФ), а позднее в автомобильной журналистике, купил первые «жигули» благодаря брату жены, который записался на автомобиль в Москве. В Риге новую машину в то время приобрести было сложнее. Правда, ждать все равно пришлось несколько лет. Кстати, покупка автомобилей на имена родственников, обладающих более широкими возможностями или какими-то льготами, была очень распространенным явлением в 1970–1980-х годах. Особыми льготами, в частности, пользовались ветераны Великой Отечественной войны, благодаря которым автомобили часто приобретали их дети и внуки. Те, у кого машины были оформлены на льготников, ездили по нотариальной доверенности.

Торговля новыми автомобилями в основном переместилась именно на предприятия. Официально это звучало так: «Основная масса автомобилей, выделяемых госторговле, направлена в распоряжение министерств и ведомств для продажи передовикам производства»[219]. Длина очередей на предприятии напрямую зависела от его масштаба и значимости. Сотрудники большого завода или известного НИИ, при прочих равных условиях, получали право на приобретение автомобиля раньше, чем те, кто работал на мелких предприятиях, где внутренней записи на автомобили могло и вовсе не быть. Тогда приходилось записываться на машину в автомагазине или, опять же, просить помочь родственников. Наконец, на любом предприятии были те, кто по стажу работы, факту участия в Великой Отечественной войне или благодаря неким иным особым заслугам стоял в отдельной, более короткой очереди. Работники культурной сферы – журналисты, писатели, архитекторы – имели возможность приобрести автомобиль через творческие союзы, членами которых состояли.

Официально каждого записавшегося на автомобиль на предприятии утверждали администрация, профсоюзная и даже партийная организации. Однако в большинстве случаев все это происходило формально. Конечно, важен был стаж работы именно на этом предприятии, тем более что в СССР особенно ценили работников, не меняющих место работы годами, а лучше – десятилетиями. Но в остальном достаточно было не быть пьяницей или прогульщиком.

Благодаря пуску ВАЗ количество моделей и модификаций машин, которые можно было приобрести в личную собственность, в 1970-х резко выросло. Волжский автозавод дополнял производственную программу новыми моделями раз в два-три года. Однако понятие «выбор» по-прежнему было достаточно условным. Даже если человек записывался на определенную модель, то покупал часто иную, поскольку именно ее выделяли предприятию в данный момент и предлагали очереднику.

С конца 1960-х некоторые новые автомобили на первых порах вообще продавали лишь в определенных регионах. Это произошло еще в 1967 году с «Москвичом-412». Он стал первым массовым советским автомобилем, который следовало заправлять высокооктановым бензином марки А-93. Топлива этой марки в большинстве регионов страны еще не было. Поэтому первые «Москвичи-412» поставляли только в Москву и Ленинград[220]. 93-й бензин в провинции оставался дефицитом и через несколько лет.

Построенный по европейским лекалам ВАЗ возводили с мыслью организовать по тем же западным принципам и сервисную сеть обслуживания. Но строительство станций техобслуживания (СТО), особенно на периферии, задерживалось, и «Росавтотехобслуживание» по инициативе завода выступило с идеей не продавать пока «жигули» там, где их нельзя обслуживать и тем более ремонтировать. Так и происходило, причем еще и в 1972 году. Журнал «За рулем» констатировал: «Никому не придет в голову при отсутствии часовой мастерской отнести часы для чистки и смазки, скажем, в кузницу». Однако недовольные автолюбители, мечтающие о «жигулях» и чувствующие себя покупателями второго сорта, писали возмущенные письма в самые разные инстанции и прессу[221]. По сути, обслуживать и ремонтировать «жигули» было не сложнее, чем остальные советские автомобили. Позднее автолюбители вполне с этим справлялись. Но в начале 1970-х недостаток опыта ремонта «жигулей» и запасных частей к ним ощущался достаточно остро. Но главное: самостоятельный кустарный ремонт противоречил европейским принципам, заложенным при строительстве Волжского автозавода. Кстати, именно в связи с ним в стране впервые стали употреблять словосочетание «фирменная сервисная сеть».

Даже через несколько лет, когда «жигули» уже можно было купить по всей стране, граждане все равно приобретали часто «что дают». Скажем, вместо ВАЗ-2101, стоившего 5500 рублей, ВАЗ-2103, который обходился на две тысячи дороже, поскольку именно на эту модель в данный момент на предприятие пришла разнарядка. Большинство очередников срочно искали возможность занять недостающую сумму и покупали более дорогую машину. Ведь сколько ждать разнарядки на ВАЗ-2101, никто в точности сказать не мог. Могло произойти и наоборот: вместо престижной и дорогой модели предлагали более скромную и дешевую. Точно так же происходило иногда с «Москвичами» московского и ижевского производства. А вот свободно записаться на «Волгу» ГАЗ-24 было практически невозможно. «Волги» в 1970-х продавали только особо заслуженным гражданам, видным деятелям техники, науки, культуры.

Особым дефицитом были полноприводные автомобили повышенной проходимости. А ведь потребность в них была очень велика. В огромной стране было множество регионов, где практически не было нормальных дорог. Понятно, что полноприводными машинами – внедорожниками – интересовались в первую очередь сельские жители. Но и многие горожане – любители путешествий и дачники – мечтали о подобном автомобиле. Бум советской автомобилизации совпал с дачным бумом. Горожане массово получали садовые участки – но часто в тех местах, куда не доедешь на обычном автомобиле, особенно после дождя.

Еще в 1957 году не избалованные никакими автомобилями советские граждане откликнулись на публикацию «Какой нам нужен автомобиль» письмами с пожеланиями купить именно машину повышенной проходимости[222]. Но автомобили УАЗ ульяновского автозавода официально в личную собственность не продавали. Исключения были редчайшими и касались заслуженных людей, получивших соответствующее разрешение. В частности, владельцем ГАЗ-69, а потом УАЗ-469 был прославленный писатель Михаил Шолохов. Эти машины и сейчас стоят в его музее.

Маленькие аскетичные внедорожники Луцкого автозавода, начавшего производство автомобилей в 1966-м, делали в очень небольших количествах – в первой половине 1970-х по пять-семь тысяч в год – и продавали поначалу только в европейской части РСФСР, в Белоруссии, Украине и Молдавии[223]. Поэтому «Нива» ВАЗ-2121, соединившая комфорт легкового автомобиля с высокой проходимостью и появившаяся в 1976 году, мгновенно стала одним из самых дефицитных автомобилей.

В общем, рядовой советский автолюбитель в рамках характерного для СССР сочетания нормальных товарно-денежных отношений в торговле и распределительной системы в стиле времен военного коммунизма часто покупал не тот автомобиль, который планировал, а тот, на который раньше подошла очередь. Что в большинстве случаев абсолютно не мешало радоваться покупке.

Единственный способ приобрести автомобиль без очереди, даже «волгу», – покупка его в магазине «Березка» Всесоюзного объединения «Внешпосылторг». Этой системе торговли посвящена обстоятельная книга Анны Ивановой[224]. Суть уникальной системы сводилась к параллельной обычной торговле за специальные, параллельные советским рублям деньги. Иностранцы, а также советские граждане, проработавшие некоторое время за рубежом, сдавали государству валюту по установленному им курсу и получали взамен так называемые сертификаты (позднее – чеки) «Внешпосылторга». Эти параллельные деньги были нескольких видов, в зависимости от той валюты, которую сдавал иностранец или советский гражданин. Выше всего котировались свободно конвертируемые валюты развитых западных стран. На низших ступенях располагались валюты государств социалистического лагеря и так называемых развивающихся стран Азии и Африки. На сертификаты (чеки) в системе магазинов «Березка» можно было приобрести самые разные дефицитные товары: от продуктов питания, импортных сигарет и алкоголя до одежды, радио- и бытовой техники и даже автомобилей. Цены на некоторые товары указывали в зависимости от того, какими именно сертификатами (чеками) расплачивался покупатель. Так, в начале 1970-х в рекламном проспекте «Внешпосылторга» уточняли, что универсал «Волга» ГАЗ-24-02, стоивший около 12 тысяч рублей (при условии хоть какой-то возможности свободно его купить), в «Березке» стоит «2400 руб. (в сертификатах „Внешпосылторга“ без отличительной полосы, и с отличительной желтой полосой)»[225].

Торговля в «Березках» шла в соответствии с «Инструкцией о порядке продажи в СССР за иностранную валюту товаров советским гражданам», выпущенной в 1958 году[226]. Но и обладатели законно заработанной валюты сталкивались с бюрократическими препонами, мешающими потратить ее, как они считали нужным. Так, в начале 1960-х существовали правила, требующие для покупки автомобиля проработать за рубежом определенное время (срок зависел от конкретной страны).

Так же как некоторые граждане, имеющие льготы, приобретали автомобили не себе, а родственникам, работающие или постоянно живущие за границей люди иногда хотели купить машину своим близким, постоянно проживающим в Союзе. Сложности возникали, если гражданин по-прежнему работал за границей, а тем более жил там постоянно. Само по себе наличие родственников за границей уже не считалось чем-то преступным, но оставалось подозрительным. В книге Ивановой приведен случай 1960 года, когда некая гражданка просила разрешить двоюродному брату, проживающему в Париже, оплатить там «Волгу» франками, а ей получить автомобиль в Москве. Тогда начальник валютного управления министерства финансов ответил, что это невозможно. Правда, через год подобные сделки разрешили[227]. Здравый смысл возобладал – ведь страна остро нуждалась в валюте.

В «Березке» гражданин мог купить любой советский легковой автомобиль. По воспоминаниям некоторых современников, даже внедорожник ГАЗ-69, хотя в рекламных проспектах «Внешпосылторга» он не фигурировал. Но процент купленных советскими гражданами за валюту машин был очень мал. Заработать значительную сумму могли лишь те, кто трудился за рубежом достаточно долго и экономил даже на самом необходимом. Иванова цитирует В. Хштояна, с 1967 года – директора «Внешпосылторга»: «Люди с ума сходили, чтобы накопить деньги на машину»[228]. В 1970 году через магазины «Березка» купили лишь около 8000 автомобилей – примерно 7 % от общих продаж[229].

Люди, которые по той или иной причине не могли приобрести новый автомобиль, покупали машину на вторичном рынке. Такие автомобили в разговорной речи назывались подержанными, на официальном языке – комиссионными. В 1968 году «За рулем» напечатал сатирическую заметку о нечистоплотности некоего продавца изрядно поезженного «Москвича-402». Речь шла о том, что покупатель заплатил в кассу 2000 рублей, а продавцу еще 900 рублей. Государственный комиссионный сбор в 7 % продавец уплатил с двух тысяч. А должен был еще и с 600 рублей – с «разницы между старой и новой ценой»[230]. Читатель, не знакомый с хитросплетениями советского вторичного автомобильного рынка и извивами официального ценообразования, даже тогда наверняка не сразу понимал эти мудреные арифметические выкладки. Государство, которое с 1961 года не допускало сделок купли-продажи автомобилей без комиссионного магазина, само соорудило систему, подталкивающую граждан к причудливым и формально незаконным сделкам.

Простая, в общем-то, процедура – покупатель встретился с продавцом, сторговался, и автомобиль перешел к новому владельцу – превратилась в сложную многоходовую комбинацию, иногда с почти детективным сюжетом. Ведь при постоянном дефиците новых автомобилей рыночные цены на машины были выше государственных на новые. Пяти-шестилетние «Жигули» в хорошем состоянии в 1970-х стоили на рынке никак не меньше новых, а цена более свежих машин самых престижных версий доходила до 8000–10 000 рублей при государственной стоимости в 7500–8000 рублей. Что касается остродефицитной «Волги», в книге воспоминаний «Цеховики. Рождение теневой экономики» Александр Нилов отмечал: «…за изрядно подержанную „Волгу“, стоимость которой в магазине была около 9 тысяч рублей, перекупщики имели 7 тысяч. А практически новая машина этой марки стоила „с рук“ до 30 тысяч и дороже (особенно в южных республиках)»[231]. Но ведь оценщик комиссионного магазина, через который необходимо было оформить сделку, устанавливал свою цену, которая, разумеется, не могла быть выше стоимости новой машины соответствующей модели.

Несмотря на патологический дефицит автомобилей, всегда находились граждане, имевшие возможность менять машины довольно часто. Ведь их покупали и на родственников, часто имевших льготы. Острословы шутили, что некто особенно предприимчивый и ловкий не оформлял машину еще только на внучку. Такие люди, поездив на автомобиле два-три года, продавали его по цене выше государственной и зарабатывали на сделке тысячу-две рублей, а то и больше. Иногда автомобили продавали даже те, кто совсем недавно купил их в «Березке». Прибыль от такой сделки шла, например, на приобретение кооперативной квартиры.

Путаницы в экономику советского вторичного рынка добавляло и то, что государство периодически переоценивало автомобили, уже снятые с производства. Причем так, что стоимость, от которой «плясал» оценщик, для продавца и покупателя была разной. Эту разницу на жаргоне тех лет в быту называли «дельтой».

Так, согласно «Приложению к инструкции Министерства финансов СССР от 27 мая 1974 года», цену снятой в 1970 году с производства, но по-прежнему престижной и популярной на вторичном рынке «Волги» ГАЗ-21 для покупателя определяли исходя из стоимости нового автомобиля в 1970-м – 5880 рублей. Цена в итоге оказывалась меньше, поскольку государственный оценщик определял износ автомобиля. Сложившуюся в итоге официальной оценки сумму покупатель и платил в кассу магазина.

Но продавец по этим правилам мог получить за свою «Волгу» максимум 4600 рублей (с учетом износа, определяемого оценщиком). Из вычисленной таким образом суммы с продавца в кассе удерживали еще и 7 % комиссионного сбора[232]. Разницу между уплаченной покупателем суммой и полученной продавцом – ту самую «дельту» – забирало государство. При этом реальная, рыночная цена хорошо сохранившейся «Волги» этой модели в 1970-х и даже в начале 1980-х составляла 7000–8000 рублей.

Поэтому разницу между той суммой, которую продавец автомобиля получал из кассы магазина через три дня после сделки, и реальной, на которую он договорился с продавцом, передавали из рук в руки. Обычно в той самой машине недалеко от магазина, в котором оформляли сделку. При такой незаконной передаче наличных рисковали и продавец, и покупатель. Если деньги передавали из рук в руки до официального оформления сделки и получения покупателем справки-счета, необходимой для оформления машины в ГАИ, рисковал покупатель, ведь продавец фактически еще мог отказаться от сделки. А если деньги переходили из рук в руки, когда автомобиль уже официально принадлежал новому владельцу, продавец мог и не получить свой неофициальный и незаконный доход: формально машина уже принадлежала другому лицу. Хорошо, если продавец и покупатель были знакомы. Но продавать машины друзьям многие не любили: из-за скрытых и проявившихся позднее дефектов автомобиля приятели рисковали поссориться. Поэтому на сделку часто брали родственников или знакомых: и свидетели, и своеобразная охрана.

Обоим участникам сделки при такой схеме оплаты покупки было выгодно, чтобы машину официально оценили как можно дешевле: государство забирало 7 % с суммы официальной оценки. Поэтому многие опытные продавцы и покупатели заводили знакомства с оценщиками, которые за относительно небольшие взятки (обычно в 20–25 рублей) оценивали вполне приличный автомобиль как сильно изношенный или даже аварийный.

Чем дороже был автомобиль и больше «теневая», передаваемая из рук в руки сумма, тем выше был риск конфликта или даже прямого обмана. На вторичном рынке периодически случались криминальные события, особенно если сделка касалась дорогих машин. В этом случае из рук в руки передавали несколько тысяч рублей – зарплату советского инженера за два-три года. Иной раз дело доходило до прямого обмана, «куклы» – нарезанной бумаги вместо денег. Известны и случаи, когда продавца просто выбрасывали из машины, которая тут же стремительно уезжала с места сделки. В правоохранительные органы ни продавец, ни покупатель не обращались, потому что закон нарушили оба участника сделки.

Существовал способ продать и купить автомобиль проще, без полукриминальных хлопот. Автолюбитель мог сдать его на комиссию (тогда говорили: в «обезличку») и не заботиться о поиске покупателя. О цене продавец договаривался с магазином. Если машину не покупали, через пару недель, по согласованию с владельцем, ее уценивали. Цена сданного на комиссию автомобиля не могла быть выше установленной государством на новую машину этой модели. Поэтому в «обезличку» обычно сдавали лишь сильно изношенные экземпляры или с серьезными скрытыми дефектами. Опытные автолюбители прекрасно это знали и интересовались такими машинами лишь в самом крайнем случае, если средств на покупку было совсем мало. В «обезличке» продавали самые дешевые автомобили, в том числе списанные на государственных предприятиях.

Автомобилист с огромным стажем, вице-президент Российской автомобильной федерации Сергей Ушаков рассказывал о покупке в 1960 году семейной «победы» – ГАЗ-М20. В те годы эти автомобили массово выводили из московских таксопарков, заменяя их «волгами». В комиссионном магазине они стоили дешево, 5000–6000 рублей (после денежной реформы 1961 года – 500–600 рублей). Ремонт с перекраской кузова (правда, низкокачественной – таксистские «шашечки» на бортах были видны даже через свежую краску) и заменой обивки сидений по государственным расценкам обошелся примерно в 300 рублей. Машина служила семье пару лет, хотя разного рода дефекты проявлялись постоянно. С сильно изношенной «победой» расстались, дождавшись очереди на покупку нового «Москвича-403».

Как и в 1960-х годах, в 1970-х и даже позднее день покупки автомобиля, особенно нового, и события, связанные с ней, в семьях помнили много лет. Рассказы о ней передавали из поколения в поколение, иногда, правда, уже овеянные легендами. В этот день повседневная жизнь автолюбителя с ее специфическими советскими проблемами только начиналась.

Радость от покупки автомобиля очень скоро омрачалась заботами. Не всегда запланированными. Для многих это были непредвиденные, вернее, не рассчитанные расходы. Советская система, при которой большинство семей жило небогато, но граждане были уверены, что при любых обстоятельствах будут получать пусть и небольшой, но стабильный доход, не способствовала экономической грамотности. Именно поэтому многие начинающие автолюбители не отдавали себе отчета в том, во что им реально обойдется владение машиной. Многие семьи не только долго копили на автомобиль, но и занимали у родственников или друзей солидные суммы. Их необходимо было отдавать, а автомобиль уже требовал новых расходов. Советской экономической безграмотности способствовало и то, что в 1970-х в прессе, в том числе профильной, автомобильной, не принято было анализировать реальные расходы. Как правило, экономику владения автомобилем сводили к утверждению, что содержание дешевой машины – дешевле, чем дорогой. То есть владелец «запорожца» тратит меньше хозяина «Волги». Но это было верно далеко не всегда.

До середины 1970-х годов автолюбителей меньше всего волновали расходы на топливо. В начале десятилетия бензин марки А-76 стоил 7,5 копейки за литр, а АИ-93, которым следовало заправлять «жигули», большинство «москвичей» выпуска после 1967 года и «Волгу» ГАЗ-24, – 10 копеек[233]. Однако в 1978 и 1981 годах топливо дорожало в два раза. В результате в начале 1980-х бензин А-76 стал стоить 30 копеек за литр, а АИ-93 – 40 копеек. Подорожание 1981 года оказалось особенно скандальным. В кругах автолюбителей циркулировали слухи о том, что цены на топливо вновь поднимут, но в августе «За рулем» напечатал обширную статью о проблемах бензоколонок, в которой, в частности, утверждал: «На наш официальный запрос в Госкомцен СССР ответил заместитель председателя А. Диордица: „Повышение розничных цен на бензин в настоящее время нецелесообразно“»[234]. Когда августовский номер журнала дошел до отдаленных областей страны, подорожание уже состоялось. Это вызвало возмущение читателей и не способствовало росту доверия к прессе. В гневе было и руководство ДОСААФ, выпускавшего журнал, хотя редакция всего лишь процитировала высокопоставленного чиновника.

Ил. 13. Московская АЗС с опускающимися заправочными пистолетами. Слева – колонки для государственных машин, справа – для личных

Автолюбители стали приспосабливаться к новой цене топлива, выросшей за три года в четыре раза. Массовой стала переделка двигателей, рассчитанных на АИ-93, для работы на более дешевом А-76. Для этого снижали степень сжатия моторов, устанавливая прокладки между головкой блока цилиндров и самим блоком. На моторах «Москвичей» вместо этого можно было поменять или переделать поршни, поскольку существовала серийная версия двигателя, рассчитанного на использование бензина А-76. Занимались этим сами владельцы машин, но чаще все-таки гаражные умельцы. Журнал «За рулем» регулярно отговаривал автолюбителей от подобных переделок. Одним из аргументов против было снижение динамики автомобилей. Это было правдой, однако большинство автолюбителей готовы были примириться со снижением динамики ради экономии. Многие, переведя свои машины с 93-го на 76-й бензин, экономили отнюдь не 10 копеек на каждом литре, а значительно больше.

Очень распространенной стала покупка бензина А-76 у водителей грузовиков и автобусов. По сути, этот бензин был просто ворованным. К хищениям топлива водителей-профессионалов подталкивала сама система отчетности на государственных предприятиях. Сотрудник «За рулем», а в юности – шофер на крупном московском заводе, Константин Якубов рассказал личную, но абсолютно типичную историю. Из первой зарплаты начинающего шофера вычли 25 рублей за перерасход топлива. Он всего лишь указывал реальный расход, который практически всегда превышал паспортный, написанный в официальных характеристиках автомобиля. Все это прекрасно знали, но по документам машина «обязана была» расходовать не более того, что написано в паспорте. Опытные коллеги обучили наивного парня, как получать премию за экономию топлива, да еще и «свой» бензин. В путевом листе нужно указывать паспортный расход, но увеличивать пробег машины. Водители показали Якубову, как «крутить спидометр»; его накручивали с запасом. Уже через месяц молодой водитель получил не только премию за экономию топлива, но и сэкономленный бензин. Ну а дальше часто брал верх соблазн легкой наживы: если можно получить «свои» десять литров, то почему не получить сорок? Тем более что желающих купить бензин по сходной цене хоть отбавляй.

Искусственно увеличить пробег автомобиля на одометрах автомобилей тех лет было совсем не сложно. «Сэкономленный» бензин продавали частникам в два раза дешевле государственной цены – по 15 копеек за литр. Единицей измерения обычно служила стандартная 20-литровая канистра, которая обходилась автолюбителям в 3 рубля. Нелегальная торговля шла обычно на тихих пустырях городских окраин или на пригородных шоссе. В Москве, как правило, – на стоянках или просто на обочинах МКАД. Одну-две канистры запасливые автолюбители всегда возили с собой.

Купить бензин дешевле, иногда даже АИ-93, можно было и на АЗС, наладив взаимовыгодный контакт с заправщицей. В результате регулярного недолива, в том числе в баки государственных автомобилей, водители которых расплачивались талонами, на АЗС оставались «излишки». Их продавали «своим» по цене ниже государственной, заправляя личные автомобили из колонок для казенных машин. Такие сделки проходили обычно поздно вечером или ночью, когда на АЗС было минимум машин. Очень распространенным стало и воровство государственных талонов на бензин, которые оказывались «лишними» в результате приписок. Даже по официальным данным за 1982–1983 годы, только в Белоруссии изъяли ворованных талонов на 170 000 литров бензина, в Латвии – на 9400 литров[235].

Покупка ворованного бензина стала явлением, объединяющим автолюбителей разных социальных слоев – от владельцев демократичных «запорожцев» до престижных «волг».

Но основными статьями расходов автолюбителей были запчасти и ремонт. Опросы свидетельствовали: на бензин, масла и смазки автовладельцы тратили в среднем 23 % своего автомобильного бюджета, а на услуги автосервиса и запасные части, приобретенные в магазинах или на СТО, – 54 %. Еще 14 % бюджета шло на покупку шин и лишь 3 % на страховку[236]. Обязательного страхования автомобилей в СССР не было, а добровольное было не очень популярным. Оно часто «не вписывалось» ни в бюджет небогатых советских семей, ни в психологические установки советского человека. «Я не настолько богат, чтобы оплачивать стихийные бедствия», – говорит владелец престижной «волги», герой картины «Берегись автомобиля». Эта фраза отражала умонастроение многих граждан СССР.

Советские автомобили не отличались высокой надежностью и часто требовали ремонта. В этом смысле наиболее надежными были «жигули». Но со временем и с ростом производства качество тольяттинских автомобилей и их комплектующих тоже стало снижаться (завод проектной мощностью 660 тысяч автомобилей в год в 1977-м победно отчитался о выпуске 680 тысяч машин). В начале 1980-х популярной в кругах автолюбителей темой стали дефекты распределительных валов двигателей ВАЗ и крестовин карданных валов. Позднее темой гаражных дискуссий стали массовые отказы элементов системы охлаждения: термостатов и кранов отопителя салона «жигулей». У иных советских автомобилей были свои, тоже типичные и постоянные дефекты. В 1980 году АЗЛК на страницах «За рулем» под бравым заголовком «„Москвичи“ становятся лучше» докладывал: «Повторяемость такого дефекта, как стук, скрежет редуктора заднего моста, уменьшилась в 1,8 раза, течь заднего моста – вдвое»[237]. «Повторяемость… уменьшилась» – яркий пример советского новояза.

Прошло три года, и журнал опубликовал очередное письмо владельца «Москвича-2140», который рассказывал, что шаровые опоры передней подвески на его машине выходили из строя через каждые 10–15 тысяч километров, пока владелец самостоятельно не модернизировал конструкцию. Ведомый диск сцепления пришлось менять через 55 тысяч километров пробега, «пружины и рессоры подвески просели после первой же дальней поездки», через 50–60 тысяч километров стали появляться трещины на кузове, в частности в районе проема багажника и под капотом – в полке перед радиатором. Однако по-советски неизбалованный хозяин «москвича», ремонтирующий его самостоятельно, резюмировал: «В целом… можно отметить высокую надежность практически всех агрегатов»[238].

Даже самая престижная советская машина «Волга» ГАЗ-24, о которой мечтали миллионы советских людей, вовсе не отличалась высоким качеством изготовления и надежностью. В 1980 году знаменитый актер Юрий Никулин в интервью журналу «За рулем» рассказывал: «Когда я пригнал новую „Волгу“ из Горького в Москву, выяснилось, что в коробке нет масла. Вытек почти весь антифриз. Через две недели попал под ливень – залило салон. Потом перестала выдвигаться антенна. К концу первого года вышел из строя стеклоподъемник. Кроме того, стал ржаветь кузов». Никулин вспоминал также, что вскоре на его машине пришлось даже заменить двигатель[239]. А ведь Никулин получал свой универсал ГАЗ-24-02 (таких машин в частном пользовании было совсем мало) прямо на заводе в Горьком, где, безусловно, знали, что машина предназначена знаменитому и всенародно любимому артисту.

Не все новые «волги» и не все советские автомобили имели столько дефектов. Но более-менее опытные автолюбители прекрасно знали, что недостатки машин, а по сути заводской брак – вовсе не исключение, а скорее правило. Просто кому-то везло больше, кому-то, как Никулину, – меньше.

Важнейшей проблемой всех автолюбителей была коррозия кузова, которую упоминал Никулин. Одна из главных причин, по которой многие автолюбители не ездили зимой даже в «жигулевскую» эпоху, – именно в том, что машина стремительно ржавела. Это быстро увидели самые активные владельцы первых «жигулей», решившиеся использовать машину круглый год. Двигатель стабильно запускался даже в сильные морозы, отопитель работал прекрасно, но через две-три зимы на машинах появлялась не просто ржавчина, а сквозная коррозия. Она только усиливалась из-за того, что дороги, особенно в столицах, стали все чаще посыпать не просто песком, а его смесью с солью, а позднее и агрессивными реагентами.

Борьба с коррозией была в числе главных проблем и тем разговоров автолюбителей еще с 1960-х годов. «За рулем» постоянно печатал советы по этому поводу, рассказывал о мыслимых и немыслимых защитных составах: от битумной мастики до свинцового, так называемого «корабельного», сурика. В 1970-х в розничной продаже появились более эффективные антикоррозийные мастики и средство под названием «Мовиль», которое наносили и на внутренние поверхности кузовных деталей. Ржавчина разъедала кузова советских машин тех лет именно изнутри. «Мовиль» считали очень эффективным средством, поэтому он сразу стал острейшим дефицитом. В 1977 году изготовили 740 тонн «Мовиля», а потребность в нем, по оценке специалистов, составляла 10 000 тонн[240].

Для разбрызгивания «Мовиля» во внутренние полости кузовных деталей в торцах дверей, чтобы не снимать с них обивки, и в порогах часто сверлили отверстия, которые потом, после обработки металла, закрывали пластмассовыми пробками от пузырьков с лекарствами. Некоторые автолюбители, самостоятельно подыскивая и испытывая лучшие антикоррозийные составы, постепенно обрели знания, как у профессиональных химиков. Пара бутылок «Мовиля» стала хорошим подарком любому автовладельцу.

В общем, антикоррозийная обработка личных автомобилей превратилась в сочетание науки и искусства. Самые заботливые хозяева обрабатывали машины ежегодно. На жаре машина, которую только что обработали антикорром, источала сильный запах. Многие автолюбители (но не их жены!) даже радовались этому, поскольку считали этот запах признаком хорошей, добросовестной работы по защите от коррозии. В общем, они были правы. Самые заботливые автолюбители никому не доверяли это дело и обрабатывали кузова самостоятельно, иногда частично разбирая даже новый автомобиль.

В 1983 году владелец «москвича» делился опытом с читателями самого популярного автомобильного журнала: «Сразу после приобретения машины я снял передние крылья, бамперы, другие навесные детали и в местах их соединения с кузовом обнаружил следы уже начавшейся коррозии». Пристальное изучение нового автомобиля автора письма выявило еще и «заводской брак – усилитель заднего правого лонжерона в месте крепления заднего конца рессоры был плохо приварен»[241]. Но и это для неизбалованного и опытного автолюбителя не стало неразрешимой проблемой. У него ведь были и навыки сварщика, и необходимое оборудование. Таких автолюбителей было немало и в больших городах, и тем более на периферии. Впрочем, далеко не все готовы были ремонтировать автомобиль самостоятельно и, покупая машину, рассчитывали на профессионалов.

Ил. 14. На постановочных фото станции техобслуживания выглядели очень нарядно. В жизни все было не столь красочно

Стремительный рост числа автомобилей заметно опережал скорость строительства станций технического обслуживания. В 1966–1970 годах в личную собственность продали 445 тысяч легковых машин. При этом в 1971-м, когда в Ленинграде было уже 42 448 личных автомобилей, в северной столице функционировали лишь семь станций обслуживания[242].

В 1975-м в СССР реализовали уже 964 тысячи автомобилей, в 1980-м – 1193 тысячи[243]. Число СТО по Союзу росло, особенно фирменных, системы «АвтоВАЗтехобслуживания», призванных ремонтировать «Жигули». В 1978 году таких СТО в СССР было уже 245. «Москвич» обслуживали 55 фирменных станций, «запорожцы» – 75, часть из которых была объединена со станциями ВАЗ[244]. Однако потребности владельцев личных автомобилей эти СТО все равно не удовлетворяли.

Армия автолюбителей в значительной мере росла именно за счет людей, не способных обслуживать и ремонтировать машины самостоятельно. Купив в начале 1970-х «жигули» – автомобиль современной европейской конструкции и европейского качества, – люди рассчитывали на обслуживание и ремонт такого же уровня. Это было наивно. «Почему человек, купивший автомобиль, очень скоро начинает чувствовать себя позабытым, позаброшенным?» – вопрошал автор очередной журнальной статьи про автосервис[245].

