Я обычная серая мышка, чья главная цель в офисе — никогда не попадаться на глаза нашему генеральному директору. Максима Эдуардовича боятся все. Он человек из стали и льда, который ломает конкурентов и увольняет одним взглядом.
Но сегодня мой план быть невидимкой с треском рухнул.
Я случайно спасла маленькую перепуганную девочку. Малышку, которую, как оказалось, только что подкинули нашему боссу вместе с результатами теста ДНК. Охранники в панике, девочка вцепилась в меня мертвой хваткой и бьется в истерике, крича чужим дядькам: «Моя!», а рация разрывается от приказа взбешенного босса немедленно доставить его дочь наверх.
Лифт безжалостно отсчитывает этажи, унося меня прямо в логово к человеку, от одного взгляда которого я впадаю в оцепенение…
Я уверена: сейчас он заберет ребенка, бросит «свободна» и выставит меня за дверь, но не знаю главного: как только генеральный поймет, что его перепуганная малышка согласна дышать только на моих руках, правила игры изменятся.
Теперь ему нужна не только она. Ему нужна я.
Любой ценой.
Слабость всегда пахнет одинаково — липким потом, страхом и дешевым парфюмом.
Люди — это вообще забавные механизмы. Они обожают врать самим себе, усложнять всё на свете, приплетая карму, справедливость или какую-то высшую цель, лишь бы оправдать собственные провалы.
Ни хрена подобного.
Нет никакой судьбы. Миром правит только контроль. Холодный, сучий, абсолютный контроль. Либо ты держишь руку на горле обстоятельств, сдавливая так, что хрустят хрящи, либо обстоятельства ломают хребет тебе. Третьего не дано. Эмоции, привязанности, сочувствие — это всего лишь уязвимости, из-за которых система дает сбой. Я вытравил их из себя давным-давно, оставив только голый расчет, и именно поэтому я сижу в этом кресле, а остальные пресмыкаются у моих ног.
И прямо сейчас я с ледяным спокойствием смотрю на жирную каплю пота, которая медленно ползет по виску подрядчика.
Мужик сидит напротив моего стола, мнет в руках глянцевую папку со сметой и явно понимает, что сейчас я его размажу. Я даже голос не повышаю. Просто сижу, откинувшись в кресле, и кручу в пальцах тяжелую металлическую ручку.
В кабинете стоит звенящая тишина, только климат-контроль тихо шелестит, нагоняя морозный воздух.
Я люблю холод. В холоде мозги работают четче.
— Вы серьезно думали, что я подпишу этот бред? — спрашиваю ровно, глядя ему прямо в глаза. — Тридцать процентов наценки на материалы, которые даже не прошли базовую сертификацию. Вы держите меня за идиота?
— Максим Эдуардович, послушайте, цены на рынке изменились, логистика сейчас... — начинает блеять он, но я поднимаю руку, обрывая его на полуслове.
— Свободен. Договор расторгнут. Юристы сегодня же пришлют бумаги о неустойке.
— Но как же так... У нас же люди, производство...
— Вон, — говорю я тихо, но так, что мужик мгновенно вскакивает, роняя ручку на ковер, суетливо ее подбирает, пятясь к выходу, и наконец выметается за дверь.
Я с шумом выдыхаю и с силой тру переносицу.
Голова раскалывается. Третий час дня, а я уже хочу выпить чего-нибудь крепкого и послать весь этот корпоративный цирк к черту.
Нажимаю кнопку селектора.
— Рита, сделай мне крепкий эспрессо. И отмени следующую встречу. Мне нужно полчаса абсолютной тишины.
— Максим Эдуардович... — голос моей идеальной помощницы звучит как-то странно. Сдавленно. Дрожит, что ли? Рита у меня терминатор в юбке, ее даже налоговой проверкой не проймешь. — Я не могу.
— Что значит «не могу»? — хмурюсь я. — Кофемашина сломалась?
— К вам... тут звонят. И охрана на первой линии пропустила звонок напрямую. Это из полиции. Точнее, из службы опеки. Они требуют вас. Сказали, вопрос экстренный, юристов не переключать, им нужны лично вы.
Я на мгновение замираю.
Опека? Какая еще на хрен опека? Моя корпорация строит бизнес-центры, мы не занимаемся благотворительностью в таких масштабах, чтобы мне лично названивали из соцзащиты с экстренными вопросами.
— Соединяй, — бросаю я, уже чувствуя, как внутри начинает закипать глухое раздражение от вторжения в мой график.
Раздается щелчок.
— Слушаю, — говорю я своим самым ледяным тоном, который обычно замораживает собеседника на том конце провода.
— Максим Эдуардович? — спрашивает сухой женский голос. — Это инспектор Смирнова, служба по делам несовершеннолетних, Центральный район.
— Чем обязан, инспектор? У меня очень мало времени. Если это по поводу спонсорства детских домов, обращайтесь в пиар-отдел, Рита даст контакты.
— Никакого спонсорства, — обрывает она меня так резко, что я даже брови вскидываю от неожиданности. — Полчаса назад на железнодорожном вокзале была найдена девочка. На вид около пяти лет. Сидела на скамейке в зале ожидания одна. Мать не найдена. По камерам посмотрели — женщина просто оставила ребенка, развернулась и ушла в толпу. С концами.
— Очень трогательная и грустная история, — говорю я, искренне не понимая, какого черта я это слушаю. — Но я здесь при чем? Вы ошиблись номером.
— Мы не ошиблись номером, — в голосе инспектора звенит откровенный металл. — В рюкзачке у девочки лежала ваша личная визитка. Та, где указан ваш прямой мобильный. А к визитке степлером приколота распечатка из частной лаборатории. Результат генетической экспертизы. ДНК-тест на отцовство.
— Что за чушь? — я резко подаюсь вперед, кожаное кресло подо мной скрипит. — Какой еще тест?
— Обыкновенный, — чеканит Смирнова. — Вероятность девяносто девять и девять десятых процента. По этим бумагам вы — биологический отец этого ребенка.
Я на секунду перестаю дышать. Воздух в кабинете внезапно становится слишком густым, его не хватает.
— Это шантаж, — рычу я в трубку. — Какая-то сумасшедшая аферистка решила срубить бабла на моем имени. У меня нет детей. Передайте эти бумажки в мусорное ведро, а я прямо сейчас высылаю к вам свою службу безопасности. Они быстро разберутся, кто и зачем устроил этот цирк.
— Послушайте меня внимательно, — перебивает инспектор, и в ее тоне больше нет казенщины, только жесткая страшная реальность. — Мне плевать на ваших безопасников. У меня на стуле прямо сейчас сидит грязный, перепуганный насмерть ребенок. Девочка плачет и не разговаривает. Мать испарилась. По закону, эта бумажка из платной клиники — филькина грамота. Вы ей юридически никто. Свидетельство о рождении пустое, в графе «отец» стоит жирный прочерк.
— Вот и отлично, — рявкаю я. — Раз я никто, разбирайтесь сами.
— Я разбираюсь! — срывается на крик женщина на том конце. — Прямо сейчас за окном стоит дежурная машина. Через пятнадцать минут я выписываю акт о безнадзорности, сажаю эту девочку в машину и отправляю в распределитель. Оттуда — прямиком в детский дом. Система ее сожрет, вы понимаете? Если это шантаж — флаг вам в руки, живите спокойно дальше. Но если есть хоть один крошечный шанс, что это ваш ребенок... Если вы сейчас не приедете, не сдадите экспресс-тест в моем присутствии и не оформите опеку, вытащить ее из системы потом будет настоящим бюрократическим адом. Суды займут долгие месяцы. Месяцы в детдоме для домашнего ребенка, которого только что предала родная мать. Выбор за вами. Я жду полчаса. Адрес скину по СМС.
Гудки.
Я сижу, тупо глядя на погасший экран телефона. Сердце колотится как ненормальное.
Шантаж. Точно шантаж. У меня всегда был безопасный секс. Я параноик в этом плане. Никаких случайностей. Никаких «ой, я забыла выпить таблетку». Только проверенные женщины, только контроль...
Память вдруг подкидывает картинку, от которой меня прошибает холодным потом.
Пять лет назад. Точнее, почти шесть, если считать срок беременности.
Корпоративный выезд в роскошную гостиницу за городом. Завершение слияния двух крупных компаний. Огромная вечеринка для топ-менеджмента. Я помню ту девицу. Она терлась возле меня весь вечер. Из какого-то мелкого отдела присоединенной конторы. Наглая, с голодными глазами и явным желанием пристроиться повыше. Она откровенно вешалась мне на шею, чуть ли не в штаны лезла прямо у барной стойки, шептала на ухо какую-то дичь про то, что ищет «надежного покровителя» и готова стать моей содержанкой на любых условиях. Я тогда был трезвый, дико злой после тяжелых переговоров и отшил ее максимально жестко. Сказал что-то обидное, отправив искать банкомат попроще.
А потом я напился. Сильно. Пил с новыми партнерами и махнул на всё рукой так, как не позволял себе годами. В номер я поднялся на автопилоте. Запер дверь. Упал на кровать прямо в одежде и мгновенно вырубился.
А потом...
Я закрываю глаза, с силой потирая виски обеими руками.
Шестеренки в голове со скрежетом проворачиваются, подкидывая новые воспоминания. Я проснулся посреди ночи от того, что кто-то меня трогает в темноте. Голова чугунная, тело ватное, непослушное… Чьи-то горячие руки, губы, запах приторных дешевых духов. Я был бухой в стельку, и мужские инстинкты сработали быстрее затуманенного разума.
Я не стал ее отталкивать. Просто взял то, что мне так настойчиво предлагали. Даже не помню сам процесс, только обрывки... влажная кожа, сбитое дыхание… и никакой защиты. Какая, к черту, защита в неадекватном угаре, когда ты даже не понимаешь, кто в твоей постели?
Утром я открыл глаза. Голова раскалывалась, а рядом на моих простынях лежала она. Та самая девица из бара. Улыбалась, тянула ко мне руки, щебетала что-то про то, какая мы теперь чудесная пара и что она готова быть моей. Оказалось, она просто сунула взятку ночной горничной, чтобы та открыла мой номер универсальным ключом.
Меня тогда чуть не вывернуло от отвращения. И к ней, и к самому себе.
Я вскочил, швырнул ей одежду и буквально вышвырнул из номера за шкирку, как паршивую кошку. Сказал, что если еще раз увижу ее в компании — уничтожу ее карьеру и жизнь.
Я даже имени ее не узнал. Уволил ее начальника через неделю за некомпетентность, а она исчезла сама.
Смотрю на свои руки. Они едва заметно дрожат.
Пять лет. Девочке пять лет.
Математика сходится идеально, мать ее… С-сука. Какая же расчетливая безжалостная дрянь. Она поняла, что ловить со мной нечего, залетела, решила оставить ребенка, втихую сделала тест, чтобы убедиться… а потом что? Девочка стала мешать? Её мамаша-тварь нашла себе нового мужика — эдакую синицу в руках, которую решила не менять на журавля в небе?.. Или решила уехать за границу?
Неважно. Она просто выбросила дочь на вокзале, подсунув в рюкзак бумажку и зная, что я достаточно богат, чтобы откупиться, или надеясь, что я не позволю своей плоти и крови сгнить в приюте. Скинула на меня ответственность, стерва.
В ярости срываюсь с места, опрокинув тяжелое кресло. Оно с глухим стуком падает на пол, но мне абсолютно плевать.
Вылетаю в приемную. Рита подскакивает на месте, роняя какие-то папки.
— Максим Эдуардович...
— Машину к главному входу. Бегом! — ору я так, что в соседнем опен-спейсе мгновенно замолкают голоса. — И позвони Краснову в юридический отдел. Пусть срочно ищет выход на лабораторию, которая делает экспресс-тесты ДНК с юридическим подтверждением. Чтобы выездная бригада была готова выехать по моему звонку в любую точку города.
— Куда вы едете? У вас совет директоров через сорок минут! Важнейшее голосование!
— В задницу совет директоров! — бросаю я уже на ходу, влетая в открытые двери лифта.
Дорога сливается в сплошное серое пятно. Водитель жмет на газ, проскакивая на желтый, мы летим по встречке, разгоняя пробки. Я сижу на заднем сиденье, стиснув челюсти до скрежета, и смотрю в тонированное окно, ничего перед собой не видя.
В голове бьется только одна пульсирующая мысль. Если это мой ребенок… если там, в этой грязной комнате, сидит часть меня…
Что я, мать вашу, буду с ней делать?
Я генеральный директор. У меня штат в тысячи человек. Я живу в двухуровневом пентхаусе, где везде белые ковры, стекло и острые углы. Я не умею обращаться с детьми. Я их даже не понимаю. Для меня ребенок — это хаос и непредсказуемость, а хаос — это то, что я безжалостно уничтожаю в своей жизни на корню.
Машина резко тормозит, взвизгнув шинами, возле обшарпанного здания из серого кирпича. Районное отделение полиции и соцзащиты. Выглядит как место, где навсегда умирает надежда.
Я выскакиваю наружу, не дожидаясь, пока водитель откроет дверь, и взлетаю по бетонным ступенькам. Внутри воняет старым линолеумом, хлоркой, дешевым кофе и безысходностью. В узком коридоре толпятся какие-то сомнительные личности. Я расталкиваю их плечами, напрочь игнорируя возмущенные крики, и врываюсь в кабинет с потертой табличкой «Инспектор по делам несовершеннолетних».
Дверь с грохотом бьется о стену, и штукатурка сыплется на пол.
За столом сидит женщина с усталым серым лицом. Смирнова, кажется. Она вздрагивает, выронив ручку, и поднимает на меня глаза.
— Вы... — начинает возмущенно.
Но я ее не слышу.
Мой взгляд намертво примагничивается к стулу в углу кабинета.
Там сидит ребенок.
Маленькая худая девочка. На ней дутая розовая куртка, местами перепачканная вокзальной грязью, нелепая шапка с оторванным помпоном съехала набок. Ноги в дешевых, сбитых на мысах кроссовках не достают до пола и мелко-мелко дрожат. В руках она судорожно, до побелевших костяшек сжимает потрепанный детский рюкзачок.
Она вздрагивает от грохота двери и медленно поднимает голову.
Я перестаю дышать. Делаю шаг. Еще шаг. Подхожу ближе, словно в трансе, не обращая внимания на голос инспектора, которая что-то говорит на фоне.
Девочка смотрит на меня.
Из-под грязной шапки выбиваются тёмные завитушки. Но дело совершенно не в них.
Глаза…
Она смотрит на меня огромными, до краев наполненными страхом серыми глазами. Моими глазами. Я каждое утро вижу этот холодный стальной оттенок в зеркале, когда бреюсь. Тот же разрез. Та же линия подбородка, упрямая, чуть угловатая. Те же скулы…
Это как посмотреть на свою собственную детскую фотографию, только искаженную страхом и предательством.
У меня внутри что-то с оглушительным треском ломается. Вся моя идеальная жизнь летит к чертям собачьим, а броня, которую я растил годами, осыпается в труху прямо на этот вонючий линолеум.
Девочка вжимается в спинку стула и втягивает голову в плечи, словно маленькая черепашка, ожидая то ли удара, то ли крика. Похоже, она привыкла, что никому не нужна. К тому же ее только что бросила в толпе единственная опора в жизни.
Чтобы не напугать ее еще больше, я медленно опускаюсь перед ней на корточки. Мой брючный костюм за несколько тысяч долларов касается грязного пола, но мне плевать.
— Привет, — говорю я. Голос кажется хриплым и чужим, будто не моим.
Она моргает и молчит, еще крепче вцепляясь в свой рюкзак. Из глаз скатывается огромная слеза и оставляет светлую мокрую дорожку на перепачканной щеке.
Я протягиваю руку и осторожно поправляю съехавшую шапку. Девочка вздрагивает, зажмуривается, но не отодвигается. Мои пальцы касаются ее холодной бледной щеки.
Господи. Она настоящая. Живая. Моя.
Я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь к Смирновой. Та смотрит на меня в полном оцепенении, замерев с приоткрытым ртом.
Молча достаю телефон и набираю номер юриста.
— Краснов, — чеканю отрывисто, не сводя глаз с инспектора. — Бригаду из лаборатории сюда. Немедленно. Диктуй адрес водителю, он встретит. И готовь документы на временное опекунство. Подключай любые связи и вызванивай судей, мне плевать, как ты это сделаешь.
— Максим Эдуардович... но мы не можем вот так просто... — начинает лепетать юрист.
— Выполнять! — рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Потом смотрю на Смирнову и угрюмо уточняю: — Какие бумаги мне нужно подписать прямо сейчас, чтобы забрать ее отсюда?
Женщина шумно, с невероятным облегчением выдыхает. Плечи под серой кофтой на мгновение опускаются, но она тут же подбирается, возвращая себе профессиональный тон.
— Я рада, что вы приехали, Максим Эдуардович. Искренне рада, — говорит она. — Но вы не можете просто взять ее за руку и уйти. Это так не работает.
— У меня нет времени на бюрократию, — цежу я, делая шаг к ее столу.
— А у меня нет желания сесть в тюрьму за похищение ребенка, — Смирнова не отодвигается, глядя на меня прямо и устало. — Закон есть закон. Мы ждем вашу бригаду, делаем официальный экспресс-тест прямо здесь, при мне. И пока нет результатов, она никуда не пойдет. Если вы попытаетесь вынести ее за дверь до оформления документов — я нажму тревожную кнопку.
Я нависаю над столом, глядя на эту женщину, которая за копейки разгребает чужие сломанные жизни.
— Бригада будет через пятнадцать минут. Я сдам кровь, слюну — что угодно. Но ни в какой распределитель, даже на полчаса, она не поедет. Мы ждем здесь.
— А я ее туда больше и не отправляю, — спокойно отвечает инспектор. Она достает из ящика чистый бланк, кладет на край стола и пододвигает ко мне ручку. — Пишите заявление. И присядьте уже, ради бога, не пугайте ребенка еще больше.
Я снова поворачиваюсь к девочке.
Она всё так же смотрит на меня не отрываясь настороженными серыми глазами. Я понятия не имею, как быть отцом. Моя жизнь рухнула полчаса назад. Но прямо сейчас я понимаю одну простую вещь. Мое — значит мое. И я никуда отсюда не уйду.
Я ненавижу опен-спейсы. Серьезно, тот, кто придумал сгонять сотню людей в одно гигантское помещение без стен, где каждый твой вздох, чих или глоток остывшего чая становится достоянием общественности, явно был садистом.
Наш офис — это сверкающий стеклом и хромом террариум на сороковом этаже элитного бизнес-центра. Здесь пахнет дорогим парфюмом, амбициями и свежесваренным кофе на альтернативном молоке, на которое у меня банально не хватит зарплаты.
Моя должность звучит гордо только в штатном расписании: «младший администратор отдела обеспечения».
На деле же я — Аня, девочка на побегушках. Принеси, подай, заправь картридж, найди курьера, который потерялся где-то в районе третьего транспортного кольца, закажи скрепки, разрули конфликт из-за того, что кто-то из топ-менеджеров выпил чужой миндальный латте…
Словом, я — всего лишь невидимая шестеренка в этом огромном безжалостном механизме корпорации «ГлобалМаксСтрой». Корпорации, которой владеет человек, чье имя здесь произносят исключительно шепотом и с придыханием…
Максим Эдуардович Зарубин.
Наш генеральный.
Я видела его ровно два раза за полтора года работы, и оба раза издалека, когда он стремительным ледоколом прорубался через толпу подчиненных, окруженный свитой замов и безопасников. Холодный, мрачный и пугающий до дрожи в коленях.
Мне, как типичному интроверту, от одного его вида хотелось залезть под стол и притвориться ветошью. Я вообще предпочитаю не отсвечивать. Моя стратегия выживания проста: делай свою работу идеально, улыбайся, кивай и сливайся с обоями. Социофобушек во мне ликует каждый раз, когда удается избежать лишнего зрительного контакта.
Именно поэтому мой любимый момент рабочего дня — это инвентаризация на складе канцелярии.
Технический этаж. Цоколь. Никаких панорамных окон, стервозных маркетологов на шпильках и суетливых продажников. Только длинные ряды металлических стеллажей, коробки с бумагой А4, запах картона, типографской краски и благословенная тишина. Мой личный бункер.
Я спускаюсь на грузовом лифте, прижимая к груди планшет со списками. Сегодня нужно пересчитать запасы брендированных блокнотов к грядущей конференции.
Двери лифта с тихим лязгом разъезжаются, выпуская меня в тускло освещенный коридор. Дежурные лампы дневного света здесь иногда моргают, создавая атмосферу легкого триллера, но меня это давно не пугает. Лучше мертвая тишина подвала, чем гудящий улей наверху.
Я делаю несколько шагов вдоль рядов, чиркая стилусом по экрану планшета. Двести папок. Пятьдесят коробок ручек. Триста…
Внезапно рядом раздается какой-то странный звук.
Я замираю. Звук тихий, едва уловимый, словно кто-то скребется в самом дальнем углу, за стеллажами со старыми архивными коробками, которые ждут утилизации. Неужели мыши? Да не может быть, в нашем вылизанном здании мышей травили так, что тут даже тараканы ходили бы строем, если бы выжили!
Снова шорох. А затем к нему присоединяется тихий прерывистый вздох. Человеческий.
По моей спине пробегает холодок.
Я осторожно кладу планшет на ближайшую коробку и негромко окликаю неведомого вздохоиспускателя:
— Эй? — мой голос звучит жалко и глухо среди гор картона. — Кто здесь?
Тишина. Но я кожей чувствую, что там кто-то есть. Осторожно, стараясь не стучать подошвами туфель по бетонному полу, я огибаю длинный стеллаж, заглядываю в узкий проход…
И замираю.
В самом углу, забившись между стеной и огромной башней из коробок с архивными папками, сидит ребенок. Девочка. Лет пять, не больше.
Я моргаю, отказываясь верить своим глазам.
Откуда здесь взяться ребенку? Наш бизнес-центр — это крепость, сюда без именного пропуска или предварительной заявки даже муха не пролетит. А тут — маленькая девочка.
Она сидит на корточках, обхватив руками коленки. На ней нелепая, какая-то слишком яркая для этого серого подвала розовая дутая куртка, перепачканная так, будто она в ней по асфальту каталась. Сбившаяся шапка с оторванным наполовину помпоном. А из-под шапки торчат тёмные, курчавые, растрепанные прядки.
Девочка поднимает на меня глаза, и у меня сердце ухает куда-то в желудок.
Это не просто потерявшийся ребенок, который забрел не туда, играя в прятки. У нее лицо белое как мел, а по щекам, прямо по слою пыли и грязи, прочерчены мокрые дорожки от слез. Она смотрит на меня затравленным взглядом дикого зверька, которого загнали в угол. И дрожит так сильно, что это заметно даже в полутьме.
Словно маленький несчастный призрак в лабиринте корпоративных амбиций…
Господи, да как же она тут оказалась? Сбежала от кого-то? Потерялась, пока взрослые были заняты важными делами?
Я медленно опускаюсь на корточки, выставив руки ладонями вверх, показывая, что не опасна.
— Привет, — шепчу я мягко. — Ты как тут оказалась, малышка? Ты чья?
Она не отвечает и вжимается в стену еще сильнее, шурша курткой по бетону, и судорожно стискивает в ручонках грязный детский рюкзачок.
— Не бойся меня, ладно? — я делаю крошечный шажок гуськом в ее сторону. — Меня Аня зовут. А тебя? Ты потеряла маму или папу?
Девочка всхлипывает, ее крошечные плечи дергаются, но она упрямо молчит. Огромные серые глаза наполнены таким страхом, что у меня самой слезы наворачиваются.
Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, попытаться как-то выманить ее из укрытия, и в этот момент происходит катастрофа.
В соседнем помещении, прямо за тонкой стеной архива, с оглушительно-лязгающим ревом запускается промышленный шредер. Ребята из безопасности обычно уничтожают там старые документы. Звук такой, будто взлетает истребитель, пережевывая металл.
Для ребенка, который и так находится на грани нервного срыва, этот грохот становится последней каплей.
Девочка издает пронзительный сдавленный писк, и ее глаза расширяются до немыслимых размеров. В панике, не разбирая дороги, она шарахается назад и с размаху врезается в шаткую башню из архивных коробок, доверху набитых плотными томами договоров и смет за прошлую пятилетку.
Время вдруг замедляется, словно в кино.
Я вижу, как нижняя коробка сдвигается с места. Как вся огромная трехметровая конструкция из тяжеленного картона зловеще кренится вперед, прямо на маленькую фигурку в розовой куртке. Девочка застывает, парализованная страхом, глядя на падающую на нее лавину.
Я даже не успеваю подумать. Тело действует само. Инстинкт спасения перечеркивает все мои страхи, скованность и привычку быть незаметной.
Срываюсь с места. Прыжок, бросок — и я буквально лечу рыбкой по грязному бетону, вытянув руки вперед.
Удар!
Я сбиваю девочку с ног за долю секунды до того, как первая коробка достигает ее головы. Мы валимся на пол, я подминаю ее под себя, закрывая собой, сворачиваясь клубком, чтобы стать для нее щитом.
Такое ощущение, что на меня обрушивается небо.
Грохот, треск рвущегося картона, тяжелые удары по спине, по плечам, по затылку. Меня засыпает бумагой, папками, пылью. Боль вспыхивает острыми искрами — угол одной из коробок прилично приложил меня по лопатке, другая саданула по ребрам.
Больно, черт возьми, но терпимо. Жить буду.
Вокруг повисает облако многолетней пыли. Тяжесть давит на спину так, что тяжело вдохнуть. Но главное — подо мной копошится живой теплый комочек.
И этот комочек начинает кричать.
Не плакать, а именно биться в истерике. Девочка задыхается под моим телом, колотит меня кулачками в грудь, пытаясь вырваться, бьется как пойманная птица. Темнота, грохот шредера за стеной, боль и чужая тетка, которая придавила ее к полу — для пятилетнего ребенка это за гранью.
— Тише, тише, маленькая, тише, моя хорошая, — быстро-быстро бормочу я, игнорируя ноющую боль в спине.
Я перехватываю ее бьющиеся ручки, не давая ей навредить себе, и крепко, но мягко прижимаю к своей груди. Обнимаю так, как только могу, закрывая ее лицо от пыли. Я начинаю гладить ее по спутанным волосам, по спине, ритмично и успокаивающе.
— Всё хорошо, всё закончилось. Коробки упали, но мы целы. Я тебя держу. Я здесь. Я тебя никому не дам в обиду, слышишь? Никто тебя не тронет.
Я шепчу эти глупости непрерывным потоком, баюкая ее прямо на холодном бетонном полу под завалами макулатуры. Я отдаю ей всё свое тепло, всю свою душу, пытаясь просто физически вытянуть из нее этот панический ужас…
И чудо происходит.
Девочка вдруг перестает вырываться. Замирает на секунду, а потом с судорожным всхлипом прижимается обратно ко мне. Она зарывается мокрым грязным личиком мне в шею, а ее худенькие ручки обвиваются вокруг моих плеч с такой мертвой хваткой, что мне становится тяжело дышать. С такой силой цепляются утопающие за спасательный круг. Маленькое тельце трясет, и крупная дрожь передается мне, а затем крик переходит в тихое жалобное скуление.
Она нашла во мне свой якорь.
Облегченно выдохнув, осторожно приподнимаюсь на локтях и сбрасываю со спины пару самых тяжелых коробок. На зубах скрипит пыль.
— Ну всё, всё, поплачь, солнышко, поплачь, — шепчу я, целуя ее в пыльную макушку. — Сейчас мы отсюда выберемся. Пойдем умоемся и попьем водички.
Шум в коридоре привлекает внимание. Шредер за стеной стихает, зато вскоре слышатся быстрые тяжелые шаги.
— Эй! Есть тут кто?! — эхом разносится по архиву грубый мужской бас. — Что за грохот?!
Я с кряхтением сажусь на полу, не выпуская девочку из объятий. Она вцепилась в меня намертво. Ноги обвились вокруг моей талии, руки стиснули шею так, что костяшки пальцев побелели. Она спрятала лицо у меня на груди и даже не шевелится, только дышит часто-часто.
Кое-как поднимаюсь на ноги, и поясница отзывается противной тянущей болью. То ли девочка для своих пяти лет на удивление тяжелая, то ли это просто у меня от адреналина руки трясутся.
— Мы здесь! — откликаюсь я хрипло, выходя из-за разрушенного стеллажа. — Коробки упали.
Из-за угла вылетают двое парней в форме нашей службы безопасности. Крепкие, суровые мужики, обычно лениво скучающие на постах у лифтов, сейчас выглядят так, будто за ними черти гонятся. Красные, взмыленные, взгляды безумные.
Они резко тормозят перед рухнувшим стеллажом. Один из них, здоровенный детина с квадратной челюстью, открывает рот, чтобы рявкнуть на меня за учиненный погром, но слова просто застревают у него в горле. Его глаза мгновенно фокусируются на ярком пятне розовой куртки. На маленькой фигурке, которая висит на мне, как насмерть перепуганная обезьянка.
— Твою же мать... — потрясенно выдыхает здоровяк и судорожно жмет кнопку рации на плече: — База, это пятый пост! Отбой по цоколю! Нашли! Да, в норме.
Он делает шаг ко мне, нервно вытирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони, и смотрит на меня так, словно я держу в руках бомбу с часовым механизмом.
— Охренеть просто... Слушай, девочка, ты даже не представляешь, что сейчас наверху творится. Там реально все на ушах стоят. Это же та потеряшка из приемной Зарубина!
Я хлопаю ресницами, пытаясь переварить информацию.
— Из приемной генерального? — переспрашиваю недоуменно. — В смысле... чья это дочка? Кого-то из топов?
— Ага, если бы! — нервно хохотнул первый охранник. — Давай ее сюда, мы ее живо наверх доставим, пока нам всем головы не поотрывали.
Серый делает шаг ко мне и протягивает свои огромные, похожие на лопаты руки, чтобы забрать ребенка.
И тут происходит то, чего никто из нас не ожидал.
Малышка, которая до этого казалась впавшей в ступор, вдруг резко поворачивает голову. Она видит тянущиеся к ней чужие мужские руки, видит строгую черную форму… и ее глаза наполняются таким диким ужасом, что мне становится страшно.
Она срывается на пронзительный, режущий по ушам визг:
— Не-е-е-е-ет!!! — и вцепляется в меня с удвоенной силой.
Ее маленькие пальчики впиваются мне в кожу сквозь тонкую ткань блузки. Она брыкается ногами, пытаясь оттолкнуть охранника, и прячет лицо у меня на груди, крича так, что в ушах звенит.
— Не отдам! Моя! Моя-я-я! — орет она, заливаясь слезами и задыхаясь от истерики.
Я инстинктивно делаю шаг назад, прижимая ее к себе еще крепче и чувствуя себя какой-то волчицей, защищающей детеныша. Очень непривычное ощущение.
— Тихо, тихо, никто тебя не заберет! — громко говорю я, перекрывая ее визг, и злобно зыркаю на растерявшегося Серого. — Отойдите от нее! Вы же видите, у нее истерика! Вы ее пугаете!
Здоровенные мужики замирают, переглядываясь. Они явно не обучены обращаться с бьющимися в припадке паники детьми.
— Слышь, ну ты это... давай без самодеятельности, — неуверенно басит первый. — Нам приказано ребенка доставить. Начальник охраны лично...
Он делает еще одну попытку приблизиться, и девочка заходится новым истошным криком. Ее маленькое тело бьет крупная дрожь, и она задыхается, захлебываясь слезами.
— Я сказала, отойдите! — рявкаю я так, как никогда в жизни не разговаривала на работе. — Вы что, слепые?! Ей плохо! Я сама ее понесу!
Охранники в растерянности отступают на шаг, поднимая руки в примирительном жесте.
В этот момент рация на плече у Серого оживает, плюясь статикой. И сквозь помехи раздается злой, напряженный голос начальника службы безопасности:
— Пост четыре, база! Вы нашли ребенка?! Живо отвечайте! Генеральный рвет и мечет! Если с ее головы упал хоть один волос, мы все завтра пойдем улицу мести! Где девочка?!
Серый сглатывает, его кадык нервно дергается.
Он медленно переводит взгляд с рации на меня, раскрасневшуюся, пыльную, с перекошенной блузкой, в которую намертво, словно клещ, вцепилась бьющаяся в истерике маленькая девочка.
Я тоже замираю. До меня медленно, очень медленно доходит смысл сказанных по рации слов.
Генеральный рвет и мечет.
— Слушай... — охранник смотрит на меня с искренним сочувствием, смешанным с легким злорадством. — Кажется, отдирать ее от тебя себе дороже. Раз она так в тебя вцепилась... тебе придется самой подняться с ней наверх.
— К-куда наверх? — заикаюсь я, чувствуя, как холодеют руки.
— На сороковой этаж. К нему.
У меня темнеет в глазах. Подняться к Максиму Эдуардовичу? К человеку, который в нашем офисе всё равно что недосягаемое божество?
Господи, поверить не могу.
Девочка на моей груди жалобно всхлипывает, крепче сжимая ручонки на моей шее. Я смотрю на ее пыльную макушку, делаю глубокий вдох, пахнущий старой бумагой, и понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки только что рухнула под грудой архивных коробок.
— Ведите, — обреченно выдыхаю я.
Охранники летят. Я едва поспеваю за ними, прижимая к себе тяжелый, всхлипывающий комок. Девочка не отпускает мою шею ни на секунду, её дыхание горячее и прерывистое, пальцы мертвой хваткой вцепились в ворот блузки. Кажется, если я попытаюсь её отдать, она просто сломает мне ключицу.
Грузовой лифт, в котором мы поднимаемся, пахнет машинным маслом и потом. Обычно я спускаюсь в нём одна, наслаждаясь тишиной. Сейчас здесь тесно от напряженных мужских тел в черной форме. Серый то и дело сглатывает и бросает взгляды на рацию, которая молчит.
Кажется, его это напрягает даже больше, чем когда в рацию рявкали.
Я смотрю на цифры над дверями. Они отсчитывают этажи с пугающей быстротой: 5... 12... 24...
Божечки. Неужели я действительно вот-вот столкнусь лицом к лицу с самим Зарубиным? Сегодня я съем целую шоколадку для восстановления нервов без зазрения совести. Если живой выйду оттуда.
— Слушай, — шепчет один из охранников, тот, что помоложе, с испуганными глазами. — Ты это... ты главное не дергайся. Генеральный сейчас не в духе.
— Очень не в духе, — добавляет Серый мрачно. — Я такого никогда не видел.
Я хочу сказать, что я всегда не дергаюсь, что моя главная стратегия — вообще не существовать в радиусе километра от людей вроде Зарубина, но язык не слушается. Во рту пересохло, а в горле ком размером с булыжник. Вот как-то совсем не до разговоров мне сейчас.
Лифт останавливается. Двери разъезжаются с едва слышным мелодичным звоном, выпуская нас в приемную на сороковом этаже.
Я бываю на верхних этажах редко. Очень редко. Только когда нужно разнести документацию, которую «забыли» забрать курьеры из «важных» отделов. И каждый раз чувствую себя здесь чужой, словно зашла не в свой магазин.
Но сейчас всё иначе.
Сейчас я в самом сердце этого здания.
Стеклянные стены, мягкий, приглушенный свет, пахнет дорогим парфюмом и свежими цветами в напольных вазах. Идеальный порядок. Абсолютная тишина. И в этой тишине — десятки глаз, направленных на меня.
Первыми я замечаю девушек из секретариата. Две безупречные блондинки в строгих платьях-футлярах замирают у своего поста с открытыми ртами. Та, что слева, с идеальным маникюром, держит в руке телефонную трубку, но не говорит в неё. Она просто смотрит.
Я знаю этих девчонок. Они — верхушка офисной иерархии, неприступные королевы, которые никогда не замечали меня. Для них я была невидимкой, девочкой на побегушках, которая приносит скрепки и молча исчезает. Сейчас их глаза расширяются, когда они видят меня — грязную, растрепанную, с порванной у ворота блузкой, в чьих объятиях бьется маленькое перепуганное существо.
Я прохожу мимо, и одна из них, та, что справа, издает какой-то сдавленный звук — то ли удивления, то ли возмущения. Я слышу, как за спиной шепчут:
— Это кто вообще?
— Ребёнок... тот самый?
— А эта... это из какого отдела?
— Она что, нянька?
Я чувствую их взгляды на своей спине. Прожигающие, любопытные, презрительные. Те, кто раньше даже не удостаивал меня кивка, сейчас смотрят так, будто я — восьмое чудо света. Или чучело, которое принесли на экскурсию.
Дальше — открытое пространство перед кабинетом генерального. Здесь обычно никого не бывает, но сегодня здесь толпятся люди. Замы охраны, какой-то мужчина в дорогом костюме, который нервно теребит галстук.
Все они оборачиваются, когда мы появляемся.
Взгляды.
Десятки взглядов.
Кто-то смотрит на девочку с ужасом, кто-то с любопытством, кто-то уже тянется к телефону, чтобы доложить. Но большинство смотрит на меня. С недоумением, с брезгливостью, с вопросом: «А это что за нелепая девчонка здесь?».
Я чувствую себя экспонатом в музее. Или, точнее, дворняжкой, которая случайно забежала на выставку чемпионских пород.
Моя блузка порвана, на юбке — пыльные разводы, волосы растрепались, и где-то на щеке до сих пор, наверное, темнеет полоса от архивной грязи. Я выгляжу так, словно меня только что вытащили из-под завала.
Что, в общем-то, недалеко от истины.
Я хочу провалиться сквозь землю. Хочу, чтобы они перестали на меня смотреть. Хочу, чтобы эта девочка перестала дрожать, а сердце — биться так, будто я бежала марафон.
Но вместо этого я делаю шаг. Ещё один. Заставляю себя действовать и не думать. Иди к огромным резным дверям в конце коридора. К логову генерального директора.
Охранник, который сопровождал нас, подходит к селектору на стене. Его пальцы дрожат, когда он нажимает кнопку вызова.
— Максим Эдуардович... — голос у него севший, он прочищает горло. — Мы здесь... С девочкой.
Тишина. Такая густая, что слышно, как дышат люди, и моё предательское сердце выстукивает.
А затем динамик оживает, и низкий, хриплый голос, пропитанный яростью, которую сдерживают из последних сил, произносит:
— Заходите.
Двери передо мной распахиваются бесшумно, словно их толкнула невидимая сила.
Я делаю глубокий вдох. В груди больно отдает в ушибленные ребра. Девочка на моих руках вздрагивает и сильнее вжимается лицом мне в плечо.
— Всё хорошо, маленькая, — шепчу я, хотя сама в это не верю. — Всё хорошо.
И переступаю порог.
Кабинет огромный. Я даже не ожидала, что он может быть настолько большим. Панорамные окна от пола до потолка открывают вид на весь город — серое небо сливается с высотками, и кажется, что мы парим где-то в облаках. Темная мебель из массива, тяжелые шторы, идеальный порядок. Ничего лишнего. Только стекло, металл, кожа.
И опять та самая тишина.
Звенящая, вязкая, которую нарушает только мое собственное дыхание и тихие всхлипы девочки.
Я замечаю охранников. Двое мужчин в черном стоят у стены, застыв по стойке смирно. У одного из них на скуле дергается желвак, второй смотрит строго перед собой, но я вижу, как он побледнел. Их взгляды мечутся между мной и фигурой у окна.
Генеральный стоит спиной ко входу. Руки скрещены за спиной, плечи напряжены, будто под дорогим пиджаком — сжатые пружины. Свет из окон обрисовывает его силуэт: широкие плечи, узкие бедра, жесткая линия спины.
Он не оборачивается.
Я замираю на месте, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Воздух в кабинете тяжелый, пропитанный холодом и опасностью. Я чувствую его кожей, каждой клеточкой. Так пахнет перед грозой.
— Максим Эдуардович, — голос начальника охраны звучит неуверенно. — Мы доставили...
— Я сказал всем ждать в коридоре, — перебивает генеральный, не оборачиваясь. Голос тихий, ровный, но в нем столько стали, что воздух, кажется, начинает звенеть. — Вон.
Охранники вылетают пулями. Двери за ними закрываются с глухим, похоронным стуком.
Мы остаемся одни. Я, девочка и человек, который может уничтожить одним взглядом.
Я чувствую, как колени начинают дрожать. Сердце пропускает удар, потом еще один. Моя стратегия быть невидимкой только что потерпела самый грандиозный крах в моей жизни.
Генеральный медленно поворачивается.
Сначала я вижу профиль — жесткий, с острыми скулами и волевым подбородком. Затем он смотрит на меня, и время останавливается.
Его глаза. Серые, холодные, как зимнее небо. Тяжелые. Пронзительные. В них нет ничего человеческого — только расчет, сила и... что-то первобытно-опасное.
Он смотрит на меня.
Не на девочку, которая вцепилась в меня мертвой хваткой. Не на мой порванный ворот или растрепанные волосы. На меня. Смотрит так, будто видит впервые.
И я понимаю: так и есть.
За полтора года работы он ни разу меня не заметил. Для него я была пустым местом, фоном, деталью интерьера. Сейчас его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже, на блузку, на девочку, на мои руки, которые дрожат, но всё еще крепко держат малышку.
Его взгляд возвращается к моим глазам. И в этом взгляде — лед, сталь и вопрос, который он, кажется, задает сам себе: «А это еще кто?».
Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Я стою посреди его кабинета, грязная, растрепанная, с чужим ребенком на руках, и чувствую себя мышью, на которую смотрит удав.
В кабинете повисает такая плотная тишина, что мне кажется, будто я слышу, как пылинки скрипят на моей грязной блузке.
Генеральный директор «ГлобалМаксСтроя», человек, чье имя в этом здании произносят с заглавной буквы и дрожью в голосе, смотрит на меня так, будто я — ошибка в бухгалтерском отчете, которую сейчас нужно срочно исправить.
Мое сердце, только что колотившееся как бешеное, вдруг замирает, а дыхание перехватывает. Хочется сделать шаг назад. Или пять шагов. Или лучше сразу прыгнуть в окно — оно вон какое большое, панорамное. Но ноги стали ватными, а руки, наоборот, свело судорогой, и я просто сильнее прижимаю к себе девочку.
Малышка же чувствует мое напряжение и снова начинает скулить, зарываясь носом мне в шею.
Зарубин делает шаг. Один. Медленный. Небрежный. Он сокращает дистанцию с грацией хищника из семейства кошачьих. Подошвы его дорогих туфель бесшумно ступают по паркету, но мне кажется, что я слышу каждый шаг, потому что они отдаются прямо в моем позвоночнике.
Он останавливается примерно в двух метрах от нас. Достаточно близко, чтобы я могла разглядеть тонкую нить шрама на его брови и то, как чуть заметно пульсирует жилка на его шее.
Его взгляд скользит по мне — от растрепанных волос до сбившихся туфель, задерживается на порванном вороте блузки, на пыльных разводах на юбке. В этом взгляде нет ни капли интереса ко мне как к человеку. Только холодная оценка ситуации.
— Ваше имя? — голос низкий, грудной, без единой эмоции.
Я вздрагиваю, потому что не ожидала, что он заговорит первым. И уж точно не ожидала, что спросит это. И вообще я, кажется, разучилась думать в его присутствии. Ну и подавляющая энергетика у этого альфы.
— А... — горло перехватывает, я сглатываю вязкую слюну. — Анна Николаевна. Ивушкина.
— Где вы работаете, Анна Николаевна? — спрашивает он, и в его тоне — легкое, едва уловимое нетерпение.
Словно он перебирает варианты, просчитывает. Пытается понять, откуда я такая свалилась на его чистую, вымытую дорогущими шампунями голову с идеальной причёской. Я прямо нелепость в юбке, блин.
— Младший администратор отдела обеспечения, — выдыхаю я, чувствуя, как щеки заливаются краской. — С первого этажа.
Его бровь приподнимается на долю миллиметра. Первый этаж. Самый низ. Там, где копошатся маленькие люди, которых он никогда не замечает и не собирается замечать.
— Младший администратор с первого этажа, — повторяет он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. Взгляд снова возвращается к моему лицу, и я чувствую себя букашкой под микроскопом. — Как вы нашли мою дочь?
— В архиве, — мой голос звучит жалко и тонко, я стараюсь говорить быстро, чтобы поскорее закончить этот неприятный допрос. — На техническом этаже. Я спустилась пересчитать канцелярию. А она сидела в углу, за коробками... спряталась.
Он смотрит на меня, не перебивая, и это молчание давит сильнее любых вопросов. Ждёт. И я неловко переминаюсь с ноги на ногу.
Ну же, смелее, расскажи всё и беги обратно в свой закрытый, тихий мирок. Через пять минут Зарубин уже забудет о твоём существовании.
— Я её окликнула, — продолжаю я, глядя куда-то в район его галстука, потому что смотреть в глаза не хватает смелости. — Она была очень напуганная. А потом запустили шредер, она испугалась звука, отшатнулась и задела стеллаж с коробками...
Я замолкаю, потому что вспоминать этот момент до сих пор страшно. Как огромная конструкция из тяжеленного картона летела на маленькую фигурку в розовой куртке. Как я прыгнула к ней, не раздумывая ни секунды.
— И они начали падать, — добавляю я тихо. — Коробки. На неё.
Я чувствую на себе его взгляд. Тяжелый, пронзительный. Когда я набираюсь смелости поднять глаза, он смотрит на пыль в моих волосах, на ссадину на локте, которую я даже не заметила, пока не начало ныть.
— А вы, я вижу, успели её спасти, прикрыв собой, — говорит он, и в голосе проскальзывает что-то неуловимое.
Я не знаю, как на это ответить. Не знаю, что он хочет услышать. Что я героиня? Будто кто-то другой поступил не так на моём месте. Это же ребёнок. Они бы её просто раздавили на раз-два.
Так что я просто молчу и жду своей участи. А ещё я чувствую, как девочка на моих руках постепенно успокаивается. Её дыхание становится ровнее, пальцы больше не впиваются мне в шею с мертвой хваткой, а просто лежат, согревая.
Зарубин некоторое время смотрит на нас. На меня. На девочку, которая прижалась ко мне, словно я самый родной человек в этом мире. В его глазах происходит какой-то холодный расчет.
— Хорошо, — говорит он наконец. — Отпустите её на пол.
Я моргаю, не сразу понимая смысл слов.
— Что? — выдыхаю я растерянно.
— Юлию. Мою дочь. — Он кивает на девочку, которая мирно сидит у меня на груди. — Поставьте её на пол.
— Но она только успокоилась...
— Анна Николаевна, — перебивает он, и в его голосе появляются стальные нотки, не терпящие возражений. — Я сказал: поставьте.
Я чувствую, как внутри все сжимается. Мне страшно. Не потому, что он смотрит так, будто я нарушила субординацию. А потому, что я знаю: стоит мне наклониться, и этот хрупкий покой рухнет.
Но спорить с ним бесполезно. Я это понимаю. Он привык, чтобы его приказы выполняли. С первого раза. Без вопросов. И он будто не знает, какую сирену может включить этот ребёнок.
А может и не знает?
Кстати, увидев своего отца, девочка не изъявила желания уйти от меня. Продолжала впиваться со всей силы. Только смысл всего этого от меня пока что ускользает. Может на панике я просто туго соображаю?
— Хорошо, — шепчу я, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться быстрее.
Я осторожно сгибаю колени, медленно опускаясь на корточки, чтобы поставить девочку на пол. Юля чувствует движение и её ручки скользят по моей шее, снова готовясь схватить сильнее.
— Сейчас, маленькая, сейчас, — бормочу я тихо. — Постой на ножках, хорошо?
Но Юля явно не рада такому повороту событий. Её взгляд скользит по кабинету, останавливается на темной фигуре, которая возвышается рядом, и за долю секунды в её глазах вспыхивает паника.
— Нет! Не-е-е-ет! — Её крик режет по ушам, разрывая тишину кабинета в клочья. — Моя! Не отдам! Моя-я-я!
Она бьется в моих руках, как пойманная птица. Кулачки колотят меня по плечам, ноги брыкаются, но она не отпускает. Вцепилась в мою шею мертвой хваткой и тянет на себя, словно пытается залезть внутрь, спрятаться от всего мира.
— Тише, тише, маленькая, — я глажу её по спине, пытаюсь успокоить, но истерика набирает обороты. — Я здесь, я никуда не ухожу...
— Моя! — орет она, задыхаясь слезами. — Моя! Моя! Не отдам!
Я смотрю на Зарубина.
Он стоит, не двигаясь. Руки скрещены на груди, лицо непроницаемо. Но я вижу, как дергается желвак на его скуле. Как его глаза — эти холодные серые глаза — следят за пальцами дочери, которые впиваются в мою шею, за её лицом, мокрым от слез, за тем, как она бьется в истерике, не желая меня отпускать.
Он смотрит на это всё с каким-то странным выражением, которое я никак не могу распознать.
Юля постепенно выдыхается. Крик переходит в хриплый плач, потом в тихие всхлипы. Она все еще держит меня, но уже не бьется, а просто сидит у меня на коленях, обхватив мою шею руками, и мелко-мелко дрожит.
— Моя, — шепчет она охрипшим голосом. — Моя.
Зарубин пристально смотрит на меня сверху вниз.
— Что же мне с вами делать, Анна Николаевна? — спрашивает он.
Голос тихий, ровный, но в нем слышится металл. И ответа он, кажется, не ждет.
Он молчит. Смотрит. Решает.
А я понимаю, что моя тихая спокойная жизнь невидимой шестеренки с первого этажа закончилась в ту самую секунду, когда я прыгнула под эти чертовы коробки.
Смотрю на эту нелепую девчонку с первого этажа, которая застыла посреди моего кабинета. Она выглядит так, будто ждет расстрела. Бледная, вся перепачканная архивной пылью, а блузка безобразно надорвана по шву. Вцепилась в ребенка дрожащими руками, но, парадокс, держит ее так крепко, словно готова драться за нее со всем миром, включая меня.
