Если бы кто-нибудь сказал мне полгода назад, что я, Аметист Ветрова, двадцатипятилетняя выпускница кафедры планетарной биосигнатуры и сравнительной геологии, буду стоять посреди гигантского распределительного зала Академии Содружества с дрожащими коленями, дипломом с отличием в руках и лицом человека, которого либо сейчас отправят покорять неизведанные звезды, либо прямо здесь добьют монументальной бюрократией, я бы вежливо ответила, что это и так мой базовый жизненный сценарий.

Я вообще не из тех людей, которым судьба ласково говорит: «Вот твоя мечта, держи, пожалуйста, бережно, не торопясь, в красивой и спокойной упаковке». Мне обычно всё выдают через внутренний стресс, мучительное ожидание и легкое административное унижение. Даже мое поступление в Академию началось с того, что я опоздала на первый этап регистрации, потому что зачиталась отчетом о сезонной миграции кремниевых форм жизни на Ундаре-3 и банально перепутала время. Мама тогда, помнится, вздохнула и сказала, что я или стану великим ученым, или однажды забуду про собственную свадьбу, если в этот день кто-нибудь покажет мне особенно красивый, переливающийся минерал.

В зале пахло металлом, фильтрованным озоном и торжественностью. Последнее, как по мне, было самым удушающим фактором. Металл хотя бы честно заявлял о своей холодной природе. Торжественность же всегда являлась туда, где кто-то собирался с помпой сломать тебе жизнь, широко улыбаясь и произнося с трибуны слова вроде «честь», «долг» и «уникальная возможность для вашего поколения».

Я стояла в третьем ряду, нервно накручивая на палец прядь волос шоколадного оттенка, который сегодня, кажется, от стресса стал еще на пару тонов светлее (лишь бы не поседела), — и сжимая прозрачный инфо-планшет так, будто он мог в случае чего превратиться в персональную аварийную капсулу.

По бокам от меня сияли чужие амбиции. Справа нервно облизывал губы Тэрон Ивс, мечтавший попасть на стационарную орбитальную станцию при Научном совете (где тепло, кормят по расписанию и никаких тебе хищных лиан). Слева дышала мне в плечо Ванесса Крид, абсолютно уверенная, что ее обязательно возьмут в престижную дипломатическую экспедицию, потому что у нее была та железобетонная самоуверенность женщины, которая с детства знает: мир должен быть к ней благосклонен.

У меня же, к сожалению, было лицо человека, который всю ночь не спал, пытаясь осознать микрофлору кремниевых болот, а потом на рассвете понял, что распределение начнется через три часа, а парадная форма еще даже не выглажена.

— Ветрова, ты белее моей выпускной мантии, — прошептал Тэрон, покосившись на меня.

— Это не страх, — шепнула я в ответ, не разжимая губ. — Это естественный цвет организма, внезапно осознавшего, что право на ошибку кончилось вместе со студенческой скидкой в столовой.

Тэрон сдавленно фыркнул. Ванесса закатила глаза так демонстративно, будто репетировала этот жест перед зеркалом последние лет пять.

На сцену медленно поднялся куратор факультета, профессор Мелейн, и огромный зал послушно затих. У профессора было уставшее лицо человека, который видел слишком много амбициозных юных идиотов, чтобы воспринимать нас всерьез, но все еще по какой-то загадочной причине за нас переживал. Или у него просто начиналась мигрень. Ученые — существа не всегда различимые в эмоциональном плане.

— Выпускники аналитического корпуса, — начал он, и его голос, усиленный акустикой зала, мягко разошелся по рядам. — Сегодня вы получите распределение на службу, в научные центры, исследовательские миссии и командные суда Содружества. Для многих из вас это начало блестящей карьеры. Для некоторых — начало проблем, которые потом войдут в научные журналы как великие открытия.

По залу прошел нервный смешок.

— Постарайтесь, — добавил профессор, поправляя очки, — чтобы вас запомнили все-таки за открытия, а не за масштабы эвакуационной операции.

Список начали зачитывать по алфавиту.

Никогда в жизни буква «В» не казалась мне такой далекой. Пока распределяли остальных, я успела прожить три короткие, но невероятно насыщенные внутренние жизни.

В первой меня отправили на тихую исследовательскую базу в секторе Аркадии, где я в полном покое анализирую образцы почвы, развожу в лаборатории симпатичные и совершенно не кусающиеся колонии микроорганизмов и иногда выхожу на смотровую палубу с чашкой горячего какао, чтобы смотреть на кольца газового гиганта и чувствовать себя человеком, принявшим в жизни хотя бы одно разумное решение.

Во второй меня взяли в дальнюю полевую экспедицию, где я в первый же день погибла под оползнем, зато открыла новый смертоносный минерал, который меня и убил.

В третьей я почему-то оказалась преподавателем на младших курсах. От ужаса этой картины я едва не перекрестилась старым земным жестом, хотя была воспитана в сугубо светском духе и верила в основном в физику, статистику и тот печальный факт, что станционные автоматы с кофе всегда ломаются именно тогда, когда они нужны тебе как глоток воздуха.

— Аметист Ветрова.

Мое имя ударило по залу громче, чем оно, наверное, прозвучало на самом деле. Я выпрямилась так резко, что хрустнул позвоночник. Надеюсь, это было не слышно в микрофоны.

Профессор опустил взгляд в планшет, его брови слегка поползли вверх.

— Специализация: космобиология, сравнительная экология, космогеология, аналитика планет в зоне обитаемости, — перечислил он. — Итоговый рейтинг: высший сектор. Рекомендации с практики: исключительные.

Я уже любила эти слова. Особенно последние. «Исключительные рекомендации». Красиво. Обнадеживает. Не несет в себе ничего опасного. Наверное.

Профессор поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее сочувствие.

— Назначение: военный исследовательский крейсер класса «Аурелиан», бортовой индекс Г-9, позывной «Гелиос-9». Должность: младший аналитик планетарных систем при командующем составе.

Мир на секунду стал очень тихим. Потом очень громким. Потом кто-то слева тихо выругался. Кажется, это была я.

Потому что «Гелиос-9» знал каждый человек, который хотя бы раз в жизни открывал новостную сводку Содружества, профильную статью, военный бюллетень или просто любил легенды о том, как другие люди героически делают страшные, но великие вещи где-то очень далеко от тебя.

«Гелиос-9» находил новые пригодные для колонизации миры, вытаскивал экспедиции из немыслимых катастроф, участвовал в зачистках пиратских коридоров, первым входил в нестабильные сектора. А командовал им адмирал Каэр Тар-Эн — живая легенда с безупречным послужным списком и репутацией существа, способного одним взглядом понизить у человека уровень самооценки до состояния полезного ископаемого.

Я читала о нем статьи. Не по доброй воле — просто о нем писали слишком часто. «Самый результативный исследователь внешних секторов». «Командующий, под началом которого открыто рекордное число биологически активных миров». И мое любимое, от которого по спине бежали мурашки: «Известен исключительной требовательностью к подчиненным». Это был дипломатичный журналистский способ сообщить: если ты ошибешься, он посмотрит на тебя так, что тебе захочется добровольно выйти в шлюз без скафандра и серьезно пересмотреть свои жизненные решения.

— Поздравляю, Ветрова, — сказал профессор. По его лицу было видно, что лично он считает это либо невероятной честью, либо уголовно наказуемым превышением нагрузки на психику молодого специалиста.

Ноги сами вынесли меня к сцене. Я приняла кристалл-метку распределения. Он был теплым. Наверное, от моих пальцев. Или оттого, что в него уже была впаяна моя грядущая паника.

— Профессор… — выдохнула я, когда подошла вплотную.

— Да, Ветрова?

— Это… Окончательно?

Его губы дрогнули.

— Боюсь, в случае с «Гелиосом-9» слово «окончательно» — самое мягкое из подходящих.

— Я рассчитывала на стационарную лабораторию.

— Содружество рассчитывало на ваши мозги.

Замечательно. Когда правительство начинает рассчитывать на твои мозги, это почти всегда означает, что тебе больше не дадут нормально спать.

Я сошла со сцены под шепотки зала, как человек, которому только что торжественно вручили не престижное назначение, а пожизненную подписку на нервный тик.

Дома мама плакала. Папа ходил кругами по гостиной с таким видом, словно собирался лично нанять адвоката и подать протест в Высшее командование Содружества против того, что его дочь отправляется к черту на рога.

Мой младший брат Глеб, которому было шестнадцать и который искренне считал, что эмоции придумали слабые люди, чтобы мешать играть в тактические симуляторы, заявил, что это «вообще-то очень круто», и спросил, смогу ли я привезти ему кусок обшивки с пиратского корабля.

— Я не уверена, что вернусь из первого же рейса с целой гордостью, не то что с обшивкой, — сказала я, с остервенением заталкивая в сумку термобелье.

— Гордость у тебя и так хрупкая, — философски заметил брат.

— Спасибо, родной. Вот ради такого тепла в семье человечество и вышло в космос.

Папа сел напротив меня и взял за руку.

— Ами, — сказал он очень спокойно. — Тебя туда отправили не потому, что больше некого. Тебя туда отправили, потому что ты лучшая на курсе.

— Папа, не надо так говорить. Это звучит так, будто дальше последует трагическая нарезка кадров из моей короткой, но яркой жизни.

Он сжал мои пальцы. Несмотря на то, что он был моим отчимом, папа любил меня безусловно.

— Главное, чтобы твой мозг продолжил работать, когда ты встретишь своего адмирала.

Своего адмирала.

Прекрасно. Уже даже в родном доме это звучало так, словно мне выдали не начальника, а личную стихийную беду.

Зона Златовласки или зона обитаемости — это область вокруг звезды, внутри которой температура на поверхности планеты позволяет воде находиться в жидком состоянии.

Если планета расположена ближе к звезде, из-за высокой температуры вода выкипает и превращается в пар. Если планета находится дальше этой зоны, вода замерзает и превращается в лед. Именно наличие жидкой воды на поверхности считается главным и обязательным условием для зарождения и поддержания биологической жизни. И именно обнаружением таких планет занимается аналитик моей специализации. Это я и собиралась делать на "Гелиосе 9".

Утром космопорт встретил меня слепящим блеском посадочных полос, массивными стальными конструкциями и привычной суетой, в которой люди выглядят особенно маленькими на фоне звездных кораблей. На фоне глубокой черноты космоса, проглядывающей сквозь прозрачные купола терминалов, всё земное казалось игрушечным.

«Гелиос-9» я увидела еще до того, как подошла к нужному шлюзу.

Он стоял в отдельном военном доке. Огромный. Чудовищно, унизительно для моей самооценки огромный. Обтекаемый корпус из темного, поглощающего свет металла перехватывали неоновые контуры. На носу мерцал герб Содружества. Ниже, у стыковочного шлюза, мелкими буквами шло: «Per aspera ad lucem».

Через тернии к свету.

Ну да. Через тернии. Иногда через начальство.

Я поправила идеально выглаженный воротник новенькой формы (темно-синей, с серебристыми кантами научного корпуса) и подошла к посту.

Двое офицеров у входного шлюза проверили мои документы. Один из них, человек, посмотрел на меня с легким сочувствием. Мне это очень не понравилось.

Створки разошлись, и я шагнула внутрь.

Внутренний коридор встретил меня ровным светом, стерильной чистотой и гулом систем. Я сделала шаг. И еще один.

А потом корабль, кажется, почувствовал новое слабое звено в своей пищевой цепочке, потому что где-то справа прозвучал глубокий, совершенно невозмутимый мужской голос:

— Вы опоздали на две минуты сорок секунд, младший аналитик.

Я замерла. Не потому, что фраза была пугающей. В ней было то идеально отточенное холодное спокойствие, с которым обычно сообщают о приближении катастрофы.

Я медленно повернула голову.

И впервые увидела адмирала Каэра Тар-Эна.

Он стоял в пересечении коридоров. Темная, безукоризненно сидящая форма подчеркивала широкие плечи и хищную грацию тела. Серебристо-пепельная кожа отливала холодом стали, по виску тянулся тонкий темный узор терианской пигментации. А глаза — светлые, с вертикальными зрачками — были устремлены прямо на меня с тем выражением, от которого у нормального человека испаряется весь словарный запас.

Он был... красив. Опасно, раздражающе, нечестно красив. И смотрел на меня так, словно я уже подвела его одним фактом своего женского существования на его корабле.

— По официальному времени космопорта я прибыла на четыре минуты раньше назначенного интервала, сэр, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Вы уже не в космопорту, — отрезал он с безупречной точностью. — Младший аналитик Аметист Ветрова. Земля. Выпуск с отличием. Выглядите как человек, которого ветром унесет при первой же высадке.

Вот. Вот оно. Началось.

— Это не мешает мне определять, в какой буре нельзя стоять, сэр, — ответила я, и только после этого поняла, что моя фирменная ироничная дерзость только что царапнула мне горло. Слишком быстро. Слишком остро для первого знакомства.

Тишина. Секунда. Две.

В его светлых глазах мелькнуло что-то едва уловимое. Недоумение? Интерес, который он немедленно захотел задушить?

— Посмотрим, — ледяным тоном произнес он. Развернулся и бросил через плечо: — За мной.

Я перехватила сумку и пошла следом, кожей ощущая: спокойная жизнь закончилась навсегда.

Мы шли по коридорам «Гелиоса-9» с такой скоростью, словно где-то на капитанском мостике уже стыла поданная к столу свежая галактика, а мы безбожно опаздывали на ужин.