Даже в столице автолюбители занимали очереди на СТО с 4–6 часов утра. Это подтвердила проверка Комитетом народного контроля двенадцати московских станций. Даже те, кто приехал к воротам СТО совсем рано, отнюдь не всегда могли попасть на ремонт в тот же день[246]. В провинции проблемы были еще серьезнее. Житель Сургута В. Риванов писал в «За рулем», что до ближайшей тюменской СТО, где могут обслужить «Жигули», ехать 660 км. Причем, автомобильной дороги от Тюмени до Сургута нет, а по железной дороге машину в ремонт не отправить[247]. Строительство станций наращивали, но за ростом парка они никак не поспевали. В 1977 году в Куйбышевской области на каждый пост существующих СТО приходилось 219 автомобилей, а в Краснодарском крае – 846 личных машин[248].

Выход из постоянного дефицита услуг автосервиса, стремительно нарастающего после пуска Волжского автозавода, руководство отрасли, а следом за ним и граждане видели в укрупнении самих СТО. Идея заключалась в том, чтобы поставить обслуживание и ремонт автомобилей на промышленную, поточную, конвейерную основу, по аналогии с производством. Пресса с гордостью писала, что огромный Варшавский техцентр системы «АвтоВАЗтехобслуживания», построенный в стиле советского архитектурного модернизма на южной окраине Москвы, способен принять на различные работы до 550 автомобилей в день[249]. Однако «обезличенность» обслуживания, характерная для огромных промышленных СТО, – система, когда владелец автомобиля общался не с конкретным мастером, а с огромным безымянным механизмом, не способствовали ни ускорению работ, ни росту их качества. На тему этой обезличенности, только в отношении пошива одежды в ателье, в те годы грустно шутил Аркадий Райкин, исполняя миниатюру Михаила Жванецкого. Ситуация, когда «один пришивает карман, один – проймочку», а костюм получается такой, что носить его невозможно, но за это никто конкретно на отвечает, на автосервисе оборачивалась не меньшими проблемами.

Общение автолюбителя с СТО начиналось с того, что, заполняя заявку на ремонт, человек, подчас далекий от техники, должен был перечислить неисправности автомобиля. Некоторые заявки «чайников» напоминали анекдот. Это обыграли в фильме «Берегись автомобиля»: супруги Семицветовы рассказывают гаражному умельцу, что у них «заедает правый поворот», а при переключении скоростей раздается звук «тук-тук-тук». Для очень многих автолюбителей грамотно сформулировать претензии к своей машине было непосильным трудом. Но это было далеко не главной проблемой. Как писал в «За рулем» читатель С. Мартынец из Тернопольской области: «На каждом посту работнику надо „сунуть“ два-три рубля, иначе не рассчитывай на добросовестную работу». Впрямую денег работники СТО чаще всего пока не требовали, но если автолюбитель не понимал или не хотел понимать сложившуюся систему, какие-то работы вообще не делали или для них не находилось нужных запчастей[250]. Впрочем, и за взятки на многих СТО работали откровенно плохо.

Жаловались даже инвалиды, владельцы льготных машин с ручным управлением. В 1970 году инвалид 1-й группы А. Проскурин описывал капитальный ремонт своего «москвича» с заменой части проржавевших кузовных деталей. После ремонта автомобиль выглядел даже хуже, чем до него. На жалобу Проскурина начальник цеха откровенно ответил, что поскольку деньги за ремонт платил не владелец машины, а государство, то ему не следует «крутить носом». После письма в «За рулем» и отклика редакции «москвич» вновь попал на ремзавод, но и этот ремонт не помог, автолюбитель «так и не сумел доехать до дома. Притянули на буксире…» Только после второго вмешательства редакции авторитетного журнала машину Проскурина более или менее привели в порядок[251].

Приватные, застольные и гаражные разговоры автолюбителей о мытарствах на СТО становились все чаще, длиннее и цветистее. До прессы все это доходило в меньшей мере – скромными колонками под неброскими заголовками. Но и то, что доходило, производило на читателей большое впечатление. Автотурист Н. Кора по дороге заехал на СТО с претензией к приводу коробки передач «Москвича-412»: скорости включались плохо (типичная «болезнь» «москвичей» тех лет, знакомая всем владельцам). Заехать на ремонт удалось моментально, механик быстро отчитался о проделанной работе, но сообщил: «Шесть рублей мне и рубль в кассу». Автолюбитель на радостях заплатил. Через сто километров задняя передача вновь перестала включаться[252].

Владелец «жигулей» с пробегом всего 1600 километров писал в журнал, что после проведенного на СТО планового технического обслуживания клапаны застучали и их пришлось отрегулировать самому, технические жидкости не долили, смазку в подшипниках ступиц не проверяли, а приехав домой, он «не обнаружил двух хомутиков на шлангах системы вентиляции картера»[253].

Возможно, хомутики действительно украли. Но можно предположить, что их просто забыли поставить. Быстрый рост системы автосервиса (и по количеству СТО, и – особенно – по их масштабам), а также привилегированный статус их сотрудников в социальной структуре СССР, обусловленный острым дефицитом всего, что было связано с автомобильным бумом, привел к тому, что немало сотрудников станций обслуживания имели низкую квалификацию. Они просто не умели работать по-другому, а реального экономического и административного стимула учиться, повышать уровень знаний, приобретать опыт у них не было. Клиенты и так заглядывали в глаза, навязывались в друзья и подобострастно совали трешки, пятерки, а то и десятки. Увольняли нерадивого работника крайне редко. Уволить сотрудника, особенно рабочего, если он не откровенный пьяница или прогульщик, в СССР было сложно. К тому же руководство СТО прекрасно понимало: на место этого слесаря, с большой долей вероятности, придет такой же «специалист». Кроме того, и мелкие и крупные взятки от автолюбителей частично, чаще всего, в той или иной форме переходили в карманы начальства.

Очередным доказательством невысокой квалификации многих ремонтников и откровенного обмана клиентов стал рейд журнала «За рулем», вылившийся в статью под заголовком «Детектив с бегунком». Сотрудники журнала ставили в прерыватель-распределитель неисправный ротор – копеечную деталь, без которой автомобиль, однако, не заводился. С этой неисправностью обращались в разные ремонтные организации. В частности, в московскую службу техпомощи, которую незадолго до этого сформировали в столице, и на несколько СТО в Московской и прилегающих к ней областях. Фиксировали время определения и устранения неисправности, цены и «моральный климат» при общении с ремонтниками. Стоимость работ отличалась в 2,5 раза, при том что все организации СССР работали по государственным расценкам. Но если при вызове техпомощи логично, по закону платили за приезд механиков, то на некоторых станциях в наряд-заказ «чайников», не разбирающихся в автомобилях, без зазрения совести просто записывали работы, которых не делали. Кроме того, некоторые ремонтники с трудом находили простейшую неисправность[254].

Конечно, и на СТО можно было найти квалифицированного специалиста, но работали такие чаще всего не только за дополнительную плату, но и в первую очередь «на своих». К таким мастерам стояла отдельная очередь, а чтобы попасть в нее, надо было не только приготовиться заплатить «мимо кассы», но и быть хорошим знакомым дефицитного специалиста или хотя бы знакомым его знакомого. В очередном возмущенном письме в «За рулем» владелец «запорожца» из Евпатории рассказал, как, отстояв очередь на СТО, вынужден был пропустить вперед «волгу» с московскими номерами. На вопрос автолюбителя, заданный сотрудникам станции обслуживания: «Государственное это предприятие или частная лавочка?» – ему откровенно ответили: «Не хочешь ждать, можешь ехать!»[255] Совершенно очевидно, что владелец дорогой и престижной «волги» был для советских сервисменов куда более выгодным клиентом, нежели правдолюб на «запорожце».

Александр Нилов в книге «Цеховики. Рождение теневой экономики» рассказывал, что в юности считал «москвич» отца – деятеля теневого бизнеса – чрезвычайно надежной машиной. Ведь все соседи по двору постоянно копались со своими машинами, а Нилов-старший этим никогда не занимался. «Если с машиной случалась поломка, то отец тут же буксировал ее на станцию обслуживания и оставлял на попечение мастера. Никаких очередей при этом, разумеется, не наблюдалось»[256]. Понятно, что подпольный советский бизнесмен имел и «своего» мастера на СТО, и возможность щедро его «отблагодарить».

В том числе чтобы не стоять в очередях, многие автолюбители отказывались от официального государственного сервиса, предпочитая обращаться к частным, «подпольным» мастерам. Явление, возникшее уже на заре советской автомобилизации, о чем еще в 1930-х писал в дневниках Пришвин, и стремительно развивающееся в 1950–1960-х годах, в следующий период стало массовым. В очень многих гаражных кооперативах в крупных городах, на собственных участках в сельской местности работали специалисты, которые брались не только за обслуживание и простой ремонт автомобилей, но и за сложные, трудоемкие работы. За исключением лишь тех, что требовали дорогого оборудования. Например, для расточки цилиндров или шлифовки коленчатых валов при капитальном ремонте двигателя. Но и здесь частные ремонтники обычно помогали автолюбителям. Их связи позволяли отправить блок цилиндров разобранного в гараже двигателя на СТО, где его принимали и обрабатывали без очереди. Когда детали возвращались в частную мастерскую, ремонтник аккуратно и старательно собирал мотор. Довольны оказывались все: частный мастер, заработавший приличный гонорар, его приятель на СТО, тоже получивший свое вознаграждение «мимо кассы», и автолюбитель, чей автомобиль быстро и добросовестно отремонтировали.

Неофициальные частные мелкие автосервисы занимались даже кузовными работами, причем иной раз теми, за которые не брались на СТО. Аварийные, сильно поврежденные кузова частники ремонтировали на самодельных стапелях, меняли кузовные детали с использованием сварки. Ремонтировали и изрядно прогнившие из-за коррозии кузова. Стандартные слесарные работы проводили быстро, высококачественно и относительно дешево, что было не менее важно для клиентов. Частные мастерские, в отличие от государственных, не несли огромных накладных расходов. Мастер был одновременно и директором, и бухгалтером, и уборщицей. Поэтому мог позволить себе назначать цены не выше государственных, по крайней мере на некоторые несложные работы. К таким умельцам всегда стояла очередь.

Некоторые гаражные мастерские превращались в небольшие «ремзаводы». Умельцы покупали аварийные или по разным причинам неисправные машины, владельцам которых проще было от них избавиться, ремонтировали автомобили и продавали на вторичном рынке. Иной раз в год такой «завод» выпускал по четыре-пять автомобилей, получая доходы, позволявшие сотрудникам предприятия платить себе неофициальные зарплаты в 500–600 рублей – вполне сравнимые с профессорскими. А чтобы «не светиться», покупая и продавая в год по несколько автомобилей, их обычно приобретали и продавали по доверенности.

Такая теневая деятельность была абсолютно незаконна, но практически безопасна. Закон не запрещал ремонтировать автомобили своим приятелям, а застать мастера и владельца машины при передаче денег из рук в руки было непросто. Да и в любом случае участники сделки могли сказать, что один приятель просто отдает второму старый долг, а к автомобилю это никакого отношения не имеет. Доказать обратное было сложно. И ни один клиент никогда не стал бы жаловаться на «своего» мастера, которого с трудом отыскал через знакомых (единственно возможная, но очень эффективная советская реклама) и который работает быстро, высококачественно, да еще и по относительно доступной цене, а иногда и имеет доступ к дефицитным запасным частям. Кроме того, сотрудники местной милиции тоже имели личные автомобили, которые надо было ремонтировать, и им выгоднее было поддерживать с высококлассными теневыми специалистами хорошие отношения.

Многие гаражные мастера-авторемонтники не являлись ими по профессии. Обычно это были люди с техническим образованием разного уровня – рабочие, техники, инженеры, иногда даже младшие научные сотрудники, далеко не всегда из автомобильной сферы. Некоторые мастера вполне добросовестно трудились и на основной работе. Наниматься на официальные СТО они не хотели по понятным причинам: в собственном гараже чувствовали себя свободными, хотя работали и в будни до позднего вечера, и в выходные. Но ведь трудились «на себя», а зарабатывали больше, чем на любой СТО, даже с учетом взяток.

Сцены неофициального гаражного сервиса попадали и в советские художественные фильмы. Об эпизодическом герое, который с ироничной неторопливостью соглашается посмотреть «волгу» молодых супругов в «Берегись автомобиля», мы уже говорили. А в фильме Игоря Масленникова «Гонщики» (1972) слесарь-наладчик АЗЛК и гонщик заводской команды, сыгранный Евгением Леоновым, в солнечный выходной день ремонтирует автомобили соседей по гаражу. Денег он с клиентов не берет, поэтому эта сцена вызывала ироническую усмешку у просвещенных в автомобильных делах зрителей. Реалистичнее выглядят сцены картины Всеволода Плоткина «Последняя осень» (1990): молодой инженер, работающий в НИИ, за вознаграждение ремонтирует в гараже личные автомобили, в том числе иномарки. В 1980-х их появлялось в стране все больше, а официальные СТО за их ремонт в те годы еще практически не брались.

Армия автолюбителей, которые обслуживали и ремонтировали свои машины самостоятельно, тоже неуклонно росла. Это было связано и с проблемами сервиса – многие боялись ехать на СТО, а высококвалифицированного частника находил не каждый, и с экономией: многие просто не могли позволить себе большие расходы на ремонт.

К концу 1970-х годов тираж «За рулем» превысил три миллиона экземпляров благодаря публикациям по устройству автомобилей и советам по их ремонту. Читателей интересовали именно эти статьи, а не передовицы, написанные, чтобы соответствовать стандартам ДОСААФ, и не тяжеловесные публикации про военные автошколы. Все больше печатали разнообразных прикладных брошюр и книг по устройству и ремонту машин. Их мгновенно разбирали с полок магазинов, как и «За рулем», подписаться на который было крайне сложно, а в киосках «Союзпечати» обнаружить удавалось только по редкому счастливому случаю.

Постепенно, помимо относительно несложных работ по ремонту тормозов, подвески, электрооборудования, регулировке систем зажигания и питания, многие частники осваивали и более сложные операции. Один из старейших сотрудников «За рулем», Владимир Соловьев, журналист с гуманитарным университетским образованием, работавший в службе иновещания московского радио, рассказывал, как с помощью книг и советов более опытных механиков успешно отремонтировал двигатель своего «запорожца». Причем дома, сняв мотор во дворе и с помощью приятеля доставив его в обычную московскую квартиру. Такие истории были отнюдь не редкими.

Субботние и воскресные сцены: автолюбители разных социальных слоев, возрастов и профессий «колдуют» под открытыми капотами или лежат под машинами – были типичны и по-своему живописны. Ведь самостоятельным ремонтом занимались и те, у кого не было гаражей: просто во дворах или кооперируясь с приятелями, которым посчастливилось обзавестись гаражом. Чем сложнее были работы, тем больше умельцы накапливали самые разнообразные инструменты и специальные приспособления, чьи конструкции они заимствовали у более опытных автолюбителей (в журнале «За рулем» десятилетиями существовала очень популярная рубрика «Советы бывалых») или придумывали самостоятельно.

Среди наиболее экзотических приспособлений были опрокидыватели для легковых машин, позволявшие безопасно поворачивать машину вокруг своей оси почти на 90 градусов с помощью специального рычага или даже штатного домкрата. Это можно было сделать даже во дворе. Опрокинутую машину часто было удобнее ремонтировать, чем из смотровой ямы, которой в гараже могло и не быть. Обрабатывать кузов антикорром тем более было комфортнее, опрокинув автомобиль, поскольку при работе снизу «химия» капала на руки и лицо. Первые опрокидыватели самые активные автолюбители придумывали и делали сами. Со временем в стране наладили производство нескольких промышленных моделей. Полезные устройства стоили относительно недорого – от 46 до 120 рублей[257].

Некоторые автолюбители запасались и распылителями, а также электрическими компрессорами для подкраски машины и нанесения антикоррозийного состава в двери и другие скрытые полости кузова. В гаражах и квартирах очень многих частников были зарядные устройства для аккумулятора. Сначала они были самодельными, затем появились покупные, промышленного производства. Изобретательные автолюбители придумывали самые разные, порой причудливые приемы домашнего ремонта. Скажем, прокалить загрязненные свечи зажигания на домашней газовой плите было самым простым и привычным делом. Более хитрые приемы – использование духовки той же домашней газовой плиты для сушки специальных клеев при самостоятельной замене тормозных накладок колодок барабанных тормозов или даже ремонта направляющего аппарата вентилятора системы охлаждения «запорожца». Специалисты рекомендовали оставить деталь в духовке на 30–40 минут при температуре 200 °C[258]. Звучит как кулинарный совет!

Сотни тысяч машин в СССР ездили исключительно благодаря стараниям, работоспособности, смекалке обычных граждан, не имеющих автомобильного, а иногда и технического образования. Но еще одной с трудом решаемой проблемой был постоянный и обострившийся в годы советского автомобильного бума дефицит запасных частей.

Официальная плановая социалистическая экономика была чужда рыночной, если не считать практику колхозных рынков. Но в стране всегда существовал и совсем другой – черный, или теневой, рынок, в 1970-х развивавшийся все интенсивнее. Запасные части к автомобилям стали одним из самых важных товаров. В опросе журнала «За рулем», проведенном в 1968 году, 75 % респондентов пожаловались на недостаток запчастей[259]. Удивляет не это, а то, где их доставали остальные. Даже государственные СТО недополучали необходимые запчасти в огромных масштабах.

В статье «Антисервис: личный автомобиль и его техническое обслуживание в СССР (1960-е – 1980-е гг.)» историк Елена Твердюкова приводит данные времен бурного роста числа СТО, сохранившиеся в Государственном архиве Российской Федерации: «Фактическое обеспечение новых СТО запчастями не превышало 8 % от плановой потребности». По данным начальника Комбината автотехобслуживания Главмосавтотранса Л. Х. Серебрякова, примерно в 50 % случаев сотрудники станций обслуживания отказывали заказчикам именно за неимением деталей[260].

В розничной торговле дефицит запасных частей был не меньше: «…полки прогибаются, – писал, художественно преувеличивая в рамках жанра юморески, в „За рулем“ Ю. Георгиев, – но ведь все не дефицит… Может, это и плохо, но я лично иду на черный рынок. Моя гражданская совесть там вопиет и негодует. Но ладно бы драли в два раза дороже, нет, норовят три государственных цены содрать»[261]. Черный рынок в той или иной форме стал для многих единственной возможностью достать дефицитные запчасти. Торговля с рук, а чаще из багажника припаркованной машины шла обычно вблизи государственных магазинов. Многие покупатели знали продавцов в лицо. Новые, пришедшие на импровизированный базар впервые, пользовались советами бывалых или без особого труда сами определяли тех, кто торговал дефицитом. Такую картину «За рулем» живописал еще в 1971 году: «…„барахолка“ демонстрирует завидную живучесть и невероятную приспособленность к нелегким условием нелегального бытия». Журнал признавал, что с рук торгуют и «честные автолюбители», продавая детали от проданных машин. Но погоду на рынке, констатировал журнал, «делали не они»[262]. Автор статьи задавался риторическим вопросом: «Почему так живуч этот толкучий рынок и откуда берется изобилие?» Ответ напрашивался сам собой, и многие его знали: вопреки неповоротливой официальной экономической системе работал логичный, хотя и незаконный рынок. В эту теневую систему, если угодно – параллельную экономику, были вовлечены самые разные люди. Так, преподаватель высшей математики Московского химико-технологического института имени Менделеева Виталий Мышакин «за три года, предшествовавших аресту, скупил и перепродал запчастей больше, чем на 70 тысяч рублей»[263]. Вероятно, эти запчасти советский теневой бизнесмен скупил у знакомых продавцов в том самом магазине – из-под полы по завышенной цене, к которой прибавил свой процент.

На черный рынок попадали и просто ворованные с заводов и со складов автобаз и таксопарков детали и узлы. В художественных фильмах об этом откровенно рассказывали еще в годы оттепели, когда многим казалось, что это всего лишь «отдельные недостатки», которые в скором времени нетрудно будет изжить.

В картине Анатолия Дидорова и Аркадия Шульмана «Ваня» (1958) коллектив изобличает проходимца, ворующего детали от новой «Волги» ГАЗ-21 непосредственно с Горьковского автозавода. В фильме Генриха Оганисяна по книге Анатолия Рыбакова «Приключения Кроша» (1961) пытливые школьники, попавшие на практику на московскую автобазу, становятся свидетелями воровства амортизаторов для личной «победы», на которой ездят представители советской золотой молодежи. В 1971-м «За рулем» описывал дело работника АЗЛК Сергея Полунина, получившего шестилетний срок заключения за воровство с завода. В специально сшитых «исподних брюках» он выносил с завода замки зажигания, стоившие 84 рубля. Дома у Полунина нашли запчасти еще на 800 рублей[264]. Но журнал справедливо отмечал и то, что воровали на АЗЛК не только из цехов, но и с заводской свалки, куда отправляли так называемые «некондиционные» комплектующие. Их недостатки сводились порой к дефектам, которые умелый и даже не самый высококвалифицированный слесарь мог без особого труда устранить в собственном гараже или дома. Например, в отверстии для крепления тормозного цилиндра на заводе, где его делали, почему-то не нарезали резьбу, а у прокладок неаккуратно обработали края. Формально это был брак, но по закону воровство со свалки оставалось воровством. Журнал предлагал, не ожидая отправки этих деталей на переработку, сдавать их в специальные магазины подержанных или некондиционных запчастей[265]. Впрочем, многие прекрасно понимали, что детали, скорее всего, отправят не в магазин и даже не на переработку, а на городскую свалку, ведь заводам надо было выполнять план по сдаче металлолома или, например, срочно очистить территорию перед посещением предприятия каким-нибудь начальством.

В Москве единственный магазин комиссионных запасных частей открыли в начале Каширского шоссе. Чаще всего автолюбители ездили туда просто поглазеть на экзотику – детали, которые были никому не нужны. Помимо частных лиц, их сдавали и некоторые предприятия (судя по ассортименту, например, таксопарки), но найти там что-то действительно нужное было практически невозможно. Профессиональные спекулянты никогда не сдавали детали в магазин. Да и владельцу комплектующих от старой, проданной машины было проще пристроить их на толкучке или знакомым. Крупным заводам было некогда возиться со сдачей на комиссию деталей. Их задачей было выполнять и перевыполнять план и получать премии именно за это.

Самые коммуникабельные автолюбители, умеющие заводить и поддерживать нужные связи, доставали запчасти через знакомых, тех, кто занимался гаражным, подпольным ремонтом личных машин. У многих из них были прочные связи с заводами, автобазами, станциями обслуживания или с магазинами. Запчасти нередко были ворованными, но в данном случае переходили из рук продавца к покупателю куда более безопасно, нежели при уличной торговле возле магазина. Владельцев «москвичей» снабжали и государственные автобазы, а самых престижных советских автомобилей – марки «Волга» – помимо автобаз, еще и многочисленные таксопарки.

В середине 1980-х в Москве действовал хорошо известный многим автолюбителям ночной рынок – своего рода уникальный, абсолютно не социалистический очаг рыночной экономики в социалистической нерыночной действительности. В ночь с пятницы на субботу, начиная примерно с полуночи и до рассвета, на МКАД собирались сотни автомобилей всевозможных марок и моделей. Стояли на стоянках или просто на обеих обочинах кольцевой дороги. Рынок растягивался едва ли не на пару километров. Там можно было купить практически все – от кузовных деталей и шин до дефицитных мелочей. Кто-то торговал запчастями от уже проданных машин. Скажем, владелец «запорожца» купил «жигули» и распродавал запасы, которые в тех или иных масштабах делали все автолюбители. Кто-то торговал ворованными деталями почти в промышленных количествах. Со временем милиция стала разгонять продавцов и покупателей, поэтому рынок мигрировал по кругу МКАД, иногда смещался на пригородные шоссе, входящие в сферу влияния областной, менее активной милиции. Ночной рынок исчез сам собой в перестройку, когда появились первые толкучки возле автомагазинов – полулегальные с точки зрения законодательства, но вполне легитимные с точки зрения бурного времени перемен.

В острейшем дефиците запасных частей была виновата неповоротливая плановая промышленность, которой было невыгодно отправлять комплектующие в торговую сеть. Деталей порой хватало в обрез даже действующим автозаводам. Но важным фактором дефицита стало и то, что в СССР автомобили эксплуатировали десятилетиями. В фильме Владимира Меньшова «Москва слезам не верит» (1979) трудовая семья московских строителей через двадцать лет после знакомства в 1950-х будущих супругов ездит на «Москвиче-400», который принадлежал еще отцу нынешнего главы семьи. Это вполне типичная картина автомобильной жизни многих советских семей.

Ил. 15. Уже экзотический в 1970-х, но еще ездящий «Форд-А» начала 1930-х

В 1970-х и даже в 1980-х на ходу были многие машины не только 1950-х, но и 1940-х, а иногда и 1930-х годов. В частности, еще трофейные немецкие автомобили и американские машины, завезенные в страну в 1940-х в солидных масштабах. В отсутствие оригинальных запчастей старые машины пропускали через себя иногда по несколько комплектов деталей от более поздних советских моделей.

В автобиографической книге инженер, позднее главный конструктор ГАЗ по легковым автомобилям Владимир Носаков подробно рассказывал о переделке служебного «шевроле» своего отца – высокопоставленного офицера. Несколько месяцев 1951–1952 годов механики колдовали над установкой на американскую машину подвесок от «Победы» ГАЗ-М20 и двигателя от грузовика ГАЗ-51[266]. Позднее для служебных гаражей такие переделки стали нетипичными. Но не слишком зажиточные, зато трудолюбивые и изобретательные автолюбители, владеющие старыми машинами или выкупившие их у государственных предприятий, часто занимались подобным переоборудованием своих автомобилей.

Ил. 16. Рядом с современными «жигулями» – довоенный «опель» в прекрасном состоянии. Латвия, 1975 год

Довольно демократичные технические правила позволяли осуществлять даже серьезные переделки: устанавливать в автомобили-ветераны двигатели и коробки передач новых моделей, подвески и тормоза от других машин и даже значительно трансформировать кузов. Временами это приводило к эстетическим и техническим курьезам. Скажем, на старые кабриолеты наваривали жесткие крыши, иногда приваривали к машине заднюю часть от относительно современной модели, чтобы получить более вместительный багажник. Эти комплектующие обычно брали от совсем изношенных или аварийных машин. Со временем стали обновлять и машины 1950–1960-х. Ведь у многих их владельцев, по сути, не было иного выхода. Начальник Комбината автотехобслуживания Главмосавтотранса Л. Х. Серебряков на одном из совещаний в середине 1970-х сообщал: «М-20 («Победа» ГАЗ-М20. – С. К.) не принимаем в ремонт, так как нет запчастей. Старых „Москвичей“ около 14 тыс., для них также почти ничего не получаем, только низкокачественные коробки Ереванского завода. Амортизаторы по „Москвичу-408“ не выделяют, сцепления не выделяют, глушители не дают. Дали 120 крыльев на год и говорят, что должна быть культура обслуживания. Пришло 60 человек за день, а обслужили только 20»[267]. Журнал «За рулем» обсуждал вопрос: надо ли выпускать запчасти для старых автомобилей, поскольку есть те, кто «по тем или иным причинам не в состоянии приобрести новый автомобиль»?[268] При этом журнал признавал, что заводы просто не в состоянии десятилетиями делать запчасти для давно снятых с производства моделей, поскольку мощности предприятий до предела загружены выпуском комплектующих для современных машин. В статье прозвучал и вопрос: не будет ли справедливым увеличить розничные цены на комплектующие для старых автомобилей, чтобы у предприятий был хоть какой-то стимул производить такие детали?

Ил. 17. Машины служили хозяевам десятилетия. Этой «Победе» в середине 1970-х минимум лет двадцать

Но переделывали старые машины не только из-за дефицита оригинальных запасных частей. Современные агрегаты улучшали ездовые качества старых автомобилей, делали их динамичнее, безопаснее, а главное, надежнее, снижали объем и частоту обслуживания. Журнал «За рулем» постоянно помогал владельцам советами по обновлению старых машин: рассказывал, как установить более современный двигатель, подвески колес, светотехнику. Для владельцев старых «Москвичей» настольной стала книга «Взаимозаменяемость агрегатов и деталей автомобилей „Москвич“», подготовленная специалистами завода и выдержавшая несколько изданий. В ней подробно рассказывали, как установить на снятые с производства «Москвичи» комплектующие более новых моделей и модификаций.

В начале 1970-х главный конструктор АЗЛК Александр Андронов выступал против официального увеличения пробега «Москвичей» до капитального ремонта вплоть до 140 тысяч километров[269]. А ведь такова была тенденция тех лет: заводы один за другим увеличивали официальный ресурс автомобилей, о чем парадно рапортовала пресса. Но Андронов понимал, что увеличение ресурса вовсе не значит, что автомобиль, тем более легковой малолитражный, на столь большом пробеге не потребует запасных частей. Напротив, их нужно будет все больше и больше. Опытный конструктор справедливо говорил, что европейские модели подобного класса рассчитаны примерно на 100 тысяч километров пробега, после которого машины выходят из эксплуатации. Это абсолютно противоречило реалиям советской жизни. Малолитражные машины с пробегом в несколько сотен тысяч километров не были в Союзе редкостью.

Согласно опросу более восьми тысяч автолюбителей, проведенному Научным автомоторным институтом НАМИ совместно с журналом «За рулем», в 1976–1977 годах 56,2 % парка личных автомобилей составляли «жигули», но 20,9 % респондентов ездили на снятых с производства «москвичах» моделей 407 и 408, старых «запорожцах», «волгах» модели ГАЗ-21[270]. Да и многим «жигулям» респондентов опроса было уже по 6–7 лет. И такие относительно современные автомобили тоже ремонтировали или даже восстанавливали, когда, по западным меркам, им пора было отправляться на автомобильное кладбище или на переработку. «За рулем» регулярно публиковал статьи с гордыми заголовками, например «Полмиллиона километров на ЗАЗ-965»[271]. А сколько пропустил через себя запчастей «запорожец», снятый с производства два десятилетия назад? Автор статьи явно перечислил далеко не все, остановившись в основном на подшипниках двигателя и коробки передач, деталях сцепления. Это наверняка были комплектующие лишь для самых серьезных ремонтных работ. Ведь очевидно, что за полмиллиона километров пробега владелец «Запорожца» много раз ремонтировал тормоза, рулевое управление и, вероятно, электрооборудование.

Восстанавливали и прогнившие от коррозии, и очень сильно поврежденные в авариях машины. «За рулем» всерьез обсуждал вопрос: надо ли поставлять в торговую сеть так называемые кузова в сборе, то есть, по сути, автомобиль без агрегатов? Такой кузов стоил 50–60 % от цены нового автомобиля[272]. Но ведь автомобили были дефицитом. К тому же умелый автолюбитель в собственном гараже переставлял агрегаты со старого кузова на новый сам и значительно экономил на сервисе.

Затраты на запасные части и расходные материалы составляли значительную часть общих расходов советского автолюбителя. Результаты вышеназванного опроса выявили интересные факты, свидетельствующие, в частности, что утверждение «дешевый автомобиль и в эксплуатации дешевле» далеко не всегда справедливо. При пробеге в 5000 километров меньше всего на запчасти потратили владельцы «жигулей» – 87 рублей. На втором месте были автолюбители, ездящие на «москвичах», – 108 рублей. Владельцы дешевых «запорожцев» тратили больше – 113 рублей. Самыми затратными оказались дорогие «волги», на запчасти для которых владельцы потратили в среднем по 145 рублей. Годовой расход на запчасти для семилетнего «запорожца» оказался самым высоким – 185 рублей, а для тоже семилетней, но более крепкой «волги» – всего 149 рублей. Самыми дешевыми в этом смысле были «жигули» и «москвичи» – годовые расходы на запчасти машин в возрасте семи лет составляли 115 рублей и 135 рублей соответственно. Понятно, что к седьмому году эксплуатации практически все автолюбители накапливали солидный запас деталей. Больше всего на это потратили владельцы автомобилей «Волга» (192 рубля), меньше всего – хозяева «запорожцев» (86 рублей). Владельцы «жигулей» хранили запчастей на 96 рублей, а «москвичей» – на 136 рублей[273]. Впрочем, эта часть опроса была наименее информативна и объективна. Ведь оставалось абсолютно непонятным: где и по каким ценам респонденты покупали запчасти впрок – в официальных магазинах или на черном рынке у спекулянтов? Чтобы быстрее избавиться от «горячего» товара, ворованные с заводов и автобаз детали иногда продавали «своим» по цене ниже государственной.