За Юлю... мою дочь.
У меня в голове до сих пор не укладывается это словосочетание. Моя дочь сидит на руках у совершенно посторонней девки, уткнувшись ей в шею, и отказывается даже смотреть в мою сторону.
Каждая моя попытка приблизиться вызывает у девочки приступ первобытно-животной паники. Я для нее — чужой, огромный, пугающий мужик в костюме. Угроза. А эта серая мышка из отдела обеспечения — спасительница.
Бред. Сюрреализм. Система дала сбой по всем фронтам.
Я делаю глубокий вдох, загоняя раздражение и растерянность глубоко под ребра. Эмоции сейчас не помогут. Нужен план и стратегия.
— Анна Николаевна, — говорю сухо, стараясь не повышать голос, чтобы снова не спровоцировать истерику у Юли. — За моей спиной, справа от стеллажа — панель из темного дерева. Нажмите на нее, это скрытая дверь.
Девчонка вздрагивает, хлопая своими огромными испуганными глазами, похожими на оленьи.
— Ч-что?
— Дверь, — повторяю я с нажимом. — Там моя личная комната отдыха. Диван, пледы, телевизор, небольшая кухня и ванная. Отнесите Юлю туда. Умойте ее теплой водой. Только без резких движений. Затем откройте холодильник — там есть йогурты, соки и свежие фрукты. Если она захочет чего-то другого — в комнате есть планшет. И можете заказать из ресторана внизу всё, на что она покажет пальцем. Сладкое, фастфуд... мне плевать. Ваша задача сейчас — сделать так, чтобы она поела и перестала трястись.
Аня сглатывает, неуверенно переступая с ноги на ногу.
— А... вы?
— А мне нужно сделать пару звонков, — отрезаю я. — Идите.
Она кивает, разворачивается и, бережно прижимая к себе Юлю, которая так и не отлипла от ее шеи, скрывается за деревянной панелью. Дверь тихо щелкает, отрезая их от моего кабинета.
Я остаюсь один.
Выдыхаю так резко, будто до этого нырял без акваланга. Срываю с шеи галстук, бросаю его прямо на стол и с силой тру лицо руками.
Так, стоп. Контроль. Мне нужен гребаный контроль над ситуацией.
Я бью по кнопке селектора:
— Рита!
— Да, Максим Эдуардович! — голос секретарши звенит от напряжения. Она явно сидит там ни жива ни мертва, ожидая массовых увольнений.
— Слушай меня внимательно. Мне нужен лучший детский кризисный психолог. Не просто хороший, а светило. Тот, кто работает с тяжелыми травмами, сиротством и острым стрессом.
— Э-э... Максим Эдуардович, у нас в корпоративной клинике есть отличный штатный психолог...
— В задницу штатного! — рявкаю я. — Мне нужен лучший в стране! Поднимай связи, звони в частные клиники, в институты психиатрии. Предлагай любые деньги. Любые, Рита! Хоть миллион за консультацию. Мне нужен человек на видеосвязи через десять минут. Время пошло.
Я отключаюсь и подхожу к панорамному окну, глядя на город внизу. Машины ползут по проспектам, как мелкие муравьи. Полчаса назад моя жизнь была такой же четкой и понятной, а теперь в соседней комнате сидит девочка, в чьих венах течет моя кровь, и эта девочка сломана.
Черт бы побрал ее мамашу-кукушку!
Спустя ровно восемь минут селектор оживает:
— Максим Эдуардович, я нашла. Профессор Левицкий, доктор медицинских наук, специализируется на детских психологических травмах и ПТСР. Он сейчас в Женеве на симпозиуме, но ради вашего гонорара прервал обед. Перевожу его на ваш личный монитор.
Экран на стене вспыхивает, и там появляется седой сухощавый мужчина в очках с тонкой оправой. У него умный, цепкий и абсолютно спокойный взгляд. Такой взгляд нельзя купить ни за какие деньги, он появляется только у тех, кто видел слишком много чужого дерьма.
— Добрый день, Максим Эдуардович, — говорит профессор. — Ваша помощница обрисовала ситуацию в общих чертах. Найдена ваша биологическая дочь, пять лет. Мать исчезла. Девочка находится в состоянии острой паники. Верно?
— Верно, доктор, — я сажусь в кресло, сцепив пальцы в замок. — Но есть нюанс. Я для нее — чужой пугающий мужик. Она орет, когда я просто делаю к ней шаг. И есть еще одна переменная. Моя сотрудница. Младший администратор с первого этажа. Она случайно наткнулась на Юлю в подвале. Девочка испугалась промышленного шума, попятилась и уронила на себя тяжелые стеллажи. Эта сотрудница... Аня... бросилась под них, закрыв ребенка своим телом.
Левицкий чуть подается вперед. Его глаза за линзами очков сужаются.
— Физический контакт в момент пикового ужаса? — уточняет он.
— Да. И теперь Юля висит на ней, как обезьяна. Вцепилась мертвой хваткой, кричит «моя, не отдам» при попытке кого-либо, включая меня, приблизиться. Я отправил их обеих в комнату отдыха. Мне нужно знать, что делать дальше. Как мне забрать дочь у этой девчонки, не добив при этом психику ребенка?
Профессор снимает очки и медленно протирает их платком.
— Никак, — произносит он ровно.
Я хмурюсь.
— Что значит «никак»? Вы не поняли. Эта Аня — посторонняя девчонка, офисный планктон. Мне нужно забрать своего ребенка и отвезти домой. Мне нужно нанять квалифицированных нянь, врачей...
— Если вы сейчас оторвете девочку от этой девушки, то вы получите необратимые последствия, Максим Эдуардович, — жестко перебивает меня Левицкий. Его явно не впечатляет мой тон. — Послушайте меня внимательно. Психика вашей дочери прямо сейчас — это разбитое стекло. Ее самый близкий человек, мать, предал ее. Выбросил в толпу. Для пятилетнего ребенка это равносильно смерти вселенной. — Профессор надевает очки обратно, глядя мне прямо в глаза сквозь экран, и продолжает: — А потом, когда девочка находилась на пике ужаса в незнакомом месте, появилась эта Анна. И она не просто ее нашла, а закрыла ее своим телом от физической угрозы. Произошел классический импринтинг на фоне острой травмы. Синдром абсолютного щита. В разрушенном враждебном мире вашей дочери эта посторонняя девушка внезапно стала единственным гарантом безопасности. Божеством, если угодно точную образную формулировку. Якорем, который удерживает ее от падения в полное безумие.
Я молчу, переваривая информацию.
Мне не нравится то, что я слышу. Это означает потерю контроля.
— И что вы предлагаете? — спрашиваю его саркастически. — Оставить мою дочь жить в архиве с младшим администратором?
— Я предлагаю вам включить мозги бизнесмена, — парирует Левицкий. — Вы любите всё контролировать? Отлично. Контролируйте. Но через нее. Девочка не пойдет к вам. Для нее вы — источник опасности, потому что вы чужой мужчина. Она пойдет к вам только в одном случае: если Анна покажет ей, что вы безопасны.
— Сколько времени это займет? — цежу я сквозь зубы.
— Недели. Месяцы. Зависит от вас. Мой вам совет: купите эту Анну.
— В смысле?
— В прямом. Введите ее в штат личной прислуги. Сделайте личной няней. Заплатите ей столько, чтобы она забыла о своей прошлой жизни. Эта девушка должна стать постоянной константой в жизни вашей дочери, пока та не адаптируется. Если Анна исчезнет завтра — девочка уйдет в глубокую регрессию. Она перестанет говорить, есть, может начаться энурез, аутоагрессия... Вы получите инвалида по психиатрии.
Я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику.
Моя кровь не может стать инвалидом. Нет. Этого я не допущу.
— Я вас понял, доктор, — говорю ледяным тоном, хотя внутри всё кипит. — Я буду ждать вас у себя первым же рейсом. Рита организует вам перелет частным бортом. Вы будете вести Юлю лично.
— Договорились. Но до моего приезда — ни в коем случае не разделяйте их. И не давите на ребенка. Будьте просто фоном. Спокойным, щедрым, безопасным фоном.
Раздраженно стиснув зубы, я прощаюсь и сбрасываю вызов. Какое-то время сижу в тишине, глядя на пустой экран, а затем тянусь к пульту на столе и нажимаю кнопку. На монитор выводится картинка с камеры видеонаблюдения, скрытой в моей комнате отдыха.
Они там.
Эта нелепая спасительница сидит на мягком ковре прямо на полу, поджав под себя ноги. Она сняла свои туфли и скинула грязный пиджак, а Юля сидит у нее на коленях. Аня что-то тихо, непрерывно говорит ей, гладя по спутанным кудряшкам, и аккуратно, с ложечки, кормит ее моим натуральным фермерским йогуртом.
Девочка ест. Медленно, вздрагивая от каждого шороха, но ест. Периодически она бросает затравленный взгляд на закрытую дверь, ведущую в мой кабинет, и тогда Аня обнимает ее крепче, целуя в макушку. И ребенок успокаивается.
Смотрю на экран, и в груди начинает ворочаться тяжелое собственническое чувство.
Левицкий прав. Эта серая мышка — ключ к моему ребенку. Ключ к тому, чтобы Юля когда-нибудь назвала меня отцом. И если для этого мне нужно вытащить девчонку с первого этажа и привязать к себе намертво контрактами, деньгами и приказами, то я это сделаю.
Она думает, что просто спасла ребенка и вернется к своим скрепкам и стеллажам?
Да черта с два.
Я снова нажимаю кнопку селектора:
— Рита, свяжись с отделом кадров. Прямо сейчас, задним числом, переведи Ивушкину Анну Николаевну на новую должность. Назови это... «младший администратор приемной генерального директора». Оклад увеличь в три раза. С этого момента она подчиняется только мне лично. И подготовь соседний малый кабинет под ее рабочее место. Там должны быть игрушки, детская мебель и диван.
— М-максим Эдуардович... но такой должности нет в штатном расписании... — блеет Рита в нескрываемом изумлении.
— Теперь есть, — чеканю я и отключаю связь.
Снова смотрю на монитор сощуренным взглядом. Аня на экране улыбается Юле, вытирая ей рот салфеткой. Улыбка у нее мягкая и теплая. Настоящая. Я уже забыл, как выглядят люди, которые улыбаются просто так, а не потому, что им от меня что-то нужно.
Никуда ты не вернешься, Анна Николаевна. Ни в какой архив. Ты останешься здесь, с ней и со мной.
И это ни хрена не просьба.
Сидеть на полу в личной комнате отдыха генерального директора — это какой-то сюрреалистичный сон.
Я всё жду, что сейчас прозвенит будильник, я подскочу в своей тесной комнатушке в спальном районе, обожгу язык растворимым кофе и побегу на электричку, чтобы спуститься в свой родной, пыльный и понятный полуподвал.
Но кремового цвета ковер подо мной — невероятно густой и мягкий, и в него мои сбитые туфли проваливаются чуть ли не по щиколотку. В воздухе пахнет чем-то древесным, терпким и безумно дорогим — так пахнут деньги и абсолютная власть, а не освежитель «Морской бриз» из нашего туалета на первом этаже. И моя спина, ноющая тупой тянущей болью от удара архивных коробок, тоже слишком реальна.
Как и ребенок, который сейчас сидит у меня на коленях.
Юля больше не плачет. Она вообще почти не издает звуков, только иногда судорожно и прерывисто вздыхает, словно после долгой истерики, когда никак не можешь успокоиться. Одной рукой она так и держит лацкан моей надорванной перепачканной блузки и послушно открывает рот, когда я подношу к ее губам маленькую серебряную ложечку со свежим йогуртом.
Йогурт я достала из встроенного мини-холодильника с прозрачной дверцей. Стеклянная баночка с крафтовой этикеткой. Я даже боюсь представить, сколько она стоит. Наверное, как мой проездной на месяц.
— Вот так, умница, — шепчу я, аккуратно вытирая капельку черничного джема с ее бледной, перепачканной пылью и слезами щеки бумажной салфеткой. — Вкусно?
Девочка едва заметно кивает, не сводя с меня своих настороженных серых глаз. Точно таких же, как у того страшного человека за стеной. От этого сходства у меня по спине каждый раз пробегает стайка ледяных мурашек.
Господи, это же надо было так вляпаться!
Я ведь просто спустилась пересчитать брендированные блокноты... а теперь сижу в святая святых корпорации «ГлобалМаксСтрой», прячу от генерального его же собственную дочь и понятия не имею, чего ждать после того, что эта девочка устроила при отце. Вдруг Зарубин на меня разозлился?
Зинаида Петровна, моя непосредственная начальница, наверное, уже рвет и мечет. Инвентаризация сорвана, меня нет на рабочем месте уже больше часа. За такое вообще-то пишут докладную! А с докладной — прямая дорога на увольнение с волчьим билетом.
Я прикрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспокойства за собственное будущее.
У нас ипотека. У папы на стройке вечные задержки с премиями, он там здоровье гробит на холоде, а мама в школе за копейки нервы свои треплет. Мне нельзя потерять эту работу. Просто нельзя. Нужно как-то аккуратно передать девочку этому ледяному терминатору, извиниться за беспокойство и бежать вниз, пока меня не растерли в порошок.
Тихий щелчок дверного замка звучит в этой идеальной тишине оглушительно, словно выстрел.
Вздрогнув, я инстинктивно вжимаюсь спиной в основание кожаного дивана. Юля мгновенно бросает ложку, и баночка с йогуртом чудом не летит на ковер. Еле успеваю перехватить ее в воздухе. Девочка сдавленно пищит и снова, как маленький напуганный зверек, зарывается лицом мне в шею, обхватывая меня обеими руками и ногами.
Дверь, замаскированная под деревянную панель, бесшумно отъезжает в сторону, и на пороге появляется Зарубин.
Он снял пиджак и галстук, верхние пуговицы его белоснежной рубашки расстегнуты, но менее пугающим он от этого не стал. Скорее наоборот, теперь он похож не на закованного в броню бизнесмена, а на хищника, который специально сбросил с себя всё лишнее перед броском.
Но добивает меня не он, а женщина, которая семенит следом за ним.
Маргарита Павловна, директор по персоналу всея корпорации. Железная леди с идеальным каре, которая одним презрительным вздергиванием брови заставляет рыдать топ-менеджеров. Когда я устраивалась на работу, она даже не удостоила меня взглядом, просто брезгливо перелистнула мое резюме и кивнула помощнице — мол, оформляй эту серую мышь на побегушки.
Сейчас Маргарита Павловна заметно нервничает. На лбу блестит испарина, дорогие очки съехали на кончик носа, а руки, сжимающие тонкую кожаную папку, нервно перебирают края торчащих оттуда бумаг. Она выглядит так, будто Зарубин только что пообещал скормить ее крокодилам, если она не выполнит его приказ за три секунды.
— Документы на стол, — коротко бросает генеральный.
Маргарита Павловна вздрагивает, быстро обходит Зарубина и, стараясь не стучать каблуками, подходит к низкому стеклянному столику, за которым сидим мы с Юлей. Она кладет папку на прозрачную поверхность. Я жду, что она посмотрит на меня так же пренебрежительно, как и в тот раз, — мол, что ты тут забыла, убогая? Но она не смотрит и сразу пятится обратно к двери, словно я — радиоактивная.
— Свободны, — так же ровно роняет Зарубин.
Директор по персоналу тут же исчезает за панелью со скоростью света.
Зарубин медленно засовывает руки в карманы темно-серых брюк и делает шаг ко мне. Я вжимаю голову в плечи, а Юля на моей груди начинает мелко дрожать.
— Прочитайте и подпишите, Анна Николаевна, — приказывает он.
— Ч-что это? — мой голос чуть дрожит, звуча как-то жалко и тоненько. Чувствую себя полнейшей идиоткой.
— Ваш новый трудовой договор. Приказ о переводе.
Я моргаю. Раз. Другой. Сердце начинает стучать в ушах так громко, что я почти не слышу шелеста кондиционера. Стараясь не потревожить вцепившуюся в меня Юлю, тяну к себе открытую папку.
Глаза бегают по строчкам, напечатанным идеальным канцелярским шрифтом.
Так. Стоп. Куда перевести? В уборщицы? На улицу по соглашению сторон с выплатой компенсации за молчание о ребенке?
Спускаюсь взглядом ниже и спотыкаюсь о жирный шрифт.
Что? Какая приемная? У него в приемной сидят киборги с ногами от ушей и знанием четырех языков! У них костюмы стоят как почка, а я слова путаю, когда на меня даже обычный курьер в спешке голос повышает.
Младший администратор приемной... что это за зверь такой вообще? Да в нашем штатном расписании отродясь не было такой должности! Я сама лично перешивала эти расписания в папки полгода назад. Это несуществующая должность. Фикция.
Мой взгляд в панике скользит дальше, пропуская абзацы про должностные обязанности (какой-то бред про «нестандартный график», «нахождение вблизи объекта опеки» и «обеспечение психологического комфорта несовершеннолетнего члена семьи»), и намертво впечатывается в цифры.
В графу «Должностной оклад».
Я перестаю дышать. Просто забываю, как это делается.
Смотрю на цифру, потом на пропись в скобочках. Снова на цифру. Нолики. Один, два, три… Господи. Это какая-то жестокая шутка. Это ошибка кадровиков. Маргарита Павловна от страха нажала на клавиатуре лишнюю кнопку. Да не одну, а парочку!
Эта сумма… намного больше того, что я получаю сейчас. Больше, чем мой отец, надрывающий спину на стройке в дождь и снег, зарабатывает за полгода! Этих денег хватит, чтобы закрыть мамины кредиты, починить отцовскую старую «Ладу» и еще останется на нормальную жизнь. За такие деньги люди на урановых рудниках работают без выходных, а не бумажки в приемной перебирают.
Я в шоке с того, что может вытворить власть. Огромная, неконтролируемая, пугающая власть и деньги. Вот так просто. Одним росчерком пера и одним звонком перекроить реальность, выдумать должность, нарисовать цифру из космоса — просто потому, что он так захотел.
От осознания этого у меня начинает кружиться голова.
— Максим Эдуардович… — я поднимаю на него совершенно ошалевшие глаза. — Это… здесь ошибка.
Генеральный возвышается надо мной, как темная скала, надменно глядя сверху вниз.
— В моих документах не бывает ошибок, Анна.
— Но… но я не могу! — прорывает меня. Паника выплескивается наружу, смывая остатки субординации. — Послушайте, это какое-то безумие! Я работаю в подвале. В архиве! Моя работа — скрепки, степлеры, накладные на туалетную бумагу и картриджи! Я не умею работать в приемной и с детьми! Я языков не знаю! Я социофоб, меня от скопления статусных людей трясет! Как я буду варить вам кофе на переговорах? Я же обязательно споткнусь и вылью этот кофе прямо на какого-нибудь важного инвестора! Меня Зинаида Петровна за одни только неправильно сложенные папки уничтожала, а здесь…
— Анна.
Одно слово. Тихое, ледяное, сказанное почти шепотом, бьет меня наотмашь. Я умолкаю на полуслове, захлопнув рот так резко, что клацают зубы.
— Послушайте меня очень внимательно, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. — Ваш кофе мне даром не сдался. Мне плевать на инвесторов, скрепки и вашу Зинаиду Петровну. А если она попробует сказать мне хоть слово поперек... в чем я очень сомневаюсь... то к вечеру будет мести дворы в спальном районе. Вам понятно?
Я судорожно сглатываю и, не в силах оторвать взгляд от его серых глаз, киваю.
Он переводит взгляд на Юлю. Девочка, почувствовав его близость, пытается спрятать лицо под моим распущенным волосами. Зарубин сжимает челюсти, и желваки на его скулах дергаются.
— Ваша единственная задача, — продолжает он жестко, возвращая взгляд ко мне, — чтобы этот ребенок чувствовал себя в безопасности. Всё. Точка. Если для того, чтобы она не кричала от ужаса, вам нужно числиться младшим администратором, вице-президентом или королевой Великобритании — вы будете ею числиться. Вы будете сидеть в соседней комнате, есть с ней, рисовать с ней и держать ее за руку двадцать четыре часа в сутки. Станете ее тенью до тех пор, пока она не поймет, что я не причиню ей зла.
— Н-но это же неправильно… — слабо бормочу я, чувствуя, как меня затягивает в какую-то безумную воронку, из которой нет выхода. — Я ведь просто посторонняя. И без опыта няни. К тому же вы не можете просто так взять и купить мою жизнь на круглосуточную работу…
Лицо Зарубина каменеет.
— Могу, — припечатывает так безапелляционно, что у меня перехватывает дыхание. — Я покупаю ваш покой, ваше время и вашу эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери и плачу за это более чем щедро.
Он берет со стола тяжелую ручку и протягивает ее мне.
— Подписывайте, Анна Николаевна.
Я смотрю на гладкий металл в его длинных пальцах, и здравый смысл наконец берет верх над моими страхами.
Отказаться? Господи, да это же просто глупо. Непростительно глупо. Эти астрономические нули в приказе — реальный шанс вытащить мою семью из вечной финансовой удавки, закрыть кредиты и дать родителям возможность спокойно выдохнуть. Да и как я сейчас уйду? Юля снова жалобно всхлипывает, горячо дыша мне в ключицу. Бросить этого напуганного, травмированного ребенка один на один с ледяным мужиком, которого она до одури боится, у меня просто совести не хватит.
В конце концов, это ведь явно ненадолго.
Обычная экстренная мера. Месяц, максимум два, пока малышка не привыкнет к отцу, а он не подберет ей целый штаб профессиональных гувернанток с дипломами. А потом я с чистой совестью и полным банковским счетом вернусь в свою тихую невидимую жизнь. Нужно просто немного потерпеть.
Под его тяжелым взглядом я опускаю глаза на бумагу и ставлю кривую дерганую подпись в самом низу приказа.
Юля сидит у меня на коленях, медленно жует печенье и не сводит с меня настороженных глаз. Я глажу её по спутанным кудряшкам, и мне кажется, что если я перестану это делать хотя бы на секунду, она снова начнет кричать. Или просто рассыплется, как стеклянная.
Зарубин стоит у окна, повернувшись к нам спиной, смотрит в телефон, будто что-то читает, потом поворачивается ко мне.
— Анна, ваш новый кабинет будет готов через десять минут. Можете перебираться туда.
Я моргаю, пытаясь осознать смысл его слов. Новый кабинет? У меня? Младшего администратора с первого этажа? Так вот, что он имел в виду, когда сказал, что я буду за стенкой. Кабинет-детская. Как удобно.
— Спасибо, — выдавливаю я, чувствуя, как язык прилипает к небу. — Но... мне нужно забрать свои вещи. С прежнего рабочего места.
Он молчит. Просто смотрит на меня своими серыми, холодными глазами, и я не понимаю, о чем он думает. Секунда. Другая. Наконец он коротко кивает.
— Ладно. Туда и обратно. Пулей.
Я киваю в ответ и осторожно пытаюсь перехватить Юлю поудобнее, чтобы встать. Девочка чувствует мое движение, и её сонная расслабленность испаряется в одно мгновение.
Она открывает глаза, смотрит на меня, потом переводит взгляд на дверь, и её губы начинают дрожать.
Я знаю этот взгляд. Я уже видела его сегодня несколько раз. Предвестник беды. Ещё секунда — и она включит сирену. Ту самую, от которой даже у закаленных охранников подкашиваются колени.
— Тихо, тихо, маленькая, — шепчу я, прижимая её к себе крепче. — Я никуда не ухожу.
Она вцепляется в мою блузку с такой силой, что ткань натягивается, и я слышу, как трещит шов. Её пальцы — маленькие, но цепкие, как у обезьянки, которая вцепилась в ветку и не собирается отпускать.
Я поднимаю глаза на Зарубина.
Вопрос повисает в воздухе, даже не произнесенный вслух.
Я с Юлей?
Он смотрит на дочь. На её побелевшие костяшки. На её лицо, которое сейчас снова готово исказиться криком. Потом переводит взгляд на меня.
— Только с ней, — говорит он жестко, и в этом «только» слышится приказ, от которого не отмахнуться. — И в сопровождении охраны.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается. Охрана. Значит, спускаться на первый этаж я буду не одна. И Юля будет со мной. Представляю, какой я фурор произведу в своём скромном пространстве отдела обеспечения.
Блин, надеюсь, хоть там на меня никто волком смотреть не будет. Вроде я со всеми в хороших отношениях.
— Я вас поняла, — тихо говорю я и поворачиваюсь к Юле. — Слышишь, солнышко? Мы идем вместе. Ты пойдешь со мной, хорошо?
Она всхлипывает, но кивает. Её хватка чуть ослабевает, но не настолько, чтобы я могла выдохнуть с облегчением.
Зарубин кивает и нажимает кнопку селектора на стене:
— Зайди.
Дверь бесшумно открывается, и на пороге появляется тот самый здоровенный охранник, что привёл меня на сороковой этаж. Серый. Он выглядит так, будто его только что выдернули из строя: спина струной, взгляд устремлен прямо перед собой.
— Проводишь Анну Николаевну и Юлию на первый этаж, — чеканит Зарубин. — Будешь рядом постоянно. Ни на шаг не отходить. К девочке никто не должен приближаться. Если кто-то попытается заговорить, фотографировать, трогать — пресекаешь жестко. И да… Документы на пропуск Анне Николаевне оформить в течение часа. Постоянный доступ на сороковой этаж.
— Вас понял, Максим Эдуардович, — голос у охранника глухой, басистый, но я слышу в нем нотки искреннего облегчения.
Наверное, рад, что его не уволили за то, что упустил ребенка, который каким-то чудом добрался до архива.
— Юля, — голос Зарубина становится чуть тише, и я вижу, как он делает осторожный шаг вперед. — Ты пойдешь с Аней. А я буду ждать вас здесь.
Девочка не отвечает. Она просто сильнее прижимается ко мне и прячет лицо у меня на плече. Но по крайней мере, она не кричит. И это, кажется, уже прогрессом.
Мы выходим в коридор, и я чувствую, как на нас обрушивается тишина приемной.
Девушки-секретарши, которые еще час назад смотрели на меня как на чучело, сейчас замерли за своими столами, как статуи. Их глаза — накрашенные, ухоженные, с идеальными стрелками — провожают нас до самых лифтов. Я слышу, как за спиной шепчутся, но слов не разбираю. И, честно говоря, не хочу разбирать.
Серый нажимает кнопку вызова лифта, и я встаю чуть впереди него, чтобы Юля не видела его широкую спину в черной форме. Девочка и так на взводе: каждые две секунды вздрагивает, когда в коридоре кто-то проходит, и сжимает меня с такой силой, что, кажется, скоро на моих ключицах останутся синяки.
Лифт приезжает с мелодичным звоном, и мы заходим внутрь.
— На первый? — уточняет Серый, нажимая кнопку.
— Да. Отдел обеспечения, — киваю я.
Пока лифт едет, я пытаюсь успокоить собственное сердцебиение. В голове крутится только одна мысль: как я сейчас зайду в наш опен-спейс? В чем я? В грязной, порванной блузке, с растрепанными волосами, с чужим ребенком на руках и личным охранником генерального директора за спиной.
Зинаида Петровна меня убьет.
Или не убьет. Потому что, наверное, ей уже позвонили из кадров. Или из юридического. Или сам Зарубин ей пригрозил, что отправит мести дворы. От этой мысли мне становится одновременно смешно и страшно.
Двери лифта открываются, выпуская нас в длинный коридор с потертым линолеумом и флуоресцентными лампами под потолком. Здесь пахнет дешевым кофе из автомата, офисной пылью и, кажется, безысходностью. Мой родной запах.
Юля морщит носик.
— Туда, — указываю я налево, и Серый кивает, становясь чуть ближе ко мне, чтобы прикрыть нас со спины.
Мы заходим в опен-спейс, и время останавливается.
Сначала я слышу только собственное дыхание и тихое сопение Юли. А потом наступает тишина. Не та, которая бывает, когда все заняты работой, а та, которая накрывает комнату, когда туда заходит что-то абсолютно неправильное.
Клавиатуры замолкают. Телефонные разговоры обрываются на полуслове. Даже принтер, который вечно скрежещет в дальнем углу, вдруг перестает издавать звуки, словно тоже замер в изумлении.
Я чувствую на себе взгляды. Десятки взглядов.
Вот Ирочка замирает с чашкой кофе у губ. Вот Петрович, вечно небритый и вечно в одном и том же свитере, перестает жевать бутерброд и смотрит на меня так, будто я — привидение. Вот знакомые девчонки, которые всегда обсуждают свои шопинги в перерывах, откладывают в сторону глянцевые журналы и вытягивают шеи.
Я иду к своему столу в дальнем углу, чувствуя, как щеки заливаются краской. Серый за моей спиной пыхтит, как паровоз, и его тяжелые шаги гулко отдаются в бетонном полу. Он оглядывает помещение так, будто здесь вот-вот начнется вооруженное нападение.
Юля, почувствовав напряжение, жмется ко мне ещё сильнее и тихо скулит.
— Всё хорошо, маленькая, — шепчу я, гладя её по спутанным кудряшкам. — Мы уже почти пришли.
Мой стол — маленький, замызганный, заваленный бумагами и накладными. Моя любимая кружка с надписью «Лучший день — это сегодня», которую мне подарила мама на Новый год. Мои сменные туфли на низких каблуках. Моя сумка, в которой лежат ключи от дома, проездной и пачка влажных салфеток.
Я пытаюсь одной рукой открыть ящик, но Юля висит на мне, и это практически невозможно.
— Солнышко, можно я тебя на секундочку поставлю на стул? — прошу я. — Мне нужно открыть ящик и забрать свои вещи.
Юля молчит, но её хватка чуть ослабевает, и я осторожно опускаю её на мой скрипучий офисный стул. Девочка тут же хватается за край стола и смотрит на меня испуганными глазами, но хотя бы не плачет.
— Я здесь, — говорю я, быстро выдвигая ящик и сгребая вещи в сумку. — Я никуда не ухожу.
— Анька...
Я поднимаю голову и вижу Ленку из соседнего отдела. Она стоит в двух метрах от меня, держа в руках какую-то папку, и смотрит на меня круглыми глазами.
— Лен, привет, — выдавливаю я улыбку. — Я только за вещами.
— Анька, это правда? — Ленка подходит ближе, и её голос становится заговорщицким. — Нам сейчас позвонили из кадров... сказали, тебя переводят наверх? К самому?
Я не успеваю ответить, потому что нас окружают.
— Анька, ты чего? — это Оля, вечно недовольная всем на свете, сейчас выглядит так, будто увидела НЛО. — Тебя правда Зарубин к себе забрал?
— Не забрал, а перевел, — поправляю я, краснея ещё больше. — Это временно. Пока...
— А это его дочка? — Ирочка уже забыла про свой кофе и разглядывает Юлю с жадным любопытством. — Ой, какая хорошенькая! И правда похожа на него!
Юля, услышав, что о ней говорят, вжимается в спинку стула и хватает меня за руку. Я чувствую, как её пальцы дрожат.
— Девочки, вы её пугаете, — говорю я тихо, но твердо. — Она недавно пережила стресс, пожалуйста...
— Анька, ну ты даешь! — Ленка толкает меня в плечо, и я едва не роняю сумку. — Прямо в святая святых! Говорят, у него там кабинет как космический корабль, да? А зарплату тебе какую поставили?
— Да ладно, не выпытывай, — вступается вдруг Света, выныривая из-за спин коллег. Она смотрит на меня с тревогой в глазах. — Ань, ты иди, собирайся. Мы тебе мешаем.
Я бросаю на неё благодарный взгляд. Света — одна из немногих, с кем я могла спокойно выпить чай в уголке и помолчать, не чувствуя себя обязанной поддерживать светскую беседу. Такая же тихая, незаметная, как и я.
— Ань, — Света подходит ближе и отводит меня на пару шагов в сторону, пока Ленка и остальные разглядывают Юлю на расстоянии. — Ты хоть понимаешь, куда попала?
Я смотрю на неё, и от её серьезного тона у меня по спине пробегает холодок.
— Что ты имеешь в виду?
— Сороковой этаж, — шепчет Света, оглядываясь по сторонам. — Это аквариум с акулами, Аня. Там половина топ-менеджерш и личных помощниц спят и видят, как бы затащить Зарубина в ЗАГС или хотя бы в постель. Он их всех ледяным тоном на расстоянии держит, но они всё равно надеются.
Я сглатываю.
— Я... я не собираюсь никого никуда затаскивать...
— Да я знаю! — перебивает меня Света, и в её голосе появляется паническая нотка. — Но они-то не знают. А тут ты. Без записи, в любое время, прямо к нему в кабинет. С ребенком, который, видно, как к тебе привязан.
Она делает паузу и смотрит на меня так, будто я собираюсь прыгнуть с парашютом без подготовки.
— Аня, они тебя сожрут. Как только поймут, что ты слишком близко — зубы покажут. Они таких, как мы, с первого этажа, вообще за людей не считают. А тут ты — у него в кабинете, на личном контроле.
У меня холодеет внутри.
Я и так до смерти боюсь генерального. Его ледяной взгляд, его властный голос, его привычка решать всё мгновенно и без оглядки на чужие чувства — это всё вызывает во мне первобытный животный ужас. А теперь я ещё и оказалась под прицелом офисных хищниц в брендовых шмотках, которые, наверное, одной левой меня уничтожат.
Мне хочется забиться под свой старый стол, натянуть на голову пыльную куртку и никогда не вылезать.
— Спасибо, Свет, — шепчу я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я... я буду осторожна.
— Ты главное не теряйся, — Света сжимает мою руку. — И если что — звони. Я хоть и трусиха, но поддержать могу.
Я киваю и возвращаюсь к Юле. Девочка сидит на стуле, вцепившись в край стола, и смотрит на меня с таким облегчением, будто я отсутствовала час, а не минуту.
— Всё, маленькая, — я подхватываю её на руки, чувствуя, как она сразу же вцепляется в меня. — Мы закончили. Поехали обратно.
Серый, который всё это время стоял в двух метрах, грозно оглядывая моих коллег, кивает и направляется к выходу, расчищая нам дорогу.
Мы идем обратно к лифту, и я чувствую на спине десятки взглядов. Любопытные, завистливые, испуганные. Я слышу, как Ленка шепчет кому-то в трубку: «Представляешь, она теперь с самим!», и мне хочется провалиться сквозь землю.
Лифт закрывается, отрезая нас от гула голосов, и я прислоняюсь к прохладной металлической стене, чувствуя, как дрожат колени.
Юля гладит меня по щеке своей маленькой ладошкой и тихо, одними губами, шепчет:
— Аня... не бойся.
Я смотрю на неё и не знаю, плакать мне или смеяться. Пятилетняя девочка утешает меня.
— Не буду, — обещаю я, целуя её в макушку. — Мы с тобой не будем бояться. Договорились?
Она кивает и снова прячет лицо у меня на плече.
Сороковой этаж приближается с каждой секундой, и вместе с ним — новый, пугающий мир, в котором мне предстоит выжить.
Аквариум с акулами, говоришь, Света?
Я делаю глубокий вдох. Ну что ж, придётся учиться с ними плавать как-то.
Лифт с мелодичным звоном открывает двери, и я делаю шаг в приемную, чувствуя, как напряжение возвращается с утроенной силой. Секретарши снова провожают нас взглядами, но сейчас я хотя бы знаю, куда идти.
Серый останавливается у входа, кивает в сторону распахнутой двери:
— Вам туда, Анна Николаевна. Кабинет подготовили.
Я заглядываю внутрь и на секунду теряю дар речи.
Это не кабинет. Это комната из какого-то дизайнерского журнала, которую кто-то явно собирал с бешеной скоростью, но с пугающей тщательностью. Слишком красиво. Слишком хорошо. Слишком… всего слишком.
Светлые стены, большое окно с видом на город. В углу — мягкий ковер с длинным ворсом, такой пушистый, что хочется снять туфли и пройтись босиком. На ковре уже разбросаны разноцветные пуфы в виде зверушек — зайцы, мишки, что-то розовое и круглое, напоминающее единорога. Вдоль стены — низкий стеллаж с книгами, игрушками и несколькими коробками, из которых явно не успели достать содержимое.
Мой новый стол стоит ближе к двери. Небольшой, аккуратный, с компьютером, лампой и пустой подставкой для бумаг. Рядом — детский столик с набором фломастеров и раскрасок. А в углу, у самого окна, притулилось маленькое креслице-мешок, которое выглядит настолько уютным, что я сама хочу в него зарыться.
Юля на моих руках затихает. Она отрывается от меня и тоже смотрит.
Я чувствую, как ее напряжение начинает понемногу отпускать — наверное, этот свет, эти яркие пятна и мягкие текстуры действуют на нее успокаивающе.
— Смотри, маленькая, — шепчу я, аккуратно опуская ее на пол. — Здесь есть игрушки. Хочешь посмотреть?
Она не отвечает, но и не сопротивляется. Ее ноги касаются пушистого ковра, и она замирает, глядя по сторонам круглыми глазами. Взгляд цепляется за рассыпанные детали пазла на низком столике.
Юля медленно, словно во сне, опускается на колени, потом садится на ковер, поджав под себя ноги. Она протягивает руку к пазлу, берет одну деталь, прикладывает к краю картинки, откладывает, берет другую.
Я выдыхаю с облегчением. Она занята. Хотя бы на минуту.
Пытаюсь аккуратно отойти к столу, чтобы разобрать сумку, но Юля мгновенно реагирует. Ее рука хватает меня за край юбки, и она поднимает на меня испуганные, предупреждающие. Готова снова включить свою неизменную сирену.
— Я здесь, — говорю я быстро. — Никуда не ухожу. Я просто сяду за стол, хорошо? Видишь? В двух шагах.
Она смотрит на стол, потом на меня, потом снова на пазл. Пальцы чуть ослабевают, но не отпускают. В итоге она находит компромисс: держит меня за подол, сжимая ткань сильнее, и продолжает собирать картинку. Такое ощущение, словно одной рукой она придерживает мое присутствие как гарантию безопасности.
Я поворачиваюсь к столу, чувствуя себя одновременно нелепо и трогательно. Младший администратор с ребенком на привязи.
Сумку ставлю на стул рядом. Я начинаю выкладывать вещи — кружку, сменные туфли, ежедневник, пару ручек, запасную зарядку. Пытаюсь найти им место на новом столе, который кажется слишком чистым и чужим для моих скромных канцелярских принадлежностей.
Юля, видимо, почувствовав себя наконец-то в безопасности или увлёкшись сильно пазлом, ослабляет руку, а потом убирает. Я бросаю на неё быстрый взгляд. Девочка действительно увлечена головоломкой.
Возвращаюсь к своему делу, двигаясь теперь более уверено. Но руки дрожат всё равно. Наверное, от переизбытка адреналина за сегодня. Или оттого, что я до сих пор не могу поверить, что нахожусь в комнате, смежной с кабинетом самого Зарубина. Дверь между нами открыта настежь — я отлично вижу край его огромного стола, часть панорамного окна и темный силуэт, который движется там.
Страшно. Очень страшно.
А еще Светкины слова засели в голове занозой.
Но я продолжаю наводить свой порядок, пытаясь выкинуть из головы всё лишнее. Моя жизнь кардинально переменилась, и мне нужно выдохнуть, переосмыслить. Но делать это, зная, что за стеной Зарубин — невероятно сложно.
Когда заканчиваю с расстановкой своих скромных пожитков, делаю шаг назад, чтобы оценить, как кружка смотрится на столе. Но...
Врезаюсь во что-то мягкое, круглое и абсолютно неожиданное. Детский пуфик в виде единорога, который я не заметила, потому что он оказался прямо у меня за спиной.
Мир наклоняется.
Я чувствую, как теряю равновесие, как пятка соскальзывает с плюшевой игрушки, как центр тяжести смещается куда-то за пределы моего тела, и я начинаю падать назад. Спиной. На пол. Глупо, нелепо, с грохотом.
Супер. Не хватало только эпичного падения после всего, что я за сегодня успела пережить. Бедная моя спина, мало ей досталось папками в архиве, видимо.
Я закрываю глаза, готовясь к удару.
Но удар не приходит.
Вместо холодного пола — жар. Горячий, плотный, почти обжигающий. Чьи-то руки перехватывают меня за талию и предплечье за долю секунды до того, как я успеваю коснуться ковра.
Меня держат. Крепко. Так, что я чувствую каждый палец сквозь тонкую ткань блузки. Пять пальцев на талии — широких, сильных, невероятно горячих. И еще одна рука на предплечье, фиксирует, не дает дернуться.
Мое сердце пропускает удар.
А потом бьет так, что в ушах звенит.
Я открываю глаза и вижу прямо над собой лицо Зарубина.
Он склонился, держит меня на весу, и наши лица разделяет каких-то жалких двадцать сантиметров. Я вижу каждую морщинку у его глаз, вижу, как дергается желвак на скуле, вижу его глаза — серые, глубокие, сейчас почему-то потемневшие, как грозовое небо перед бурей.
От него пахнет деревом, кожей, табаком и чем-то еще, мужским, первобытным, отчего у меня перехватывает дыхание.
Я чувствую его пальцы на своем теле.
Даже сквозь ткань. Даже сквозь слой блузки и, наверное, слои моей собственной растерянности.
Это как удар током.
Настоящий, электрический, который проходит от точки соприкосновения на талии прямо вверх по позвоночнику, рассыпается искрами под ребрами, сжимает горло и заставляет сердце биться где-то в ушах.
Я резко вздрагиваю. Так сильно, что он, кажется, это чувствует — его пальцы на моей талии на секунду сжимаются сильнее, прежде чем я начинаю судорожно отстраняться.
— П-простите, — бормочу я, чувствуя, как лицо заливает краской. Щеки горят, уши горят, кажется, даже шея сейчас пунцовая. — Ради бога, я такая неуклюжая... Я не заметила пуфик, он прямо под ногами, а я...
Я выскальзываю из его рук. Отступаю на шаг, спотыкаясь уже о собственные ноги, и хватаюсь за край стола, чтобы не упасть снова.
Сердце колотится так, что, наверное, слышно во всем кабинете. Я не могу поднять глаза. Смотрю на свои туфли, на ковер, на единорога, который стал причиной всего этого безобразия, куда угодно, только не на него.
— Я сейчас... я уберу эти игрушки с прохода, — продолжаю лепетать, голос дрожит. — Они, наверное, специально для Юли, но я поставлю их в угол, чтобы никому не мешали...
И всё-таки решаюсь поднять на него глаза.
Я вижу, как он стоит напротив меня со странным выражением лица, которое я не могу расшифровать.
Как его пальцы, только что державшие меня за талию, медленно сжимаются в кулак.
Как он смотрит на этот кулак секунду, другую.
Как его челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.
Как он переводит взгляд на меня, как у него расширены зрачки.
— Анна, — низко, хрипло произносит он.
Я вздрагиваю и снова опускаю глаза в пол. Не понимаю его реакцию. Наверное, его бесит, что я такая неуклюжая. Неподходящий кадр для его безупречного офиса.
— Я... мне нужно положить вещи... — бормочу я, судорожно хватая со стула сумку и делая вид, что очень занята раскладыванием содержимого по ящикам.
Молчание. Тяжелое, густое.
— Пуфик оставьте, — говорит он наконец. — Все девочки любят единорогов.
Я киваю, все еще глядя в стол. Пальцы дрожат так, что я роняю зарядку, и она с глухим стуком падает на пол.
Боже. Просто фиаско моего первого рабочего дня в святая святых. Как же стыдно.
Юля на ковре даже не поднимает головы. Не смотрит на нас. Она сосредоточенно вставляет деталь пазла на место.
Я слышу, как Зарубин делает шаг. Потом еще один. Я сжимаюсь внутренне, ожидая, что он скажет что-то еще. Сделает замечание. Прикажет быть осторожнее. Вышвырнет меня за неуклюжесть.
Но он проходит мимо. В свой кабинет.
Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он садится в кресло и поворачивается к монитору. Его лицо снова непроницаемо. Лед, сталь, контроль.
Я выдыхаю, чувствуя, как сердце постепенно возвращается в нормальный ритм, и сажусь на стул. Ноги не держат.
Юля поднимает голову, смотрит на меня, потом на открытую дверь в кабинет отца, потом снова на меня. Она ничего не говорит, просто снова возвращается к пазлу.
Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат.
А ещё моя кожа горит. Прямо там, где были его пальцы.
Электронные цифры в правом нижнем углу монитора бесстрастно перескакивают на 19:00.
Мой первый, совершенно безумный и сюрреалистичный рабочий день в роли «администратора приемной» подошел к концу. Я вымотана так, будто вручную разгрузила вагон с углем, а потом этот же вагон меня переехал. Гудит спина, ноют ноги, а в голове — сплошная вязкая каша из потрясений.
Я откидываюсь на спинку удобного офисного кресла и тихонько выдыхаю.
Юля сидит прямо на пушистом ковре в двух шагах от моего стола. Она обложилась новыми фломастерами, которые курьер притащил пару часов назад, и увлеченно раскрашивает какого-то мультяшного кота. За последние несколько часов девочка немного оттаяла. Она больше не вздрагивает от каждого шороха, хотя по-прежнему не отходит от меня дальше, чем на пару метров, и постоянно проверяет взглядом, на месте ли я.
Дверь в смежный кабинет генерального прикрыта, но не до конца. Оттуда доносится приглушенный голос Зарубина, который ведет какие-то телефонные переговоры на английском. Низкий, ровный, уверенный тембр, от которого у меня по коже почему-то каждый раз бегут мурашки.
Я смотрю на часы еще раз. Пора. Я ведь теперь живу здесь, на работе, двадцать четыре часа в сутки. Мой мозг всё еще отказывается принимать эту информацию, но подпись на контракте с космической суммой оклада говорит об обратном.
Тихо встав со стула, я беру со спинки свое старенькое, купленное на распродаже серое пальто. Надеваю его, просовывая руки в рукава, беру сумочку и медленно опускаюсь на корточки рядом с девочкой.
— Юленька, — зову я максимально мягко и ласково.
Девочка поднимает голову от раскраски. Ее огромные, пронзительно-серые глаза смотрят на меня с легким вопросом.
— Солнышко, послушай меня внимательно, — я улыбаюсь, стараясь говорить спокойно и обыденно. — Рабочий день закончился. На улице уже темно. Мне нужно съездить к себе домой на пару часиков. Я только соберу чемодан — возьму свою пижамку, зубную щетку, одежду, чтобы переодеться на завтра... и сразу же вернусь к тебе. Честно-честно, обещаю. Одна нога здесь, другая там. А ты пока побудь с... э-э… с Максимом Эдуардовичем. Он там, за стенкой.
Я произношу эти безобидные и, казалось бы, логичные слова, но даже не успеваю понять, какую фатальную ошибку совершаю. Для меня фраза «я скоро вернусь» — это обычный бытовой рефлекс. А для брошенного родной матерью пятилетнего ребенка нет понятия «скоро».
Забурин успел обрисовать мне картину случившегося, от которой я пребывала в трансе несколько часов. Но я уже как-то адаптировалась к мысли, что так бывает. Наверное, у той женщины были причины для всего этого безумия.
А вот Юля точно не успела принять и осознать. И я только что невольно надавила на больное. Розовая пластиковая крышечка от фломастера выпадает из дрогнувших детских пальцев и катится по ковру.
Юля замирает вся целиком. Даже грудная клетка перестает вздыматься. А потом в ее огромных глазах начинает стремительно, как цунами, подниматься непроглядно черный ужас. Наверное, та женщина на вокзале, ее мать-кукушка, сказала ей перед уходом точно такие же слова. «Я скоро вернусь, посиди здесь».
— Нет... — выдыхает Юля. Губы девочки начинают мелко трястись. — Н-нет!
Она бросается ко мне с такой силой, что я едва не падаю на спину. Девочка мертвой хваткой вцепляется в полы моего дешевого пальто, путаясь в них, судорожно карабкается по моим коленям, пытаясь обхватить меня за шею.
— Не уходи! Не бросай! — ее голос срывается на истошный, пронзительный визг, от которого закладывает уши. — Моя! Аня, моя! Нельзя уйти!
У нее начинается жесточайшая паническая атака. Девочка задыхается, захлебываясь слезами и воздухом, и ее крошечное тело бьет пугающе крупная дрожь. Она кричит так, словно с нее живьем сдирают кожу.
— Юля! Юленька, тише, господи!
Я в панике падаю на колени прямо на ковер, судорожно обхватывая ее бьющееся тельце. Я пытаюсь прижать ее к себе и укачать, но она вырывается, колотит меня кулачками и продолжает истошно кричать.
Мое сердце падает куда-то в желудок, когда я в ужасе понимаю, что своими глупыми неосторожными словами только что вдребезги разбила хрупкую иллюзию безопасности, которую мы по крупицам выстраивали весь этот бесконечный день.
В ту же секунду тяжелая дверь смежного кабинета распахивается с такой силой, что ударяется об ограничитель.
На пороге возникает генеральный.
Он видит всё: бьющуюся в истерике, задыхающуюся дочь и меня, замершую на коленях в застегнутом пальто с сумкой через плечо. В его серых глазах вспыхивает холодная уничтожающая ярость, смешанная с мгновенным пониманием ситуации.
Зарубин делает два широких шага и бесшумно, но непреклонно отрезает мне путь к единственному выходу из комнаты. Он становится между мной и дверями в приемную, возвышаясь надо мной, как монолитная гранитная скала.
— Куда вы собрались, Анна Николаевна? — его голос звучит неестественно тихо, но в этой тишине столько угрозы, что у меня перехватывает дыхание.
— Я... мне просто нужно за вещами! — кричу я сквозь Юлины рыдания, чувствуя, как по щекам катятся непрошеные слезы отчаяния и вины. — Пижама, зубная щетка... Я же не могу остаться в том, в чем пришла! Я сказала ей, что вернусь через два часа! Я не хотела ее пугать!