Точнее, это адмирал Тар-Эн шел. Его шаг был размеренным, плавным и пугающе бесшумным. Я же, со своими среднестатистическими земными ногами, периодически срывалась на унизительную полурысцу, чтобы не отставать. Моя тяжелая форменная сумка била по бедру, но попросить сбавить темп означало бы расписаться в собственной физической несостоятельности в первые же десять минут пребывания на борту.

— Навигационный уровень, — сухо бросил адмирал, даже не повернув головы, когда мы миновали широкие раздвижные створки. — Слева отсеки жизнеобеспечения. Справа — выход к шлюзам малого радиуса. Запоминайте маршруты сразу, младший аналитик. На «Гелиосе» нет времени на топографический кретинизм.

— Я прекрасно ориентируюсь по схемам, сэр, — ответила я, стараясь дышать ровно. — У меня стопроцентная зрительная память на чертежи класса «Аурелиан».

Тар-Эн резко затормозил. Я, естественно, не успела и едва не впечаталась носом в его широкую спину, затормозив в каких-то жалких миллиметрах.

Он медленно обернулся. Вблизи его серебристо-пепельная кожа казалась выточенной из матового металла, а темный узор на виске мягко пульсировал в такт его, несомненно, ледяному сердцебиению. Светлые глаза с вертикальными зрачками сузились, сканируя меня так, будто я была неизвестным и потенциально вредоносным организмом, занесенным на подошвах ботинок.

— Чертежи, Ветрова, — его голос звучал обманчиво тихо, — не учитывают внештатных ситуаций. Они не покажут вам, где перекрыты переборки при пробое обшивки. Ваша академическая память здесь не стоит и ломаного кредита, если вы не чувствуете корабль.

— Я научусь, адмирал, — упрямо вздернула я подбородок, ощущая, как внутри закипает раздражение.

— Сомневаюсь, — припечатал он. — Вы слишком хрупкая. Слишком домашняя. И слишком земная.

Искры. Я буквально почувствовала, как между нами проскочил разряд статического электричества — не того, что от сбоя в проводке, а того, что рождается, когда сталкиваются две абсолютно несовместимые формы жизни.

— Моя «земная» специализация включала выживание в условиях гравитационных аномалий, — процедила я, теряя остатки субординации. — И я не помню, чтобы в уставе Содружества был пункт, запрещающий хрупкость, если она компенсируется мозгами.

Как только слова сорвались с губ, я мысленно застонала.

Отличная работа, Ами. Блестяще. Ты нахамила легенде флота до того, как тебе успели выдать ключ-карту от каюты.

Я ждала, что сейчас меня отправят драить реактор зубной щеткой, но адмирал лишь чуть склонил голову набок. Его взгляд стал тяжелее, в нем мелькнуло что-то странное — опасное, почти осязаемое напряжение, от которого у меня перехватило дыхание. Он смотрел на мои губы, на упрямо сжатые челюсти, и на секунду мне показалось, что воздух между нами стал плотным, как вода.

— Устав Содружества, — произнес он мягко, почти интимно, шагнув ко мне так близко, что я уловила терпкий запах его одеколона — морозная хвоя и озон, — не учитывает того факта, что аналитик — это глаза команды на чужой планете. Ошибка ваших «мозгов» будет стоить жизней моим людям. Идите за мной. И молча.

Мы вошли в лабораторный блок, и я невольно ахнула, забыв о нашей перепалке. Это было великолепно. Сверкающие хромом анализаторы, многоуровневые голографические столы, герметичные боксы для образцов, настроенные на десятки разных атмосфер. Но странным было другое. Здесь царил такой фанатичный, стерильный порядок, словно это было не рабочее место, а музейный экспонат. На краю главного стола стояла старая земная кружка с надписью «Не буди во мне геолога», ручки инфо-стилусов были выровнены по миллиметру.

— Ваш рабочий сектор, — отчеканил Каэр. — Я ожидаю, что уровень отчетности останется прежним. Задержка в анализе спектра более чем на четыре минуты неприемлема.

Я моргнула, подходя к консоли.

— Четыре минуты? Сэр, стандартный протокол Содружества дает на полный спектральный анализ двенадцать минут. Это физический предел вычислительной мощности без риска потери данных.

Адмирал подошел к столу, его длинные пальцы в черных перчатках едва заметно коснулись дурацкой кружки с надписью. Жест был таким бережным, что совершенно не вязался с его образом ледяного ублюдка.

— Локос справлялась за три с половиной, — ровно ответил он. — Четыре минуты я даю вам на адаптацию к нашему оборудованию.

— Локос? — нахмурилась я. Лицо Каэра мгновенно окаменело. Вертикальные зрачки расширились, почти затопив светлую радужку тьмой.

— Старший лейтенант Локос. Мой... — он запнулся на долю секунды, словно подбирая слово, которое не обожжет ему язык. — Предыдущий аналитик этого крейсера. И стандарт, Ветрова, до которого вам придется тянуться на цыпочках.

— Я поняла, — тихо сказала я, сбитая с толку этой внезапной вспышкой подавленной ярости. — Я не Локос, сэр. Но я делаю свою работу чисто.

— Вы даже не представляете, что значит «чисто», — отрезал он, разворачиваясь к выходу. — Размещайтесь. Через двадцать минут жду вас в аналитическом блоке три-два. И ради звезд, приведите в порядок свои волосы. Они похожи на последствия ионной бури.

Дверь за ним с шипением закрылась. Я осталась одна в огромной, гудящей лаборатории. Выдохнула так шумно, словно последние десять минут провела в вакууме. Подошла к зеркальной панели у входа и посмотрела на свое отражение. Мое шоколадное каре действительно слегка растрепалось, но ничего криминального. Просто он докопался. Опять.

Я бросила сумку на стул и провела рукой по идеально чистому столу. Тень этой неизвестной Локос висела в воздухе, давила на плечи невидимым грузом. Кем она была? Киборгом? Гением? И почему адмирал произносил ее имя с таким лицом, будто у него только что вырвали кусок души, но он отказывается признавать боль?

— Не принимай близко к сердцу, пташка, — раздался густой, басовитый голос из-под соседнего рабочего стола. Я отскочила, едва не сбив стул. Из-под тяжелой металлической конструкции выкатился на инженерной тележке огромный, густо покрытый рыжей шерстью инопланетянин. Он больше всего напоминал помесь медведя с осьминогом, учитывая количество верхних конечностей — целых четыре штуки, и в каждой он держал по отвертке.

— Ох, простите! — выдохнула я, прижимая руку к груди, где колотилось сердце. — Я не знала, что здесь кто-то есть.

— Я чинил распределитель терморегуляции. А заодно наслаждался бесплатным спектаклем, — добродушно пророкотал он, вставая. Ростом он был метра под два. — Я Грокх. Старший механик. Ты, стало быть, новенькая. Ами?

— Аметист, да. Можно просто Ами.

— Хорошо держишь удар, Ами. Каэр сегодня в особом настроении. Ты уж его прости. Он тебя с самого начала невзлюбил, но дело вообще не в тебе.

Я усмехнулась, скрестив руки на груди.

— Утешает мало. А в чем тогда? В моей земной прописке или в цвете волос?

Грокх тяжело вздохнул, убирая инструменты в массивный пояс. Его черные, как бусины, глаза посмотрели на меня с неожиданной серьезностью.

— В Локос.

— Кто она такая? — я подалась вперед, не в силах сдержать любопытство. — Он сказал, она мой предшественник. Но судя по его реакции, она, как минимум, спасла этот корабль от гибели раз десять.

Механик почесал мохнатый подбородок одной из нижних лап. — Локос работала с ним десять лет. Отличная баба была, из расы таури. С Каэром они понимали друг друга с полуслова. Понимаешь, пташка, раса адмирала — терианцы. У них эмоциональный диапазон снаружи, как у гранитной скалы. Они редко к кому-то привязываются. Для них нет понятия «просто коллеги». Если терианец впускает кого-то в свой ближний круг, это всё. Это стая. Это семья. До гроба.

Грокх понизил голос, словно раскрывал военную тайну.

— А полгода назад Локос поехала в отпуск на Ригель-4. И, как бы это сказать... встретила там горячего парня из местных. Влюбилась, вышла замуж за две недели и прислала адмиралу заявление об отставке. С пометкой, что уходит в декрет. Как мы узнали позднее, с тройней.

Я моргнула, переваривая информацию.

— И... Он воспринял это как предательство?

— Как нож в спину, — кивнул Грокх. — Для терианца уйти из «стаи» ради кого-то другого — это удар по базовым инстинктам. Он посчитал, что она бросила свой пост, свою семью — нас. И теперь... Теперь на ее святое место прислали тебя. Свежую выпускницу. Женщину, которая, по его мнению, при первой же возможности тоже упорхнет вить гнездо и бросит команду.

Я посмотрела на пустую кружку с надписью «Не буди во мне геолога». Теперь этот кусок керамики казался не просто забытой вещью, а своеобразным мемориалом. Мемориалом чужой идеальности, с которой мне теперь придется соревноваться каждый день.

— Здорово, — саркастично протянула я. — Значит, мне нужно всего лишь доказать травмированному инопланетному командиру, что я не собираюсь замуж, рожать тройню и бросать работу, а заодно переплюнуть гениального аналитика, чье имя здесь произносят шепотом?

— Именно! — Грокх радостно хлопнул меня по плечу так, что у меня клацнули зубы. — Добро пожаловать на «Гелиос-9», пташка. У нас тут весело! Выживешь — станешь легендой. Не выживешь... Ну, мы поплачем.

Я осталась одна, обдумывая услышанное. Злиться на адмирала вдруг стало сложнее, но вот желание доказать этому заносчивому серебристому индюку, что землянки не ломаются под давлением, вспыхнуло с новой силой. Я подошла к терминалу, решительно отодвинула кружку Локос на самый край стола и активировала систему.

— Три с половиной минуты? — прошептала я экрану. — Вызов принят, сэр.

Через восемнадцать минут — я засекала время, потому что не собиралась дарить адмиралу ни секунды лишнего повода для недовольства — я уже стояла у дверей аналитического сектора три-два.

Руки слегка подрагивали, когда я в очередной раз одергивала идеально выглаженный, но всё равно кажущийся чужим форменный китель и поправляла воротничок. Глубокий вдох. Выдох. Дверь с тихим пневматическим шипением разъехалась в стороны, и я шагнула в святая святых.

Если рубка — это мозг корабля, то аналитический сектор был его лихорадочно умной, хронически недосыпающей лобной долей.

Огромное полукруглое помещение гудело от сдержанной, концентрированной энергии. Десятки многоуровневых станций, голографические проекторы, наслаивающиеся друг на друга объемные спектральные карты, от которых с непривычки рябило в глазах. Пространство было пронизано мягким синеватым светом рабочих терминалов и тихим, ритмичным стуком сенсорных клавиш. Я на секунду замерла у входа, пытаясь осознать масштаб происходящего. Мой диплом Академии с отличием, которым так гордился отец, вдруг показался мне вырезанной из картона детской раскраской на фоне этих пульсирующих жизнью сложных вычислительных матриц.

А потом я поняла, что на меня смотрят. Не в открытую — здесь работали профессионалы экстра-класса, — но я кожей чувствовала эти цепкие, оценивающие взгляды. Десятки глаз. Фасетчатых, вертикальных, светящихся во тьме искусственных имплантов и вполне человеческих. Тихий шепот пополз по рядам быстрее, чем агрессивный вирус в питательной среде.

— О, это она, — донеслось где-то справа. Голос был сухим, ломким, как треск сучьев под ногами.

— Какая... Тонкая, — заметил кто-то слева с откровенным профессиональным сомнением. — Она вообще выдержит гравитацию на высадке? В ней же веса как в малом орбитальном зонде.

— Зато у неё глаза умные, — возразил третий голос, густой и скептический.

— Умные глаза не всегда помогают против Тар-Эна, — философски отозвался четвертый, перекрывая монотонный гул вентиляции. — Предыдущий аналитик из младшего состава тоже много читал и очень умно смотрел. Уехал на реабилитацию с тяжелым нервным срывом ровно через месяц.

Я застыла, чувствуя, как предательская краска заливает шею, поднимаясь к щекам и контрастируя с моими насыщенно-шоколадными волосами. Хотелось как-то остроумно ответить, резко и изящно заявить о себе, показав, что я не из пугливых тепличных девочек, но в горле внезапно пересохло. Я просто крепче вцепилась побелевшими пальцами в ремень форменной сумки, чувствуя себя уникальным экспонатом в музее «Самые недолговечные сотрудники года».

Из-за центрального стола вперед вышел высокий мужчина-человек. У него было то спокойное, внушительно-собранное лицо с тонкими лучиками морщин у серых глаз, которое обычно сразу вызывает абсолютное доверие и обещает, что этот человек знает, как спасти любую катастрофическую ситуацию.

— Старший помощник Рин Данверс, — представился он и первым, просто и по-деловому, протянул руку. Я пожала её так судорожно, что, кажется, слегка переборщила с усилием, отчаянно пытаясь компенсировать свой испуганный вид.

— Аметист Ветрова. Можно просто Ами. Простите, я... Я немного не ожидала такого живого приема.

— Добро пожаловать на борт, Ами, — Данверс понимающе кивнул, высвобождая ладонь, и в его глазах промелькнула искра чего-то подозрительно похожего на сочувствие. — Искренне соболезную.

Я моргнула, чувствуя, как неловкость окончательно перерастает в тихую, звенящую панику.

— Соболезнуете? — осторожно уточнила я. — Это из-за сложного приграничного сектора патрулирования или из-за... Него? — я не стала уточнять, о ком именно говорила, в этом помещении все и так всё прекрасно поняли.