Дефицит запчастей в магазинах тем временем не уменьшался, а рос. И если очереди на автомобили носили некий упорядоченный характер: записавшись на машину на работе или даже в магазине, можно было надеяться, что рано или поздно заветная почтовая открытка все-таки придет, – то покупка запасных частей, в том числе и столь важных, как шины и аккумуляторы, превратилась в некую лотерею. На шины иногда были полуофициальные записи в магазинах, о которых автолюбители узнавали только из слухов. В 1985 году журнал «За рулем» задавал заголовком очередной статьи о дефиците риторический вопрос: «Как ездить без шин?» В материале привели интересную статистику: в 1975 году в СССР на один проданный легковой автомобиль в розницу продавали одну шину, в 1982–1983 годах – всего 0,73 шины. К 1985 году ситуация немного улучшилась: на один проданный легковой автомобиль пришлось 0,86 шины, но даже до символической единицы промышленность недотянула[274]. Чтобы бороться со спекуляцией, о покупке шин в магазине стали делать отметку в техпаспорте автомобиля. Что, однако, не мешало продаже шин на черном рынке – иногда лишь вместе с колесными дисками, потому что с автозаводов воровали колеса в сборе, а возиться с разборкой «добытчики» не хотели.

Примерно то же происходило с аккумуляторами. С начала 1982 года новый аккумулятор можно было купить, лишь сдав старый. За старые батареи автолюбителю выплачивали символические суммы: 5,35–6,78 рубля в зависимости от емкости[275]. Старые, отслужившие свой срок должны были принимать СТО, и они же – продавать новые. Но очень часто новых батарей там не было, да и старые принимать не хотели, поскольку не имели места для их складирования и не очень хотели возиться с хлопотной и невыгодной утилизацией. Многим советским людям это было знакомо по процедуре сдачи пустых бутылок из-под лимонада, пива или иного алкоголя. Стандартный ответ в магазине или в специальном пункте под названием «Прием стеклотары» чаще всего звучал так: «Нет тары!» Проблемы с аккумуляторами продолжались, несмотря на то что пресса отчиталась о закупке 40 тысяч батарей для легковых машин даже за границей[276]. Но на огромный парк личных автомобилей это было ничтожно мало. В 1976-м в СССР было около четырех миллионов личных автомобилей, ежегодные продажи с этого года превышали 1 миллион машин, а в 1985-м превысили 1,5 миллиона[277].

В общем, владение автомобилем в Союзе было затратным и хлопотным делом. Как говорил в интервью журналу «За рулем» знаменитый актер Зиновий Гердт, «ступивший на тернистый путь автомобилизма не знает отдыха», упоминая, что как раз сейчас ищет крылья для своих «Жигулей»[278].

Большинство автолюбителей очень берегли свои с трудом добытые машины, поэтому многие по-прежнему не использовали личные автомобили зимой, зато тщательно и бережно ухаживали за ними. В определенной мере у некоторых владельцев это даже превратилось в культ. Немного забавно по современным понятиям звучит призыв журнала «За рулем»: «Считайте свой автомобиль живым существом… Обращайтесь с ним словно с конем. Задавайте вовремя „овес, сено и воду“, пользуйтесь „кнутом“ лишь в исключительных случаях, а если он плохо себя чувствует, обратитесь к врачу»[279].

При таком культе до второй половины 1980-х было очень немного автолюбителей, которые использовали машины для приработка (позже стали говорить: занимающихся извозом). Сельские жители, конечно, вывозили свой урожай на колхозные рынки, экономя на наемном транспорте. Но для горожанина личный автомобиль был, строго говоря, постоянным источником убытков. Бывали, правда, случаи, когда предприимчивые граждане использовали машины как маршрутный наемный транспорт – как правило, грузовой. В 1971-м некий С. Никифоров был уличен в том, что на собственных «жигулях» регулярно возил пассажиров от железнодорожного вокзала в Минске. Кроме того, он доставлял на рынок в Минск ранние фрукты и овощи из Молдавии и Украины. Общий доход, в котором уличили Никифорова, составил 1300 рублей. Решением суда у него конфисковали автомобиль[280]. Но это был редкий случай подобного наказания за частный извоз. В больших городах, при патологическом дефиците такси, особенно вечером и в выходные, на призывно поднятую руку гражданина останавливались обычно только водители казенных, государственных машин. В этом смысле показательны короткие эпизоды последнего фильм Юлия Райзмана по сценарию Анатолия Гребнева «Время желаний» (1984). Героиня картины – типичная деловая женщина позднего советского времени, вечно озабоченная повышением благосостояния и вечно спешащая, постоянно ловит на улице машины. И почти всегда едет не на такси, а на государственных автомобилях разных марок. В Москве так часто и было.

Частным извозом занимались лишь те, кто мог позволить себе не только заработать столько, чтобы покрыть расходы на бензин и ремонт автомобиля, но и доставать детали и получать ремонтные услуги с минимальными проблемами, что было куда важнее. В конце 1970-х частным извозом подрабатывал Борис Березовский – в будущем знаменитый российский олигарх, а тогда молодой ученый Института проблем управления. Приятель Березовского Леонид Богуславский рассказывал: когда «жигули» его матери прогнили и почти пришли в негодность, Березовский организовал ремонт машины непосредственно в Тольятти. Ведь сотрудники института, где работали приятели, к тому времени уже писали диссертации руководству ВАЗ (в кругах советских «капитанов индустрии» стало модно иметь ученую степень) и не только зарабатывали на этом, но и приобретали полезные автомобильные связи. Затраты на машину Березовский и Богуславский поделили пополам, пользовались ею по схеме: неделю – один, неделю – другой. Извозом тоже подрабатывали оба, но Березовский проезжал гораздо больше. Связи позволяли ему относительно беспроблемно поддерживать «жигули» в рабочем состоянии[281].

При продолжающемся дефиците автомобилей личная машина стала привычным признаком советской повседневности. Одним из естественных следствий этого стала потребность получить что-то немного иное, чем простой серийный автомобиль, такой же, как у соседа, каких на улицах тысячи. Попытки как-то индивидуализировать свой автомобиль или даже изготовить самодельную машину, хотя и не стали массовым, но все-таки были заметным явлением и тоже характеризовали новые веяния эпохи позднего СССР.

Советский парк личных автомобилей второй половины 1970-х разросся количественно и стал богатым за счет выпуска новых моделей и куда более пестрым, чем прежде. Пестрым и в прямом смысле слова: расцветки советских автомобилей становились ярче и разнообразнее. Появились модные колеры: в 1970-х ценили темно-зеленые «жигули», а в начале 1980-х в моду вошли бежевые, в народе этот цвет называли «кофе с молоком».

Но, как правило, большинство покупателей цвет не выбирали, а, оплатив покупку, забирали со стоянки новых машин ту, что в этот момент там была. Некоторые автолюбители рассказывали, что обнаруживали на стоянке несколько десятков машин одной модели и одинакового цвета, что тем более упрощало выбор. С некоторых пор белый стал нежелательным цветом. Распространился слух, что белые автомобили интенсивнее ржавели. В реальности на белом кузове ржавчина просто была лучше видна, а меньше всего – на красном и оранжевом.

Некоторые владельцы пробовали индивидуализировать личный автомобиль еще в 1960-х, но в моду это превратилось лишь во второй половине 1970-х. Люди в это время стали одеваться ярче, смелее, хотели выглядеть «не как все». В определенной мере – вопреки прежнему принципу «не выделяться».

Самостоятельная доработка собственных машин преследовала те же цели – выделиться в толпе серийных, пусть и разноцветных, но очень похожих автомобилей. Но практически все новые направления во внешней доработке серийных машин, попытки их индивидуализировать быстро становились модой, тиражировались, принимали забавные и диковатые черты. Отчасти внешняя доработка автомобилей стала продолжением технического совершенствования старых моделей, которые по необходимости и в условиях дефицита и машин, и запчастей владельцы были вынуждены приспосабливать к реалиям современной жизни. На старых машинах появлялись новые фонари или даже передние и задние стекла, заметно улучшающие обзорность. Затем мода на внешние доработки по принципу «сделайте мне красиво» все больше захватывала и владельцев современных «жигулей», «запорожцев», «москвичей». Правда, некоторые доработки носили вполне практический характер. Скажем, очень многие автолюбители надевали на сиденья машины чехлы. Поначалу их шили самостоятельно по выкройкам, которые печатал журнал «За рулем», как «Работница» и «Крестьянка» печатали выкройки дамских нарядов. В чехлах на сиденьях был понятный смысл: материалы обивок за десятилетия пачкались, изнашивались. Чехлы можно было снять и постирать, а при необходимости сшить новые. В спинках чехлов передних сидений делали большие карманы для разных мелочей.

В 1960-х годах параллельно распространилась мода на оплетки на рули. Делали их, видимо, некие артели из ярких материалов, похожих на изоляцию электропроводов. В этих «украшательствах» тоже был некоторый смысл, поскольку рули старых автомобилей были тонкие и скользкие.

Со временем привычка к чехлам и оплеткам трансформировалась: в моду входили меховые изделия, демонстрирующие окружающим повышенное благосостояние и социальную успешность владельца автомобиля. К меху в рамках этой эстетики должна была прилагаться игрушка, закрепленная на салонном зеркале заднего вида и болтающаяся на ходу перед водителем и передним пассажиром. Эти забавные черты новой советской автомобильной престижности метко подметили авторы фильма «Ты – мне, я – тебе» (1976), снятого Александром Серым по совместному сценарию с Григорием Гориным. Именно так «богато» оформлены «Жигули» главного героя – умелого, а потому высокооплачиваемого, самодовольного и уверенного в себе банщика Кашкина. При всей гротесковой комедийности картины черты эпохи, в том числе автомобильные, в ней подмечены очень точно.

В русле моды совершались и другие внешние усовершенствования автомобилей. Скажем, люди вешали шторки на задние стекла. В южных регионах и республиках СССР они несли защитную функцию, хотя в основном идея состояла в копировании служебных начальственных автомобилей, на которые подобные шторки вешали чаще всего. В начальственных «волгах» и «чайках» шторки символизировали некий закрытый мир – продолжение кабинета в административном здании, защищенного пропускным режимом, вахтером и секретаршей.

В моду 1970-х – начала 1980-х постепенно вошла установка на машины бамперов от более дорогих моделей. К примеру, на самый демократичный ВАЗ-2101 ставили детали от более престижных и модных ВАЗ-2106 и ВАЗ-2105. Важным элементом моды 1970-х стали дополнительные фары. Полезные, учитывая несовершенство светотехники автомобилей 1950–1960-х годов, элементы ставили наивно и бездумно. Пользы от дополнительных фар часто было немного, зато они придавали машине спортивный вид, особо ценимый автолюбителями молодого поколения. Порой на фары надевали пластиковые крышки, которые никогда не снимали. С точки зрения красивости и престижа важнее было, что на этих крышках имелись надписи на латинице. Символизирующие приобщение владельца автомобиля к загранице, они стали важным элементом позднесоветской моды, не только автомобильной.

Появилось популярное увлечение особо длинными радиоантеннами вместо скучных штатных. Иногда антенну лихо загибали дугой от передней части машины к задней с помощью крючков, закрепленных на водосточном желобке крыши автомобиля. Распространилась мода и на белые накладки на боковины шин, которые, по мнению некоторых автолюбителей, придавали машине более нарядный и богатый вид. Особенно это стало популярным на юге страны. На полку за задним стеклом нередко водружали фигурки животных, в основном собачек, которые при торможении и ускорении автомобилей кивали головой. Появилась мода на футбольные мячи, которые тоже клали на эту полку.

Иностранного слова «тюнинг» в СССР тогда не знали и не употребляли. Но в порывах украшать автомобиль очень важную роль играло именно западное влияние, характерное для очень многих проявлений советской жизни конца 1970-х. Сверху на ветровые стекла многие охотно ставили зеленые или голубые полупрозрачные противосолнечные козырьки непременно с надписями латиницей, как правило, Avtoexport, Sport или Rallye. Самые смелые и активные украшатели наносили контрастные полосы на кузова своих машин, символизирующие спортивный, тоже пришедший с Запада стиль. Эти полосы иногда тоже дополняли надписями Rally (Rallye) или Sport. Все это, как правило, выглядело забавно, иногда аляповато и просто дико. Но и эта мода, чаще всего демонстрировавшая дурновкусие, в известной мере тоже стала частью естественного желания новых советских людей выделиться из толпы, проявить свою индивидуальность, жить ярче и интереснее.

Ил. 18. Типичный советский самодельный автомобиль на агрегатах «запорожца». Ленинград, 1980 год. Фото автора

Куда более серьезным с точки зрения технического творчества стало быстро распространяющееся направление, получившее почти официальное наименование «самавто» – постройка самодельных автомобилей обычными гражданами, иногда даже не имеющими серьезного инженерного образования. Это явление возникло в СССР на рубеже 1920–1930-х годов, но бурно развиваться стало в оттепельных 1950-х. Самодельные машины делали те, кто не мог купить даже подержанный автомобиль, но имел хотя бы какие-то технические навыки. Самодеятельные конструкторы, мечтающие о машине, создавали ее по принципу «как можно дешевле, а значит, проще и из того, что можно достать». Материалами для постройки самоделок служили стальные профили, найденные буквально на свалке, фанера, порой даже плотная ткань, из которой кроили внешние панели кузова, а также агрегаты и узлы старых мотоциклов или мотоколясок. О самоделках в качестве ярких и положительных примеров народного творчества нередко писали не только специализированные журналы: «За рулем», «Техника – молодежи», «Моделист-конструктор», но и непрофильная пресса. Позднее о них издавали книги почти энциклопедического типа. Таким было известное и уважаемое в кругах самодельщиков издание В. Геслера и В. Яуре «Книга самодеятельного конструктора автомобилей»[282].

В описаниях машин 1950-х в технических журналах встречались забавные инженерные перлы: «…дифференциал мы взяли от какой-то заграничной машины, а полуоси сделали сами»[283]. Поскольку движение самодельщиков ширилось, в 1959 году появились первые официальные правила, регламентирующие требования к автомобилям для их легализации и государственной регистрации. Ограничивали длину машины – 3500 миллиметров и мощность двигателя – 20–25 л. с. на 1 тонну массы. По сути, это значило, что самодельный автомобиль можно оснащать лишь моторами от мотоциклов или 27-сильным двигателем от ЗАЗ-965. Что, в общем-то, вполне устраивало большинство домашних автомобилестроителей, поскольку они и старались сделать машину максимально дешевой, простой и экономичной. Впрочем, исключения встречались и в 1960-х. Некоторые умельцы строили машины с более мощными моторами, включая даже тот, что ставили на «Волгу» ГАЗ-21[284]. Пока такие случаи были редки, но они свидетельствовали: приоритеты самодельщиков постепенно меняются.

Легализация самодельных автомобилей проходила через ВДОАМ – Всероссийское добровольное общество автомотолюбителей, которое относилось к энтузиастам – домашним инженерам благосклонно и либерально. Да и Госавтоинспекция, выдающая создателям самодельных машин государственные номера, тоже была довольно демократична. Гражданин, построивший машину, должен был представить комиссии документы на приобретенные узлы, агрегаты и детали, что было несложно. Часть материалов покупали в магазинах, а на часть бросовые справки без труда выдавали своим сотрудникам на заводах и предприятиях.

Ил. 19. Самодельный автомобиль «Труд» А. Кучеренко. 1964 год

В 1960-х началась эпоха стеклопластика, который вместе с эпоксидной смолой позволял относительно несложно в домашних условиях изготавливать более элегантные, чем прежде, сложные по форме кузова. Одновременно стали заметно меняться основные принципы, а по сути, даже задачи самодеятельного автомобилестроения. Машины все чаще стали строить те, кто вполне мог купить заводской серийный автомобиль, хотя бы не новый, но приличный. Но многим хотелось не просто хоть какой-нибудь машины, а некоего автомобиля-мечты. Такого, что отвечал бы индивидуальным вкусам и потребностям семей и запрос на который советская промышленность удовлетворить не могла. Именно таких машин с каждым годом на регулярных встречах и слетах самодельщиков становилось все больше. В 1965 году, по официальным данным, в стране насчитывалось более тысячи зарегистрированных самодельных автомобилей[285]. Многие их конструкции были оригинальными и необычными.

В первую очередь домашние умельцы, особенно молодые, хотели иметь спортивное купе. Такой непрактичный, легкомысленный тип автомобиля был немыслим в советских реалиях. Одними из первых машин такого класса стали несколько однотипных симпатичных двухдверных купе, ставших широко известными под названием КД. Их построили в 1963–1969 годах для личного пользования молодые инженеры НАМИ по эскизам профессионального автомобильного художника Эдуарда Молчанова (термина «дизайнер» в русском языке тогда не было). Машины базировались на агрегатах «запорожца», но выглядели неординарно и привлекательно. Конструкций подобного типа с каждым годом становилось все больше.

В 1980 году вновь изменили технические требования. Теперь можно было использовать моторы рабочим объемом 1,2 литра, то есть не только от «Запорожца» ЗАЗ-968, но даже и от «Жигулей» ВАЗ-2101. Это позволило делать более динамичные и одновременно практичные самодельные конструкции. Но в классе спорт-купе все чаще появлялись исключения: легализированные автомобили с двигателями большего рабочего объема и мощности. Таким был знаменитый в кругах поклонников движения «самавто» спортивный автомобиль братьев Щербининых с условным названием ГТЩ («гран туризмо Щербининых»), построенный в 1969 году с двигателем «Волги» – самым мощным на тот момент из применяемых на советских массовых легковых автомобилях[286].

Ил. 20. Самодельный автомобиль «Панголина» А. Кулыгина. 1983 год

Наряду с созданием машин спортивного стиля важным направлением творчества самодельщиков оказалась постройка вместительных семейных автомобилей, которые позднее стали называть минивэнами. Советская промышленность не баловала потребителей даже машинами с кузовом универсал, а микроавтобусов частникам не продавали. Потребность в них испытывали большие семьи. Самые известные благодаря прессе тех лет самоделки этого типа – «Дружба» Николая Давыдова и «Кентавр» Анатолия Мишукова. Разновидностью семейных машин стали еще более сложные в изготовлении автомобили-дачи – кэмперы. Например, «Спартак» Спартака Григоряна. Ничего подобного отечественная промышленность в те годы не выпускала[287].

Домашних умельцев интересовал далеко не только тип кузова. Многие внедряли на своих машинах разнообразные устройства, которыми не баловала потребителей советская автомобильная промышленность. Именно в самодельных машинах конца 1970-х – начала 1980-х годов впервые в СССР появились подъемные двери типа «крыло чайки», убирающиеся фары с электроприводом, как на купе умельца Генриха Матевосяна, электростеклоподъемники, удобные анатомические сиденья. А отец и сын Строгины сделали на своем автомобиле пневматическую подвеску с возможностью менять дорожный просвет[288]. На серийных советских моделях таких устройств не было и в помине.

Ил. 21. Конкурс самодельных автомобилей на ВДНХ. Середина 1980-х

Советским автолюбителям по-прежнему не хватало полноприводных автомобилей, особенно актуальных в сельской местности. Самодеятельные конструкторы, как могли, восполняли эту недостачу. Они строили машины с использованием узлов и агрегатов изношенных и списанных внедорожников ГАЗ-69 и УАЗ-469, практически не поступавших в свободную продажу. Особенно хитроумные самодельщики умудрялись самостоятельно изготавливать оригинальные и при этом довольно сложные узлы трансмиссий.

Наконец, конструкторы-любители строили даже амфибии. Самыми известными, благодаря прессе и телевидению, плавающими автомобилями стали «Ухта» Александра Кулыгина и Сергея Габовича, «Тритон» Дмитрия Кудрячкова и «Ихтиандр» Игоря Рихмана[289]. Последняя машина стала важным героем немудреного художественного фильма Альберта Мкртчяна «Путешествие будет приятным» (1982). В нем судьба сводит владельца необычной самодельной плавающей машины – чудаковатого, зато честного, бескорыстного и доверчивого молодого человека, со скромной и застенчивой, ему под стать, девушкой. В советском кино создателей, они же владельцы самодельных автомобилей, показывали не только талантливыми изобретателями, но и немного чудаками. Таким был инженер Курдюмов в исполнении Олега Ефремова в многосерийном фильме Александра Прошкина «Ольга Сергеевна» (1975) по повести Эдварда Радзинского. В этом сериале герой ездит на спортивном купе, в реальности построенном братьями Щербиниными. В «Гонщиках» Игоря Масленникова самоделку соорудил слесарь-наладчик и заводской гонщик АЗЛК Кукушкин (актер Евгений Леонов) – глава счастливого семейства, честный и бескорыстный человек, в выходные безвозмездно ремонтирующий машины соседей по гаражу.

При том что движение «самавто» не было массовым, интерес к нему в автомобильном сообществе постоянно рос. Статьи о любительских машинах и слетах самодеятельных конструкторов нередко публиковали журналы и даже газеты. С 1973 по 1993 год на телевидении регулярно выходила передача «Это вы можете», которую вели журналист Владимир Соловьев и инженер – горячий энтузиаст самодеятельного инжиниринга Василий Захарченко. В первую очередь передача была посвящена именно автомобилям. В сообществе автолюбителей, особенно молодых, шли горячие дискуссии о том, почему советская промышленность не внедрит те интересные и полезные устройства, которые успешно создавали и демонстрировали самодельщики? Однако советская промышленность решала совершенно иные задачи: выполняла планы по производству серийных машин, спрос на которые по-прежнему значительно превышал предложение. Кроме того, многие изобретения самодельщиков, если всерьез рассматривать их массовый выпуск, не укладывались в промышленные и технологические стандарты советского массового производства и в советскую экономическую систему в целом.

Ил. 22. Редкий американский «форд-мустанг» в московском потоке 1970-х

Советские граждане, поддерживающие свои машины на ходу при постоянном дефиците запасных частей и добросовестных услуг автосервиса, упорно совершенствующие старые машины, приспосабливая их к современной жизни, тем более – создатели самодельных конструкций, удивительных на фоне серийной советской продукции, проявляли чудеса трудолюбия, изобретательности и смекалки. Все это было возможно лишь в условиях позднего СССР, когда у многих граждан было много свободного времени, особенно у сотрудников НИИ и других учреждений с функциями, загадочными даже для тех, кто в них работал (типа статистического ведомства, показанного в «Служебном романе» Эльдара Рязанова). На все эти работы тратили не только выходные дни, но и рабочие часы. Именно сотрудники НИИ первыми начали создавать в служебных лабораториях и внедрять на своих автомобилях электронные системы зажигания, которых промышленность серийно еще не делала. Опытные и макетные мастерские НИИ восполняли дефицит некоторых деталей, изготавливая их самостоятельно не хуже, чем на заводах. Делали даже достаточно сложные комплектующие, например полуоси «запорожцев», соблюдая все необходимые технологические требования. Во многом именно благодаря такому устройству позднесоветской жизни личные автомобили все-таки служили советским семьям, с трудом накопившим на машину, дождавшимся наконец права ее купить и всеми силами старающимся использовать по прямому назначению.

В стандартный, повторяемый в фольклоре, художественной литературе и кино рубежа 1970–1980-х годов набор советского благосостояния – квартира, дача, машина – в те годы окончательно вошел и гараж. Гаражи были нужны всем, о них мечтали не только те, кто не пользовался автомобилем зимой и вынужден был хранить машину в бездействии прямо во дворе или на открытой стоянке, но и те, кто ездил круглый год. Ведь автомобиль, запаркованный во дворе, подвергался целому набору опасностей – от осадков и дворовых мальчишек, которые могли шутки ради спустить шину или даже поцарапать кузов, до мелких и крупных жуликов. Мелкие воровали наружные детали, включая дефицитные плафоны фонарей, колпаки колес и сами колеса. Крупные же могли угнать автомобиль. Воровство внешних деталей с машин стало нормой даже днем. Поэтому, например, промышленность наладила выпуск быстросъемных наружных зеркал заднего вида разных конструкций, и практически любой автолюбитель, покидая автомобиль даже ненадолго, снимал и прятал зеркало в салон. Щетки стеклоочистителей многие надевали только в дождливую погоду, чтобы сберечь очередной дефицит от мелких жуликов и ненароком не забыть снять их, покидая автомобиль. Если дождь начинался внезапно, приходилось выбегать из машины на обочине, а то и на светофоре и в спешке крепить щетки на штатное место. В кинодетективе режиссера Рудольфа Фрунтова «Ларец Марии Медичи» (1980) есть сцена: офицер милиции, правда, в штатском, приезжает на встречу на престижных «жигулях» ВАЗ-2103 и, едва выйдя из машины, снимает и убирает в салон наружное зеркало.

Тем временем парк личных автомобилей рос куда стремительнее количества гаражей. Если в 1965 году, по данным журнала «За рулем», в Москве, где личных автомобилей было уже около 100 тысяч, лишь 40 % машин стояли в гаражах, то в 1970-м их оказалось уже только 15 %. В Ленинграде – 20 %, в Риге и Таллине – по 25 %[290]. В 1972 году главный инженер ленинградского филиала «Гипроавтотранса» Ю. Гольденберг сообщал, что в Ленинграде из примерно 45 тысяч личных автомобилей лишь 15 % паркуются в гаражах, из них только 2,8 % в многоэтажных гаражах, которые специалист «Гипроавтотранса» считал более рациональными с точки зрения городского хозяйства. Но романтическое высказывание Гольденберга в 1972-м звучало уже наивно: «В условиях социалистической экономики нет и не будет места для анархического, необузданного роста автомобилей без учета разумных возможностей их расселения в городе»[291].

Для решения проблемы хранения личных автомобилей специалисты предлагали самые разнообразные проекты. Например, некое подобие полуподземных гаражей, углубленных всего на 2,2 м. Над таким гаражом теоретически можно было организовать сквер или детскую площадку. А стоить такое машино-место, по расчетам теоретиков, должно было недорого: 1170 рублей для «волги» и всего 860 рублей для «москвича» или «жигулей»[292].

Но все, конечно, хотели настоящий – капитальный гараж с отдельным боксом. Такой в середине 1970-х стоил пять-шесть тысяч рублей, примерно как не самые дорогие «Жигули» или однокомнатная кооперативная квартира в Москве. Гараж был куда менее доступен, чем автомобиль.

В борьбе за место в гаражах разгорались нешуточные страсти, что прекрасно показал Эльдар Рязанов в картине 1979 года «Гараж». Историю зарождения сюжета фильма режиссер рассказывал на встрече со зрителями и в своей книге: «Однажды, еще во время работы над „Служебным романом“, я заскочил на очередное собрание гаражного кооператива. Думал, что пробуду на нем 20–30 минут и сбегу – кончалось производство картины, дел было невпроворот. Но судьба распорядилась иначе. Я пробыл на этом собрании много часов и ушел потрясенным. Ситуация на собрании, которая вызвала бурные дебаты, перешедшие в склоку, была очень проста. Сократили земельный участок, отданный под застройку гаража. Следовательно, автомобильных боксов в кооперативе стало меньше. Поэтому надо было исключить нескольких пайщиков. Казалось бы, дело житейское. И в данном случае не произошло бы ничего особенного, если бы не позиция, занятая правлением кооператива. Правление, которое, очевидно, частенько нарушало устав, побоялось решать этот вопрос демократическим путем. Ведь тогда неминуемо всплыли бы некоторые махинации. Если пустить события на самотек, распоясавшиеся пайщики могли бы выкинуть из списка нужных людей, привилегированных членов. Поэтому правление подготовило ход собрания, наметило жертвы заранее. Разумеется, на жертвенный алтарь были принесены агнцы, то есть люди, не занимающие высокого положения, не имеющие влиятельных покровителей, одним словом, люди „рядовые“, беззащитные. Когда огласили фамилии исключенных, большая часть пайщиков, не попавшая в „проскрипционные“ списки, облегченно вздохнула.

Напряжение, предшествующее этой болезненной операции, спало. На лицах засветились улыбки, послышались шуточки. Было понятно: этих людей не тронули. То, что они стали свидетелями и, более того, участниками произвола, несправедливости, нарушения демократии, их совсем не задело. Но еще страшнее было то, что они даже не осознавали этого. В такой благодушной, я бы даже сказал, веселой атмосфере исключенное меньшинство начало отчаянную и безнадежную борьбу за право остаться в кооперативе. Однако члены правления держались монолитно и, пользуясь тем, что сидели в президиуме, пытались заткнуть глотки жертвам. Им помогали пайщики, оставшиеся в кооперативе. Не буду пересказывать всех перипетий собрания. Многое из того, что произошло в жизни, и стало в будущем содержанием нашей комедии. Я приехал домой после собрания как оглушенный. Ведь среди присутствующих было много моих знакомых, которых я считал порядочными. Но там они проявили себя совсем с другой стороны. Я увидел сборище людей, лишенных совести, забывших о справедливости, людей равнодушных и трусливых. Как будто вдруг спали маски благопристойности, обнажив некрасивость и уродливость лиц. Я понял, что должен поставить об этом фильм. Чем больше я вспоминал и анализировал происшедшее, тем более крепло во мне это желание»[293].

По типовому уставу гаражно-строительных кооперативов (ГСК), купить гараж заранее, до приобретения машины, было нельзя. Срок безмашинного владения гаражом ограничивал устав ГСК. То есть если гражданин, продав автомобиль, не приобретал новый в определенный срок, его могли исключить из кооператива[294]. Что тоже обыграно в картине Рязанова: кража автомобиля у заместителя директора института и члена правления ГСК Аникеевой (актриса Ия Саввина) тут же послужила поводом для исключения ее из числа пайщиков.

Гаражи в городах очень часто располагались отнюдь не рядом с жильем автолюбителей. Иногда приходилось даже не идти, а ехать туда на городском транспорте. Но в любом случае получение гаража, особенно капитального, каменного, с отдельным индивидуальным боксом, было большой удачей и событием, менявшим жизнь автолюбителя и его семьи.

Гаражная жизнь в СССР – отдельная, своеобразная и специфическая составляющая советской повседневности. Гаражи превратились в некое подобие мужского клуба. Примерно как советские пивные 1960–1970-х годов. В книге «Повседневность эпохи космоса и кукурузы» историк Наталия Лебина приводит далеко не безосновательные суждения американских советологов о том, что в 1970-х «русская пивная, как аналогичные заведения в Германии, была местом коллективного образования рабочих»[295]. Может, и не образования в классическом стиле, но пивные в те годы в СССР действительно стали мужскими клубами, где обсуждали не только бытовые проблемы, но и философские вопросы, а заодно открыто критиковали многие советские реалии. С гаражами – то же самое.

Гараж обладал важным для советского обывателя свойством – некой экстерриториальностью. Глава семьи мог взять туда с собой сына, жены же иногда лишь смутно представляли, где расположен дом для семейной машины. Мужчины в выходные отправлялись в гараж из густонаселенных городских квартир отдохнуть от семейных проблем и скучного быта и оказывались в своем приватном мире. А жены вынуждены были с этим мириться, поскольку знали, что автомобиль почти всегда требует ухода, обслуживания, мелкого и крупного ремонта. Этим в гаражах и занимались. Причем некое гаражное братство подразумевало, что среди соседей всегда можно найти помощников и советчиков, особенно при сложных или тяжелых работах. Соседи помогали поставить автомобиль на бок безо всякого опрокидывателя. Четверо здоровых мужчин вполне могли приподнять «москвич» или «жигули» за порог, потом один из них быстро перебегал к противоположному борту машины и аккуратно подставлял под место соединения средней стойки кузова с крышей запасное колесо. В таком положении автомобиль стоял без всякого для него ущерба, а его днище было доступно для любых работ. Работать было удобнее, чем в смотровой яме, где постоянно надо было поднимать руки, а на голову и лицо сыпалась грязь. Иногда в гаражах находились соседи, которые помогали дефицитными запасными частями – по сходной цене или в долг с отдачей такими же деталями.