Зарубин не двигается с места. Он даже не меняется в лице.
— Вы никуда не едете, Анна, — чеканит он так, что каждое слово впечатывается в подкорку. — Вы вообще не покидаете мою дочь. Никогда.
— Но мои вещи...
— Рита купит вам всё необходимое, — обрывает он меня ледяным тоном. — От зубной щетки и пижамы до базового гардероба на ближайший месяц. Косметика, белье, обувь... мне плевать, что вам нужно. Сбросьте ей свои размеры. Сюда всё доставят через час.
Я смотрю на него снизу вверх, прижимая к себе всхлипывающего, дрожащего ребенка. Смотрю в эти безжалостные серые глаза хищника, который не знает слова «нет», и только в этот самый момент я по-настоящему, каждой клеточкой своего тела осознаю, на что именно подписалась, когда поставила свои корявые закорючки в контракте.
Золотая клетка. Глухая, бронированная, из которой нет выхода. Я буквально заперта. Я — заложница травмы этого маленького ребенка и абсолютной власти этого пугающего мужчины. Он купил меня целиком, со всеми моими потрохами, страхами и временем... и не выпустит меня за порог, пока не решит, что я ему больше не нужна.
— Я вас поняла, — шепчу я обреченно, опуская глаза.
Дрожащими руками я расстегиваю пуговицы своего старенького пальто и стягиваю его с плеч, бросая прямо на пол.
Юля, почувствовав, что я раздеваюсь, мгновенно умолкает. Она делает судорожный вдох, вытирая мокрое от слез лицо о мою блузку, и ее пальчики чуть ослабляют мертвую хватку на моей шее. Девочка смотрит на пальто, лежащее на ковре, потом снова на меня.
— Никуда не поеду, — тихо говорю я ей, гладя по спине. — Я с тобой. Раздеваюсь. Видишь?
Зарубин молча наблюдает за нами еще несколько долгих секунд. Его взгляд тяжелым катком проходится по моим опущенным плечам, задерживается на макушке Юли, а затем он так же молча разворачивается и уходит обратно в свой кабинет.
Спустя два часа всё тот же здоровенный охранник Серый несет к машине Зарубина пять огромных брендовых пакетов с моими новыми вещами, которые Рита действительно организовала с пугающей скоростью.
Зарубин лично везет нас к себе, не доверяя водителю. Мы спускаемся на подземный паркинг, садимся в тонированный, пахнущий новой кожей салон гигантского внедорожника. Юля сидит у меня на коленях, пристегнутая вместе со мной одним ремнем, и не отпускает мою руку ни на секунду.
Мы едем в тишине. Огни вечерней столицы проносятся за окном смазанными пятнами. Я смотрю в затылок Зарубина, который уверенно и жестко ведет машину, и пытаюсь не думать о том, что моя жизнь окончательно сошла с привычных рельсов.
Его пентхаус находится на последнем этаже элитного жилого комплекса. Это не квартира, а какое-то двухуровневое царство стекла, белого мрамора, металла и холода. Здесь красиво так, что больно глазам, и ни одной лишней детали. Ни одной пылинки. Ощущение, что здесь живет не человек, а безупречный алгоритм.
— Гостевая спальня на первом этаже, вторая дверь по коридору направо, — бросает Зарубин, кидая ключи на стеклянную консоль в прихожей. — Пакеты с вещами уже там. Располагайтесь. Если дочь захочет есть — кухня прямо по курсу.
Я киваю, подхватываю Юлю на руки и быстро ретируюсь в указанном направлении.
Спальня оказывается размером с мою старую квартиру. Огромная кровать королевского размера, застеленная темным шелком, пушистый светлый ковер и панорамное окно. Глянув туда, усаживаю Юлю на кровать, выдаю ей планшет с мультиками, чтобы отвлечь, а сама забираю телефон и скрываюсь за матовой стеклянной дверью ванной комнаты.
Мраморная ванна, размером с небольшой бассейн… тропический душ, зеркала с подсветкой... Нереальное зрелище для моих скромных привычек!
Я опускаюсь на край холодной мраморной столешницы у раковины, включаю воду, чтобы создать фоновый шум, и дрожащими пальцами набираю мамин номер.
— Анечка? — голос мамы в трубке звучит встревоженно. — Доченька, ты почему так поздно? Я уже ужин подогрела, папа нервничает... Что-то на работе случилось?
У меня перехватывает горло, и я прикрываю глаза, заставляя себя сделать глубокий вдох.
Врать. Нужно врать так убедительно, как я никогда в жизни не врала. Потому что если я сейчас выдам правду, что наш пугающий гендиректор-миллиардер запер меня в своем пентхаусе в качестве живого щита для своей внезапно нашедшейся травмированной дочери, то у мамы прямо на кухне случится инфаркт. А папа, несмотря на свою безответность и мягкость, схватит монтировку и поедет вызволять меня из лап начальника. И это закончится катастрофой.
К тому же, у меня все-таки есть инстинкт самосохранения.
Та толстая папка кадровых документов, которую я подмахнула на коленке, почти не читая, сто процентов содержала жесточайший договор о неразглашении. Внебрачный брошенный ребенок Зарубина с тестом ДНК в рюкзаке — это информационная бомба. Секреты таких людей стоят миллионы, а болтают о них только самоубийцы.
— Мамуль, привет. Не ждите меня, — я стараюсь придать голосу бодрость, хотя он предательски дрожит. — Случилось... невероятное. Генеральный директор заметил мои организаторские способности. Меня сегодня перевели на другой проект. Экстренный стартап.
— Какой стартап в девять вечера, Аня?! — ахает мама.
— Очень важный. Там сумасшедшие деньги крутятся, мам. Меня сделали личным ассистентом проекта, повысили оклад в несколько раз! — я выдавливаю из себя нервный смешок. — Но есть условие. Жесткий договор о неразглашении и обязательное проживание в корпоративном отеле для всей команды. На ближайший месяц, пока запуск не пройдет. Нам даже домой выезжать нельзя из соображений безопасности.
— Как это нельзя? В отеле? На месяц?! Ань, это что за секта такая корпоративная?
— Мам, это огромный шанс! — я отчаянно вру, глядя на свое бледное испуганное отражение в зеркале над раковиной. — Вы же с папой сами говорили, что мне нужно расти. Потерпите без меня месяц, ладно? Зато я потом приеду, и мы с вами... все папины долги закроем. И ипотеку тоже.
На том конце провода повисает тишина. Я слышу, как мама прерывисто вздыхает.
— Ох, Анечка... Страшно мне что-то. Но раз генеральный сам перевел... Значит, оценили тебя, девочка моя. Ладно, работай. Но звони мне каждый день, слышишь?
— Обязательно, мамочка. Я вас люблю.
Я сбрасываю вызов и с шумным облегчением выдыхаю, опуская телефон на холодную мраморную столешницу.
В висках стучит адреналин, а на губы просится нервный смешок, который я давлю в горле. Да, я только что наврала матери с три короба и действительно фактически заперта в чужом пентхаусе наедине с пугающим боссом-миллиардером и его загадочной дочерью. Но если отбросить панику...
Господи, да я же вытянула счастливый билет!
Смотрю на свое отражение в огромном зеркале с дорогой подсветкой. Глаза блестят, щеки раскраснелись. Эта ложь во спасение — ничто по сравнению с тем, что я теперь могу сделать для своей семьи. Эти безумные деньги по контракту — реальный шанс вытащить нас из вечной долговой ямы, закрыть ипотеку и дать отцу возможность не гробить спину на морозе ради копеечной премии. Ради этого можно легко потерпеть и ледяные взгляды Зарубина, и золотую клетку его идеального дома.
Я справлюсь. Обязана справиться.
Умывшись ледяной водой, выхожу в спальню. Юля уже отложила планшет, сидит на краю огромной кровати, болтая ножками в новых пижамных штанишках, которые я успела на нее натянуть, и ждет меня.
— Спать? — тихо спрашиваю я.
Она кивает.
Ночь вступает в свои права. Я переодеваюсь в одну из новеньких шелковых пижам, найденных в брендовых пакетах — темно-синюю, слишком роскошную для меня, но невероятно мягкую, — и ложусь под одеяло.
Юля наотрез отказывается спать на своей половине гигантской кровати. Как только я выключаю бра, она подползает ко мне, тесно прижимается всем своим худеньким тельцем, утыкается личиком прямо мне в живот и крепко, обеими ручками, обхватывает мою руку.
Так и лежу в полутьме, чувствуя горячее дыхание ребенка сквозь тонкий шелк пижамы. Я измотана до предела. Мышцы ноют, глаза закрываются сами собой, но мозг продолжает лихорадочно работать, прокручивая события этого безумного дня.
В квартире стоит звенящая тишина. «Умный дом» Зарубина словно поглощает все звуки.
Внезапно дверь нашей спальни тихонько, без единого скрипа, приоткрывается, и в узкую полоску света, падающего из коридора, бесшумно выступает высокий темный силуэт.
Генеральный...
Мое сердце моментально ухает куда-то в пятки. Я замираю, боясь даже вдохнуть, и инстинктивно прикрываю глаза, оставляя лишь узкую щелочку сквозь полуопущенные ресницы. Притворяюсь спящей.
Он не заходит внутрь. Просто стоит в дверном проеме долго, не шевелясь. Его взгляд прикован к нашей кровати, и я кожей ощущаю тяжесть этого взгляда. Он смотрит на свою дочь, которая нашла покой только прижавшись ко мне — растрепанной и чужой, лежащей в его постели, в его доме, в купленной им одежде.
Кажется, что воздух в комнате начинает искрить от непонятного напряжения. Такое ощущение, что он слышит, как бешено колотится мое сердце под одеялом, и я чувствую себя совсем беззащитной под этим темным пронзительным взглядом хищника, наблюдающего за своей территорией.
Проходит, наверное, минут пять этой молчаливой пугающей пытки. А затем силуэт медленно отступает в коридор, и дверь так же бесшумно закрывается.
Я наконец-то судорожно выдыхаю, сжимая в своей руке маленькие детские пальчики, и никак не могу успокоить бешеное сердцебиение.
Что это вообще сейчас было?
Если он зашел просто проверить дочь, то зачем стоял так долго, замерев в полной темноте? И почему... почему мне до дрожи кажется, что большую часть времени этот тяжелый, нечитаемый взгляд был направлен вовсе не на девочку?..
Утро начинается с того, что я просыпаюсь от запаха кофе.
Не растворимого «три в одном», к которому привыкла моя нервная система за годы утренних перебежек к электричке. А настоящего, свежемолотого, с горьковатыми нотками шоколада и карамели. Запах просачивается под дверь спальни, пробирается в каждую клеточку моего заспанного сознания и напоминает, что я нахожусь не в своей тесной комнатушке с облупившимися обоями.
Я открываю глаза и несколько секунд тупо пялюсь в высокий подвесной потолок, пытаясь вспомнить, где я и как здесь оказалась.
Потом всё возвращается. Словно удар под дых.
Юля.
Зарубин.
Пентхаус.
Золотая клетка.
Девочка по-прежнему прижимается ко мне своим худеньким тельцем, ее маленькие пальцы так и держат мою руку в мертвой хватке, будто за ночь она ни разу не разжала их. Я осторожно поворачиваю голову и смотрю на нее. Во сне Юля выглядит совсем маленькой. Пушистые темные ресницы лежат на бледных щеках, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и спокойное. Ни следа того дикого ужаса, который искажал ее лицо вчера.
Сердце сжимается от странной смеси нежности и тоски.
Я осторожно, стараясь не разбудить ее, высвобождаю руку. Юля морщит нос, что-то бормочет во сне, но не просыпается. Ей явно нужно еще хотя бы полчаса.
Я соскальзываю с кровати, натягиваю халат — тоже новый, шелковый, темно-синий в тон пижаме, который Рита зачем-то добавила в пакет с вещами — и на цыпочках выхожу в коридор.
Пентхаус утопает в утреннем свете. Огромные панорамные окна пропускают столько солнца, что кажется, будто я попала в оранжерею, а не в жилое помещение. Белый мраморный пол сверкает чистотой, стеклянные поверхности переливаются, и только мои босые ступни выглядят здесь чужеродно.
На кухне — остров из черного гранита, за которым стоит Зарубин.
Он уже одет: темно-серый костюм, белоснежная рубашка, ни единой складки. В одной руке — маленькая чашка эспрессо, в другой — телефон, который он изучает с непроницаемым лицом. Услышав мои шаги, он поднимает голову.
Его взгляд скользит по мне — от растрепанных волос до босых ног, задерживаясь на шелковом халате. В его глазах мелькает что-то неуловимое, но он тут же прячет это за маской ледяного спокойствия.
— Доброе утро, Анна, — говорит он спокойно. — Кофе?
— Д-доброе утро, — мямлю я, чувствуя себя не в своей тарелке. — Спасибо, да... можно?
Он кивает в сторону кофемашины — огромного монстра из нержавейки, который выглядит так, будто управлять им может только сертифицированный бариста. Я застываю. Понимаю, что не знаю даже, как этому зверю подступиться.
— Моя домработница вам покажет, как управлять кофемашиной. Сегодня утром я сделаю сам.
Он подходит в машине и заваривает кофе. Поворачивается ко мне и протягивает мне чашку — фарфоровую, тонкую, с золотым ободком. Я беру ее дрожащими пальцами, делаю глоток и чуть не стону от удовольствия.
Боже, это не кофе. Это нектар богов.
— Спасибо, — говорю я уже чуть более осмысленно, превращаясь на глазах в человека.
Зарубин смотрит на меня поверх своей чашки, и я чувствую себя так, будто нахожусь под рентгеном. Неловко ерзаю, не зная, куда деть свои руки.
— Юля спит?
— Да. Думаю, она ещё немного поспит.
— Хорошо, — кивает он и ставит чашку на столешницу. — К вас есть время, чтобы привести себя и Юлю в порядок. Выезжаем через сорок минут.
— Выезжаем? — тяну я и удивлённо моргаю.
— В офис, Анна. У меня в девять совещание. У вас — рабочее место в кабинете, смежном с моим. Или вы забыли условия контракта?
Да я в таком трансе, что вообще едва соображаю, что происходит, но, конечно, уверяю, что всё помню. Допиваю кофе и быстро бегу наводить марафет. Себе и Юленьке.
Через час мы уже входим в приемную на сороковом этаже.
Юля снова сидит у меня на руках, но выглядит гораздо спокойнее, чем вчера. Она даже не прячет лицо, просто смотрит по сторонам настороженными серыми глазами и крепко держится за мою шею. Я чувствую, как ее дыхание становится чуть чаще, когда она видит незнакомых людей, но истерики нет.
Отлично же. Мы движемся в нужном направлении.
Я захожу в свою новую светлую комнату и на секунду замираю. Вчерашний хаос исчез: игрушки аккуратно разложены по корзинам, пазлы сложены в коробки.
Кто-то поработал ночью. Или рано утром.
Юля сползает с моих рук на ковер и сразу тянется к новому набору пластилина.
В дверях появляется Рита. Идеальная, безупречная, с каменным лицом. Она молча ставит на край моего стола стопку чистых бланков и органайзер, кивает в сторону Юли, потом в сторону кабинета Зарубина — мол, если что, я там — и так же бесшумно исчезает.
Ни слова. Ни взгляда. Просто работа.
Я даже не знаю, радоваться этому или пугаться. Рита — терминатор в юбке, и единственное, что я о ней знаю, что в приемной ее побаиваются. И, кажется, она единственная, кто смотрит на меня без скрытой злобы.
Просто никак не смотрит. И это, наверное, лучшее, что можно ожидать в этой ситуации.
Примерно через час мне нужно отлучиться в туалет. Юля в этот момент увлеченно катает синий пластилиновый шарик, и я, шепнув ей, что вернусь через минуту, выскальзываю в коридор.
Туалетная комната для персонала находится в конце коридора, недалеко от приемной. Я захожу, выбираю свободную кабинку, закрываю дверь.
И тут слышу голоса.
Дверь в туалет открывается, входят несколько человек. Каблуки цокают по плитке, слышен звон косметичек, которые ставят на мраморную столешницу у раковины.
–...видела эту новую? — томный женский голос, с ленцой, явно обращен к подругам. — Сидит в комнате рядом с кабинетом, как привязанная.
— Ага, с ребенком этим, — подхватывает вторая, с более резкими, рублеными интонациями. — Говорят, она его дочку нашла в подвале. И теперь к шефу подбирается.
Я замираю, не дыша. Пальцы холодеют.
— Да брось, — третья, с усмешкой. — Она же серая мышь! Посмотри на нее — ни стиля, ни манер. Наша Рита и то выглядит как королева рядом с ней. Шеф на таких, как эта новенькая, и не смотрит.
— А вот и смотрит, — возражает первая. — Я своими глазами видела, как он вчера из кабинета вышел и на нее уставился. Прямо прожигал взглядом. А она стоит, красная как рак.
— Стыдно, наверное, что ее в такую дорогую блузку запихнули, а она всё равно как пугало выглядит, — хихикает вторая. — Где она таких денег на шмотки взяла? Точно шеф оплачивает.
— Может, она ему уже не только ребенка нянчит, — многозначительно тянет третья.
Смех. Звонкий, противный, от которого у меня внутри всё переворачивается.
— Да ну, на нее же без слез не взглянешь, — презрительно бросает первая. — Шеф любит ухоженных. А эта... Из подвала вылезла, туда и вернется. Когда с ребенком закончит нянчиться, так он ее пинком вышвырнет.
— Слышали, она вчера на первый этаж за вещами спускалась? — вторая явно наслаждается ролью главного источника сплетен. — Говорят, коллеги ее в шоке были. Она там с охраной приперлась, как королева английская. Прям звездная болезнь на первой же день.
— Звезда из пробирки, — хмыкает первая. — Ладно, девчонки, пора. А то шеф заметит отсутствие, еще уволит. А нам с такой конкуренцией, как эта Аня, рисковать нельзя.
Они смеются, поправляют макияж, и каблуки удаляются к выходу.
Дверь закрывается.
Тишина.
Я сижу в кабинке, вцепившись в край бачка, и чувствую, как слезы подступают к горлу. От обиды, от бессилия. Они меня даже не знают. Ни одной секунды со мной не говорили. Они видели меня пару раз мельком и уже вынесли приговор.
Я делаю глубокий вдох. Потом еще один. Смотрю на свои новые туфли — дорогие, удобные, подобранные Ритой, которые всё равно кажутся чужими на моих ногах.
Вытираю глаза тыльной стороной ладони, поправляю блузку и выхожу из кабинки.
В зеркале над раковиной вижу свое отражение. Бледное, с красными глазами, с дрожащими губами. Я открываю кран с ледяной водой, умываюсь, промокаю лицо бумажным полотенцем.
Не обращай внимания, Аня. Ты здесь ради Юли. Ради денег. Ради семьи. Они просто завидуют.
Я возвращаюсь в комнату, стараясь успокоиться. Юля поднимает голову, смотрит на меня и, заметив мое состояние, откладывает пластилин.
— Аня, — зовет она тихо. — Ты плакала?
— Нет, солнышко, — я выдавливаю улыбку. — Просто вода в глаза попала.
Она долго смотрит на меня, а потом берет меня за руку и притягивает к своему столику, показывая рисунок — что-то яркое, с большим желтым кругом в центре. Кажется, здесь два человечка, держатся за руки.
— Это солнце, — объясняет она. — А это ты. И я. Мы вместе.
Я смотрю на рисунок, и на глаза снова наворачиваются слезы. Но сейчас совсем по-другому поводу.
— Красиво, — шепчу я, обнимая ее. — Очень красиво, Юленька.
День идёт своим чередом. Я укладываю Юлю спать после сытного обеда, а сама принимаюсь за свою непосредственную работу.
Должность у меня, конечно, сменилась. Но суть осталась прежней.
«Младший администратор приемной генерального директора» — это звучит почти как повышение. Но на деле я всё та же девочка на побегушках. Только теперь мои «побегушки» ограничены тридцать восьмым — сороковым этажом, где сидят управленцы, и включают в себя дополнительную опцию: «слежение за объектом опеки».
По сути, я делаю ровно то же самое, что и на первом этаже. Разница лишь в том, что раньше я таскала накладные и папки для Зинаиды Петровны, а теперь — для самого Зарубина и его помощницы.
И еще один маленький нюанс. Раньше я была невидимкой. Сливалась с обоями, ходила тихо-тихо, и никто не обращал на меня внимания. Теперь же я — главная мишень.
Потому что я сижу в комнате, смежной с кабинетом босса. Потому что я единственная, кто может заходить к нему без стука (это Рита сказала — «если какие-то вопросы по Юле, то заходите к боссу сразу, не ждите»).
А главное — потому что я из подвала. Серая мышка, девочка на побегушках, которая посмела подняться на этаж, где летают только акулы в брендовых костюмах. И которая совершенно не вписывается в окружающую обстановку.
И акулы это не переваривают.
А вскоре я чувствую это отчётливо на своей собственной шкуре.
Сначала всё идёт нормально. Я проверяю, что в шкафах достаточно бумаги для принтера, а в маленьком холодильнике — йогурты и сок. Потом выглядываю в коридор, проверяю стойку секретарш: заправлены ли ручки, есть ли чистые бланки, не закончилась ли вода в кулере.
Всё на месте. Рита работает идеально. Я даже не нужна здесь для этого.
Но я здесь. И я делаю свою работу.
Первой ко мне заглядывает Лера. Это одна из секретарш приемной — высокая шатенка с идеальной укладкой и взглядом, который говорит «ты здесь лишняя». Она бросает коротко, даже не глядя на меня:
— Вам звонок. На третью линию.
Я киваю, тянусь к телефону.
— Алло?
Тишина. Гудки. Недоумённо смотрю на трубку. Может оборвалось? Выжидаю некоторое время, но звонков нет. Нахожу линию секретарши, набираю её.
— Лера, там никого не было.
— Странно, — голос у нее томный, равнодушный. — Наверное, отключился. Бывает.
Вешаю трубку. Чувствую, как внутри закипает раздражение. Предчувствие кричит, что всё это было не просто так. А через пятнадцать минут звонок повторяется. Я снимаю сама.
— Добрый день, это Ивушкина.
— Наконец-то, — голос в трубке недовольный, мужской. — Я уже полчаса звоню! Вас невозможно пробить, секретарша говорит, что вы не подходите!
— Но звона не было... — начинаю я.
— Передайте Максиму Эдуардовичу, что совещание переносится на завтра в одиннадцать.
Мужчина бросает трубку. Я вздрагиваю. По спине пробегают холодные, липкие мурашки. Лера не передала звонок. Специально. Очевидно же, что так.
Маленькая пакость. Будто проверка. Желание посмотреть, как эта серая мышь будет выкручиваться.
Я сжимаю зубы, записываю сообщение и отношу Рите. Та молча кивает, не задавая никаких лишних вопросов. Молчание Риты — серебро, а может, и платина. Она не лезет, не осуждает, не сплетничает. Она просто делает свою работу.
За это я начинаю ее по-настоящему уважать.
А через десять минут после подставы со звонком в мою комнату заскакивает Инна — еще одна секретарша, блондинка с кукольным лицом и слащавой улыбкой. В руках у нее увесистая папка.
— Вам документы, — говорит она, протягивая папку. — В юридический отдел. Краснову. Лично в руки. Очень срочно.
Я беру папку, открываю, смотрю на первый лист. «Краснову. Сметы по проекту». Всё выглядит нормально, хоть я и ожидаю уже какого-то подвоха. Достаточно обратить внимания на этот оценивающий взгляд и слишком широкую, слишком сладкую улыбку на губах девушки.
— Спасибо, — говорю я сухо.
Инна расплывается в ещё более широкой улыбке и уходит. Я смотрю ей вслед с нехорошим предчувствием.
Бросаю взгляд на Юлю. Спит сном младенца. Но всё-таки я нахожу Сергея (того самого Серого) и прошу присмотреть за ней буквально пять минут, пока я отнесу папку.
Спускаюсь на тридцать восьмой этаж.
Нахожу нужный кабинет, стучусь.
— Войдите.
Я открываю дверь, вижу начальника юридического отдела, Краснова, протягиваю ему папку:
— Вам документы. От Максима Эдуардовича.
Краснов открывает папку, просматривает бумаги... и его лицо меняется.
— Что это? — недовольно тянет он и поднимает на меня глаза. — Это не те документы.
— Как не те? — я хлопаю ресницами, чувствуя, как ледяная тревога охватывает всё моё существо.
— Эти бумаги — старый договор с подрядчиком, который мы расторгли месяц назад. — Он смотрит на меня с подозрением. — Я ждал новые сметы по проекту. Кто вам передал эту папку?
Я открываю рот, чтобы сказать «Инна», но понимаю: это будет выглядеть как попытка переложить вину. Секретарши — свои, они работают здесь годами. А я — выскочка с первого этажа, которая уже успела насолить кому-то из них.
Мне никто не поверит.
— Я... — мой голос дрожит, но я заставляю себя взять себя в руки. — Я разберусь. Сейчас принесу нужные документы.
Краснов смотрит на меня с недоверием, но кивает.
— Жду. Через пятнадцать минут они должны быть у меня.
Я вылетаю из кабинета, чувствуя, как сердце колотится на сверхскорости.
В лифте я лихорадочно прокручиваю варианты. Вернуться на сороковой этаж и сказать Рите? Она поднимет шум, начнет выяснять, кто подменил папку. Секретарши будут отрицать, я окажусь в центре скандала, и все решат, что это я виновата. Или что я ябеда.
Нет. Я справлюсь сама.
Поднимаюсь на сороковой этаж, захожу в приемную. Быстро нахожу взглядом Инну. Она сидит за своим столом, просматривает что-то на мониторе.
— Инна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Те документы, что вы мне передали... там был старый договор. А не новые сметы.
Она поднимает на меня невинные глаза.
— Правда? Странно. Я взяла папку из ячейки Краснова. — Она пожимает плечами. — Наверное, перепутали в отделе делопроизводства. Это не ко мне.
Я смотрю на нее. На ее кукольное лицо. На слащавую улыбку, которая не меняется ни на йоту.
Она врет. Я знаю, что она врет. Но доказательств у меня нет.
— Где я могу найти новые сметы? — спрашиваю я, сжимая зубы.
— Понятия не имею, — Инна возвращается к монитору. — Я просто передаю то, что лежит в ячейках.
Я разворачиваюсь и иду к чёртовым ячейкам. Я не могу сдаться. Не так просто.
Не для того я вчера прыгала под архивные коробки, не для того сегодня терпела их взгляды и шепотки, чтобы сейчас развернуться и уйти, повесив нос. Я — девочка на побегушках. Моя работа — находить то, что потерялось, доставать то, что забыли, и чинить то, что сломалось. И если кто-то думает, что меня можно сломать подменой папки, то этот кто-то глубоко ошибается.
Я подхожу к стеллажу с ячейками для документов. Здесь всё строго: каждая полка подписана, каждая папка имеет свой инвентарный номер. Отделы, проекты, срочность. Система, которая Рита выстроила годами идеальной работы.
И в этой системе кто-то решил поиграть.
Я пробегаю глазами по полкам. Отдел маркетинга. Финансовый отдел. Юридический. Вот ячейка Краснова. Пусто.
Рядом — соседняя ячейка, с пометкой «Краснов. Архив». В ней лежат несколько папок. Я вытаскиваю их одну за другой, просматриваю содержимое. Старые договоры. Акты. Сметы за прошлый год. Того, что нужно, нет.
Может, положили не туда по ошибке? Я проверяю ячейки соседних отделов. Бухгалтерия. Отдел закупок. Везде свои документы, ничего похожего на новые сметы.
Я выпрямляюсь и делаю глубокий вдох.
Не паниковать. Думай, Аня. Где еще могут быть документы, которые должны лежать в ячейке Краснова?
Я возвращаюсь к стеллажу и начинаю проверять всё подряд. Ячейка за ячейкой. Папка за папкой.
В ячейке отдела маркетинга — бюджет на рекламную кампанию. В ячейке IT — заявки на оборудование. В ячейке административного отдела...
Стоп. А это что такое?
Я вытаскиваю папку, открываю. Первый лист: «Сметы по проекту. Юридический отдел. Краснов».
Вот они.
Я смотрю на бирку ячейки. «Административный отдел. Текущие». Кто-то просто положил документы не туда. Или специально переложил, чтобы я их не нашла.
Неважно. Главное — они у меня.
Я прижимаю папку к груди, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения, смешанная с глухой злостью. Уверена, что Инна сделала это специально. Как и Лера со звонком.
Акулы кусаются, показывают свои зубки.
Спускаюсь на тридцать восьмой этаж, стучусь в кабинет Краснова. Он поднимает на меня усталые глаза.
Краснов принимает документы, бегло просматривает их, кивает.
— Эти подходят.
Я выдыхаю с облегчением.
— Извините за задержку.
Возвращаюсь наверх. Прохожу мимо Инны. Она смотрит на меня с легким удивлением — видимо, рассчитывала, что я провалюсь и опозорюсь.
Я не провалилась.
Но осадочек остался.
Тяжелый, липкий, противный.
Я захожу в свою комнату. Юля уже потягивается в кроватке, смотрит на меня сонным взглядом.
— Аня, ты грустная?
— Нет, маленькая, — я сажусь рядом с ней и обнимаю ее. — Я просто устала.
Она кладет голову мне на плечо и шепчет:
— Не грусти. Я с тобой.
Я закрываю глаза.
Ради этого стоит терпеть. Даже акул.
Я поворачиваю голову и бросаю быстрый взгляд на открытую дверь в кабинет Зарубина.
Он сидит за своим огромным столом, что-то печатает. Темный силуэт на фоне панорамного окна. Внизу раскинулся город, а он здесь, наверху, как недосягаемое божество местного масштаба.
Божество, которому нужны скрепки, бумага А4 и свежий кофе к переговорам. И которое заплатит мне столько, что я закрою ипотеку родителей.
Я здесь чужая. И акулы это видят.
Но тогда почему они боятся? Почему Инна подменила документы, если я для нее никто? Почему Лера не передала звонок? Почему они говорят, что я серая мышка, но при этом, что Зарубин смотрит на меня прожигающим взглядом?
Я снова смотрю на открытую дверь. Зарубин теперь не печатает. Он смотрит в мою сторону.
Прямо на меня.
Я замираю. Его лицо — непроницаемая маска. Но я чувствую его взгляд. Тяжелый, пронзительный, от которого по коже бегут мурашки.
Я отворачиваюсь первой и переключаю внимание на Юлю, чувствую только, как краснеют щёки. Пытаюсь выбросить из головы серые глаза, которые только что смотрели на меня.
Какие глупости, это всё чистая случайность. И акулы тоже надумывают то, чего и быть не может.
Три часа ночи.
Электронные часы на прикроватной тумбочке мерцают холодным зеленым светом, отсчитывая секунды, но для меня время сейчас словно превратилось в вязкую смолу. Я лежу на спине в своей спальне, закинув руки за голову, и в упор смотрю в темный потолок. Сон не идет. Ни в одном глазу.
Мозг, привыкший работать как швейцарские часы, сейчас напоминает перегретый сервер. Обычно в такое время я, если не сплю, привычно прокручиваю в голове графики, котировки, риски слияния с азиатскими партнерами, логистику новых объектов, проценты по кредитным линиям...
Всё это крутится привычным фоном, убаюкивая своей предсказуемостью. Я умею управлять цифрами. Цифры подчиняются законам логики, не устраивают истерик и уж точно не прячутся по подвалам. Но в последние дни система дала сбой. Гребаный, неконтролируемый сбой, который пробил брешь в моей идеальной броне.
С силой тру лицо ладонями, сбрасываю тяжелое шелковое одеяло и рывком сажусь на краю кровати.
Темнота пентхауса давит на плечи. Тишина здесь всегда была моим главным трофеем — я покупал этот звукоизолированный стеклянный купол именно для того, чтобы не слышать город и людей. А теперь в этой тишине ощущается чужое присутствие.
Встаю.
Босые ноги ступают по прохладному паркету бесшумно, пока я иду по коридору, даже не включая дежурный свет. Говорю себе, что просто иду проверить дочь. Нормальный отцовский инстинкт, верно? У меня появился ребенок. Травмированный, бьющийся в панических атаках ребенок, которого выбросили на вокзале, словно надоевшую игрушку. Я должен убедиться, что Юля спит, что она дышит, что у нее нет очередного приступа. Это логично и рационально…
Но кого я обманываю?
Останавливаюсь у двери гостевой спальни. Чуть толкаю ладонью тяжелую створку из матового стекла и дерева, и она бесшумно поддается, приоткрываясь на пару ладоней. Полоска света из коридора падает на огромную кровать королевского размера.
И мой взгляд мгновенно, минуя маленькую свернувшуюся фигурку Юли, намертво примагничивается к ней.
К Ане.
Она спит на самом краю матраса. Буквально на последних двадцати сантиметрах, балансируя на грани падения, словно боится занять лишнее место в чужой постели. Одной рукой защитным жестом обнимает Юлю, прижимая ее к своему животу.
Я стою в тени дверного проема, не шевелясь, и просто смотрю. Дыхание застревает где-то в горле, становится тяжелым, рваным.
Во сне она выглядит совершенно иначе. Днем, в офисе, это была забитая серая мышь с вечно опущенным взглядом, в нелепой, застегнутой на все пуговицы блузке. Девочка на побегушках, которая вжимает голову в плечи, когда кто-то говорит чуть громче обычного. Офисная функция, не имеющая ни лица, ни пола.
А сейчас на моей кровати в шелковой пижаме глубокого синего цвета, которую Рита купила по моему приказу, лежит невероятно красивая живая девчонка. Растрепанные светлые пряди разметались по белой подушке диким ореолом. Лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. С нее слетела эта уродливая маска офисного страха и подчинения. Верхние пуговицы пижамной рубашки расстегнулись, обнажая тонкую ключицу и нежную бледную кожу, на которой пульсирует маленькая жилка.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.
В паху медленно собирается тяжелый тянущий жар. Острая волна похоти бьет по нервам, заставляя кровь прилить к низу живота.
Потому что я хочу ее трахнуть.
Хочу подойти сейчас к этой кровати, перевернуть ее на спину, вжаться своим телом в ее податливую мягкость и раздвинуть ей ноги. Хочу почувствовать, как эти испуганные огромные глаза расширятся от шока, когда я войду в нее. Хочу стереть с нее эту невинную чистоту, заклеймить ее собой и заставить стонать мое имя в этой звенящей тишине…
Но самое паршивое, что это не просто банальный стояк на симпатичную подчиненную. Если бы мне просто хотелось сбросить напряжение, я бы позвонил одной из холеных эскортниц, номера которых есть в моем закрытом телефоне.
Нет, здесь что-то другое. Тяжелое душное желание запереть и не выпускать.
Я смотрю на то, как она обнимает мою дочь, отдаваясь своему инстинкту защиты, и внутри просыпается темный собственнический инстинкт. Я хочу, чтобы эта картина никогда не изменилась. Никакой романтики с соплями про любовь и серьезные намерения — я в этот бред не верю со студенческих лет. Мне просто нужна эта девушка в моей постели и в жизни моего ребенка. Как функция уюта.
Как моя личная собственность.
Резко отворачиваюсь, чувствуя, как жарко пульсирует кровь в стояке, и бесшумно закрываю дверь. Хватит. Если я простою там еще минуту, я точно зайду внутрь, и тогда психологическая травма будет не только у Юли.
Возвращаюсь в свой кабинет прямиком к бару, достаю тяжелый хрустальный рокс и плескаю в него хорошую порцию выдержанного виски. Делаю большой глоток. Алкоголь обжигает горло, но ни хрена не остужает того пожара, что разгорелся ниже пояса.
Сажусь в свое кожаное кресло, раздраженно двигая мышкой. Экран огромного монитора вспыхивает.
Еще вечером, когда я запер эту девчонку в пентхаусе, начальник службы безопасности Волков принес мне полное досье.
— Вот папка, Максим Эдуардович, — голос Волкова тогда звучал сухо и предельно по-деловому, пока он клал документы мне на стол.
— И что там? — я даже не стал сразу открывать ее, брезгливо скользнув взглядом по синему картону. — Есть скелеты в шкафу? Бывшие мужья-уголовники, из-за которых она сидит тише воды ниже травы? Слив информации конкурентам?
— Никак нет, — хмыкнул тогда Волков, чуть разводя руками. — Там вообще... вакуум. Вакуум, Максим Эдуардович. Скучнее и прозрачнее биографии я не видел за последние десять лет службы. До зубовного скрежета правильная чистенькая жизнь. Семья обычная. Простые люди. Долгов по уши, ипотека, потребительские кредиты, но платят исправно, тянут из последних сил. Никаких приводов в полицию, никаких темных пятен. Девочка работает у нас полтора года, сидит в своем подвале, ни с кем особо не общается, в интригах не участвует. Мышь мышью.
— Свободен, — бросил я, и Волков испарился.
Теперь я открываю электронную копию этого отчета на мониторе. Мне нужно знать всё. Каждую мелочь, каждую трещинку в ее броне, чтобы понимать, как ею управлять. Я не верю в альтруизм. Все люди чего-то хотят и чего-то боятся. Нужно только найти правильный рычаг.
Кликаю по файлу, и на экране появляется цветная копия ее паспорта.
Фотография дурацкая, сделанная несколько лет назад — волосы стянуты в тугой хвост, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд испуганный, словно вспышка фотоаппарата — это дуло пистолета.
Пролистываю ниже, вникая в текст, собранный моими ищейками из баз данных, соцсетей и прослушек.
«
Мать — Елена Викторовна Ивушкина. Пятьдесят два года. Учительница русского языка и литературы в средней школе в спальном районе. Зарплата — слезы, стаж — тридцать лет. Это многое объясняет. Грамотная речь Ани, ее привычка извиняться за каждый вздох, ее патологическая правильность — всё это вдолблено с детства строгой матерью-бюджетницей, которая живет по правилам «что люди скажут» и «надо быть хорошей девочкой».
Отец — Николай Степанович Ивушкин. Пятьдесят четыре года. Строитель. Прораб.
Я хмыкаю, делая еще один медленный глоток виски.
Ирония судьбы, сука, с отменным чувством юмора. Отец девчонки, которая сейчас спит в моей кровати, работает прорабом на одном из моих же новых объектов — на «Восток-Арене». Оказывается, он работает на меня. Я плачу ему зарплату. А значит, контролирую жизнь этой семьи от и до, даже не подозревая об этом до сегодняшнего дня.
Простые, честные, абсолютно безобидные маленькие люди. Планктон, на котором держится экономика, но который никогда не поднимает головы. Они считают копейки от аванса до зарплаты, боятся начальства, системы и всего на свете. И они воспитали такую же дочь.
Скроллю страницу дальше.
Раздел «Психологический профиль», составленный штатным физиогномистом и аналитиком СБ на основе ее поведения в офисе и тестов при приеме на работу.
«
Я откидываюсь в кресле, глядя на эти сухие строчки.
Теперь понятно, почему она не убежала из того подвала. Почему бросилась под падающие стеллажи, чтобы закрыть Юлю своим телом. Она биологически, на уровне нейронных связей запрограммирована на то, чтобы отдавать себя другим.
Девочка-жертва.
Для меня, хищника, выросшего в корпоративном лесу, где каждый готов перегрызть глотку соседу за процент от сделки, эта девчонка — не просто аномалия, а какая-то экзотическая птица, которая каким-то немыслимым чудом выжила в стеклянном аду моего офиса, ни разу не испачкавшись в дерьме интриг и сплетен.
Она слишком мягкая. Слишком уязвимая.
Если я оставлю ее там, внизу, или даже позволю свободно перемещаться по верхним этажам, то мои топ-менеджеры и амбициозные суки из отделов, сожрут ее заживо. Выплюнут кости и даже не подавятся. Потому что она не умеет защищаться. Она умеет только закрывать собой других.
Я ставлю пустой бокал на стол.
Звук удара стекла о дерево кажется слишком громким, а в груди снова поднимается горячая темная волна собственничества, которая накрыла меня у дверей спальни.
Нет. Никто ее не сожрет. Потому что теперь она моя.
Я купил ее время, покой и навыки за астрономическую сумму, которую она сама себе не могла даже вообразить. И я не собираюсь играть в благородство. Я не романтик из гребаных женских романов, а прагматик. Если я хочу ее тело… то я его получу.
А взамен стану для нее железобетонной стеной.
Она будет сидеть в моем кабинете, спать в моем доме и улыбаться моей дочери. И рано или поздно, когда она перестанет дрожать от одного моего взгляда, я прижму ее к стене, разорву на ней эту чертову шелковую пижаму и возьму то, что хочу. Жестко и жадно. Пока она не признает, что принадлежит мне.
Я закрываю крышку ноутбука, погружая кабинет в полумрак, и усмехаюсь собственным мыслям.
Кажется, Левицкий был прав. Эта девочка стала божеством для Юли. Но психолог не учел одного: генеральный директор «ГлобалМаксСтроя» не молится божествам.
Он сажает их в золотую клетку и делает своими.
Я выныриваю из тревожного сна с судорожным вдохом. Мне снилось что-то душное и путаное — то ли падающие архивные коробки, то ли бесконечные стеклянные коридоры. Но разбудило меня не это.
Меня разбудило ощущение чужого тяжелого взгляда, который смешал сон и явь воедино.
Сердце колотится где-то в горле. Я распахиваю глаза, до боли вглядываясь в густую темноту гостевой спальни. Кожа на затылке и между лопаток буквально горит от этого фантомного ощущения, словно кто-то только что жадно изучал меня из тени дверного проема. Я даже задерживаю дыхание, вслушиваясь в пространство...
Но в комнате никого нет.
Здесь стоит такая идеальная тишина, что от нее звенит в ушах. Дома я привыкла спать под гул машин за тонким стеклопакетом нашей старой панельки, под шаги соседей сверху и тихое бормотание маминого телевизора за стеной. А здесь, в этом бронированном пентхаусе нет ни единого звука. Словно мы оказались посреди космического вакуума в камере-одиночке, дверь которой захлопнулась ровно в тот момент, когда я поставила свою кривую подпись на контракте.
Рядом тихо сопит Юля, уткнувшись горячим личиком мне в живот. Ее маленькие пальчики до сих пор даже во сне намертво сжимают край моей пижамной рубашки.
Глядя на нее, я прокручиваю в голове события прошедшего дня, но ощущение того, что за мной пристально наблюдали, никак не желает отпускать. Пытаясь отвлечься от этой жутковатой мысли, осторожно провожу свободной рукой по гладкой струящейся ткани своей... точнее,
Я чувствую себя самозванкой. Воровкой, которая пробралась в чужой замок, спряталась в гостевой спальне и нацепила на себя чужие вещи. Моя старая застиранная хлопковая футболка со Снупи осталась лежать дома, в шкафу.
Дома...
Мама... Папа... как они там сейчас?
Сердце снова болезненно сжимается от тихого чувства вины. Я ведь соврала им. Нагло, глядя прямо в камеру телефона, наплела с три короба про какой-то мифический секретный стартап, корпоративный отель и невероятные карьерные перспективы. Но я должна была соврать. Ради них же. Ради этих безумных нулей в моем новом договоре, которые раз и навсегда закроют наши кредиты и дадут родителям возможность нормально дышать.
Ради этого я потерплю. Буду самой тихой мышкой, идеальной нянькой-тенью целый месяц. Может, два. Ровно до тех пор, пока эта сломанная девочка не оттает и не потянется к родному отцу. А потом я исчезну из их жизни так же незаметно, как и появилась. Главное сейчас — не пересекаться с Зарубиным лишний раз. Не попадаться ему на глаза и не провоцировать...
От одного только воспоминания о его тяжелом пронзительном взгляде, которым он смотрел на меня вечером, по спине бегут липкие мурашки. А что, если этот фантомный взгляд из темноты, от которого я только что проснулась, был вовсе не дурным сном? Что если он действительно заходил сюда?
От этой пугающей мысли в горле пересыхает окончательно, словно я наглоталась горячего песка. Настоящий нервный сушняк. Я судорожно пытаюсь сглотнуть вязкую слюну, но становится только хуже. Пить хочется до одури.
Я осторожно высвобождаю свою рубашку из цепких пальчиков Юли. Девочка во сне недовольно морщит носик, но хватку ослабляет, и я медленно скатываюсь с высокого матраса. Затем выхожу в коридор, тихо прикрыв за собой дверь.
«Умный дом» мгновенно реагирует на мое появление: где-то внизу, на уровне плинтусов, загорается приглушенная желтоватая подсветка, указывая путь. Я иду на цыпочках, стараясь даже не дышать. Ощущение, будто я крадусь по музею после закрытия. Мраморный пол холодит пятки.
Огромная кухня-гостиная встречает меня полумраком и серебристым блеском встроенной техники. Массивный кухонный стол из черного гранита похож на алтарь. Я подхожу к высоченому, под самый потолок, холодильнику и осторожно тяну за хромированную ручку.
В лицо бьет прохладный воздух.
Свет внутри холодильника кажется ослепительным, подсвечивая на стеклянных полках идеальный порядок, как на витрине элитного гастронома. Взгляд цепляется за тяжелый стеклянный кувшин, внутри которого плещется темно-бордовый гранатовый сок. Я помню, как Рита заказывала его в доставке «специально для восстановления гемоглобина». То, что нужно.
Беру кувшин обеими руками — он оказывается неожиданно тяжелым и влажным, потому что стекло покрыто ледяной испариной. Ставлю его на гранитную столешницу острова, а рядом на подвесной полке нахожу прозрачный стакан с толстым дном.
Тишина в пентхаусе такая, что звук льющегося сока кажется слишком шумным водопадом. Густая гранатовая жидкость наполняет стакан, и я предвкушающе облизываю пересохшие губы. Но едва отставляю кувшин и только-только протягиваю руку к стакану, как вдруг слышу:
— Не спится, Анна Николаевна?
Этот вибрирующе-низкий голос с легкой хрипотцой раздается прямо у меня за спиной. Из кромешной темноты гостиной. Слишком близко.
Вздрагиваю так резко, словно мне в спину ударили электрошокером. Пальцы, уже обхватившие гладкое запотевшее стекло, предательски дергаются, и стакан выскальзывает. Словно в замедленном движении успеваю с ужасом заметить, как он резко накреняется, и целая волна кроваво-бордового сока с размаху выплескивается вниз.
Сдавленно выдохнув, я резко оборачиваюсь.
Зарубин стоит буквально в шаге от меня. На нем свободная темная футболка, обтягивающая широкие плечи, и домашние светло-серые брюки из какого-то тонкого трикотажа. И вся эта бордовая липкая волна гранатового сока с плеском обрушивается прямо на него.
Сок заливает светлую ткань его брюк. Темно-красное, страшное пятно мгновенно расплывается по левому бедру и обильно брызгает прямо на область паха, стремительно впитываясь в мягкий хлопок. Капли летят на пол, разбиваясь о мрамор.
— Ох, нет... — вырывается у меня полустон-полувсхлип.
Мозг напрочь отключается при виде этой катастрофы. Просто с ходу выдает синий экран смерти, и на место разума взрослой адекватной женщины с бешеной скоростью загружаются заводские настройки девочки на побегушках, которая только что совершила непростительную ошибку.
Господи... я испортила ему одежду!
Эти брюки... они, наверное, стоят больше, чем я зарабатываю за год в своем пыльном архиве! Он же меня убьет. Прямо здесь, на этой дорогущей кухне, и даже охрану звать не придется. Вышвырнет меня на улицу за неуклюжесть, отнимет у меня этот контракт и потребует возместить ущерб...
Паника накрывает меня с головой, отключая остатки логики и инстинкта самосохранения.
— Боже мой... Боже мой, простите! Простите меня, пожалуйста! — лепечу срывающимся дрожащим голосом.
В зловещей тишине мой взгляд панически мечется по столешнице. Заметив на вешалке чистое кухонное полотенце из микрофибры, поспешно хватаю его дрожащими руками и без единой внятной мысли падаю перед Зарубиным на колени. Прямо на холодный мраморный пол.
Я не думаю о том, как это выглядит. Передо мной только испорченная, невероятно дорогая вещь, которую я обязана спасти любой ценой, пока пятно не въелось намертво.
— Я всё вытру! Я всё отстираю, клянусь вам! — торопливо обещаю генеральному, глядя только на багровое пятно на светлой ткани. — Я куплю новые, отдам с зарплаты, клянусь, простите меня, я такая неуклюжая... я просто испугалась, честное слово! Не ожидала, что вы здесь...
Лихорадочно оттираю пятно, даже не соображая,
Пальцы вжимаются в тугие мышцы его бедра, и я чувствую рельеф каждого мускула, но даже это почему-то не заставляет меня остановиться. В голове бьется только одна мысль: «оттереть, спасти, не дать уволить».
— Я всё уберу, Максим Эдуардович, оно не останется, если сейчас застирать холодной водой... — продолжаю лепетать я, прерывисто дыша от страха.
Но в следующую секунду, когда мои руки в очередной раз с силой проводят влажным полотенцем по самому эпицентру пятна, мышцы под моими пальцами внезапно каменеют, превращаясь в абсолютную сталь. И не только мышцы. Сама форма под моими ладонями вдруг пугающе отчетливо твердеет, наливаясь жаром и тяжестью, заставив меня остолбенеть, всё еще стоя на коленях.
Сверху раздается резкий свистящий звук. Зарубин с силой втягивает воздух сквозь сжатые зубы, словно хищник, получивший удар током, и до моего замороженного паникой мозга, словно через толщу воды, начинает доходить катастрофически немыслимый смысл того, что я только что натворила.
Что это не просто нога. Это характерная мужская реакция, которую я спровоцировала своими судорожными вытираниями пятна!