— Из-за всего комплекса предоставляемых услуг, — Данверс едва заметно, одними уголками губ улыбнулся. — Работать под прямым началом Каэра Тар-Эна — это как пытаться жонглировать активированными плазменными гранатами, пока на тебя ледяным тоном кричат, что ты делаешь это недостаточно грациозно и портишь статистику.

По аналитическому сектору прокатились сдержанные смешки, заметно разрядив напряженную обстановку.

— Это Варг Несс, командир штурмового блока, — Данверс указал на возвышающуюся над консолями фигуру.

Ор'ханы происходили из суровых миров с двойной гравитацией, и это читалось в каждом его движении. Инопланетянин был поистине монументален, словно высечен из цельного куска темного базальта. Его невероятно широкие плечи с трудом обтягивала модифицированная, усиленная броня. На массивных скулах и надбровных дугах выступали темные, угрожающие костяные наросты — естественная эволюционная защита его расы. Его глаза, лишенные привычных белков, горели спокойным, тяжелым звериным огнем хищника, которому давно не нужно никому ничего доказывать. Тот посмотрел на меня сверху вниз так, будто я была очень редким и крайне хрупким стеклянным шариком, который ему зачем-то доверили подержать.

— Если адмирал совсем прижмет, скажи мне, мелкая, — прогудел Варг, и от его резонирующего, рокочущего баса у меня буквально завибрировало в груди. — Я сделаю вид, что случайно уронил оружейный шкаф в арсенале, чтобы отвлечь его внимание. Учебный инцидент, сама понимаешь. Бывает.

— Спасибо, — я, наконец, смогла выдавить более-менее искреннюю улыбку, хотя вышла она, скорее всего, слегка кривой от нервов. — Я обязательно учту эту тактику. Надеюсь, до шкафов в первый же день всё-таки не дойдет.

— Дойдет-дойдет, даже не сомневайся, — уверенно вставила невысокая, потрясающе изящная женщина.

Она принадлежала к расе иллирианцев — уникальной цивилизации эмпатов, чья нервная система была напрямую связана с пигментацией. Ее невероятная кожа, покрытая микроскопическими, гладкими чешуйками, переливалась, словно дорогой жемчуг или бензиновая пленка на свету, мгновенно реагируя на малейшие колебания эмоционального фона вокруг. Она подошла вплотную, совершенно бесцеремонно, с любопытством разглядывая мой идентификационный значок и нашивки Академии.

— Я Лиори, старший координатор аналитического блока и главный специалист по ксеносоциологии, — представилась она. — Главное правило выживания здесь: не пей местный черный кофе из старого автомата в углу. В первый день он убивает вкусовые рецепторы, во второй — остатки воли к жизни. И да, я уже знаю твой средний балл по ксеногеологии из досье. Впечатляет. Но Тар-Эну абсолютно плевать на академические баллы. Он ищет изъяны.

— Он уже нашел их достаточно, — буркнула я, с раздражением вспоминая унизительную придирку в рубке про две минуты, сколько-то там секунд опоздания и «лирические отступления». — Кажется, я для него с первых минут — ходячая катастрофа, нарушающая протокол.

— Не переживай, — Лиори ободряюще хлопнула меня по плечу, и её перламутровая кожа на мгновение вспыхнула теплым, успокаивающим ярко-розовым оттенком. — На этом корабле вообще нет ни одного существа, рядом с которым ты можешь почувствовать себя в полной безопасности. Но ты хотя бы очень симпатично краснеешь. Это здорово разнообразит наш скучный сине-серый рабочий интерьер.

— Не пугай нового аналитика раньше времени, Лиори, ей еще первые отчеты писать, — бросил с соседней навигационной станции высокий мужчина.

Он был выходцем с кибер-колоний Синдиката — техногенных миров, где человеческая плоть давно и весьма успешно сращивалась с передовыми технологиями. Его тёмная, почти шоколадная кожа резко контрастировала с вживленными в виски и скулы серебристыми нейро-имплантами. Искусственные, многослойные линзы в его глазах тихо, на грани слышимости, жужжали при каждой микро-фокусировке на сложных многомерных картах звездных систем.

— Эш Тарв, ведущий навигатор, — представился он, кивнув мне.

— Эш переводит нам адмирала с языка изощренных угроз на язык рабочий, — доверительно сообщил Данверс.

— Иногда наоборот, — совершенно невозмутимо отозвался киборг-навигатор, даже не отрывая светящегося взгляда от вращающейся голографической проекции.

Я снова почувствовала себя неловко, но на этот раз в этой неловкости было что-то странно согревающее. Все эти люди — или не совсем люди — казались такими невероятно сыгранными, такими уверенными в себе и друг в друге. Настоящая, проверенная боями стая. А я стояла здесь, в новой, жесткой и колючей форме, которая всё еще пахла интендантским складом, и с ужасом понимала: адмирал прав в одном. Мне придется очень долго, кровью, потом и бессонными ночами доказывать, что я не просто «умные глаза», которые со звоном разобьются о первый же холодный приказ.

— Ладно, — Данверс хлопнул в ладоши, решительно прерывая поток приветствий. Глаза старпома стали по-военному серьезными и собранными. — Ами, твоя станция — седьмая. Начинай загрузку сырых отчетов по системе Иара-Ро. Адмирал ждет их сводку через сорок минут. И поверь мне на слово, он проверит каждую твою запятую под электронным микроскопом.

Я коротко кивнула и побрела к своему рабочему месту, физически, лопатками чувствуя, как пристальные взгляды коллег провожают меня. «Выдержит или сломается?» — читалось в их тяжелом, оценивающем молчании. И честно говоря, в тот момент я и сама не знала точного ответа.

Но не успела я опустить сумку на пол, как над всем сектором раздался знакомый, идеально ровный, лишенный всяких интонаций голос, от которого у меня по позвоночнику мгновенно пробежал рой ледяных мурашек:

— Если лирическая вводная часть и обмен любезностями окончены, предлагаю перейти к работе.

Я резко обернулась, от неожиданности едва не задев плечом проходящего мимо техника с дата-панелью. Каэр Тар-Эн стоял у центральной консоли. Весь сектор как-то незаметно, без единой команды, но пугающе быстро привел себя в идеальный порядок. Никто не суетился, не бегал, но спины мгновенно выпрямились, а шутки бесследно растворились в монотонном гуле вычислительных машин. Харизма этого терианца работала как невидимый, но осязаемый тяжелый пресс: пространство вокруг него мгновенно структурировалось, безжалостно вытесняя любой, даже самый невинный намек на расслабленность. Ненавижу, когда кто-то умеет подавлять чужую волю, просто существуя в одной с тобой комнате.

— Младший аналитик Ветрова, — произнёс он, даже не глядя в мою сторону, листая голограммы точными движениями длинных пальцев, словно я была не более чем неудачной, раздражающей деталью интерьера. — К станции семь.

Станция семь оказалась боковой консолью. Достаточно близко к общему стратегическому полю, чтобы я видела всё происходящее в секторе, и достаточно в стороне, чтобы я ежесекундно, каждой клеткой помнила: я здесь новенькая, я на птичьих правах, на самой периферии его внимания. Раздражающе продумано.

— Ваш первый тест, — адмирал наконец медленно повернул голову и удостоил меня коротким, пронизывающим насквозь сканирующим взглядом своих светлых глаз с вертикальными зрачками. — Архив сектора Ремус-12. Семь планет, одна в предполагаемой зоне обитаемости. За один час вы даете мне исчерпывающий сравнительный вывод по биосфере и просчитываете все тактические риски высадки. Без доступа к предварительному заключению Локос.

При упоминании этого имени в гудящем секторе стало мертвенно, неестественно тихо. Локос. Моя предшественница. Золотой, недосягаемый стандарт, об который, судя по всему, адмирал Тар-Эн собирался показательно, с особым цинизмом разбить меня в первый же час моей службы на флагмане. Я прекрасно знала, на чье место пришла — на место ушедшей живой легенды, оставившей после себя болезненный, зияющий вакуум абсолютной безупречности.

— Принято, сэр, — выдавила я, сглатывая и чувствуя, как пересохший язык намертво прилипает к нёбу.

— Время пошло.

Он равнодушно, словно вычеркнув меня из реальности, отвернулся к Данверсу, а я рухнула на жесткий рабочий стул, чудом не промахнувшись мимо сиденья. Ладони мгновенно, предательски вспотели, непослушные пальцы заплетались в сенсорных клавишах терминала. Первый массивный зашифрованный файл открылся только со второй попытки.

«Спокойно, Ами, — жестко, безжалостно приказала я сама себе, заставляя сделать глубокий вдох и абстрагироваться от его подавляющего присутствия. — Цифры не кусаются. Геохимия планет не умеет унижать. В отличие от него».

Данные системы Ремус-12 начали стремительно разворачиваться передо мной сложными цветными спектрами. Модели токсичности атмосферы, температурные графики, плотность глубинных пород, векторы магнитных бурь... Это был мой язык. Моя стихия. Единственный мир, где я не чувствовала себя неуклюжей, вечно оправдывающейся девчонкой с Земли. Я с головой, как в спасительный омут, погрузилась в графики, отгородившись от всего сектора невидимой стеной, споря вполголоса сама с собой, быстро пересчитывая формулы и брезгливо кривясь от неточных, смазанных архивных сканов, которые пришлось очищать и стабилизировать вручную.

— «Если это еще не биомасса, то она очень старается ей стать?», — внезапно раздался прямо над моим левым ухом тихий, вкрадчивый голос Данверса. Я так сильно подпрыгнула на месте от неожиданности, что едва не сбросила с головы тактическую гарнитуру.

— О боже... Простите. Я просто ушла в расчеты...

— Очень хорошая, емкая формулировка, Ами, — Данверс едва заметно, ободряюще улыбнулся, внимательно глядя на мой исчерканный пометками экран. — Продолжайте. Кажется, вы только что нашли ту самую микро-аномалию, которую Локос пропустила в своем первом чтении.

Я проводила старпома совершенно ошарашенным, растерянным взглядом. Он... Сравнил меня с ней? В мою пользу? И я нашла что-то действительно важное, что пропустил «золотой стандарт»? Сердце под форменным кителем заколотилось еще быстрее, но теперь это был не липкий, парализующий страх неминуемого увольнения, а горячий, чистый, пьянящий научный азарт хищника, взявшего след.

Через пятьдесят шесть минут непрерывной работы я решительно, с силой нажала кнопку отправки готового отчета на командирский терминал. И следующие шестьдесят секунд стали самыми длинными, тягучими и мучительными в моей недолгой жизни. Адмирал читал его на своем центральном голоэкране в абсолютной, звенящей тишине. Я видела лишь его жесткий, высеченный из светлого камня профиль — застывший, как непроницаемая посмертная маска. Лиори со своей станции, переливаясь тревожным фиолетовым, ободряюще подмигнула мне, но я лишь судорожно сглотнула, физически не в силах оторвать напряженный взгляд от Тар-Эна.

— Подойдите, Ветрова.

Я встала. Идти к его возвышающейся панели через весь сектор было всё равно, что идти по тонкому, натянутому канату над бездонной пропастью без страховки и балансира. Слишком быстро пойдешь — покажешь всем, как ты напугана и как отчаянно торопишься угодить начальству. Слишком медленно — разозлишь его еще сильнее своей показной дерзостью и медлительностью. Я выбрала нечто среднее, мысленно молясь всем известным богам, чтобы деревянные ноги не подвели меня и я не споткнулась в самый ответственный момент.

— Обоснуйте исключение приоритетной высадки на третий материк, — сухо, как выстрел, бросил он, даже не соизволив обернуться ко мне.

— Аномально высокая концентрация метана строго по линии глубокого тектонического разлома, сэр, — начала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал твердо, ровно и профессионально. — Там наблюдается подозрительная, математически выверенная периодичность перемещения теневых массивов. Я считаю, что это выглядит слишком геометрически аккуратно для естественного леса и слишком биологически живо для простой геологии сдвигов. С вероятностью в девяносто четыре процента это колониальный растительный организм-хищник с единой симбиотической нейросетью. Высаживать туда десант — значит отправить их в желудок.

Тар-Эн медленно, пугающе плавно повернулся ко мне. Расстояние между нами снова катастрофически сократилось до того критического предела, когда я начинала кожей, каждым нервным окончанием чувствовать его холодную, звериную, давящую ауру.

— А вторая планета? Вы дали ей беспрецедентно высокий индекс пригодности для базы, несмотря на сплошной, многокилометровый лед на поверхности. Весьма унылое место.

— Потому что унылость — плохой, не поддающийся оцифровке научный критерий, сэр, — уверенно, с вызовом выпалила я прежде, чем внутренний цензор успел заткнуть мне рот. — Подледные карманы там химически активны и стабильны. Геотермальное тепло ядра создает идеальную, закрытую от орбитальных сканеров зону. Это идеальная, защищенная точка для скрытой военной базы или пиратской колонии.

В затихшем секторе кто-то (кажется, это был Эш со своими жужжащими линзами) громко, неестественно кашлянул, явно скрывая нервный смешок. Я замерла, холодея и с ужасом понимая, что опять, снова сказала «лишнее» и непростительно дерзкое. Адмирал молчал слишком долго. Его тяжелый, светлый взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах и глазах, и в этом взгляде не было ни капли человеческой теплоты — только жесткое, почти хирургическое препарирующее изучение.

— Формулировки совершенно неуставные, Ветрова, — наконец ледяным, отсекающим тоном произнес он.