Некоторые автомобилисты, зарабатывающие ремонтом машин, превращали свои боксы в хорошо оснащенные мастерские. Неофициальные ремонтники оборудовали гаражи отопителями самых разных конструкций: от печек, напоминающих знаменитые буржуйки, до мощных отопителей, работающих на дизельном топливе и снятых с городских автобусов «Икарус». В таких условиях теневую трудовую деятельность можно было продолжать и зимой.

Другие автолюбители делали из гаража подобие маленького жилого дома. Со смотровыми ямами, которые были во многих гаражах и уж точно у тех, кто всерьез занимался ремонтом своего или чужих автомобилей, совмещали кладовые, где хранили домашние соленья и запасенный на зиму картофель, и помещения, превращенные в подобие жилой комнаты. С точки зрения инженерии и строительства эти подземелья иногда выглядели чудом. Казалось бы, все сооружение вот-вот должно обрушиться, но не рушилось. В такие кладовки-гостиные привозили из дома старую мебель, включая кресла и диваны. Для уюта порой вешали на стену когда-то украшавший квартиру, а теперь «уволенный» по старости и вышедший из моды ковер.

Соседи-приятели обычно начинали собираться в выходной, ближе к обеденному времени. Появлялась нехитрая закуска, часто – алкоголь. Обсуждали отнюдь не только автомобильные дела. Темами были и семейные проблемы, и спорт, и политика. Такие посиделки продолжались иногда до позднего вечера. В общем, в советских гаражах не только хранили и ремонтировали автомобили, но и отдыхали душой от нелегкого и суетного быта, заводили полезные знакомства.

Гараж был не только клубом и мужским братством. Герой картины «Гараж» по фамилии Карпухин (актер Вячеслав Невинный) эмоционально, но, с точки зрения очень многих советских граждан конца 1970-х, совершенно справедливо говорит, что члены ГСК борются на этом собрании «за место под солнцем». Эта борьба стала лейтмотивом жизни немалой части общества позднего СССР. А автомобиль и все с ним связанное – важным элементом и причиной этой борьбы. В этом смысле символично звучит заголовок одной статьи, посвященной тому, что в журнале «За рулем» называли «моральным климатом дороги» и о чем с беспокойством все чаще стали писать в конце 1970-х: «Никто не хотел уступать»[296]. Автор имел в виду не только дорогу, но и новую советскую жизнь.

Автомобилям и, соответственно, автолюбителям в больших городах, действительно, становилось все теснее. Конечно, сетования публицистов тех лет на то, что «уже сейчас в крупных городах автомобилю труднее всего остановиться именно там, где необходимо побывать его владельцу и пассажирам», сегодня звучат наивно и смешно[297]. По количеству автомобилей улицы крупных городов, даже Москвы, были космически далеки от современных. Но дворы, постепенно наполняемые машинами, стали тем самым «местом под солнцем», за которое горожане принялись бороться, иногда даже если у них не было автомобиля.

Об этом часто писали современники – свидетели дворовых конфликтов. Например, драматург Леонид Зорин: «Двор был разделен четким барьером в стиле классических дуэлей. По одну сторону, под навесом, гнездились „частники“ (или владельцы машин), по другую – за длинным столом – доминошники. Между обеими коалициями сохранялось тревожное и устойчивое состояние холодной войны. Отчужденность и настороженность вспахали взрывчатую межу»[298]. Отношения автолюбителей и их «безлошадных» соседей иногда становились и более напряженными, а то и скандальными. Первые зачастую оккупировали не только проезды и проходы, но и газоны, прилегающие к детским площадкам. Но вторые ополчались на частников иной раз исключительно потому, что они частники.

Писатель Бенедикт Сарнов описывает комичный, но и вполне драматичный дворовый конфликт, разбор которого дошел до суда. «Истец и ответчик жили в одном доме. Кажется, даже в одном подъезде. Но истец, в отличие от ответчика, был обладателем „москвича“, который за неимением гаража оставлял прямо у подъезда, как раз под окнами ответчика. Ответчика это возмущало. Как выяснилось по ходу дела, возмущало его даже не столько то обстоятельство, что автомобиль соседа ему мешал, как то, что он занял место, где ответчик мог бы ставить свой собственный автомобиль». Ответчик, правда, пока только стоял «в очереди на „фиат“» (имелись в виду только что появившиеся «жигули»). «Возмущение это разрешилось тем, что он облил машину истца чернилами. Между соседями произошла по этому поводу небольшая перепалка. Но истец не внял этому предостережению: его „москвич“ по-прежнему стоял под окнами ответчика, всем своим гнусным непрезентабельным видом отравляя ему жизнь. И тогда ответчик решился на крайнюю меру. Под покровом ночной темноты он старательно обмазал машину истца фекалиями. (Именно это деликатное выражение употреблял судья. Истец пользовался другим, более употребительным и общепонятным выражением, что время от времени вынуждало судью призывать его к порядку)»[299]. Эта история, как подчеркивал Сарнов, – в стиле рассказов Михаила Зощенко, правдиво отражала околоавтомобильные и просто человеческие отношения, характерные для позднего СССР.

Подобные конфликты, пусть и не в столь радикальной форме, возникали часто просто из зависти к частникам, со все более заметным материальным неравенством людей. Автомобиль, в отличие от дорогой мебели, импортной радиотехники, хрустальной люстры, незаметных для соседей, в отличие даже от ювелирных украшений, которые надо было еще разглядеть и суметь оценить, – был на виду и мозолил глаза тем, у кого машина была старее, дешевле или ее вовсе не было. С ростом числа автомобилей это раздражение не уменьшалось, а увеличивалось. Ведь раньше обладатель «волги» или ЗИМа – профессор или народный артист – жил где-то в специальном, начальственном, например высотном или сталинском, доме и не попадался на глаза менее успешным и обеспеченным завистникам. А в 1970-х в одном доме и в одном дворе или в соседних гаражах часто обитали владелец старенького «запорожца» и новеньких «жигулей» или «волги», а заодно и тот, кто ездил на городском транспорте. Владимир Высоцкий написал об этом «Песню автозавистника», датируемую 1971 годом – временем начала бурного советского автомобильного роста:

В этом контексте характерен и эпизод фильма Вадима Абдрашитова «Поворот» (1978). Герой – молодой преуспевающий ученый и владелец престижных «жигулей» ВАЗ-2103 (актер Олег Янковский) – сбил машиной на московском бульваре пожилую женщину. Она умерла в больнице, герою грозит суд, который в итоге признает водителя невиновным, поскольку практически слепая старушка нарушала правила движения, а водитель просто не имел технической возможности избежать наезда. Но сначала герой и его жена, ошарашенные сломом привычной благополучной жизни, пытаются наладить контакт с родственниками погибшей. И встречают в их доме неприятие, граничащее с ненавистью. В диалоге с самым активным родственником, обещающим посадить водителя, герой сгоряча говорит: «Потому что у меня „жигули“!» Разумеется, диалог предельно эмоционален, но, в общем-то, герой во многом прав. Успешные, обеспеченные, хорошо одетые супруги принадлежат к иному социальному слою, нежели члены небогатой, простой рабочей семьи.

Эльдар Рязанов рассказывал, как они с соавтором Эмилем Брагинским писали портреты заметных и важных героев фильма «Гараж» – детей привилегированных родителей: «Сын Милосердова и дочка профессора Марина (артисты Игорь Костолевский и Ольга Остроумова. – С. К.) – так называемые привилегированные дети. Легче всего, но и фельетоннее, было бы изобразить этих молодых людей эдакими полуподонками, стилягами, не имеющими ни стыда, ни чести. Но это казалось примитивным, лобовым и не совсем верным решением. Мы пытались показать их привлекательными внешне, образованными, неглупыми, ироничными и в достаточной мере циничными. Они знают истинную цену всему. При этом без зазрения совести пользуются теми благами, которые валятся на них благодаря влиятельному положению родителей в обществе. Они неоднозначны, в них сплав доброго и скверного, благородного и подлого. Но главное их качество – кастовость. Они чувствуют себя некими суперменами, избранниками судьбы, представителями лучшей части человечества. Марина и сын Милосердова – именно нынешние „детишки“. Они кое в чем отличаются от своих предшественников, скажем, десятилетней давности… Обсуждая эту историю, мы сразу поняли, что открывается возможность на примере одного частного случая затронуть ряд глубинных проблем, типичных для времени, свойственных обществу на данном этапе. Тут и явление, обозначенное „ты – мне, я – тебе“, и преклонение перед крупными чиновниками, и жажда накопительства, и приспособленчество, и омещанивание душ человеческих, и ненормальное использование городской помощи селу, и проблема одиноких женщин, и липовые „научные“ диссертации, и коррупция среди людей, занимающих „хлебные“ должности, и судьбы бывших фронтовиков, и привилегии „сыночков“, и еще многое, многое другое»[300].

В понятиях «престижный», «успешный», «умеющий жить», которые к концу 1970-х занимали в советском общественном сознании все более значительное место, автомобиль стал очень важной и символичной составной частью. В начале «Гаража» вместе с титрами на экране сменяются портреты главных героев на фоне их автомобилей. Машины показывали фрагментами, но внимательный зритель их определял. Не так уж много в стране было марок и моделей. Автомобили дополняли портреты героев, фиксировали их место в социальной иерархии позднего СССР.

Рядовой научный сотрудник, мать-одиночка с обостренным чувством справедливости Елена Малаева (актриса Лия Ахеджакова) ездит на стареньком «Москвиче-400», который ко времени выхода фильма с производства сняли более двадцати лет назад. На иерархической лестнице советских автомобилей столь старые «москвичи» стояли в те годы очень низко.

Чуть повыше, хотя именно чуть, стоял «запорожец» – даже новый, но самый дешевый и непрестижный советский автомобиль. Им в «Гараже» владеет рабочий – народный умелец по фамилии Фетисов (актер Георгий Бурков). Чтобы купить машину и гараж, он, по его словам, «продал родину», а на самом деле – родной деревенский дом с хозяйственными постройками и садом.

Самым массовым автомобилем – мечтой миллионов граждан – были «жигули». К концу 1970-х в линейке моделей ВАЗ тоже сложилась вполне определенная иерархия. На нижней ступени стояла самая дешевая и скромно отделанная модель ВАЗ-2101, с которой завод начал производство, и ее модификации. Выше была люксовая модель ВАЗ-2103, называемая «тройкой», или «трешкой», а на вершине модельного ряда – самый богато отделанный и мощный ВАЗ-2106 – «шестерка». Слова «у него „тройка“» и тем более «у него „шестерка“» многие произносили с уважением, а иногда и с плохо скрытой завистью. «Жигулями» без уточнения моделей владеют в «Гараже» и дочка профессора – выпускница престижнейшего филологического факультета МГУ Марина, и заместитель директора института Аникеева, и научный сотрудник Карпухин.

Престижной, дорогой и предельно дефицитной «волгой» владеет в фильме профессор Смирновский (актер Леонид Марков). Свободно купить ГАЗ-24 было практически невозможно. Это право предоставляли авторитетным деятелям науки, культуры и иным гражданам, в той или иной мере приближенным к власти. Альтернативный способ приобретения «волги» – магазин «Березка» и вторичный рынок. Но тот, кто мог купить ГАЗ-24 за чеки «Внешпосылторга», полученные за сданную валюту, должен был проработать за границей достаточно долго и на заметной должности. А значит, тоже занимал видное, значительное место в советской иерархии. Купивший «волгу» в приличном состоянии на вторичном рынке, то есть переплативший за нее по сравнению с государственной ценой как минимум вдвое, тоже сильно выделялся в ряду советских автолюбителей.

«Волга» была настолько престижным и вожделенным для многих автомобилем, что даже сильно поезженные и прошедшие капитальный ремонт на государственных заводах машины были нарасхват. Их распределяли через предприятия, где профсоюзные, партийные и административные структуры решали, насколько сотрудник заслужил возможность приобрести столь престижный автомобиль. Решение обязательно вызывало возмущение, обиды тех, кому «волга» не досталась. При этом качество заводского капитального ремонта было крайней низким. Чтобы довести машину до нормального состояния, умельцы – сами автолюбители или нанятые ими теневые ремонтники – тратили немало времени и денег. Иногда такие машины полностью разбирали и перекрашивали, а потом аккуратно собирали из добротных комплектующих. Зато потом владелец самого престижного в СССР автомобиля, на зависть соседям и сослуживцам, подъезжал к дому и к месту работы именно на «волге». Как народный артист или профессор.

Наконец, на вершине советского благосостояния и автомобильной иерархии в картине «Гараж» стояла директор рынка Алла Кушакова (актриса Анастасия Вознесенская) и ее красный «мерседес-бенц».

Иностранные автомобили в СССР официально не продавали. Число их было невелико – в 1960-х 4 % от общего автопарка, находящегося в личном пользовании[301]. Вероятно, и это преувеличение: не исключено, что в статистику попали старые трофейные автомобили.

Советский гражданин, законно заработав за границей солидную сумму в валюте, мог получить разрешение на ввоз в Союз импортного автомобиля. Таких людей было мало. В 1960-х в страну для личного использования ежегодно ввозили около шести десятков легковых иностранных автомобилей, причем лишь треть из них были новыми[302]. Позднее количество купленных советскими гражданами иностранных машин выросло, но по-прежнему было небольшим. В основном их приобретали известные журналисты-международники и знаменитые деятели культуры. Марина Влади писала, что Владимир Высоцкий купил «мерседес», получив разрешение «благодаря нескольким концертам для таможенников»[303]. Великая оперная певица Галина Вишневская подробно вспоминала, как они с мужем – виолончелистом и дирижером Мстиславом Ростроповичем – ехали из Великобритании в СССР на купленном ими внедорожнике «лендровер». Машина представляла собой кэмпер для путешествий, была оборудована холодильником, плитой, двумя кроватями. Ростропович давно мечтал о такой для поездок на охоту. «Фольксваген» и «мерседес», которыми супруги уже владели в Москве, к таким поездкам были непригодны, справедливо отмечала Вишневская[304]. Но подобные истории – лишь очень редкие в СССР исключения.

Ил. 23. Столичный проспект 1970-х: «Москвич-412», «запорожцы» и британский «форд» с дипломатическим номером

Ил. 24. Редкий в СССР личный «форд», купленный сильно подержанным по цене новых «жигулей». Личный архив С. Ушакова

Правда, в собственность советских граждан попадали не только ввезенные импортные автомобили, но и машины, на которых в СССР ездили зарубежные дипломаты, бизнесмены и журналисты. Рано или поздно иностранцы покидали Союз и часто, чтобы не возиться с вывозом машины в другую страну, продавали ее через Управление по обслуживанию дипломатического корпуса (УПДК). Эти автомобили потом реализовывали через комиссионный магазин. Импортные машины оценивали по специальным прейскурантам, по аналогии с советскими моделями того же класса, в связи с чем официальные цены были относительно невелики. Например, в середине 1970-х «Мерседес-Бенц» моделей 200, 230, 280 официальный прейскурант приравнивал к «Волге» ГАЗ-24. Поэтому престижный немецкий автомобиль не мог стоить выше официальной цены «Волги», что создавало почву для злоупотреблений.

В Москве продажу через магазин в Южном порту контролировали власти в лице управления торговли Мосгорисполкома, и лучшие машины доставались известным людям или просто «своим» по блату – в соответствии с системой, сформировавшейся к концу 1970-х. Купить хороший импортный автомобиль можно было, лишь имея теплые отношения с теми, кто «сидел на дефиците», или за солидную взятку. А приличный «мерседес» реально никак не мог стоить дешевле «волги» в таком же состоянии, то есть – 25–30 тысяч рублей.

Владение иностранным автомобилем было хлопотным и недешевым делом: нелегко нормально отремонтировать и советскую машину, а специалистов по импортным совсем мало; запчастей не имелось. Однако спрос на такие машины был велик. Его формировали в первую очередь обеспеченные выше среднего люди, стремящиеся выделиться из общей массы. Спрос на автоимпорт также формировали молодые и технически грамотные люди, аналогичным образом относящиеся к автомобилю не только как к средству передвижения и тоже желающие выделиться чем-то эксклюзивным. Они покупали редкие в СССР, но все-таки не самые дорогие импортные машины в расчете на свои знания, таланты и связи с неофициальными ремонтниками.

На покупку такого менее престижного автомобиля с неисправностями тоже требовалось разрешение. В свободной продаже в «обезличке» оказывались только совсем изношенные экземпляры, чаще всего уже прошедшие через руки нескольких владельцев, не всегда заботливых и аккуратных.

Вице-президент Российской автомобильной федерации, а тогда просто молодой автолюбитель Сергей Ушаков рассказывал, как благодаря отцу, высокому чиновнику Министерства финансов СССР, получившему соответствующее разрешение, купил в 1978 году западногерманский «Форд Консул». Машина 1972 года выпуска стоила около 5000 рублей – дешевле самых доступных «жигулей», но требовала ремонта двигателя. Неофициальные гаражные умельцы без особого труда отремонтировали мотор, используя доработанные детали от советского двигателя.

Александр Пикуленко, известный автомобильный журналист, в 1970-х – водитель-испытатель АЗЛК, вспоминал, как в 1979-м купил шведский СААБ-99, официально заплатив около 5000 рублей и предложив небольшую взятку знакомому с автобазы, обслуживающей руководство Москвы. Знакомый организовал Александру разрешение. Машина до продажи пережила небольшую аварию. На АЗЛК изготовили новое переднее крыло: макетчики слепили форму из пластилина, а высококвалифицированный жестянщик изготовил по ней металлическое крыло. Импортную фару отремонтировали, используя стекло от советского «Москвича-412». После такого обновления СААБ оказался во вполне рабочем состоянии.

В позднем СССР понятие «импортный» окончательно стало синонимом слов «высококачественный», «хороший». Это касалось любых товаров: продуктов питания, например финского сервелата, обуви и одежды, радиотехники и мебели. В советской автомобильной повседневности, помимо термина «импортный», очень важным было и понятие «экспортный». Все знали, что любые советские товары, отправляемые на экспорт, особенно в капиталистические страны, изготавливают и проверяют «на выходе» более тщательно, чем товары для продажи внутри страны. Начиная с конца 1950-х советские машины поставляли на экспорт в значительных количествах. В середине 1960-х до 50 % «москвичей» продавали за границу[305]. Потом главной экспортной маркой стала «лада», она же – «жигули» в СССР. Масштабный экспорт машин вызывал у советских людей двойственные чувства: и гордость за то, что советские товары покупают за границей, даже в капиталистических странах, и раздражение, поскольку в стране автомобилей по-прежнему не хватало. Некоторые экспортные машины отличала улучшенная отделка, более богатый декор и, главное, более строгая заводская приемка комплектующих и самих автомобилей. Часть таких машин поступала и в розничную торговлю в СССР. Те, кому довелось купить именно такую версию, радовались и гордились. Словосочетание «экспортный вариант» произносили с гордостью и превосходством.

Практически никто из рядовых покупателей не знал тогда, что среди экспортных машин, реализуемых в СССР, было немало тех, что попали в розничную торговую сеть именно потому, что для экспорта их, по тем или иным причинам, признали непригодными. Это были экземпляры, недоукомплектованные специфическими деталями или не прошедшие особо строгую приемку[306].

Уважение к экспортным товарам и мода на все заграничное породила еще одно направление советского «тюнинга» 1970-х: многие старались украсить свои машины шильдиками на латинице. Так, обычные «жигули» все чаще превращались в престижную Lada.

В конце 1970-х – начале 1980-х в СССР на лестнице престижа высокое место занял ЗИМ ГАЗ-12, снятый с производства в 1959 году. Внешне и по характеристикам машина, казалось бы, не вписывалась в современные реалии. Но мощный, семиместный и редкий автомобиль оставался популярным у состоятельных граждан. Эксклюзивность машины была одним из главных факторов этой востребованности, поскольку парк личных машин не отличался большим разнообразием. Особенно это касалось солидных автомобилей класса «Волги», в котором существовали лишь давно снятый с производства ГАЗ-21 и остродефицитный ГАЗ-24. Подержанные, но еще крепкие ГАЗ-12 покупали люди-оригиналы, сознательно старающиеся выделиться в автомобильной «толпе» и демонстрирующие этой покупкой «автомобильно-общественный» вызов.

В фильме Юрия Кротенко «Ответный удар» (1975) из детективного сериала «Следствие ведут ЗнаТоКи» ЗИМ купил молодой пижон по фамилии Моралёв (актер Игорь Янковский) – член подпольного преступного синдиката. Пижонство и «общественный вызов» Моралёва раздражает куда более осмотрительного, опытного и расчетливого руководителя синдиката Воронцова (актер Георгий Менглет), который выговаривает молодому коллеге: «А ты разъезжаешь на ЗИМах! Не можешь, как все, на „жигулях“ кататься!» Сам Воронцов ездил на отнюдь не новой «Волге» ГАЗ-21, хотя и с шофером.

В еще одном детективе про советских теневиков – «Тайна записной книжки» Владимира Шамшурина (1981) – новые советские мафиози тоже ездят именно на ГАЗ-12. Такая интересная репутация сложилась в позднем СССР у автомобиля, бывшего в 1950-х символом номенклатурной и финансовой успешности деятелей советской науки и культуры.

В позднесоветский период личный автомобиль стал не только важным элементом престижности и символом все более заметного имущественного расслоения. Необходимость решения автомобильных проблем внесла заметный вклад в изменение человеческих отношений. В условиях, когда дефицитные товары и услуги не просто покупали, а доставали, важнейшим фактором благополучия стали необходимые связи, знакомства с нужными людьми – блат. Историк Елена Твердюкова приводит воспоминания людей, абсолютно далеких от техники и теневой экономики, но владеющих автомобилями, а потому вынужденных встраиваться в существующую структуру околоавтомобильных отношений: «Именно массовая автомобилизация спровоцировала, по словам филолога Р. Фрумкиной, такой всплеск „ну́жничества“, что оно, увы, начало вытеснять „русскую дружбу“». Далее Твердюкова приводит эпизод из воспоминаний Фрумкиной: «Помню, как мы с мужем пришли к его давним друзьям. Кроме нас, там был еще один гость, посетивший этот дом впервые. Но именно с ним хозяева проговорили весь вечер, выясняя, где достать „резину“ и как заменить лобовое стекло. Эта ситуация стала угрожающе часто повторяться». Приводя эту цитату, Твердюкова констатирует: «По этому принципу, как считала Р. Фрумкина, и шло расслоение в советском среднем классе»[307].

Еще одна характерная история из статьи Твердюковой: «Искусствовед И. Андреева, попав в аварию, чинила свои „жигули“ по протекции И. Дыховичного и В. Высоцкого: „На следующий день я пригнала машину в некую «блатную» мастерскую. Но это я только вначале так подумала – «какую-то». Это был настоящий клуб авто-, нет, пожалуй, не любителей, а владельцев, то бишь частников. Импозантный и интеллигентный директор угощал кофеем, чаем и даже коньяком!.. Механики были инженерами с высшим образованием (по крайней мере студентами автоинститутов), а клиенты были знаменитыми писателями, артистами, журналистами, спортсменами и т. д., не говоря уж об иностранцах… Когда я почти поняла, куда попала, язык отсох спросить, сколько же будет стоить ремонт“»[308].

Следующий эпизод, приведенный в статье Твердюковой, вновь касается гуманитариев-интеллигентов, далеких от техники, – в данном случае культуролога Майи Туровской, и иллюстрирует общую атмосферу жизни позднего СССР. «Обнаружив под капотом своих „Жигулей“ горящую проводку, обратилась в единственную тогда в Москве станцию обслуживания иномарок, директор которой, по счастью, оказался одним из „уважателей“ культуры. Когда она (Туровская. – С. К.) намеревалась „поблагодарить“ мастера-электрика, он сказал: „Денег таких у вас нету. Вот, видите, пуговицы на пиджаке? Кокосовые. Джинсы – Levi’s. Плащик – Burberrys. В Дом кино – нет вопроса (действительно, публика Дома кино, кто помнит, наполовину состояла из „благодетелей“), в Дом актера – то же самое. Так что если вам нужны сапожки или что еще – звоните, телефончик знаете“… Станция являлась своеобразным клубом культурной элиты: там постоянно „перетирались“ новости кино и театра, а мальчишек-учеников – жаловался мне директор – уже с утра генералы и полковники спаивали отборным коньяком»[309].

Подобная атмосфера довольно точно показана в фильме Эльдора Уразбаева «Инспектор ГАИ» (1982). Приехавший в небольшой провинциальный город молодой, энергичный, самоуверенный директор станции обслуживания быстро входит в местную элиту. С ним стараются поддерживать хорошие отношения, «дружить». Рядовой инспектор ГАИ, вступивший в конфликт с «элитным», обладающим всевозможными полезными связями директором, наживает себе и своей сестре целый набор неприятностей. Правда, ездит всемогущий герой картины на обычных «жигулях» ВАЗ-21011, пусть и с модной длинной закрученной антенной, – но и такое бывало. Не все сильные мира сего – обладатели благосостояния, превышавшего средний уровень, – хотели откровенно выделяться и привлекать к себе внимание. Впрочем, тех, кто напоказ гордился своим богатством, а значит, умел жить, становилось все больше.

Александр Нилов, сын подпольного советского предпринимателя-теневика, в своей книге рассказал занятный автомобильный эпизод. Отец Нилова мог купить на черном рынке и «жигули», и «волгу», хотя «купить „волгу“ даже у перекупщиков было очень трудно. „Жигули“ при магазинной стоимости в пять с половиной тысяч, – вспоминал Нилов, – продавали у перекупщиков за 8–10, подержанные за 5–6 тысяч рублей»[310]. Но подпольный бизнесмен не хотел выделяться – в том числе и во дворе дома, где жила семья, – и ездил на скромном «москвиче», который, правда, обслуживал по блату у знакомого мастера. А когда его заместитель и компаньон по теневому бизнесу купил «жигули», Нилов-старший был очень недоволен, считая, что коллега привлекает к себе слишком много внимания. Сын слышал, как отец объяснял матери: «Нельзя менять машину только потому, что это сделал твой заместитель! На нас и так начали косо посматривать; если ты сейчас подъедешь к дому на новых „жигулях“, я просто не представляю, какая волна народного возмущения нас накроет»[311].

Но такая «скромность», вернее, осмотрительность, выходила из моды. Детская считалка «Я директор магазина, у меня своя машина», звучавшая во дворах еще во второй половине 1960-х и подчеркивающая, что повышенное благосостояние многих граждан нажито не совсем законным путем, для многих уже не звучала обидно. Напротив, люди все чаще не боялись демонстрировать свое повышенное или очень высокое благосостояние, в том числе автомобильное. И «волга», а тем более иностранная машина, были одними из главных символов советского богатства. Интересоваться тем, как оно нажито, стало неприлично.

В фильме «Прохиндиада, или Бег на месте» Виктора Трегубовича (1984) владелец «мерседеса» – человек, деятельность которого никак не обозначена, но по контексту понятна: это некий теневой бизнес, – оформляет машины на имя главного героя. Он из тех, кто умеет поддерживать нужные связи и «дружить». Настоящий владелец «мерседеса» не смог отказаться от лакомой покупки, но публично ее не афиширует – по крайней мере, пока. В этом фильме многоопытный заведующий неприметной рыночной шашлычной говорит о теневых бизнесменах: «Они долго не сидят», – это звучит косвенным подтверждением тому, что в советском мире, где якобы не было коррупции, умение «дружить» приносило пользу в общении с теми, кто был призван бороться с теневой экономикой.

В кинокартине Расима Оджагова «Допрос» (1979) «мерседес» мелькает в ином контексте. Фильм снят по мотивам реального уголовного дела 1969 года, затронувшего теневой бизнес и коррупцию руководителей, в том числе высшего звена, Азербайджана. В результате расследования с должности сняли первого секретаря Вели Ахундова, место которого занял Гейдар Алиев. В картине показан многолюдный светский прием республиканской и городской элиты в закрытом на спецобслуживание бакинском ресторане. К нему одна за другой подъезжают машины, из которых выходят шикарно одетые представители местной власти и руководители промышленности. В колонне автомобилей марки «Волга» мелькает более престижный «мерседес». На советско-светский прием приглашены и сотрудники правоохранительных органов, в том числе главный герой – следователь, ведущий дело подпольного цеха и связанных с ним высоких покровителей. Следователь в фильме – порядочный и неподкупный, он чувствует себя среди элиты очень неуютно.

Пожалуй, единственный в позднесоветском кино «честный» – не принадлежащий деятелю теневой экономики – «Мерседес-Бенц» – фигурирует в картине Игоря Масленникова по сценарию Владимира Валуцкого «Зимняя вишня» (1985). С этой машиной связана забавная история. На встречах со зрителями Масленников рассказывал, что герой, которого сыграл Ивар Калныньш со своей несоветской внешностью и заметным акцентом, был по сценарию иностранцем. Худсовет, принимавший картину, категорически возражал против того, чтобы советская женщина (актриса Ольга Сафонова) выходила замуж за иностранца. Героя срочно превратили в советского гражданина – высокопоставленного торгового чиновника с квартирой и офисом в Женеве и с «мерседесом», доставшимся ему «в наследство» от иностранца.

Новую, но уже вполне сформировавшуюся атмосферу отношений между гражданами в СССР, характерную для времени позднего советского социализма, тонко и точно подметил в одном из интервью актер Зиновий Гердт: «Еду на „жигулях“. Хорошая, приемистая машина, все знают. И вдруг тебя настигает более мощная. Оттирает, норовит обогнать. У перекрестка останавливается, хоть по полкорпуса впереди. Черными боками блестит красавица „волга“. Номерной знак заметил, тремя нулями начинается. За рулем, не иначе – звезда спорта или „Голубого огонька“. Тут уж пощады не жди. Обойдет, ототрет. Престиж!»[312] В этом рассказе Гердта есть две особенно важные детали. В СССР, действительно, считалось престижным иметь на машине заметные государственные номера. Чем больше нулей спереди – тем престижнее. Такие номера стали знаком «умения дружить», наличия полезных связей, в том числе в ГАИ, где выдавали номера. (В картине «Инспектор ГАИ» на «жигулях» директора СТО Трунова фигурировал номер: 00–46.) Но Зиновий Гердт едко иронизировал и над советской официальной элитой, в том числе звездами спорта и завсегдатаями «голубых экранов». Этим людям тоже не чужды были утвердившиеся социальные нормы, умение пользоваться нужными связями, блатом: во многом они их и формировали.

Так или иначе, в новую советскую реальность, в том числе в ее теневую сферу, были вовлечены миллионы советских людей разных социальных групп, профессий, возрастов. Эту реальность в большой мере сформировала именно массовая советская автомобилизация.

С середины 1980-х лексикон советских людей стал быстро обогащаться новыми словами. «Гласность» и «перестройка» в этом стремительном потоке были лишь первыми, самыми простыми и легко произносимыми. Следом пришли «консенсус», «конверсия», «бизнес», «дистрибьютор», «дилер» и т. п. На смену смирной, беззубой публицистике 1970-х – начала 1980-х явились совсем иные газетные и журнальные материалы. Сначала критические, но еще довольно мягкие и оптимистичные статьи в стиле оттепельных 1960-х. Но вскоре – резкие публикации, разоблачающие и бичующие недостатки в самых разных сферах советской жизни. Автомобильная не стала исключением: эта тема затрагивала теперь интересы миллионов граждан. В 1987 году парк личных автомобилей в СССР достиг 14 миллионов штук[313]. Если умножить это число на количество членов семей автолюбителей, становилось очевидно, что проблемы владения легковой машиной волнуют несколько десятков миллионов советских людей. Поэтому автомобильной тематике все чаще стали уделять внимание и непрофильные издания.