Но не успеваю отдернуть руки, как его ладони — тяжелые и сильные, — падают на мои запястья, словно два горячих стальных капкана, намертво фиксируя мои ладони прямо там, где они лежат.
Воздух просто застревает в легких колючим комом. Медленно, преодолевая нечеловеческое сопротивление собственного страха, я поднимаю голову и встречаю его взгляд, мерцающий чем-то нечитаемым в полумраке кухни. Смотрю на него снизу вверх, сжимаясь в комок под его нависающей фигурой. И то, что я вижу в его лице, заставляет мое сердце провалиться в ледяную бездну, а затем забиться с такой ненормальной скоростью, что отголоски ударов отдаются в висках.
Маски равнодушного генерального директора больше нет. Она разбита вдребезги. Уничтожена.
Челюсти Зарубина сжаты так плотно, что на острых скулах ходуном ходят желваки. Его грудная клетка под темной футболкой тяжело и рвано вздымается. А глаза... его всегда холодные серые глаза сейчас потемнели до черноты. И в этой тьме плещется такой пожар, что меня обдает волной чистого женского ужаса пополам с чем-то таким жарким и тягучим, чему я даже не знаю названия.
Он смотрит на меня так, словно решает: убить меня прямо сейчас или сожрать живьем. И, судя по тому, как невыносимо горячо и твердо то, к чему он сам всё еще прижимает мои руки, второй вариант перевешивает с катастрофической скоростью.
Тишина на кухне становится раскаленной до предела. Кажется, если сейчас чиркнуть спичкой — взорвется весь воздух. Я стою перед ним на коленях, задыхаясь от стыда и шока, не в силах ни оторвать взгляда от его потемневших глаз, ни вырвать свои руки из его стальной хватки.
— Анна... — его голос звучит низко, глухо и хрипло, словно прорывается сквозь толщу камня, обволакивая меня опасными темными вибрациями. — Если вы сейчас же не остановитесь... я не ручаюсь за последствия.
Сгорая со стыда, я судорожно пытаюсь хотя бы разжать онемевшие пальцы, вцепившиеся в полотенце, но он не даёт мне отстраниться ни на миллиметр. Чувствую сквозь ткань, как горячая жёсткость под моими ладонями становится ещё больше. В голове бьется оглушающая мысль: это эрекция. Настоящая, откровенная мужская эрекция...
Господи, да я ведь никогда в жизни не видела вживую и тем более не трогала возбужденный член!
Весь мой опыт — это абсолютный ноль, голая теория, но даже моего неведения с головой хватает, чтобы впасть в ступор от ее размеров. То, что сейчас зажато под моими руками, кажется невероятно внушительным. Эта плоть наливается каменной силой и тяжестью с каждой секундой прямо сейчас, горячо пульсируя и словно отзываясь на мою случайную близость и перепуганный взгляд.
— Решили пойти ва-банк так быстро, Анна Николаевна? Во вторую же ночь? — голос Зарубина звучит так низко и хрипло, что у меня по позвоночнику скатывается волна мурашек.
В этом голосе нет холода генерального директора. Я слышу там откровенный порок, от которого хочется зажать уши и зажмуриться.
Сразу после этого вопроса его широкие ладони внезапно прижимают мои руки вместе с полотенцем ещё плотнее к своему паху. А затем с провокационным нажимом заставляет их совершить движение. Принудительное бесстыдное поглаживание по всей длине его каменно-напряжённой плоти.
Я чувствую всё.
Сквозь тонкий мокрый хлопок его домашних брюк ощущаю каждый пульсирующий сантиметр его возбуждения. Это движение такое откровенное и властное, что у меня темнеет в глазах. Моё тело, которое я считала своей крепостью, вдруг предательски отзывается странной тягучей сладостью где-то внизу живота, и от этого становится ещё страшнее.
— Максим Эдуардович... пустите... — вырывается у меня жалкий писклявый шёпот. — Пожалуйста... я не... я просто сок хотела вытереть... — судорожно дёргаюсь, пытаясь вырвать запястья из его стальной хватки, но он держит слишком крепко. — Я не хотела ничего такого... клянусь вам! Я не знала, не думала, что... Господи, Максим Эдуардович, отпустите!
На моих щеках вспыхивает такой пожар мучительного стыда, что мне кажется, будто кожа сейчас начнёт обугливаться.
Зарубин смотрит на меня сверху вниз, изучая эту позорную реакцию деревенской девственницы, попавшей в логово разбойника, и прищуривается. Но отпускать меня не спешит. Кажется, моё замешательство только подстегивают в нём что-то тёмное.
Он наклоняется ниже, и теперь его лицо всего в паре сантиметров от моего. Чувствую тяжёлый мускусный аромат и ловлю себя на мысли, что именно так, наверное, и пахнет возбуждённый мужчина.
— Вы очень старательны, Анна Николаевна, — произносит он с холодным цинизмом, от которого сердце ухает в бездну. — Знаете, на сороковом этаже стоит очередь из женщин, мечтающих оказаться на вашем месте прямо сейчас. И делать то же самое. Но они обычно действуют тоньше. А вы решили играть с огнём?
— Нет... нет, что вы такое говорите... — я мотаю головой, смущенная почти что до слёз. — Мне ничего не надо, я просто... просто решила, что...
— Вы решили, что оклад няни — это слишком мелко для вашего таланта? — продолжает он, игнорируя мой лепет. Его слова звучат как пощёчины, грязные и бесстыдные. — Хотите расширить прайс-лист и повысить себе зарплату за такие особые услуги?.. Что ж, это можно. Назовите сумму, Анна. Сколько вы хотите за продолжение того, что сейчас начали делать своими руками? Озвучьте мне вашу цену.
Смысл его слов про «прайс», «услуги» и «цену» долетает до моего сознания не сразу, но когда долетает — это ощущается как прямой удар током в десять тысяч вольт. Осознание того, что он меня сейчас принимает за дешёвую шлюху, которая решила подработать через постель, прикрываясь помощью его дочери, бьёт меня наотмашь. И обжигающий стыд мгновенно сменяется яростной обидой.
Я не знаю, откуда во мне берутся силы, но умудряюсь освободить свои запястья из его хватки.
— Хватит! — срывается с моих губ придушенный хрип. По инерции от рывка я едва не заваливаюсь на спину на скользком мраморе и вскакиваю, роняя полотенце прямо на пол. — Простите... я... я...
Не в силах закончить фразу, разворачиваюсь и... пускаюсь наутек.
Несусь по тёмному коридору, не разбирая дороги, едва не врезаясь в углы. Босые ноги шлёпают по паркету, халат развевается за спиной. Влетев в гостевую спальню, быстро закрываю дверь на замок и сползаю по дверному полотну вниз, зажав рот ладонями, чтобы не закричать.
В комнате темно и тихо. Юля спит, даже не шевельнувшись от моего шумного дыхания. А меня колотит такая крупная дрожь, что зубы начинают выстукивать дробь.
Кое-как поднявшись, на негнущихся ногах дохожу до кровати и заныриваю под одеяло к малышке. Натягиваю его край до самого носа, пытаясь спрятаться от всего мира... но спрятаться не получается. Мои ладони горят. Прямо в центре... там, где я чувствовала твёрдость и бесстыдный жар его члена, кожа всё еще пульсирует фантомным ощущением.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, пытаясь стереть это чувство, но оно уже въелось в меня. Вместе с его порочным шёпотом про «прайс». Так и лежу, тупо уставившись в потолок. Слушаю, как бешено колотится моё сердце.
Сон? О каком сне может идти речь? В моей голове, как в испорченном калейдоскопе, крутятся два сценария на завтрашнее утро. И оба — катастрофические.
Первый вариант хоть и маловероятен из-за девочки, но всё же лезет в мысли: завтра ровно в девять ноль-ноль Зарубин с брезгливой гримасой прикажет аннулировать мой пропуск и вышвырнет меня на улицу за сексуальные домогательства к генеральному директору. Я потеряю работу, деньги... и папины долги вместе с маминой ипотекой раздавят нас окончательно. И я никогда не смогу объяснить ему, что это была нелепая случайность.
Но второй сценарий пугает меня ещё сильнее.
Что если он решил, будто я торгуюсь? Что мой испуганный лепет и бегство — это просто элемент игры, кокетство, попытка набить цену? И что, если завтра он хладнокровно позовёт меня к себе в кабинет, запрёт дверь и потребует... отработать этот предложенный им «расширенный прайс»?
Ведь он купил меня. Официально. На бумаге, с моей подписью. И теперь я заперта в его мире, где нет ни законов, ни свидетелей. Только он, его власть и тяжёлый от возбуждения взгляд.
Я прижимаюсь к спящей Юле, ища в соседстве маленького ребёнка хоть какой-то островок безопасности.
— Господи... — шепчу я в темноту, кусая губы. — Во что же я вляпалась...
Завтрашнее утро кажется мне эшафотом, к которому я сама привязала себя добровольно. И самое страшное, что мне некуда бежать.
Я не сплю почти всю ночь.
Ну, то есть технически я лежу с закрытыми глазами, притворяясь, что меня нет в этой вселенной. Юля мирно сопит рядом, вцепившись в мою пижаму, а я прокручиваю в голове одну и ту же ужасную сцену на кухне. Снова и снова. Как я стою на коленях. Как он держит мои руки. Как я чувствую под ладонями эту пугающую, наливающуюся жаром твердость. Как он шепчет про «расширенный прайс-лист».
Господи.
Я зарываюсь лицом в подушку и тихо, чтобы не разбудить Юлю, стону в неё от стыда. Я никогда в жизни не была в такой дурацкой, унизительной ситуации. Даже в школе, когда Витька Сорокин при всех прочитал мою любовную записку вслух на перемене, было не так стыдно. Потому что тогда это была просто детская влюбленность, а сейчас…
Сейчас я трогала член своего босса.
Даже не так. Я яростно оттирала сок на его брюках, а он взял и прижал мои руки к себе. Хотя какая, в сущности, разница? Со стороны это выглядит одинаково. Как будто я решила подкатить к генеральному самым откровенным способом.
Мне хочется провалиться сквозь землю.
Но самое страшное даже не это. Самое страшное — что я не могу забыть, как оно ощущалось. Горячо. Туго. Пульсирующе. Мои ладони до сих пор помнят эту форму, этот вес, эту чужую и пугающую жизнь, которая билась под тканью.
Я злюсь на себя за то, что вообще это запомнила.
Я злюсь на него за то, что он не дал мне отстраниться, за то, что говорил эти гадкие вещи про цену и услуги, за то, что смотрел так, будто я — аппетитный кусок шашлыка на его тарелке.
Я злюсь на весь мир.
Под утро я все-таки проваливаюсь в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков кошмаров. Мне снятся стеклянные коридоры, в которых я бегаю босиком, а за мной гонится кто-то большой и тёмный. Потом я падаю, и этот кто-то нависает надо мной, и я чувствую его дыхание на своей шее…
Я просыпаюсь от того, что Юля трясёт меня за плечо.
— Аня. Будильник. Просыпайся.
Я сажусь на кровати, растрепанная, с больной головой и жуткой сухостью во рту. Солнце уже вовсю светит в панорамное окно, и в утреннем свете мои ночные страхи кажутся глупыми и преувеличенными.
Ну что случилось? Подумаешь, неловкий момент. Он же не будет меня увольнять из-за какой-то случайности? Тем более ему нужна нянька для Юли. А я — единственная, кого девочка не боится.
Все будет нормально.
Я убеждаю себя в этом, пока умываюсь, пока одеваю Юлю в новое платье, пока собираю волосы в хвост и пытаюсь придать своему лицу хоть какое-то живое выражение. Пока выбираю самый невзрачный офисный наряд на сегодня.
Собираюсь с силами. Не получится прятаться от Зарубина постоянно. Мы всё равно будем пересекаться. Так что рано или поздно я мне придётся узнать свою участь.
Мы с Юлей выходим из комнаты и идём в то место, где я так ужасно опозорилась. Зарубин уже там. Сидит за кухонным столом, пьёт кофе и читает новости на планшете. Увидев нас, он поднимает голову.
— Доброе утро.
Голос ровный, спокойный, абсолютно деловой. Ни намека на вчерашнюю хрипотцу, ни тени того тёмного пожара, который я видела в его глазах ночью.
Я незаметно выдыхаю с облегчением. Значит, он решил сделать вид, что ничего не было. Отлично. Я тоже могу. Это самый лучший вариант.
— Доброе утро, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.
Юля самостоятельно забирается на стул. Очередной прогресс. Она хотя бы перестаёт вцепляться в меня в присутствии Зарубина. Я переключаюсь на девочку, ставлю перед ней завтрак, немного расслабляюсь.
Некоторое время мы сидим в тишине. Только мы с Юлей ковыряем овсянку, а я слушаю, как неровно стучит моё сердце. В сторону босса и не смотрю. Но замечаю краем глаза, как Зарубин поднимается с места и идёт мимо. Я прямо кожей чувствую его близость. Запах парфюма, лёгкое движение воздуха, тяжесть его взгляда, который на секунду задерживается на моём затылке.
Или мне кажется?
— Жду в машине, — коротко бросает он и выходит.
Дорога до офиса проходит в полном молчании. В лифте — то же самое. Я держу Юлю на руках и прижимаю её к себе, как щит. Глупо, конечно. От кого? От её собственного отца, который стоит так близко, что я чувствую жар его тела?
Двери открываются. Приемная встречает нас привычным блеском стекла и стали.
Лера сидит за своим столом и смотрит в монитор с таким видом, будто выиграла в лотерею. Инна поправляет причёску у зеркала. Девушки из отдела маркетинга, которые вечно торчат в приемной с важными бумагами, тут же шепчутся, заметив нас.
Я опускаю Юлю на пол, беру её за руку и веду в нашу комнату.
Зарубин сразу идёт в свой кабинет, не обращая внимания на приветственные слова и шепотки. Настоящая скала. Я же ныряю в свою комнату, чувствуя, как меня провожают десятки глаз.
Спокойно, Аня. Всё обошлось. Он ведёт себя официально, и ты веди себя официально. Никакого смущения, никаких красных щек, никаких дрожащих рук. Можно считать, что мне повезло, что всё закончилось именно так.
Я сажаю Юлю за столик с пластилином и принимаюсь раскладывать на своём столе бумаги. Бланки, накладные, заявки на канцелярию. Привычная рутина, которая отвлекает от тревожных мыслей.
Примерно через пару часов я выхожу в приемную, чтобы забрать распечатки из общего принтера. Иду по коридору, низко опустив голову, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.
— Ой, смотрите, кто к нам пожаловал, — раздаётся томный голос прямо у меня над ухом.
Я поднимаю глаза и вижу Викторию. Главу PR-отдела. Женщина лет тридцати пяти, идеальная во всем. От укладки до маникюра. Одета в обтягивающее платье-футляр за миллион, наверное.
Она стоит в приемной, держа в руках стопку глянцевых отчётов, и смотрит на меня с такой брезгливостью, будто я — пятно на её идеальном костюме. А ещё я замечаю, как к нам устремляются взгляды нескольких секретарш.
— Доброе утро, — здороваюсь я вежливо и пытаюсь обойти её.
Но она, напротив, делает шаг вслед за мной, перегораживая мне дорогу. С таким видом, будто это я ей мешаю, а не она мне.
— Вы, кажется, новый администратор Максима Эдуардовича? — спрашивает она, и в её голосе слышится такая приторная сладость, что у меня зубы начинает сводить. — Анна, да?
— Да, — выдыхаю я.
Виктория окидывает меня взглядом с ног до головы. Чувствую, как к щекам приливает кровь от её оценивающего взгляда. Прямо ощущаю в эту секунду, как она складывает в голове суммы, чтобы понять сколько я стою. Точнее моя блузка и эта юбка-карандаш, а также мои туфли на низком каблуке. Обувь я ношу привычную мне ещё по первому этажу.
— Скажите, Анна, а вы в курсе, что у нас сегодня в двенадцать встреча с китайскими инвесторами? Очень важные люди.
— Да, я знаю, — отвечаю я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я подготовила комнату для переговоров, проверила воду, кофе, печенье…
— О, я не сомневаюсь, что с водой и печеньем вы справитесь, — перебивает меня Виктория, и её губы растягиваются в фальшивой улыбке. — Я о другом. Вы же будете присутствовать в приемной, пока инвесторы будут ждать Максима Эдуардовича?
Я растерянно моргаю.
— Э-э… наверное. Я обычно в своей комнате, с дочерью Максима Эдуардовича…
— Вот именно! — Виктория повышает голос, и теперь на нас оборачиваются уже все находящиеся люди в приёмной. — С ребёнком. А не здесь. Потому что, Анна Николаевна, если честно, ваш внешний вид… — она делает паузу, театрально оглядывая меня, — ну, как бы помягче выразиться… он не соответствует уровню мероприятия. Инвесторы увидят вас и подумают, что в нашей компании работают люди с окраины, которые не умеют даже одеться прилично.
У меня по спине бегут ледяные мурашки.
Люди с окраины? Не умеют одеться прилично?
Это не просто замечание, это настоящий плевок мне в лицо.
— Я… я считаю, что одета вполне прилично, — выдавливаю я.
— Прилично для первого этажа, дорогая, — усмехается Виктория. — Но не для сорокового. Посмотрите на себя. Блузка болтается, юбка слишком длинная, туфли — как у школьницы. И этот хвостик, — она кривится. — Милая, вам нужно научиться укладывать волосы. И макияж делать, иначе вы выглядите, как подросток. Вы не вписываетесь. И если вы будете торчать в приемной, когда придут инвесторы, вы испортите имидж компании.
Она говорит это достаточно громко. Так, что все вокруг точно слышат.
У меня пересыхает во рту. Я хочу что-то сказать, возразить, защититься… но не могу. Просто не умею я отвечать на такие выпады. Просто не привыкла. Просто чувствую себя облитой помоями с головы до ног и понимаю, что не могу ничего с этим поделать.
И да, наверное, Виктория права. Я не вписываюсь. Я чужая на этом этаже, и все это видят.
— Виктория Андреевна, — вдруг раздаётся голос за моей спиной. Ледяной, ровный, опасный.
Я оборачиваюсь.
Зарубин стоит в дверях своего кабинета. Его лицо непроницаемо, но глаза… глаза темнеют. Он смотрит на Викторию, и в этом взгляде есть что-то такое, от чего глава PR-отдела бледнеет.
— Максим Эдуардович, я просто хотела…
— Я слышал, что вы хотели, — перебивает он, и его голос становится тише. — Высказывать свое личное мнение о внешнем виде моей сотрудницы?
Виктория сглатывает.
— Я… я беспокоилась об имидже компании…
— Имиджем компании занимаетесь вы, — Зарубин делает шаг вперед, и Виктория инстинктивно пятится назад. — А моим личным администратором занимаюсь я. И если вам не нравится, как она выглядит…
Он делает паузу и останавливается возле меня. И тут его рука неожиданно устраивается у меня на плече. Я вздрагиваю от этого прикосновения. По телу бежит ворох непрошенных мурашек. Ладонь у него тяжелая, горячая, уверенная. Он подтягивает меня к себе. Демонстративно, собственнически, так, чтобы все видели.
— Если вам не нравится, как выглядит мой личный администратор, — повторяет он, чеканя каждое слово, — значит, вам не нравится мой вкус. А мой вкус, Виктория Андреевна, не обсуждается.
В приемной повисает звенящая тишина.
Я стою, чувствуя его руку на своём плече, и не могу дышать. Потому что это не просто заступничество. Это заявление. Метка. Он показывает всем этим акулам, что я — его территория.
— Сдайте отчёт по третьему кварталу к обеду, — продолжает Зарубин, глядя на Викторию сверху вниз. — И больше не задерживайтесь в приемной. У вас есть свой кабинет.
— Хорошо, Максим Эдуардович, — лепечет она.
Потом разворачивается и пулей вылетает из приемной. Её идеальные каблуки цокают по коридору, пока звук не затихает вдали.
Зарубин убирает руку с моего плеча.
— Анна Николаевна, — говорит он, поворачиваясь ко мне. Я ловлю его взгляд, и мне становится не по себе. Он смотрит так же, как вчера. С тем самым тёмным желанием. Собственнически, горячо. — Возвращайтесь к Юле. Самое время для второго завтрака.
— Х-хорошо, — выдыхаю я с неимоверными усилиями. Голос едва слушается меня.
Зарубин ещё несколько мгновений смотрит на меня своим тяжёлым взглядом. Кивает, разворачивается и уходит в свой кабинет, оставив меня стоять посреди приёмной под взглядами секретарш.
Лера смотрит на меня округлившимися глазами. Инна прикрывает рот рукой. Даже Рита — невозмутимая Рита — чуть приподнимает бровь, что для терминатора в юбке вообще не свойственно.
Я медленно, словно во сне, возвращаюсь в свою комнату. Юля сидит в углу и играет с куклами, даже не замечает, что я вернулась.
А я сажусь на край своего стула.
Что это было?
Зарубин только что при всех прижал меня к себе. Сказал, что я «его личный администратор». Вкус. Его вкус.
Господи, что теперь обо мне подумают эти змеи? Они и так меня ненавидели, а теперь…
Теперь они будут думать, что я сплю с боссом.
А я не сплю! Я вообще ничего с ним не делала! Ну, кроме того, что вчера случайно…
Ночное происшествие… оно изменило всё. Я не знаю, как именно, но чувствую это каждой клеточкой своего тела.
Сегодня я ждала расправы, а получила защиту. Я ждала холода, а получила его руку на своём плече. И самое страшное — я не знаю, что со всем этим делать.
Потому что если вчера я боялась, что он меня уволит…
То сегодня я боюсь, что он меня не отпустит.
Я укладываю Юлю спать где-то в районе девяти.
Девочка сегодня вела себя спокойнее, чем вчера. Порисовала, посмотрела мультик, съела почти всю порцию макарон с сыром. Даже улыбалась, когда я рассказывала ей глупую историю про кота, который потерял свой хвост и потом нашел его в холодильнике.
Я переодеваюсь в свою новую шелковую пижаму и ложусь рядом с Юлей на огромную кровать. Долго смотрю в потолок, прокручивая в голове события этого безумного дня.
Утро. Завтрак. Его ровное «доброе утро», как будто ночью на кухне не было ничего.
А потом офис. Виктория. Её ядовитые слова про мой внешний вид, про «людей с окраины». Дикое унижение, и его рука на моём плече.
Я до сих пор чувствую это прикосновение. Тяжёлую горячую ладонь, которая легла так уверенно, так собственнически. «Мой вкус не обсуждается». Он сказал это при всех. При секретаршах, при всей этой своре, которая только и ждала, чтобы я провалилась.
Он не дал мне провалиться.
Но зачем? Почему ему не плевать? Почему он вообще вмешался?
Я переворачиваюсь на бок, смотрю на спящую Юлю. Она сопит в подушку, разметав тёмные кудряшки, и выглядит такой маленькой, такой беззащитной. Её ресницы дрожат во сне, но она хотя бы больше не вцепляется в меня. Я осторожно поправляю одеяло, укрывая её плечико.
Переворачиваюсь опять на спину. Мои мысли снова возвращаются к вчерашней ночи. К его потемневшим глазам. К его пальцам на моих запястьях. К тому, что я чувствовала под ладонями.
Меня бросает в жар, и я откидываю одеяло.
Нет. Не думать об этом. Не вспоминать. Это была случайность. Неловкая, дурацкая случайность, которая больше никогда не повторится. Потому что я теперь буду умнее. Я не выйду из спальни ночью.
Я кошусь на прикроватную тумбочку, где стоит стакан с водой, который я предусмотрительно принесла с собой. Вот так-то. Я подготовилась. Никаких больше ночных вылазок на кухню. Никаких случайных встреч в темноте.
Вздыхаю и закрываю глаза.
Но заснуть не получается. Телефон на тумбочке вдруг начинает настойчиво вибрировать. Странно. Кто мне может звонить в такой поздний час? Разве что родители. Боже. Я подскакиваю в страхе. Что-то случилось, других причин просто быть не может.
Мама.
Меня бросает в холодный пот. Я скатываюсь с кровати и, на цыпочках, чтобы не разбудить Юлю, заскакиваю в ванную комнату. Закрываю за собой тяжёлую дверь, поворачиваю щеколду и только тогда позволяю себе нажать кнопку ответа.
Видеовызов.
На экране появляется лицо мамы.
И у меня внутри всё обрывается.
Она плачет. Моя строгая, всегда собранная мама-учительница, которая никогда не позволяет себе раскисать, которая на педсоветах держится с каменным лицом, сейчас сидит на нашей крошечной кухне с красным, опухшим лицом, и слёзы катятся по её щекам, не переставая. Она судорожно комкает в руках бумажную салфетку, и её плечи вздрагивают от рыданий.
За её спиной наша кухня. Жёлтые обои в цветочек, которые родители клеили пять лет назад и до сих пор гордятся своей работой. Старый холодильник, который гудит так, что слышно во всей квартире. Полка с мамиными банками-соленьями — огурцы, помидоры, компот из вишни, который я обожаю. Все такое родное, такое обычное, такое... далёкое.
— Мам? — шепчу я, чувствуя, как холодеют пальцы. — Мамочка, что случилось? Вы заболели? Где папа?
Мама открывает рот, пытается что-то сказать, но у неё вырывается только сдавленный всхлип. Она прикрывает рот рукой, в которой зажата салфетка, и я вижу, как её руки дрожат.
— Анечка... — наконец выдыхает она. — Аня, папу посадить хотят.
Эти слова падают в тишину ванной. Я застываю.
— Что? — переспрашиваю я, потому что, наверное, ослышалась.
Потому что такого просто не может быть!
— Папу посадить хотят, — повторяет мама. — Господи, доченька, я не знаю, что нам делать. Нам конец. Мы пропали, Анечка.
Я опускаюсь на край мраморной ванны, потому что ноги вдруг становятся ватными, они не держат меня, и если я сейчас не сяду — просто рухну на холодный пол.
— Как посадить? — шепчу я, и губы не слушаются, слова выходят какими-то деревянными. — За что? Мам, объясни толком!
Мама делает глубокий, судорожный вдох, вытирает лицо салфеткой, но слёзы продолжают течь. Я вижу, как она пытается взять себя в руки, как учила меня когда-то: «Сядь ровно, выпей воды, дыши глубоко». Но у неё не получается. Она рассыпается на глазах.
— За кражу, Ань, — наконец говорит она. — За недостачу в особо крупных размерах.
Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Папа? Мой папа, который возвращал забытые кем-то инструменты на стройку, потому что «вещь-то хорошая, чужая, как же я так»? Мой папа, который даже в магазине переживает, если ему дали лишнюю сдачу, и всегда возвращает? Мой папа — и кража?
— Мам, это ошибка, — говорю я твёрдо. — Это какая-то ошибка. Папа не мог украсть.
— Да, Анечка, ты же знаешь папу, — всхлипывает мама, и в её голосе столько боли, что у меня сердце разрывается. — Он мухи не обидит! Он на этой новой стройке прорабом пахал как проклятый, без выходных. Ты же знаешь, он всегда на износ работает, лишь бы мы ни в чем не нуждались. А там бригадир этот... Сычёв.
Я сжимаю край ванны так, что пальцы белеют.
— Ушлый такой, наглый. Все с начальством ручкался, на совещаниях сидел, а на объекте появлялся раз в неделю. Он, оказывается, последние три месяца дорогие материалы налево машинами вывозил. Кабеля какие-то импортные, смеси, плитку... А акты приемки папе подсовывал подписывать в общей кипе. Когда тот в мыле с объекта бежал, когда у него даже времени не было эти бумажки прочитать. Папа же доверчивый, он думал, что все нормально, что Сычёв — свой. А тот... тот просто прикрывался им.
Папа… Мой простой, доверчивый папа, который верит людям на слово и читает документы через старые очки, вечно спеша на помощь своим же рабочим.
— И что теперь? — спрашиваю я, и голос садится. — Всплыло?
— Вчера нагрянула внезапная ревизия от застройщика, — всхлипывает мама снова. — Насчитали недостачу на семь миллионов! Семь миллионов, Аня! Ты понимаешь?
Семь миллионов. Я слышу эту цифру, и она врезается в мой мозг раскаленным железом. Невозможная сумма. Невероятная. Не могу вдохнуть, будто получила удар под дых.
— Служба безопасности компании рвёт и мечет, — продолжает мама, и её голос срывается на тихий, надрывный вой. — Грозят уголовным делом и судом. А этот Сычёв... он вчера вечером папу подкараулил у бытовок. С двумя амбалами. И сказал...
Она замолкает, не в силах продолжать. Комкает салфетку, комкает, комкает. Внутри всё сжимается от страха и волнения.
— Что сказал? — шепчу я.
— Возьмешь всё на себя, — выдыхает мама безжизненным тоном. — Скажешь, что просчитался и сам сбыл. Иначе мы тебе ноги переломаем, а жене твоей в школе устроим сладкую жизнь.
Меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зубы стучат. Я пытаюсь успокоиться, но не могу. Потому что эти слова, эти угрозы — это слова настоящих бандитов.
— Мам, надо идти в полицию! — вырывается у меня. — Заявление писать на этого Сычёва! Угрозы — это статья!
— С чем мы пойдем, Ань?! Подписи папины стоят! Везде его подписи! А у Сычёва всё чисто, и крыша где-то в руководстве стройки. Кто нам поверит? Мы — никто. А он — свой.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она права. Она абсолютно права. В этой системе прав тот, у кого больше денег, больше связей, больше власти. А у нас нет ничего.
— Служба безопасности компании уже папе сказала, — продолжает мама, и её голос становится обречённым. — Не вернешь деньги до конца недели — дело передают следователям. У нас квартиру заберут, Аня. Мы на улице останемся, а папу в тюрьму...
Она замолкает.
— А папа? — спрашиваю я. — Где папа? Можно я с ним поговорю?
Мама качает головой.
— Он сейчас в комнате сидит, корвалол пьет, — говорит она. — На нём лица нет. Говорит, пойдет сдаваться завтра утром. Чтобы нас с тобой не тронули. Чтобы этот Сычёв отстал.
— Мам, не смей! — шепчу я торопливо. — Не смей его пускать! Пусть папа ничего не подписывает, слышишь?! Ничего! Я... я что-нибудь придумаю. Я найду хорошего адвоката! Я возьму кредит!
— Какой кредит на семь миллионов, доченька? — горько плачет мама, и я вижу, как она сдается. Как опускаются ее плечи. Как гаснут глаза. — Кто нам даст такие деньги? У нас и зарплаты-то нет, чтобы поручиться. Всё, Анечка. Приехали.
— Мам, не говори так, — я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но заставляю себя держаться. Ради неё. — Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю…
— Анечка, ты же на работе... — мама вытирает лицо, но слёзы не останавливаются. — Ты там как? У тебя все хорошо? На работе не перегружают?
Я сглатываю ком в горле. Хорошо. У меня все хорошо. Я живу в пентхаусе у миллиардера, нянчу его травмированную дочь, а по ночам мой босс приходит в спальню и смотрит на меня горящими глазами. Да, мам, у меня все отлично.
— Все хорошо, — вру я, и голос звучит ровно, потому что я научилась врать за последние дни. — Не волнуйся за меня.
— Ладно, пойду к папе, — выдыхает мама, и я чувствую, что она просто не в силах со мной больше разговаривать. — Завтра позвоню. Иди спать, доченька.
— Мам… Я люблю вас.
Она кивает, вытирает лицо в последний раз и отключается. Экран гаснет, и я остаюсь одна в огромной ванной комнате, сидя на краю мраморной ванны.
Семь миллионов.
Я закрываю лицо руками и даю себе минуту. Одну минуту на панику, на ужас, на слёзы. Потом я встану, приведу себя в порядок и буду думать. Потому что у меня нет права раскисать. Потому что от меня сейчас зависит жизнь моих родителей.
Я думаю о папе. О его натруженных руках, о седых волосах, о том, как он улыбается, когда видит меня. Я не могу позволить, чтобы его посадили. Не могу.
Я думаю о маме. О её вечной усталости, о стопках тетрадей, которые она проверяет по ночам, о том, как она экономит на себе, чтобы я могла купить новые туфли. Я не могу позволить, чтобы её уволили. Чтобы её травили.
Семь миллионов. Тюрьма. Угрозы. А самое страшное — я знаю, кто застройщик этого нового бизнес-центра, где работает папа. Это «ГлобалМаксСтрой». Компания Зарубина.
В голове мелькает сумасшедшая мысль: пойти к нему. Броситься в ноги. Рассказать всё.
Но я тут же сжимаюсь от ужаса.
Что я ему скажу?
Я закрываю глаза и чувствую, как к горлу подступает тошнота.
Зарубин — это машина. Жёсткая, ледяная, безупречная корпоративная машина. Он увольняет топ-менеджеров за малейшую ошибку в отчёте. Он разрывает контракты с подрядчиками, если те задерживаются на день. Для него мой отец — просто вор-неудачник, один из тысяч, которые пытаются обокрасть его компанию.
Да он меня саму вышвырнет за дверь за такие просьбы. Ещё и решит, что я специально к Юле втерлась в доверие, чтобы долги семьи покрыть. Что я — часть какого-то хитроумного плана. Что я притворялась доброй и заботливой, а на самом деле просто ждала момента, чтобы попросить денег.
Нет. Ему нельзя говорить. Ни в коем случае.
Но что тогда делать?
Я встаю, подхожу к раковине и включаю ледяную воду. Долго умываюсь, пытаясь убрать красноту с глаз. Смотрю на свое отражение в зеркале — бледное, растерянное, с припухшими веками и дрожащими губами.
Завтра мне придётся играть роль. Улыбаться, играть с Юлей и делать вид, что всё в порядке несмотря на то, что внутри всё разбито вдребезги.
Но к Зарубину идти нельзя. Бессмысленно. Только хуже сделаю.
Я замечаю этот гребаный сбой в системе в ту же самую секунду, как она переступает порог моего кабинета, держа Юлю за руку.
Обычно Аня передвигается по офису бесшумно, как ниндзя на минималках. Старательно улыбается дочери, прячет глаза за длинными ресницами и моментально заливается краской, стоит нам случайно пересечься взглядами.
Но сегодня что-то капитально не так.
Её движения дерганые и скованные, будто она проглотила арматуру. Она смотрит сквозь пространство стеклянным взглядом, а под глазами — густой слой дешевого тональника, который ни хрена не скрывает того факта, что веки опухли от недавних слёз.
Что за тварь посмела заставить её плакать?
Внутри моментально вспыхивает глухое раздражение, и я со стуком отбрасываю стилус от планшета с квартальным отчетом.
— Доброе утро.
— Доброе утро, Максим Эдуардович, — её голос звучит глухо и хрипло, словно она наглоталась битого стекла. — Юля, поздоровайся с папой.
Дочь робко машет мне ручкой и тут же привычно прячется за Анины ноги. Прогресс, конечно, налицо, Левицкий бы похлопал в ладоши, но прямо сейчас мне глубоко плевать на детскую психологию. Меня волнует девчонка, у которой откровенно трясутся руки.
Я медленно поднимаюсь из-за стола и приближаюсь к ней.
Аня инстинктивно вжимает голову в плечи, как побитая собака.
— Что случилось? — спрашиваю тихо, останавливаясь в метре от неё.
Она вздрагивает так сильно, что Юля испуганно выглядывает из-за её юбки.
— Н-ничего.
— На вас тонального крема больше, чем штукатурки на фасаде этого здания.
— Всё в порядке, — она судорожно сглатывает. — Просто… не выспалась.
Ложь. Наглая, тупая и бездарная ложь.
— Анна, — я делаю ещё один шаг, нависая над ней всей своей массой, и перекрываю ей путь к отступлению. — Я не люблю, когда мне врут.
— Я не вру, Максим Эдуардович…
— Тем более я не терплю вранья от людей, которые живут в моём доме и дышат одним воздухом с моим ребенком. Я спрашиваю ещё раз. Кто вас обидел?
Она вскидывает голову. В огромных воспаленных глазах плещется неприкрытая паника.
— Никто! Правда!
— Не бесите меня.
— Это семейные… неурядицы, — она отступает на шаг, крепче сжимая ладошку Юли. — Не берите в голову.
— Я сам решу, что мне брать в голову.
— Это никак не отразится на Юле! — почти срывается на крик она, а потом резко сдувается. — Нам пора рисовать, извините.
И она сбегает от меня в смежную комнату, таща за собой мою дочь.
Я остаюсь стоять посреди кабинета, чувствуя, как по венам разгоняется чистый адреналин.
Семейные неурядицы, значит?
Но от неурядиц люди не выглядят так, будто идут на расстрел. Она боится. Причем боится не только своей проблемы, а до усрачки боится меня. Боится просто открыть рот и попросить о помощи мужика, который может решить почти любую проблему в этом городе за пару звонков.
Эта мысль выбешивает меня больше всего.
Я — генеральный директор. Ворочаю миллиардами. А моя собственная сотрудница, живущая под моей крышей, умывается слезами втихаря, считая, что я вышвырну её за дверь, если она покажет слабину.
Резко разворачиваюсь, подхожу к столу и с силой впечатываю палец в кнопку прямого интеркома.
— Волков.
— Слушаю, Максим Эдуардович, — тут же отзывается начальник службы безопасности.
— Ко мне. Живо.
Через сорок секунд Волков материализуется в дверях. Собранный, хмурый, как боевой киборг.
— Что-то случилось?
— Мне нужна полная сводка по Ивушкиной, — чеканю я, упираясь костяшками пальцев в столешницу. — Прямо сейчас.
Волков неуловимо меняется в лице.
— Мы же делали досье при переводе…
— Мне насрать на то досье! Мне нужно знать, что произошло с ней со вчерашнего вечера и до этой минуты.
— Понял.
— Кто ей звонил сегодня ночью? Кому звонила она? С кем общалась? Проверь её чертовых родственников. Мать, отца, кота, соседку по лестничной клетке.
— Сделаем.
— Поднимите базы по кредитам, микрозаймам, долгам. Любые косяки.
— Максим Эдуардович, это займет…
— У тебя есть час, Волков.
— Принято.
Безопасник испаряется, закрыв за собой дверь, а я опускаюсь в кресло.
Этот час тянется так мучительно долго, что мне хочется разбить монитор. Я открываю почту, пытаюсь вникнуть в условия сделки с азиатами по новому технопарку, но буквы плывут. Ловлю себя на том, что раз за разом перевожу взгляд на экран внутреннего видеонаблюдения.
Аня сидит на полу в соседней комнате. Юля возится с пластилином, а девчонка просто смотрит в стену. Она не двигается. Просто застыла, обхватив себя руками за плечи, словно пытается удержаться, чтобы не рассыпаться на куски.
Если это какой-то бывший ублюдок, который решил вытрепать ей нервы, поиграть в абьюзера или стрясти бабок… то я закопаю его живьем. Чтобы тысячу раз пожалел, что довёл девчонку до слёз…
Раздается тихий стук, отвлекая меня от кровожадных мыслей. Дверь открывается, и заходит Волков. В руках у него тонкая синяя папка.
— Нашёл? — я немедленно захлопываю ноутбук.
— Нашёл, Максим Эдуардович, — Волков подходит и кладет папку передо мной. — Проблема не в ней. Проблема у её отца. Николая Ивушкина.
Я хмурюсь, не спеша открывать картон.
— Что за проблема? Здоровье?
— Хуже. Уголовка.
— Он кого-то убил?
— Своровал, — Волков криво усмехается. — Точнее, на него повесили кражу. И самое забавное — на нашем объекте. Ивушкин ведь работает прорабом на «Восток-Арене».
Я медленно откидываюсь на спинку кресла.
— И что он украл?
— Вчера вечером там прошла внеплановая проверка нашего отдела внутреннего аудита. Выявили жёсткую недостачу по материалам. Кабель, смеси, дорогая отделка. Сумма ущерба — семь миллионов рублей.
Я перевариваю цифру. Для моей корпорации это погрешность в квартальном бюджете. Пыль. А для семьи Ани — это билет в один конец на дно жизни.
— Доказательства? — коротко бросаю я.
— Все акты приемки и списания подписаны лично Ивушкиным.
— Он реально украл?
Волков фыркает.
— Сомневаюсь. Мужик ездит на гнилой «Ладе» лохматого года, живёт в двушке с женой-бюджетницей и обедает гречкой из пластикового контейнера. Зато его непосредственный начальник, бригадир по фамилии Сычёв, за последние три месяца взял жене новую Audi из салона и купил норковую шубу.
— Схема?
— Классика, — безопасник пожимает плечами. — Сычёв в доле с кем-то из менеджеров снабжения. Они гонят левые фуры налево, а Ивушкина используют вслепую. Подсовывают ему пачки накладных в конце смены, когда человек заебался на морозе и подписывает всё не глядя. А Ивушкин — мужик старой закалки, верит людям на слово.
— И аудит дал ему время?
— Дал. До понедельника. Сказали: не вернёшь деньги — дело улетает в ОБЭП. Это стопроцентная посадка, Максим Эдуардович. У него ни адвокатов нормальных нет, ни связей.
Я открываю папку. Листаю распечатки, сканы тех самых липовых накладных, рапорты безопасников.
— Почему она плакала сегодня утром? Откуда узнала?
— Мы пробили биллинг, — Волков опирается руками на спинку стула для посетителей. — Вчера вечером, после того как аудит уехал, телефон Сычёва находился рядом с телефоном Ивушкина прямо возле строительных бытовок около сорока минут.
— Разговор по душам?
— Видимо. Потому что сразу после этого Ивушкин звонил в скорую. У него скакануло давление, чуть мотор не встал.
— Угрозы?
— Сто процентов. Сычёв понимает, что если старик пойдёт в отказ и наймёт хорошего юриста, схема может вскрыться. Ему нужно, чтобы Ивушкин взял всё на себя и сел тихо. Наверняка прессанул так, что у мужика сердце прихватило. Ну а жена ночью позвонила дочери, то есть Анне. Отсюда и слёзы.
Я молча закрываю папку. Картон тихо хлопает по столешнице, а внутри меня разворачивается ледяная ярость.
Какая-то мелкая вороватая крыса на моей стройке ворует мои деньги, запугивает до инфаркта старика и заставляет мою девчонку захлёбываться от истерики в моей ванной, думая, что её жизнь окончена.
Семь миллионов. Жалкие семь миллионов, из-за которых эта тварь посмела довести Аню до состояния сломанной куклы.
Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.
А Аня, её гребаный душевный покой и её проблемы теперь принадлежат мне. Я купил их. Я подписал с ней контракт. И я порву любого, кто нарушит этот баланс.
— Волков, — произношу я очень тихо и очень спокойно.
Безопасник мгновенно подбирается. Он работает со мной восемь лет и прекрасно знает: когда я ору — это рабочие моменты. А когда говорю вот так тихо — значит, кто-то сегодня останется без головы.
— Слушаю.
— Поднимай службу безопасности. Тех парней, что покрепче. Двух джипов хватит. Свяжись с главой внутреннего аудита, пусть берёт все оригиналы актов и дует вниз на парковку.
— Понял. Куда едем, Максим Эдуардович?
Я встаю из-за стола, одним движением поправляя пиджак, и холодно смотрю на Волкова.
— На «Восток-Арену». Поедем лично объяснять бригадиру Сычёву, почему воровать у меня — плохая идея. А угрожать семье моих людей — фатальная ошибка.
Два чёрных тонированных «гелика» нашей службы безопасности с ревом влетают на территорию стройки «Восток-Арены». Водитель первого даже не думает тормозить перед хлипким полосатым шлагбаумом, и охранник в будке едва успевает дёрнуть рычаг, выпучив глаза от ужаса, когда две тяжёлые машины проносятся мимо него, окатывая стекло будки грязной жижей.
Машины резко тормозят посреди раскисшей строительной площадки.
Я распахиваю дверь и выхожу из тёплого салона прямо в промозглый ноябрьский хаос. Дорогие итальянские туфли ручной работы моментально погружаются в холодную цементную кашу пополам со снегом, но мне плевать. В нос бьёт резкий запах солярки, сырости, мокрого бетона и дешёвого курева.
Это моя территория.
Моя земля и мой объект, в который влиты миллиарды. И прямо сейчас на этой самой земле какая-то мелкая гнида решила, что может устанавливать свои бандитские правила и доводить до истерики девчонку, которая спит в моей кровати.
С кривой усмешкой оглядываю пространство вокруг себя и направляюсь вперёд.
Навстречу нам уже бежит, спотыкаясь на колдобинах, бледный как полотно начальник смены охраны.
— М-максим Эдуардович! — заикается он, на ходу пытаясь застегнуть куртку. — Мы не ждали проверок сегодня, извините!
Волков делает шаг вперёд, перехватывая его за грудки:
— Где Ивушкин? Прораб. Быстро.
— И-ивушкин? — охранник нервно сглатывает с бегающими глазами. — Так он… это… в дальней бытовке-складе. Возле третьего сектора. Но туда сейчас нельзя, там бригадир Сычёв с ребятами… совещаются. Сказали не беспокоить.
Я недобро хмыкаю.
Совещаются они, ага. С ребятами. Значит, мы опоздали на шаг, прессинг уже идёт в реальном времени.
— Веди, — бросаю я так, что охранник дёргается, как от удара током, и резво семенит вперёд, показывая дорогу.
Я ускоряю шаг. Волков и четверо моих амбалов из личной охраны идут следом, бесшумно, как тени, расталкивая попадающихся на пути рабочих. Чем ближе мы подходим к ряду ржавых строительных вагончиков, тем громче у меня в висках стучит адреналин.
Мы подходим к нужной бытовке с хлипкой дверью, обитой дешёвым дерматином. Изнутри доносятся приглушенные мужские голоса. Точнее, один голос — громкий такой и наглый, с характерными блатными интонациями.
Я киваю Волкову. Не утруждая себя стуком, мой безопасник берётся за ручку и с силой распахивает дверь бытовки под короткий скрип петель.
Мы заходим.
Внутри картина маслом. В прокуренном тесном помещении, воняющем перегаром и потом, двое шкафоподобных амбалов в куртках подпирают выход. В центре плотный красномордый мужик с сальными глазками — бригадир Сычёв, — нависающий над пожилым мужчиной и тычущий ему в лицо свернутой в трубочку пачкой накладных.
Мы застаем самый финал фразы:
— …подписывай, старый хрыч, или мы тебя прямо тут в фундамент закатаем, а жене твоей в школе устроим такую веселую жизнь, что она…
Сычёв осекается на полуслове, уставившись на нас.
Не обращая на него внимания, я цепко сканирую взглядом его жертву.
У мужика землисто-серое лицо, и дышит он с тяжёлым присвистом, судорожно комкая левой рукой ткань своей старой куртки в районе сердца. Никогда раньше не видел этого человека, но понять, кто он такой, легче лёгкого в сложившихся обстоятельствах. Угроза про жену, работающую в школе — стопроцентное попадание, плюс этот загнанный, но отчаянно-упрямый взгляд исподлобья…
Я хорошо знаю этот взгляд. Точно так же на меня смотрит Аня, когда злится или боится, но не собирается сдаваться.
Сомнений нет, это Николай Степанович.
Оторвав взгляд от отца Ани, я медленно поворачиваюсь к застывшему с открытым ртом бригадиру. Делаю неспешный шаг вперёд, выходя из тени дверного проема под тусклый свет бытовки, и смотрю на него в упор.
Вся наглость с дешёвым бандитским пафосом слетает с Сычёва за долю секунды, и он бледнеет до синевы. Наверное, видел мой портрет в главном офисе, когда приезжал за премиями.
В бытовке повисает звенящая тишина. Слышно только, как хрипло дышит Николай Степанович.
Я невозмутимо прохожу внутрь и останавливаюсь напротив Сычёва.
— Добрый день, — говорю небрежно-доброжелательно. — Не останавливайтесь, Сычёв. Обожаю мотивационные речи для персонала. Что вы там рассказывали про фундамент и чужую жену? Продолжайте, я внимательно слушаю.
У бригадира трясутся губы. Он переводит затравленный взгляд с меня на Волкова, а потом на Ивушкина.
— Максим Эдуардович… — блеет он, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. — Какими судьбами… Это… это просто недоразумение. Рабочий момент.
— Да что вы говорите? — я насмешливо склоняю голову набок.
— Честное слово! Этот… этот старик! — Сычёв вдруг меняет тактику и тычет пальцем в Ивушкина. — Он материалы воровал! Крысил со стройки! Я как раз пытался заставить его признаться, чтобы вам доложить!
Николай Степанович дергается, открывает рот, но от нехватки воздуха только сипло кашляет.
— Воровал, значит, — задумчиво тяну я. И протягиваю руку назад, не оборачиваясь.
Волков тут же вкладывает мне в ладонь синюю папку. Я открываю её и небрежно бросаю на грязный стол.
— Интересная у вас математика получается, Сычёв. Старик ворует материалы на семь миллионов, а новенькую ауди из салона месяц назад покупаете вы. И жену в норку за полмиллиона тоже вы одеваете. И переводы от логистической компании, которая возит наши грузы, регулярно падают на карту вашей сестры. А Ивушкин, видимо, эти семь миллионов закопал у себя на дачном участке под картошку?
Сычёв начинает покрываться крупными каплями пота. Его глаза мечутся, как у загнанной крысы.
— Максим Эдуардович, это наговор… Это мои сбережения… Я кредиты брал!
— Заткнись, — роняю тихо, и он моментально захлопывает рот. — Ты не просто крысишь мои деньги, урод. Это я бы ещё мог понять — человеческая жадность предсказуема. Но ты угрожаешь семье моих людей. Ты доводишь до сердечного приступа старика и заставляешь плакать людей, которые находятся под моей личной защитой.