Я почувствовала, как внутри всё окончательно сжалось и осыпалось серым прахом. Ну конечно. Слишком много дерзких, живых слов, слишком мало флотской дисциплины. Сейчас меня с позором отправят переписывать архивы.

— Но ваши выводы абсолютно корректны, — внезапно, без перехода продолжил он, и его вертикальные терианские зрачки едва заметно, хищно расширились. — Даже более детальны, проницательны и точны, чем я ожидал получить от зеленого новичка в первый час.

Я моргнула, отказываясь верить своим ушам. Сбой аудиорецепторов? Это была похвала? От самого Каэра Тар-Эна, грозы аналитиков?

— Исправьте стиль подачи документа на официальный, сухой стандарт Содружества, — добавил он, и его голос снова стал ровным, безликим и безупречно холодным. — И загрузите в основной рабочий архив для штурмовиков. Данверс, выдайте младшему аналитику Ветровой постоянный допуск второго уровня.

Я застыла как вкопанная в палубу. Допуск второго уровня? В первый же день службы на крейсере?! Это было почти невероятно, беспрецедентно. В суровом, параноидальном мире Тар-Эна получить такой уровень допуска в первые сутки, должно быть, приравнивалось к посвящению в рыцари.

— Да, сэр! — я выпрямилась так резко, что радостно хрустнула затекшая спина, и, кажется, на моем бледном, уставшем лице непроизвольно расцвела совершенно неуместная, яркая, абсолютно искренняя и восторженная улыбка.

Его взгляд на мгновение — на какую-то неуловимую долю секунды — задержался на моих приоткрытых в улыбке губах, а потом резко, словно обжегшись о раскаленный металл, переместился обратно к моим глазам. В этом коротком, электрическом зрительном контакте мелькнуло что-то странное, чужеродное для рубки. Не обычная капитанская придирка, не холод устава, а какое-то глухое, неосознанное, чисто мужское раздражение. Будто моя неуместная, искренняя радость и эта светлая улыбка были для него еще одним, самым злостным, самым невыносимым нарушением установленного им ледяного порядка.

— К работе, младший аналитик. Свободны. — Есть, сэр.

Я на негнущихся ногах вернулась на свое место, чувствуя, как огнем пылают кончики ушей. Лиори тут же, как голографический призрак, материализовалась рядом с моим креслом. Ее кожа мерцала торжествующим золотистым.

— Поздравляю. Он тебя еще не съел и даже не выплюнул. А это абсолютный корабельный рекорд, — азартно зашептала она, наклоняясь ко мне. — Обычно новеньких он сначала методично маринует неделю-другую в самых мелких, унизительных поручениях, пока они не начнут заикаться при его виде.

— Ты сейчас мне помогаешь адаптироваться или профессионально, как социолог, готовишь к неминуемому психологическому срыву? — прошептала я в ответ, дрожащими пальцами открывая новый огромный массив сырых спутниковых данных.

— И то, и другое. Моя работа — заботиться о кадрах. Привыкай, Ами. Здесь, в этом секторе, выживают только те, кто умеет дышать полной грудью в абсолютном вакууме его вечного недовольства.

Я украдкой, из-под опущенных ресниц, посмотрела на центральную панель. Адмирал Тар-Эн всё так же стоял там, заложив руки за спину: безупречный, застегнутый на все пуговицы, холодный и совершенно невозможный. И хуже всего в этой первой победной ситуации было вовсе не то, что он меня явно недолюбливал и мысленно сравнивал с идеалом из своего прошлого. Хуже всего было то, что мне отчаянно, до непонятной внутренней дрожи хотелось заставить его посмотреть на меня еще раз. И увидеть в моих скучных, выверенных отчетах не просто «корректные выводы» для флота, а нечто гораздо, гораздо большее.

Упрямый, иррациональный интерес к мужчине-командиру, который считает саму твою живость дефектом программы — это самый надежный, проверенный способ угробить свою военную карьеру на старте. И кажется, я уже с размахом начала это делать. Причем с огромным, пугающим удовольствием.

А может, мне просто нужно было, чтобы он узнал, что я не Локос. Я — Аметист. И я заставлю его это запомнить. Вы можете предложить какую-то тему, которую я могла бы развить, или задать мне вопрос.

На следующее утро я проснулась за две минуты до пронзительного сигнала подъёма.

Не потому, что мой земной организм вдруг чудесным образом перестроился под безжалостный военный хронометраж. Просто полночи я пролежала, уставившись в серый металлический потолок своей крошечной каюты, и слушала мерный, успокаивающий гул систем жизнеобеспечения. Мне казалось, что если я усну слишком крепко, адмирал Тар-Эн материализуется прямо из воздуха, чтобы сухим, не терпящим возражений голосом сообщить, что ритм моего дыхания во сне нарушает акустический баланс палубы.

Сигнал взвыл ровно в шесть. Я подскочила, едва не запутавшись в жестком казенном одеяле. Ладони сразу стали влажными. Новенькая форма аналитического корпуса, которая еще вчера в зеркале смотрелась почти героически, сегодня казалась чужой, колючей шкурой. Воротничок-стойка безжалостно давил на горло, а серебристые канты ловили свет так часто, словно кричали: «Посмотрите на неё, она самозванка!».

Я собрала свои волосы в максимально тугой узел, игнорируя протестующую боль у корней. Никакой косметики. Никаких вольностей. Делать вид, что я не нахожусь на грани нервного истощения, перед терианцем, который способен почуять мой адреналин через три переборки, было бесполезно.

В аналитический сектор я вошла в шесть пятнадцать, сжимая в руке кружку с чем-то, что местный пищевой синтезатор называл чаем.

— Ветрова, — негромкий голос Данверса заставил меня вздрогнуть так, что пара капель горячей жидкости выплеснулась мне на запястье. — Адмирал вызывает вас в рубку.

— Меня? — я почувствовала, как остатки моего легкого завтрака решили, что им тоже не место в моем желудке.

— Прямо сейчас? Но моя смена только началась. Я что-то нарушила? Мой вчерашний отчет был сдан минута в минуту...

— Не ищите человеческую логику там, где работает воля Каэра Тар-Эна, — старпом посмотрел на меня с мимолётным братским сочувствием. — Он ждёт у тактического стола. И мой вам совет, Ами: отвечайте только на поставленные вопросы. Не пытайтесь заполнить паузы своей... Творческой энергией.

Путь до капитанского мостика казался дорогой на эшафот. Когда тяжелые бронированные створки с тихим шипением разъехались в стороны, я едва не зажмурилась от яркого света.

Рубка «Гелиоса-9» была огромной, двухуровневой, залитой приглушённым синеватым сиянием голограмм и пропитанной плотным, почти осязаемым рабочим напряжением. В самом центре, у главной проекционной платформы, возвышался Тар-Эн. Его спина, обтянутая темным мундиром, казалась вырезанной из камня — безупречная, холодная и абсолютно неподвижная.

— Младший аналитик Ветрова... По вашему приказанию... — я запнулась на полуслове, потому что он даже не пошевелился.

Прошла долгая, мучительная минута. Тишина на мостике стала такой звенящей, что я отчетливо слышала собственное сбивчивое дыхание. Офицеры за навигационными и тактическими консолями работали молча, не поднимая голов, словно меня здесь вообще не было. Я чувствовала себя лишней деталью в этом идеальном военном механизме. Глупой, неуклюжей шестеренкой.

— Вы позволили себе задержку в сорок две секунды к выделенным пяти минутам на явку с момента вызова, Ветрова, — произнёс он, наконец поворачиваясь. Его глаза — узкие, пронзительно-светлые, с вертикальными звериными зрачками — казалось, препарировали меня заживо.

— Простите, сэр, я находилась в дальнем конце аналитического сектора и...

— Оправдания — это информационный мусор, который мешает работе, — оборвал он ледяным тоном, и я буквально физически почувствовала, как поникли мои плечи. — Подойдите к терминалу. Перед вами предварительное сканирование системы Бар-Таг. Дайте мне первичный анализ биосферы третьей планеты. Быстро. И постарайтесь обойтись без поэтических метафор, которыми вы так щедро снабдили своё личное дело.

Я подошла, едва не споткнувшись о край приподнятой тактической платформы. Руки дрожали так сильно, что я трижды промахнулась мимо сенсорного ключа авторизации, пытаясь вывести данные на свой планшет. Тар-Эн стоял слишком близко. Я чувствовала исходящий от него холод, смешанный с каким-то странным, будоражащим запахом морозной хвои и озона.

— Здесь... Аномальный спектральный сдвиг в зелёной зоне, — пробормотала я, уставившись в мешанину цифр, которые прыгали перед глазами. — Скорее всего, это плотная растительность с высоким коэффициентом поглощения излучения...

— «Скорее всего»? — его голос хлестнул по моим натянутым нервам. — Я вызвал сюда аналитика флагмана или гадалку с окраинной станции? Ветрова, если вы не способны интерпретировать элементарные данные под минимальным давлением, возможно, вам стоит вернуться в тепличную библиотеку Академии. Там тише. И никто не ждёт от вас решений, от которых зависят жизни моего разведотряда.

Я закусила губу до металлического привкуса крови, чувствуя, как растерянность мгновенно сменяется жгучей, упрямой злостью. Страх куда-то испарился, оставив только желание защитить свою компетенцию.

— Я анализирую сырые данные с помехами в реальном времени, сэр! — мой голос сорвался, но я заставила себя выпрямиться, вскинуть подбородок и посмотреть прямо в эти невозможные глаза. — Атмосфера азотно-кислородная, но с примесями тяжелых галогенов, указывающими на активный метаболизм споровых форм. Южный материк — это не просто лес, это сплошной биом-агрессор. Если высаживаться там без предварительной химической зачистки периметра, мы потеряем людей через два часа. Это не «скорее всего», это математически точный прогноз на основе текущей плотности органики!

Тар-Эн медленно, плавно наклонился над панелью, сокращая расстояние между нами до непозволительного минимума. Я видела, как сузились его зрачки — терианский признак предельной, хищной концентрации.

— И вы предлагаете бросить ресурсы на северное полушарие, которое геологически мертво? — его тон был полон ядовитого, обжигающего скепсиса.

— Я предлагаю не лезть в пасть к хищнику, пока мы не узнаем, чем именно он питается и как переваривает броню! — выпалила я.

И тут же похолодела. На мостике на мгновение замерла даже вентиляция. Я осознала, что только что прикрикнула на адмирала флота, стоя в десяти сантиметрах от его лица. В светлых глазах Каэра что-то опасно, почти радостно блеснуло.

— Ваша эмоциональность, Ветрова, граничит с истерикой и профнепригодностью.

Я захотела отступить, сбежать, провалиться сквозь палубу прямиком в реакторный отсек, лишь бы разорвать этот зрительный контакт. Сделала резкий, панический шаг назад, напрочь забыв, что нахожусь на приподнятой платформе. Каблук моего форменного ботинка с предательским скрипом соскользнул с металлической окантовки.

Время растянулось, как густая патока. Мой мозг, всё ещё работающий в режиме аналитика, успел отстраненно зафиксировать:

«Угол падения — сорок пять градусов. Точка контакта с палубой — затылок. Вероятность публичного позора — двести процентов».

Я нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за пустоту, и зажмурилась, ожидая сокрушительного, болезненного удара.

Но вместо жесткого металла палубы я почувствовала обжигающе-крепкий захват. Сильная рука молниеносно обхватила меня за талию, грубым рывком останавливая падение и буквально впечатывая в твёрдое, как монолит, мужское тело. Я судорожно вдохнула, распахнув глаза, и обнаружила, что уткнулась носом прямо в серебристый кант адмиральского мундира на его широкой груди.

Каэр Тар-Эн держал меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала его предплечье — стальное, непреклонное — под своей спиной. Его дыхание шевельнуло выбившуюся прядь моих волос.

— Осторожнее, младший аналитик, — произнёс он так тихо, что этот бархатный рокот услышала только я.

В этом шепоте не было ни капли насмешки. Только странная, пугающая тяжесть и скрытая угроза. Он удерживал меня на долю секунды дольше, чем требовалось. Я ощущала исходящий от него жар через тонкую ткань своей формы, и это прикосновение вызывало внутри целый хаотичный вихрь: от унизительного желания расплакаться до непонятной, дикой, пульсирующей дрожи внизу живота.

Когда он наконец разжал длинные пальцы, я едва не упала снова, на этот раз от внезапной, оглушительной пустоты и слабости в коленях.

— Итоговый вывод, Ветрова, — сказал он, мгновенно восстанавливая дистанцию, отступая на шаг и отворачиваясь к экрану, будто только что не держал меня в объятиях. — Пока вы окончательно не разрушили мне мостик.

— Трёхэтапный спуск, — хрипло, едва узнавая собственный сорванный голос, ответила я. Я судорожно одернула китель, который теперь казался мне раскалённым в том месте, где лежала его ладонь. — Орбитальное картирование зондами, сетка микро-дронов, и только потом пилотируемая разведка на северном плато.

— Принято, — он даже не посмотрел на меня. — И смените обувь. Этот размер вам явно велик. Вы создаёте слишком много ненужного шума, Ветрова. Свободны.

К обеду я окончательно осознала две важные вещи. Первая: на «Гелиосе-9» абсолютно все работают так, словно корабль лично бьет их электрическим током за малейший простой. Вторая: если утром ты чуть не рухнула в рубке в объятия легендарного, невыносимого адмирала, то к обеду об этом, вероятно, уже знает половина корабля, а вторая половина вот-вот узнает. Потому что космос огромен, но коллективы в замкнутом пространстве всегда обладают пугающей тягой к сплетням.