Публикации середины 1980-х говорили, в общем-то, о том же, о чем писали и десять, и двадцать лет назад: о дефиците машин и запасных частей, о невысоком качестве изготовления автомобилей, о скверном автосервисе. В этом смысле термин «застой», который стали применять к периоду правления Брежнева, характеризовал советскую автомобильную повседневность вполне справедливо – хотя количество автомобилей и, соответственно, армия автолюбителей сильно выросли именно в брежневскую эпоху.

«Даже сегодня при относительно невысоком уровне насыщенности легковыми автомобилями населения удовлетворение спроса на необходимые принадлежности и запасные части, состояние технического обслуживания еще отстает от фактической потребности… большинство владельцев автомобилей вынуждены производить ремонт автомобилей самостоятельно», – констатировал заместитель министра торговли РСФСР Сурен Саруханов в 1974 году[314]. Спустя десятилетие писали все о том же: «Не верю, что некое сооружение, в которое чтобы попасть, нужно приезжать ночью и пять часов ждать очереди на мойку для того лишь, чтобы узнать: глушителей на складе нет и не было, а замок починить нельзя потому, что арматурщик ушел в отпуск, – что это вот имеет право называться сервисом»[315]. В общем, две главные, напрямую связанные друг с другом проблемы автолюбителей (помимо дефицита самих автомобилей) – отсутствие запасных частей и безобразный сервис – не только никуда не делись, а усугубились. В известной мере, это было обусловлено советской экономикой.

«В середине 70-х, – сообщала в 1989 году «Комсомольская правда», – каждую свою малолитражку ВАЗ обеспечивал запчастями на 42 рубля в год. К началу 1980-х показатель этот снизился до 36 рублей. Сегодня он составляет 26 рублей. По остальным заводам положение еще хуже»[316]. За эти десятилетия появились новые, более дорогие и престижные модели «Жигулей» и «Москвичей». Многие детали к ним стали дороже, чем аналогичные для предыдущих машин, а значит, в «натуральном выражении» недостаток запасных частей был еще острее, чем в денежном.

Энергичные и опытные автолюбители по-прежнему шли за запасными частями на черные рынки и толкучки. «За рулем» в декабре 1986 года констатировал: «Итак, круг замкнулся – пока государственные организации никак не могут решить наши с вами проблемы, их решает спекулянт»[317]. В общем, все как десять лет назад, только тон публикаций стал смелее. Не хватало буквально всего: от мелочей до комплектующих для ремонта основных агрегатов, в том числе двигателей и коробок передач. В острейшем дефиците были и кузовные комплектующие. Автомобили попадали в аварии, и для ремонта кузова требовались детали, достать которые без знакомств и переплаты было практически невозможно. Поэтому теневые, гаражные жестянщики, проявляя чудеса изобретательности и демонстрируя высочайшую квалификацию, исхитрялись ремонтировать даже те детали, которым, казалось, место только на свалке. Кроме того, как ни старались опытные автомобилисты бороться с коррозией, автомобили ржавели, а потом и просто гнили. Но их не отправляли на свалку. Искали и покупали втридорога пороги, крылья, двери, иные элементы и ремонтировали кузова с помощью сварки. Иногда из-за отсутствия деталей и квалификации просто заклеивали места сквозной коррозии с помощью стеклоткани и эпоксидной смолы.

Смекалка и изобретательность выручали автолюбителей и при ремонте самых важных узлов и агрегатов. Читатель «За рулем» рассказывал, как, отчаявшись купить детали для ремонта мотора «Жигулей», отремонтировал машину в колхозной мастерской «с подгонкой блока цилиндров» под переделанные в той же мастерской элементы от двигателя грузовика ГАЗ-51 и давно снятого с производства «Москвича-407», комплектующие от которого «завалялись в магазине»[318].

Зато в середине 1980-х стало получше с ответами чиновников разного ранга на возмущенные письма читателей и запросы прессы. Впрочем, ответы сохраняли традиционную административно-бюрократическую стилистику. Начальник отдела обеспечения и распределения запасных частей объединения АвтоЗАЗ В. Сементовский сообщал: «Несколько лет назад не удовлетворялись заявочные потребности (по номенклатуре запчастей к автомобилям семейство „Запорожец“) более, чем по 100 наименованиям… Сейчас в дефиците 28 наименований»[319]. Звучало вроде бы солидно, но «За рулем» в том же материале подчеркивал: владельцы «Запорожцев» с этим абсолютно не согласны. Тут же прозвучала необычная и немыслимая еще несколько лет назад мысль о самой системе советского автосервиса: «Сейчас никто не может сказать определенно, какие виды услуг и какая их часть действительно нужны потребителю, а какие фактически являются пресловутой нагрузкой к дефициту. Имей автолюбитель возможность приобрести любую деталь, и как знать, потребуется ли в ряде мест строительство новых СТО»[320]. Речь в данном случае шла о плановой экономике. Той, в рамках которой все – в том числе производство товаров и услуг – якобы было профессионально рассчитано и которую в 1987 году никто пока не собирался отменять.

Типичные взаимоотношения автолюбителя и официального автосервиса строились по той же схеме, что и 10–15 лет назад. Гражданин подъезжал к воротам СТО задолго до открытия. Если оказывался перед ними часов в восемь, обнаруживал некий «черный список», который начали составлять задолго до его прибытия и который насчитывал уже десятка два-три автолюбителей. Потом клиента ждала очередь на обязательную мойку. Затем машина долго стояла в цехе, и к ней никто не подходил. Наконец, через восемь часов после заезда на СТО элементарная работа по прочистке карбюратора, которую опытный автолюбитель провел бы во дворе минут за тридцать, выполнена, и измученный ожиданием гражданин идет в кассу. И тут оказывается, что в наряд-заказ записан целый набор работ, которых явно не делали, поскольку «даже пыль с узлов не стерли», а карбюратор, как сразу почувствовал автолюбитель, «отрегулирован плохо». Автолюбитель, который провел на СТО в общей сложности 10 часов и не поленился подробно описать этот день, резюмировал: «На СТО создают иллюзию деятельности, навязывают нам недоброкачественные, а то и вовсе не оказанные услуги»[321]. С этим не стал бы спорить ни одни автолюбитель, не имеющий «своего» мастера и не умеющий или не желающий давать взятки работникам государственного автосервиса. Спор мог идти только по одному вопросу: поленился ли сотрудник СТО нормально отрегулировать карбюратор или просто не умеет этого делать?

Ответ не был однозначным. Часто ремонтники официальных станций обслуживания и в самом деле не утруждали себя тщательностью. Однако сама атмосфера СТО – спрос, колоссально превышающий предложение, длинная очередь желающих «дружить» и «отблагодарить» – растлевала многих работников. Некоторые механики просто не умели нормально ремонтировать машины в таких условиях. Ведь они неплохо зарабатывали и без высокой квалификации.

В результате, говоря очередной раз о проблемах автосервиса, «За рулем» грустно резюмировал: «А затраты. Порой они совсем не соответствуют объемам выполняемых работ. И волей-неволей приходишь в мысли: учись все что можешь делать сам»[322].

Но для того, чтобы существовать по принципу «сделай сам», надо было как минимум находить, а еще лучше накапливать впрок запасные части, достать которые было все сложнее. В эпоху гласности об этом стали писать не только свободнее, но и используя официальные данные и конкретные показатели, которые ранее не публиковали. Так, в 1989 году автолюбителям сообщили, что количество ветровых стекол для «Жигулей» в торговой сети снизилось. В запасные части – в магазины и на станции обслуживания в год поступает 90 тысяч стекол, а потребность в них примерно полмиллиона[323]. В огромной стране, где качество большинства дорог было очень невысоким и многим водителям приходилось постоянно ездить по проселкам, повреждения ветровых стекол от камней, летящих из-под колес встречных или попутных машин, было очень частым делом. Поэтому проблема поставки стекол в магазины волновала очень и очень многих. Острый дефицит стекол остроумно обыграли создатели фильма «Родня» (1981) – сценарист Виктор Мережко и режиссер Никита Михалков. Некий гражданин везет в поезде запчасти для «Жигулей», в том числе ветровое стекло, которое так бережет, что держит его в руках даже ночью, пытаясь дремать на спине.

Особенно от дефицита запчастей страдали те, кто купил новую модель и не успел накопить некий запас необходимого. Даже в 1987 году, когда громкую советскую новинку ВАЗ-2108 выпускали уже третий год, журнал «За рулем» констатировал, что уже более 100 тысяч таких автомобилей «поступили к потребителям практически без запчастей»[324]. А ведь автомобильный ландшафт СССР 1980-х сильно поменялся, в том числе благодаря появлению нескольких принципиально новых переднеприводных моделей.

В 1986-м впервые в истории на некоторые легковые автомобили снизили розничные цены. Правда, сначала, в 1979-м, их заметно подняли. Цены на легковые автомобили, как и на иные товары, помимо самых необходимых и простых продуктов и одежды, в СССР росли медленно, но постоянно. Каждая новая модель автомобиля (как и магнитофона, телевизора или холодильника) стоила дороже предыдущей. Машины, выпускаемые много лет, тоже плавно росли в цене, хотя лишь на несколько сотен рублей. В 1979-м же году цены выросли весьма заметно. Подорожали все машины, особенно резко – самый демократичный и дешевый советский автомобиль «Запорожец». Его цена увеличилась примерно на полторы тысячи и достигла 5600 рублей. Столько до этого стоили самые дешевые «жигули» – ВАЗ-2101. Цена «Москвича-2140» увеличилась примерно на 700 рублей. Сильно – на 2000 рублей – подорожала дефицитная и очень популярная у тех, кому необходимо было ездить по бездорожью, «Нива» ВАЗ-2121: ее цена достигла 11 тысяч рублей. Заметно дороже стала и «Волга» ГАЗ-24, хотя спрос на нее не уменьшился, поскольку новая государственная цена – около 14 тысяч рублей, по-прежнему была в два – два с половиной раза ниже рыночной.

Разумеется, в 1970-х менялись и зарплаты. Средняя, по официальным данным, с 1970-х по 1980-е годы поднялась со 122 рублей до 168,9 рубля. Заработная плата в промышленности достигла 185 рублей, а в строительстве – 202,3 рубля[325]. Но если средняя зарплата за десятилетие выросла на 28 %, то стоимость «Запорожца» единовременно на 37,5 %. Ясно, что официальная статистика учитывала не все доходы граждан, но подорожание в данном случае оказалось слишком чувствительным. Спрос на «запорожцы», «москвичи» и «нивы» упал так, что это стало заметно даже государственным чиновникам. Не то чтобы склады совсем затоваривались, но в начале 1980-х можно было практически свободно купить эти модели. Изменилась ситуация и на вторичном рынке. Она немного приблизилась к нормальной для развитых автомобильных стран: разница между ценой новой и сильно подержанной машины заметно увеличилась. Хотя в СССР это относилось пока лишь к некоторым, наименее востребованным моделям. Новые или почти новые «жигули» на вторичном рынке по-прежнему стоили дороже установленной государственной цены.

Но владелец далеко не новой – с пробегом 100 тысяч километров – «нивы» уже размышлял: «Разница в цене подержанных и новых экземпляров стала столь велика, что перед владельцем машины неизбежно встает проблема: то ли продавать любимца семьи за полцены (а ценой каждый в душе считает ту, которую он уплатил когда-то), то ли вложить силы и деньги в ремонт старой машины». Расчетливый автолюбитель высчитал, что разницы между ценой новой «нивы» и той суммой, которую он может получить на вторичном рынке за свою сильно поезженную, хватит на два десятилетия эксплуатации старого автомобиля[326]. Утверждение, конечно, спорное, поскольку по мере дальнейшего старения автомобиля расходы на его поддержание в рабочем состоянии неизбежно и резко росли. Но интереснее то, что многие автолюбители привыкли и приспособились к советскому дефициту. Тех, кто мог себе позволить относительно часто покупать новый автомобиль, устраивала ситуация, при которой подержанный, но свежий – трех-четырехлетний – экземпляр можно было продать практически за ту же сумму, что была затрачена на новый (а иногда и дороже!).

После июльского пленума ЦК КПСС в 1986 году цены на «Запорожец», «Москвич» и «Ниву» снизили. «Нива» стала стоить 9000 рублей, а самый востребованный вариант «Запорожца» – 3900 рублей. Журнал «За рулем» трактовал это событие не только с понятным удовлетворением, но и с некой надеждой: «Спрос на некоторые марки упал… и, чтобы восстановить равновесие между ним и предложением, в одних случаях пришлось снизить розничные цены, в других сосредоточить усилия на повышении качества изготовления»[327]. Это звучало комично: получалось, что снизить цены и повысить качество одновременно практически невозможно. Не говоря о том, что все автолюбители прекрасно понимали, что слова о сосредоточении «усилий на повышении качества» – не констатация факта, а надежда. Которая, как показало ближайшее будущее, не оправдалась.

Таблицу с розничными ценами на все советские автомобили в 1986 году «За рулем» опубликовал впервые в советской истории. Прежде печатать подобные сведения считали ненужным, возможно, даже неприличным. Официально покупатель узнавал о цене на машину только в магазине или из таблиц розыгрыша денежно-вещевой лотереи, публикуемых в газетах. (Существовала еще и лотерея ДОСААФ, в которой можно было выиграть даже «волгу».)

Эта же таблица с ценами, опубликованная в «За рулем» в августе 1986-го, впервые включала внедорожник УАЗ-31512, что тоже стало важным перестроечным событием советской автомобильной жизни. Подобные машины прежде свободно не продавали. Отдельные граждане могли приобрести УАЗ лишь по специальным разрешениям, даже если это был подержанный, списанный из государственного предприятия или из колхоза автомобиль. Об УАЗе мечтали многие сельские жители и даже некоторые горожане, которых привлекала высокая проходимость и грузоподъемность внедорожника. Но стоил он в 1986 году 14 500 рублей – дороже была только «Волга» ГАЗ-24-10 за 16 200 рублей. Тем не менее находились те, кто даже за такую сумму покупал ульяновские внедорожники. Купив, они неожиданно для себя сталкивались со множеством нетипичных для советских автомобилей проблем. Помимо тяжелого управления и высокого расхода топлива, к которым покупатели, как правило, были готовы, автомобили УАЗ отличали плохие уплотнители стекол и дверей, из-за чего в дождь салон заливало водой; плохая окраска кузова, который начинал ржаветь практически сразу после покупки; масса иных недоделок и дефектов[328]. Ульяновские автомобили даже на фоне далеко не идеальных советских машин отличались низким качеством сборки и для нормальной эксплуатации требовали регулярного упорного, высококвалифицированного и тяжелого труда. Государственные предприятия, тем более армия, где десятилетиями служили ульяновские машины, мирились с этим. «Частник» же оказывался совершенно не готов к таким особенностям. Тем более что ульяновский завод фактически не имел сервисной сети, рассчитанной на автолюбителей. УАЗ быстро прослыл автомобилем лишь для хорошо подготовленных и максимально стойких владельцев, а не для наивных романтиков – любителей вылазок на природу по выходным.

Дефицит автомобилей во второй половине 1980-х рос. Это было связано с тем, что новые экономические отношения – появление кооперативов и первых частных предпринимателей – способствовали быстрому и резкому росту доходов части граждан. Такие граждане, по уже устоявшейся схеме, часто доставали автомобили с помощью знакомств, взяток деньгами или услугами. Большинство же советских людей по-прежнему стояли в очередях, сталкиваясь в условиях действующих правил и норм со специфическими именно для СССР трудностями. «Закон о защите прав потребителей», принятый в мае 1991 года, был инициирован в том числе и активной группой автолюбителей, упорно лоббирующей создание «Общества потребителей» еще с конца 1980-х. Эти граждане записались в очередь на «Жигули» ВАЗ-21063 еще в 1986 году. Запись организовал московский магазин «Автомобили» в Южном порту. К марту 1988 года из 30 тысяч записавшихся смогли купить автомобили 13 тысяч человек. После этого очередь «застопорилась». А ведь для того чтобы получить право записаться на автомобиль в магазине, люди брали на предприятиях, где работали, справки о том, что их исключали из списков очередников[329]. Тяжба по этому поводу длилась несколько лет и вылилась на страницы прессы.

Время слов, оно же – время гласности, позволило чаще печатать не просто мнения рядовых автолюбителей, но и то, о чем прежде публично не говорили, хотя давно знали все. То, о чем беседовали в гаражах, у дверей магазинов запчастей и станций техобслуживания. На страницы прессы стало открыто выходить возмущение тем, что при остром дефиците автомобилей в стране сотни тысяч машин отправляют на экспорт. Романтической гордости по этому поводу места уже не было. Автолюбитель Ю. Ефремов рассказывал на страницах журнала «За рулем»: «У меня ЗАЗ-965 1965 года выпуска, латаный-перелатаный. Купил в 1981 году за большие для меня деньги – полторы тысячи рублей… За 35 лет скопил 7400 рублей на ВАЗ-21013, но не могу его купить. Мне не продают. В другие страны, в том числе в капиталистические, пожалуйста, а мне нет»[330]. Причиной подобной критики стали уже даже не «отдельные недостатки», а, по сути, основы экономической политики государства во внешней и внутренней торговле. Критику мотивировала объявленная гласность, поток информации, прежде недоступной широкому кругу советских людей. В 1980-х журнал «За рулем» с гордостью стал регулярно печатать данные о продажах автомобилей не только внутри страны, но и за рубежом. Тот же Ю. Ефремов в возмущенном письме в редакцию писал: «Из вашего журнала узнал, что в прошлом году на экспорт ушло 350 000 легковых автомобилей… а импорта – ни одной. Так где же социальная справедливость, если мы машины отдаем за границу за копейки, а я за огромные, заметьте, честно заработанные деньги не могу купить?» Чтобы компенсировать продажи отечественных автомобилей за границу, обиженный автолюбитель предлагал импортировать в СССР автомобили зарубежных производителей, которые «рвутся на наш рынок»[331]. Автор письма был отчасти прав. Но он наивно считал, что импортные автомобили будут относительно дешевы или хотя бы повлияют на снижение цен на отечественные модели. На практике все вскоре оказалось совсем по-другому.

В мире старых «застойных» проблем появились не только новые слова, но и явления. В автомобильной повседневности второй половины 1980-х одно из самых заметных – невиданный прежде дефицит бензина. На периферии и прежде была вероятность попасть на АЗС, где в данный момент не было топлива. Но такие случаи все же были не массовыми. Начиная с 1986 года случаи перебоев с бензином участились. С периферии они дошли и до столиц, где очереди на заправочных станциях стали растягиваться на километры, а стояние в них отнимало у автолюбителей час-полтора. В описаниях автомобильных путешествий все чаще встречались рассказы, как турист «едва дотянул до АЗС с пустым баком и увидел уже знакомое „Бензина нет“ и туго закрученные вокруг колонок шланги»[332]. В некоторых регионах стали вводить лимиты продаж, иногда продавали всего по десять литров бензина на машину. Автолюбители и пресса заинтересовались: куда же вдруг делся бензин в нефтедобывающей стране, где совсем недавно не наблюдалось особых проблем с моторным топливом? И тут-то вновь стали выясняться причудливые особенности советской плановой экономики. Уже после того как в 1987 году наконец отменили талоны на моторное топливо и продавать его стали только за наличные, в майском номере журнала «За рулем» 1988 года сообщалось, что для реализации владельцам частных автомобилей на АЗС поступает лишь 50 % топлива от «расчетной потребности». Получалось, что остальные 50 % потребностей покрывает топливо, предназначенное государственному транспорту, то есть попросту ворованное! По версии журнала, именно «процесс перестройки» и связанное с ним «наведение порядка» пресекли воровство, а Госкомнефтепродукт СССР «оказался к этому не готов». Но эта организация, с оптимизмом сообщал журнал, «уже расформирована», а вопросами снабжения топливом занимается теперь Госснаб СССР[333]. Очень многим тогда казалось, что некая перестройка бюрократических структур, замена одной на другую на самом деле способны быстро и эффективно «навести порядок» и решить накопившиеся за десятилетия проблемы.

На фоне перестроечного топливного кризиса неким парадоксальным, но и символичным знаком близких перемен стала первая в стране иностранная бензозаправочная станция итальянской компании Agip. Она открылась в Москве на Ленинградском шоссе в 1991 году. «За рулем» отмечал, что эта АЗС «наверное, единственное место в Москве, где бензин есть всегда»[334]. Остается добавить: вопреки всем советским бюрократическим структурам. Кроме чистых, ярких, нарядных колонок, в отличие от привычных советских, не пахнущих надсадно бензином, под навесом, защищающим от дождя, неизбалованным советским автолюбителям впервые предложили невиданный прежде сервис: магазин с необходимыми автомобильными мелочами и даже кафе. Правда, если бензин и еду в кафе продавали за рубли, то эти самые мелочи, включая импортные моторные масла, – за валюту.

Очереди за бензином продолжались вплоть до начала 1990-х. Как всегда, находились те, кто в очереди не стоял, под разными предлогами подъезжая к колонке «слева». Это порождало конфликты вплоть до откровенной ругани и даже рукоприкладства. Проблемы с топливом постепенно исчезли только после мучительной, но реальной перестройки экономики, уже в другой, по сути, стране. В которой бензин, как и все остальное, продавали теперь по совершенно другим ценам.

Середина и вторая половина 1980-х годов – не только продолжение застоя и наивной гласности, но и тяжелая ломка советских устоев. Эти годы – заметный и даже революционный для страны автомобильный прогресс. Совершенно новые переднеприводные модели, которые одну за другой выпускали ведущие советские автозаводы, стали активными «действующими лицами», а потом и автомобильными символами перестройки (хотя первый из этих эпохальных для СССР автомобилей, ВАЗ-2108, дебютировал еще в 1984 году). Технически и эстетически прогрессивные советские машины были ожидаемы автолюбителями, но одновременно и насторожили часть из них, особенно в первые годы производства.

За полтора десятка лет начиная с 1970 года ВАЗ выпустил несколько новых моделей. Но только «Нива» ВАЗ-2121 была принципиально новой. Остальные новинки выглядели моднее, имели более мощные двигатели, чем первый ВАЗ-2101, но в большой мере сохраняли конструкцию конца 1960-х. Они не были передовыми и стилистически, несмотря на старания дизайнеров. Тем более это относилось к «запорожцу», «москвичу» и «волге». Профессиональные ремонтники и многие автолюбители давно изучили конструкции этих автомобилей до мельчайших подробностей, самые запасливые владельцы накопили к своим машинам уйму запчастей.

Тем не менее некоторые, особенно молодые люди, условно говоря, устали от советского автомобильного застоя. В 1970-х – начале 1980-х до советских граждан доходило все больше зарубежной информации. Даже отечественные журналы и газеты уделяли внимание иностранным автомобилям, а зарубежное художественное кино, привезенные из-за границы журналы и рекламные проспекты позволяли подробнее знакомиться с западными и японскими машинами. Жители столиц с интересом рассматривали те, на которых ездили иностранные дипломаты, бизнесмены, журналисты. Информации о мировом автомобилестроении становилось все больше, и те, кто интересовался этой темой, сравнивали и выносили оценки не в пользу отечественного автопрома.

Поэтому, когда в СССР одна за другой стали появляться переднеприводные модели более современного, модного дизайна, молодые и образованные в автомобильном смысле люди восприняли их с энтузиазмом. Автолюбители же солидного возраста и консервативного склада считали новинки как минимум конструктивно непонятными, а потому сложными, хилыми и ненадежными. Современный дизайн, отличавший новые модели, консерваторам поначалу тоже не нравился.

Появление новых автомобилей стало постепенно менять советские автомобильные приоритеты. Именно в это время трансформировалось отношение к «волге» как к самой престижной и желанной советской машине – автомобилю мечты. Хотя таким оно оставалось и в середине 1980-х. Александр Новиков – бард, во времена СССР подпольный бизнесмен, занимавшийся изготовлением и продажей музыкальной аппаратуры, – описал, как в 1984 году по случаю купил «Волгу» ГАЗ-24-02 в Ижевске: «Дядя ижевского знакомого Толи, высокая номенклатурная фигура, отказался от выделенной „волги“-фургона (имеется в виду кузов „универсал“. – С. К.), потому что хотел обычную». «Волги»-универсалы, как справедливо рассказывал Новиков, «в частные руки… продавали только особенным людям, по особым распоряжениям». «В Свердловске, – свидетельствовал он, – в частных руках их было всего две». Государственная цена машины составляла 18 тысяч рублей, а «на базаре такая тянула на тридцать тысяч». Бард купил «волгу» у племянника ответственного работника за 22 тысячи. Свои и своих друзей впечатления от машины Новиков описал красочно: «Сегодняшний 600-й „мерседес“ ничто по сравнению с „волгой“-фургоном по тем временам»[335].

Но всего через несколько лет молодые люди стали относиться к «волге» с некоторым сарказмом, а иногда с раздражением, как к стариковской и именно начальственной машине, символу консерватизма и застоя. Примерно так выглядели владельцы «волги» – герои позднего советского кино.

В «Служебном романе» Эльдара Рязанова (1977, по совместному сценарию с Эмилем Брагинским) «волгой» владеет недавно вернувшийся из-за границы типичный советский карьерист и циник – человек непорядочный даже по отношению к друзьям молодости. В картине «Тема» Глеба Панфилова по совместному сценарию с Александром Червинским, снятой в 1979-м и вышедшей на экраны в 1986 году, на престижной машине ездит маститый и известный драматург – завсегдатай президиумов, халтурщик, давно разменявший талант на высокие гонорары и официальное признание. В юношеском сериале «Каникулы Кроша» 1980 года, снятом Григорием Ароновым по сценарию Анатолия Рыбакова, «Волга» ГАЗ-24 в собственности у внешне респектабельного, утонченного искусствоведа и коллекционера. Однако этот герой, при всей внешней интеллигентности, оказывается человеком лживым и непорядочным. В фильме Марлена Хуциева по мотивам рассказа Юрия Пахомова «Послесловие» (1983) хозяин «Волги» – успешный, циничный околонаучный деятель, давно потерявший вкус к работе и к жизни. Все эти герои символизировали общественную апатию и советский вещизм, характерные для конца 1970-х – начала 1980-х и ставшие основополагающими духовными составляющими того, что вскоре стали называть застоем.

Во второй половине 1980-х в многочисленных криминальных боевиках про советскую мафию и коррупцию, например: «Я объявляю вам войну» (1990, режиссер Ярополк Лапшин, автор сценария Валентин Черных), «Воры в законе» (1988, режиссер и автор сценария Юрий Кара по мотивам прозы Фазиля Искандера), «Сувенир для прокурора» (1989, режиссер Александр Косарев, сценарий написан совместно с Александром Безугловым), на «волгах» ездили богатые дельцы теневой экономики, обирающие их рэкетиры и чиновники-коррупционеры. То есть, как считалось, представители советской застойной архаики, пережитки прошлого.

В этом смысле интересно, что в картине Эльдара Рязанова «Забытая мелодия для флейты» (1987, сценарий написан совместно с Эмилем Брагинским) главный герой ездит на совсем новом и очень модном личном «Москвиче-2141». Этот просторный и внешне современный автомобиль, едва появившись, действительно стал престижным. Тем более такой, как у героя Рязанова, – окрашенный краской металлик, которая в Союзе была еще в новинку. К тому же герой, сыгранный Леонидом Филатовым, хотя и чиновник, но не совсем уж закоснелый и к тому же немного музыкант.

В общем, во второй половине 1980-х слава «волги» на фоне новых модных моделей стала меркнуть. Те, кто уже купил новинки, быстро оценили комфорт, динамику, легкость управления переднеприводных машин. Однако качество их изготовления и количество поломок удивляли даже опытных, привыкших ко всему автолюбителей.

Даже автомобили семейства «Спутник», скоро переименованного в «Самару» – переднеприводные модели ВАЗ, неплохо проработанные с точки зрения инженерии и на фоне «москвичей» и «таврий» собранные добросовестно и тщательно, – не были лишены конструктивных и производственных огрехов (в создании модели большую роль сыграла немецкая фирма Porsche, с которой ВАЗ активно сотрудничал). Конструктивных недостатков, которые в профильной автомобильной прессе называли «детскими болезнями», в новых советских машинах было как минимум не меньше, чем в прежних. Заводы, конечно, постепенно исправляли ошибки. Но получалось, что обычные потребители, купившие машины за собственные деньги, выполняли роль испытателей.

Оценивая свой ВАЗ-2108, один из первых покупателей рассказывал, например, о регулярных отказах стартера из-за того, что на него попадала грязь с дороги – очевидная конструктивная недоработка. У автомобиля постоянно рвался трос сцепления, отказывали замки дверей. Тяга замка, замененная на СТО по гарантии, тоже быстро сломалась. А самодельная, выполненная рукастым владельцем, работала безотказно. Наконец, из-за неисправности замка зажигания у машины несколько раз на ходу выключался двигатель. Покупатель писал: «Один раз это произошло на скользком повороте. И лишь потому, что теоретически я уже проигрывал такую ситуацию и скорость была невелика, удалось „разъехаться“ с мачтой освещения»[336]. Подобные письма читателей в прессу и устные гаражные истории демонстрировали удивительные изобретательность, терпение и выдержку опытных советских автолюбителей.

Еще больше нареканий вызывал принципиально новый, стилистически современный «Москвич-2141». Владелец одной из первых машин С. Фирсов рассказывал, что, проехав всего 12 тысяч километров, дважды менял сальники приводов передних колес, несколько реле, боролся с перегревом ступиц. Д. Новиков – тоже владелец «Москвича-2141» – перечислял дефекты новой, только из магазина машины: не подсоединен воздуховод печки, уплотнитель ветрового стекла пропускает воду. Чтобы защитить кузов от сколов краски, автолюбитель самостоятельно сделал брызговики передних колес. При этом неизбалованный владелец «москвича» сообщал, что «особых претензий» к машине, прошедшей всего-то 4000 километров, у него нет. В той же подборке отзывов о новом «москвиче» Н. Семенов жаловался на протекание дождевой воды в салон (это было типичным дефектом сорок первых «москвичей»), а также на течь масла из коробки передач. О такой же течи сообщал читатель В. Долгоплоск. Он же рассказал о неисправных задних амортизаторах на новой машине[337]. Типичными неисправностями «Москвича-2141» были и быстро выходящие из строя стойки передней подвески. Машины также отличала посредственная окраска и антикоррозийная обработка. Автомобиль, ставший было престижным, вскоре воспринимали машиной, которую покупали «не от хорошей жизни», поскольку по той или иной причине не смогли приобрести автомобиль ВАЗ.

Примерно такая же репутация сложилась у третьей советской переднеприводной новинки – ЗАЗ-1102 «Таврия», пришедшей на смену безнадежно устаревшему «Запорожцу». Типичный набор конструктивных дефектов и неисправностей «Таврии» включал течи охлаждающей жидкости из-за халтурно затянутых хомутов шлангов, просачивания воды через уплотнение ветрового стекла, неисправности электрооборудования, выход из строя подшипников-ступиц. Наконец, в кузовах примерно полутора тысяч первых «Таврий» обнаружились трещины. Завод, вновь использовав покупателей в качестве испытателей, сделал специальные детали, которыми необходимо было усилить слабые места. Теоретически это должны были делать бесплатно фирменные станции обслуживания, но необходимых деталей они с завода не получали[338].