— Я не знал… — скулит Сычёв, начиная наконец понимать, в какое дерьмо вляпался. — Максим Эдуардович, простите, я всё верну…
— Волков, — я даже не смотрю на бригадира. — Оформляйте его прямо сейчас к ментам. Проследи, чтобы дело пошло по максимальной планке: мошенничество в особо крупных, вымогательство, угрозы убийством. И передай нашим безопасникам в СИЗО — пусть ему там организуют… тёплый прием. Чтобы он до суда спать боялся.
Парни Волкова подхватывают обмякшего Сычёва под руки вместе с его амбалами и вышвыривают из бытовки.
Дверь закрывается, отсекая шум стройки, и мы остаемся одни. Я и отец Ани.
Мужик медленно сползает по стеллажу и тяжело опускается на колченогий стул. Он не смотрит на меня. Ждёт. Наверное, уверен, что сейчас очередь дойдёт и до него, что его тоже заберут как соучастника, чьи подписи стоят на актах.
Я молча подхожу к столику в углу. Беру пластиковый стаканчик, наливаю из поцарапанного графина воду и ставлю стакан перед ним.
— Пейте, Николай Степанович.
Он поднимает на меня выцветшие, усталые глаза в сетке глубоких морщин. Несмотря на его очевидный страх, я так и продолжаю видеть в его взгляде какое-то поразительное упрямство.
— Я не воровал… Максим Эдуардович, — хрипит он, сжимая стакан трясущимися руками. — Клянусь, ни копейки чужой не взял. Я эти подписи не глядя ставил, когда бетон принимал… Накосячил. Виноват. Сажайте меня, если надо. Только жену мою не трогайте. И дочку. Умоляю.
Меня вдруг прошибает странным забытым чувством.
Смотрю на его руки с широкими узловатыми пальцами, изъеденными цементной пылью, на его потёртую спецовку… и у меня перед глазами почему-то вдруг всплывает лицо моего родного деда Василия. Тот тоже пахал на заводе в три смены, приходил домой, пахнущий мазутом, и точно так же тёр грудь, когда прихватывало сердце. Дед никогда не жаловался и за свою семью готов был перегрызть глотку кому угодно.
Отец Ани чем-то похож на него.
Он не терпила. Просто порядочный мужик, которого сожрали более зубастые и наглые ублюдки. Вот теперь он и сидит передо мной, ожидая тюрьмы, но просит не за себя, а за своих женщин.
Я думал, таких людей уже не осталось. Думал, все продаются. А этот человек… настоящий.
Прямо как мой дед.
Я придвигаю второй стул и сажусь напротив него.
— Никто вас не посадит, Николай Степанович, — говорю непривычно тепло даже для себя самого. — Просто наш отдел аудита — кучка кретинов, которые не видят дальше своего носа. Произошла ошибка. Мы всё проверили и знаем, кто реальный организатор схемы. С вас снимаются все подозрения. От лица корпорации я приношу вам извинения.
Ивушкин смотрит на меня так, будто я с ним на китайском заговорил. От волнения вода расплескивается из стаканчика ему на брюки.
— Оправдали? — шепчет он, и по его морщинистой щеке катится слеза. — Господи…
— Это ещё не всё, — я достаю из внутреннего кармана ручку и вытаскиваю из папки чистый бланк приказа. Кладу прямо на грязный стол. — Объект сейчас остался без руководства. Вы знаете эту стройку от нулевого цикла и знаете людей. С завтрашнего дня вы переводитесь на должность начальника участка. С увеличением оклада в три раза.
Я быстро пишу нужные строчки, ставлю свою размашистую подпись и перевожу взгляд на онемевшего старика.
Пока тот переваривает шокирующе положительную новость, ко мне приходит ещё одна удачная идея. С этой их историей про ипотеку и долги я мог бы, конечно, просто дать Ане эти деньги, но она бы не взяла. Слишком гордая, со своим дебильным синдромом спасателя.
Зато если деньги заработает отец…
А почему бы и нет?
— Есть ещё кое-что, — я пишу следующую цифру на бланке. — За содействие в выявлении хищений и спасение корпоративных средств вам выписана целевая премия. Семь миллионов рублей. Бухгалтерия переведёт их на ваш счёт до конца дня.
Ивушкин роняет стаканчик с водой, так не отпив из него ни глотка.
— Максим Эдуардович… да за что? Это же… это же…
— За то, что честные люди в моём бизнесе — это огромная редкость, Николай Степанович, — встаю, небрежно застегивая пиджак, и подытоживаю: — А я привык ценить редкие кадры.
Я протягиваю ему руку, и он, всё ещё находясь в состоянии полнейшего шока, неуверенно пожимает её своей мозолистой крепкой ладонью.
— Езжайте домой, — бросаю я уже от дверей. — Выпейте валерьянки, отдохните. Обрадуйте жену. И дочке обязательно позвоните. Наверняка переживает.
Дорога обратно в главный офис проходит как в тумане. Я сижу на заднем сиденье джипа, машинально вытирая руки влажной антибактериальной салфеткой, и чувствую странно мощное удовлетворение. Ни одна удачная многомиллиардная сделка на бирже не давала мне такого колоссального ощущения победы, как растоптанная рожа этого Сычёва и слёзы облегчения на лице отца Ани.
Неплохой выдался санитарный день!
Поднявшись на сороковой этаж, я стираю довольную усмешку с лица и прохожу через приемную мимо застывшей Риты.
— Сычёва в чёрный список по всем кадровым базам страны, — жёстко бросаю ей на ходу. — Снабженцев, которые с ним работали, уволить к чёртовой матери.
Захожу в свой кабинет и, помедлив, подхожу к приоткрытой двери, ведущей в смежную комнату.
Аня сидит за своим столиком всё ещё бледная как мел. Тёмные круги под глазами кажутся ещё резче на фоне белой кожи. Она механически перекладывает какие-то скрепки из одной коробки в другую, просто чтобы занять дрожащие руки, а Юля рядом раскрашивает картинку.
Внезапно на столе Ани начинает вибрировать телефон.
Я вижу, как она вся сжимается. Смотрит на экран так, будто там заложен таймер бомбы. Делает глубокий вдох, закрывает глаза на секунду, словно готовясь услышать худшее, и берёт трубку.
— Пап? — шепчет срывающимся голосом. — Папочка, как ты? Ты был у следователя?
Я стою в тени дверного проема, скрестив руки на груди, и просто наблюдаю. Из динамика слышится приглушенно-сбивчивый радостный голос её отца. Не разбираю слов, но они и не нужны.
Мне достаточно видеть, как меняется лицо Ани.
От сковывающего ужаса — к изумлению. Она моргает, открывает рот и хмурит брови, словно не может поверить в то, что слышит.
— Что? В смысле… ошибка? В смысле оправдали?!
Снова быстрый поток слов из трубки.
— Начальником участка?! — Аня вскакивает со стула, прижимая свободную руку ко рту. По её щекам начинают градом катиться слёзы. Но это уже совсем другие слёзы. Это слёзы облегчения. — Пап… премия? Семь миллионов? Господи… Папочка! Это же… мы спасены! Мы всё закроем! Маме сказал?!
Она смеется сквозь рыдания и кивает телефону, не в силах остановиться.
— Я так счастлива, пап… Я же говорила, что всё образуется! Целуй маму!
Она роняет телефон на стол и со смехом подхватывает Юлю на руки, кружа её по комнате. Дочь с удивленным восторгом пищит, обнимая её за шею…
И в эту секунду осознаю пугающую вещь.
Глядя на то, как она смеется, я понимаю, что семь миллионов и потраченное на разборки утро — ничтожная цена за это зрелище. Ради того, чтобы эта девчонка вот так улыбалась и чувствовала себя в безопасности, я готов сломать хребет кому угодно.
Хочешь солнце с неба, Ивушкина? Будет тебе солнце.
Я просто куплю его и повешу над твоим столом. И никто в этом грёбаном городе не посмеет его выключить.
Воскресенье. Мой законный выходной. Теоретически.
Но вот на практике я уже третий час сижу в своём домашнем кабинете, уставившись в монитор, и не вижу ни хрена из того, что там написано. Цифры сливаются в серую кашу. Графики превращаются в абстракцию. Аналитические отчёты выглядят как заклинания ведьмовского клуба.
Потому что все мои мысли вообще не о работе. Я не могу сосредоточиться. Впервые за долгие годы, я не могу тупо переключиться, привычный ход вещей улетел в бездну и мой организм дал сбой.
Я откидываюсь в кресле и снова перевожу взгляд на экран, где транслируется картинка с камер видеонаблюдения. Да, в моем доме камеры везде. Кроме ванных и спален — тут у меня совесть ещё не окончательно атрофировалась. Но гостиная, кухня, коридоры — всё под колпаком.
Я знаю, это паранойя. Но когда ты владеешь тем, чем владею я, паранойя становится профессиональной деформацией.
На экране — Аня и Юля.
Они сидят на пушистом ковре в гостиной, разложив вокруг себя кучу разноцветных деталей. Лего. Целая коробка, которую Рита купила по моей просьбе. Я думал, Юля будет собирать из этих дурацких кирпичиков какой-нибудь домик или машинку, ферму в конце концов.
Но Аня, кажется, придумала кое-что другое.
— А это будут волосы, — слышу её негромкий голос через динамики. — Смотри, Юля, если приставить две жёлтые детальки вот так...
Она что-то показывает девочке, и та сосредоточенно кивает, повторяя движение своими маленькими пальчиками.
Я приближаю картинку, делая звук чуть громче.
— Это голова, — объясняет Аня, складывая детали в сферу. — А теперь сделаем глаза. Какие у тебя глазки, Юля?
— Серые, — тихо отвечает дочь.
— Правильно. Как у папы.
Я замираю.
Аня сказала «как у папы». Просто, обыденно, без нажима, без попытки натянуть сову на глобус. Как будто это самый естественный факт в мире. И это почему-то странным образом бьёт меня в грудь, где растекается что-то тёплое, большое, непривычное.
Юля молчит секунду, потом кивает.
— Да. У папы серые. Красивые.
У меня внутри что-то сдвигается окончательно. Что-то тяжёлое, замёрзшее, которое я считал вечным элементом конструкции. Но конструкция прямо в данную секунду трещит по швам.
— А у тебя какие? — спрашивает Юля.
— У меня? — Аня тихонько смеется. С тех пор, как решился вопрос с её семьёй, она стала чаще улыбаться. Не мне. Но это временно. — У меня голубые глаза. Как у моей мамы. И как у бабушки.
— Тоже красивые, — заключает Юля и возвращается к конструктору.
Я смотрю на экран, и меня вдруг накрывает острое, почти физическое желание быть там. Рядом с ними. Сидеть на этом дурацком ковре, пачкать дорогие брюки, слушать этот тихий, спокойный голос.
Но я не могу себе этого позволить. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться, Юля сжимается. Прячется за Аню. Замирает, кажется, даже боится дышать в моём присутствии лишний раз.
И меня это бесит.
Не дочь, конечно. Она имеет полное право бояться. Всё-таки я для нее чужой мужик, который вторгся в её жизнь. Меня бесит сам факт, что я не могу это контролировать. Что моя власть, мои деньги, моё влияние — всё это рассыпается в прах перед маленькой девочкой с огромными серыми глазами.
Я смотрю на Аню.
Она сидит, скрестив ноги, в простых домашних штанах и свободной футболке, которую Рита купила для дома. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, несколько прядей выбились и падают на лицо.
Она улыбается Юле. Расслабленная. Настоящая.
И от этого зрелища у меня внутри разгорается какой-то тёмный, собственнический огонь.
Она смеется с моей дочерью. Она играет с моим ребёнком. Она — в моём доме, на моём ковре, в купленной мною одежде.
Моя.
Я не выдерживаю. Встаю из-за стола и иду в гостиную.
Шаги звучат гулко в тишине коридора. Иду громко, не стараясь быть тише. Чтобы было без сюрпризов. Левицкий сказал: «Без резких движений. Пусть привыкает к вашему присутствию». Вот я и прихожу. Постепенно. Как хроническая болезнь, от которой нельзя избавиться, но можно научиться с ней жить.
Захожу в гостиную.
Юля замирает, как будто её поставили на паузу. Плечи поднимаются к ушам, глаза расширяются, и она инстинктивно тянется к Ане. И Аня тоже меня замечает. Она поднимает голову от конструктора и смотрит на меня. Скашивает глаза на Юлю и выдыхает. Оценка проходит буквально за секунду. Боится Юля или нет? Вроде не сильно ещё.
— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. Получается, наверное, как у робота, который пытается изобразить человеческую теплоту.
— Доброе утро, — отвечает Аня. Потом тихо, обращаясь к Юле: — Поздоровайся с папой, маленькая.
— Доброе утро, — шепчет девочка, не поднимая головы.
Она смотрит на свои руки, которые сжимают жёлтую деталь лего.
Я делаю шаг вперед, и Юля вздрагивает. Приходится остановиться в двух шагах от них. Не напирать, не пугать своим присутствием. Просто быть рядом, на безопасном расстоянии, пока она не впускает меня в свой круг.
— Юля, что ты строишь? — спрашиваю, чтобы не стоять столбом дальше.
Впервые чувствую себя каким-то идиотом, зависшим посреди собственной гостиной. Даже не знаю, куда деть свои руки. Но и уходить без результата не хочется.
Юля молчит, потом смотрит на Аню. Та чуть заметно кивает и подбадривающе улыбается.
— Голову, — едва слышно отвечает дочь.
— Голову? — переспрашиваю я, чувствуя себя ещё более нелепо. — Чью?
Юля снова смотрит на Аню. Та делает легкое движение, кивает. Мол, давай, ты можешь.
— Это моя, — наконец говорит девочка, показывая первую жёлтую сферу. — Будем делать мою, Ани и... — она запинается, поднимает на меня взгляд. — И папы.
У меня перехватывает на секунду дыхание, будто мне зарядили под дых.
— Правда? — хрипло выдаю, не зная, что делать дальше.
Юля кивает и, словно собравшись с духом, протягивает мне одну серую, маленькую деталь.
— Это будет твой глаз, — говорит она.
Я смотрю на деталь, лежащую на её маленькой ладони. Потом перевожу взгляд на Аню. Она улыбается. Мне, чёрт возьми, улыбается. Той самой настоящей улыбкой, которую я вижу только на камере. Той, которой ещё никогда не улыбалась мне.
— Возьмите, Максим Эдуардович, — тихо говорит она. — Это очень важно.
Я протягиваю руку и беру деталь. Юля смотрит на мои пальцы с настороженным вниманием.
— Что мне с ней делать? — спрашиваю я.
Юля молчит, смотрит на Аню, будто она должна выдать мне инструкцию.
— Нужно приставить её к голове, — объясняет Аня своим мягким голосом. — Вот сюда. Видите, там есть выемка?
Я смотрю на полуготовую конструкцию. Нахожу выемку. Наклоняюсь и осторожно вставляю деталь на место.
— Получилось, — шепчет Юля.
Я смотрю на эту убогую пластмассовую голову, собранную из разноцветных деталей, и чувствую, как это тепло в груди заполняет каждую грёбаную клетку моего тела.
Господи. Я — генеральный директор крупнейшей корпорации. Я управляю миллиардами. Я принимаю решения, от которых зависят судьбы тысяч людей. А сейчас я стою в своей гостиной и радуюсь, что смог прилепить дурацкую пластмассовую деталь к такой же дурацкой пластмассовой голове.
Идиотизм.
Но самое удивительное, что я не хочу отсюда уходить.
Я перевожу взгляд на Аню, она пронзительно, неотрывно смотрит на меня. Но стоит нашим глазам встретиться, как она мгновенно опускает взгляд в пол, щёки розовеют, и она снова превращается в ту самую серую мышку, которая боится поднять глаза.
Мне хочется взять её за подбородок и заставить смотреть на меня. Сказать, чтобы она не пряталась, не боялась меня. Но я не могу. Потому что при Юле я должен быть безопасным. Неагрессивным и терпеливым.
Я — папа сейчас, а не хищник.
— Максим Эдуардович, — Аня поднимает на секунду глаза на меня, и снова прячет их в пол. — Вы можете сесть на ковер. Так вам будет удобнее.
— Я в брюках за сто тысяч, — сухо замечаю я.
— Юле сейчас важно, чтобы вы были на одном уровне с ней. Не сверху, — тихо отвечает она, краснея ещё больше.
В голову лезет недавний эпизод с кухней. Брюки, которые Аня заляпала мне гранатовым соком. Хочется хмыкнуть, но я удерживаюсь. Кажется, теперь до меня доходит, почему она так сильно краснеет.
Я смотрю на Аню ещё несколько секунд, потом тяжело опускаюсь на ковер, поджав ноги. К чёрту брюки. Я могу купить хоть тысячу их. Если это поможет мне сблизиться с моей дочерью.
— Ладно, — я делаю глубокий вдох. — Что дальше?
— Дальше — ручки, — говорит Юля чуть смелее, копается в куче деталей и протягивает мне две маленькие синие. — Сделай.
Я беру детали и ищу, куда их пристроить. Так, постепенно мы собираем этих уродских киборгов, от которых Юля, кажется, в диком восторге. Ну а кто я такой, чтобы высказывать своё мнение о современных игрушках? Мелкая моторика, да? Явно же какие-то плюсы от всего этого есть.
И самое главное — дочь больше не дёргается испуганно от меня. Сидит и спокойно собирает свою часть конструктора в нескольких сантиметрах от меня.
Прогресс налицо.
Я перевожу взгляд на Аню. Смотрю, как они общаются, как поправляют друг друга. И вдруг понимаю, что залип. Понимаю, что смотрю на её руки уже, наверное, минуту. Как Аня нежно, терпеливо направляет пальчики моей дочери. Как она тихо, спокойно объясняет, успокаивает и учит.
У неё красивые руки. Тонкие запястья, длинные пальцы, никакого маникюра. Просто аккуратные ногти, без лака. Настоящие.
Она целиком настоящая. В этом мире фальши, расчётов и масок — настоящая.
И я понимаю, что это именно то, чего мне не хватало так долго. Я думал, что у меня есть всё. Но, кажется, у меня не было главного. У меня не было моих людей. Семьи.
В комнате тихо.
Так тихо, что слышно, как в соседнем кабинете Зарубин разговаривает по телефону. Голос у него приглушённый, ровный, но я уже научилась различать интонации. Сейчас он напряжен. Что-то явно идёт не по плану, и он решает эту проблему с той же холодной эффективностью, с какой обычно решает всё.
Юленька спит.
Я перевожу взгляд на кроватку, которую Рита заказала на прошлой неделе. Удобная, белая, с балдахином. Прямо из магазина дорогих детских товаров, куда я никогда бы не зашла по собственной воле. Юля свернулась калачиком, поджав под себя ноги.
Мне надо бы работать.
Передо мной на столе лежит очередная порция накладных на канцелярию. Скучные, однообразные строчки. Ручки, скрепки, картриджи для принтера. Моя стихия.
Но я не могу никак сосредоточиться.
Потому что мой взгляд, который должен быть прикован к бумагам, предательски скользит в сторону приоткрытой двери. Туда, где босс стоит рядом со своим огромным столом и смотрит в панорамное окно. Спиной ко мне. Я вижу его широкие плечи, тёмный пиджак, который сидит по фигуре как влитой. Волосы слегка растрепались после того, как он провёл по ним рукой.
Максим Эдуардович.
Генеральный директор.
Человек, которого боятся все вокруг.
А я сижу и смотрю на него, как девчонка, у которой сердце трепетно сжимается и дыхание перехватывает, которая не должна думать о нём, не должна ничего чувствовать, но я ничего не могу с собой поделать.
Вспоминаю выходные.
Как он пришел в гостиную, опустился на колени прямо на ковер в своих дорогих брюках. Как Юля — впервые сама! — протянула ему деталь от лего. Как он растерянно, неуверенно смотрел на неё, совсем не так, как смотрит обычно. В этот момент он не был тем ледяным монстром, каким я привыкла его видеть.
А потом его взгляд встретился с моим.
И в этом взгляде было что-то новое. Что-то такое странное, непривычное и неправильное, от чего у меня внутри всё перевернулось, сжалось и застыло в предвкушении.
Он смотрел на меня так, словно я была не просто временной няней, не просто «девочкой на побегушках». Словно я значила нечто большее.
Или мне просто хотелось так думать?
Я отгоняю эту мысль, но она возвращается. Как тогда, ночью на кухне, когда его пальцы сжимали мои запястья, а в глазах плескался такой жар, что у меня до сих пор мурашки по спине бегают.
Не думай об этом, Аня.
Работай.
Я снова смотрю в бумаги, но вместо цифр вижу его профиль. Острый, волевой подбородок, тонкая линия губ, тёмные брови чуть сдвинуты. И эти серые глаза, в которых таятся грозовые, опасные тучи, а иногда проскальзывает что-то необычное, будто серебро, драгоценность.
Красивый.
Высокомерный, пугающий, но красивый.
Как хищник. Как тигр в клетке. Как грех, в который нельзя влюбляться, но от которого невозможно отвести взгляд.
Я ловлю себя на том, что смотрю на него опять. Уже целую минуту, а может и больше. Смотрю, как он садится за стол, как откидывается в кресле, как потирает переносицу. Устал. Он не всегда машина по зарабатыванию денег, не всегда робот, я вижу, что он тоже устает, как обычный человек. Но никогда не показывает этого при других.
А я вижу.
Почему?
Почему я замечаю эти мелочи? Почему меня тянет к нему, как магнитом? Почему моё глупое сердце начинает биться чаще, когда наши взгляды случайно встречаются, а потом я смотрю в другую сторону, боясь, что он прочитает в моих глазах то, что я сама себе боюсь признать?
И в этот момент он поворачивается.
Наши взгляды встречаются.
Мы оба замираем.
Я тону в его серых омутах, ныряю в них и понимаю, что не хочу выбираться обратно на поверхность. Он тянет меня на дно, в бездну. И я никак не могу вырваться, а может и не хочу.
Но надо.
Собираю всё свою силу воли в кулак и опускаю глаза вниз. Смотрю на свои бумаги, на накладные, на дурацкие скрепки, которые вечно теряются. Перебираю их дрожащими пальцами, чувствуя, как щеки заливает краской.
Сердце колотится как испуганный зайчик.
Заметил ли он? Понял ли, что я смотрю на него постоянно, каждый раз, когда он не видит?
Боже… Что же творится-то? Надо успокоиться, надо перестать залипать так на собственном боссе. Вдруг он опять решит, что я хочу чего-то большего, чем просто быть няней? Вдруг подумает, что я намекаю?..
В ушах шумит. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.
Ничего страшного не случилось. Просто случайность. Он повернулся, а я посмотрела. Так бывает. В конце концов, я должна быть внимательной, я здесь работаю, я слежу за Юлей, а его кабинет — часть моей рабочей зоны.
Да. Так и есть. Ничего личного. Ничего особенного.
Да он даже ничего не заметил!
Я почти умудряюсь себя убедить и расслабиться, как в этот момент мой телефон на столе начинает вибрировать.
Экран загорается. Мама.
Я смотрю на экран, и в груди разливается холодная тревога.
Мама никогда не звонит в рабочее время. Она знает, что я занята. Звонит только вечером, примерно в одно и то же время. Просто чтобы перекинуться парой фраз и убедиться, что со мной всё в порядке, и что я довольна своей работой.
Отвечаю на звонок.
— Мам? — шепчу я, стараясь не привлекать внимание Зарубина. — Что случилось?
Она плачет. Снова. И у меня мгновенно сжимается сердце в груди. Это уже не нехорошее предчувствие. Очевидно, что что-то случилось.
— Анечка, — мама выдыхает мое имя с какой-то горечью. — Аня, меня увольняют.
Я замираю. Хлопаю ресницами. Пытаюсь осмыслить её слова, но они никак не складываются у меня в картинку. Какой-то бред. Маму не могут уволить. За что?
— Что? — переспрашиваю хрипло. — Как увольняют? Почему, мам?
— Этот мальчик, — начинает мама и, не сдержавшись, снова всхлипывает. — Сынок Ковальчука. Кирилл. Ты помнишь, я рассказывала про него?
Я помню. Мама говорила о нём ещё в начале учебного года. Сынок местного бизнесмена-нувориша, который купил элитную квартиру в нашем районе. Мальчик избалованный, наглый, привыкший, что все вокруг пляшут под его дудку.
— Он устроил травлю, мам? — спрашиваю я осторожно.
— Хуже. Он на перемене разбил окно в кабинете физики. Я видела это своими глазами, Аня. Я сказала ему, что вызову родителей и напишу докладную директору. А он... он рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Мои родители эту школу содержат, а вы — никто. Вас уволят за одну жалобу».
— И уволили? — в горле пересыхает. — Мам, это незаконно! Это же дискриминация!
— Директор вызвала меня сегодня утром, — мама снова плачет. — Сказала, что родители Кирилла написали жалобу на меня. Якобы я психологически давлю на детей, оскорбляю, унижаю. Ко мне приходила комиссия, Аня. Требовали, чтобы я написала заявление по собственному.
— И ты написала? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Мам, ты не имела права!
Получается слишком громко, и я испуганно смотрю в сторону кроватки. Юля слегка дёргается, но продолжает спать. Я кидаю взгляд в кабинет босса. Он смотрит в монитор компьютера.
Надо быть тише. Поднимаюсь с места и отхожу к окну, чтобы скрыться с глаз Зарубина. Стараюсь теперь говорить спокойно, хотя внутри всё разрывается от эмоционального вихря.
— Ещё не подписала. Мне дали время подумать, — мама судорожно вздыхает. — Они сказали, если я не напишу — оформят по статье. Репутация... кто меня потом возьмет на работу с таким пятном?
Я закрываю глаза. Понимаю.
Мама — учительница старой закалки. Для неё школа — это не просто работа, это её жизнь. Она обожает своих учеников, переживает за каждого, остаётся после уроков, помогает отстающим. И эти... эти твари... они топчут её за то, что она посмела указать их избалованному сынку на его место.
— Адвоката нашла? — спрашиваю я тихо.
— Какого адвоката, Ань? — горько отвечает мама. — У нас денег нет. Папина премия... мы же первым делом кредиты закрыли, ипотеку... Куда мне адвокатов нанимать?
— Папа же теперь начальник участка, он может...
— Аня, — мама перебивает меня твёрдо, будто уже смирилась со своей участью. — Ты не понимаешь. Адвокаты бессильны против Ковальчука. Шансов нет. Он всех подкупит.
Я сжимаю кулаки.
— Мам, есть хорошие юристы. Я найду.
— Аня, не надо, доченька, — говорит мама, и я прямо вижу, как она качает головой. — Я просто хотела поделиться с тобой. Ты не переживай. Я найду работу в другой школе. Может, не в такой престижной, но... найду.
— Но ты же любишь своих учеников, — тихонько произношу я. — Ты столько лет с ними…
— Люблю, — горько отвечает она. — А они меня предали. Директор, коллеги… никто не заступился. Кто я против Ковальчука?
Я слушаю её и чувствую, как внутри закипает бессильная ярость.
Это несправедливо. Так не должно быть. Моя мама — хороший учитель, лучший в школе. Её все любили. А теперь... теперь её вышвыривают, как ненужную вещь, потому что какой-то мажор разбил окно.
— Мам, я обещаю, я что-нибудь придумаю.
— Анечка, не надо. Вы с папой и так... я не хочу вас обременять. Просто... просто мне нужно было выговориться.
— Ты никогда не будешь для нас обременением, — говорю я твердо. — Слышишь? Никогда. Мы что-нибудь обязательно сделаем. Только прошу тебя, ничего не подписывай.
Мама долго молчит. Потом тихо говорит:
— Спасибо, дочка. Я тебя люблю.
— И я тебя, мамочка. Держись. Я позвоню вечером.
Она отключается.
Я сжимаю телефон в руке и смотрю в окно на город, не видя его перед собой. В глазах щиплет, внутри — пустота и боль. Мама теряет свою работу. Свою любимую работу, которой отдала двадцать лет. И всё из-за какого-то сопляка, папаша которого купил себе место под солнцем и теперь считает, что ему всё позволено.
Я упираюсь лбом в холодное стекло и зажмуриваюсь. Слёзы текут сами собой по моим щекам.
Мама. Бедная моя мама. Она всегда была такой сильной, такой стойкой, а сейчас... сейчас она разбита. И я ничего не могу с этим поделать.
Я не знаю как, но нужно восстановить справедливость. Чтобы этот мальчик и его родители понесли наказание. Чтобы директор, которая предала свою же учительницу, подавилась своей трусостью.
Но как? Я не представляю, что я могу сделать, как помочь.
— Анна Николаевна.
Я подхожу довольно громко, не скрываясь, но она всё равно вздрагивает и резко оборачивается. С раздражением отмечаю, что она плачет. Между нами метра три, и я чувствую исходящую от неё панику.
Аня краснеет, выбирает слёзы тыльной стороной ладони и пытается сделать вид, будто всё в порядке. Но я же вижу. Заметил ещё из кабинета, что она как-то подозрительно притихла и приклеилась к стеклу.
— Что случилось? — спрашиваю тихо, но требовательно.
— Ничего, — отвечает и натянуто улыбается. — Всё в порядке.
— Вы плачете, — констатирую факт.
— Нет, — врёт, и по щеке скатывается слеза. — В окно подуло. Кондиционер.
— Кондиционер выключен, — замечаю я холодно и делаю шаг вперед, а она инстинктивно отступает, прижимаясь спиной к стеклу. — Я спрашиваю еще раз. Что случилось?
Она застывает. Смотрит в мои глаза и думает. Я прямо чувствую, как лихорадочно двигаются шестерёнки в её голове. Рассказывать или нет? Довериться или нет? Что-то произошло, а она, чёрт побери, снова играет в эту игру. Снова хочет разобраться сама.
— Ничего, — повторяет я, но её голос дрожит. — Просто... просто устала.
Я не верю. И помимо воли ощущаю, как каждая клетка моего тела напрягается. Меня дико раздражает это её недоверие.
— Анна, — голос становится тише, но тверже. — Я не люблю, когда мне врут.
— Я не вру, Максим Эдуардович.
— Вы красная, опухшая и не можете смотреть мне в глаза. Это не усталость. Это слезы. И я хочу знать, кто вас обидел.
— Никто. Я просто… не хочу вас обременять, — вырывается у неё отчаянное.
И я хочу в этот момент только одного. Прижаться к ней всем своим весом и заставить смотреть прямо в глаза, не отводить взгляд в сторону, а потом выкинуть этот бред про обременение из головы. Выбить его жёстким поцелуем, чтобы её головушка была занята совершенно другими мыслями.
— Вы — моя сотрудница, — говорю спустя несколько секунд, которые провожу, пытаясь взять себя в руки и вернуть мысли в конструктивное русло. — Вы живете в моем доме. Вы заботитесь о моей дочери. Это делает вас частью моей жизни. И если у вас что-то случилось — я имею право знать.
Она молчит. И я уже думаю, что мне удалось наконец-то пробить эту стену, но терплю фиаско. Она качает головой и вздыхает.
— Я справлюсь сама, — отвечает чуть ли не шёпотом.
Полный провал.
— Я в этом не сомневаюсь, — отступаю. В конце концов, я знаю, как мне получить нужную информацию. Снова через Волкова, снова не от неё. — Но я хочу, чтобы вы знали: вы не обязаны справляться в одиночку.
Я делаю шаг назад. И ещё один. Замечаю, как она выдыхает.
— Если передумаете — мой кабинет открыт.
Возвращаюсь в свой кабинет и сажусь за стол. Смотрю в монитор. Перед глазами всё ещё стоит её дрожащая фигура у окна. Её шепот: «Я не хочу вас обременять».
Обременять. Смешно. И раздражает.
Набираю Волкова.
— Слушаю, Максим Эдуардович.
— Пробей Ивушкину. Что там стряслось опять?
— Как раз собирался вам звонить, Максим Эдуардович, — голос начальника службы безопасности звучит ровно. — Кое-что произошло, как раз проверили информацию. Проблема с матерью Анны Николаевны. Еленой Викторовной Ивушкиной.
— И что с ней? — постукиваю пальцами по столешнице.
Что ни день, так у семейства Ивушкиных приключения. Мне пора привыкать? Взять их в своё постоянное расписание?
— Её собираются увольнять из школы. На днях случился инцидент. На Елену Викторовну давят, требуют написать заявление «по собственному желанию».
— Подробности.
— Конфликт с учеником, — Волков шуршит бумагами. — Сын некоего Ковальчука, попечителя этой школы, владелец сети дешёвых стройматериалов. Мальчик разбил окно, учительница застала его и пригрозила вызвать родителей. В ответ он заявил, что Ивушкину уволят.
— И родители решили посодействовать?
— Именно. Накатали коллективную жалобу, — голос Волкова становится жестче. — Составленная за подписью нескольких родителей. Якобы Ивушкина «психологически давит на детей» и «не соответствует профстандартам». Директор школы, женщина слабохарактерная, испугалась Ковальчука и предложила Ивушкиной уйти по собственному.
— А мальчик?
— Разбил окно и остался безнаказанным.
Я медленно перевожу дыхание. Опять несправедливость в чистом виде. Ивушкины реально магнит для неприятностей. Тру переносицу. Мозг складывает картинку, вычленяет данные, раскладывает по полочкам.
Идея рождается за пару секунд.
Значит, так.
Какая-то мелкая сошка, владелец строительных магазинов, решил, что его сынок может безнаказанно творить что угодно. Что он выше закона, выше морали, выше всего. А какая-то трусливая директриса, испугавшись потерять подачки от этого идиота, вышвырнула на улицу свою учительницу.
Я смотрю на Аню через приоткрытую дверь.
Она сидит за своим столом, перебирает какие-то бумаги. Руки двигаются механически, а плечи опущены так, будто на них лежит неподъемный груз.
Я знаю, что она хочет справиться сама. Что она не привыкла просить о помощи. Что ей кажется, будто она обременит меня своими проблемами.
Глупая.
Она не знает, что её проблемы — теперь мои. С того самого момента, как она бросилась под архивные коробки, прикрывая мою дочь. С того самого момента, как я увидел её в своём кабинете с перепуганным ребенком на руках и ссадиной на плече.
Она не знает, что я уже разобрался с её отцом.
И что сейчас разберусь с её матерью.
— И что ты можешь сказать насчёт Елены Викторовны? — уточняю я.
— Учитель русского языка и литературы. Работает в школе «Интеллект-Плюс» двадцать лет. Ни одного выговора. Ни одной жалобы. Лучший учитель района по итогам прошлого года.
— А директриса?
— Игнатова Марианна Юрьевна. Женщина безвольная, держится за спонсорские деньги. Ковальчук — один из главных спонсоров школы.
— Ковальчук работает с нами?
— Вяло, — отвечает Волков. — Поставляет дешёвые материалы по мелким подрядам. Процентов семьдесят его бизнеса зависит от наших субподрядчиков. Если мы перекроем кислород, то он рухнет за месяц.
— Хорошо.
Я встаю из-за стола, подхожу к окну.
Сороковой этаж. Весь город как на ладони. Серые крыши, серое небо, серые люди, которые копошатся внизу, не зная даже, что такие, как я, могут изменить их жизнь одним телефонным звонком.
— Значит, делаем так. Оформляем крупное пожертвование в школу «Интеллект-Плюс». На ремонт спортивного зала и закупку оборудования. Сумму согласуешь с Ритой.
— Понял.
— Следом звони Игнатовой. Скажи, что главный попечитель школы хочет обсудить детали лично. И пусть пригласят всех заинтересованных лиц. Родителей, написавших жалобу. В том числе Ковальчука. И Елену Викторовну. Сегодня же.
— Будет сделано, Максим Эдуардович.
Сбрасываю вызов. Возвращаюсь к столу, сажусь в кресло.
Смотрю на приоткрытую дверь, за которой Аня перебирает бумаги. Она всё еще выглядит потерянной. Но ничего. Скоро всё разрешится.
Рита подготовила все документы: чек на пожертвование, учредительный договор о вхождении в попечительский совет. Я теперь не просто спонсор. Я — главный попечитель. Имею право голоса. Имею право решать.
Директор Игнатова встречает меня на крыльце. Женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом и тревожными глазами. По ней сразу видно, что она явно перенервничала после звонка Волкова.
— Максим Эдуардович, какая честь! — она тянет руку для пожатия. — Мы так рады...
— Здравствуйте, — я пожимаю её руку, не улыбаясь.
Мы проходим в кабинет. Здесь уже собрались все те, кого я хотел видеть.
Ковальчук — красномордый, в дешевом пиджаке, с бычьей шеей и наглым взглядом. Рядом — его жена, худая, с дорогой укладкой и недовольным лицом. Ещё несколько родителей — те, кто подписал жалобу. Они выглядят встревоженными, будто чувствуют, что запахло жареным.
А в углу, на отдельном стуле, сидит Елена Викторовна. Мать Ани.
Я узнаю её сразу. Те же глаза, что у Ани — голубые, глубокие, с той же упрямой искоркой. Тот же овал лица, те же скулы. Она бледна, под глазами тёмные круги, но держится прямо, не опуская плеч. Женщина с характером.
Она смотрит на меня с удивлением. Она явно не понимает, зачем её пригласили, зачем здесь я, что вообще происходит.
Я сажусь во главе стола. Потому что я так привык, и я так хочу.
— Господа, — начинаю я, окидывая взглядом присутствующих. — У меня мало времени, поэтому сразу к делу.
Я киваю Рите. Она молча раскладывает перед каждым копии документов.
— Я вхожу в совет школы как главный попечитель. Моё первое пожертвование — пятьдесят миллионов рублей. На ремонт спортивного зала, закупку оборудования и повышение зарплат учителям.
В кабинете повисает тишина.
Игнатова бледнеет, потом краснеет, потом снова бледнеет. Она явно не ожидала такого резкого поворота событий.
— Но... Максим Эдуардович, — лепечет она. — У нас есть попечительский совет...
— Был, — поправляю я. — Теперь у него новый глава. Я.
Ковальчук багровеет.
— Это что, вы нас решили подвинуть? — рявкает он. — Я, между прочим, тоже много лет спонсирую...
— Спонсируете? — я поворачиваюсь к нему, смотрю в глаза. — На какую сумму? Двести тысяч в год? Ремонт в туалете? Закупку дешёвых стульев?
Он открывает рот, но я не даю ему сказать.
— Я тут посмотрел ваши контракты, Ковальчук. Ваш бизнес на семьдесят процентов зависит от моих субподрядчиков. Если я скажу, что мне неприятно иметь с вами дело, ваш бизнес загнётся за месяц. Хотите проверить?
Он багровеет ещё сильнее, но молчит. Его жена хватает его за руку, тяну вниз шепчет что-то успокаивающее, она уже не с недовольной миной, в её глазах вспыхивает страх. Не так уж и глупа.
— Так что давайте сразу договоримся, — продолжаю я. — Я здесь — главный. Мои условия не обсуждаются. Мои решения не оспариваются. Всё, что я скажу, будет выполнено в течение суток.
— Какие условия? — Игнатова едва выдавливает из себя слова.
— Первое, — я загибаю палец. — Елена Викторовна Ивушкина остаётся на своём рабочем месте, никаких увольнений.
— Но жалоба...
— Жалоба отзывается, — я поворачиваюсь к родителям. Они отводят глаза. — Вы все подпишете бумаги о том, что были введены в заблуждение и не имеете претензий к Елене Викторовне.
Родители переглядываются. Один из них, тщедушный мужичок в очках, открывает рот:
— Но мы не хотели...
— Мне всё равно, чего вы хотели или не хотели, — перебиваю его. — Вы подписали жалобу, не разобравшись в ситуации. Теперь вы её отзовете. Или я сделаю так, что ваши дети будут учиться в другой школе. Выбирайте.
Он замолкает.
— Второе, — загибаю второй палец. — Сын Ковальчука, Кирилл, приносит публичные извинения Елене Викторовне перед всем классом. И оплачивает ремонт окна, которое разбил.
— Мой сын не будет извиняться перед какой-то... — начинает жена Ковальчука.
— Заткнитесь, — тихо говорю я.
Она замолкает.
— Ваш сын, — продолжаю я, глядя ей в глаза, — разбил окно. Нахамил учительнице. Пригрозил ей увольнением. И вы вместо того чтобы воспитывать своего ребенка, подговорили других написать жалобу и убрали честного учителя с двадцатилетним стажем.
Она бледнеет.
— Вы вообще понимаете, что сделали? Эта женщина учила ваших детей. Вкладывала в них душу. А вы её вышвырнули, как мусор, потому что ваш невоспитанный мальчик не умеет отвечать за свои поступки.
В кабинете тихо. Слышно только, как Игнатова судорожно дышит.
— Третье, — я загибаю третий палец. — Повышение зарплаты Елене Викторовне на тридцать процентов за счет попечительского совета. И моральная компенсация в размере... — я смотрю на Риту. Та протягивает листок. — Пятьсот тысяч рублей.
Ковальчук открывает рот, чтобы возразить, но я смотрю на него, и он захлопывает его.
— Вы все подпишете бумаги сейчас же, — говорю я, поднимаясь из-за стола. — Елена Викторовна выходит на работу завтра. И если я узнаю, что кто-то посмел коситься на неё...
Я делаю паузу, обводя взглядом кабинет.
— Я лично прослежу, чтобы этот человек пожалел.
Выхожу из кабинета, не прощаясь, но в коридоре меня догоняет Ивушкина.
— Максим Эдуардович...
Я оборачиваюсь.
Елена Викторовна стоит. Её глаза блестят, руки дрожат. Она смотрит на меня растерянная, благодарная, не верящая в происходящее.
— Спасибо, — говорит она. — Я не знаю, почему вы это сделали... я вам никто... но спасибо.
Я делаю шаг к ней. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки.
— Елена Викторовна, — произношу я мягче, чем обычно. — Я знаю вашу дочь. Анна работает в моём офисе. Она замечательный человек. Добрый. Ответственный. Самоотверженный.
Елена Викторовна вытирает слёзы.
— Это она вам рассказала? — шепчет она. — Аня?
— Нет, — качаю головой. — Она вообще не просила меня о помощи. Она старается справляться со всем сама. Но я вижу.
— Она у нас такая... — мама Ани улыбается сквозь слезы. — Всё на себе тащит. С детства. Мы с мужем... мы не могли дать ей много, а она...
— А она выросла замечательным человеком, — заканчиваю я. — И вы, как мать, можете этим гордиться.
Она смотрит на меня, и в её глазах столько тепла, столько благодарности, что мне становится неловко.
— Спасибо вам, Максим Эдуардович, — говорит она. — Вы... вы очень хороший человек.
Я усмехаюсь про себя. Хороший человек. Меня так никто не называл. Обычно я — монстр, тиран, человек из стали и льда. Но сейчас, глядя в её заплаканные глаза, я чувствую, что это, наверное, лучший комплимент в моей жизни.
— Берегите себя, Елена Викторовна, — говорю я. — И пожалуйста... не говорите Ане, что это я. Пусть думает, что так решил попечительский совет.
— Но почему? — она моргает. — Она должна знать...
— Она будет чувствовать себя обязанной, — объясняю я. — А я не хочу, чтобы она была мне обязана. Хватит с неё забот.
Елена Викторовна смотрит на меня каким-то долгим, понимающим взглядом. И я снова чувствую себя каким-то мальчишкой перед проницательной учительницей. Хотя может так частично и есть.
— До свидания, Елена Викторовна, — говорю я и отворачиваюсь.
Иду по школьному коридору и чувствую себя очень странно. Я представляю, как Аня обрадуется, что проблемы с её мамой разрешились. Представляю, как распахнутся её глаза, как губы сложатся в удивленную улыбку, как на щеках выступит румянец.
Господи.
Да что она со мной делает?
Я — генеральный директор. Я управляю корпорацией. Я решаю вопросы за миллиарды.
А сейчас иду к машине и улыбаюсь как последний идиот, потому что сделал доброе дело для какой-то учительницы.
Ради её дочери.
Ради девчонки, которая боится поднять на меня глаза.
В сотый раз за последние десять минут нажимаю на иконку вызова «Мамуля», и в сотый раз механический женский голос сообщает мне, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Это конец. Точно конец.
Маму уволили, ей поплохело где-нибудь в школьном коридоре, и никто её не нашел. Или она просто сидит дома и плачет так сильно, что не слышит звонка…
Юля дергает меня за край блузки, заглядывая в лицо своими огромными серыми глазищами.
— Аня, ты почему не кушаешь?
— Сейчас, солнышко, сейчас... — шепчу я и судорожно тыкаю в экран телефона.
Пальцы дрожат так, что я едва попадаю по кнопкам.
В голове крутится наш разговор, мамины всхлипы и её затравленный голос. Я не могу больше ждать. Если сейчас же не узнаю, что там происходит, то просто-напросто взорвусь.
Вспоминаю, что у меня в ежедневнике записан номер учительской, который мама как-то давала на крайний случай. Нахожу и торопливо набираю.
Гудки тянутся целую вечность.
— Алло, слушаю вас! — раздается в трубке бодрый голос географички Людмилы Степановны, маминой лучшей подруги.
— Людмила Степановна? — начинаю взволнованно тараторить в трубку. — Это Аня, дочь Елены Викторовны. Я не могу до мамы дозвониться. У неё всё в порядке? Её не… уволили?
— Анечка! Дорогая моя! — громко ахает Людмила Степановна, и я инстинктивно отодвигаю телефон от уха. — Ты представляешь, что тут у нас творится?! Ой, я до сих пор за сердце держусь! Твоя мама — героиня дня! Какое увольнение, ты что!
Я замираю, боясь, что неправильно её поняла.
— В смысле?
— В прямом! К нам тут такой человечище с большой буквы приехал! Новый наш попечитель Максим Эдуардович Зарубин! Он эту Игнатову на ковёр вызвал, а Ковальчука с его женой-стервой так по стенке размазал, что они теперь тише воды, ниже травы! Кирилл их прощения просил перед всем классом, а маме твоей зарплату подняли и премию выписали. Мы все тут просто в шоке!
— Кто... приехал? — шепчу я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног.
— Зарубин! Ой, Анечка, какой он статный, какой грозный... Мы все за дверью стояли, слушали, как он их там чихвостит! Лена наша теперь как королева ходит! Всё, деточка, бегу, у меня звонок на урок! Поздравь мать!
Трубка взрывается короткими гудками, и некоторое время я стою, тупо глядя на пустой стол.
Зарубин поехал в школу?..
Телефон в моей руке снова оживает звонком видеовызова. Мама наконец и сама, словно почуяв, вышла на связь.
Я нажимаю «принять» так быстро, что едва не роняю телефон. Мама сидит на кухне уже дома с раскрасневшимся лицом и сияющими глазами. И выглядит она лет на десять моложе, чем вчера.
— Анечка! Прости, телефон сел, я только сейчас увидела...
— Мама… — медленно говорю я, всё ещё переваривая шок. — Мне сейчас Людмила Степановна всё рассказала. Это правда? Зарубин… был в школе?
Мама на секунду замирает с каким-то виноватым выражением лица.
— Ох, Аня... Он просил не говорить. Сказал, пусть это будет решение совета... Но да, доченька, в школе был он. Приехал, и всё изменилось за полчаса. Такой удивительный человек! Знаешь, он так за меня заступился, будто я ему родная. У меня до сих пор руки дрожат.
— Мам, но почему? — я чувствую, как в горле встает ком. — Зачем ему это?
— Не знаю, Анечка... Наверное, он просто очень хороший человек. А ещё... — мама понижает голос, — мы тут с папой только что обсуждали... Коля ведь, как услышал, что за меня Зарубин заступился, так и ахнул. Сказал, что теперь ему всё понятно!
— Что понятно, мама?
— Коля говорит, что теперь он точно уверен: и его на стройке Максим Эдуардович не случайно оправдал. Это он его лично спас. Всех этих жуликов к ногтю прижал, премию выписал... Папа сказал: «Лена, да он же для нашей Аньки как ангел-хранитель!».
В ушах у меня начинает звенеть от осознания реальной картины происходящего.
Это всё не счастливые случайности, а Зарубин!
Мой расчётливый босс, который зачищает реальность вокруг меня так, будто я — объект стратегической важности. Он лично разгрёб весь тот кошмар, в котором тонула моя семья, и даже не заикнулся об этом.
У меня вырывается странный полузадушенный звук.
— Анечка, ты плачешь? — пугается мама.
— Нет, мамуль, всё хорошо, — поспешно выдыхаю я, кое-как справившись со своими чувствами. — Я просто… очень рада. Давай вечером созвонимся.
Кладу трубку и смотрю на свои дрожащие руки. Внутри бушует такой вихрь, что, кажется, сейчас взлечу от облегчения, но в то же время мне безумно страшно, потому что теперь я должна Зарубину столько, сколько не выплатить и за десять моих обычных жизней!
Вскакиваю с пуфика, не в силах усидеть на месте от нервного перевозбуждения.
В такой ситуации отмалчиваться нельзя! Надо пойти и сказать ему спасибо. Просто по-человечески.
Я поправляю блузку, которая кажется сейчас слишком тесной, и лихорадочно приглаживаю волосы. Сердце колотится где-то в горле, выбивая рваный ритм: «За-ру-бин. За-ру-бин…».
Потом решительно, как перед прыжком в холодную воду, толкаю тяжелую дверь в его кабинет.
Генеральный сидит за столом и на моё появление даже не поднимает головы, занятый просмотром каких-то документов на экране ноутбука. Я замираю у порога, боясь сделать лишний шаг.
— Максим Эдуардович…
— В чём дело, Анна? — роняет он, наконец повернув голову в мою сторону.
— Я… пришла сказать спасибо.
Зарубин медленно сощуривает свои серые, как грозовое небо, глаза и откидывается в кресле, скрестив пальцы в замок.
— За что именно? — уточняет он иронически. — У нас в офисе закончились скрепки, и вы решили отблагодарить меня за оперативную доставку?
— Не паясничайте, пожалуйста, — робко прошу я, чувствуя, как начинают гореть щеки. — Я в мамину школу только что звонила…
Зарубин молча смотрит на меня некоторое время и лишь затем коротко говорит:
— Понятно.