Главная корабельная столовая оказалась огромным, шумным помещением с панорамными иллюминаторами, за которыми медленно проплывали звезды. Здесь было куда менее уставно, чем на остальном крейсере. Пахло всем сразу: острыми специями, жареным мясом, чем-то откровенно йодистым, сладким сиропом и чем-то таким, от чего мои земные рецепторы вежливо рекомендовали покинуть помещение.

Я взяла поднос и впала в легкий ступор у линии раздачи. Половину предложенных блюд я могла классифицировать только как «неизвестные организмы, пережившие кулинарную обработку не до конца». Рядом со мной бесшумно материализовался громадный Варг Несс.

— Первый раз на общей кухне? — спросил командир штурмовиков со сдержанной, клыкастой улыбкой.

Да, ибо до этого я доедала то, что мне с собой собрала мама.

— Если я отвечу «нет», это будет слишком очевидная ложь? — вздохнула я.

— Не бери зелёное желе с пузырьками на третьей полке, — по-дружески посоветовал ор'хан, нагружая свой поднос горой протеиновых брикетов.

— Почему? Оно живое?

— Нет. Но оно не для людей. Съешь, и сначала увидишь повсюду разноцветные пятна. А потом, возможно, своих предков.

В итоге на моём подносе оказались запечённые белковые ломтики (надеюсь, соевые) и серый волокнистый гарнир, который, я искренне верила, всё-таки был едой, а не переработанным промышленным утеплителем. Я нашла глазами знакомые лица и села за стол к Данверсу, Лиори и навигатору Эшу.

— Ну? — нетерпеливо спросила Лиори, как только я опустилась на стул. Ее перламутровая кожа мерцала от любопытства. — Он правда такой страшный вблизи, когда злится?

— Кто? — я сделала вид, что не понимаю, о ком речь.

— Адмирал, конечно. Не прикидывайся невинной овечкой, Ами. Эш видел записи с камер мостика. Говорят, ты там пыталась летать.

— Он... Крайне требовательный, — дипломатично ответила я, брезгливо ковыряя вилкой серый гарнир.

— Трусиха, — ласково протянула Лиори.

Я не успела придумать достойный ответ, потому что столовая вдруг на долю секунды словно подобралась. Гул голосов не стих, но тональность изменилась — как волна, проходящая по поверхности воды перед штормом. Я обернулась и увидела, как в двери вошёл Каэр Тар-Эн. Один. Без своей обычной свиты помощников. Несколько офицеров вытянулись, он ответил им едва заметным, небрежным кивком. Я, как полная идиотка, уставилась на него слишком пристально. Настолько, что Каэр, шагая к раздаче, повернул голову. Наши взгляды пересеклись через весь зал, и меня словно ударило током. Я тут же поспешно уткнулась носом в тарелку, чувствуя, как горят щеки.

Свободных мест в офицерском секторе столовой почти не осталось, что не удивительно, учитывая идеальный график работы сотрудников и общее обеденное окно для большого количества сотрудников. Ели в несколько смен, все-таки корабль огромен, и каждая смена была забита под завязку. Я числилась во второй с часа дня и до половины второго. Адмирал, похоже, тоже.

Каэр прошел мимо рядов и, к моему ужасу, остановился прямо у нашего стола.

— Старпом.

— Сэр, — Данверс чуть отодвинулся. Каэр поставил свой поднос и сел. Прямо напротив меня.

Я с болезненной ясностью осознала, что Лиори, Эш и Данверс теперь изо всех сил делают вид, будто их страшно интересуют собственные тарелки, но их уши буквально локаторами развернуты в нашу сторону.

— Младший аналитик, — ровно произнес адмирал, разрезая кусок жесткого мяса у себя на тарелке с пугающей хирургической точностью. — Вы уже освоились в секторе?

— Начинаю, сэр, — пробормотала я.

— «Начинаете» — не то же самое, что «освоились». На орбите X-77 у вас не будет времени на раскачку.

Чтобы скрыть нервную дрожь в руках, я решила выпить из своего стакана, который автоматика выдала мне вместе с едой. Это было роковой ошибкой. Напиток оказался не просто горячим. Это была концентрированная жидкая лава с привкусом перца чили и аккумуляторной кислоты. Я сделала большой глоток, обожгла нёбо, вдохнула слишком резко и закашлялась. Не элегантно. Не тихо. А как человек, которого прямо сейчас жестоко казнят кипятком на глазах у высшего командования.

Слезы брызнули из глаз. Я попыталась судорожно вдохнуть, но спазм намертво перекрыл горло. Я замахала руками, задыхаясь.

— Осторожнее, — сухо и без малейшей паники сказал Каэр.

Он не стал звать медиков. Он даже не изменился в лице. Он просто плавно протянул руку через стол и подвинул ко мне свой личный стакан с чистой, ледяной водой.

— Пейте, Ветрова. Или вы собираетесь героически погибнуть прямо в столовой, лишив меня единственного аналитика на корабле? Замену вам пришлют не скоро.

За столом стало так тихо, что можно было услышать, как Лиори перестала дышать. Я дрожащей рукой вцепилась в его стакан и сделала несколько жадных глотков. Ледяная вода потушила пожар в горле.

— Благодарю сэр… — прохрипела я, утирая слезы тыльной стороной ладони.

Он протянул руку, чтобы забрать стакан обратно. Его длинные пальцы легли поверх моих, сжимающих стекло. Снова этот короткий, обжигающий контакт. Просто прохладная кожа, но мой пульс взлетел так, будто я только что пробежала марафон в скафандре.

Каэр смотрел на меня. На миг в его глазах появилось то самое странное, хищное, почти собственническое выражение, которое совершенно не вязалось с его амплуа ледяного ублюдка.

— Для начала, Аметист, — произнес он так тихо, что слышала только я, и от моего имени, сказанного этим голосом, по спине пробежала дрожь, — вам стоит перестать пытаться убить себя на каждом квадратном метре моего корабля. Нам скоро высаживаться. И вы мне нужны живой.

Утро третьего дня на «Гелиосе-9» началось настолько мирно, что это само по себе уже казалось подозрительным.

Я успела вовремя проснуться, выпить относительно безопасный кофе, разобрать массивы данных по трём перспективным системам, ни разу не споткнуться о пороги переборок и даже не встретиться с адмиралом Тар-Эном до восьми ноль-ноль. Казалось, проблемы взяли выходной и у злодейки судьбы пока не было формального повода праздновать мое очередное падение.

В восемь двенадцать она этот повод нашла.

— Ветрова, — раздался низкий, вибрирующий голос прямо у меня над левым плечом.

Я не подпрыгнула. То есть внутренне моя нервная система выполнила сложнокоординационный акробатический трюк, но внешне я сохранила такое ледяное спокойствие, будто меня вовсе не застиг врасплох главный источник моих профессиональных неврозов.

— Да, сэр? — я плавно развернулась вместе с креслом.

— Отчёт по системе Эридана-4.

— Готов, адмирал.

Я вывела документ на центральный голографический экран своей станции.

— Предварительная оценка биосферы, расчет химических рисков, сравнительный анализ флоры и перспективы длительного наземного мониторинга, сэр. Всё сведено, проверено и отформатировано.

Каэр оперся руками о край моего стола, нависнув над панелью. Я снова оказалась в зоне поражения его аурой. Запах озона и морозной хвои окутал все вокруг. Он просмотрел первые строки. Потом вторую страницу. Потом третью. Его светлые глаза с вертикальными зрачками быстро скользили по строчкам, а на безупречном лице постепенно проступало выражение легкой усталости.

Я сидела рядом, стараясь дышать через раз, и ощущала себя не действующим офицером флота, а курсовой работой в человеческом обличье, которую сейчас забракует строгая комиссия.

— Слишком подробно, — сказал он наконец, выпрямляясь.

Я моргнула.

— Простите?

— Вы пишете так, Ветрова, будто пытаетесь оправдать свое существование перед академическим советом на Земле, а не даете оперативную сводку боевому командующему составу. Мне нужны решения. Точные. Выверенные. Готовые к исполнению. А не увлекательная экскурсия по вашему мыслительному процессу.

Ах, вот в чём дело. Ну конечно. Где-то на заднем плане моей психики всё ещё жила напуганная девочка-отличница, воспитанная в святой уверенности: чем больше графиков ты прикрепишь и чем подробнее распишешь каждый чих инфузории, тем выше шанс, что взрослые страшные начальники оценят твое старание и не уволят на месте.

К сожалению, взрослые страшные начальники в космофлоте, и в особенности терианцы, предпочитали лаконичность.

Я подавила желание защитить свой текст. Это бы ни к чему хорошему не привело, только нервы себе испортила.

— Я переработаю стиль подачи, сэр. Оставлю только сухой остаток.

— Переработаете всё, — отрезал он.

Вот прямо всё? Какой щедрый, всеобъемлющий подход к критике.

— Да, сэр.

Он уже развернулся, чтобы уйти, когда за моей спиной раздался мелодичный голос Лиори, заглянувшей в мой отчет:

— Сиана делала совсем иначе.

Сказала она это не со зла. Даже не ехидно. Скорее по инерции, как люди иногда вслух произносят очевидные вещи, совершенно не задумываясь, что для кого-то они могут прозвучать, как контрольный выстрел в голову.

В аналитическом секторе мгновенно стало мертвенно тихо. Данверс за соседним столом замер с поднятой рукой. Эш перестал дышать. Я медленно, как ржавый дроид, повернула голову к Лиори. Та тут же поняла, что сморозила, и округлила свои переливающиеся глаза.

— Я не… Это не в смысле, что у тебя плохой отчет, Ами! — зашептала она, отчаянно жестикулируя. — Просто иначе. Локос обычно сдавала данные в двух версиях: краткую, в три строки, для мостика и командования, и полную, со всеми графиками, для базы научного архива.

Тар-Эн остановился. Он не обернулся ко мне, но его голос прозвучал как удар хлыста, разрезавший тишину:

— Полезная практика.

И ушёл. Вот так просто. Оставил меня сидеть посреди огромного сектора с именем идеальной предшественницы, повисшим в воздухе, и стойким ощущением, будто меня только что аккуратно, без лишней грубости, сравнили с профессиональным призраком — и не в мою пользу.

— Ну замечательно, — пробормотала я, с размаху садясь обратно в кресло и стирая свою «экскурсию по разуму» с главного экрана. — Теперь у меня официально есть не только невыносимый начальник, но и святая покровительница сектора, на фоне которой я буду особенно выигрышно смотреться как неудачный, болтливый черновик. Осталось только выяснить, выдадут ли мне к этой роли парадную рамку с надписью: «Старается, но не Локос».

— Ами, — осторожно сказала Лиори, подходя ближе. — Я правда не хотела тебя задеть. Извини.

— Верю, — искренне вздохнула я, потирая виски. — Именно поэтому обидно еще сильнее. Когда люди хотят ужалить специально, это хотя бы можно списать на их скверный характер. А против фактов не пойдешь.

Данверс, проходивший мимо, остановился около моей станции и негромко постучал костяшками пальцев по краю стола.

— Ветрова. Выкиньте из головы драму. Вас сюда взяли не как копию Локос. Вас взяли потому, что вы сильный специалист.

— Тогда почему я постоянно ощущаю себя межзвёздной версией дешевого пластыря на чужой старой ране? — я скрестила руки на груди. — И ладно бы пластыря красивого. Так нет же, того, который налепили второпях, а теперь весь день раздражённо дергают во все стороны, проверяя, не отвалится ли.

Старпом посмотрел на меня чуть дольше, чем обычно.

— Потому что вы умная, Ами, — сказал он просто. — И видите гораздо больше, чем вам хотелось бы. Но адмирал не сравнивает вас с ней, чтобы унизить. Он требует стандарта, к которому привык за десять лет службы.

Ненавижу, когда взрослые, адекватные мужчины в форме попадают в самую точку. Сразу хочется обратно в сарказм, как в теплое одеяло.

— Это хотя бы лечится? — спросила я с тоской.

— Только работой, — ответил Данверс и вернулся к своим делам.

Я открыла пустой файл. Гнев — отличное топливо, если уметь направлять его не в слезы, а в продуктивность. Сидеть в тени чужой идеальности я не собиралась. Мне нужно было вписать собственное имя в историю этого корабля.

Я потратила сорок минут. Я выпотрошила свой собственный текст, вырезав из него все изящные научные связки, все логические переходы и лирические отступления. Оставила только голый, бетонный каркас фактов. А затем, как и посоветовала Лиори (черт бы побрал эту Локос и ее блестящие методы), я сформировала два пакета данных.

Версия 1: Командная сводка. Три абзаца. Координаты. Угрозы. Рекомендация по высадке. Версия 2: Полный научный профиль. Двадцать страниц чистой космобиологии для архива.

Я нажала «Отправить» и откинулась на спинку кресла, чувствуя себя так, словно только что разгрузила забитый камнями челнок вручную.

Ответ пришел через двадцать две минуты. Мой коммуникатор на запястье коротко завибрировал. Я открыла сообщение от командующего состава. Там не было ни подписи, ни формального приветствия. Только три слова.

«Принято. Так лучше».

Я смотрела на этот короткий текст, светящийся на крошечном экране. Всего три слова. Сухой, рабочий, почти машинный ответ.

Глупо, конечно. По-детски глупо. Но я смотрела на них так, словно это было не официальное уведомление, а нечто гораздо, гораздо более ценное. Потому что от Каэра Тар-Эна «так лучше» в переводе на человеческий язык вполне могло означать: «Вы не безнадёжны, Ветрова. Я вас вижу».