На фоне проблем обычных рядовых автолюбителей, которые все-таки получили новые, современные с точки зрения дизайна и инженерии машины, пусть и со множеством дефектов, автомобильная жизнь инвалидов застопорилась на времени ранних 1970-х. Мотоколяски, которые в 1950–1960-х хотя бы относительно соответствовали представлениям о современном микроавтомобиле, безнадежно устарели уже к середине 1970-х годов. Однако на них продолжали ездить и через 10–15 лет. Некая лицемерная стыдливость не позволяла упоминать об этом в прессе. Но в 1990 году журнал «За рулем» опубликовал эмоциональный «крик души» одного из владельцев архаичной мотоколяски с ручным управлением: «…„спецтехника“ с ручным управлением, без которой нам просто не обойтись, куда менее надежна, чем „Жигули“. Зимой и летом мы замешиваем в ведре топливную смесь для устаревшей еще двадцать лет назад мотоколяски С-ЗД, мажемся и обжигаемся о зарастающий маслом и грязью двигатель при регулировке цепи привода, зажигания, ремня генератора, слушаем вой и треск перегревшегося и перегруженного одноцилиндрового двигателя, дышим отработанными газами, которые свободно проникают в дребезжащую кабину через отверстия в задней стенке. А попробуйте в дорожных условиях, да еще зимой, голыми руками заменить цепь привода, которая постоянно рвется… Мне могут возразить: берут же их, эти горе-мотоколяски, „дареному коню в зубы не смотрят“. Да, берем! А что делать? Деваться-то некуда. Берем, ездим – мучаемся, после первой же серьезной поломки стоит она из-за невозможности починить, как сугроб, и дожидается, пока пройдут положенные пять лет, чтобы сдать ее в металлолом и получить новую, точно такую же. Положенный нам бесплатный капитальный ремонт совсем не решает проблему, так как невозможно в мастерской отремонтировать то, что плохо задумано и безобразно сделано на заводе»[339]. Впрочем, и в этой сфере произошло обновление, пусть и с огромным отставанием. В 1988 году в производство запустили переднеприводный, современный по конструкции микролитражный автомобиль ВАЗ-1111 «Ока». По сравнению с мотоколяской он был почти космическим кораблем. Серпуховской завод, который производил мотоколяски, переориентировали на выпуск модификаций «Оки» именно для инвалидов. Этот переход на новую модель шел медленно и мучительно, как и все остальные экономические и социальные процессы, затрагивавшие советскую повседневность.

Публицистика перестроечных лет часто и настойчиво учила советских людей принципам жизни в условиях рыночной экономики. Чаще всего этим занимались вчерашние номенклатурные работники, приближенные к аппарату ЦК, правительству и прочим окологосударственным структурам и пользующиеся всеми соответствующими благами и льготами: от приобретения продуктов питания в распределителях или в форме привилегированных заказов до покупки автомобилей и иных дефицитных товаров через льготные каналы, без очередей. Многие, хотя, конечно, далеко не все, советские люди частично давно уже жили в своеобразной рыночной экономике в социалистической трактовке. Она подразумевала параллельную официальной теневую трудовую деятельность и неформальные, горизонтальные деловые и социальные связи. Многие автолюбители, вне зависимости от того, нравилось им это или не очень, в этом смысле давно стали передовыми «рыночниками».

С 1 мая 1987 года вступил в действие «Закон об индивидуальной трудовой деятельности», по сути легализовавший в СССР частное предпринимательство. В том же году приняли «Закон о государственном предприятии (объединении)», который вступил в силу с 1 января 1988 года. Он вроде бы не касался обычных граждан напрямую, но в нем впервые официально прозвучал термин «прибыль» как цель деятельности предприятия. Прежде этот и подобные термины употребляли в прессе в основном под рубриками «Их нравы» или «В мире чистогана». И наконец, 26 мая 1988 года вышел закон «О кооперации в СССР»[340]. Фактически законы об индивидуальной трудовой деятельности и даже о кооперации зафиксировали то, что уже существовало в СССР в рамках теневой экономики и черного рынка, которые в советской автомобильной повседневности занимали очень важное место: многие личные автомобили без черного рынка и подпольного бизнеса давно бы не ездили.

Ил. 25. Стихийный рынок возле магазина «Автомобили» в Южном порту. 1988 год

Автомобильные толкучки уже почти не прятались. В 1986-м, до принятия всех предпринимательских законов, журнал «За рулем» посвятил этой теме обширный материал. В Миллерове Ростовской области, рассказывала статья, в выходные незаконный рынок запасных частей собирается прямо напротив станции обслуживания. Где, с точки зрения простой логики, ему и место. За комплект вкладышей для двигателя «жигулей» на этом рынке просили 140 рублей при государственной цене 7 рублей 20 копеек[341]. В магазинах и на СТО вкладыши найти было практически невозможно, как и прочий дефицит. Что не значило, впрочем, что их там нет. На той самой станции обслуживания, напротив которой расположился черный рынок выходного дня, запасными частями «из-под полы» торговали почти открыто. Попытка официально поменять на «жигулях» прерыватель-распределитель обернулась ответом диспетчера СТО: «Нет в наличии!» Однако сотрудники СТО не таясь предлагали купить дефицитный узел, уплатив не только за его установку, но и «за труды». Теперь, в 1980-х, об этом говорили без намеков, не таясь. Рейд – проверка нескольких СТО правоохранителями – выявил, что на складах есть дефицитные детали, которых «нет». Причем в близлежащих магазинах этих запчастей и в самом деле не было. Прослеживалась явная связь торговой сети со станциями обслуживания. Продавать детали с «нагрузкой» в виде записанных в наряд-заказ нужных и ненужных автолюбителю работ, а заодно еще и с «благодарностью» было проще, удобнее и, главное, выгоднее, прибыльнее[342]. Такие публикации создавали у многих автолюбителей (и не только у них, поскольку в дефиците были отнюдь не одни лишь запчасти) иллюзию, что для победы над дефицитом достаточно изловить и привлечь к ответственности спекулянтов и прочих «хапуг». Однако спекулянты только регулировали рыночные цены на товары, которых не хватало. Об этом в перестроечные годы писали уже открыто. Организация работы на государственных станциях обслуживания не способствовала добросовестному труду, о чем теперь тоже откровенно сообщала пресса. «Напряженно работать невыгодно», – честно говорил слесарь одной из СТО, на которой побывали корреспонденты «За рулем»[343]. За перевыполнение плана по государственным расценкам платили очень мало, и лишь совсем откровенные идеалисты готовы были работать по этим правилам, противоестественным с точки зрения реальной, стихийно сложившейся экономики. «Нас ждут… серьезные изменения к лучшему в сфере автообслуживания», – писал «За рулем», обсуждая «Материалы XXVII съезда КПСС» и принятую им «Комплексную программу производства товаров народного потребления и сферы услуг»[344]. Одновременно главный автомобильный журнал страны, как и десять – двадцать лет назад, советовал читателям учиться обслуживать и ремонтировать автомобиль самостоятельно, уметь выполнять хотя бы основные работы. Но в огромной армии советских автолюбителей, которых в начале 1986-го было уже 12,5 миллиона (5,7 миллиона из них ездили на автомобилях ВАЗ), становилось все больше «чайников», не имеющих слесарных и иных необходимых для ремонта автомобиля навыков. По официальной статистике, каждый пост государственных СТО должен был обслуживать 10 тысяч автомобилей в год[345]. Это было абсолютно нереально даже при условии добросовестного труда всех сотрудников автосервиса.

Помочь решить эти проблемы во второй половине 1980-х были призваны частные предприниматели (в прессе их тогда называли надомниками), узаконенные в 1987 году. Вслед за законом об индивидуальной трудовой деятельности вышло «Положение об условиях труда надомников», принятое Министерством автомобильной промышленности для своих предприятий – государственных СТО и регламентирующее деятельность частников в сфере ремонта автомобилей[346]. Гаражным предпринимателям разрешали привлекать к работе совершеннолетних членов семьи. Частные мастерские могли делать не все работы (например, им не разрешали заниматься сваркой), назначать цены только в соответствии с государственными прейскурантами и «планировать объем выручки», что было совсем странно для частника, ремонтирующего автомобили у себя в гараже. Попытки регламентировать то, что было отрегулировано годами работы теневого предпринимательства, удавались далеко не всегда. Очень многие надомники из тех, что занимались ремонтом автомобилей не первый год, отнюдь не стремились выходить из тени, ломать и перестраивать устоявшуюся систему взаимоотношений с клиентами и связываться с государственными бюрократическими структурами. Кроме того, многие не хотели «светиться», поскольку к концу 1980-х все больше распространялся низовой рэкет. Заниматься защитой надомников государству было некогда. Поэтому очень многие частники не хотели широко демонстрировать свою деятельность и связанное с ней повышенное благосостояние, старались, как и прежде, работать максимально приватно. Рядовому гражданину, привыкшему доверять свой автомобиль давно знакомому, проверенному мастеру, было совершенно все равно, зарегистрирован он официально или нет.

Во второй половине 1980-х все больше рядовых автолюбителей сталкивалось с еще одной теневой стороной жизни. Воровство автомобилей и деталей от них, известное с 1960-х годов, стало приобретать впечатляющие масштабы и новые формы.

Автолюбители, не имеющие гаражей, боролись с угонами машин установкой разного рода самодельных и покупных устройств – сигнализаций. Впервые подобное устройство в кино еще в 1966 году показали в фильме «Берегись автомобиля». Когда угонщик Юрий Деточкин попытался завести двигатель «волги» Семицветова, сработал звуковой сигнал. В 1980-х большинство автолюбителей устанавливали заводскую сигнализацию «Саргиз». Профессиональные угонщики без труда справлялись с ней, как и Деточкин в «Берегись автомобиля». Поэтому автовладельцы рассчитывали лишь на то, что угонщики просто не захотят возиться с машиной, которая стоит под электронной охраной и может зашуметь. Для таких – простых воров – на ветровое стекло крепили красный или голубой светодиод, сообщающий, что сигнализация включена.

Помимо электронных устройств, использовали и разнообразные механические приспособления: блокираторы на руль, рычаг коробки передач или соединяющие руль с педалью тормоза – так называемая «кочерга». Умелый угонщик без труда ломал замки и этих устройств, но они могли спасти от начинающих жуликов, которых становилось все больше, и районных хулиганов, желающих просто покататься на чужой машине.

Нормальным, повседневным явлением стала кража колес с машин, припаркованных во дворах и на улицах. Это в своих фильмах отразил заядлый автомобилист Эльдар Рязанов. В картине «Забытая мелодия для флейты» (1987) колесо украли с нового, модного «Москвича-2141», которым владеет молодой успешный чиновник. В фильме Рязанова «Небеса обетованные» (1991) герой Леонида Броневого, отставной полковник, защищая колеса своего старенького «москвича», сбрасывает с балкона на «жигули» жуликов огромную физкультурную гирю. К счастью, обошлось без жертв.

Журнал «За рулем» стал публиковать чертежи так называемых секретных гаек и болтов, которыми крепили колеса. К ним требовались специальные ключи. Самые продвинутые в инженерии автолюбители изобретали подобные устройства сами, а изготавливали их, как обычно, на государственных предприятиях в качестве халтуры квалифицированные токари и фрезеровщики. Профессиональные жулики, опять же, умели бороться и с такими хитрыми секретными болтами. Но от молодых дилетантов колеса уберечь удавалось. Им проще было выбрать машину, чей владелец не озаботился «секретками». Воровали также светотехнику: фары, фонари и даже ветровые стекла.

Этот процесс стимулировала либерализация рыночной торговли. Черные рынки и базары, располагающиеся вблизи магазинов запасных частей, в Москве – в Южном порту и на южной окраине города возле огромного техцентра «Варшавский» системы «АвтоВАЗтехобслуживание», постепенно стали фактически открытыми, полуофициальными. Сбывать ворованные детали на рынках стало практически безопасно, а спрос в условиях дефицита постоянно рос. Журнал «За рулем» призывал: «Не берите ворованное…»[347]. Но рядовой автолюбитель, лишившись, скажем, фары, колеса или стекла в результате кражи или аварии, чаще всего шел именно на рынок, зная, что в государственном магазине найти необходимое почти невозможно. В статье, призывающей не покупать ворованного, автор рассказывал, как на одном из таких стихийных рынков по характерным царапинкам опознал свою фару[348]. Скорее всего, это было художественным преувеличением, характерным для перестроечной журналистики. Однако такое вполне могло произойти и в действительности. Предложение росло и за счет того, что часть угнанных машин жулики стали разбирать на запчасти, которые продавали на тех же толкучках. Это часто бывало даже выгоднее, чем продавать автомобиль целиком. И уж точно – безопаснее, чем ездить на угнанной машине, которую ищет милиция, по крайней мере формально.

На тех же стихийных рынках впервые стали появляться изделия кооперативов. Сначала – декоративные детали из пластика: колпаки колес, молдинги, которые клеили на кузов, и входящие в моду у молодых автомобилистов спойлеры, придававшие машинам спортивный вид. Появились сделанные в тех же целях стеклопластиковые бамперы и даже передние крылья, которые умельцы могли установить вместо штатных – стальных, но сильно проржавевших. Ассортимент постепенно расширялся за счет иных кооперативных деталей, уже не только декоративных. Профессионалы отнеслись к этому с осторожностью, отмечая, что качество запчастей, изготовленных кооперативами, «не обязательно плохое, однако и неясно какое»[349]. Рядовые автолюбители поначалу воодушевились тем, что дефицитные еще вчера детали можно купить свободно, пусть и недешево. Однако вскоре многие столкнулись с сомнительным, а то и попросту безобразным качеством непонятно где, из чего и кем сделанных деталей. Хорошо, если это был всего лишь замок двери, который не запирался, или кузовная деталь, которую с трудом можно было подогнать на место. Хуже, когда речь шла о ветровом стекле, рассыпающемся в мелкую крошку при попадании совсем маленького камешка, а тем более – о рвущихся тормозных шлангах. Последнее могло привести к серьезной аварии. Термин «кооперативный» довольно быстро стал синонимом слов «плохой» и «низкокачественный». Тем не менее автолюбители все равно покупали кооперативные детали (как и одежду, обувь, предметы домашнего обихода), стараясь выбирать их придирчивее и тщательнее и надеясь на удачу.

Эпоха гласности стала и временем грандиозных, иногда откровенно фантастических автомобильных проектов. Некоторые поначалу казались вполне реальными, иные с самого начала – наивными и даже авантюрными. Но «планов громадьё», как когда-то писал Маяковский, по-прежнему было близко многим советским людям: и рядовым автолюбителям, и тем, кто хотел им стать. Дефицит автомобилей не снижался, а рос вместе с желанием граждан иметь личную машину. В 1987 году в СССР продали 820 тысяч легковых автомобилей. Союз был далеко не самой автомобильной страной даже среди государств социалистического лагеря. В 1988 году на 1000 жителей в СССР приходилось 46 легковых автомобилей, в Польше – 99, в Югославии – 123, в ГДР – 199. Не говоря о том, что в США на 1000 жителей было 599 автомобилей, а в Западной Германии – 446[350].

Резкий рост производства и победа над дефицитом, рождение настоящей рыночной конкуренции и, как казалось, снижение цен были возможны в СССР только при строительстве новых автозаводов. Возможности роста существующих предприятий были исчерпаны. Строительство новых планировали совместно с зарубежными фирмами, по аналогии с успешным проектом конца 1960-х – возведением огромного завода ВАЗ в партнерстве с итальянским концерном «Фиат». В прессе и в автолюбительских кулуарах горячо обсуждали проект превратить недостроенный тракторный завод в Елабуге в автогигант по производству малолитражных легковых автомобилей. Сначала речь шла о популярном в Европе автомобиле «Фиат-Панда», позднее – о модернизированной отечественной «Оке» ВАЗ-1121[351]. Поначалу писали даже о 900 тысячах автомобилей в год – больше, чем выпускал самый крупный советский завод ВАЗ. Позднее говорили уже о 300 тысячах. Грандиозным и наивным планам не суждено было сбыться. Государство не было готово к огромным инвестициям, зарубежные компании с опаской смотрели на страну, которую лихорадило и в политическом, и в экономическом смысле. А рядовые обыватели, конечно, не задумывались, кто и где будет производить комплектующие для такого количества новых автомобилей, где искать квалифицированные кадры для их производства.

Возникали и менее масштабные, но тоже по-своему амбициозные планы. Некоторые стремительно образованные отечественные фирмы предпринимали реальные попытки выпускать автомобили новых марок. В том числе совместно с зарубежными компаниями, но часто – мелкими и с сомнительной репутацией. Таким был проект «Автокам» – производство автомобилей по лекалам малоизвестной британской компании, которая вскоре обанкротилась[352]. Все эти ранние перестроечные проекты некоторые граждане продолжали воспринимать с надеждой, иные – уже со скепсисом. Автомобильный ландшафт и автомобильную повседневность страны они, по сути, не меняли.

В отличие от иностранных автомобилей, которых к концу 1980-х на дорогах Союза постепенно становилось все больше. Начала сбываться давняя мечта многих советских граждан – космически далекие от обычного советского человека машины вдруг стали доступными, по крайней мере, уже некоторым гражданам, не принадлежащим к элите. Закон о свободном выезде из Союза еще не приняли, но те, кто работал за границей, получили возможность привозить в СССР автомобили, оформленные в отдельном порядке. Тем более что «в рамках борьбы с привилегиями и злоупотреблениями» 18 января 1988 года приняли постановление Совета министров СССР об отмене торговли за чеки «Внешпосылторга»[353]. Постановление гласило, что это сделали «в целях устранения негативных явлений, связанных с продажей товаров в специализированных магазинах министерств торговли союзных республик на чеки в/о „Внешпосылторг“»[354]. Речь шла о социальной справедливости, о которой много и постоянно говорили и писали в те годы.

После закрытия «Березок» на руках у граждан остались сотни тысяч так называемых «инвалютных рублей», а работающие за границей продолжали получать их за сданную государству валюту. В первых рядах тех, кто начал в больших количествах привозить в Союз импортные автомобили, стали жители Дальнего Востока, связанные морской службой с близкой Японией. Оттуда и пошел широкий поток подержанных машин – относительно недорогих, но удивительно комфортных и надежных[355]. Руль в японских автомобилях располагался с правой стороны. Скептики, в том числе в прессе, часто напоминали, что езда на «праворульном» (в народе – «праворуком») автомобиле по дорогам с правосторонним движением неудобна и даже опасна. Однако советские автомобилисты быстро приспособились к машинам с правым рулем. На Дальнем Востоке за несколько лет они стали массовыми, а потом распространились и в сторону Урала и даже в европейской части страны, не исключая Москвы. Их привозили по железной дороге. В те годы ехать на машине из Владивостока в Европу решались очень немногие.

Централизованный завоз подержанных импортных автомобилей организовали и в Прибалтике, имеющей традиционные, как и Дальний Восток, морские связи с Западной Европой. Первое совместное предприятие по торговле иностранными автомобилями появилось в 1990 году в Литве[356]. В крупных городах родились первые фирмы-дистрибьюторы, торгующие в СССР новыми иностранными машинами за так называемые «инвалютные рубли». Запчасти и к подержанным, и к новым автомобилям торговцы предлагали также за валюту, а ремонтные работы – за обычные советские рубли.

Возможность приобрести иностранный автомобиль с энтузиазмом восприняли в первую очередь люди молодые. Машины, которые в СССР видели лишь на фото, в кино, в лучшем случае – на улицах, обросшие легендами об их баснословной надежности и долговечности, стали доступны обычным гражданам, а не только представителям советской элиты. Впрочем, в те годы даже известные и обеспеченные люди по-детски радовались первой в жизни иностранной машине. Актер Олег Басилашвили с юмором рассказывал, как великий режиссер – руководитель ленинградского Большого драматического театра и заядлый автомобилист Георгий Товстоногов, прежде владевший престижной «волгой», получил наконец возможность купить подержанный «мерседес». Басилашвили рассказывал: «Помню, когда он вернулся из-за границы со своим „мерседесом“, то после репетиции вышел во двор продемонстрировать, какой он „плейбой“. Стоял возле машины и курил „Мальборо“, который ему, кстати, нельзя было курить. А мы со Стржельчиком взяли и договорились не обращать на новый автомобиль внимания, а расспрашивать шефа, как там, мол, в Германии спектакль идет „На всякого мудреца довольно простоты“, который он ездил ставить. Минут сорок мы так стояли и все отводили разговор от „мерседеса“, а шефу все хотелось, чтобы мы восхитились его покупкой. Он обиделся на нас – мы не заметили автомобиля, мечту его жизни. Потом предложил: „Ну, хотите, я вас прокачу? Вы поймете, что это за машина“. Мы сказали: „С удовольствием“. Он сел за руль и стал заводить машину ключами от квартиры…»[357]

Но рядовые, небогатые граждане солидного возраста, с большим жизненным и автомобильным опытом не торопились приобретать иностранные машины. Не только из-за дороговизны. Некоторые сильно подержанные, но еще вполне исправные экземпляры ценой не сильно отличались от новых отечественных машин. Но люди практического склада, привыкшие покупать запчасти для своих машин впрок и все, что можно, ремонтировать своими силами, задумывались о проблемах, связанных с поиском импортных запчастей и тем более квалифицированных специалистов для обслуживания и ремонта зарубежной машины. Импортные автомобили, несмотря на это, постепенно меняли советскую автомобильную жизнь, хотя в конце 1980-х их приток в страну был еще невелик: по неофициальной статистике – примерно 10 тысяч экземпляров в год[358].

Большинство же автолюбителей волновали пока другие проблемы. Одна из главных – стремительный рост цен, с которым было связанно еще большее, чем прежде, материальное и «классовое» расслоение общества.

Владельцы автомобилей всегда и в любом государстве – одни из главных плательщиков. СССР в этом смысле не был исключением. Помимо обычных для всех граждан трат, автолюбители расходовали деньги на бензин, стоянки, запасные части, ремонт машин. В СССР в этом перечне владельцев автомобилей меньше всего волновал налог на транспортные средства. На автомобили среднего и самого популярного в СССР класса – «москвичи» и «жигули» – он составлял 15–17 рублей в год в городе и примерно в два с половиной раза меньше в сельской местности – очень небольшая сумма для любой трудовой семьи. В 1989 году для городских жителей ставку налога подняли в два, а для сельских – сразу в пять раз. Сельчанин – владелец автомобиля «Иж-2125» – возмущенно писал в журнал «За рулем», что вместо прежних 7,5 рубля в год должен платить теперь 37,5 рубля. Автолюбителя возмущало даже не само по себе подорожание, поскольку и эта сумма была относительно небольшой, сколько сам подход правительства к вопросу о налоге. Ведь наступило время гласности и, как казалось многим, иного, чем прежде, отношения к гражданам – более близкого контакта власти с ними. А в данном случае с автолюбителями не только не посоветовались, сетовал читатель, но даже и не предупредили их заранее. Член коллегии Минфина СССР Ю. Земсков ответил на страницах журнала: «Острота проблемы мобилизации средств… диктовала необходимость принятия этого акта в особом порядке, без вынесения на всенародное обсуждение»[359]. В общем-то, этот ответ нетрудно было трактовать: у государства плохо с деньгами, и для улучшения финансового положения самый подходящий источник – все те же автолюбители. Словосочетание «особый порядок», безобидное в данном контексте, вызывало неприятные ассоциации у людей, хорошо помнящих отечественную историю.

Но врывающийся в советскую жизнь позднего Союза рынок диктовал новые условия и новые цены куда быстрее и жестче государства. В 1990 году журнал «За рулем» впервые опубликовал примерные цены на автомобили с пробегом в Москве. Прежде о том, что советские люди продают и покупают подержанные автомобили дороже новых, было не принято писать открыто. Теперь на московском рынке за «Жигули» ВАЗ-2106 с небольшим пробегом просили 16 тысяч рублей, за «Москвич-2141» – 20 тысяч, за ВАЗ-2108 – 17 тысяч, то есть в среднем в 1,6–2,2 раза больше государственных цен[360]. Прошло всего полгода, и рыночные цены в стремительно теряющих стоимость рублях, которые стали именовать «деревянными», увеличились еще в несколько раз. Теперь 35–40 тысяч рублей просили даже за восьми-девятилетние «жигули», за новые – 50–70 тысяч. Новые переднеприводные «Лады-Самары» (семейство ВАЗ-2108/2109) стоили до 100 тысяч рублей, почти десятилетний «Мерседес-Бенц 280» оценивали в 125 тысяч. Рекордсменом московского рынка в тот день, когда журналисты его обследовали, стал американский «Шевроле Каприз» 1986 года выпуска за 225 тысяч рублей[361]. А ведь формально на отечественные машины еще сохранялись советские государственные цены: ВАЗ-2106 стоил 9000 рублей, а переднеприводный ВАЗ-2108 – 8300 рублей. Рядовых граждан поражали не только рыночные цены сами по себе, но и то, что находились люди, готовые столько платить. Публикуя традиционный перечень всех советских автомобилей, продаваемых гражданам, в 1991 году «За рулем» впервые с начала перестройки не указал их официальных цен[362]. Делать это было фактически бессмысленно. По государственной цене машины покупали в основном льготники, из которых тоже выстраивались длинные и нервные очереди, или граждане, имеющие прочные неформальные связи – блат с государственными торговыми структурами.

Не меньше рыночных цен многих граждан СССР раздражали аукционы, на которых стали продавать автомобили в конце 1980-х. В 1990-м на московском аукционе подержанную «Волгу» ГАЗ-3102 при начальной цене 20,5 тысячи рублей купили за 53 тысячи, а такую же новую «Волгу» – за 80 тысяч[363]. Эта версия «Волги» в то время была еще очень престижной. Совсем недавно ГАЗ-3102 в личную собственность вообще не продавали. Машину, появившуюся в начале 1980-х, предназначали только чиновникам уровня «немного выше среднего», условно – секретарям райкомов и горкомов. Ходили слухи, что такие «волги» разрешали купить лишь отдельным, приближенным к власти гражданам, например космонавтам. Но официально ГАЗ-3102 купить было нельзя. Теперь же на аукционе любой мог приобрести самую престижную «волгу». Если, конечно, имел деньги, которые для рядовых граждан были баснословными.

Цена ВАЗ-2109 на аукционе доходила до 50 тысяч. Формально машины на аукционах покупали, как правило, не частные лица, а кооперативы. Писали также, что часть вырученных денег идет на благотворительность и благоустройство. Но очень многих советских граждан эти мероприятия и эти цены шокировали и раздражали. Кооператоры в их глазах были хапугами, аукционы – государственной спекуляцией, абсолютно противоречившей представлениям советских людей о социальной справедливости. Об этом говорили дома, на работе, на улицах. Спорили с теми, кто исходил из соображений: откуда у человека деньги – его дело, и это никого не касается. Это было продолжением процесса деления на тех, кто «умеет жить» и «не умеет», наметившегося еще в конце 1970-х годов. Наиболее возмущенные и активные граждане изливали свое возмущение в прессе. Сжиться с новыми реалиями, в том числе и автомобильными, получалось далеко не у всех.

Имущественное расслоение советских людей, все ярче и откровеннее проявлявшееся с 1970-х, к концу советской эпохи приобрело новые, более четкие формы. Разница между материальным положением и образом жизни «новых русских» и обычных граждан, или пока еще «новых» и «старых» советских, увеличивалась все сильнее и стремительнее. Теперь в одном дворе рядом с сильно поезженным «запорожцем» могли стоять не только свежие «жигули» или почти недоступная недавно «волга», но даже «вольво» или «мерседес», приехавшие из какой-то другой жизни. Во дворах и на улицах появлялось все больше не просто старых, а ржавых, откровенно запущенных и уже не ездящих машин. Их владельцы больше не могли поддерживать свои машины в рабочем и относительно приличном состоянии.

Примерно такими стали «жигули» героя кинотрилогии режиссера Игоря Масленникова «Зимняя вишня». В первом фильме 1985 года советский служащий ездит на обычной, но вполне приличной машине, такой же, как тысячи других. На этих «жигулях» герой догоняет «мерседес» своего практичного и осторожного и в жизни, и на дороге соперника, увозящего любимую женщину. Во второй картине 1990 года машина постаревшего героя еще не утратила окончательно прыти, но имеет довольно потрепанный и совсем не модный вид.

Так – кто-то на старых, а кто-то на новых автомобилях «из другого мира» – советские автолюбители вместе со всеми остальными гражданами въезжали в новую жизнь, в новую страну, в иную – уже не советскую повседневность.

Первый отечественный крупносерийный легковой автомобиль и первый, который стали продавать частным лицам. Производство ГАЗ-А начали в 1932 году на Нижегородском, с 1932 года – Горьковском автозаводе. Мощное, большое предприятие построили по договору с американской компанией Ford Motor Company при участии заокеанских специалистов. СССР купил лицензию на производство легковых автомобилей ГАЗ-А и однотипных по конструкции грузовиков ГАЗ-АА.

ГАЗ-А представлял собой копию «Форда-А» 1927 года. Пока в Нижнем Новгороде строили завод, легковые «форды» из американских машинокомплектов собирали в Москве и Харькове.

ГАЗ-А серийно выпускали только с простейшим открытым кузовом с брезентовым верхом и брезентовыми же боковинами с целлулоидными окнами. Автомобили ГАЗ-6 с закрытым кузовом, более пригодным для климата большей части СССР, не пустили в серию из-за сложности и высокой стоимости конструкции. ГАЗ-А имел типичную для своего времени рамную конструкцию. Автомобиль оснащали четырехцилиндровым двигателем рабочим объемом 3,3 л, мощностью 40 л. с., трехступенчатой коробкой передач и механическими тормозами. Максимальная скорость составляла 90 км/ч. В первой половине 1930-х конструкция советского автомобиля устаревала на фоне зарубежных аналогов.

Ил. 26. ГАЗ-А (1932–1936 годы)

Ил. 27. ГАЗ-М1 (1936–1941 годы)

ГАЗ-А поступали в государственные и партийные учреждения, в армию, а также в небольших количествах в службы такси. В Москве часть такси оснащали оригинальными закрытыми кузовами производства завода «Аремкуз».

Мизерное количество автомобилей попадали в руки частных владельцев в качестве подарков от государства и купленных по специальным разрешениям. На базе ГАЗ-А выпускали пикапы ГАЗ-4, не попадавшие в частные руки. Производство ГАЗ-А свернули в 1936 году. Всего изготовили более 41 тысячи автомобилей.

Списанные из государственных учреждений, до предела изношенные автомобили уже после Великой Отечественной войны иногда продавали частным лицам. В провинции сильно переделанные ГАЗ-А эксплуатировали вплоть до 1970-х, часто с более современными агрегатами, установленными новыми владельцами, иногда с самодельными жесткими крышами.

Первая самостоятельная легковая конструкция Горьковского автозавода, сменившая в производстве ГАЗ-А. Конструкцию и дизайн закрытого кузова и конфигурацию рамы фактически позаимствовали у американского «Форда-40» 1932 года. Но подвески на продольных рессорах горьковские инженеры разработали самостоятельно. Четырехцилиндровый двигатель рабочим объемом 3,3 л и мощностью 50 л. с. представлял собой модернизированный агрегат предыдущей модели. Машину оснащали трехступенчатой коробкой передач и механическими тормозами, аналогичными тем, что стояли на ГАЗ-А. ГАЗ-М1 достигал скорости 105 км/ч. Первоначально обозначение М1 подразумевало «Молотовец первый», поскольку завод ГАЗ носил имя Вячеслава Молотова – председателя Совета народных комиссаров в середине 1930-х годов. Однако название «Молотовец» не прижилось, в народе за ГАЗ-М1 закрепилось прозвище «эмка».

Серийное производство автомобиля начали в 1936 году. ГАЗ-М1 поставляли в государственные учреждения, в армию, в такси. По специальным разрешениям правительства автомобили продавали и в личное пользование или дарили представителям советской элиты – ученым, прославленным рабочим-ударникам, деятелям культуры. Помимо стандартного автомобиля, выпускали пикап ГАЗ-М415, не продаваемый в личную собственность.

В 1940 году начали производство модернизированного ГАЗ-11-73 с новым шестицилиндровым двигателем мощностью 76 л. с. В основе этого мотора лежала конструкция американского агрегата Dodge D5, в которую в Горьком внесли ряд изменений.

В начале 1941 года начали мелкосерийную сборку полноприводной версии «эмки» ГАЗ-61 с теми же шестицилиндровым двигателем и кузовом, что у ГАЗ-11-73. Полноприводные ГАЗ-61 предназначали для армии. ГАЗ-11-73 в мизерных количествах попадали и в личную собственность. До начала ВОВ сделали лишь 181 экземпляр ГАЗ-11-73.