В полном смущении я спешу продолжить свою сбивчивую речь:
— Отец... теперь мама. Семь миллионов, попечительский совет... Зачем вы это сделали, Максим Эдуардович? Зачем вам это нужно?
Внезапно он встает из-за стола и по-хищному медленно обходит его.
— Я инвестирую в активы, разве я не говорил? — небрежно сообщает он, не спуская с меня пронзительного взгляда. — А вы мой самый ценный актив на данный момент. От вашего душевного равновесия зависит сон моей дочери. Расстроенная няня — это плохая няня. Я просто устранил факторы, которые мешали вам работать.
Зарубин останавливается так близко, что я с трудом подавляю желание опасливо попятиться. Слишком уж сильно давит на меня его властная мужская аура.
— Это не факторы, а мои родители, — бормочу я, смущаясь всё сильнее от его пристального внимания. — Вы не могли просто так это сделать, я знаю. Это слишком большие деньги…
Но он словно не замечает моего состояния. Или, наоборот, слишком хорошо его осознает. Такое впечатление, что сейчас всё его внимание сосредоточено на моих губах, которыми я проговорила последние слова затихающим голосом. Он смотрит на них так, будто это самый интересный отчёт о прибыли за десятилетие.
— Я могу всё, Анна, — произносит он вполголоса неожиданно интимным тоном, от которого у меня по рукам рассыпается колючий град мурашек. — И вы правы, я не верю в альтруизм. В этом мире за всё нужно платить. Вы ведь это понимаете?
Внутри меня что-то горько и понимающе усмехается.
Ну конечно, блин. Естественно! Глупо было ждать, что он скажет: «Аня, я просто хотел увидеть твою улыбку». Это же Зарубин! У него вместо сердца калькулятор, а вместо чувств — графики рентабельности.
Так что где-то на уровне подсознания я знала, что этот момент настанет. Что за спасение отца и триумф мамы мне предъявят счёт.
Но самое паршивое в том, что моя женская сущность, предательская и слабая, в эту секунду очень даже лояльна к его мотивам. Я даже не чувствую возмущения. Наоборот, под ложечкой сладко тянет от этой его честности.
Он бизнесмен, и его прямолинейность будоражит меня куда сильнее, чем любые благородные порывы. К тому же, где-то в самом тёмном и пыльном уголке моей души робко шевелится крохотная безумная надежда. Тайная мечта любой маленькой женщины…
А вдруг?
Вдруг я нравлюсь мужчине своей мечты хоть немножко? Ведь таких, как я, он мог бы покупать пачками прямо на улице — более красивых и готовых на всё ради одного его взгляда.
Но он здесь, со мной.
— И какая... какая цена? — я едва нахожу в себе силы не отвести взгляд, хотя хочется зажмуриться.
Зарубин наклоняется ещё ниже, и его лицо замирает в опасной близости от моего. Я даже вижу крошечную тёмную крапинку в его радужке и чувствую, как его мощная харизма подавляет мою волю.
— Вы правы, — усмехается он. — Бесплатный сыр бывает только в мышеловках, а вы — очень умная мышка, Анна.
Его слова, похожие на странную смесь комплимента и насмешки, заставляют меня покраснеть.
— Ближе к делу, пожалуйста, — мужественно парирую я. — Так какова же цена вашего альтруизма?
Некоторое время Зарубин пристально изучает выражение моего лица, а затем выпрямляется и, как ни в чем ни бывало, сообщает:
— Мне нужны гарантии. Юля начала называть вас мамой, и её привязанность превратилась в зависимость. Чего и следовало ожидать. Так что если вы сейчас, решив свои семейные проблемы, заберёте трудовую книжку и исчезнете в своём подвале — это уничтожит ребёнка. А я не привык терять то, что мне дорого.
— Я не собиралась уходить… — пытаюсь возразить я, но голос звучит жалко.
— Пока не собирались. Но обстоятельства часто меняются. Люди влюбляются или находят лучшие варианты, а я не хочу зависеть от ваших вариантов. Поэтому мне нужно, чтобы вы принадлежали моей семье официально.
Он возвращается к столу, берёт папку и протягивает её мне. На обложке нет логотипа компании, только тиснение на коже.
— Прочитайте.
Я беру папку дрожащими пальцами и открываю. Строчки плывут перед глазами, но одна фраза в заголовке бьёт наотмашь: «БРАЧНЫЙ ДОГОВОР».
— Что это? — я хлопаю ресницами, глядя то на бумагу, то на него. — Какой брак? Вы о чём?
— О нашем с вами, — он говорит это так спокойно, будто обсуждает поставку бетона. — Присаживайтесь, Анна. Нам нужно обсудить детали.
Ничего не соображая, я послушно падаю в гостевое кресло, продолжая таращиться на него потрясённым взглядом.
— Какой брак? Мы же почти не знакомы, — ошеломленно бормочу я. — Вы мой босс! Я няня!
— Тише, — Зарубин делает предостерегающий жест рукой. — Не потревожьте Юлю. И давайте рассуждать логично. Моя дочь привязана к вам. Психолог называет это синдромом абсолютного щита. Вы для неё сейчас единственный гарант безопасности в мире, который её предал.
— И при чём тут брак? — у меня почти вырывается нервный смешок, но я успеваю его подавить.
— При том, что я, как уже и сказал, не хочу зависеть от ваших обстоятельств и настроения, — Зарубин делает шаг ко мне, и я невольно вжимаюсь в спинку кресла. — Сегодня вы здесь, а завтра вам предложит руку и сердце какой-нибудь симпатичный менеджер среднего звена, и вы решите уволиться. Или вам станет психологически тяжело. Я не могу позволить вам уйти.
— Вы хотите меня запереть? — шепчу я.
— Я хочу закрепить наши отношения юридически. Тогда Юля получит законную мать и покой, я получу уверенность, что вы никуда не исчезнете, а вы... — он обводит рукой кабинет, — получите всё. Полную защиту от всего и финансовую независимость. Ваши родители никогда больше не узнают слова «нужда». Никаких Ковальчуков и Сычёвых больше не будет на их пути. Один ваш звонок, и любая проблема будет решена.
— Это безумие, — вырывается у меня. — То есть вы предлагаете фиктивный брак?
— На год, — небрежно кивает генеральный. — Или до того момента, пока Юля не адаптируется полностью. Потом возможен развод на ваших условиях. Вы останетесь обеспеченной женщиной на всю жизнь.
— А если я откажусь? — я смотрю ему прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю реального отношения ко мне, но сквозь его проклятую невозмутимость чертовски сложно пробиться.
Эх, жаль, что я не профессиональный профайлер с навыками распознавать всякие микровыражения и жесты. Сейчас бы мне очень пригодилось умение понимать, нет ли в предложении Зарубина второго дна. Или третьего.
— Вы не откажетесь, Анна. Вы слишком любите своих родителей и уже полюбили Юлю. Я видел, как вы на неё смотрите.
Я сижу в глубоком гостевом кресле, чувствуя себя загнанным в угол зверьком.
Зарубин делает шаг, другой, и вот он уже нависает надо мной, а его руки ложатся на подлокотники кресла по обе стороны от моих плеч, отрезая любой путь к отступлению. Он не касается меня, но его близость ощущается кожей.
Приходится задрать голову, чтобы встретить его взгляд. Сердце колотится о рёбра, как обезумевший зверёк.
— Договоры надежнее чувств, Анна, — его голос падает до опасного шепота. — Чувства переменчивы. Сегодня они есть, а завтра на их месте пустота. А контракт — это обязательство. Я не хочу гадать, бросите вы нас завтра или нет, когда вам предложат вариант поудобнее. Я хочу владеть гарантией.
Он медленно выпрямляется, доставая из внутреннего кармана пиджака тяжелую золотую ручку с холодным металлическим блеском металла, и вкладывает её в мои пальцы. Я едва не вскрикиваю от электрического напряжения, которое проскакивает между нами.
— Подписывайте, Анна. Станьте моей официально. И я обещаю, — он наклоняется ещё ниже, так что я чувствую его горячее дыхание у своего виска, — никто и никогда больше не заставит вас плакать. Больше ни одна мразь не посмеет тронуть вашу семью.
Я смотрю на белизну бумаги, на чёткие, сухие строчки договора. «Сторона 1... Сторона 2... Права и обязанности...». Моя главная обязанность — принадлежать ему. Пока что на бумаге.
Вся моя сознательная часть кричит, что нельзя выходить замуж за человека, который смотрит на тебя как на удачное приобретение. Но другая моя часть — та, что страдала от бессилия, слушая мамины рыдания, и всегда сладко замирала от близости генерального, — уже всё решила.
— Один год? — переспрашиваю я, пытаясь зацепиться за остатки здравого смысла. — Только один год?
— Контракт может быть продлен по соглашению сторон, — его губы кривятся в лёгкой усмешке. — Но для начала да, один год. Решайтесь.
Тяжёлая золотая ручка кажется мне неподъемной, словно её отлили из чистого свинца. Я сглатываю сухую слюну, зажмуриваюсь на секунду и ставлю кривую подпись в самом низу страницы.
Зарубин тут же забирает папку, и на его безупречном лице с точеными скулами на долю секунды проступает удовлетворение.
— Вот и отлично, Анна Николаевна, — произносит он своим обычным прохладным тоном, пряча договор в ящик стола. — Первый этап пройден.
— Максим Эдуардович, — я поднимаюсь на ноги, поправляя юбку, которая от нервов кажется мне слишком тесной. — Мне нужно съездить к родителям. Я должна им всё объяснить, иначе маму удар хватит, если она узнает об этом из новостей или от кадровиков.
Я делаю шаг к двери, но далеко уйти мне не удается. Юля, которая до этого тихо возилась с единорогом на ковре, мгновенно реагирует на моё перемещение и материализуется рядом со скоростью маленького звукового барьера, вцепившись в полы моей блузки. Её серые глазища округляются, а губы начинают мелко трястись.
— Аня… не уходи-и! Ты обещала...
— Юленька, маленькая, я на часок, — я присаживаюсь на корточки, пытаясь аккуратно разжать её пальчики, но куда там, у неё хватка как у гидравлического пресса. — Мне просто нужно к маме...
Зарубин смотрит на часы у себя на запястье, потом на бледное лицо дочери, а затем переводит на меня тяжёлый взгляд.
— Не стоит этого делать. Юля не отпустит тебя без истерики, а мне не нужны новые панические атаки у ребенка.
— Но по телефону такие вещи не говорят! Папа решит, что меня взяли в заложники!
— Значит, мы поедем вместе, — отрезает мой новоиспеченный фиктивный жених. — И Юля едет с нами. Собирайся.
Я даже рот открыть не успеваю, а он уже нажимает кнопку интеркома на стене.
— Волков, две машины к вип-выходу. Мы на выезд.
Через десять минут мы уже спускаемся в подземный паркинг, причем я чувствую себя так, словно меня запихивают в бронетранспортер.
Зарубин вторгся в мою личную жизнь на танке, снеся по пути все заборы и приличия, а я просто сижу на заднем сиденье гигантского тонированного внедорожника, прижимая к себе притихшую Юлю, и думаю, что пути назад нет. Вокруг нас два «гелика» охраны, а впереди — перспектива явиться в родительскую хрущевку в спальном районе в сопровождении олигарха из списка Форбс.
Господи, такое ощущение, что это какой-то фантастический сюр!
Когда Зарубин в своём безупречном кашемировом пальто выходит из машины во дворе нашего старого панельного дома, бабушки на лавочке синхронно умолкают. А при виде Волкова со своими амбалами, оставшегося дежурить у подъезда, их челюсти так и вовсе дружно отвисают.
Мы поднимаемся на четвёртый этаж без лифта. Я иду впереди с Юлей на руках, а Зарубин размеренно шагает следом, даже не запыхавшись, словно каждый день тренируется на беговой дорожке с уклоном.
Я толкаю хлипкую деревянную дверь нашей квартиры.
— Мам, пап, это я! И я не одна.
Появление нашей кавалькады погружает крошечный коридорчик в состояние пространственного коллапса. Наша маленькая кухня с жёлтыми обоями в цветочек и вечно гудящим холодильником физически не рассчитана на мужчин такого масштаба.
Мой отец, который как раз пил чай в своей неизменной домашней фланелевой рубашке, при виде Зарубина давится сушкой и судорожно вскакивает, роняя стул.
— Максим… Эдуардович? — растерянно говорит он, переводя взгляд с босса на меня. — Анечка, а что… что случилось-то?
Мама тут же выходит из комнаты с полотенцем в руках и застывает у порога. Однако, как учитель с многолетним стажем, соображает быстрее, когда её взгляд падает на Юлю, которая со страхом вжимается лицом в мою шею.
— Так, тихо-тихо, — включает она свой фирменный педагогический тон. — Коля, подними стул и не ори. Девочку напугаешь. Анечка, поставь малышку на пол.
— Она боится, мам, — сообщаю я, проходя к столу.
Задумчиво глянув на девочку, мама идёт к шкафу и достает старую фаянсовую вазочку с сушками, а следом карандаши и мою детскую раскраску, которая каким-то чудом до сих пор хранится на полке.
— Юленька, верно? — мягко говорит она, присаживаясь перед ней. — Смотри, что у меня есть. Это волшебный кот, его нужно сделать рыжим. Посидишь тут с Аней рядом?
Юля настороженно переводит взгляд с мамы на меня. Я сажусь на табуретку у окна, и малышка тут же прижимается своим бедром к моему колену, садясь на маленькую скамеечку в углу. Но всё же раскраску берёт и принимается с любопытством её изучать.
Тем временем Зарубин, не утруждая себя долгими прелюдиями, расстегивает пуговицы пальто, садится на предложенный папой стул и выкладывает прямо на стол между чашкой с недопитым чаем и сахарницей знакомую папку с контрактом.
— Николай Степанович, Елена Викторовна, — негромко произносит он, — Ходить вокруг да около я не люблю, поэтому скажу прямо. Я предложил вашей дочери стать моей женой на один год. Вот наш брачный контракт.
У отца отвисает челюсть. Он переводит взгляд на папку, потом на меня и снова на Зарубина.
— Чего?.. — хрипит он. — Какой женой? Анька, ты… беременна, что ли?
— Папа! — я заливаюсь пунцовой краской стыда до самых ушей. — Ты с ума сошел?! Нет, конечно!
— Максим Эдуардович, вы меня извините, конечно, — мама складывает руки на груди, строго сощурившись. — Но у нас в семье как-то не принято шутить такими вещами. За спасение Коли и за мою школу вам земной поклон, но Аня… Брак — это вам не премия и не откат.
Понимая, что ситуация катится в какую-то бездну, я начинаю лихорадочно тараторить:
— Мам, пап, да послушайте же вы! Это всё фиктивно! Это просто… ну, как продление моей работы няней, только на бумаге! Юля пережила страшную травму и сейчас адаптируется только со мной, понимаете? Психологи говорят, без меня она может не справиться. И Максиму Эдуардовичу это нужно для оформления документов опеки, чтобы ребенка не дёргали. Это просто работа, ничего личного!
Неловко кашлянув, папа откладывает очки в сторону и смотрит на Зарубина с некоторым сомнением.
— Максим Эдуардович… Вы человек дела, я видел, как вы этого гада Сычёва на объекте прижали. За это вам мужское спасибо. И за Лену мою. Но вот это… Стать женой за деньги — это не по-нашему, не по-человечески как-то. Анька у нас девочка совсем домашняя, в своём подвале с накладными сидела, жизни не видела и в людях не разбирается. А вы её в свои эти игры миллиардерские втягиваете...
Пока он говорит всё это, мама ни на секунду не сводит с меня глаз и подмечает всё. Особенно то, как я смущенно кошусь на Зарубина и вспыхиваю жгучим румянцем при одном лишь слове «жена», пусть даже трижды фиктивная.
— Коля, помолчи, — внезапно хмыкает она. — Хватит ворчать. Не видишь, что ли? Люди взрослые, всё сами для себя решили.
— Лен, да как так-то… — пытается возразить папа.
— А вот так, — мама поднимается и гладит по голове Юлю, а потом переводит взгляд на Зарубина. — Максим Эдуардович — человек жёсткий, но правильный. Я его в школе видела, он за своих людей горой встанет. Да и девочке без Ани совсем худо будет... Аня, иди-ка в комнату, собери свои вещи на первое время. Зубную щетку там, бельё.
Я послушно вскакиваю, чувствуя невероятное облегчение от возможности сбежать из этого эпицентра напряжения, и захожу в свою старую комнату. А через минуту в комнату заходит мама. Она закрывает за собой дверь и прислоняется к косяку, глядя на то, как я лихорадочно запихиваю в сумку любимую домашнюю кружку с надписью «Лучший день — это сегодня».
— Контракт, говоришь? — с мягкой иронией тихо спрашивает мама.
— Контракт, мам, — киваю я, не поднимая глаз. — Чистый бизнес.
— Ну-ну, — мама подходит ближе и заставляет меня взглянуть на неё. В её глазах столько тёплого понимания, что мне хочется расплакаться. — Смотри только, Анечка, сердце своё в этом твоём бизнесе не оставь. Начальник у тебя... мужчина опасный. Моргнуть не успеешь, как влюбишься по самые уши.
— Мам, да ну тебя, — я отворачиваюсь, чувствуя, как щеки снова начинает жечь. — Ему просто нужен щит для Юли.
— Щит, говоришь? — мама качает головы. — Ладно. Езжай. Отец поворчит и успокоится, он понимает, что Зарубин нас из такой ямы вытащил, из которой мы бы до конца дней не выбрались. Но будь осторожна, милая...
Когда мы выходим в коридор, всё уже решено. Папа сидит хмурый, но молчит, а Зарубин застёгивает пуговицы пальто и забирает мою сумку из рук, словно это само собой разумеющееся движение.
— До свидания, — кивает он. — Финансовые вопросы на этот год закрыты, и секретарь пришлёт вам документы на новую квартиру в охраняемом комплексе. Моя семья не должна жить в криминальных спальных районах, Николай Степанович. Это вопрос безопасности Юли, когда она будет бывать у вас в гостях. Это тоже часть наших договоренностей с Анной.
Мы выходим под безмолвный аккомпанемент нового шока родителей, и я понимаю: мосты сожжены.
Юля, убаюканная долгой дорогой в машине, засыпает на удивление быстро, едва я успеваю переодеть её в чистую пижаму. Однако стоит мне сделать робкую попытку убрать руку и подняться с края матраса, как её пальчики судорожно сжимаются на шёлке моего рукава. Она даже глаз не открывает, но по маленькому личику пробегает тень паники, а дыхание мгновенно сбивается.
Приходится сидеть неподвижно ещё минут двадцать, почти не дыша, пока Юля окончательно не проваливается в глубокий сон. Я высвобождаю ткань, подсовывая ей под ладошку плюшевого единорога, и на цыпочках выхожу из детской, прикрыв за собой дверь.
В прихожей сразу натыкаюсь взглядом на Зарубина, который уже успел избавиться от пиджака, небрежно бросив его на пуфик, и теперь сосредоточенно перебирает какие-то распечатки на стеклянной консоли.
Напряжение после тяжёлого разговора с моими родителями в хрущевке до сих пор вибрирует между нами. Я застываю у стены, чувствуя себя глупо, и совершенно не знаю, куда деть собственные руки.
— Максим Эдуардович… — начинаю тихо, но он перебивает, не поднимая головы от документов:
— Завтра вечером у нас запланирован благотворительный раут в «Метрополе». Твой первый официальный выход в свет в качестве моей невесты.
У меня внутри всё испуганно сжимается от ужаса.
— Светский раут? Но я не умею… Я никогда в жизни не была на таких мероприятиях! Максим Эдуардович, я же могу случайно опозорить вас, перепутать эти… бесконечные вилки или… ну, сделать что-то в этом роде. Я просто не впишусь...
Зарубин наконец отрывается взгляд от своих важных бумаг и медленно поворачивает голову в мою сторону. Его холодные серые глаза в упор сканируют моё побледневшее лицо.
— Рита привезет платье и обувь завтра к обеду, — отчеканивает он. — Твоя задача — просто держать меня за руку, мило улыбаться прессе и молчать, а со всем остальным я разберусь сам. Но ты должна соответствовать уровню. Мне не нужны сплетни о том, что моя будущая жена выглядит как серая мышь из отдела обеспечения. Тебе понятно?
— Понятно, — обречённо выдыхаю я, сильнее вжимаясь лопатками в прохладную стену коридора.
— Вот и отлично. Иди спать, Анна. Завтра будет тяжёлый день.
Он берёт свои распечатки, разворачивается и уходит к себе в кабинет, оставляя меня стоять в одиночестве. Я молча смотрю ему вслед, на его широкие прямые плечи, и чувствую себя напуганной заложницей, которой завтра придется примерить на себя роль, не имеющую ко мне вообще никакого отношения.
Корсет вечернего платья стягивает рёбра так немилосердно, что каждый вдох кажется мне маленьким личным подвигом. Шёлковое платье, которое привезла Рита, бесспорно, шедевр дизайнерского искусства — глубокого изумрудного цвета, обнажающее плечи и ключицы. Но я чувствую себя в нём так, словно меня заковали в средневековые латы. Не говоря уже о туфлях на непривычно высоком тонком каблуке, превращающем каждый шаг по лакированному паркету в прогулку по минному полю.
Банкетный зал «Метрополя» сразу же ослепляет хрусталем, золотом и сверканием сотен бриллиантов, но меня это не особо заботит после того, как Юля устроила настоящую бурю, когда поняла, что я надеваю это дурацкое парадное платье. В итоге пришлось взять её с собой, и прямо сейчас она находится здесь, в «Метрополе», в закрытой вип-комнате сразу за банкетным залом, под бдительным присмотром двух профессиональных детских аниматоров и личного телохранителя Зарубина. Но даже зная, что между нами всего одна стена и открытая дверь, я чувствую себя как на иголках. Девочка согласилась отпустить меня максимум на час.
Зарубин уверенно ведёт меня через толпу, коротко кивая важным мужчинам в смокингах и представляя меня:
— Моя невеста Анна.
Чувствую на себе прожигающие взгляды холёных светских львиц и наших офисных акул.
Вообще-то, на мероприятиях такого уровня посторонних не бывает, но этот вечер — официальный юбилей нашей корпорации, совмещенный с международным экономическим форумом, поэтому весь сороковой этаж мобилизован сюда на основании вип-протокола. Девочки из секретариата и пиара сегодня фактически на работе: встречают иностранных инвесторов, распределяют вип-ложи и координируют прессу, разумеется, в строгом соответствии с вечерним дресс-кодом.
Виктория из PR-отдела, которая у самого входа как раз давала инструкции группе журналистов, заметив нас, округляет глаза до размеров пятирублевых монет, а чуть дальше, у вип-стойки регистрации, Инна и Лера — наши безупречные секретарши-киборги, которые ещё три дня назад бросали на меня презрительные взгляды, — сейчас замирают с планшетами в руках, переглядываясь в полнейшем шоке.
Вся эта свора с сорокового этажа сейчас смотрит на меня так, словно мечтает плеснуть мне в лицо серной кислотой. Ну ещё бы, только вылезла из подвала, а уже прямо под руку с генеральным в статусе официальной невесты. Да за такое в их кругах, наверное, заказывают киллеров.
Я чуть сильнее вцепляюсь пальцами в локоть Зарубина, понимая, что он сейчас — моя единственная бетонная стена в этом аквариуме с хищниками.
— Расслабься, — тихо шепчет он мне прямо в макушку, и его горячее дыхание щекочет кожу, заставляя табун мурашек пробежать по спине. — Ты выглядишь потрясающе. Прекрати смотреть на них так, будто ждёшь нападения.
— Они меня сейчас взглядами сожрут, Максим Эдуардович, — так же тихо отвечаю я, пытаясь удержать на лице вымученную светскую улыбку. — И я постоянно думаю о Юле. Вдруг аниматоры не справятся? Вдруг она решит проверить, на месте ли я, и зайдет прямо в зал?
— Это всего на один час, профессионалы справятся с этим, — в его голосе проскальзывает жёсткая усмешка. — А что касается этих змей вокруг… ну, пусть попробуют. Я им зубы повышибаю прямо здесь.
Пока он говорит это, к нам стремительным шагом подходит мужчина в строгом костюме с депутатским значком на лацкане, а за его спиной маячит пара азиатских партнеров с переводчиками.
— Максим Эдуардович! На пару слов, это экстренно, по поводу тендера на технопарк, — произносит чиновник.
Зарубин слегка хмурится, недовольный тем, что его прерывают, и переводит взгляд на меня. Его ладонь на моей талии на секунду сжимается сильнее, словно он не хочет меня отпускать, а затем он бросает короткий взгляд в сторону закрытых дверей вип-комнаты, где сидит его дочь, оценивая риски.
— Стой у фуршетной стойки, — приказывает он. — Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай.
— Хорошо, — киваю я, чувствуя облегчение от возможности просто постоять на одном месте и не балансировать на шпильках.
Он отходит в сторону вип-зоны, и я остаюсь одна в уединенном углу зала, недалеко от закрытых бархатных портьер, ведущих к террасе.
Но моё одиночество длится недолго.
Очень скоро краем глаза я подмечаю, что от толпы гостей отделяется какой-то эффектный мужчина и направляется прямиком ко мне с ленивой грацией человека, привыкшего открывать любые двери ногой. На вид ему около сорока пяти, но выглядит он превосходно для своих лет. На его губах играет мягкая располагающая улыбка, а в глазах светится неподдельное любопытство.
— Добрый вечер. Простите мою бестактность, — вкрадчиво начинает он, оглядывая меня с ног до головы бесцеремонным взглядом, — но я просто не мог пройти мимо. Вы ведь Анна, верно? Невеста Максима Эдуардовича.
— Да, здравствуйте, — растерянно киваю я, судорожно сжимая в руках бокал с минеральной водой. Я понятия не имею, кто предо мной стоит, но на его лацкане поблескивает значок закрытого вип-клуба, а пара проходящих мимо банкиров подобострастно ему кивают.
— Меня зовут Алексей Крушинский. Глава холдинга «Север-Инвест», — он слегка наклоняет голову, демонстрируя идеальные манеры. — Признаться, на сороковом этаже вашей компании только о вас и треплются. В кулуарах столько завистливых слухов про выскочку на побегушках из подвала, что я ожидал увидеть кого угодно, но только не такую хрупкую милую девушку. Надо признать, у Зарубина потрясающий вкус...
Мои щёки обжигает румянец. Комплимент звучит вроде бы приятно, но упоминание сплетен оставляет неприятный осадок. И я, поморщившись, делаю шаг в сторону, чтобы вежливо прекратить разговор.
— Извините, Алексей, мне нужно отойти…
— О, не спешите, Анна, — он мягко делает полшага в мою сторону, не давая мне его обойти, и я оказываюсь зажата между его высокой фигурой и фуршетной стойкой. — Ваш покровитель сейчас занят на закрытом совещании с министром, у них там серьёзные тёрки, ему ещё долго будет не до вас. Побудьте моим собеседником пару минут. Знаете, я ведь искренне вам сочувствую.
Я удивленно моргаю.
— Сочувствуете?
— Конечно, — вздыхает Крушинский и доверительно сообщает: — Работать на Зарубина, а уж тем более быть его… избранницей — это тяжёлый крест. Для него ведь люди — просто расходный материал. А у меня с ним давние счёты, Анна. Понимаете, когда-то у меня была женщина, которую я безумно любил и долго добивался. Мои ресурсы, поверьте, весьма впечатляющи — у моего холдинга лучшие активы на рынке, и я привык окружать своих людей роскошью. Но Максим… он просто разрушил её жизнь.
Я застываю, слушая это вкрадчивое предостережение.
— Что вы имеете в виду? — спрашиваю тихо, чувствуя, как внутри начинает подниматься холодная тревога.
— Он поиграл с ней одну ночь и использовал её, чтобы забрать мои контракты, а потом хладнокровно выбросил на улицу, — голос Крушинского падает до интимного шёпота, и его манеры вдруг неуловимо меняются. Он делает шаг вплотную ко мне, сокращая дистанцию до неприличия, и заправляет мне за ушко выбившуюся прядь, шокировав меня до состояния ступора. — Я не хочу, чтобы с вами случилось то же самое, Анна. Вы слишком невинны для этого террариума. Скажите мне… сколько ваш покровитель платит за ваши услуги? Назовите сумму. Я готов предложить вам условия втрое лучше, если вы перейдете ко мне в холдинг. Будете сидеть в роскошном вип-кабинете, перебирать бумаги, ни в чем не нуждаться. И не только бумаги… Я умею быть очень благодарным мужчиной...
Он сжимает пальцы на моём локте, лишая возможности отступить, и я вздрагиваю.
— Пустите! — шепчу я, безуспешно пытаясь вырвать руку. Его прикосновение кажется мне грязным, а эта внезапная наигранная близость пугает до чёртиков.
— Да ладно тебе, Ань, не будь дурой, — ухмыляется он, продолжая удерживать меня и слегка покачивать, словно мы ведём тихий доверительный диалог старых любовников. — Пошли на террасу, обсудим твой новый контракт без лишних глаз. Зарубин со стороны уже просёк, как интимно мы тут с тобой общаемся, так что варианта получше у тебя больше не будет. Вышвырнет тебя с тёпленького местечка с волчьим билетом, гарантирую. Ему измена, пусть даже мнимая, поперёк горла встанет. И прямо сейчас он идёт сюда.
Я бледнею, не в силах вымолвить ни слова.
Осознание того, что Крушинский намеренно разыгрывает эту сцену на глазах у Зарубина, чтобы подставить меня и уничтожить хрупкое доверие с боссом, парализует разум. Горло словно сдавливает железным обручем.
Пытаясь защититься от этого наглого напора, я натягиваю на лицо жалкое подобие бравады.
— Да как вы смеете… Мы не общаемся! Отпустите меня, — говорю сдавленным от негодования голосом. — Максим Эдуардович вам ни за что не поверит. Он знает, что у меня не такой характер!
— Анют, ты такая наивная, — криво усмехается Крушинский, не торопясь убирать пальцы с моего локтя. — Поверит как миленький. Зарубин всех женщин под одну гребёнку метёт. Для него вы все продажные, вопрос только в цене. А сомнения я уже посеял, так что обратного хода нет.
Заметив боковым зрением, что Зарубин уже в трёх шагах от нас и стремительно сокращает дистанцию, Крушинский наклоняется к моему лицу почти вплотную и мурлыкает с нескрываемой похотью:
— Договорились, сладкая... Раз уж ты сама так соскучилась по нормальному стояку, я только за. Разгрузишь мне яйца, размажешь всё языком до капли, как обещаешь, а я взамен буду посговорчивее с твоим новым контрактом. Люблю, когда девки берут с заглотом и сразу отрабатывают свою сытую жизнь. Найдём себе тихое местечко прямо сейчас, уговорила...
— Руку убрал. Живо! — раздаётся угрожающе-низкий голос генерального.
Зарубин стоит в двух шагах от нас со сжатыми челюстями, бешено играя желваками на каменном лице.
— Максим Эдуардович, да мы тут просто общаемся, — небрежно говорит Крушинский. — Старые знакомые, обсуждаем дела. Оказалось, у нас с твоей Анной гораздо больше общего, чем она сама думала. Мир тесен, Зарубин. Девочка как раз подумывала сменить обстановку и перейти в мой холдинг, вот, прайс и условия личной благодарности уже обсуждаем. Ты же не против здоровой конкуренции?
От этой чудовищно бесстыдной лжи у меня кровь застывает в жилах, и я цепенею, понимая, что Крушинский только что выставил меня грязной шлюхой, которая сама затаскивает его в угол ради денег.
Дикий позор парализует на секунду, но когда я вижу, как тяжелеет каменный профиль Зарубина, внутри меня от отчаяния вдруг прорывается несвойственная мне смелость.
— Это ложь! Всё до единого слова! — выкрикиваю я, всё ещё пытаясь выдернуть локоть. — Максим Эдуардович, не верьте ему, я этого человека впервые в жизни вижу! Он сам ко мне подошёл и…
— Анечка, ну зачем ты сейчас устраиваешь эту сцену? — Крушинский сокрушённо качает головой, глядя на меня с притворной укоризной. — Мы же только что обо всем договорились наедине. Зачем теперь включать скромницу и глупо отпираться? Тебе не идёт эта фальшь, брось.
— Да пошёл ты! — в гневе рявкаю я, окончательно слетая с катушек от такого запредельного цинизма. — Да я бы в жизни не позарилась на твой стрючок, Крушинский! Он у тебя такой же мелкий, ничтожный и ни на что не способный, как и твои грязные подкаты!
От такой внезапной атаки на своё мужское эго Крушинский на секунду дар речи теряет. А затем нервно хмыкает:
— С чего это у меня мелкий?
— А по рукам твоим всё видно! — гневно заявляю я, указывая на его короткие лощёные пальцы, которыми он только что меня лапал. — Всем прекрасно известно: какие у мужика пальцы, такой у него и член! Короткий и уродливый! Так что подавись своим прайсом, ублюдок!
Крушинский натурально обалдевает от такого детского аргумента на уровне средней школы.
Да и до меня, едва эти слова вылетают изо рта, сразу же доходит, какую инфантильную чушь я только что сморозила от паники.
Боже, какие пальцы? Какая анатомия? Я стою посреди светского раута высшего общества и на глазах у своего сурового босса-миллиардера публично обсуждаю размеры гениталий его главного конкурента, основываясь на школьных мифах из девичьих пабликов. Это выглядит настолько глупо и по-детски, что мне хочется замертво рухнуть прямо под эту фуршетную стойку. Позор просто космического масштаба.
Но развить эту мысль мне не дают. Между нами возникает Зарубин, окончательно прерывая этот бред.
— Исчезни из этого зала за три секунды, Крушинский, — зловеще цедит он сквозь зубы. — Если я увижу тебя здесь или на моих объектах завтра утром, я тебя сам закопаю. Твои кредитные линии в триггерных банках закроются, а субподряды на «Север-Инвесте» я аннулирую одним звонком. Пойдёшь по миру с голым задом, Крушинский. Время пошло.
Наглая ухмылка моментально и окончательно сползает с лица Крушинского, сменившись трусливой обеспокоенностью человека, который внезапно осознал, что ради копеечной мести и глупого спора о размерах только что поставил на кон всю свою строительную империю.
Он быстро делает шаг назад, судорожно пытаясь натянуть обратно маску светского безразличия, сгладить углы и сделать вид, что всё это лишь невинная дружеская шутка.
— Господи, Зарубин, ну что ты сразу заваливаешься в крайности, шуток уже не понимаешь? — натужно хмыкает, на ходу поправляя лацкан смокинга и стараясь не смотреть в мою сторону. — Мы же просто мило болтали и шутили. Слишком много нервов из-за обычной ерунды! Ладно, у меня дела, приятного вам вечера, сладкая парочка...
И с этими словами он стремительно исчезает в толпе гостей.
— Максим Эдуардович, спасибо… — начинаю я, поднимая на него глаза и отчаянно надеясь объяснить, что вся эта интимность была лишь грязной манипуляцией врага. — Он просто...
— Помолчи, — глухо обрывает меня Зарубин.
А затем, слегка шокировав меня, агрессивно утаскивает прочь из сверкающего зала мимо тяжёлых бархатных портьер прямо в тёмный служебный коридор, предназначенный для персонала и вип-выходов. Слава богу, в противоположную от комнаты Юли сторону, иначе этот ураган точно бы её напугал.
— Что вы делаете? — пытаюсь воззвать к его разуму, а в следующую секунду ахаю, обнаружив себя прижатой к стене.
От неожиданности выпускаю из рук сумочку, и она с тихим стуком падает на пол. Зарубин нависает надо мной, словно скала, полностью перекрыв пространство.
— Я же предупреждал тебя, Анна, — цедит он сквозь зубы. — Ты моя официально. По контракту. И ни одна мразь в этом мире не имеет права прикасаться к тому, что принадлежит мне.
— Максим Эдуардович, вы же не приняли его слова всерьёз? — сбивчиво спрашиваю я, даже и не зная как реагировать на такую абсурдно яростную демонстрацию собственничества. — Он просто пьяный и нёс какой-то бред из-за давних обид на вас...
Я упираюсь ладонями в его грудь, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки мощно бьётся его сердце.
— Мне плевать, что он нёс, — обрывает меня Зарубин, скользя по моим губам каким-то заторможенно-тяжёлым взглядом. — Я больше не могу давить это в себе. У меня крышу сносит, когда на тебя другие мужики смотрят. Поняла? Хватит делать вид, что ничего не происходит. Я хочу тебя с той секунды, как ты заляпала мне брюки на кухне.
Его ладони взлетают вверх, обхватив моё лицо... а в следующую секунду он впивается в мои губы сокрушительно собственническим поцелуем.
Горячие жёсткие губы требовательно раздвигают мои, и его язык проскальзывает внутрь. Никакой нежности, никакой робости. Он целует так, будто берёт своё. Будто я — территория, которую он наконец официально захватил.
Я чувствую его горячие пальцы на своих скулах. Чувствую, как его дыхание смешивается с моим, как он наклоняет голову, чтобы подобраться ещё ближе ко мне. Как его язык с любопытством изучает каждый закуток у меня во рту.
Сердце пропускает удар, кровь разгоняется по венам, в висках стучат молоточки, а по телу пробегает такая обжигающая волна, что мне кажется, будто у меня температура поднялась градусов на сто.
Я дрожу. Всем телом дрожу.
Потому что я никогда не целовалась так.
Я вообще целовалась всего пару раз в жизни. Неумело, с парнями, у которых в голове были только компьютерные игры и футбол. Их поцелуи были влажными, неловкими, такими быстрыми, что я толком ничего осознать и не успела.
А сейчас… совершенно по-другому.
Это поцелуй мужчины, который точно знает, чего хочет. Который привык брать. Который не спрашивает разрешения. Он целует меня так, что я понимаю, что я уже сдалась. Каждой клеточкой тела, каждой мыслью, каждой дрожью и этим томительным предвкушением внизу живота.
Я… сдаюсь. Капитулирую без боя.
Моё тело предательски тает в его руках. Ладони, которые ещё секунду назад упирались ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, теперь вцепляются в ткань его рубашки, притягивая его к себе сильнее.
Я чувствую вкус его губ. Кофе, мята, кажется, ещё виски, который он пил на рауте. Ядрёная смесь, от которой у меня кружится голова. А может она кружится от резко заканчивающегося кислорода в лёгких.
Зарубин прижимается ко мне плотнее, и я чувствую его возбуждение. Его бёдра давят на мои. И в низ живота недвусмысленно упирается его мужское достоинство. Его рука скользит с моего лица на шею, а потом замирает на плече, жёстко фиксируя меня на месте. Вторая рука зарывается в волосы, не позволяя мне отстраниться ни на миллиметр. Он слегка поглаживает кожу голову, вызывая приступ новой дрожи.
А я и не хочу бежать от него. Кажется, я больше не властна над своим телом. Оно живёт своей жизнью. Губы отвечают на поцелуй, пальцы сжимают ткань его рубашки, сердце выскакивает из груди, а внизу — настоящая лава...
— Максим... — вырывается у меня стон, когда он слегка отстраняется.
Он глухо рычит в ответ, отчего мурашки начинают свою дискотеку по моей коже. Мне не хочется, чтобы он оставлял меня, я хочу ещё… Мне безумно мало этого сладкого, сшибающего сознание поцелуя. Хочу снова его губы на своих губах.
Зарубин чувствует, понимает. Он жмётся ко мне сильнее, и давит бёдрами вперёд, вызывая у меня ещё один хриплый стон. Дыхание сбивается окончательно. Тело простреливает молнией. Становится так хорошо, так горячо.
Я вообще уже не соображаю, что он творит.
Господи, что со мной происходит?
Я — Аня, серая мышка, девочка на побегушках. Я должна оттолкнуть его, сказать, что это неправильно, непозволительно, что он распускает руки, что у нас контракт, что я — просто няня...
Но вместо этого я прижимаюсь к нему в ответ. Вместо этого я открываю губы, желая продолжения этого безумия...
Я схожу с ума от его вкуса, от его запаха, от его мужской подавляющей ауры.
— Анна... — хрипит он в ответ.
Наши глаза встречаются. В его серых глазах почти не осталось радужки, она полностью потоплена его чёрным зрачком. Он смотрит на меня так, будто хочет сожрать. Прямо здесь и сейчас. А я… хочу быть съеденной им. Пусть делает, что хочет. Только пусть не останавливается.
— Ты даже не представляешь, — шепчет он, проводя большим пальцем по моей нижней губе, — как долго я этого ждал.
И тут из-за угла доносятся шаги и голоса. Кто-то идёт сюда, громко смеясь. Кажется, это персонал. Мы ведь в служебном помещении, если я правильно рассмотрела. И сейчас нас увидят в такой однозначно понятной позе.
Боже. Я совсем голову потеряла.
Стою здесь, изнываю от желания к своему боссу. Хочу, чтобы он снова поцеловал, хочу… его хочу.
Осознание произошедшего получше пощёчины приводит меня в чувства. И Зарубин, кажется, тоже возвращается в реальность. Он отстраняется от меня, прерывая этот жаркий контакт.
Отступает на шаг, поправляет пиджак, проводит рукой по волосам. И вот передо мной уже снова генеральный директор. Ледяной, невозмутимый Максим Эдуардович Зарубин. А рядом с ним растрёпанная, с припухшими губами его няня и по совместительству фиктивная невеста, которую он так жарко целовал.
Фиктивная. Но, кажется, что-то у нас свернуло не на ту дорожку…
Мимо проходят две девушки-официантки. Они косятся на нас и резко замолкают. Проскальзываю мимо, покрываясь пятнами смущения, но я вижу, как горят их глаза. Любопытные, заинтересованные. Они останавливаются на Зарубине, и я отчётливо понимаю, что каждая из них с удовольствием хотела бы оказаться сейчас на моём месте.
Это тоже охлаждает мой пыл. Я понимаю, что всего лишь одна из них… Он ведь сам сказал, что хотел меня. С того вечера, когда я облила его гранатовым соком. Я сглупила тогда, вот и плоды. И я сейчас всем своим видом дала понять, что… не против такого расклада.
Девушки скрываются за поворотом, а я уже окончательно прихожу в себя. Резко опускаюсь вниз на дрожащих ногах и подхватываю свою сумочку. Прижимаю её к груди, будто это щит между нами.
Сердце пытается выпрыгнуть наружу. Губы горят. Внутри меня закручивается странная спирать чувств. Мне страшно, я в полном смятении. И… возбуждение никак не проходит, затапливает тело, ноет, напоминает о том, что секунду назад было безумно хорошо.
В его руках, с его поцелуем на губах, с его горячим, твёрдым телом, прижатым к моему…
— Мне... — выдыхаю я, отступая. Зарубин молча смотрит на меня. — Мне нужно проверить Юленьку.
— Анна...
— Правда! — я выставляю руки вперёд, словно защищаясь. — Она там без меня, наверное… переживает. Аниматоры ведь не могут… бесконечно её отвлекать… Вдруг она испугалась, потеряла меня? Я должна...
Не договорив, я разворачиваюсь и бегу прочь.
К счастью, вип-комната в другой стороне, и мне не нужно проходить через зал. Я иду по служебным коридорам, путаясь в длинном подоле платья, с трудом удерживая равновесие на высоких каблуках.
Ноги дрожат, губы горят, а внутри меня всё тот же хаос. Я пытаюсь не думать, не размышлять о том, что будет дальше, но не получается. В голову настойчиво лезет мысль, что теперь всё изменится. Теперь Зарубин решил, что можно. И… и как я могу? Я точно не должна этого делать.
Захожу в комнату. И взгляд тут же цепляется за Юля. Она спит. Аниматоры, две молодые девушки в униформе, сидят на диване и листают планшет. Увидев меня, они улыбаются и докладывают, что всё хорошо, девочка утомилась от прыжков и их развлечений и сама залезла на диван и уснула.
Я киваю, сажусь в кресло и смотрю на Юлю. Она спит, поджав под себя ноги, сжимая в ручках плюшевого единорога, и выглядит такой безмятежной. Всё прошло хорошо, она не запаниковала, уснула без меня.
А вот я… я в панике. Провожу пальцами по своим губам. Они всё ещё помнят его поцелуй. Они всё ещё желают снова этого прикосновения. Я этого хочу.
Вот только что это было?
Он сказал: «Я хочу тебя». Как мужчина хочет женщину.
Моё сердце снова начинает биться чаще.
Господи, Аня, очнись. Ты — его сотрудница. Ты — няня его дочери. У вас контракт, брачный договор, год — и ты свободна. Он просто хочет твоё тело, он не хочет отношений, это ведь ясно. Это просто... просто гормоны. Или собственничество. Или способ контроля.
Но поцелуй...
Я закрываю глаза и снова чувствую его вкус.
Глупое девичье сердце хочет надеяться, что всё это было не просто так…
Утром я боюсь выходить из комнаты. Всю ночь я проворочалась с боку на бок, вспоминая его поцелуй, его руки, держащие меня и его желание. Мне стыдно, мне волнительно, и я не представляю, чего мне ожидать от нашей новой встречи.
Вчера мы молча добрались до особняка. Юля немножко осмелела, поэтому всю дорогу что-то щебетала, а я сидела в трансе, машинально кивала и улыбалась. А сама поглядывала на невозмутимого Зарубина.
А в особняке просто спряталась сразу с малышкой в комнате. Долго читала ей книгу, а потом сделала вид, что сплю. А сама лежала в темноте, смотрела в потолок и перебирала в голове события этого безумного вечера. Его пальцы на моих скулах. Его губы на моих губах.
Его шёпот: «Я хочу тебя».
Боже.
А что, если мы сейчас выйдем, а он меня возьмёт и поцелует? Или будет делать вид, будто между нами ничего не было? И я даже не знаю, что хуже. Потому что для меня это значило. Много чего значило.
Поворачиваюсь к Юле. Не могу же я скрываться весь день с ней в комнате? Нужно выйти на завтрак. Собраться с силами и выйти.
Девочка теребит единорога за ухо и смотрит на меня.
— Аня, — зовёт она тихо.
— Да? — я улыбаюсь, хотя внутри всё ещё вчерашний хаос. — Что-то хочешь спросить?
— Да. Аня, папа говорит, что ты теперь его невеста. Это правда?
Я моргаю, не зная, что ответить. По договору же так и есть. А по факту… Не объяснишь же маленькому ребёнку, что всё это понарошку?
— Да... невеста...
— А что значит «невеста»? — уточняет Юля и наклоняет голову набок, рассматривая меня.
— Ну... это значит, что... — я запинаюсь, подбирая слова. — Это значит, что я буду рядом с тобой и с папой.
— Навсегда? — спрашивает она, и в её глазах вспыхивает надежда.
Вот чёрт. Я не могу её обманывать. Но и не могу сказать правду — что у нас всего год, а потом, возможно, я исчезну из её жизни. Это слишком мучительно. Она ведь снова закроется, будет плакать.
Сердце сжимается. Разочаровывать её так не хочется.
И я делаю хитрость, к которой прибегают все взрослые люди. Увиливаю от ответа.
— Посмотрим, маленькая. Давай завтракать.
К счастью, она больше ничего не спрашивает, и мы идём на кухню.
Зарубин уже там. Я вижу его, а сердце подпрыгивает в груди, потом падает в желудок и начинает там истерично биться. Задыхаюсь, краснею, потею и пытаюсь уговорить себя реагировать на него спокойнее. Но куда там. Ничего не выходит.
А зато босс сидит за столом, пьёт кофе, читает новости в планшете с совершенно невозмутимым видом. Выглядит естественно, совершенно обычно. Увидев нас, он откладывает планшет и кивает.
— Доброе утро.
— Доброе утро, папа, — выдаёт Юля.
Она подбегает к нему и, впервые сама, без моих подсказок, тянет ручки.
Я замираю в шоке. Зарубин тоже на мгновение застывает от неожиданности. Смотрит на дочь, потом поднимает на меня взгляд, и я киваю.
Он осторожно берёт её на руки, и Юля обнимает его за шею, прижимаясь щекой к его щеке.
У меня от этой картины сердце ещё больше разрывается на части. Она назвала его «папа» и забралась добровольно к нему на руки. Это больше чем прогресс, это глобальный прорыв.
— Папа, — говорит Юленька снова. — А Аня теперь наша? Невеста — это наша, да?
— Да, — он смотрит на меня поверх её головы. — Аня теперь наша.
Я краснею и опускаю глаза в пол. И сознание услужливо подбрасывает, как он вчера мне доказывал активно, что я его. Если бы мимо не проходили официантки, я даже представить себе не могу, чем бы всё закончилось. Точнее могу. Но я ведь не стала бы прямо там?.. Я вообще не думала, что между нами будет такое.
Ох. Краснеть дальше некуда, но я, кажется, пятнами иду до самых пяток.
Юля громко смеётся. Прижимается сильнее к отцу, а он гладит её по кудряшками. А затем она сползает с его рук, подбегает ко мне и обнимает меня за ноги.
— Ты теперь наша, Аня! Навсегда!
Я смотрю на Зарубина. Но на его лице всё та же непроницаемая маска. Как будто вчера ничего не было. Как будто он не целовал меня в тёмном коридоре. И я не знаю, как это расценивать.
Значит, то был просто сиюминутный порыв?
— Садитесь завтракать, — говорит он, возвращаясь к планшету. — Через час курьер привезёт кое-что.
Курьер приезжает даже быстрее. Минут через сорок. Он заносит в дом огромную кипу пакетов. Больших и маленьких. Зарубин стоит рядом, смотрит, но не трогает. Мы с Юлей с интересом поглядываем на это всё.
— Аня, это тебе, — коротко бросает босс, поворачиваясь ко мне.