И этого — к моему глубокому, искреннему и очень женскому сожалению — оказалось достаточно, чтобы остаток дня прошел с дурацким, необъяснимым, согревающим теплом где-то в районе солнечного сплетения. Что особенно раздражало, потому что взрослые, разумные женщины с высшим образованием не должны радоваться начальственному одобрению так, будто им этого всю жизнь не хватало.

Но мне отчаянно, до неприличия сильно хотелось, чтобы этот невозможный серебристый мужчина с холодными глазами однажды посмотрел на меня просто как на Ами. Без тени сравнения с прошлым.

Хотя бы один раз.

Через неделю после моего фееричного прибытия на «Гелиос-9» я сделала важное научное открытие. Оказалось, что существуют три устойчивых агрегатных состояния адмирала Каэра Тар-Эна.

Первое: холодное, безупречное рабочее равнодушие. В этом состоянии он напоминал смертоносный, но прекрасно откалиброванный механизм. Никаких лишних слов, никаких эмоций. Идеальный главнокомандующий, рядом с которым хотелось немедленно выпрямить спину и вспомнить все параграфы устава.

Второе: ледяное раздражение, тщательно замаскированное под суровую воспитательную работу. В это состояние он переходил всякий раз, когда кто-то на мостике (чаще всего я) допускал неточность. Его голос становился еще тише, вертикальные зрачки сужались, а слова приобретали плотность вольфрама.

Третье: нечто совершенно иное. Странное, едва уловимое, почти обжигающее. Оно возникало в короткие, крошечные доли секунды, когда он вдруг забывал быть только моим начальником. Короткий взгляд поверх голограмм. Едва заметное движение руки, когда он забирал у меня планшет, случайно касаясь пальцев.

И вот именно это третье состояние разрушало мою нервную систему эффективнее всего. Потому что оно было редким. Потому что оно было пугающе настоящим. И потому что каждый раз исчезало быстрее, чем я успевала понять, не придумала ли я его себе от банального недосыпа и стресса.

Я работала как сумасшедшая. В хорошем, продуктивном, социально одобряемом смысле этого слова. То есть не бегала по отсекам с дикими криками и не пыталась усыновить каждую новую карту биосигнатур. Я просто существовала в режиме, где завтрак, работа, паника, перепроверка данных, снова работа, короткий сон и новая паника сливались в одну непрерывную спираль.

Я брала дополнительные архивы. Сводила многоуровневые таблицы по ночам. Училась писать кратко, как требовал Тар-Эн, и развернуто, как просила наука. Я делала все, чтобы однажды кто-нибудь на этом корабле — желательно высокий, серебристокожий и эмоционально репрессивный — признал: да, эта землянка действительно на своем месте.

Проблема заключалась в том, что чем старательнее я зарывалась в работу, тем чаще ловила на себе взгляд адмирала.

Это случалось в рубке, когда я докладывала о рисках очередной ядовитой туманности. В аналитическом секторе, когда я, забывшись, грызла кончик стилуса над спектрограммой. На совещаниях, когда я устало терла переносицу. Он смотрел на меня так, будто сам не до конца понимал, что именно в этом зрелище заставляет его останавливать взгляд. И я, честно говоря, тоже не понимала, что во мне могло так привлечь мужчину, у которого в подчинении находилась половина звездного флота.

— Ты на него опять пялишься, — жизнерадостно прошептала Лиори однажды, материализовавшись у моего кресла так внезапно, что я едва не стерла половину химического анализа атмосферы.

— Я не пялюсь, — возмутилась я жарким шепотом, поспешно отворачиваясь от центрального экрана, где Каэр обсуждал маршрут с Эшем.

— А что ты делаешь? Изучаешь свойства его мундира?

— Наблюдаю за командной динамикой. Как аналитик.

— О, это теперь так называется в академических кругах? — переливающаяся кожа Лиори вспыхнула лукавым золотистым оттенком.

— Лиори.

— Ами.

Я посмотрела на нее с выражением человека, который катастрофически устал быть прозрачным для окружающих.

— Я ничего такого не делаю. Правда.

— Конечно, не делаешь, — покладисто согласилась она, опираясь бедром о мой стол. — И он тоже.

Я замерла, чувствуя, как внутри вспорхнула стайка сумасшедших бабочек.

— Что значит — он тоже?

Лиори невинно захлопала огромными глазами.

— Ничего. Просто всегда очень интересно наблюдать, как два высокоинтеллектуальных существа с отличным зрением изо всех сил делают вид, что не видят очевидного.

— Ты просто невыносима, — простонала я, пряча лицо в ладонях.

— Я внимательна, Ами. А это гораздо хуже.

И она была права. После этого разговора я стала замечать еще больше. Мозг, получивший подтверждение со стороны, превратился в предателя и начал собирать «улики» там, где раньше милосердно позволял списывать все на рабочий процесс.

Адмирал действительно задерживал на мне взгляд. Подходил слишком близко, когда можно было ограничиться разговором по внутренней связи. И почти физически каменел всякий раз, когда я смеялась с кем-то из мужской части экипажа.

Самым опасным во всем этом было то, что мне начинало это нравиться. Мне нравилось, что он не может оставаться ко мне равнодушным. Что где-то глубоко под его арктическим холодом есть уязвимая точка, в которую я случайно попала.

Но моя настоящая проверка боем, доказавшая, что я здесь не просто так, случилась на восьмой день во время общего брифинга по системе Сигма-Лар.

Система была дрянной. Третья планета представляла собой сплошной океан с островными архипелагами, затянутыми густыми, ядовито-зелеными водорослями. Инженеры настаивали на развертывании тяжелой буровой платформы на крупнейшем атолле, утверждая, что водная масса стабильна.

— Это ошибка, — сказала я, стоя у тактического стола. Мой голос звучал твердо, но ладони привычно потели.

— Вторичная токсичность водной биомассы в этой зоне зашкаливает. Водоросли выделяют едкий аэрозоль. Если вы поставите там тяжелую технику, вибрация спровоцирует массовый выброс спор. Платформа просто сгниет за неделю, а фильтры скафандров забьются за два часа.

Начальник инженерного блока, тучный мужчина с багровой кожей, пренебрежительно отмахнулся:

— Аналитик, наши фильтры рассчитаны на работу в кислотных бурях. Ваши «споры» для них — легкий бриз. Данные зондов показывают, что грунт выдержит. Нам нужна эта точка для забора минералов.

— Грунт выдержит, а люди — нет, — упрямо возразила я. — Я вижу биологическую реактивность среды...

— Это теоретические выкладки, Ветрова, — перебил он, тяжело опираясь на стол. — У вас нет полевых подтверждений такой скорости разложения. А у нас есть график добычи.

Я посмотрела на графики. Посмотрела на уверенного инженера, чей авторитет на корабле был незыблем. Мой внутренний синдром самозванки услужливо прошептал: «А вдруг ты действительно преувеличиваешь? Вдруг фильтры справятся? Ты же просто теоретик...»

Я опустила взгляд.

— Возможно, при усилении мощности фильтров на сорок процентов... Мы сможем минимизировать риски, — сдалась я, отступая на шаг. Инженер победно хмыкнул.

Данверс кивнул, делая пометку в планшете. А я, подняв глаза, наткнулась на взгляд Каэра Тар-Эна. Он стоял на другом конце стола, скрестив руки на груди. В его светлых глазах не было ни одобрения, ни поддержки. Только холодное, тяжелое разочарование. Оно ударило меня больнее любой пощечины.

Брифинг завершился. Офицеры начали расходиться. Я собирала свои файлы, чувствуя себя так, словно только что собственными руками выбросила свой красный диплом в мусоросжигатель.

Я вышла в коридор, надеясь быстро скрыться в своей каюте, но за спиной раздался знакомый тихий шаг.

— Ветрова.

Я остановилась и медленно повернулась. Каэр нагнал меня у переборки.

— Сэр.

Он остановился слишком близко.

— Ваши выводы по Сигме-Лар были точны.

Я удивленно моргнула.

— Благодарю, сэр.

— Но вы недостаточно уверенно их отстаивали.

Вот это было уже неожиданно. Я нахмурилась.

— Простите?

— На совещании вы были правы насчет вторичной токсичности биомассы, — его голос был ровным, но в нем вибрировала скрытая сталь. — И всё же позволили инженерному блоку продавить более мягкую оценку рисков просто потому, что у них громче голос и больше авторитета.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Защитная реакция сработала мгновенно.

— Я не хотела спорить с блоком обеспечения до подтверждения прямыми полевыми данными, сэр. Их аргументы звучали логично...

— Иногда ваша главная задача, Ветрова, именно спорить, — жестко перебил он, делая еще один шаг ко мне, заставляя меня вжаться лопатками в холодную переборку. — Особенно когда от этого зависит, вернётся ли моя штурмовая группа живой, или сгниет в своих хваленых скафандрах.

Я смотрела в его глаза и вдруг с пронзительной ясностью поняла: он сейчас не унижал меня. Он не придирался из вредности. Он учил. По-своему, жестко, бескомпромиссно, но он пытался выковать из меня специалиста, способного выжить в его жестоком мире.

— Поняла, сэр, — сказала я, и на этот раз в моем голосе не было ни капли дерзости или иронии. Его взгляд скользнул по моему лицу — медленно, задерживаясь на губах, на глазах, словно считывая мои мысли.

— Не думайте, что ваша академическая компетентность — это всё, что у вас есть, — произнес он чуть тише, и этот полушепот прошил меня насквозь. — Не отступайте, когда уверены в правоте. Запомните это, Аметист.

Он снова назвал меня по имени. Коротко, неофициально. И ушел, оставив меня стоять в пустом коридоре с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем.

Я смотрела ему вслед, как человек, которому только что сделали самый важный профессиональный комплимент в жизни, завернув его в суровую выволочку, чтобы, не дай звезды, не избаловать. И в эту секунду я поняла: уважение Тар-Эна я заслужила. А вот мое собственное сердце теперь находилось в смертельной опасности.

Есть особый вид глубокого, почти интимного профессионального счастья, о котором не пишут в глянцевых рекламных буклетах Академии и не снимают вдохновляющие голограммы для новобранцев. Это тот самый момент, когда ты сидишь над изматывающим, запутанным массивом данных, у тебя уже сводит шею, глаза слезятся от спектральных слоев, ты мысленно проклинаешь геохимию, как своего личного врага, и вдруг понимаешь: нет, тебе не показалось.

Ты действительно увидела то, что все остальные пропустили.

Именно ради таких секунд я, вероятно, и испортила себе нормальную, спокойную жизнь наукой. К сожалению, на «Гелиосе-9» даже чистый научный восторг редко приходил без побочных эффектов. Обычно он сопровождался хроническим недосыпом, нервным подёргиванием левого века и присутствием адмирала, который смотрел на твои выводы так, будто одновременно хотел похвалить тебя и немедленно усложнить тебе существование исключительно из садистских воспитательных соображений.

Но именно здесь, в окружении этих людей, я начала по-настоящему зарабатывать своё место. Не красным дипломом, не красивой биографией юной отличницы и не дерзкими ответами. Работой. Тем скучным, изматывающим, честным трудом, после которого на тебя перестают смотреть, как на временное кадровое недоразумение, и начинают учитывать, как реальный фактор выживания.

Моя первая настоящая проверка без «страховочной сетки» пришла на двенадцатый день.

В систему Хадар-Эн мы вошли на рассветном цикле. Если, конечно, можно называть рассветом момент, когда ты вливаешь в себя вторую чашку обжигающего кофе и смотришь, как на обзорном экране непроницаемая звёздная тьма сменяется другой тьмой с огромной планетой по центру.

Планета была красивой. Подозрительно, оскорбительно красивой.

Зелёно-синяя сфера, затянутая плотной облачностью, три крупных материка и влажный блеск океанов, который с орбиты всегда действует на экипаж расслабляюще. Сначала все думают: «Какая прелесть». А потом кто-нибудь вроде меня портит настроение, напоминая, что под этой прелестью может скрываться всё что угодно: от кислотных дождей до активной биоты, мечтающей расщепить исследователей на базовые микроэлементы.

— Орбитальные сканы нестабильны по южному сектору, — доложил Данверс, выводя мерцающие данные на общий стол рубки.

— Локальные магнитные бури смазывают нам чистую картинку.

— Что с атмосферой? — холодный голос Каэра разрезал гул приборов.

— Дышать можно, — отозвался Эш, пробегая пальцами по консоли. — Но я бы не стал делать это полными лёгкими без письменного разрешения наших аналитиков.

— Мудрое решение для навигатора, который планирует дожить до пенсии, — пробормотала я себе под нос, разворачивая спектральную матрицу на своём терминале.

— Ветрова, — Каэр бесшумно оказался у моей станции, нависнув над плечом. Озон и морозная хвоя. Мой личный триггер. — Ваш вывод.

Я провела пальцами по голограмме, сводя температурные и химические слои воедино.

— Слишком богатый кислородный профиль для примитивной биоты, сэр. Сезонные колебания по фотосинтетической массе выражены чересчур ярко. На суше есть огромные растительные зоны с аномально высокой плотностью летучих органических соединений. Судя по тепловым «окнам», в экваториальном поясе резвится крупная и очень активная фауна.

— Риски для первой высадки?

— Не высаживаться туда, где слишком красиво, — машинально брякнула я.

На мостике повисла тишина. Я деликатно кашлянула.