В Горьком построили и опытные образцы кабриолетов ГАЗ-11-40 и ГАЗ-61-40, соответственно – с задним и полным приводом. Но их серийное производство так и не начали. Выпуск ГАЗ-М1 свернули в 1942 году, изготовив более 60 тысяч автомобилей. Шестицилиндровые ГАЗ-11-73 собирали и после войны. До 1946 года сделали менее 1200 машин этой модели. Позднее списанные из государственных учреждений «эмки» продавали частным лицам, которым чаще всего они служили десятилетиями.

Ил. 28. ЗИС-101А (1940–1941 годы)

Первый советский серийный представительский автомобиль создавали для партийных и государственных чиновников уровня наркомов и секретарей обкомов. Высшие руководители СССР на ЗИС-101 не ездили. В основе рамы и главных агрегатов лежала конструкция американского «бьюика». Кузов проектировали с участием американской компании Ambi-Budd. Эта же фирма делала оснастку для производства кузовов в Москве.

ЗИС-101 оснащали рядным восьмицилиндровым двигателем рабочим объемом 5,8 л и мощностью 95 л. с., трехступенчатой коробкой передач, зависимыми рессорными подвесками и механическими тормозами. Семиместный, с двумя откидными сиденьями (страпонтенами) кузов лимузина – с подъемной перегородкой между передним диваном и задней частью салона – впервые в СССР оснастили отопителем, часами и даже радиоприемником.

С 1940 года выпускали модернизированный ЗИС-101А с измененными силовым каркасом и отделкой кузова и двигателем мощностью 116 л. с. Сделали также несколько опытных образцов кабриолета ЗИС-102. Производство автомобилей свернули в октябре 1941 года, когда начали срочную эвакуацию завода в Ульяновск и в Миасс.

Единичные экземпляры ЗИС-101 в 1930-х попадали в личную собственность представителей советской элиты. Лимузин также можно было выиграть в лотерею. Всего изготовили чуть больше 8 тысяч ЗИС-101 и лишь 674 экземпляра ЗИС-101А. После ВОВ ремонтные заводы переделывали некоторые машины в фургоны и санитарные автомобили. Очень небольшая часть списанных в 1940–1950-х годах из государственных учреждений ЗИС-101 попали в личную собственность.

Первый советский автомобиль, который предназначали в первую очередь именно частным владельцам. Прототипом для КИМ-10 послужил британский Ford Prefect. С него скопировали подвески на поперечных рессорах, механические тормоза и силовой агрегат – двигатель и коробку передач. Конструкцию рамы заимствовали у английского Ford Anglia. Четырехцилиндровый мотор рабочим объемом 1,17 л развивал 30 л. с. Для этого класса автомобилей по меркам тех лет – очень приличная мощность. Автомобиль оснастили трехступенчатой коробкой передач. Проектируя кузов, советские художники и инженеры постарались максимально отойти от британского образца. КИМ с кузовом без подножек и встроенными, а не отдельно стоящими фарами выглядел даже современнее «Форда».

Ил. 29. КИМ-10 (1941 год)

Для производства нового автомобиля переоборудовали завод имени КИМ на окраине Москвы, который прежде был филиалом ГАЗ и собирал грузовики ГАЗ-ММ. Планировали выпускать 50 тысяч автомобилей в год – 35 тысяч КИМ-10-50 с закрытым кузовом и 15 тысяч КИМ-10–51 с кузовом «кабриолет».

Как и было принято в те годы, опытные машины показывали в Кремле высшему руководству страны. На одном из таких смотров автомобиль резко раскритиковал Сталин. Он потребовал сделать автомобиль четырехдверным по образцу немецкого Opel Kadett. После этого создали модернизированный четырехдверный КИМ-10-52. Но поскольку для производства двухдверных кузовов в США уже закупили комплекты крупных кузовных деталей, завод получил разрешение изготовить 500 двухдверных автомобилей.

Серийное производство начали в марте 1941 года и свернули в июле, когда начали эвакуацию завода. Изготовленный в двух опытных образцах четырехдверный КИМ-10-52 не успели запустить в производство. Всего произвели 365 автомобилей семейства КИМ-10. Из них с открытым кузовом, вероятно, – единицы. Достоверных сведений о реальной продаже КИМ-10 в личную собственность нет, однако в частных руках машины были – возможно, не купленные, а подаренные. После Великой Отечественной войны немногочисленные сохранившиеся автомобили находились именно у рядовых автолюбителей.

Наряду с «Москвичом-400» «Победа» стала первым советским автомобилем, поступившим в свободную продажу. Разработку машины начали во время Великой Отечественной войны. Первый опытный образец был готов в 1944 году. В основе конструкции первого в СССР несущего кузова ГАЗ-М20 лежала концепция автомобиля Opel Kapitän 1938 года. Независимую переднюю подвеску тоже скопировали с этого немецкого автомобиля. Четырехцилиндровый двигатель рабочим объемом 2,1 л развивал всего 50 л. с. Для автомобиля такого класса мощность была недостаточной. Максимальная скорость составляла всего 105 км/ч. Однако от более мощного шестицилиндрового мотора отказались во имя экономичности автомобиля. ГАЗ-М20 получил трехступенчатую коробку передач и впервые для автомобилей ГАЗ независимую переднюю подвеску и гидравлические тормоза. Стилистику элементов салона заимствовали у американского «Шевроле». Тем не менее по дизайну кузова «победа» была оригинальным и даже передовым для второй половины 1940-х автомобилем.

Ил. 30. ГАЗ-М20В «Победа» (1955–1958 годы)

Практически все европейские и даже американские компании начинали послевоенное производство довоенными моделями. Серийный выпуск «победы» начали в июле 1946 года. Однако уже в октябре производство приостановили из-за ряда конструктивных и производственных недостатков. В частности, в салон попадала пыль и выхлопные газы, плохо работало сцепление, расстояние от заднего сиденья до потолка было мало. Автомобиль проектировали и запускали в производство в спешке, во имя парадных рапортов руководству страны. Лишь к концу 1948 года «победы» вновь стали сходить с конвейера.

В основном машины поступали в государственные и партийные структуры, в такси. Однако небольшая часть автомобилей попала в розничную торговлю. Приобрести «победу» можно было без специального разрешения государства. С начала 1950-х за «победой» выстроились длинные очереди.

С 1949 по 1953 год параллельно с базовой версией выпускали ГАЗ-М20Б с мягкой брезентовой крышей. Решение делать такую модификацию было обусловлено недостатком листовой стали, необходимой для производства больших кузовных деталей, в то время как от завода требовали постоянно наращивать производство. Машина с кузовом «кабриолет» стоила дешевле стандартной. Таких автомобилей собрали немногим более 14 тысяч.

В 1955 году появилась модернизированная «Победа» ГАЗ-М20В. Изменили элементы отделки кузова и салона, мощность двигателя подняли до 52 л. с. Параллельно в производство запустили версию ГАЗ-М72. Этот автомобиль, строго говоря, не назывался «победой». Машина представляла собой сочетание усиленного кузова стандартного ГАЗ-М20 и агрегатов полноприводного внедорожника ГАЗ-69. Автомобиль имел подключаемый передний привод и понижающую передачу. Однако таких, очень востребованных в условиях СССР автомобилей сделали менее пяти тысяч. Производство «Победы» свернули в мае 1958 года, выпустив за все время около 236 тысяч машин.

«Победа» имела репутацию прочного и долговечного автомобиля. В руках аккуратных владельцев машины оставались на ходу десятилетиями, правда, часто – уже с более поздними агрегатами «Волги». На вторичном рынке ухоженные экземпляры были востребованы даже в начале 1980-х.

Наряду с «Победой» первый «Москвич» уже в 1947 году поступил в свободную продажу. Этот автомобиль ориентировали на личное владение. «Москвич» первоначально представлял собой точную копию немецкого Opel Kadett К38 (1938). Выбор этого прототипа определил лично Сталин на показе перспективных советских автомобилей 19 июня 1945 года. Сталин отверг предвоенный КИМ-10-52 и указал на трофейный «опель» в качестве образца для производства на Московском заводе малолитражных автомобилей – преемнике завода имени КИМ.

Ил. 31. «Москвич-400» (1947–1955 годы)

Поскольку на пострадавшем от бомбардировки заводе Opel в Рюссельсхайме чертежей «кадета» не оказалось, проектную документацию создавали заново по закупленным в Германии образцам. Этим занимались несколько конструкторских бюро в Германии, работавших под руководством СВАГ (Советская военная администрация в Германии), и специально сформированное конструкторское бюро МЗМА в Москве.

Пробные образцы «Москвича-400» изготовили в декабре 1946 года, серийное производство развернули в начале 1947-го. Официально автомобиль назывался «Москвич-400-420» (первое число – модель двигателя, второе – кузова), но в быту машины так не называли.

Автомобиль имел вполне современную для второй половины 1940-х конструкцию: несущий кузов, независимую переднюю подвеску, гидравлические тормоза. Четырехцилиндровый двигатель рабочим объемом 1,1 л развивал 23 л. с. Коробка передач – трехступенчатая. В августе 1947 года к 800-летию Москвы изготовили партию из 100 автомобилей со специальными памятными знаками на кузове и в салоне.

Ил. 32. ГАЗ-12 ЗИМ (1950–1959 годы)

В феврале 1949 года начали производство версии с мягкой крышей «Москвич-400-420А» – по тем же причинам, по которым выпускали аналогичную «Победу». Завод постоянно наращивал производство, а стального проката не хватало.

Не меняя внешность, конструкцию «москвича» постоянно совершенствовали. Кардинально модернизировали коробку передач, усовершенствовали двигатель, элементы салона, рулевое управление. Заметно переработанный мотор развивал уже 26 л. с. Машина со всеми изменениями, законченными к 1954 году, но внешне не отличающаяся от предыдущей, получила обозначение «Москвич-401». В 1954–1956 годах изготовили 230 «Москвичей-401Б» с ручным управлением для инвалидов. Это были первые подобные машины в СССР.

На базе «Москвича» делали также грузовые фургоны «Москвич-400-422», но в личную собственность их не продавали. «Москвич-401» выпускали до 1956 года, когда его сменил «Москвич-402». Всего изготовили более 209 тысяч седанов моделей 400 и 401 и около 18 тысяч кабриолетов «Москвич-400-420А».

«Москвич-400» и «Москвич-401» многие владельцы со временем переделывали: устанавливали более современные силовые агрегаты, подвески. В салоне меняли приборы и сиденья. На вторичном рынке они были одними из самых дешевых, поэтому для многих молодых автолюбителей стали первыми в жизни собственными машинами. Некоторые «Москвичи» первого поколения служили повседневным транспортом для небогатых семей даже в 1980-х годах.

Семиместный седан спроектировали для партийных и государственных чиновников «высшего среднего звена» как промежуточный автомобиль между массовой «Победой» и роскошным правительственным ЗИС-110.

ГАЗ-12 ЗИМ (до 1957 года предприятие называлось Заводом имени Молотова) конструктивно был необычен. Столь большие автомобили делали тогда рамной конструкции, ЗИМ же имел несущий кузов. Дизайн машины создали под влиянием американской стилистики, но не копируя ни один конкретный образец. Приборы сделали по образу и подобию Chevrolet 1942 года. Салон ГАЗ-12, по меркам тех лет, был очень комфортным: просторные мягкие диваны и два откидных сиденья (страпонтены), часы и штатный радиоприемник.

Рядный шестицилиндровый двигатель – версия довоенного мотора ГАЗ-11, созданного на основе американского мотора Dodge, рабочим объемом 3,5 л развивал 90 л. с. Между мотором и коробкой передач стояла гидромуфта, позволявшая трогаться с любой передачи и переключать скорости, не задумываясь о плавной работе, педалью сцепления. ЗИМ развивал скорость 120 км/ч. Переднюю подвеску ГАЗ-12 заимствовали у «Победы» ГАЗ-М20. Гидравлические тормоза впервые в СССР оснастили двумя рабочими цилиндрами на каждое переднее колесо. ЗИМ выпускали до 1959 года. Всего изготовили менее 22 тысяч машин.

ЗИМ стал последним в истории СССР представительским автомобилем, который свободно продавали в личную собственность. Машина была очень дорогой, ее покупали лишь высокооплачиваемые представители советской элиты: видные ученые и деятели культуры. В начале 1960-х на волне кампании по сокращению количества персональных автомобилей чиновников, инициированной Хрущевым, автомобили ЗИМ отправляли на работу в качестве такси, а часть машин граждане выкупали в личную собственность по остаточной цене. В 1970-х и даже в начале 1980-х ЗИМ, несмотря на тяжелое управление, плохую стойкость кузова к коррозии и проблемы с запасными частями и обслуживанием, оставался престижной моделью. Позднее эти автомобили стали одними из самых востребованных у любителей – коллекционеров советских олдтаймеров (раритетных автомобилей).

Обширное семейство автомобилей МЗМА, предназначенных в первую очередь для личного пользования, выпускали около десяти лет. Почти не меняя кузов, машины постоянно модернизировали. Переход с одной модели на другую на МЗМА традиционно проходил плавно.

Выпуск «Москвича-402» – первого автомобиля этого семейства и первого эпохи хрущевской оттепели – начали в феврале 1956 года. Автомобиль получил совершенно новый, современный и даже передовой для второй половины 1950-х кузов, новую переднюю подвеску – независимую пружинную. Двигатель представлял собой глубоко модернизированный нижнеклапанный мотор «Москвича-401». Рабочий объем увеличили до 1,2 л, мощность возросла до 35 л. с. Коробка передач по-прежнему была трехступенчатой.

Ил. 33. «Москвич-407» (1958–1963 годы)

В июне 1957 года в производство запустили «Москвич-423» – первый серийный советский универсал. Вместительные автомобили, в которых можно было перевозить объемные грузы, интересовали многих покупателей. Но такие «Москвичи» делали в небольших количествах, часть поставляли в государственные структуры, поэтому личных «Москвичей-423» было очень немного.

На основе «Москвича-402» производили также версию с ручным управлением для инвалидов – «Москвич-402Б». Однако такие машины для большинства потребителей были слишком дорогими, их выпускали в небольших количествах. До лета 1958 года изготовили более 87 тысяч седанов «Москвич-402» и менее четырех с половиной тысяч универсалов «Москвич-423».

Завод постепенно перешел на выпуск модели «Москвич-407», который получил более современный верхнеклапанный двигатель рабочим объемом 1,4 л мощностью 45 л. с. Во второй половине 1959 года на часть автомобилей стали устанавливать новые четырехступенчатые коробки передач. Полностью завод перешел на такие агрегаты в декабре 1959-го. «Москвич-407» получил также модернизированную переднюю подвеску и измененный декор кузова, в частности иную решетку радиатора, бамперы, задние фонари. На борта стали устанавливать хромированные молдинги. Это было связано в основном с тем, что часть «Москвичей-407» по моде тех лет окрашивали в два цвета, и молдинг закрывал переход между колерами. Такую окраску делали в первую очередь для экспортных машин. Однако часть двухцветных «Москвичей» продавали и на родине, и они были особенно востребованы. Несмотря на острый дефицит внутри страны, в конце 1950-х – начале 1960-х годов на экспорт отправляли свыше 50 % «Москвичей».

На базе «Москвича-407» по-прежнему выпускали автомобили для инвалидов – «Москвич-407Б» и универсалы «Москвич-423Н». Всего до 1964 года изготовили почти 296 тысяч седанов и около 26 тысяч универсалов.

С конца 1962 года МЗМА начал плавный переход на выпуск «Москвича-403». Внешне машина почти не изменилась. Двигатель мощностью 45 л. с. и коробка передач тоже остались прежними. Однако автомобиль получил модернизированное рулевое управление, тормоза и некоторые иные элементы модели уже следующего поколения – «Москвич-408». С 1963 года выпускали также экспортный вариант «Москвич-403ИЭ» с более богатой и модной отделкой кузова. Но часть таких машин продавали и в Союзе. Они были дороже и престижнее стандартных. Выпуск «Москвичей-403Б» с ручным управлением все еще был невелик из-за высокой цены. Производство универсалов «Москвич-424» постепенно снижали, поскольку завод готовился к выпуску новой модели. До 1965 года изготовили 133,5 тысячи «Москвичей-403» всех модификаций и лишь немногим более 5 тысяч универсалов «Москвич-424».

В обширном семействе «Москвичей» второго поколения была и очень интересная, необычная модификация – полноприводный «Москвич-410». Машины с комфортабельным несущим кузовом «Москвича-402», но подключаемым передним приводом и понижающей передачей создали с прицелом на работу в сельской местности в качестве служебного, но и личного транспорта. Автомобили оснащали мотором 1,2 л мощностью 35 л. с., а с 1958 года версию «Москвич-410Н» – двигателем 1,4 л, развивающим 45 л. с. С того же года производили и полноприводные универсалы «Москвич-411». Подобные автомобили были необходимы людям во многих регионах СССР, где практически не было нормальных дорог. Машина развивала всего 85–90 км/ч, зато отличалась высокой проходимостью. Однако приоритетом для завода в те годы был экспорт, а зарубежные рынки не интересовались полноприводными «москвичами». Производственные мощности освободили для наращивания выпуска обычных машин. До 1960 года, выпустив чуть менее 11 тысяч полноприводных «москвичей», их производство свернули.

Благодаря традиционной для московского завода постепенной модернизации своих машин владельцы много лет после снятия с производства поддерживали в рабочем состоянии «москвичи» второго поколения, устанавливая на более ранние версии узлы, агрегаты и детали от последующих. Для тех, кто был готов улучшать свои машины самостоятельно, печатали специальные статьи и книги.

Выпуск принципиально нового автомобиля ГАЗ-М21 «Волга» начали в 1956 году (букву М в обозначении использовали до середины 1960-х). Полностью машина вытеснила с конвейера «Победу» ГАЗ-М20 в 1958-м. «Волга» получила абсолютно новый кузов модного дизайна в американском стиле, новую переднюю подвеску. На ранние машины ставили модернизированный нижнеклапанный двигатель «победы» рабочим объемом 2,4 л, мощностью 65 л. с. С 1957 года ГАЗ-М21 выпускали с новым верхнеклапанным двигателем объемом 2,45 л, развивающим 70 л. с.

ГАЗ-М21 стал первым советским серийным автомобилем с автоматической коробкой передач, сделанной на основе конструкции фирмы Ford. Автомат планировали ввести в базовую комплектацию. Но агрегат был слишком сложным в производстве и обслуживании, в стране не было необходимого для автоматической коробки масла и квалифицированных специалистов. Поэтому до 1959 года изготовили лишь несколько сотен автомобилей с автоматическими коробками. Позднее все серийные «волги» ГАЗ-21 оснащали трехступенчатыми механическими коробками передач.

В 1958 году начали производство модернизированной версии «Волги». Изменили детали и декор кузова. Самое заметное изменение: завод отказался от решетки радиатора с пятиконечной звездой посредине. Такие решетки ставили на машины условной первой серии. Но «волги» продавали на экспорт, а такой дизайн не устраивал некоторых западных дилеров.

Третье поколение ГАЗ-21 появилось в 1962 году. Вновь изменили декор, двигатель стал развивать 75 л. с. Для экспортных машин в небольших количествах делали моторы мощностью 80 л. с. и 85 л. с. В 1962-м начали также производство универсалов ГАЗ-22.

Ил. 34. ГАЗ-М21 «Волга» первого поколения (1956–1958 годы)

«Волга» ГАЗ-21, самая престижная советская машина 1960-х, всегда была очень дефицитной. Тем более что большинство автомобилей поставляли в советские и партийные структуры и в такси, а в розничную торговлю – в относительно небольших количествах. Универсалы ГАЗ-22 свободно вообще не продавали. Очень небольшое количество таких машин попадало в личную собственность представителей советской элиты.

«Волги» делали и в нескольких экспортных модификациях, которые в основном отличались декором – хромированными деталями наружной отделки и улучшенными материалами внутренней. Такие машины были особенно престижными. Постепенный переход на новую модель ГАЗ-24 начали в 1968 году. Окончательно «Волгу» ГАЗ-21, изготовив около 639 тысяч автомобилей, сняли с производства в 1970 году. «Волги» первого поколения еще очень долго оставались престижными и востребованными на вторичном рынке: за ГАЗ-21 в хорошем состоянии много лет просили заметно выше государственной цены конца 1960-х.

«Запорожец», выпуск которого в 1960-м начали на заводе «Коммунар» в Запорожье, стал третьей машиной после «Москвича» и «Волги», поступившей в розничную торговлю. ЗАЗ-965 представлял собой вполне современный автомобиль на фоне зарубежных аналогов-ровесников подобного класса. Изучив при создании машины множество импортных вариантов, «запорожец» спроектировали с использованием некоторых конструктивных решений зарубежных «одноклассников». Конструкцию кузова заимствовали у итальянского Fiat 600. Именно его кузов был лучше других приспособлен для массового производства. И хотя советские дизайнеры старательно уходили от внешнего сходства с итальянской машиной, ее черты все же просматривались в стилистике ЗАЗ-965. Переднюю подвеску на поперечных торсионах заимствовали у немецкого «Фольксвагена-жука».

Серийное производство ЗАЗ-965 начали 1 октября 1960 года. Машина вызвала в СССР огромный интерес, поскольку стала самой дешевой и ее могли приобрести даже семьи с не самым высоким достатком.

Первый вариант ЗАЗ-965 оснащали двигателем воздушного охлаждения рабочим объемом 0,75 л, развивающим 23 л. с. Такая мощность в конце 1950-х – начале 1960-х для европейских и японских автомобилей подобного класса была нормой. «Запорожец» получил четырехступенчатую коробку передач, независимую не только переднюю, но и заднюю подвеску. С 1963 года производили ЗАЗ-965А с двигателем рабочим объемом 0,9 л и мощностью 27 л. с. и иными улучшениями.

Отношение к первому «запорожцу», гораздо позже получившему прозвище «горбатый», было двояким. Некоторые люди иронизировали над маленьким, внешне непривычным, шумным из-за двигателя воздушного охлаждения автомобилем. Но для многих советских граждан аскетичный по отделке, с посредственной динамикой (максимальная скорость первой версии составляла всего 80 км/ч), но недорогой автомобиль оказался единственным шансом стать владельцем машины. К тому же ЗАЗ-965 был не только дешевым, но и отличался простым по конструкции двигателем, что облегчало его самостоятельный ремонт в гаражных и даже в домашних условиях. Эффективный автономный отопитель салона был крайне ненадежен и даже пожароопасен. Но многие не считали это существенным недостатком, поскольку не эксплуатировали автомобиль зимой.

Ил. 35. ЗАЗ-965 «Запорожец»

Очень важный вклад «Запорожца» в историю советской автомобильной повседневности – модификации для инвалидов, выпуск которых начали в 1961 году. Люди с ограниченными возможностями здоровья впервые получили полноценный автомобиль, гораздо более совершенный и удобный, нежели прежние серпуховские мотоколяски. Делали версии для людей с неработоспособными ногами и даже для водителей с одной ногой и одной рукой. До 40 % машин в год выпускали именно в таких комплектациях, причем некоторые инвалиды получали «запорожцы» бесплатно.

Производство ЗАЗ-965 вели до 1969 года, с 1966-го – параллельно с новой моделью ЗАЗ-966. Изготовили около 310 тысяч автомобилей. «Запорожцы» первого поколения еще долго были востребованы на вторичном рынке, поскольку оставались одними из самых дешевых машин в СССР. Подержанный «запорожец» для многих молодых автолюбителей 1970-х и даже 1980-х стал первым, а потому памятным и любимым автомобилем.

Появление «Москвича» третьего поколения стало очень важным событием не только потому, что в СССР было мало марок и моделей легковых машин, обновляли автомобили не очень часто и каждый встречали с огромным интересом. «Москвич-408» получил совершенно новый оригинальный, современный и даже модный кузов. Это во многом и определило во второй половине 1960-х и в начале 1970-х годов хорошие экспортные позиции «москвичей» за рубежом – в том числе в капиталистических странах, насыщенных самыми разными автомобилями. В те годы свыше 50 % «москвичей» ежегодно отправляли на экспорт.

Производство «Москвича-408» начали в 1964 году. По конструкции машина многое переняла от «Москвича-403», но двигатель рабочим объемом 1,4 л форсировали до 50 л. с. Максимальная скорость выросла до 120 км/ч. На базе седана в 1967 году начали производство нового универсала «Москвич-426». В том же году осенью в производство пошла модель «Москвич-412». Она представляла собой кузов «Москвича-408» в сочетании с совершенно новым современным и мощным двигателем рабочим объемом 1,5 л, мощностью 75 л. с. Этот мотор сделали, внимательно изучив конструкцию BMW 1961 года. Однако советский агрегат не был копией немецкого, отличался от него формой камеры сгорания, материалом блока цилиндров и многими другими инженерными решениями. «Москвич-412» был по меркам конца 1960-х очень динамичным автомобилем с максимальной скоростью 140 км/ч. Эту модель впервые в истории завода оснастили гидровакуумным усилителем тормозов.

Ил. 36. «Москвич-408» (версия 1964–1970 годов)

Новым мотором планировали оснащать все «москвичи». Но после пуска автомобильного завода в Ижевске Уфимский моторный завод, выпускающий двигатели «Москвич-412», не мог полностью обеспечить оба предприятия. Все ижевские «москвичи» стали комплектовать новыми двигателями, а в Москве «Москвич-408» с прежним мотором продолжали выпускать параллельно с «Москвичом-412». В 1970 году кузов «москвичей» модернизировали. В частности, машины получили прямоугольные фары, иные задние фонари, другие новые элементы кузова и салона. После этого все автомобили получили буквы ИЭ к цифровым индексам. Однако в быту обозначения 408ИЭ и 412ИЭ не применяли.

Седаны моделей 408 и 412, а также универсалы «Москвич-426» и «Москвич-427» с моторами мощностью 50 л. с. и 75 л. с. соответственно делали параллельно вплоть до 1976 года. Всего в Москве изготовили более 1 миллиона седанов и лишь около 83 тысяч универсалов. В основном они поступали на государственные предприятия. Многие хотели купить вместительный грузопассажирский автомобиль, но осуществить это желание было большой удачей.

С 1966 года производство «москвичей», по документации МЗМА (с 1968 года – АЗЛК, Автомобильный завод имени Ленинского комсомола), начали в Ижевске. Там сделали чуть больше четырех тысяч «Москвичей-408», а затем все машины оснащали только 75-сильными моторами. Однако по внешней и внутренней отделке ижевские автомобили были проще московских, позднее получали усовершенствования, которые сначала вводили на «москвичах» производства АЗЛК. Зато со временем многие автолюбители стали считать, что качество сборки ижевских автомобилей выше, чем московских. Объясняли это тем, что завод в Ижевске подчинялся министерству не автомобильной, а оборонной промышленности. По сути, это были легенды. Принципиальных отличий в качестве сборки «москвичей» двух заводов не было.

В 1973 году в Ижевске начали выпуск модели Иж-2125 «Комби» – версии «Москвича-412» с первым в СССР серийным кузовом «хэтчбек». Машина вызвала большой интерес у покупателей. Но делали такие автомобили в относительно небольших количествах. В Ижевске «Москвичи-412», правда, заметно модернизированные, производили вплоть до 2001 года. Всего изготовили более 2,3 миллиона седанов и более 400 тысяч хэтчбеков «Иж-2125».

Вполне современный во второй половине 1960-х – начале 1970-х и желанный в те годы «Москвич-412» в 1980-х превратился в автомобиль с репутацией стариковского, который покупали, только если совсем не было шансов приобрести машины марки ВАЗ или «Москвич-2141». На вторичном рынке такие «москвичи» были заметно дешевле сравнимых по возрасту и пробегу «жигулей» и только поэтому пользовались спросом у менее обеспеченных граждан.

Ил. 37. ЗАЗ-966 «Запорожец» (1966–1973 годы)

Выпуск «запорожцев» второго поколения начали в 1967 году. Автомобиль сохранил инженерные решения, заложенные в ЗАЗ-965: заднее расположение двигателя воздушного охлаждения, независимые подвески всех колес. Однако кузов ЗАЗ-966 сделали совсем новым – с более модным и «взрослым» дизайном. В кругах автолюбителей машина получила прозвища «ушастый» – за характерные воздухозаборники на задних крыльях; и «мыльница» – за ребро жесткости на кузове с молдингом, зрительно разделяющим машину на две части: «мыльницу» и ее крышку.

На ранних автомобилях версии ЗАЗ-966В стоял прежний двигатель рабочим объемом 0,9 л, но увеличенной до 30 л. с. мощности. С 1968 года параллельно выпускали ЗАЗ-966 с новым двигателем объемом 1,2 л, развивающим 43 л. с. Оба мотора на «запорожцы» моделей 966 и 968 ставили до самого окончания производства. Менее мощный 30-сильный двигатель, как правило, – на автомобили для инвалидов, которые делали в очень больших количествах и в нескольких версиях.

Ил. 38. ЛуАЗ-969М (1979–1991 годы)

С 1971 года производили модернизированный ЗАЗ-968, с 1974-го – ЗАЗ-968А, а с 1979 года – ЗАЗ-969М. Принципиально первоначальная конструкция не менялась, однако постепенно модернизировали оборудование двигателя, мощность которого подняли до 45 л. с. Совершенствовали также тормоза и рулевое управление, меняли отделку кузова и элементы салона. Всего до 1991 года изготовили около 3 миллионов «запорожцев» моделей 966 и 968.

Спрос на «запорожцы», которые были самыми непрестижными, но и самыми дешевыми машинами в СССР, долгие годы оставался стабильным. В небогатых семьях при хорошем уходе машины работали десятилетиями, переходили от отцов к детям. А для инвалидов «запорожец» долгие годы оставался не просто важной, а очень желанной машиной.

Интерес к автомобилям ЗАЗ упал после заметного повышения цены в 1979-м. Но когда ее снизили, «запорожцы» вновь стали охотно покупать, хотя в 1980-х конструктивно, да и по дизайну автомобиль окончательно устарел. На вторичном рынке «запорожцы» – одни из самых дешевых, наряду с совсем старыми «москвичами», – покупали наименее обеспеченные люди и молодежь. Для молодых «запорожцы» чаще всего были первыми собственными машинами.

Производство одного из самых необычных и спорных советских легковых автомобилей начали в 1967 году. Из-за откровенного бездорожья Союз испытывал огромную потребность в полноприводном автомобиле повышенной проходимости, доступном по демократичной цене. Лишь в конце 1950-х в личное пользование продали очень небольшое количество полноприводных «москвичей» и ГАЗ-М72, сделанного на базе «Победы». После снятия этих моделей с производства и до появления ЛуАЗ подобных машин в стране в личную собственность не продавали. Внедорожники Ульяновского автозавода частным лицам были практически недоступны.

Компактный внедорожник ЛуАЗ-969 (некоторое время фигурировало название «Волынь») оснастили двигателем «Запорожца» ЗАЗ-966. Но мотор воздушного охлаждения рабочим объемом 0,9 л и мощностью 30 л. с. стоял спереди, а не сзади. Основным был передний привод, задний водитель подключал по необходимости. В пятиступенчатой коробке скоростей первая передача была внедорожной, позволяющей ехать с минимальной устойчивой скоростью. Из-за слабого двигателя максимальная скорость компактного внедорожника составляла всего 75 км/ч. Машина получила простейший угловатый кузов с предельно аскетичным интерьером и брезентовой крышей.

Из-за плохой оснащенности Луцкого машиностроительного завода, где наладили производство внедорожников, до 1971 года выпускали ЗАЗ-969В (В – временный) с приводом только на переднюю ось, что лишало автомобиль его главных достоинств. Таких – курьезных с точки зрения инженерии – машин собрали чуть более семи тысяч. Выпуск полноценных внедорожников начали в 1971-м.

Первые годы автомобили делали в очень небольших количествах и из-за невозможности обеспечения всех регионов запасными частями продавали только в европейской части РСФСР, в Белоруссии, на Украине и в Молдавии.

В 1975 году автомобиль модернизировали. Машину, получившую обозначение ЛуАЗ-969А, оснастили двигателем объемом 1,2 л мощностью 39 л. с. Максимальная скорость возросла до 85 км/ч. Такой же двигатель стоял и на последнем луцком автомобиле советского периода – ЛуАЗ-969М, выпуск которого начали в 1978 году. Эту модель отличал модернизированный двигатель и немного облагороженный интерьер. Конструкция простейшего кузова и основные агрегаты остались прежними.