Я смотрю на эти брендовые пакеты, не понимая, что происходит.
— Что это?
— Открой.
Юля уже залезает носом в один из пакетов.
— Ой! Красиво! — восторженно ахает девочка.
Я подхожу ближе, тоже заглядываю внутрь. И у меня челюсть падает на пол. Там одежда. Точнее там очень много одежды. Я смотрю пакет за пакетом. Там платья, блузки, юбки. Перевожу взгляд дальше. Коробки с обувью.
И ещё несколько пакетов с коробками поменьше. Я открываю одну и вижу часы. Изящные, с бриллиантами на циферблате. Наверняка, они стоят целое состояние. Но это не может быть мне. Зачем?
Дрожащими пальцами поднимаю крышечку другой коробки, и моё сердце ускоряет свой бег. Там украшения. Серьги с изумрудами, тонкая цепочка, браслет. Что-то невозможно красивое и стильное.
Да у меня в жизни ничего подобного не было. Только серёжки золотые. Обычные гвоздики. А здесь столько всего!
— Максим Эдуардович... — шепчу я в шоке и поднимаю на него глаза. — Это...
— Это тебе, — повторяет он спокойно и, мне кажется, будто он внимательно отслеживает мою реакцию. — Нужно одеваться соответственно статусу. Моя невеста не может ходить в том, что Рита купила на скорую руку.
Статус? Или... подкуп? Плата за поцелуй? Компенсация за то, что он позволил себе вчера лишнего?
Внутри всё сжимается от этой мысли.
— Но это слишком дорого... — пытаюсь возразить я.
— Это не обсуждается, Анна, — отрезает он. — Ты моя невеста. Ты носишь то, что я считаю нужным.
Юля радостно прыгает вокруг пакетов.
— Папа заботится о тебе! — визжит она. — Папа заботится о своей невесте!
Я беру один из пакетов, достаю шёлковое платье. Нежно-голубое, струящееся, невероятно красивое. Провожу пальцами по ткани. А потом мой взгляд натыкается на купальник. Я знаю, что в доме Зарубина есть бассейн. Но я как-то не думала туда ходить. Я всё время с Юлей.
Беру в руки купальник. Открытый, чёрный. Но всё равно не могу представить себя в нём.
— Кстати, — говорит Зарубин, подходя ближе. Он оказывается почти у меня за спиной, и по телу невольно пробегает дрожь. — На выходные мы едем за город.
Я поворачиваюсь к нему. Юлька уже встаёт в мои новые туфли и пытается ходить по залу. Смешная такая. Вот только мне не до смеха. У меня внутри всё сжимается, переворачивается. И когда я вижу его губы перед глазами, мне совсем плохо становится.
Его запах, его близость сводят меня с ума. Хочется шагнуть ближе, хочется снова ощутить себя беспомощной в его руках, быть полностью в его власти. Но я, естественно, стою на месте.
Только лихорадочно соображаю, что он мне говорит.
— Куда? — выдыхаю я, пытаясь выйти из ступора.
— В загородный дом. Встреча с моими друзьями, — поясняет он. — Там будет неформальная обстановка. Купальник тебе пригодится.
— Друзьями? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — У вас есть друзья?
Он едва заметно усмехается.
— Есть пара человек, которым я доверяю. Они хотят познакомиться с моей невестой.
— Но... — я запинаюсь. — Я же не настоящая...
— Для них — настоящая, — перебивает он. — Ты должна быть, как моя невеста. Держаться за руку, улыбаться, выглядеть счастливой. Это важно.
— Хорошо, — киваю я, опуская глаза. — Я постараюсь.
— Ты не должна стараться, Аня, — говорит он и заправляет прядь моих волос за ухо. От этого прикосновения по коже танцуют волнующие мурашки. — Ты должна просто быть собой. Этого достаточно.
Огни вечерней столицы давно сменились глухим подмосковным лесом, вековыми соснами и загородным шоссе, уходящим куда-то в темноту.
Я то и дело кошусь на суровый, словно высеченный из цельного куска гранита профиль Зарубина, который уверенно держит руль одной ладонью. Его длинные пальцы расслаблены, но я-то слишком хорошо знаю, какая сила скрывается за этой показной безмятежностью. Мои губы до сих пор покалывает обжигающим напоминанием о недавнем безумии в «Метрополе», а в ушах всё ещё эхом стоит его откровенное признание.
Юля, убаюканная мерным движением, сладко сопит в своём вип-кресле на задней сидушке, обнимая плюшевого единорога.
Что удивительно, сегодня она вела себя на удивление спокойно во время сборов. Своим маленьким детским умишком она переварила известие о том, что я теперь официальная невеста её отца, и её отношение к моим гипотетическим отлучкам кардинально переменилось. Малышка где-то в мультиках уже видела эту схему: папе и маме нужно почаще быть вместе, у них свои взрослые дела, свидания и секреты. И теперь, если я нахожусь рядом с Зарубиным, Юля готова отпускать меня гораздо охотнее. Раз с папой — значит, всё правильно, значит, так надо. Девочка искренне поверила, что мы строим наше общее «навсегда», и от этого осознания мне становится одновременно тепло и невыносимо жутко. Я ведь фактически соучастница грандиозного обмана...
Машина мягко тормозит у массивных кованых ворот закрытого элитного комплекса.
За забором раскинулся уединенный поселок из домов с огромными панорамными окнами, идеально вписанными в дикий лесной ландшафт. Стоит Зарубину заглушить мотор, как к нам навстречу из дверей центрального дома выходят сразу две супружеские пары.
У меня внутри всё сжимается от лёгкой паники предстоящего общения. Внутренний социофобушек мгновенно пакует чемоданы и требует немедленно эвакуироваться обратно в подвал.
— Приехали, — негромко произносит Зарубин, поворачиваясь ко мне. Его серый взгляд на секунду задерживается на моих губах, отчего я поспешно отворачиваюсь к окну, чувствуя, как щёки обдает привычным жаром. — Это мои близкие друзья. Помни об условиях контракта, Аня. Держись естественно.
— Естественно — это как? — бормочу я. — Сделать вид, что я не хочу упасть в обморок от количества миллионеров на один квадратный метр?
— Просто держи меня за руку, — Зарубин едва заметно усмехается, и эта его короткая человечная реакция странным образом возвращает мне способность дышать. — Этого будет достаточно.
Он обходит машину и открывает мою дверь, подавая ладонь, а я вкладываю свои пальцы в его руку. Снаружи нас тут же берут в оборот — вальяжный банкир Олег, университетский друг Максима, и его ухоженная жена Марина, а также суровый начальник безопасности крупного холдинга Игорь, похожий на Волкова, вместе с супругой Натальей.
Атмосфера вроде бы неформальная — уличная веранда пахнет сочным шашлыком, на столе стоит дорогая выпивка, а вокруг шумят вековые сосны. Но каждой клеточкой своего тела я чувствую, как меня прямо-таки сканируют жёны зарубинских друзей. Смотрят вежливо вроде бы и улыбаются, но их оценивающие взгляды пробивают похлеще рентгена. Уверена, они пытаются понять, чем эта зажатая девчонка зацепила Зарубина.
С Юлей друзья Максима ведут себя невероятно мягко. Они явно уже в курсе всей ситуации, потому что Марина, жена Олега, присаживается перед Юлькой на корточки и показывает огромную коробку с новой настольной игрой.
— Юленька, привет! А мы тут с ребятами как раз собирались построить самый большой замок для принцессы на детской площадке. Пойдёшь с нами? Там и няня есть, она отличные блинчики печёт.
Юля настороженно переводит взгляд на меня, потом на Зарубина. Её маленькие пальчики крепко сжимают мою ладонь, но в глазах уже горит чистое детское любопытство.
— Аня пойдет? — тихо спрашивает она, заглядывая мне в лицо.
— Аня побудет со мной, Юль, — Зарубин делает шаг вперёд и мягко опускает ладонь мне на плечо. Прикосновение обжигает даже сквозь ткань блузки, заставляя меня внутренне подтянуться. — Нам с твоей будущей мамой нужно немного поговорить. Взрослые дела, понимаешь?
Юля вдруг забавно шмыгает носом и важно кивает своим мыслям. Я даже знаю, каким. Про мультики, в которых папе и маме положено гулять почаще вдвоем, чтобы стать настоящей семьёй.
— Ладно, — соглашается она, легко отпуская мою руку, что ещё несколько дней назад казалось абсолютно невозможным. — Только недолго. Стройте свои дела.
Она резво убегает с Мариной в сторону игровой зоны, под присмотр охраны и профессиональной няни, а я провожаю её взглядом и наконец облегченно выдыхаю.
Но расслабиться не получается. Мы остаёмся на веранде с мужчинами и Натальей. Олег тут же протягивает Зарубину стакан с напитком.
— Ну что, Макс, удивил так удивил, — банкир понимающе подмигивает, бросая на меня быстрый взгляд. — Вся Москва гудит после мероприятия в «Метрополе». Крушинский, говорят, до сих пор ходит с дёргающимся глазом.
— Крушинский слишком много на себя берёт, — Зарубин делает короткий глоток, его лицо снова превращается в непроницаемую маску. — Я просто напомнил ему о границах дозволенного.
— Ты его чуть не обнулил, — усмехается Игорь и кивает мне довольно дружелюбно: — Давно хотел с вами познакомиться, Анна. Нам Волков много про вас рассказывал. Смелый поступок в архиве. Даже не каждый мужик сообразит так быстро прыгнуть под стеллаж.
— Спасибо... — я неловко улыбаюсь, чувствуя, как под прицелом этих людей у меня начинают подрагивать ноги. — Я просто не думала ни о чём в тот момент. Там ведь Юля была.
Зарубин переводит на меня нечитаемо пристальный взгляд.
— Вот именно поэтому ты сейчас здесь.
От его тона у меня внутри всё переворачивается. Он говорит это так спокойно, словно моё присутствие в его жизни — аксиома, не требующая доказательств.
Наталья мягко улыбается мне, пытаясь разрядить обстановку. Она явно заметила уже, как я судорожно сжимаю пальцами край своей сумочки.
— Анна, вы, наверное, устали с дороги? У нас тут чудесная спа-зона в левом крыле, всё подготовлено. Если хотите, можете пойти отдохнуть, пока мужчины занимаются своим любимым делом — обсуждают контракты и мясо.
Я хватаюсь за это предложение как утопающий за спасательный круг. Энергия после пары часов игры в счастливую невесту на веранде находится на абсолютном нуле.
— Да, спасибо большое, — я перевожу умоляющий взгляд на Зарубина. — Максим Э… то есть, Максим. Можно я отойду? Мне нужно… просто перевести дух...
Зарубин внимательно вглядывается в моё бледное лицо и коротко кивает:
— Иди, Ань. Спа-комплекс полностью в твоём распоряжении. Охрана на периметре, Юля под присмотром. Отдыхай.
— Спасибо, — выдыхаю я и сбегаю с веранды, чувствуя, как подтягиваются мышцы спины, освобождённые от необходимости держать идеальную осанку перед его статусными друзьями.
Изолированная спа-зона загородного комплекса встречает меня благословенно гулкой тишиной и пряным ароматом разогретого дерева. Здесь действительно никого нет — друзья Зарубина со своими разговорами о миллионных контрактах и субподрядах остались на улице, и это крыло здания полностью предоставлено мне. Хоть какая-то передышка за этот сумасшедший день.
В раздевалке я со вздохом невероятного облегчения сбрасываю с себя сковывающие джинсы и новую блузку. Но стоит мне достать из пакета открытый чёрный купальник, купленный Зарубиным, как вся моя куцая уверенность в себе испаряется, помахав на прощание ручкой. Я натягиваю его перед огромным зеркалом во весь рост и издаю тихий стон подступающего стыда.
Ну и куда я в этом высунусь?
Тонкие, чисто символические бретельки и трусики с высокой посадкой безжалостно подчеркивают каждый изгиб и округлость. Моя кожа на фоне этого чёрного итальянского шёлка кажется бледной, как у какой-нибудь викторианской утопленницы из готического романа. Никакого холёного золотистого загара светских львиц, к которому, наверное, привык Зарубин, у меня не имеется. Я выгляжу в этом дизайнерском великолепии как полное недоразумение из подвала, которое случайно пробралось в замок и нацепило чужую вещь.
Пытаясь спасти остатки девичьего достоинства и унять панику, я судорожно хватаю с вешалки гигантское махровое полотенце и закутываюсь в него, как в спасательный бронежилет, завязав надёжный узел на груди, и в таком виде — напоминая самой себе индийское божество в глубокой депрессии, — выхожу к бассейну.
Мраморный пол вокруг чаши с бурлящей водой сверкает чистотой, но от высокой влажности он становится коварным, как мартовский каток. Мои резиновые шлепанцы, купленные ещё в древние времена, предательски скользят на первом же шаге.
Мир резко и нелепо кренится вбок.
— Ой! — вскрикиваю панически и взмахиваю руками.
Махровый халат распахивается и съезжает с плеча, а правая шлёпка со свистом улетает куда-то в сторону. Но за долю секунды до неминуемой катастрофы чьи-то сильные пальцы железной хваткой перехватывают меня за локоть и предплечье, рывком возвращая в вертикальное положение.
Я испуганно распахиваю глаза и утыкаюсь взглядом прямо в широкую мужскую грудь с литыми мускулами.
Зарубин!
Он уже переоделся в плавательные шорты, и от вида его обнажённого торса у меня в голове окончательно закорачивает все контакты, а остатки связных мыслей разлетаются испуганными воробьями. Мне хочется зажмуриться, но серые глаза босса удерживают меня на месте.
— Осторожнее, Аня. Здесь скользко.
Судорожно перехватываю края сползающего халата и пытаюсь отступить назад на одной уцелевшей тапке. Выглядит это, наверное, неописуемо глупо и нелепо.
— Я… контролирую ситуацию, Максим Эдуардович, — выдаю беспомощную браваду.
— Заметно, — коротко роняет он, косясь на мою улетевшую обувь. — Хватит притворяться, Аня. Мы здесь одни. Друзья сюда не зайдут, они заняты ужином.
— Я и не притворяюсь, — бурчу я, пытаясь высвободить руку.
— Да ну? — Зарубин не отпускает мой локоть, а его пальцы с провокационным нажимом медленно скользят по моей обнаженной коже чуть выше к плечу. — А халат тебе зачем? Боишься, что я увижу то, что сам же и подарил тебе?
— Ничего я не боюсь, — запальчиво возражаю я, чувствуя, как лицо заливает пунцовая краска стыда. — Просто… здесь сквозняк!
— В спа-зоне тёплый пол и климат-контроль на тридцать градусов, — он поворачивается и толкает тяжёлую стеклянную дверь сауны, из которой мгновенно веет сухим жаром раскаленного канадского кедра. — Заходи. Тебе нужно согреться, вон вся дрожишь уже.
Я послушно переступаю порог сауны, чувствуя себя глупым ягнёнком, который добровольно заходит в логово к сытому волку. Жаркая волна воздуха сразу бьёт в лицо, перехватывая дыхание и заставляя кожу мгновенно покрыться испариной, и я поспешно забиваюсь на самую нижнюю деревянную полку, поджав под себя ноги и намертво завернувшись в свой махровый халат, словно он спасет меня от его взгляда.
Зарубин заходит следом с бесшумной грацией, как настоящий хищник на охоте и устраивается на полке чуть выше, прямо надо мной. Лениво откидывается спиной на кедровую стену, вытянув длинные мускулистые ноги, и начинает пристально изучать меня сверху вниз сквозь полуопущенные ресницы.
Проходит минута. Потом другая...
В сауне стоит тишина, изредка нарушаемая только потрескиванием камней на очаге. Раскаленный воздух начинает делать свое дело, и по моей шее и ключицам скатываются первые крупные капли пота. В итоге халат из спасительной брони стремительно превращается в персональную пыточную камеру. Мне душно и жарко, тело плавится, но развязать узел означает остаться перед Зарубиным в одном откровенном купальнике.
— Сбрось халат, Аня, сваришься, — раздается сверху его ровный властный голос, не терпящий возражений.
— Мне нормально, Максим Эдуардович, — упрямо вру я, хотя так и чувствую, что вот-вот воспламенюсь прямо в этой проклятой махровой тряпке от невообразимой жарищи. — Я вообще люблю тепло. У нас в Чертаново в банях и не такой жар бывал, я привычная...
— Ты боишься меня? — Зарубин плавно спускается со своей верхней полки и садится на мой ярус почти вплотную ко мне, и дистанция между нами сокращается до каких-то жалких десяти сантиметров. — Или того, что твоя бравада сейчас полетит к чертям, и ты наконец признаешь очевидное?
— У нас контракт, — я пытаюсь отодвинуться к самому краю, но спина упирается в раскаленное дерево. — Брачный договор. Всё официально, вы сами сказали.
— Контракт регулирует наши подписи, Аня, а не то, как ты на меня реагируешь, — тихо произносит он, и его ладонь неожиданно ложится на мой затылок.
Прежде чем я успеваю хотя бы пискнуть или оттолкнуть его, его вторая рука уверенным движением дёргает за полы халата, и махровая ткань послушно сползает с моих плеч на деревянный настил.
Я остаюсь перед ним в одном открытом чёрном купальнике, испуганно сжавшись.
Отчетливо вижу, как у Зарубина расширяются зрачки, пока его взгляд медленно скользит по моей бледной коже от шеи вниз, безжалостно опускаясь к груди, а затем перемещается на талию и бёдра. В нём полыхает самый настоящий мужской голод, от которого у меня под ложечкой с мучительной сладостью начинает тянуть.
— Максим… — пытаюсь воззвать я к остаткам разума, с перепугу даже позабыв об официальном обращении. — Не надо…
Но мой голос звучит жалко и прерывисто, выдавая меня с потрохами.
— Надо, Аня, — шепчет Зарубин мне в губы, обжигая своим горячим дыханием. — Я дико хочу тебя уже чёрт знает сколько дней. Думаешь, я железный?
Я беспомощно ахаю, когда его ладонь ложится на моё обнажённое плечо и начинает своё путешествие вниз, медленно сводя меня с ума. В коленях разливается слабость, а тело испуганно и сладко трепещет под его руками, пока я тону в этом дурманящем чувстве уязвимости.
Его губы настойчиво накрывают мои, и у меня внутри просто отключаются все предохранители. Горячий воздух сауны и чисто мужской запах Зарубина смешиваются в какую-то одну сплошную лавину, которая накрывает меня с головой. Пальцы сами собой судорожно впиваются в его жёсткие плечи, и я приоткрываю рот, впуская его язык.
Вторая ладонь Зарубина медленно поглаживает чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра и вкрадчиво поднимается выше, подбираясь к самому сокровенному. Внутри всё горит и плавится, и я чувствую, как его жёсткое возбуждение давит на мои бёдра сквозь его вздыбившиеся плавки.
— Остановитесь… — из последних сил шепчу в его губы в какой-то момент, пытаясь вынырнуть из этого состояния забытья.
— Нет, — хрипло говорит он и жадно нацеловывает мою шею и мочку уха, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу его рукам. — Ты моя, Аня. И ты хочешь этого так же сильно, как и я. Хватит врать себе и мне.
Его пальцы всё настойчивее подбираются к трепещущему холмику между моих ног, и в этом лихорадочно-сладостном смятении меня вдруг накрывает неожиданным воспоминанием о словах Крушинского.
Внезапно раскаленный воздух сауны резко перестаёт поступать в лёгкие. Кажется, что даже стены из кедра сжимаются, превращаясь в ловушку, а перед глазами стремительно плывут жирные тёмные пятна. Ощущение панической атаки накатывает так быстро, что я даже опомниться не успеваю.
— Я не могу… пусти меня! — резко выдыхаю я и отталкиваю Зарубина обеими руками.
— Что с тобой? — доносится до меня его голос словно сквозь толщу тяжёлой воды. — Аня!
Я судорожно хватаю ртом воздух, как вытащенная на берег рыба, почти ничего не видя, и с силой толкаю стеклянную дверь сауны в прохладную зону бассейна. Ноги подкашиваются, и я падаю на холодный пол предбанника, обхватив колени руками, и вся дрожа.
Стеклянная дверь снова хлопает позади, и Зарубин вылетает вслед за мной. Застывает на секунду и с глухим ругательством, заставив меня вздрогнуть, хватает с крючка махровое полотенце, чтобы рывком накинуть на мои обнаженные плечи. А затем поразительно бережно прижимает меня к своей широкой мокрой груди, словно пытаясь своим собственным телом защитить от этого безумного приступа паники.
— Тихо-тихо, ну всё, Ань, дыши, — говорит он глухим напряженным голосом. — Да не трону я тебя, слышишь?
Я утыкаюсь мокрым от слёз лицом в его плечо, прерывисто втягивая прохладный воздух спа-зоны. Дрожь начинает утихать, а панический ужас медленно отступает, оставляя после себя только мучительно жгучий стыд за свою дикую слабость перед ним.
— Простите… — всхлипываю жалко, размазывая слёзы по его мокрой коже. — Я такая глупая, Максим Эдуардович… Я просто… испугалась, что я для вас просто… Ну, как все женщины. На одну ночь. Поиграться и выбросить. Тот бизнесмен... Крушинский... сказал, что вы всегда так делаете.
Чувствую, как от моих слов под моими ладонями каменеют мускулы его груди. Затем Зарубин с силой приподнимает моё лицо вверх, заставив посмотреть ему прямо в серые решительные глаза.
— Я никогда не беру никого силой, — произносит он тихо. — Тем более силой контракта или денег. Это удел слабаков вроде Крушинского. Я умею ждать. Так что ты останешься в моём доме, со мной и моей дочерью, и рано или поздно сама придёшь ко мне. И скажешь об этом вслух.
У меня вырывается нервный смешок.
— Боюсь, это очень плохая и долгосрочная инвестиция, Максим Эдуардович, — выдавливаю я хриплый нервный смешок. — Я ведь могу и до пенсии прособираться.
Он проводит большим пальцем по моей припухшей нижней губе, убирая капли влаги, и в его взгляде снова на секунду вспыхивает что-то лукаво-порочное и многообещающее.
— Я умею играть вдолгую, Аня. А ты... стоишь того, чтобы тебя подождать.
День регистрации нашего брака. День, когда я стану официально Аней Зарубиной, попрощавшись с собственной фамилией и своей свободой. Хотя последнего у меня вроде как давно уже нет.
По сути ведь ничего и не изменится, кроме штампа в паспорте и кольца на пальце, но я чувствую, будто изменится всё. Что сегодняшняя свадьба — это мой шаг в неизвестность, туда, где прячется что-то важное, что-то невероятное.
Юленька от меня не отходит. Она во все глаза смотрит на меня в комнате, которая предназначена для невесты. Что-то лепечет, а я даже не слышу. Просто стою и смотрю на себя в зеркало и не узнаю.
Дождь барабанит по окнам загса, словно пытается достучаться до моего разума.
На меня смотрит отражение девушки в белом платье. Мой наряд простой, элегантный, с закрытыми плечами и длинными кружевными рукавами. Мы с Ритой вместе выбирали, хотя я просто согласилась с предложенным вариантом, когда она сказала, что это лучшее. Ведь будущая жена Зарубина должна быть в лучшем. Я даже не спорю с этим.
Платье сидит на мне идеально. Ткань струится, мягко обтекая бедра и спадая к полу лёгкими волнами. В волосах закреплена длинная, воздушная фата с кружевной окантовкой.
На лице непривычный макияж. Надо мной колдовали визажисты и парикмахер всё утро. Из меня сделали настоящую барби. Я и не знала, что могу быть такой. Не серой мышью, а такой яркой девушкой.
— Аня! — Юля дергает меня за кружевной рукав. — Ты красивая-красивая! Как принцесса из мультика!
Я опускаю взгляд на девочку. На ней — нежно-розовое платье с пышной юбкой, которое Рита заказала специально к сегодняшнему дню. Волосы заплетены в две косички, перевязанные белыми ленточками. Она сияет так, будто сегодня у неё самый счастливый день в жизни.
— Спасибо, маленькая, — улыбаюсь я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты тоже очень красивая.
— Я буду сидеть в зале и смотреть, как вы с папой женитесь, да? — она серьезно смотрит на меня снизу вверх. — А потом ты станешь нашей навсегда?
Я сглатываю.
— На год, Юль... Мы же говорили.
— Но папа сказал, что навсегда, — она хмурится, и в её серых глазах мелькает отцовская непреклонность. От этого её взрослого взгляда у меня внутри всё сжимается. — Папа никогда не врёт.
Я не знаю, что ответить. Потому что Максим действительно не врёт. Он говорит то, что думает. Всегда рубит правду, не обладая даром эмпатии. Но он же сам предложил контракт на год. Откуда тогда у Юли это «навсегда»?
— Пойдем, — беру её за руку. — Нас ждут для фото.
В дверях как раз появляется Рита.
— Анна Николаевна, Максим Эдуардович уже в комнате для фотосессии. Ждёт вас.
Я выдыхаю.
— Мы идём.
Юля бежит впереди, напевая какую-то песенку, а я стараюсь не споткнуться на непривычно высоких каблуках и не запутаться в подоле платья.
Вхожу в комнату, где нас будут фотографировать. Она светлая, с белыми стенами и огромными окнами. Посередине стоит старинный диван на изящных ножках, два кресла, столик с шампанским.
У окна я вижу Зарубина.
Он в чёрном классическом костюме, белоснежной рубашке и серебристом галстуке. Волосы уложены, но одна прядь выбивается, падая на лоб. Он повернут ко мне в профиль, разговаривает с фотографом, и я вижу, как напряжены его плечи.
Он нервничает? Да быть такого не может быть.
— Папа! — Юля влетает в комнату и бросается к нему. — Смотри, какая Аня красивая! Как настоящая принцесса!
Максим оборачивается и замирает. Его взгляд скользит по мне. С самой макушки до туфлей, а потом обратно. Его глаза встречаются с моими. Я чувствую, как его восхищённый взгляд проникает под кожу, разливается теплом где-то в груди, опускается ниже, к животу. И застывает там непрошенным гостем.
— Анна, — говорит он. — Ты прекрасна.
Я не знаю, что ответить. Просто продолжаю стоять и смущённо краснеть. Неловко как-то. На нас же смотрят. Фотографы, Юленька, да и Рита ещё маячит где-то рядом.
— Иди сюда, — он протягивает руку.
Я подхожу. Вкладываю свою ладонь в его. Он сжимает мои пальцы.
— Боишься? — спрашивает он, наклоняясь так, что я чувствую его горячее дыхание на своей шее.
— Немного, — честно отвечаю я.
От его близости у меня по телу танцуют мурашки. Неужели всё это происходит взаправду? Я вот-вот стану его женой. Фиктивной, на год. Но всё будет теперь официально…
— Не бойся, Аня, — его губы касаются моего уха, заставляя меня забыть, как дышать. — Я рядом. Просто смотри в камеру и улыбайся.
Как легко говорить. Я едва соображаю, что происходит. Но покорно растягиваю губы в улыбке. Фотограф что-то командует, щелкает затвором.
— Обнимите невесту, Максим Эдуардович! Ближе! Ещё ближе!
Он обнимает меня за талию, притягивает к себе. Я чувствую его твёрдое, горячее тело. Чувствую, как у меня сердце выпрыгивает из груди. Лишь бы не напортачить. Испорчу от волнения сейчас все фотографии.
— Поцелуйте невесту! — командует фотограф. — Нежно!
Максим поворачивается ко мне, берёт за подбородок и целует. Деликатно, осторожно, едва касаясь губами моих губ. Но даже от этого короткого, невесомого прикосновения у меня внутри всё трепетно сжимается.
Фотограф щёлкает, довольно цокает языком.
— Отлично! А теперь давайте совместное фото с ребёнком!
Юля уже тут как тут, забирается на диван, тянет нас к себе.
— Я посередине! — командует она. — Папа с одной стороны, мама с другой!
Меня прошибает осознанием, что она впервые меня так назвала. Я бросаю взгляд на Максима, ожидая, что он поправит. Но он молчит. Просто садится рядом с Юлей и берёт меня за руку, будто ничего не произошло.
— Улыбайтесь! — командует фотограф.
Я улыбаюсь. И в этот раз получается открыто и широко. В эту секунду я чувствую себя частью их семьи. Настоящей семьи, где у меня есть красавец-муж да доченька с кудряшками и его невозможными серьёзными глазами.
Фотограф делает ещё несколько кадров.
— Достаточно, — довольно произносит он, поднимаясь. — Пора выдвигаться на церемонию.
Юля спрыгивает с дивана и бежит к выходу.
— Я буду сидеть с бабушкой! — кричит она на ходу.
— С какой бабушкой? — я растерянно смотрю ей вслед.
Я знаю, что у Зарубина никого не осталось из родителей. Он толком не рассказывал, просто упоминал, что он один. Поэтому первые несколько мгновений я не могу сообразить, о ком говорит Юленька.
— С твоей мамой, — невозмутимо отвечает Максим. — Она для Юли ведь теперь бабушка.
Я поворачиваюсь к нему. В груди всё сжимается. Не знаю, как реагировать, что сказать. Всё происходящее слишком похоже на правду, чтобы думать, что нас связывает только контракт.
— Максим...
— Идём, — он подаёт мне руку. — Пора.
И я молчу. Просто хватаюсь за его руку и следую за ним. Мы выходим в коридор, проходим в зал. На стульях сидят гости. При нашем появлении все взгляды обращаются на нас двоих, отчего я с трудом держусь на своих безумных шпильках.
Лишь бы не упасть позорно.
Юля расположилась на коленях у моей мамы и что-то оживлённо ей рассказывает. Мама гладит её по голове и счастливо улыбается. Папа рядом, выглядит серьёзным, будто до конца не верит в происходящее.
Я вижу ещё Олега с Мариной, Игоря с Натальей. Рита сидит с каменным лицом, но я замечаю, что она почти улыбается, что для неё вообще несвойственно. Неужели рада за нас? Здесь есть ещё какие-то гости, которых я не знаю. Наверное, партнёры Максима.
Мы подходим к столику регистрации, и женщина с профессиональной улыбкой начинает говорить:
— Уважаемые гости! Сегодня мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать...
Дальше идут красивые фразы, но я ничего не слышу. Я просто смотрю на Максима. Он держит меня за руку, перебирает мои пальцы, гладит большим пальцем тыльную сторону ладони.
Всё проходит очень быстро. И вот мы уже расписываемся, меняемся кольцами, нам аплодируют. А я будто не в этой реальности. Только присутствие Максима как-то держит меня на плаву. Иначе бы в обморок грохнулась или расплакалась.
— Можете поцеловать невесту! — объявляет регистраторша.
Максим поднимает фату, а следом берёт меня за подбородок, приподнимает моё лицо и наклоняется. Его губы уверенно и твёрдо накрывают мои.
Я предполагала, что это будет короткий, формальный поцелуй, но ошибалась.
Он целует меня по-настоящему. Глубоко, медленно, и очень-очень долго. Так, что я цепляюсь за него, чтобы не упасть. Так, что я теряю весь воздух в лёгких.
Из зала раздаются смешки, кто-то свистит.
— Макс, ты жену задушишь! — хихикает кто-то. — Дай ей подышать!
— Им срочно нужен отель для новобрачных, а не регистрация!
Максим отрывается от моих губ. Он несколько мгновений смотрит мне прямо в глаза и проводит большим пальцем по скуле. Так интимно и нежно, что я просто замираю и не шевелюсь от неожиданности.
Краснею, вспоминая, что там на фоне кричали. Максим понимает. Усмехается, берёт меня за руку, и мы идём к выходу. Перед тем, как покинуть загс, он вдруг подхватывает меня на руки, и я изумлённо вцепляюсь в его шею.
— Что ты делаешь? — спрашиваю ошеломлённо.
— Традиции, Аня.
Гости уже ждут на ступеньках. Мы выходим на крыльцо, и в нас летят конфетти, монетки, конфеты. Снова смех, крики, аплодисменты. Я просто теряюсь во всём этом. Максим меня ставит на ноги, и я интуитивно жмусь к нему ещё ближе.
Дождь кончился, небо серое, но светлое. Свежий ветер треплет фату, играет с кружевом. Я скольжу рассеянным взглядом по толпе людей перед загсом. Тут, кажется, целая сотня собралась. Нас фотографируют, а следом вдруг начинается… допрос.
— Максим Эдуардович! Максим Эдуардович, улыбнитесь!
— Кто ваша невеста?
— Это правда, что она работала в вашей компании?
— Как вы познакомились?
До меня доходит, что это журналисты. Ну конечно. Зарубин — человек публичный. Естественно, нашлись те, кто заинтересовался таким событием, как свадьба. Вспышки ослепляют. Я прячу лицо у него на груди.
Понимаю, что начинаю паниковать. Дыхание сбивается. Я цепляюсь за Зарубина.
Боже… что мы творим? Почему я вообще на всё это согласилась?
Неправильно. Так неправильно.
— Смотри на меня, — шепчет он, вырывая меня из сумасшедшего состояния социофобии.
Я поднимаю голову. Смотрю ему в глаза. И чуток выдыхаю. А он снова меня целует. Прямо перед камерами. Прямо перед всеми этими людьми, которые будут обсуждать нас завтра в новостях.
Целует так, будто мы — настоящая пара. Будто он и правда меня любит. И, отвечая ему на этот поцелуй, я вдруг остро осознаю, что безумно хотела бы, чтобы всё действительно стало именно таким. Настоящим.
Может пора… сделать шаг ему навстречу?
Банкет закончился. Мы вернулись в пентхаус, и я с Юленькой сразу отправилась в нашу комнату. Девочка умаялась за сегодняшний день так, что отключилась практически мгновенно, даже не попросив сказку на ночь. Я поправила одеяло, поцеловала её в лоб и отправилась в душ.
Теперь я стою и смотрю на себя в зеркало в неярком свете ночника. Пытаюсь понять, правильно ли я собираюсь поступить. Пытаюсь собрать воедино разрозненные мысли и принять окончательное и бесповоротное решение.
Шелковый халат, распущенные, чуть влажные волосы, бледное лицо, но глаза горят огнём, а губы до сих пор чуть припухшие после бесконечных поцелуев Максима. Я выгляжу вроде собой, но и не совсем. Теперь я жена, теперь у меня новая фамилия.
И, кажется, только в моей власти сделать тот самый последний шаг, который перевернёт схему и изменит статус фиктивной в настоящую. Если я всё правильно понимаю. Это может оказаться моей фатальное ошибкой, но если я не попробую… то никогда не узнаю.
В голове всплывают мамины сегодняшние слова. Она подошла ко мне ближе к концу банкета, когда Максим отвлекся на разговор с Олегом, и шепнула на ухо:
— Аня, он так смотрит на тебя… Будто ты божество. Я в жизни не видела такого взгляда.
Я замерла в удивлении.
— Что ты имеешь в виду, мамуль?
— Я имею в виду, что, может быть, не всё так просто, как ты думаешь, — заметила она осторожно. — Может быть, у этого контракта есть вторая сторона. Та, которую ты не хочешь замечать.
— Мам… Тебе показалось...
— Мне не показалось, дочка, — перебила она. — Я всю жизнь с людьми работаю, и я успела научиться распознавать, где играют на публику, а где живые эмоции.
Глубоко вздыхаю. Провожу пальцами по щеке, по шее. Кожа горячая. Сердце сходит с ума, стучит как безумное.
Я вспоминаю его взгляд. В комнате для фотосессии, когда он впервые увидел меня в свадебном платье. В зале регистрации, когда надевал кольцо мне на палец. На крыльце загса, когда целовал перед камерами.
Он сказал:
Сколько он уже ждёт? С той самой ночи на кухне, когда я стояла перед ним на коленях и чувствовала его возбуждение под своими ладонями?
Он ждёт, не давит на меня и не требует. Даже в спа-зоне, когда я была в одном купальнике, он остановился, потому что я испугалась и сказала «нет». Он ведёт себя со мной как настоящий мужчина. Защищает меня и моих родственников. Трепетно относится к дочери и ко мне. С ним я чувствую себя, как за каменной стеной.
А что, если я не хочу больше ждать? Что, если я устала бояться? Устала прятаться за контрактом, за статусом «временная няня», за дурацкими отговорками про «не мой уровень» и «он не может хотеть такую, как я»?
Он хочет. Я же вижу. И прекрасно чувствую это.
И я… я тоже хочу.
Страшно. Очень страшно. Но ещё страшнее так и не узнать, каково быть его женщиной. Никогда не почувствовать этих острых, сумасшедших эмоций. Всю жизнь прятаться в своей скорлупе, и так и не увидеть свет.
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Выдох. Открываю глаза и смотрю на эту смущённую, растерянную девчонку, которая храбрится перед важным шагом.
— Я справлюсь, — шепчу я своему отражению. — Я сильная. И я хочу этого.
Аккуратно выскальзываю из комнаты наружу, чтобы не разбудить Юлю. Крадусь в сторону его спальни. Туда, где я никогда не бывала. Коридор тонет в полумраке. Дежурная подсветка горит внизу, отбрасывая желтоватые блики на паркет. Я ступаю бесшумно, но мне кажется, что моё сердце слышно во всём пентхаусе.
Останавливаюсь перед его дверью. Вижу полоску света снизу, значит, он не спит.
Аня, соберись. Что ты творишь? Неужели действительно это случится? Что ты скажешь ему? Не знаю. Я и слова не смогу выдавить, но… я пришла. Сама. Разве это недостаточно? Пусть всё будет так, как будет.
Я толкаю дверь, забыв даже постучать от волнения. Сразу замечаю его. Максим сидит на краю кровати, расстегнув верхние пуговицы рубашки, босиком, без пиджака. Устало смотрит в телефон. Поднимает глаза на меня и замирает.
— Аня, — удивлённо тянет. — Что-то случилось? Юля?..
— С Юлей всё хорошо, — поспешно заверяю и делаю шаг в комнату. Застываю посередине, теребя пояс халата. Руки потеют, а горло перехватывает от напряжения. — Я… я подумала…
Боже. Почему так сложно-то? Максим терпеливо ждёт. Смотрит на меня и не торопит.
— Я подумала, что ты не захочешь ждать моего ответного шага до пенсии, — выпаливаю я, чувствуя, как щеки заливает краской. — Да и я сама, наверное, не смогу.
Он медленно поднимается с кровати. Делает шаг ко мне.
— Что ты имеешь в виду, Аня?
— Я хочу сказать… — смущённо лепечу, но заставляю себя не отводить взгляд. — Я… устала бояться. Устала прятаться. Устала делать вид, что ничего не чувствую.
— А что ты чувствуешь? — спрашивает он тихо, останавливаясь в шаге от меня.
— Я чувствую… — шепчу я, мгновенно теряясь от его внимательного взгляда и близости. — Я чувствую, что хочу быть с тобой.
Максим реагирует мгновенно. Он издаёт какой-то низкий рык и одним махом притягивает меня к себе. Будто только и ждал этого момента. Его губы накрывают мои. Жадно, голодно, без всяких тормозов. Он целует глубоко, требовательно, и я едва стою на ногах.
Отвечаю ему. Вцепляюсь в его рубашку, прижимаюсь к нему всем телом. Чувствую, как его руки скользят по моей спине, сжимают талию, притягивают ещё ближе, хотя между нами не остаётся уже ни миллиметра.
Он отрывается от моих губ, переводит дыхание.
— Ты уверена? — хрипит он. Я вижу, как зрачки покрывают почти всю серую радужку в его глазах. — Потому что если я начну — я не смогу остановиться.
— Уверена, — отвечаю я. — Не надо останавливаться.
— Аня… — он проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Ты дрожишь.
— Я волнуюсь, — признаюсь я, краснея ещё больше. — У меня… у меня никого не было. Ты будешь первым.
Максим замирает. Смотрит на меня так, будто я сказала что-то невозможное.
— Первым? — переспрашивает он озадаченно.
— Да, — я опускаю глаза, чувствуя, как внутри меня поднимается стыд и смущение от этого разговора. — Я… я никогда…
— Аня, — он берёт меня за подбородок, заставляет смотреть на себя. — Ты уверена, что хочешь этого? Чтобы первым был я?
— А кто, если не ты? — несмело улыбаюсь. — Я же теперь твоя жена.
В его глазах появляется что-то собственническое, довольное. Словно прямо в данную секунду мои акции выросли в цене. Боже. Я уже и думать начинаю, как он. Сухим, деловым голосом в собственной голове. А ведь мы женаты всего-то первый день…
— Я сделаю всё, чтобы ты не пожалела, — говорит Максим. — Обещаю.
И целует меня снова. Теперь медленнее, глубже, не торопясь. Его руки скользят по моему халату, развязывают пояс, тянут края в сторону. Ткань сползает с плеч и падает к нашим ногам. Я остаюсь перед ним в одном кружевном белье, которое мы выбирали с Ритой под свадебное платье.
Он отступает на шаг и смотрит на меня. Хочется смущённо прикрыться, но я прикладываю все усилия, чтобы не дрогнуть. Потому что я вижу, как горят его глаза. Понимаю, что ему нравится то, что он видит перед собой.
— Ты прекрасна, — шепчет Максим. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна.
Он приближается вновь ко мне и подхватывает на руки. Спустя миг моя спина касается шёлковой простыни. Максим нависает надо мной, и я чувствую, как его дыхание обжигает мою кожу. Он целует меня в губы, в шею, опускается ниже и стягивает чашечку лифчика вниз. Прикосновение к груди опаляет.
Из груди вырывается стон, и я подаюсь ему навстречу. Моё тело будто начинает жить своей жизнью. Оно знает, как отвечать на его ласки. Оно реагирует, подставляется само под его жаркие поцелуи.
Максим явно сдерживается. Мне кажется, будто он хотел бы быть активнее, но его останавливает моё признание. И я даже представить себе не могу, каким бы мощным он был, если его ничего не тормозило. Но где-то в глубине себя я понимаю, что хочу увидеть это. Хочу прочувствовать всё. И жёсткого, и нежного, всего его.
Он не торопится. Сначала его пальцы проникают в меня, вызывая безумную реакцию. Удовольствие такое острое и яркое, что я стону. Снова и снова. От каждого его аккуратного движения. Но когда он находит какую-то чувствительную точку…
— Максим… — выдыхаю я, сжимаясь и содрогаясь от первой безумно приятной волны.
— Тшш, — шепчет он, целуя меня в шею. — Это только начало.
Что? Моё разнеженное такой лаской тело, готово провалиться в сон от неожиданной истомы. Но Максим действительно не собирает останавливаться. Он снова завлекает меня в глубокий, безудержный поцелуй.
Его руки везде. Сжимают грудь, бёдра, он изучает меня и мои реакции на его действия. Заставляет выгибаться, стонать. А потом он нависает сверху, и прежде чем я осознаю, что происходит, он уже давит на меня снизу. Горячий, твёрдый, большой. Он распирает меня, проникая всё глубже и глубже.
Я вцепляюсь в его плечи, царапая ногтями кожу. Натяжение, непривычное ощущение. Пока он полностью не замирает во мне. Даёт передышку. Я ожидала, что будет ужасно больно, но вышло намного всё лучше. Он просто отвлек меня так, что я даже не успела ничего понять.
— Всё хорошо? — спрашивает с беспокойством в своём голосе.
Никогда прежде не слышала в его тоне таких неуверенных ноток. И в груди расплывается огромное, тёплое солнце. Я открываю глаза и киваю.
— Да, — выдыхаю я. — Всё хорошо. Не останавливайся, пожалуйста.
Максима просить дважды не нужно. Он начинает двигаться. Его движения становятся увереннее, ритмичнее. Он целует мои губы, шею, грудь, оставляет горячие следы везде, где только может дотянуться.
Я чувствую, как внутри меня нарастает опять это сладкое ощущение, край, куда так хочется провалиться, чтобы снова испытать это блаженное состояние. Я выгибаюсь под ним, хватаю ртом воздух, вцепляюсь в его плечи.
— Моя, — шепчет он. — Только моя, Аня. Я тебя не отпущу.
И не надо. Боже… Пусть это продолжается бесконечность. Я хочу всегда теперь тонуть с ним в этой бездне. Хочу чувствовать его всего. Вот так.
Он двигается быстрее, жёстче, и мир взрывается миллионом осколков. Он срывается следом за мной, замирает, сжимая меня в своих объятиях. И я думаю о том, что сделала правильный выбор. Самый лучший.
Потому что прямо сейчас я ярко понимаю то, что пыталась столько времени выкинуть из головы. Я люблю Зарубина.
— Мамуль, да может не стоит… — тяну я неуверенно.
— Ань, ну ты как в первый раз. Иди работай, — спокойно возражает мама. — Я с внучкой побуду. Нам и без тебя есть чем заняться.
И словно в подтверждение её слов, Юленька обхватывает её за ноги и жмурится от удовольствия. Уже неделю, как я официально хожу в статусе жены Зарубина и уже третий раз они намыливаются на прогулку.
В первый раз у меня сердце стучало от волнения, как безумное, но всё обошлось. Юля за всё время прогулки даже не вспоминала ни про меня, ни про своего папу. И вот опять. Мама пришла прямо в офис, чтобы выгулять девочку. Говорит, что она слишком много времени проводит в четырёх стенах.
Я, конечно, согласна. Но всё равно переживаю.
— Мама, пока, — машет мне Юленька ручкой, а я замираю. Она уже несколько раз меня так называла, а я никак не привыкну. — Мы с бабушкой повеселимся.
Они резко уходят к лифту, а я несколько мгновений стою и не могу пошевелиться. Просто смотрю им вслед. А через минуту чувствую, как на мою талию прилетают уверенные мужские руки.
Максим притягивает меня к себе и разворачивает. Я даже опомниться не успеваю, как он напирает и прижимает меня к стене. Его губы накрывают мои, а язык безапелляционно проскальзывает в рот.
И я… таю. Отвечаю моментально, загораюсь. Как обычно.
Эта неделя была безумно нежной. По-другому никак не назвать. Фантастика какая-то. Зарубин изменился. Он всё такой же опасный, хваткий бизнесмен, он всё так же излучает эту ауру самоуверенности и бронебойной мощи, но дома со мной он совсем другой.
Каждое утро начинается с его поцелуя. Чаще всего он сам приходит ко мне в спальню и будит меня таким образом, ведь я всё ещё сплю с Юлей в одной кровати. Но несколько раз мне удавалось остаться с ночёвкой у него в спальне. Тогда мне было ещё приятнее просыпаться. Когда он сонный тянулся ко мне, когда я чувствовала его дыхание на своей шее, чувствовала, как он обнимает меня и притягивает ближе….
А ночи — это тоже что-то невероятное. Я и не знала, что может быть настолько хорошо. Он покоряет меня, открывает острые грани чувственных наслаждений, ведёт меня на этом поприще, и я отдаюсь. Мне нравится всё, что он делает.
— Максим, — шепчу я, когда он отрывается от моих губ. — Нас увидят.
— Мне плевать, — обрубает легко и перемещается на мою шею. Чувствую, как по телу пробегает волна возбуждения. — Я же босс. Я могу делать всё, что вздумается.
— Вот именно. Ты — босс, а я — сотрудница. Это… неловко.
— Ты — моя жена, — поправляет он твёрдо. — А жена может делать всё, что захочет. Особенно с мужем.
Он перехватывает мою руку и затягивает в свой офис. Захлопывает дверь и защёлкивает замок. Ох. Итак слухи бегают по сороковому этажу, а мы ещё и запираемся среди бела дня. Инна с Лерой, да и другие секретарши пялятся на меня, тихо ненавидят, но хотя бы не лезут. Но мне всё равно неприятно.
— Попалась, — заявляет Максим, снова прижимая меня к себе.
Я смеюсь, пытаюсь выскользнуть, но он держит крепко. Медленно перемещает меня к своему огромному столу. Он же несерьёзно? Мы ведь не можем… Но когда моя поясница упирается уже в стол, он наклоняется и снова меня целует. Сознание тут же замолкает и выключает все нормы приличия из моей головы.
Я зарываюсь пальцами в его волосы, сама жмусь плотнее. Его пальцы стискивают мои ягодицы, а следом он уже устраивает меня на столе, встаёт между ног. Юбка неприлично задирается, открывая часть кружева.
— Максим, тебе пора на совещание, — шепчу я, пытаюсь остановить его.
— Плевать на совещание, — рычит он, кусая меня за ключицу. Ох, чёрт, как против такого вообще можно сопротивляться? — Я хочу тебя.
— Ты всегда хочешь меня.
— Потому что ты моя жена, — он снова перемещается к моим губам. — Ты даже не представляешь, что крутится в моей голове целый день. Не представляешь, как я хочу…
Коммуникатор на столе оживает.
— Максим Эдуардович, — напряжённый голос Риты. — Совещание началось пять минут назад. Какие будут распоряжения?
— Чёрт побери, — выдыхает он мне в декольте.
— Иди, Максим, — смеюсь я и отталкиваю его. Поправляю блузку. И когда только успел расстегнуть пуговицы? — Работа ждёт.
— Точно, — он перехватывает меня за талию и целует в щёку. — Вернусь с совещания, надеюсь, что твоя мама ещё будет гулять со своей внучкой, а мы… обсудим свои взрослые дела.
Я краснею. Смотрю, как он уходит. Поправляю волосы, блузку, юбку. Кажется, уже по второму кругу начинаю наводить на себе порядок. Между ног влажно, тело ноет и просит продолжения банкета. Быстро, оказывается, Зарубин подсадил меня на свои ласки.
Надо проветриться и отвлечься. Воспользуюсь пятиминутным перерывом и схожу в кондитерскую за углом, где продают мои любимые ватрушки. Давно хотела угостить мужа этой вкусняшкой, а то он только свою изысканную кухню ест и не знает о простых житейских радостях. Вот с ним и пообедаем, а может и ещё чего…
Ох, я ведь не думаю, что мы с ним будем заниматься чем-то таким на рабочем месте? Нельзя. Это неудобно. Буду отвлекать его выпечкой. Пусть ждёт ночи, когда мы с ним будем в пентхаусе...