— В смысле, сэр, избегать насыщенных зелёных массивов до прохода тяжелых дронов. Особое внимание уделить зонам с непрерывным тепловым фоном внутри лесов. Это может быть либо густая самостоятельная биомасса, либо…

— Либо растения, которые привыкли есть тех, кто на них любуется, — басом закончил Варг со своей станции.

— Именно.

Каэр всмотрелся в карту, его вертикальные зрачки сузились.

— Рекомендуемая точка спуска для шаттла?

Я уверенно выделила сектор у северного побережья центрального материка.

— Здесь. Каменистая базальтовая платформа. Биомасса нулевая, вода в доступе, почва стабильная, ветровая нагрузка терпимая. Для временного лагеря — почти идеально.

— «Почти»? — адмирал мгновенно уцепился за оговорку.

— Меня смущает отсутствие крупных наземных сигналов на севере при таком агрессивном растительном профиле на юге. Либо местные хищники прячутся днём под землю, либо мы ещё не научились их видеть. Природа редко бывает щедрой и тихой одновременно, сэр.

Решение приняли быстро. Сначала орбитальная сетка дронов, затем разведывательная высадка малого состава штурмовиков.

Я должна была остаться на крейсере: по уставу, по здравому смыслу и по прямому распоряжению Данверса, который посмотрел на меня так, будто заранее читал мои мысли. И мне это ужасно не понравилось. Всё во мне, от профессионального зуда до юношеской гордыни, протестовало против того, чтобы сидеть в безопасной рубке, пока другие своими ногами топчут неизученную биомассу данных, к разгадке которых я готовилась годами.

Но я молчала. Почти целый час. Ровно до тех пор, пока первый развед-дрон не передал прямую трансляцию с северного сектора.

Я уставилась на экран. Каменистая платформа была ровной, гладкой. Слишком гладкой. И на ней виднелись странные параллельные трещины, уходящие вглубь — слишком правильные для естественного выветривания породы. У меня внутри всё сжалось в ледяной комок.

— Стоп! — громко сказала я на всю рубку. — Данверс, верните участок семь на главный экран. Увеличьте масштаб.

Изображение мигнуло и приблизилось. Трещины стали отчётливее. По их краям залегали густые, угольно-чёрные тени.

— Это не разлом, — выдохнула я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— А что тогда? — нахмурился старпом.

— Похоже на ложную каменную корку над гигантскими карстовыми пустотами. Если вы посадите тяжёлый десантный шаттл прямо туда, эта идеальная платформа сложится внутрь, как яичная скорлупа.

— На чём основано предположение? — голос Каэра прозвучал прямо над ухом. Мои руки уже порхали над панелью, выводя термические слои.

— Смотрите, сэр: тепловой рисунок рваный, под поверхностью зияют пустые холодные карманы. А теперь обратите внимание на белый налёт по краям трещин. Такое бывает на планетах, где капиллярная влага поднимает соли к верхней корке. Значит, порода там в разы тоньше, чем кажется визуально. Это не посадочная зона. Это геологическая ловушка.

В рубке воцарилась мертвая тишина. Тот особый, липкий вид тишины, который возникает, когда несколько десятков опытных офицеров одновременно осознают, что прямо сейчас собирались отправить людей в братскую могилу. Именно на этот участок, по стандартному алгоритму автопилота, уже был проложен курс.

Каэр медленно перевёл взгляд с экрана на меня.

— Альтернатива, Ветрова.

Я лихорадочно вывела соседний прибрежный уступ.

— Здесь. Два километра западнее. Меньше идеальной ровности, шасси придётся калибровать вручную, зато монолит внизу стабилен. Ребятам придётся пройти пешком лишнее расстояние, но зато они не провалятся вместе с кораблём в каменную пасть.

— Проверить через грави-дрон, — приказал адмирал тактикам.

Проверили. Через четыре мучительно долгие минуты пришло подтверждение: под первой площадкой действительно скрывались гигантские, вымытые кислотой пустоты. Достаточно огромные, чтобы похоронить шаттл целиком.

По рубке прокатился коллективный выдох. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и не могла пошевелиться. И не из-за скромности. Это был чистый, первобытный шок. Это больше не академические тесты. Мои знания только что спасли реальные жизни.

— Хорошая работа, младший аналитик, — негромко сказал Данверс.

А потом прозвучал голос адмирала. Низкий. Прямой. Лишённый всякой ядовитой иронии.

— Отличная работа.

Я резко вскинула голову. Он смотрел на меня открыто, без привычной ледяной брони. И в этом долгом взгляде было настоящее, искреннее признание моей ценности. Такое мощное, что внутри у меня что-то дрогнуло и перевернулось.

— Благодарю, сэр, — ответила я едва слышно.

Его зрачки дрогнули, расширяясь. Или мне только показалось?

— Подготовьте для штурмовой группы краткую сводку наземных рисков по новому маршруту, — сказал он уже привычным командным тоном. — Данверс, корректируем вектор.

Рубка снова ожила. А я сидела перед экраном и пыталась заставить лёгкие снова работать. Потому что, как выяснилось, человек может пережить любые стрессы и тренировки, но два простых слова, сказанные этим мужчиной правильным, хрипловатым голосом, разрушают эмоциональный баланс эффективнее электромагнитной бури.

Когда штурмовики вернулись через три часа, грязные, уставшие, но целые и с контейнерами бесценных образцов, я всё ещё сидела в аналитическом секторе. Вечером на мой стол легла длинная, идеально ровная тень. Я подняла глаза. Каэр.

— Вы были правы, — сказал он без предисловий.

— Рада, что доказала это не только теоретически, сэр.

Уголок его губ едва заметно дрогнул в микроскопической улыбке.

— Вам следует чаще быть настолько уверенной в себе.

И он ушёл, оставив меня наедине с гудящими серверами и совершенно дурацкой, абсолютно недопустимой для устава улыбкой. Кажется, именно в этот день уважение между нами перестало быть односторонним процессом.

Через несколько дней я поймала себя на мысли, что «Гелиос-9» перестал быть для меня враждебной легендой. Он стал домом. И понимание этого пришло не через красивые церемонии, а через смех, быт и запах перегретой проводки в техническом блоке.

Мы застряли там на позднем цикле. Какой-то гений из инженеров решил обновить прошивку биосенсорных дронов перед вылетом, и в результате половина аппаратов начала радостно классифицировать собственные крепёжные болты как враждебную биомассу. Данверс тогда посмотрел на инженера таким взглядом, что тот буквально полез под перекрёстный огонь дронов, лишь бы вырубить их, пусть и вручную.

В блоке собрались свои. Я проверяла температурные погрешности. Эш сидел рядом, потому что всё, связанное с навигацией, было его религией. Лиори болтала ногами на краю стола в ожидании сплетен. Варг пришёл проконтролировать, чтобы завтра эти дроны не приняли штурмовиков за агрессивный куст.

— Я всё ещё считаю, — монотонно вещал Эш, не отрываясь от схемы, — что проблема не в коде, а в человеке, который решил, что универсальный патч — хорошая идея для трёх разных климатических условий.

— Ненавижу, когда ты звучишь так, будто победил до начала спора, — фыркнула Лиори.

— Мой народ, — подал голос Варг, — таких самоуверенных просто не подпускают к технике ближе, чем на длину копья.

Я рассмеялась, искренне и громко.

— А у вас на Земле? — тут же переключилась Лиори. — Как там решают проблему технических идиотов?

— Ну, — я пожала плечами. — Иногда их просто презирают молча. Иногда заставляют писать бесконечные объяснительные, что уже само по себе граничит с пыткой.

— Звучит гуманно, — раздался спокойный голос Данверса за нашими спинами.

Мы даже не вздрогнули. Старпом умел материализовываться из ниоткуда. Он, пусть и был человеком, но вырос не на Земле, а в отдаленном конце рукава Андромеды в системе Кратос.

— Я пришёл за тем самым техником, который обещал мне штатное обновление.

Из угла раздалось виноватое покашливание.

— Обожаю флот, — пробормотала я. — Здесь даже неизбежное наказание идет строго под присмотром и в определенное уставом время.

Данверс хмыкнул:

— А вы быстро учитесь, Ветрова.

Калибровка затянулась. Кто-то принёс термочашки и лирианские солёные пластины: странную еду, вызывающую зависимость после первого шока рецепторов. Я как раз грызла одну такую пластину, морщась от привкуса йода, когда разговор свернул в русло земной фауны.

— Вы правда держите дома животных просто так? Для компании? — недоверчиво спросил один из техников.

— Да. Я выросла с котом, — улыбнулась я.

— Что такое кот? — округлила глаза Лиори.

Попробуйте объяснить концепцию кота инопланетянам, у которых эволюция не одобряет бесполезных существ.

— Ну… Это маленький пушистый хищник.

— И он не носит грузы? — уточнил Варг. — Не помогает в охоте? Не охраняет периметр?

— Нет.

— Тогда зачем он нужен? — искренне не понял Эш.

— Для любви, разумеется! — возмутилась я.

Лиори медленно, с ужасом подытожила:

— То есть вы добровольно содержите в доме хищника, который ничего не делает, ест, спит и принимает ваше поклонение, как должное?

Именно в эту секунду двери отсека бесшумно разъехались, и на пороге появился адмирал Тар-Эн. Он услышал только конец фразы. Тишина в блоке мгновенно приобрела статус святыни.

Каэр медленно обвёл нас взглядом.

— Продолжайте.

— Мы обсуждали земных домашних питомцев, сэр, — сдал меня Эш. Предатель.

Взгляд светлых глаз переместился на меня.

— И много у вас таких… Хищников, Ветрова?

— На Земле? Один, сэр, — я вытянулась по струнке, чувствуя, как Лиори рядом вибрирует от восторга. Ну конечно, она оценила намек на то, что не на Земле у меня под боком ходит еще один хищник с вертикальным зрачком, и он, очевидно, сейчас стоит передо мной. — Кот по имени Марс.

— Почему Марс?

— Потому что он рыжий, иногда агрессивный и искренне считает, что вся жилплощадь принадлежит ему по праву рождения, а я просто обслуживающий персонал.

Уголок губ Каэра дрогнул.

— Понимаю.

И он развернулся и ушёл. Просто зашёл, посмотрел на меня с пластиной во рту, выслушал про кота и ушёл. Как только створки сомкнулись, отсек взорвался хохотом.

— Боже мой, — простонала я, пряча лицо в ладонях. — Скажите мне, что он не провел параллелей.

— О нет, — счастливо выдавила Лиори. — Он точно понял, что такое земной кот.

Позже в коридоре меня догнал Данверс.

— Вы вписались, Ами, — сказал он тихо.

— Это констатация факта или похвала?

— Для этого корабля это одно и то же. Думаю, вам стоит знать, что вы здесь своя.

Я посмотрела на него с благодарностью и не удержалась от откровенного вопроса. Наверняка теплая атмосфера сыграла со мной злую шутку.

— Старпом… Он со всеми новенькими так себя ведёт? Или это мне повезло с персональной программой пыток?

Данверс остановился и посмотрел на меня очень серьёзно.

— Обычно адмирал гораздо дольше сохраняет дистанцию и ледяную субординацию. С вами у него это получается из рук вон плохо. Это опасная новость, Ами. Но не обязательно плохая.

Слова старпома лишили меня сна. Я лежала в темноте каюты и понимала, что пропала. Космос, карьера, амбиции — всё это отходило на второй план рядом с осознанием того, что меня неудержимо тянет к мужчине, который может уничтожить мою жизнь одним приказом.

Теория всегда выглядит стерильной. В голографических учебниках Академии чужие миры предстают в виде аккуратных цветных графиков, где красным подсвечены зоны радиации, а синим — водоемы. Ни один учебник не передает того тошнотворного, сосущего чувства в животе, когда ты впервые стоишь в шлюзе десантного шаттла, втиснутая в утяжеленный полевой комбинезон, и понимаешь, что сейчас эти графики попытаются тебя убить.

Через полтора месяца моей службы на «Гелиосе-9» мне досталась настоящая полевая работа.

Целью был безымянный спутник в секторе Нерит. Ничего эпохального: кусок промерзшего камня с атмосферой, едва пригодной для дыхания, базальтовыми скалами и скудной биосигнатурой, которую нужно было подтвердить вручную для архивов Содружества. Командовала вылетом старший пилот Иара Мев — женщина со стальными нервами и лицом, на котором никогда не отражалось сомнений. В группу прикрытия выделили Варга, Эша и пару техников из инженерного блока.

Сборы в ангаре проходили в деловой, сосредоточенной суете. Я в десятый раз проверяла крепления фильтров на маске, когда пространство рядом со мной привычно, пугающе уплотнилось. Каэр Тар-Эн подошел бесшумно. На нем был повседневный мундир, заложенные за спину руки выдавали идеальную выправку, но взгляд светлых глаз был прикован к моим неуклюжим попыткам застегнуть тактический пояс.

— Вы затягиваете карабин слишком туго, Ветрова, — ровно произнес он, останавливаясь в шаге от меня. — При перепаде давления на поверхности пластик сдавит диафрагму. Ослабьте на два деления.

Я послушно щелкнула фиксатором, чувствуя, как от его присутствия по спине привычно бегут мурашки.

— Спасибо, сэр. Я просто... Стараюсь ничего не упустить.

— Приоритет этой высадки, — голос адмирала стал еще холоднее, обдавая меня арктическим ветром, — собрать базовые данные и вернуться на борт. Без импровизаций. Без лирических отступлений. Не превращайте рутинный проход в героический эпос, младший аналитик.

Я вскинула голову. Мой внутренний предохранитель, отвечающий за субординацию, в его присутствии всегда давал сбой.

— Звучит как вызов моему исследовательскому потенциалу, сэр.