ЛуАЗ сочетал прекрасную проходимость на бездорожье с очень некомфортным, продуваемым кузовом, слабым и шумным двигателем, посредственной динамикой и, главное, низкой надежностью, особенно узлов трансмиссии. Интерес к луцким внедорожникам у сельских жителей не исчез и после появления «Нивы» ВАЗ-2121. Тольяттинская машина по всем параметрам была несравненно совершеннее, но и дороже примерно на 40 %. ЛуАЗы имели репутацию автомобилей для терпеливых, изобретательных и умелых владельцев, способных самостоятельно ремонтировать и улучшать автомобиль. В частности, многие владельцы вместо брезентового тента ставили на свои автомобили самодельные жесткие крыши, утепляли кузов как и чем могли. В среде подобных автолюбителей встречались даже поклонники луцких машин, прощающие им все недостатки за феноменальную проходимость на бездорожье.

Ил. 39. ГАЗ-24 «Волга» (1968–1985 годы)

ЛуАЗ и в позднем СССР оставался довольно редким автомобилем: в год делали максимум 16,5 тысячи машин, а всего с 1967 по 1991 год изготовили немногим более 200 тысяч автомобилей.

Самый дефицитный, желанный и престижный советский автомобиль 1970–1980-х годов. Выпуск ГАЗ-24 малыми партиями начали в 1968 году, полный переход на производство новой модели произошел летом 1970-го. Автомобиль вызвал огромный интерес. Машину называли «новая „волга“» еще и через несколько лет после начала производства.

ГАЗ-24 получил новый, самобытный по дизайну и куда более современный, нежели у ГАЗ-21, кузов, а также просторный и, по советским меркам, богато отделанный салон. Конструкция подвесок осталась прежней. Двигатель рабочим объемом 2,45 л модернизировали, доведя мощность до 95 л. с. Максимальная скорость выросла до 145 км/ч. «Волгу» ГАЗ-24 оборудовали новой четырехступенчатой коробкой передач и усилителем тормозов. Правда, тормоза остались барабанными.

Большинство автомобилей поставляли в государственные учреждения и в такси. В личную собственность «Волги» продавали в относительно небольших количествах. Свободной продажи ГАЗ-24 фактически не было. По сути, «волгу» могли купить лишь представители советской элиты, которым автомобили выделяли через предприятия, где они работали, а деятели культуры – через творческие союзы.

В 1972 году в производство запустили семиместный универсал ГАЗ-24-02. Таких автомобилей в личную собственность продавали мизерное количество. Задние сиденья в универсале были менее удобны, чем в седане. Но многие граждане мечтали именно о такой машине. И не только потому, что она была очень вместительной. Важнее было то, что грузопассажирская «волга» была еще более редкой и дорогой, чем стандартный ГАЗ-24, и именно поэтому подчеркивала статус владельца.

Просторный, комфортный на ходу ГАЗ-24 требовал частого и трудоемкого технического обслуживания, отличался высоким расходом топлива. К началу 1980-х владельцы «волг» все чаще отмечали далеко не самое высокое качество изготовления престижных советских машин. Однако о «волге», фактически ставшей советским фетишем, все равно мечтали миллионы граждан. Машина стала символом престижности, подразумевающей высокие доходы и наличие связей для доступа к дефициту. «Волга» как раз и стала одним из тех товаров, которые практически невозможно купить, а можно только достать. Подержанные ГАЗ-24 на черном рынке стоили заметно дороже новых. Машины с небольшим пробегом – в два – три раза.

В середине 1980-х «волгу» модернизировали. ГАЗ-24-10 отличали новые детали кузова и салона. Мощность двигателя довели до 100 л. с. Установили и более современный усилитель тормозов. Однако тормоза остались барабанными, что для второй половины 1980-х было откровенным анахронизмом. Как, в общем, и дизайн автомобиля, созданный во второй половине 1960-х. Однако в СССР машина оставалась престижной. Правда, к концу 1980-х к «волге» с трепетом относились в основном представители старшего поколения. Молодежь больше интересовали новые переднеприводные, более динамичные, современные по конструкции и свежие по стилистике модели. До 1993 года выпустили около 1,5 миллиона ГАЗ-24 всех модификаций. Благодаря конструктивной прочности и вместимости подержанные «волги» еще много лет оставались востребованными на вторичном рынке. Но престижными, как прежде, уже не были.

Эпохальный для страны автомобиль. По дизайну и основным элементам конструкции первые «жигули» не были выдающимся автомобилем в сравнении с зарубежными аналогами и даже «Москвичом-412». Но скромных советских автолюбителей машина стремительно покорила комфортом, эффективным отопителем салона, хорошей разгонной и тормозной динамикой, уверенным пуском двигателя зимой, а главное – отменным качеством изготовления и надежностью.

За основу конструкции ВАЗ-2101 взяли итальянский Fiat 124, признанный лучшим европейским автомобилем 1967 года. Однако для производства в СССР «фиат» изрядно переработали. Принципиально изменили итальянский двигатель с нижним распредвалом, сделав мотор верхневальным и немного более мощным. Для СССР после тщательных испытаний усилили переднюю и модернизировали заднюю подвеску, переработали сцепление и тормоза. Двигатель рабочим объемом 1,2 л развивал 62 л. с. Коробка передач для подобных автомобилей тех лет была стандартная – механическая четырехступенчатая. «Жигули» оснастили передними дисковыми тормозами. Такую конструкцию на массовом советском автомобиле применили впервые.

Ил. 40. ВАЗ-2101 «Жигули» (1970–1983 годы)

В обществе интерес к модели был огромным еще на стадии строительства завода и доводки конструкции. О машине много писала пресса. Серийное производство ВАЗ-2101 начали весной 1970 года. Поначалу многие опытные автолюбители отнеслись к «жигулям», которые в быту сперва называли «фиат», с осторожностью и даже подозрением. Некоторые считали итальянскую конструкцию слабой и неприспособленной к суровым условиям эксплуатации в СССР. Однако машину быстро «распробовали», и, несмотря на не виданные прежде в Союзе масштабы производства, «жигули» тоже стали дефицитом.

Появление «жигулей» ухудшило репутацию автомобилей «Москвич». Даже многие опытные автолюбители теперь хотели купить именно ВАЗ, хотя конструкция «москвича» была уже давно изучена. «Жигули» сильно увеличили число советских автомобилистов, среди которых появилось много тех, кто сел на руль впервые, не умел и не планировал обслуживать и ремонтировать автомобиль самостоятельно.

В 1971 году стартовала вторая модель тольяттинского завода – универсал ВАЗ-2102. Интерес к этой машине тоже был повышенным, поскольку «москвичей» с грузопассажирским кузовом выпускали немного, а в личную собственность продавали – и того меньше. А потребность во вместительных машинах была очень велика, особенно в 1970-х, когда начался советский дачный бум.

В 1974-м появился ВАЗ-21011 – версия ВАЗ-2101 с немного измененной отделкой кузова и салона, а также более мощным, развивающим 69 л. с. двигателем рабочим объемом 1,3 л. В 1977-м на базе этой модели запустили модификацию ВАЗ-21013 с тем же кузовом, но 64-сильным мотором от ВАЗ-2101. Такая машина со временем стала самой массовой и популярной в гамме «жигулей».

Довольно скоро ВАЗ-2101 получил народное прозвище «единичка». Более вульгарное – «копейка» – появилось значительно позже. По аналогии с первой моделью завода последующие в быту тоже называли по порядковому номеру: «двойка», «тройка», «шестерка» и т. д.

ВАЗ-2101 выпускали до 1983 года, универсал ВАЗ-2102 – до 1985-го, а ВАЗ-21013, ставший после снятия с производства ВАЗ-2101 самой демократичной по цене моделью Волжского автозавода, – до 1988 года. Всего изготовили более 4,8 миллиона автомобилей этого семейства.

Спрос на самые простые и дешевые «жигули» с пробегом был стабильно высоким, а машины с небольшим износом вплоть до конца 1980-х стоили на черном рынке дороже новых.

Третья по порядку, первая люксовая версия «жигулей» – и первая, заметно отличающаяся по дизайну от итальянских аналогов. Договор с концерном Fiat подразумевал покупку лицензии на две модели. Но ВАЗ-2103 очень сильно отличался от седана Fiat 125, который итальянцы предлагали в качестве аналога для люксовой модификации. ВАЗ-2103 получил вполне самобытный по дизайну кузов и салон.

Основа конструкции первых «жигулей» у «тройки» сохранилась. Но ВАЗ-2103 получил двигатель рабочим объемом 1,5 л, мощностью 75 л. с. и усилитель тормозов. С таким двигателем ВАЗ-2103 стал самым быстрым серийным советским автомобилем своего времени: развивал максимальную скорость 150 км/ч.

Кузов люксовой модели, дебютировавшей в 1972 году, отличала модная стилистика: четыре фары, массивные задние фонари, богатый хромированный декор. В салоне установили более элегантные и удобные, чем в первых «Жигулях», сиденья, в комбинации модных круглых приборов впервые в СССР появился тахометр. Автомобиль получил также круглые часы в салоне и штатный радиоприемник. Все это делало машину сравнимой в СССР по комплектации лишь с «Волгой» ГАЗ-24. ВАЗ-2103 мгновенно стал самым престижным после нее советским автомобилем первой половины 1970-х.

Даже когда на конвейер встал еще более богато отделанный и мощный ВАЗ-2106, «тройка» оставалась уважаемой и престижной моделью. Этому не помешало и то, что часть машин стали выпускать с двигателем меньшей мощности в 69 л. с. Роскошная внешность и отделка не изменились, а значит, машина по-прежнему выглядела богато, а мощности мотора большинству автолюбителей хватало.

Ил. 41. ВАЗ-2103 «Жигули» (1972–1984 годы)

До 1984 года изготовили более 1,3 миллиона ВАЗ-2103 всех модификаций. Даже в конце 1980-х, когда в производство пошли новые переднеприводные модели, «тройки» высоко ценили на вторичном рынке.

«Москвичи» четвертого поколения стали последними в истории завода моделями классической компоновки – с задними ведущими колесами. АЗЛК уже много лет готовил принципиально новую модель, но ее выпуск задерживался. А пока провели глубокую модернизацию семейства «Москвич-408/412», и в 1976 году с конвейера стал сходить «Москвич-2140». Сохранив основу кузова, изменили его заднюю и переднюю части, серьезно переработали салон, в частности сделали новую панель приборов, руль, установили передние сиденья с подголовниками. Двигатель остался прежним – рабочим объемом 1,5 л, мощностью 75 л. с., но системы охлаждения, питания и зажигания усовершенствовали. Автомобиль получили также тормозную систему с передними дисковыми тормозами и новым усилителем, сделанными по зарубежной лицензии.

Ил. 42. «Москвич-2140» (1976–1988 годы)

Часть машин по-прежнему оснащали двигателями мощностью 50 л. с., поскольку 75-сильных уфимских моторов заводу не хватало. Седан с 50-сильным двигателем нес индекс «Москвич-2138». Универсал с мотором мощностью 75 л. с. назывался «Москвич-2137», а с мотором 50 л. с. – «Москвич-2136». Универсалов выпускали немного, часть из них отправляли на государственные предприятия. Поэтому они были наиболее дефицитными модификациями.

Интерес к новому «москвичу», как и к каждой советской новинке, был достаточно велик. Но «жигули» оставались более востребованными. Тем более что к концу 1970-х у «москвичей» окончательно сложилась вполне заслуженная репутация автомобилей, хуже изготовленных и менее надежных, чем «жигули». Поэтому «москвич» в конце 1970-х – начале 1980-х купить было проще.

Спрос немного оживили модификации «Москвич-21406» и «Москвич-2140-117», он же – «Москвич-2140 Люкс». «Москвич-21406» условно называли «сельский вариант». Он отличался иными шинами, защитой двигателя снизу, барабанными передними тормозами и, главное, дефорсированным двигателем. Мотор развивал лишь 68 л. с., но был рассчитан на дешевый бензин А-76, что после четырехкратного за пять лет удорожания бензина привлекало многих автолюбителей.

«Москвич-2140 Люкс», появившийся в 1981 году, отличали модные пластиковые бамперы, другие задние фонари, модные молдинги и колпаки колес, окраска «металлик» (впервые в СССР на серийном автомобиле), а также серьезно и со вкусом переработанный салон. Дизайн этих элементов разработали на АЗЛК, а изготавливали компоненты в Югославии. Эту модификацию «москвича» сделали в первую очередь для оживления экспорта, но большинство машин продавали в Союзе. На некоторое время нарядный люксовый «москвич» стал почти таким же престижным, как «жигули».

«Москвичи» семейства 2140 выпускали вплоть до 1988 года. Всего сделали более 2,2 миллиона седанов и менее 100 тысяч универсалов. На вторичном рынке «Москвичи» пользовались меньшим спросом, чем «жигули» в аналогичном состоянии, и поэтому стоили дешевле.

Революционный для СССР автомобиль – очень необычное для тех лет сочетание высокой проходимости, мощного двигателя и комфортабельного салона, как у обычной легковой машины.

Серийное производство «нивы» начали в 1977 году. Машина, в отличие от прежних советских и даже большинства зарубежных внедорожников тех лет, имела несущий кузов без рамы, поэтому относительно невысокую массу. Необычным был и постоянный, а не подключаемый полный привод. Как и положено автомобилю повышенной проходимости, ВАЗ-2121 оснастили понижающей передачей и даже блокировкой межосевого дифференциала. «Нива» получила также самый мощный на тот момент двигатель ВАЗ рабочим объемом 1,6 л и развивающий 80 л. с. Передняя подвеска была независимой, а тормоза дисковыми – не характерные для прежних советских внедорожников особенности. При этом салон был фактически таким же, как у самых престижных «Жигулей» ВАЗ-2106.

Ил. 43. ВАЗ-2121 «Нива» (с 1976 года)

Подобных автомобилей прежде не было не только в СССР. По конструкции, сочетанию внедорожных качеств, комфорта и относительно невысокой за рубежом цены у «нивы» в 1970-х фактически не было аналогов в мире. Поэтому большое количество автомобилей отправляли на экспорт.

В Союзе «нива» вызвала огромный интерес и, несмотря на высокую для советских граждан цену, сразу стала остродефицитной. Купить ВАЗ-2121 хотели не только сельские жители, которым в первую очередь и предназначали машину, но и многие горожане, часто выезжающие за город. Дефицит усиливался еще и тем, что ежегодный экспорт достигал 70 % произведенных автомобилей. «Нивы» поставляли во многие страны, в том числе Западной Европы, а также в Австралию и Канаду.

Ил. 44. ВАЗ-2106 «Жигули» (1976–2006 годы)

Главными недостатками ВАЗ-2121 стали высокий расход топлива и небольшой ресурс узлов трансмиссии. Однако спрос все равно был очень высок и лишь ненадолго снизился после 1979 года, когда цену на машину подняли более чем на четверть. Снижение цены в 1986-м вновь сделало «ниву» востребованной. Высоко ценили автомобиль и на вторичном рынке.

В постсоветское время у ВАЗ-2121 появилась масса модификаций. Неоднократно, но не принципиально модернизированный автомобиль выпускают до сих пор.

Самая престижная, дорогая и мощная модель «Жигулей» первого поколения. Автомобиль создавали на базе ВАЗ-2103 по заказу Всесоюзного объединения «Автоэкспорт», занимавшегося продажей советских автомобилей за рубежом, и с учетом требований западных рынков. В результате в процессе создания люксовой версии «тройки» появился ВАЗ-2106 – модель, близкая по дизайну к ВАЗ-2103, но отделанная еще богаче. В частности, машина получила другие бамперы, задние фонари, катафоты на задних крыльях, иное решение передней части, более богатый салон с подголовниками на передних сиденьях. Подголовники в массовом советском автомобиле появились впервые именно на ВАЗ-2106.

Ил. 45. ВАЗ-2105 «Жигули» (1980–2010 годы)

Автомобиль оснастили и новым двигателем рабочим объемом 1,6 л, мощностью 80 л. с., который обеспечивал максимальную скорость 152 км/ч. Теперь ВАЗ-2106, выпуск которого начали в 1976 году, стал самым быстрым в СССР и самым престижным после «волги» автомобилем из доступных частникам.

Позднее начали выпуск модификаций с менее мощными моторами: ВАЗ-21061 с двигателем 1,5 л, 77 л. с. и ВАЗ-21063 с двигателем 1,3 л, 69 л. с. Внешне эти автомобили не отличались от стандартной «шестерки», поэтому оставались желанными и престижными. Некоторые покупатели даже радовались таким модификациям, поскольку они были немного дешевле и экономичнее стандартной машины.

Репутацию ВАЗ-2106 как самого престижного автомобиля ВАЗ в начале 1980-х поколебал ВАЗ-2107, а потом и переднеприводные автомобили Волжского автозавода. Однако наиболее консервативные советские автолюбители, в основном старшего возраста, очень уважали «шестерку» за сочетание классического дизайна и простой, максимально изученной конструкции. Позднее, уже в постсоветское время, ВАЗ-2106 стал одним из самых дешевых «народных» автомобилей на рынке. До 2006 года изготовили около 4,4 миллиона «шестерок» всех версий.

Второе поколение «жигулей» стартовало в 1980 году седаном ВАЗ-2105. Автомобиль сохранил общую конструкцию предыдущих моделей, но получил свежий дизайн кузова и салона. В соответствии с модой того времени, на машине не было хромированного декора. Решетку радиатора сделали черной, бамперы – алюминиевыми с резиновыми накладками. Модно выглядели современные прямоугольные блок-фары, объединенные с габаритными огнями и указателями поворота. Передние двери ВАЗ-2105 по моде тех лет сделали без форточек. Изменили заднюю светотехнику и ручки дверей. Интерьер отличали новая панель приборов, иной руль, обивки дверей, сиденья. Передние кресла оснастили подголовниками.

В базовой комплектации на ВАЗ-2105 устанавливали модернизированный двигатель рабочим объемом 1,3 л, мощностью 69 л. с., с ремнем вместо цепи в системе газораспределения. Такой мотор создали для уменьшения шумности, но устанавливали относительно недолго. Основной стала модификация ВАЗ-21053 с 77-сильным двигателем рабочим объемом 1,5 л. В небольших количествах, в основном на экспорт, делали и ВАЗ-21051 с двигателем 1,2 л, мощностью 64 л. с.

Новый дизайн очень понравился покупателям. Даже несмотря на скромную, по сравнению с прежними люксовыми «жигулями», отделку, для части автолюбителей, особенно молодых, «пятерка» стала даже более желанной, нежели не столь уже модные, более консервативные по дизайну ВАЗ-2103 и ВАЗ-2106.

В 1982 году в производство запустили люксовую версию ВАЗ-2105 – ВАЗ-2107. Этот автомобиль сменил выпускаемый уже десять лет ВАЗ-2103. «Семерка» получила иную, по сравнению с ВАЗ-2105, высокую, блестящую решетку радиатора (остряки иронично сравнивали ее с «мерседесовской»), измененную панель приборов с тахометром, консоль под панелью приборов с часами и радиоприемником, а также новые удобные передние сиденья. Их называли анатомическими: спинки и подголовники составляли единое целое.

Базовым двигателем ВАЗ-2107 стал 77-сильный агрегат рабочим объемом 1,5 л. На часть машин устанавливали моторы 1,3 л, 69 л. с. и 1,6 л, 80 л. с. В начале 1980-х ВАЗ-2107, по сути, стал самым модным автомобилем «Жигули», потеснив на этом пьедестале ВАЗ-2106. Некоторым, особенно опытным автолюбителям традиционных взглядов и пристрастий «семерка» нравилась больше, чем появившиеся через несколько лет принципиально новые переднеприводные модели ВАЗ.

В 1984-м в производство пошел универсал ВАЗ-2104, тоже сделанный на базе ВАЗ-2105 и сменивший ВАЗ-2102, выпускаемый с 1971 года. ВАЗ-2104 оснащали моторами рабочим объемом 1,3 л мощностью 69 л. с. и 1,5 л, 77 л. с. – версия ВАЗ-21043. Позднее выпускали только такую модификацию.

Ил. 46. ВАЗ-2108 «Спутник»/«Самара» (1984–2003 годы)

В постсоветское время «жигули» этого семейства стали одними из самых дешевых, а потому востребованных автомобилей российского рынка, поэтому их выпускали рекордно долго. ВАЗ-2105 – до 2010 года, а ВАЗ-2104 и ВАЗ-2107 – до 2012-го. Всего «жигулей» второго поколения, трех моделей и множества модификаций сделали более 6 миллионов.

Первые принципиально новые после «жигулей» и «нивы» для завода и для страны автомобили ВАЗ. Переднеприводные машины, первая из которых, ВАЗ-2108, дебютировала еще в 1984 году, стали одними из символов перестройки.

Базовую переднеприводную модель разрабатывали и доводили совместно с западногерманской компанией Porsche, купили множество лицензий на отдельные узлы и устройства. В результате получился современный, конструктивно удачный автомобиль. Машину отличала не только принципиально иная инженерная концепция, но и совершенно новый, модный по стилистике приземистый кузов. Первым автомобилем нового семейства в 1984 году стал трехдверный хэтчбек ВАЗ-2108 «Спутник». К концу 1980-х это название заменили на «Самару» – хотя областной центр Куйбышев в Самару еще не переименовали.

Базовым для ВАЗ-2108 стал совершенно новый двигатель рабочим объемом 1,3 л и мощностью 65 л. с. Небольшое количество машин версии ВАЗ-21081 недолго и в основном для экспорта оснащали двигателем объемом 1,1 л и мощностью 54 л. с. На модификацию ВАЗ-21083 устанавливали мотор рабочим объемом 1,5 л, мощностью 70 л. с. С 1989 года этот двигатель стал основным на всех автомобилях семейства «Самара». Базовой коробкой передач ранних машин была четырехступенчатая, пятиступенчатая – опцией. Довольно скоро все «Самары» стали оснащать пятиступенчатыми агрегатами.

ВАЗ-2108 вызвал огромный интерес. Принципиально новые автомобили в СССР появлялись редко, тем более столь революционные, как «восьмерка». За необычный, как писали тогда, «клиновидный» кузов остряки прозвали машину «зубилом». Такой дизайн нравился в первую очередь молодым людям. Более взрослым и консервативным низкая трехдверная машина необычной конструкции (передний привод и поперечно расположенный двигатель) казалась несерьезной, эстетически непривлекательной и инженерно сомнительной. Тем не менее «восьмерка» стала дефицитной, как и прочие советские автомобили.

В 1987 году в производство пошел пятидверный ВАЗ-2109. Более практичная модель привлекла заметную часть солидных, взрослых покупателей, постепенно привыкших к необычным дизайну и конструкции. «Девятка» вскоре стала самой массовой версией в семействе «Самара».

Ил. 47. «Москвич-2141» (1986–2003 годы)

В 1989-м появилась и третья машина этого семейства – седан ВАЗ-21099. Его дебют совпал с обновлением дизайна кузова и салона. ВАЗ-21099 занял место самого престижного автомобиля семейства «Самара» и потеснил на пьедестале ВАЗ-2106, ВАЗ-2107 и даже «Волгу». «Самары» первого поколения выпускали до начала XXI столетия, когда их сместили с конвейера машины семейств ВАЗ-2110 и «Самара-2». Переднеприводных автомобилей первого поколения сделали около 3 миллионов.

Первый за три десятилетия принципиально новый и по инженерии, и по дизайну «Москвич». Большая, комфортная машина современной переднеприводной компоновки получила свежие по стилистике кузов и салон. По требованию руководства автопрома новый «москвич» создавали с оглядкой на французскую Simca 1307 и западногерманский Audi 100. От этих автомобилей заимствовали некоторые концептуальные решения, однако советская машина не стала прямой копией зарубежных аналогов.

«Москвич-2141» пошел в производство в 1986 году. По размерам модель заняла место между «волгой» и автомобилями ВАЗ. Этот факт, а также то, что «москвич» был симпатичным внешне, с неплохо отделанным и удобным интерьером, сделало его престижным и вызывало к нему огромный интерес. На короткое время «москвич» даже конкурировал в этом с «волгой». Однако покупатели быстро почувствовали: качество комплектующих и сборки, антикоррозийной обработки и окраски у «москвичей» чрезвычайно низкое. Все это вскоре резко ухудшило репутацию «Москвича-2141».

Кроме того, динамика солидной по размерам машины была невысока, поскольку ее оснащали моторами недостаточной мощности. В производство так и не запустили новый двигатель, создаваемый специально для этой модели на АЗЛК. На «Москвичи-2141» временно ставили уфимский агрегат рабочим объемом 1,5 л мощностью 72 л. с. и ВАЗ объемом 1,6 л, мощностью 77 л. с. Принципиально нового отечественного двигателя автомобиль так и не получил.

Однако, несмотря на все недостатки, в условиях дефицита спрос на «Москвич-2141» до конца 1980-х годов превышал предложение.

Первый в СССР массовый автомобиль, по советской классификации, «особо малого класса». Публикации в прессе до начала серийного производства вызвали особенный интерес к этой машине, поскольку авторы статей называли ее молодежной. Читатели восприняли это слово в том смысле, что машина будет дешевой, доступной чуть ли не студентам. Позднее в прессе стали уточнять, что под словом «молодежный» подразумевали, что «Оку» проектировал молодежный коллектив.

Ил. 48. ВАЗ-1111 «Ока» (1988–2007 годы)

По конструкции ВАЗ-1111 был современным автомобилем. Машина, как и ее зарубежные аналоги, имела передний привод и поперечно расположенный двигатель, дисковые тормоза спереди, современные подвески. Мотор представлял собой «половину» удачного и надежного двигателя ВАЗ-2108. Двухцилиндровый агрегат рабочим объемом 0,65 л развивал 29,3 л. с., что обеспечивало «Оке» максимальную скорость 120 км/ч.

В 1989–1990 годах «Оку» начали выпускать три завода: ВАЗ, вновь созданный ЗМА КамАЗ (Завод малолитражных автомобилей) и серпуховской СеАЗ, который, по первоначальным планам, должен был производить только модификации для инвалидов. ВАЗ-1111 с ручным управлением в Серпухове постепенно вытеснил наконец из производства архаичные, безнадежно устаревшие мотоколяски. Позднее серпуховской завод делал и автомобили стандартной конструкции – с обычным управлением.

Микролитражная «Ока» действительно стала самым дешевым советским автомобилем конца 1980-х. Хотя и не настолько, как хотели многие. Машина стоила немного меньше вместительного и мощного, но окончательно устаревшего «запорожца». К сожалению, неплохую конструкцию ВАЗ-1111 портило низкое качество изготовления. Кроме того, в первые годы производство «Оки» было очень небольшим. До конца 1991 года три завода собрали чуть более 11 тысяч машин.

Ил. 49. ЗАЗ-1102 «Таврия» (1987–2007 годы)

Переломная для Запорожского автомобильного завода переднеприводная машина шла к конвейеру два десятилетия – первые опытные образцы появились еще в конце 1960-х. ЗАЗ-1102, который малыми партиями наконец начали выпускать в 1988 году, отличали современный трехдверный кузов и конструкция, аналогичная той, что применяли на зарубежных аналогах тех лет. Переднеприводный автомобиль оснастили дисковыми тормозами спереди, современными подвесками, пятиступенчатой коробкой передач и совершенно новым двигателем жидкостного охлаждения, который при рабочем объеме 1 л развивал 53 л. с.

Интерес к «Таврии», о которой, как было принято в советские времена, в прессе начали писать за несколько лет до начала производства, был особенно велик. Ведь заднемоторный «запорожец» конструкции конца 1950-х, который и должна была сменить «Таврия» ЗАЗ-1102, безнадежно устарел, несмотря на неоднократную модернизацию.

Помимо современной конструкции, симпатичного кузова и салона, «Таврию» отличала прекрасная экономичность. Однако уже первые покупатели столкнулись с очень низким качеством автомобилей. Проблемы усугубляла слабо развитая сервисная сеть ЗАЗ и отсутствие запасных частей к новому автомобилю даже на фирменных СТО. Машины все равно покупали, надеясь на удачу, собственные силы и смекалку. Первые годы ЗАЗ-1102 выпускали параллельно с предыдущей заднемоторной моделью ЗАЗ-968М. До распада СССР изготовили чуть более 90 тысяч «Таврий».

Первый автомобиль Ульяновского автомобильного завода, который во второй половине 1980-х стали свободно продавать в личную собственность. Это стало одним из признаков автомобильной демократизации СССР. Прежде такие внедорожники частникам продавали только по специальным разрешениям и в мизерных количествах.

УАЗ-31512 представлял собой непринципиально модернизированный УАЗ-469Б, выпуск которого начали еще в 1972 году. Рамный, конструктивно прочный автомобиль оснащали двигателем рабочим объемом 2,45 л, мощностью 78 л. с., подключаемым передним приводом и понижающей передачей.

Интерес к ульяновскому внедорожнику, особенно в селах, был очень велик. Многие мечтали о таком крепком автомобиле с прекрасной проходимостью и высокой грузоподъемностью. Прежде даже подержанные машины, отработавшие свое на государственных предприятиях или в колхозах, удавалось приобрести лишь отдельным счастливчикам. Однако в свободную продажу УАЗ пошел по очень высокой цене. Дороже во второй половине 1980-х была только «Волга» ГАЗ-24-10. Кроме того, владельцы ульяновских машин столкнулись с их специфическими особенностями, обусловленными тем, что в 1960-х модель проектировали по требованиям армии, которая и была основным заказчиком этих автомобилей. Именно поэтому УАЗ имел брезентовую крышу и аскетичный интерьер. Капот машины открывался снаружи и, как и двери, не имел запирающегося замка. То есть доступ в стоящий на улице автомобиль, по сути, был свободным. Это делало машину не очень пригодной для повседневной городской эксплуатации. Запирающиеся замки появились лишь в 1989 году. Немногочисленные владельцы УАЗ и прежде обычно сами врезали замки в двери автомобиля. Помимо этого, УАЗ требовал частого и трудоемкого обслуживания, был тяжел в управлении, очень неэкономичен, плохо окрашен и защищен от коррозии. Автомобили были очень посредственно собраны из низкокачественных комплектующих. Сервисной сети УАЗ, по сути, не существовало. Для некоторых автолюбителей, впервые вплотную столкнувшихся с этими особенностями, все это оказалось неожиданным и неприятным откровением. УАЗ-31512 совершенно справедливо получил репутацию автомобиля лишь для опытных, стойких, терпеливых и умелых людей. Для обслуживания и частого ремонта автомобиля нужны были время, место, богатый набор инструментов и специальных приспособлений. Но главное: владельцу необходимо было иметь высокую квалификацию механика или неформальные знакомства с теми, кто ее имел.

Ил. 50. УАЗ-31512 (1985–2006 годы)

Ил. 51. ИЖ-2126 «Орбита»/«Ода» (1990–2005 годы)

Автомобиль, который должен был прийти на смену давно устаревшему семейству машин на базе «Москвича-412», в Ижевске проектировали и готовили к производству полтора десятилетия. Мелкосерийный выпуск с трудом начали лишь в 1990 году. Машину отличал новый пятидверный кузов, более современные подвески, чем у «москвича». Двигатель остался прежним, но его модернизировали: при рабочем объеме 1,5 л мотор развивал 72 л. с. Коробка передач на «орбите» была новая – пятиступенчатая, передние тормоза – дисковые.

Как и любой новый автомобиль, «Орбита» вызывала интерес, но очень настороженный. И внешне, и конструктивно новинки ВАЗ и АЗЛК были интереснее. Первые «Иж-2126» были сделаны по обходным технологиям, мелкими партиями, поэтому качество изготовления и сборки оказалось очень низким. Производство можно было назвать серийным лишь условно. В 1990–1991 годах изготовили менее пятисот «Иж-2126».