Бегу в свой кабинет, хватаю сумочку, накидываю пальто. Пока иду к лифту, ловлю на себе взгляды всех змей нашего этажа. Даже стараюсь держать на лице покерфейс, хоть мне и сложно это пока даётся. Спускаюсь вниз.
В кондитерской беру две сочные, аппетитные ватрушки. Сжимаю в руках пакет и с улыбкой на губах направляюсь обратно. Чувствую себя счастливой. Солнце светит в глаза, ветер слегка треплет итак растрёпанные после Зарубина волосы.
Я почти добираюсь до офиса, как неожиданно передо мной будто из ниоткуда возникает высокая темноволосая женщина.
Она красивая. Ухоженная, холёная, в дорогом кашемировом пальто и туфлях на шпильке, которые, наверное, космическую сумму. Я пока не сильно разбираюсь в брендах, но тут однозначно понимаю, что передо мной не кто-то обычный. Волосы уложены идеально, макияж безупречен.
Она смотрит на меня с лёгкой усмешкой.
— Анна Ивушкина? — спрашивает она, хлопая длинными ресницами. — Точнее, теперь уже Зарубина, не так ли?
Я останавливаюсь. Сердце пропускает удар. Внутри зреет нехорошее предчувствие. Она меня откуда-то знает. Журналистка? Естественно, уже каждое издание в городе обмусолило Золушку, которая вышла замуж за миллиардера.
— Да, это я. А вы… простите, мы знакомы?
— Мы? — она растягивает губы в широкой улыбке. — Нет. Но я много о вас слышала. Весь город говорит о том, как Максим Зарубин женился на своей бывшей сотруднице с первого этажа.
Она делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю.
— Откуда вы меня знаете? — переспрашиваю я с волнением.
— Знаете, Анна, — она наклоняет голову, разглядывая меня, — я смотрела ваши свадебные фото. Вы выглядите такой счастливой. Прямо как принцесса из сказки.
— Спасибо, — неловко говорю я. — Но я…
— Что вы? — перебивает она. — Счастливы? Думаете, что это навсегда?
Я молчу, не понимая, кто передо мной и что ей нужно. Мне даже кажется, что в её взгляде мелькает что-то похожее на жалость.
— Меня зовут Ольга, — говорит она наконец. — Я — мать Юли.
— Ольга? — ошеломленно переспрашиваю я, не веря собственным ушам. — Вы… мать Юли?
Женщина оценивающе оглядывает меня с ног до головы, и ее взгляд задерживается на моих туфлях без каблука, а потом переползает на пальто и, наконец, на дурацкий пакет с ватрушками. В ней столько брезгливого превосходства, что мне сразу хочется оказаться где-нибудь за тридевять земель отсюда.
— Неужели Максим уже успел просветить тебя на мой счёт? — она тихонько хмыкает. — Хотя, судя по твоему лицу, ты понимаешь далеко не всё...
Я инстинктивно прижимаю пакет к груди, словно щит.
— Зачем вы здесь? Юли сейчас нет в офисе. Она гуляет с моей мамой. И если вы думаете…
— О, я знаю, что её здесь нет, милая, — перебивает она меня с лёгкой усмешкой. — И к Зарубину наверх я не собираюсь. Его цепные псы из службы безопасности скрутят меня ещё на подземной парковке, я не идиотка. Максим умеет зачищать пространство вокруг себя. Любопытно, что при всей его паранойе ты вот так без охраны свободно ходишь за выпечкой в кофейню.
— Нам не о чем разговаривать, — я пытаюсь сделать шаг в сторону, чтобы обойти её, но Ольга резко перемещается, преграждая мне дорогу. — Пропустите меня, пожалуйста.
— Погоди, не беги так, Анечка, — вдруг переходит она на сочувственный тон, наклоняясь чуть ближе, и я оторопело моргаю, уставившись на мелкие сеточки морщин вокруг её глаз, которые не смог скрыть даже плотный консилер. — Я ведь пришла не для того, чтобы забрать у тебя твоё маленькое счастье, а чтобы предупредить. Ты ведь совсем домашняя глупенькая девочка, это видно. Пахала, наверное, офисным планктоном и жизни не видела. А Зарубин… Ты хоть понимаешь, в чьи руки ты попала?
Внутри всё сжимается от какого-то неясного плохого предчувствия.
— Я знаю своего мужа, — выдавливаю из себя сдержанно.
— Мужа? — скептически переспрашивает Ольга. — Да брось ты! Мужем можно назвать того, с кем смотришь друг на друга, а не на пункты в брачном договоре. Я ведь видела ваши фотографии в газетах. Из тебя попытались сделать принцессу, но ты так и осталась испуганной мышкой. Но ты должна знать, что Максим на самом деле чудовище, Аня. Человек с калькулятором вместо сердца.
Перед глазами сразу встает Максим, который сидит со мной на ковре в гостиной и осторожно прикрепляет пластмассовый глаз к уродливому лего-человечку. Разве этот человек может быть таким, как она говорит?
— Это неправда! — я возмущенно стискиваю зубы, стараясь не поддаваться провокациям женщины, которая бросила собственного ребенка и теперь зачем-то решила наговорить мне гадостей о Зарубине. — Он заботится о Юле. И вообще... он спас мою семью!
— Какая же ты наивная, девочка, — хмыкает она. — Я ведь знаю его характер лучше, чем ты. Он просто убрал помехи, которые мешали тебе выполнять твою работу, вот и всё! Знаешь, я вот пять лет назад вешалась ему на шею, искала покровителя, дура была молодая... а когда забеременела, он даже слушать меня не захотел. Вышвырнул за шкирку, как паршивую кошку, пригрозил уничтожить карьеру и жизнь, если я ещё раз появлюсь на его объектах. Он растоптал бы меня, Аня! Стёр бы в порошок и не поморщился.
Эти её жалкие попытки выставить себя белой и пушистой вызывают отвращение. Как-то этот образ не вяжется с беспомощной маленькой дочкой, покинутой ею на вокзале в полном одиночестве.
— Но вы сами бросили Юлю, — презрительно напоминаю я. — Оставили пятилетнего ребенка на скамейке и просто ушли! Как у вас вообще язык поворачивается оправдывать себя после такого?
— А что мне оставалось делать?! — горестно вздыхает Ольга, ничуть не пристыженная моими словами. — У меня жизнь рушилась! Тот мужик, с которым я жила, выставил меня нищей на улицу, а Зарубин со своими миллионами не дал мне ни копейки! Я знала, что если принесу ребёнка к дверям его офиса, меня даже на порог не пустят. А на вокзале… между прочим, я специально засунула в рюкзачок доченьки его личную визитку и тест ДНК, так что была уверена, что полиция сразу выйдет на него и ничего страшного с моей деткой не случится. Максим слишком горд, чтобы позволить своей плоти и крови гнить в приюте. Это именно я дала своей дочери шанс на сытую жизнь, понимаешь ты, дура?! Я пожертвовала собой ради неё!
— Пожертвовали... — у меня вырывается горький смешок. — Да вы сломали ребёнку психику, вы в курсе? Она до сих пор боится каждого шороха и засыпает, только если держит меня за руку!
— Зато она живет в пентхаусе и ест фермерские йогурты, — цинично отрезает Ольга, моментально вернув себе маску холодного безразличия. — Но давай лучше вернёмся к тебе, Анечка. Ты правда веришь, что этот миллиардер из списка богатеньких женихов всея планеты вдруг взял и влюбился в серую мышку вроде тебя? Просто так, за твои красивые наивные глазки?
Я напряженно молчу, не зная как ответить, потому что удар приходится по моим самым потаенным страхам, которые я так тщательно прятала всю эту неделю между горячими поцелуями и нежными объятиями Зарубина.
— Посмотри на себя, — воодушевленно продолжает Ольга, явно почувствовав, что выбила меня из колеи. — Ты для него всего лишь бесплатный инкубатор-нянька, да ещё и юридически привязанный. Удобная прислуга с функциями жены, которая закрыла собой его главную проблему. Максим купил тебя, как товар, Аня, просто чтобы самому с дочерью не возиться. Но подумай своей головой хорошенько! Как только Юля сможет обходиться без тебя, что произойдет?.. Правильно! Твой контракт на год закончится. Он аннулирует твой пропуск, выплатит тебе отступные и выставит за дверь с твоим старым чемоданом. Ты для него лишь временный вариант, пойми...
Выдохнувшись от этого пламенного монолога, она наконец умолкает и пристально вглядывается в моё бледное лицо.
Я ведь отлично понимаю, что эта ухоженная змея исходит ядом не из жалости и пришла сеять раздор, преследуя какую-то свою грязную цель... но впрыснутый яд всё равно мгновенно проникает под кожу. Ольга бьёт по самым слабым местам моей самооценки, а против этой заразы у меня нет иммунитета.
Перед глазами как наяву всплывает первый день на сороковом этаже. Мощный силуэт Зарубина у окна, и его жёсткий голос, который чеканил: «Я покупаю твое время и эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери и плачу за это более чем щедро. Подписывайте, Анна».
Чистый бизнес. Ничего личного.
И пускай Ольга манипулирует из личной мести, но она лишь озвучила то, что изначально было заложено в наших с Зарубиным отношениях. Как я, обычная серая мышка, чья стихия — скрепки и туалетная бумага, могла вообще вообразить, что такой мужчина действительно разглядел во мне женщину, а не просто полезную функцию?
Настроение стремительно проваливается в какую-то чёрную дыру.
Заметив, как я опускаю голову, не желая смотреть в её торжествующее лицо, Ольга удовлетворенно кивает.
— Ну вот, вижу, мозг у тебя всё-таки есть. Мне так тебя жаль, ты не представляешь! — она бросает быстрый взгляд на часы и спохватывается: — Ой, мне уже пора бежать, опаздываю! Пока, Анечка. Подумай над моими словами и не трать время на этого ужасного человека!
Я даже не осознаю её ухода, стоя посреди улицы с ощущением какой-то пустоты внутри.
Солнце по-прежнему светит, люди и машины шумят, но я ничего этого не слышу. Смотрю на бумажный пакет с ватрушками и равнодушно думаю, что они уже остыли. Творог, наверное, стал жёстким, а корочка превратилась в резину. Ну и ладно.
Разворачиваюсь медленно, словно во сне, и бреду обратно к стеклянным дверям бизнес-центра. Каждый шаг дается с трудом. Поднимаюсь на сороковой этаж, чувствуя себя так, словно возвращаюсь на плаху, и захожу в свой светлый кабинет-детскую. Игрушки аккуратно разложены по корзинам, пластилин закрыт крышками. На моём столе сиротливо стоит кружка с надписью «Лучший день — это сегодня». Смотрю на неё и мне хочется расплакаться.
Какой, к чёрту, лучший день?
Механически достаю из сумки пакет с остывшими ватрушками и кладу его на край стола. Есть не хочется. Вообще ничего не хочется. Внутри разрастается пустыня, где хозяйничает лишь тоскливый ветер сомнений.
Дверь в смежный кабинет приоткрыта, и оттуда слышны неспешные шаги Зарубина, гулко отдающиеся на паркете. Вот он прекращает ходить, слышен шорох отодвигаемого кресла. Видимо, вернулся с совещания.
Через минуту дверь распахивается шире, и Максим появляется на пороге.
Он уже без пиджака и галстука, а рукава белоснежной рубашки небрежно закатаны до локтей, открывая сильные руки, покрытые тёмными волосками. На лице светится лёгкая довольная усмешка, а в серых глазах горит знакомый жаркий огонёк.
— Ну наконец-то, Аня, — мурлычет он бархатным голосом, заставив меня внутренне сжаться. — Рита сказала, что ты выходила на улицу. Юля ещё гуляет?
— Да, — я стараюсь говорить обычным тоном, уткнувшись взглядом в какую-то накладную на столе. — Мама сказала, что они побудут на воздухе подольше.
— Отлично, — Максим делает два широких шага, сокращая дистанцию, и наклоняется к моим губам, явно намереваясь вовлечь меня в глубокий хозяйский поцелуй. — Значит, у нас есть как минимум час. Помнишь, на чем мы остановились перед моим уходом?
Ещё утром я бы сама рванулась ему навстречу, зарываясь пальцами в его волосы и напрочь забыв о приличиях... но сейчас в моей голове до сих пор звучат слова Ольги про удобную прислугу с функциями жены, и я инстинктивно дёргаю головой в сторону, вжимаясь спиной в спинку кресла.
Его поцелуй приходится мне куда-то в район уха.
Чувствую, как тело Зарубина мгновенно напрягается в повисшей между нами тишине. Проходит секунда, другая... Он медленно отстраняется и смотрит на меня сверху вниз сузившимися серыми глазами.
— Что это значит, Аня? — спрашивает он опасно похолодевшим голосом, от которого по моей спине разбегается колючий град мурашек.
Я судорожно сглатываю и пытаюсь отодвинуть своё кресло назад, но его руки на подлокотниках не дают мне сдвинуться ни на миллиметр.
— Ничего, Максим Эдуардович. Просто… у меня разболелась голова. Очень сильно. Наверное, давление на улице скачет.
— Максим Эдуардович? — переспрашивает он, шевельнув окаменевшими желваками. — Ещё утром в постели я был Максимом, а сейчас вдруг снова вернулся статус генерального? Ты врёшь мне, Аня.
— У меня правда голова раскалывается, — уклончиво отвечаю я, найдя в себе силы поднять на него глаза. — Мне нужно прилечь в детской, пока Юля не вернулась. Извините.
Я аккуратно выскальзываю из-под его рук, стараясь даже случайно не коснуться его кожи. Подхватываю со стола остывшие ватрушки и торопливо несу их к маленькому холодильнику в углу, просто чтобы занять руки и не смотреть на него. Холодильник тихонько гудит, когда я закрываю дверцу.
Максим стоит посреди комнаты, скрестив руки на груди и неотрывно наблюдая за мной.
— Ладно, — роняет он сухо без единой тёплой ноты. — Иди отдыхай. Голова — это серьезно.
Я сижу в своем кресле, хмуро глядя на монитор, где светятся таблицы слияния по новому технопарку. Азиаты прислали финальные правки, но я не вижу ни одной грёбаной цифры. Глаза то и дело косятся на приоткрытую дверь смежного кабинета.
Там тишина. И эта тишина мне чертовски не нравится.
Обычно Аня, даже если занята бумагами, шуршит ими как-то… уютно, что ли. Но последние два часа она словно превратилась в ледяную статую. Когда полчаса назад вернулась тёща с Юлей, Аня бросилась к дочери с таким отчаянием, будто прощалась с ней перед эвакуацией на Марс. Вцепилась в ребёнка, замерла со стеклянным взглядом, а когда я подошёл и попытался просто положить ладонь ей на плечо, вздрогнула и отшатнулась, как от оголённого провода. Залепетала что-то про дикую мигрень, которая так и не прошла, снова Максимом Эдуардовичем меня припечатала и сбежала в детскую, заперев дверь.
Меня это бесит. Ненавижу терять контроль. Особенно над системой, которую сам же выстроил, просчитал и заставил работать идеально. Всего неделю назад эта девчонка плавилась в моих руках в нашей спальне, шептала, что доверяет, а сейчас будто произошёл какой-то сбой. Системная ошибка, причину которой я намерен выяснить прямо сейчас.
Я не собираюсь стучаться в запертую дверь и играть в понимающего психолога. Для этого у меня есть другие инструменты.
Нажимаю кнопку интеркома.
— Волков. В мой кабинет срочно.
Безопасник материализуется в дверях секунд через сорок. По его сосредоточенно-хмурой физиономии я сразу понимаю — он уже что-то раскопал. Ищейка у меня работает на опережение, за что и получает свои миллионы. Если это что-то стоящее, пожалуй, стоит ему дать надбавку к зарплате.
Волков закрывает дверь и сразу кладёт на мой стол планшет.
— Максим Эдуардович, есть новости насчет Анны Николаевны, когда она выходила за ватрушками сегодня. Вам следует знать.
— Ближе к делу, Волков. Без прелюдий.
— Уличная камера кондитерской на углу. К ней подошли. Разговор длился около семи минут. Вот стоп-кадры.
Взяв планшет, смахиваю экран блокировки и тут же стискиваю зубы в раздражении.
На снимках бледная Аня, прижимающая к груди дурацкий крафтовый пакет, а напротив неё стоит смутно знакомая баба в дорогом пальто. Холёная сука, которая несколько лет назад влезла ко мне в постель. Ольга.
Едва удерживаюсь, чтобы не разбить этот грёбаный планшет о стену.
Какая-то кукушка, пять лет назад обманом зачавшая эмбрион, а потом выбросившая пятилетнего ребёнка на вокзале как ненужный хлам, посмела подойти к моей женщине и отравить её своими грязными намёками. Она считает себя бессмертной?
— И как эта тварь вообще оказалась в радиусе километра от моей семьи?
Волков инстинктивно подбирается и вытягивается в струну. Он знает этот тон.
— Мой косяк, Максим Эдуардович, не просчитали, — глухо говорит он. — Она приехала на обычном такси, вела себя тихо, на территорию офиса не совалась. Знала, что здесь мы её перехватим. Подкараулила Анну Николаевну на нейтральной территории.
— И что ей нужно? Каковы мотивы этой дряни?
— Никакой материнской любви, как вы понимаете, там и близко нет, — Волков криво усмехается, доставая из папки распечатки банковских выписок. — Классическая история. Богатый женатый папик, ради которого она в своё время и избавилась от ребёнка, пару недель назад окончательно обанкротился под санкциями. Выставил её из пентхауса с одним чемоданом и заблокировал карты. Она осталась нищей.
— И решила, что я благотворительный фонд?
— Предполагаю, она сразу сообразила, что к вам напрямую не пробиться, поэтому решила зайти со стороны Анны Николаевны. Судя по её реакции, решила раздавить девчонку психологически, чтобы позже, как та дозреет, выкатить ценник своего невмешательства в жизнь вашей дочери.
— То есть, цену она ещё не озвучила?
— Думаю, для этого она подстережёт её во второй раз, когда девчонка дозреет. Полагаю, выкатит через Анну Николаевну требование отступных за окончательный нотариальный отказ от родительских прав. Мол, помоги мне получить куш, я уеду, а ты сохранишь своё сытое место под солнцем. А если откажешься, то я подниму такой визг в жёлтой прессе про кражу моего ребёнка, что Зарубин тебя сам выставит за дверь, просто чтобы замять скандал. Ольга рассчитывает, что та от страха сработает идеальным посредником и сама принесёт ей деньги на блюдечке.
Я медленно откидываюсь на спинку кресла, крутя в пальцах тяжёлую золотую ручку. На губах сама собой расползается короткая злая усмешка.
Какая же Ольга всё-таки непроходимая идиотка. Из тех поверхностных фальшивых баб, которые всех вокруг меряют исключительно по своей мерке. Ей в пустую голову даже не может прийти, насколько крупно она просчиталась, потому что не понимает мою Аню совершенно.
Считает мою жену трусливой и трясущейся за сытую жизнь при богатом мужике?
Знала бы эта дура, что Аня настолько патологически немеркантильна, что вытягивать из кого-то чужие миллионы не станет даже под страхом смертной казни. Она за свой-то честный оклад переживала, что он слишком большой... и уж тем более ни за какие коврижки не пойдет на мутные сделки с шантажисткой.
Да она при всей своей дикой социофобии, преодолевая ужас перед людьми, скорее сама со слезами на глазах кинется в ближайшее отделение полиции заявление писать про вымогательство, чем станет просительницей для этой дряни. Нашла, блядь, посредника.
Но то, что Аня не станет подыгрывать Ольге, вовсе не означает, что этот яд не травит ей сейчас душу за запертой дверью детской.
Ольга решила, что может использовать мою жену вслепую, планировать повторные засады и играть на моих нервах? Отлично. Поиграем по моим правилам.
— Волков, подключай юристов, — роняю я, бросая золотую ручку на стол. — Где она сейчас находится?
— Мои ребята уже ведут её. Заселилась в дешёвую гостиницу на окраине, ждёт, пока у Анны Николаевны окончательно доварится этот бульон в голове. Думает, подкараулит её ещё раз через денёк-другой и закроет сделку.
— Доставить её в твой закрытый вип-офис на цоколе. Мягко, без шума, но быстро.
— Понял.
— И набери Олегу. Пусть его банк поднимет все её кредитные истории. Каждую копейку, которую она должна. И Игорю в холдинг — пусть проверят налоговые махинации фирм её бывшего любовника, где она числилась учредителем. Устроим юридический ад для этой суки.
— Будет сделано, Максим Эдуардович.
Волков исчезает, а я поднимаюсь и подхожу к окну. Весь город внизу как на ладони со своими серыми коробками и ползающими машинами-муравьями. Ольга думала, что я размяк и девчонка из Чертаново сделала меня слабым? Она сильно ошибается. Если ради покоя Ани и Юли мне нужно будет переехать эту суку асфальтовым катком, то я сделаю это не поморщившись.
Я захожу в лифт и спускаюсь на цокольный этаж в закрытую зону службы безопасности, где есть только глухие стены. Волков встречает меня у дверей небольшого кабинета для допросов.
— Все готово, Максим Эдуардович. Олег нашёл три просроченных миллионных кредита в залоге, Игорь раскопал уклонение от налогов в особо крупных по её старой конторе. Плюс наши юристы подготовили иск об оставлении несовершеннолетнего в опасности. Это чистая уголовка, до пяти лет общего режима. Папка у неё на столе. Она там уже вся потная с перепугу.
— Отлично. Ждите за дверью.
Я толкаю тяжёлую дверь и захожу внутрь.
Ольга сидит на стуле, похожая на панду из-за размазавшейся туши. Увидев меня, дёргается и пытается вскочить.
— Максим, ну наконец-то! Эти амбалы устроили какой-то беспредел, меня чуть ли не силой сюда привезли! Я буду жаловаться и привлеку прессу! Ты не имеешь права…
— Заткнись, Оля, — тихо говорю я, и она мгновенно захлопывает рот. — Прессу она привлечет. Какую? "Вечерний Вестник"? Или сразу криминальную хронику?
Сажусь напротив неё, небрежно закинув ногу на ногу, и в упор смотрю в её дрожащие зрачки.
— Ты не посмеешь меня запереть, — она сжимает пальцы в кулаки и гневно напоминает: — Я мать твоего ребенка! Я имею права! Твоя эта новая мышка уже всё знает, я ей открыла глаза на то, какая она для тебя просто удобная прислуга…
— Ты дура, Оля, — я с усмешкой качаю головой. — И всегда ею была. Пять лет назад приползла ко мне в постель ради шмоток, потом выбросила дочь на вокзале, а сегодня решила, что можешь диктовать мне условия? Открой папку, которая лежит перед тобой.
Она настороженно смотрит на синий картон, потом дрожащими пальцами приоткрывает первую страницу. Её глаза бегают по строчкам, и с каждым прочитанным абзацем лицо стремительно бледнеет.
— Что это?.. Какие налоги? Какие долги? Это долги Вадима, я там просто подписывала документы!
— Документы подписаны твоей рукой, — небрежно сообщаю я. — И счета в банке оформлены на твоё имя. Там просрочка по залогам около тридцати миллионов. Плюс Волков уже передал материалы по налогам в УБЭП. Но самое интересное на третьем листе. Уголовное дело по статье «Оставление ребенка в опасности». Пятилетняя девочка на вокзале одна без присмотра... Как думаешь, сколько тебе дадут с учётом моих связей в суде?
— Я не...
— Максималку, Оля. Пять лет общего режима. Ты выйдешь оттуда старухой без единого зуба и в обносках.
Уставившись на меня широко раскрытыми от страха глазами, она вдруг ломается.
— Максим, пожалуйста… я не хотела ничего плохого… Мне просто нужны были деньги, чтобы начать сначала… Вадим меня обобрал!
— Твой выбор, Оля, — я достаю из внутреннего кармана пиджака тяжёлую золотую ручку и швыряю её прямо на бумаги. — У тебя есть ровно две минуты. Либо ты подписываешь нотариальный пожизненный отказ от любых прав на Юлю и соглашение о неразглашении под страхом немедленного ареста. Либо сегодня тебя принимают следователи. Выбирай.
Она смотрит на ручку, потом на меня. По щекам ползут слёзы поражения, размазывая остатки холеного глянца.
— Подпишу! Я все подпишу, Максим, только не сажай меня, пожалуйста…
Она хватает ручку дрожащими пальцами и начинает судорожно ставить свои закорючки на каждом листе, где Волков заранее наклеил стикеры. Подписывает свою капитуляцию.
Я молча забираю бумаги, проверяю каждую подпись и прячу их обратно в папку.
— Волков, — зову в дверной проём, и безопасник живо заглядывает внутрь. — Выдай ей сто тысяч рублей на карманные расходы. Купите ей билет в один конец в её родную Сысоевку... или откуда она там приехала? Поезд сегодня вечером. Если завтра утром её геолокация покажет Москву или область, оформляйте арест по всем трём статьям.
— Вас понял, Максим Эдуардович, — Волков жёстко берёт Ольгу под руку, но та даже не сопротивляется. Обмякла, как тряпичная кукла, и тихо скулит, размазывая тушь по лицу. Её грязная игра подрезана на самом взлете.
Я поднимаюсь обратно на сороковой этаж, но внутренний пожар во мне ни хрена не утих. Наоборот, он разгорается с новой испепеляющей силой. Санитарный день завершён, крыса обезврежена, а последствия её визита до сих пор крутятся у Ани в голове.
Но хрена с два я позволю им встать между нами.
Я сижу в кабинете на полу, прижимая к себе Юлю, и не могу перестать гладить её по кудряшкам. Мне кажется, стоит выпустить её из рук, как она испарится, будто и не было этой девочки в моей жизни.
Глотаю слёзы, пытаясь унять бешено стучащее сердце. В голове крутятся слова Ольги. Мне так тяжело, так больно, что, кажется, я лечу на всех парах в ад. Я так легко поверила в иллюзию счастливой жизни, совершенно забыв о том, что меня с Зарубиным связывает не романтика, а контракт.
Я смотрю на эту маленькую девочку, которая доверчиво прижимается ко мне, и не могу дышать. Она не знает, что я — всего лишь временная мама. Что через год меня, возможно, здесь не будет.
Я смотрю на игрушки, аккуратно разложенные по корзинам. На столик, где Юля утром рисовала нам с Максимом солнце. Всё это — неправда. Красивая, тёплая картинка, но всего лишь картинка, как в элитном журнале на рекламном развороте.
Разве нет? Конечно, это так.
Зарубин ведь столько раз говорил мне «хочу тебя» и никогда не говорил «люблю». Да и умеет ли этот человек вообще любить?
Я снова смотрю на Юлю. Она выбралась из моих цепких объятий и с интересом начала строить на полу домик из лего. Деловито подтянула к себе коробку и складывает детальки, не обращая на меня никакого внимания.
Зарубин любит дочь. Я же вижу, как он к ней относится, как обнимает, целует. Для него она его маленькая принцесса, которую он окружил заботой. Меня он тоже защищает. Папа, мама… Я уже и забыла, что такое проблемы, потому что они решаются по щелчку его пальцев.
Но разве это любовь? Или же это просто желание заботиться о своей собственности, чтобы всё функционировало как идеальные швейцарские часы? Он ведь ненавидит хаос, он ведь робот в костюме, робот, у которого есть сердце? Или нет…
Господи. Как же я запуталась!
Я сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогает немного прийти в себя, но ненадолго. Я не могу сдержать поток этого безумной мыслемешалки в голове. По щекам начинают течь слёзы, и я вытираю их тыльной стороной ладони.
— Мам, почему ты плачешь? — поднимает на меня глаза Юля.
— Я… просто устала, милая, — выдыхаю я и пытаюсь улыбнуться.
— Надо сказать папе, чтобы он тебя освободил от работы, — серьёзно произносит девочка, и я со смешком поднимаюсь с коленей.
Подхожу к ней и ещё разок провожу рукой по кудряшкам. Целую в макушку, и слышу, как на столе вибрирует телефон. Смотрю на экран. Мама.
Понимаю, что не могу сейчас говорить. Не могу притворяться, что всё хорошо. Не могу снова быть той беззаботной Аней, которой была пару часов назад до разговора с Ольгой. Поэтому я просто сбрасываю и думаю, что перезвоню чуть позже.
Встаю, подхожу к окну. Смотрю на серый, холодный город внизу. Чувствую себя в золотой клетке, в которой добровольно заперлась. Причём, поверила в то, что здесь я счастлива. Что мне достаточно его «хочу», достаточно внимания и физических ласк моего мужа, но как оказалось, без самого главного ингредиента всё летит в пропасть.
Мне нужно переключиться. Иначе я сама себя съем до вечера. Нужно проветриться, обдумать, как быть дальше. Нужно сделать что-то привычное, чтобы успокоиться.
Я вспоминаю про задание Риты. Она просила разобрать бумаги в копировальной комнате. Вечно секретарши там забывают важное, перекладывают не на те полки, оставляют тонну макулатуры, которую нужно систематизировать. Простая работа и донельзя знакомая. Там, где я ничего не значу, кроме как исполнитель. То, что нужно.
— Юленька, я отойду на полчасика. Буду через две комнаты отсюда. Если что — иди к папе или к Сергею, он на привычном месте.
— Угу, — бормочет Юля, полностью сосредоточенная на лего.
Я иду к выходу из кабинета и почти сразу же упираюсь в Максима. Клюю носом его в пиджак и испуганно отскакиваю назад. Поднимаю на него глаза и вижу его тяжёлый, изучающий взгляд. Как у хищника, который заметил, что добыча ведёт себя странно.
— Анна.
Я вздрагиваю. Он говорит холодно, отстранённо, прямо как в начале нашего знакомства, и у меня от такого обращения по коже ледяные мурашки скачут. Это вовсе не тот тон и взгляд, каким он смотрел на меня в кабинете сегодня днём.
Тогда он горел. Тогда он улыбался мне. Тогда он меня сожрать хотел на месте. А теперь я просто «Анна». Так, будто он специально подтвердить желает дистанцию, указать на моё место в нашем договоре.
— Максим Эдуардович, — выдыхаю я. — Мне нужно… мне нужно проверить бумаги. Рита просила... Пропустите, пожалуйста.
— Анна, — повторяет он снова.
— Пожалуйста, — с дрожью в голосе выдыхаю. — Мне нужно…
— Сейчас тебе нужно проверить только одно, — он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Что происходит в твоей семейной жизни.
Я пытаюсь обойти его, но Зарубин резко перехватывает меня за локоть и одним рывком затаскивает в свой кабинет. Дверь с глухим стуком захлопывается за нами. Зарубин поворачивается и ловко защёлкивает замок.
Секунду смотрю на закрытую дверь, потом на него. Он же поворачивается ко мне с совершенно невозмутимым видом.
— Максим! — изумлённо тяну я и отступаю на шаг от него. — Юля там одна!
— Твоя мама уже поднимается в лифте, — говорит он спокойно и наступает на меня. — Я попросил её забрать Юлю ещё на пару часов. Они пойдут поужинать в детское кафе. Так что у нас есть время.
Я замираю. И до меня доходит. Он опять вспомнил о том, что днём не успел довести до конца. Приспичило ему, блин, воспользоваться женой для той функции, которая отвечает за физическое удовлетворение.
Чувствую вдруг, как по телу прокатывается непривычная мне волна гнева. Будто каждую клеточку заполняет непримиримое, жёсткое желание дать отпор этому потребительскому поведению Зарубина.
Может я сейчас и наговорю лишнего, может стоит прикусить язык, может… Но я понимаю, что трещина в плотине разрывает мой эмоциональный коктейль пополам. Я просто больше не могу молчать.
— Знаешь, что, Зарубин? — холодно говорю, останавливаясь по центру его кабинета и складывая руки на груди. — Меня это не устраивает!
— Что?
Он замирает. Выглядит озадаченным.
— В моём контракте не было пункта о том, что я должна удовлетворять тебя по первому же требованию, Максим Эдуардович. Ни одного слова о том, что функции жены включают ещё и постельные привилегии! — на одном дыхании припечатываю я.
— Аня, прекрати.
— Что прекратить? — я делаю шаг вперёд. — Прекратить называть вещи своими именами? Мы оба знаем, что это такое. Ты купил меня. Заплатил за отца, за мать, за то, чтобы я была удобной нянькой для Юли. И это… это было честно. Я согласилась и подписала бумаги. Но не надо делать вид, что это что-то другое.
Он смотрит на меня, и его лицо становится непроницаемым.
— Ты сам говорил! — повышаю я голос и делаю ещё один шаг к нему, сверкая гневно глазами. — В первый день мне так и сказал: «Я покупаю твоё время и эмпатию. Я покупаю щит для своей дочери». Это твои слова! Не отрицай!
— Аня…
— Я для тебя — просто функция, да?! — зло шиплю я. Не могу уже остановиться. Слова вылетают, как пулемётная очередь. Я тычу ему в грудь указательным пальцем, будто так могу пробить броню и добраться до его ледяного сердца. — Удобная прислуга с функциями жены. Я сижу с твоей дочерью, сплю в твоей постели, играю роль счастливой супруги. А через год, когда Юля привыкнет к тебе, ты вышвырнешь меня, как и всех, кто тебе надоедает!
Я говорю повышенным тоном, так, как никогда в жизни, чувствую, как голос срывается, как слёзы невольно уже катятся по моим щекам. Выгляжу, наверное, жалкой, глупой серой мышкой, какой я и являюсь на самом деле.
Но я должна ему всё сказать. Каждое слово, каждую свою боль должна вытащить наружу. Потому что я больше не могу вмещать всё это в себе. Меня просто рвёт на части, выворачивает, бьёт по натянутым нервам.
— Ты — робот, Зарубин! У тебя вместо сердца — калькулятор! Ты не умеешь любить, ты умеешь только просчитывать выгоду! Я для тебя никто! Выкинешь, найдёшь себе другое развлечение!
Он смотрит на меня как-то странно. И вдруг его лицо меняется. Напряжение уходит, и вместо него появляется что-то… умиление?
— Аня, — произносит он и вдруг начинает улыбаться. — Ты всё сказала?
Я изумлённо смотрю на него.
Это всё, что он может? Просто посмеяться надо мной? Просто выслушать мою тираду и улыбаться на это всё? Ему настолько плевать на мои чувства?
В голове происходит сбой программы, сердце судорожно сжимается, а силы стремительно покидают меня. Запал на сопротивление мгновенно пропадает.
Да и как на это реагировать адекватно? Хочется снова спрятаться куда-нибудь, закрыться в скорлупу и больше никогда не выбираться на свет.
— Я… я не…
— Ну так теперь я тебе скажу, — он делает шаг вперёд, и я не успеваю отступить.
Его руки обхватывают мою талию, властно притягивают к себе, и я чувствую его тепло, его запах, его силу. Он наклоняется и жёстко впечатывается в мои губы.
Максим целует меня горячо, требовательно, так, будто хочет выжечь из памяти все сомнения. Будто хочет доказать, что я ошибаюсь. Но я не могу поддаться ему после всего, что сказала, а в ответ он только посмеялся!
Я сопротивляюсь. Упираюсь ладонями в его грудь, пытаюсь оттолкнуть. Но он держит крепко, и его поцелуй становится глубже, настойчивее. И в конце концов я обмякаю в его руках.
Цепляюсь за его рубашку, чтобы удержаться на ногах, а когда его зубы смыкаются на моей нижней губе, а следом дразнят языком, я совершенно теряю контроль. Не могу я делать вид, что мне это не нравится. Из груди вырывается жалкий, протяжный стон, за который я ругаю себя всеми нехорошими словами, что есть в моей голове.
Безвольная дурочка.
Зарубин отстраняется, но не отпускает меня. Он наклоняется и ведёт носом по моей щеке, а следом его зубы смыкаются уже на моей мочке уха.
— Ань… — жарко шепчет он, вызывая дрожь во всём теле. — Какая же ты бываешь боевая кошечка, не знал…
— Пусти, — отчаянно прошу, но не могу даже надавить на него.
— Я ещё не всё сказал, Анюта.
Он подхватывает меня на руки и в два счёта доносит до своего стола. Усаживает меня прямо так же, как несколькими часами ранее. Безапелляционно раздвигает мои ноги и встаёт между ними. Руки впечатываются в стол с двух сторон от моих бёдер.
Снова я в ловушке, не сбежать от него никак.
Поднимаю на него обиженный взгляд. Снова встречаю улыбку и поджимаю пылающие после его поцелуя губы. Зарубин же выглядит расслабленно, словно наконец-то его добыча там, где ей и место. У него в лапах.
— Я знаю, что ты виделась с Ольгой, знаю, что она тебе наговорила гадостей, поэтому в твоей милой головушке возникли все эти неправильные мысли. И, наверное, я действительно забыл о важной составляющей семейной жизни…
Я изумлённо хлопаю ресницами, продолжая держаться напряжёнными пальцами за его плечи.
Он знает об Ольге! Ну, конечно, успел проследить за мной, безопасники донесли ему о разговоре. У Зарубина всегда всё под контролем. Но что это значит? Он тоже говорил с Ольгой? Она же не заберёт Юлю? Или…
Паника накатывает меня с головой.
— Юля… — шепчу я в шоке.
Максим наклоняется и целует меня в лоб, игнорируя мой обезумевший в секунду вид. Спокойно отстраняется и серьёзно смотрит прямо в глаза. Я же не знаю, куда себя деть от волнения.
— Юля — наша. Никому я её не отдам. Ольга подписала отказ от родительских прав и уже на полпути к своему дому. Больше она никогда не приблизится к моей семье. Больше она тебя не побеспокоит.
Я шумно выдыхаю, расслабляя немного пальцы. Будто мешок цемента с плеч свалился. Хотя это ведь ещё не говорит о том, что я буду присутствовать тоже в жизни Юли. Стоп. Зарубин сказал… «наша»?
— А что касается нас с тобой, — он притягивает меня сильнее к себе и проводит рукой по моей мокрой щеке. Даже не заметила, как снова начала плакать. — Ты не функция, Аня. Ты — моя жена. Моя. И я не собираюсь тебя никуда вышвыривать.
— Но…
— Ты думаешь, я просто так женился на тебе? — он строго смотрит мне в глаза. — Думаешь, мне нужна была просто нянька? Я мог нанять сотню нянек. Но я хотел тебя. Только тебя.
— Но контракт… — пищу я шокированно.
— К чёрту контракт, — рычит он и собственнически сжимает мою талию. — Если хочешь, я сожгу его прямо сейчас. Мне плевать на эти строчки, потому что то, что между нами происходит — это настоящее. Никакой это на хрен не фиктивный брак. Аня, ты — моя жена. Ты — мама моей дочери. И…
— И?
— И я люблю тебя, Аня, — признаётся он, а моё сердце пропускает удар. — Я люблю тебя с той секунды, как ты заляпала мне брюки на кухне. Или, может, раньше. Не знаю, когда именно это произошло, но это неопровержимый факт.
— Максим…
Я чувствую, как внутри меня всё переворачивается от его слов. Лёд, который сковал меня после слов Ольги, мгновенно плавится. И всё наконец-то становится на свои места.
Вся его защита, опека — это не просто защита своей собственности, это защита его любимой семьи. Меня и Юленьки. Мы стали неотъемлемой частью его жизни. Мы вписались в его холостяцкий мир, и теперь он готов разорвать любого, кто косо на нас посмотрит.
И всё потому, что мы нужны ему. Потому что мы — новая реальность его жизни. Его любимые девочки. Действительно так. И он только что впервые озвучил это вслух. И теперь я чувствую себя такой идиоткой. Поверила женщине, которая своего ребёнка оставила на вокзале. Боже…
Ну как же так?
— Максим… я тоже люблю тебя, — слетает с моих губ, и вместе со словами уходит последнее сопротивление. — Я просто боялась, что это… ненастоящее.
— Всё настоящее, — он проводит пальцами по моей щеке, убирая слёзы. — Сейчас я тебе докажу.
Его губы снова накрывают мои.
В этот раз я отвечаю на поцелуй со всей своей страстью и любовью. Вцепляюсь в его плечи, прижимаюсь к нему всем телом, чувствую, как его пальцы забираются под мою юбку, оглаживая бедро. Документы летят на пол, но нам плевать. Плевать на всё.
— Я хочу тебя, — шепчет он мне в губы. — Я всегда хочу тебя.
— Я тоже, — выдыхаю я.
Он одним махом стягивает мои кружевные трусики, а потом замедляется. Аккуратно расстёгивает мою блузку, покрывая кожу своими горячими сладостными поцелуями, словно желает запечатлеть этот момент в своей памяти.
Я же тянусь к нему, к его пуговицам. Расстёгиваю, чтобы добраться до него. Нетерпеливо касаюсь пальцами его горячей кожи, бегу по мышцам пресса, наслаждаясь его прекрасной спортивной формой.
Моя блузка летит на пол, следом и его рубашка. Максим накрывает мою грудь губами, ладонями, целует и ласкает, заставляя меня выгибаться ему навстречу и просить продолжения.
И он больше не сдерживается. Страсть поглощает нас полностью. Мы перестаём думать о том, где мы и что вообще-то это рабочее пространство. Мы просто хотим быть рядом, нам нужно сбросить всё напряжение и закрепить произнесённые слова.
Он берёт меня прямо здесь, на столе. Жёстко, собственнически. Каждый толчок отзывается дикой эйфорией во всём теле. Я отдаю ему всю себя. И своё тело, и свою душу.
За окном уже наступают сумерки, офис погружается в полумрак, а мы продолжаем гореть друг для друга. Продолжаем любить друг друга прямо на столе, в ворохе бумаг и канцелярии.
— Я люблю тебя, Аня, — запальчиво шепчет он, и я безоговорочно верю ему.
— И я тебя люблю, Максим…
Он сжимает мои бёдра сильнее. Его движения становятся более глубокими и твёрдыми. Этот массивный, невероятно крепкий стол начинает скрипеть под нашими телами. А следом я срываюсь в пучину наслаждения.
— Максим… — стону его имя, а он поглощает звук моей страсти, выпивая её своими губами.
Заканчивает следом за мной и притягивает к себе сильнее. Мы продолжает целоваться, как безумные, не желая прекращать. Внутри расцветает настоящее счастье. То, о котором я робко грезила в своих девичьих фантазиях, и которое неожиданно реализовалось в действительности.
— Ещё сомневаешься во мне? — со смешком спрашивает Зарубин, отрываясь от моих губ.
— Нет, — я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты меня убедил. Очень достоверно. Но… пожалуй, можешь доказать ещё разок.
Он смеётся. Целует меня снова и снова, разжигая только что успокоившийся пожар. Но уголёк мгновенно вспыхивает, напоминая о том, какая выдержка у моего ненасытного мужа.
Вот только я чувствую, что должна извиниться. Налетела на него чуть ли не с кулаками, когда он не давал усомниться в себе ни разу. Зарубин просто не привык выражать свои чувства словами, зато прекрасно умеет это показывать действиями.
— Прости, что сомневалась в тебе, Максим… — выдыхаю я, прижимаясь к его груди. — Прости, что сказала про робота, про калькулятор и выгоду. Просто Ольга намекнула, что ты не умеешь любить. И я подумала… подумала… Глупости всякие. Прости меня, пожалуйста.
Я замираю, кусаю губу. Мне в тот момент было так больно, что я легко поверила во всю эту ерунду. А сейчас, вспоминая всё наше общение с Зарубиным, понять не могу, как так вышло.
Мне определённо нужно будет поработать над своей самооценкой.
Максим поднимает моё лицо за подбородок и заглядывает в глаза. Смотрит так пронзительно, что у меня перехватывает дыхание.
— Она ошиблась, — говорит он. — Я просто не встречал тебя раньше. Но теперь я точно знаю, что такое любовь.
Мы снова целуемся. И я понимаю, что он прав. Я тоже не знала, что это слово значит, пока не встретила его. Одна нелепая случайность, один храбрый поступок в подвале этого здания и всё это привело меня к нему в объятия.
Я обрела мужа, я обрела дочь. И, возможно… наша семья станет когда-нибудь ещё больше. А пока мы можем наслаждаться тем, что у нас есть. Гореть и дальше друг для друга.
Я жмусь к нему, обвиваю его шею руками и отдаюсь снова нашей безумной жажде.
Три года прошло с тех пор, как в моей жизни произошли глобальные перемены. Три года, как холостяк и бизнесмен Зарубин стал семьянином, женившись на Ане и получив на руки пятилетнюю дочь Юлю.
Я стою у окна своего кабинета на сороковом этаже и смотрю на город внизу. Он всё такой же. Всё те же серые крыши, бесконечные пробки и суетливые муравьи-люди. Когда-то я смотрел на это со спокойствием хищника и чувствовал себя властелином мира. Я контролировал потоки денег, решал судьбы компаний, управлял тысячами сотрудников.
Я думал, что это и есть власть.
Но я ошибался.
Настоящая власть совсем не в этом. Она не в деньгах и не в контрактах. Вовсе нет.
Настоящая власть в том, чтобы видеть, как твоя жена улыбается тебе утром, как твоя дочь с улыбкой бежит в школу с рюкзаком за плечами. Как твой будущий сын толкается у тебя под ладонью.
В кабинет заходит Аня.
Я не оборачиваюсь, но сразу понимаю, что это она. Она идёт по моему кабинету уверенными шагами. Больше в ней нет той прежней робости. Теперь она идёт так, будто этот этаж принадлежит ей. И ведь так и есть. Потому что она моя, а всё моё по праву принадлежит и ей тоже.
— Ты занят? — спрашивает Аня тихо.
Я оборачиваюсь.
Моя жена стоит в двух шага от меня. В солнечном свете, льющемся из окна, её волосы отливают золотом. Она уже не та забитая серая мышка, которая боялась поднять на меня глаза, которая дрожала в моём присутствии. Теперь она — Анна Зарубина, руководитель благотворительного фонда «ГлобалМакс», женщина, которую уважают и любят все, кто с ней работает.
Но для меня она остаётся той самой Аней. Которая прыгнула под архивные коробки, чтобы спасти мою дочь. Которая стояла на коленях на кухне и оттирала сок с моих брюк. Которая сказала мне в лицо, что я — робот с калькулятором вместо сердца. И которая так страстно умеет любить, что у меня дыхание перехватывает, когда я думаю о ней и когда нахожусь рядом.
— Я всегда свободен для тебя, — говорю я, и это чистая правда.
Аня улыбается и подходит ближе. Её живот уже огромный — восьмой месяц, сын, который, кажется, решил побить рекорды по весу ещё до рождения. Я каждый день удивляюсь, как в ней помещается столько жизни.
— Юля в школе? — спрашиваю я.
Аня кладёт руку на свой живот. Медленно поглаживает в инстинктивном жесте, а я снова любуюсь ей. Беременность ей к лицу.
— Да. Сергей отвез её.
— Кстати, — говорю я, — учительница по музыке сказала, что у неё абсолютный слух.
— Ты опять говорил с учительницей? — усмехается Аня и наклоняет голову.
— Я просто поинтересовался, — пожимаю плечами.
— Ты буквально каждый день «просто интересуешься», — смеётся она. — Вчера ты позвонил тренеру по плаванию, сегодня — учительнице музыки. Завтра будешь звонить директору школы?
— Я хочу знать, что у неё всё под контролем.
— У неё всё под контролем, — она подходит ближе и кладёт руки мне на грудь. — Юля — счастливый ребёнок. Она обожает школу, у неё есть друзья, она рисует, поёт, плавает. И у неё есть папа, который готов ради неё горы свернуть. Это главное.
Я обнимаю её, притягиваю к себе. Утыкаюсь носом в её волосы, и я вдыхаю знакомый запах. Запах дома и любви. Запах, который у меня ассоциируется только с ней. С моей любимой женой.
— Ты права, — шепчу я. — Я просто боюсь упустить что-то важное. Вдруг у неё есть талант, который я не замечу, и она вырастет и будет винить меня, что я не обратил внимания.
— Максим. Ты — лучший отец, которого я знаю. Даже если ты немного сумасшедший. Просто расслабься.
В этот момент под моей ладонью начинает толкаться сын. Я аккуратно провожу пальцами по маленькой ножке или кулачку. Получаю в ответ сильный, уверенный толчок, и не могу сдержать своей улыбки.
— Он сегодня особенно активный, — вздыхает Аня.
— Он знает, что я здесь.
Я опускаюсь на колени перед ней прямо на ковёр, прижимаюсь лицом к её животу. Целую необъятное пузо, а Аня гладит меня по голове, запуская пальцы в мои волосы. Кажется, это самые счастливые мгновения моей жизни.
Хотя они все такие, с тех пор как я узнал, что такое любовь.
— Привет, малыш, — шепчу я, поглаживая живот Ани. — Это папа. Ты там как? Не тесно?
Под ладонью снова происходит толчок. Как будто он говорит мне: «Нормально, пап, ты не переживай». А я не переживаю. Почти. Просто я впервые прохожу все эти этапы от и до. Это волнительно как-то.
— Он тебя узнаёт, — убеждённо произносит Аня. — Я заметила, что каждый раз, когда ты подходишь, он затихает, а потом начинает толкаться. Как будто приветствует тебя.
— Потому что мы — команда, — я поднимаюсь, обнимаю её. — Я, ты, Юля и этот маленький бунтарь. Мы — семья.
— Семья, — улыбается она.
Мы стоим у окна, обнявшись. Солнце заливает кабинет золотым светом, и в этом свете я вижу наше отражение. Аня в моих руках, её живот касается моих ладоней, и я чувствую, как наш сын продолжает шевелиться под моими руками.
Всё под контролем.
Потому что теперь я знаю, что такое настоящий контроль. Это не власть над компаниями и контрактами. Это любовь, которая держит тебя на земле. Это семья, ради которой ты готов на всё.