— Расценивайте это как прямой приказ, — парировал он, делая микроскопический шаг ко мне.

Его вертикальные зрачки сузились, сканируя мое лицо. В этом взгляде не было привычной командирской снисходительности. Там было что-то тяжелое, напряженное. Острое нежелание отпускать меня с корабля туда, где он не сможет контролировать ситуацию.

— Слушаюсь, адмирал, — я выдержала его взгляд. — Никакого эпоса. Только скучная наука.

Спутник Нерита встретил нас пронизывающим холодом и серой, безрадостной панорамой. Когда аппарель шаттла опустилась, в лицо ударил ветер, наверняка пахнущий аммиаком и морозной пылью, но подтвердить эту догадку из-за фильтров было не суждено. Ландшафт напоминал замерзшее болото, окруженное бритвенно-острыми, изломанными скалами, которые торчали из земли, словно гнилые зубы гигантского чудовища. Гравитация была чуть ниже земной, из-за чего каждый шаг давался с непривычной, обманчивой легкостью.

Мы шли плотным строем. Варг шагал впереди, его экзоскелет тихо гудел. Я двигалась в центре, не сводя глаз с экрана портативного спектрометра, который тихо пощелкивал, анализируя состав почвы. Эш замыкал группу, сверяя навигационные маркеры.

— Датчики показывают стабильный грунт впереди, — доложил один из техников, молодой парень по имени Рик. Он уверенно зашагал к широкой, идеально ровной светлой низине, которая выделялась на фоне черных скал, как залитое молоком блюдце. — Отличная площадка для забора глубинных проб. Я установлю бур...

Я посмотрела на экран своего анализатора. Столбик температурного графика внезапно дернулся, выдавая аномалию. Под гладкой, невинно-белой поверхностью низины цвело красное тепловое пятно.

— Стойте! — мой голос хлестнул по внутренней связи так резко и пронзительно, что Рик замер с занесенной для шага ногой, балансируя на краю.

— Иара, Варг, Эш и Рик, немедленно меняем вектор! Мы туда не пойдем.

— Почему? — искренне удивился Рик, оборачиваясь ко мне. Его визор тускло блестел. — Грунт же идеально ровный. Идеальная плотность по эхолоту, как у бетона.

— Потому что эта «гладкость» — это не твердая порода, а сверхнасыщенная коллоидная кремниевая взвесь. — Я быстро подошла ближе, останавливаясь на безопасном расстоянии и указывая металлическим щупом на едва заметную дифракцию света у самого края белой пустоши. — Эхолот обманывается, показывая высокую плотность, потому что это неньютоновская жидкость. Если вы резко ударите туда буром или бросите камень, она ответит вам жесткостью асфальта. Но стоит вам наступить, и постоянное, мягкое давление вашего веса мгновенно разрушит поверхностное натяжение. Вязкость упадет до нуля. Вы провалитесь в сверхплотный базальтовый плывун глубиной в тридцать метров, и он намертво сомкнется над вашей головой быстрее, чем Варг успеет моргнуть. Без шансов на буксировку.

Варг тяжело, с металлическим лязгом опустил свою массивную руку на плечо заметно побледневшего под визором техника, грубым рывком оттаскивая его назад, подальше от белой смерти.

— Ты слышал аналитика, парень. Шаг в сторону — и я лично оторву тебе голову, чтобы ты не мучился от удушья, подыхая в этой жиже.

Иара Мев, стоявшая чуть в стороне с плазменной винтовкой наготове, уважительно кивнула мне:

— Принято, Ветрова. Давай новый маршрут.

Мы обошли опасную зону по длинной, изматывающей каменистой дуге. Я физически, всем телом чувствовала, как прямо сейчас, с каждым шагом, меняется отношение ко мне в группе штурмовиков. Я больше не была для них просто «хрупкой новенькой с умными глазами», которую нужно опекать. Я стала их радаром, их настоящими глазами, от которых зависело, вернутся ли они сегодня на корабль своими ногами или останутся в архивах как строчки некрологов.

У северного скального разлома, куда мы в итоге вышли, пейзаж резко изменился. Черные базальтовые скалы здесь были густо усеяны странными, глянцевыми темными наростами. Радар биосигнатуры на моем запястье ожил, выдав серию прерывистых, тревожных сигналов.

— Скачок органики, — я остановилась, вглядываясь в темную, натянутую пленочную структуру, плотно покрывающую влажный камень. Пленка поблескивала, словно была щедро смазана машинным маслом. — Очень странно. При таких экстремально низких температурах здесь не должно быть активного клеточного метаболизма.

Я опустилась на одно колено, доставая из поясного подсумка стерильный скальпель и колбу для взятия проб. Варг и Рик остановились в двух метрах от меня, взяв периметр на прицел. Я приблизила тонкое стальное лезвие к черной пленке. И вдруг краем глаза уловила движение.

Пленка едва заметно, словно по ее поверхности пустили электрический ток, мелко завибрировала. Вибрация была идеальной, синхронной, она расходилась правильными концентрическими волнами от того самого места, куда падала тень от моей руки. Мой визор, настроенный на тепловой спектр, внезапно выдал ослепительную инфракрасную вспышку: черная масса жадно, как губка, впитывала тепловое излучение моего тела прямо сквозь изоляционную ткань комбинезона. Мозг сложил уравнение за долю секунды. Защитный механизм на тепло.

— Назад! — заорала я одновременно с Мев, не тратя времени на подъем, а просто со всей силы отталкиваясь от земли обеими ногами и падая на спину.

Мой крик потонул в оглушительном, мерзком, влажном хлопке, похожем на взрыв вакуумной бомбы. Темная пленка с чавкающим звуком лопнула по всей поверхности отвесной скалы. Из открывшихся органических щелей, как рой пуль из дробовика, вверх и в стороны выстрелил веер длинных, полупрозрачных, как хрупкое стекло, кристаллических игл.

Скорость их полета была чудовищной. Если бы мы стояли на полметра ближе, если бы я задержалась хоть на миллисекунду, эти иглы прошили бы наши защитные визоры и кевларовые бронежилеты насквозь, как бумагу. Варг с глухим рычанием рванул на себя остолбеневшего Рика, всей своей огромной массой обрушивая его на камни и намертво прикрывая своим бронированным телом. Смертоносные иглы с оглушительным, хрустальным звоном срикошетили от тяжелых наплечников ор'хана, высекая снопы искр. Несколько тонких кристаллов с противным свистом вонзились в грунт прямо у моего лица, глубоко войдя в камень и мелко вибрируя, как выпущенные из арбалета стрелы.

Наступила мертвая, звенящая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, свистящим дыханием в коммуникаторах. Я лежала на холодных камнях, парализованная выбросом адреналина, и завороженно смотрела на пятнадцатисантиметровую стеклянную иглу, торчащую ровно в дюйме от стекла моего визора.

— Все целы? — прохрипел по рации голос Эша, который успел вовремя укрыться за крупным валуном.

— Целы, — мрачно отозвался Варг. Он тяжело поднялся на ноги и грубым рывком поставил на ноги трясущегося, белого как мел техника. — Если не считать предынфарктного состояния у нашего инженера.

Я села, стараясь унять дрожь в руках, и аккуратно, двумя пальцами в бронированной перчатке вытащила иглу из земли. Она была острой, как бритва молекулярной заточки, и внутри ее прозрачного стержня зловеще пульсировала густая мутная жидкость.

— Местная флора, — задыхаясь, пробормотала я, осторожно помещая смертоносный кристалл в герметичную колбу. — Удивительная адаптация. Они медленно аккумулируют кинетическую энергию из-за перепада дневных и ночных температур. И терпеть не могут незваных гостей с температурой тела выше тридцати градусов. Защитный рефлекс. Мгновенный выстрел на поражение при приближении любого источника тепла.

— Прелестная, гостеприимная планета, — саркастично резюмировала Иара, передернув плечами. — Ветрова, сворачиваемся. Мне вполне хватит впечатлений на сегодня. Данных для отчета более чем достаточно.

По возвращении на «Гелиос-9» нас ждал короткий, жесткий разбор полетов в рубке. Когда мы вошли, Каэр стоял у тактического стола. Он выслушал рапорт Иары с абсолютно каменным лицом. Данверс, стоявший рядом, изучил переданные мной данные с анализатора.

— Вы вовремя заметили ловушки, младший аналитик, — сухо, но веско похвалил старпом. — Риск потери личного состава был высоким. Хорошая работа в поле.

Я кивнула, чувствуя колоссальную усталость. Но мой взгляд невольно метнулся к Каэру. Он молчал. Ни похвалы, ни придирок. Только тот же тяжелый, непроницаемый взгляд, под которым мне становилось жарко даже в прохладном воздухе рубки.

Брифинг окончился. Я направилась к выходу, мечтая только о горячем душе и чашке крепкого чая. Но уже в техническом коридоре, вдали от чужих глаз, за моей спиной раздался знакомый тихий шаг. Я безошибочно узнавала его даже среди гула корабельных систем.

— Ветрова.

Я остановилась и медленно обернулась.

— Сэр.

Каэр нагнал меня у переборки. Он остановился непозволительно близко. В воздухе снова запахло озоном и морозной хвоей. Я пожалела, что так рано сняла маску с фильтрами.

— Вы верно выявили угрозы, — сказал он ровно, глядя прямо в мои глаза.

— Спасибо, сэр. Я просто делала свою работу.

Он помолчал. Воздух между нами загустел, стал плотным и вязким. Вся та дистанция, которую мы так старательно выстраивали, истончалась с каждой секундой.

— Я читал логи ваших биометрических датчиков, — его голос упал на полтона, став почти интимным. — Ваш пульс в момент выстрела игл достиг критической отметки. Вы были в доле секунды от пробития визора.

— Я успела среагировать, сэр.

— Хорошо, что вы были там, — тихо, с пугающей откровенностью добавил он. — И хорошо, что у вас отличная реакция.

Я встретилась с ним взглядом, на мгновение забыв обо всех уставах на свете. В его глазах я видела обнаженный страх, который он так мастерски прятал от команды. Страх за меня.

— Я тоже рада, сэр, — прошептала я.

Казалось, после этого спутника мы перешли какую-то невидимую, но очень важную черту. Моя уверенность росла, а вместе с ней росла и моя готовность отстаивать свои выводы.

Через три дня состоялся общий брифинг по системе Сигма-Лар. Система была дрянной. Картографы и блок обеспечения настаивали на безопасной высадке в районе экватора, ссылаясь на то, что плотная пылевая буря скроет шаттлы от орбитальных радаров возможных контрабандистов. Они разложили свои красивые, выверенные графики на голо-столе, убеждая командование в минимальных рисках.

Я слушала их ровно пять минут. А потом просто вышла вперед.

— Ваша теория о безопасности высадки — это красиво оформленное самоубийство, — сказала я громко, прерывая начальника картографического отдела.

В рубке повисла тишина.

— Младший аналитик? — нахмурился тот, явно оскорбленный. — У нас точные расчеты плотности бури.

— У вас точные расчеты плотности песка, — я вывела поверх их красивых графиков свою спектрограмму, горящую агрессивным красным светом. Я рубила фактами жестко, не оставляя им ни единого шанса на оправдание. — А я вижу химический состав этой пыли. Это не песок. Это мелкодисперсный силикат с примесью фосфора. Вы планируете спустить горячие двигатели шаттлов в облако взрывоопасной смеси. Малейшая искра от обшивки в этой буре — и вы получите объемный вакуумный взрыв, который сожжет посадочную группу еще до того, как они коснутся грунта.

Я обвела взглядом затихший зал. Я не сомневалась ни в едином своем слове. Я знала, что права. Каэр, стоявший во главе стола, медленно кивнул.

— Высадка в зоне бури отменяется, — отрезал адмирал. — Ищите другой вектор. Брифинг окончен.

Офицеры расходились, недовольно перешептываясь, но спорить с фактами не решался никто. Я собирала свои файлы, чувствуя гордость за проделанную работу. Я спасла жизни. Снова. Но когда рубка опустела, Каэр задержал меня.

Он подошел к моей консоли, облокотившись о нее рукой.

— Вы слишком резко подаете выводы, Ветрова, — произнес он спокойно, но в голосе звенела сталь. — Вы режете в кость. Вы унижаете их компетенцию на глазах у экипажа. Люди инстинктивно закрываются, когда с ними так говорят.

Я вспыхнула. Опять?!

— То есть мне нужно быть нежной и дипломатичной, чтобы они комфортно и без стресса воспринимали перспективу сдохнуть от собственной глупости? — вскипела я, сжимая планшет. — Я говорю правду!

— Вам нужно быть точной, но так, чтобы вас услышали до того, как успеют оскорбиться и затаить обиду, — он шагнул вплотную ко мне, заставляя меня поднять голову. Его глаза смотрели с той требовательностью, которая выжигала кислород в легких. — Не сбрасывайте интонацию уверенности, когда знаете, что правы. Не извиняйтесь. Но сбавляйте угол подачи. Научитесь бить фактами, не уничтожая гордость тех, с кем вам еще предстоит работать и от кого может зависеть ваша жизнь. Это разные вещи, Ами.

Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь мундир. Он снова учил меня. Не придирался — он лепил из меня идеального, элитного офицера, способного не просто кричать о проблеме, но и вести за собой людей. И это сводило с ума сильнее любых комплиментов.

— Вы всегда так делаете? — выдохнула я, глядя на его губы и отчаянно пытаясь заставить свой пульс биться ровнее. — Превращаете любую рабочую ситуацию в мою личную тренировку?

— Только с теми, в чей потенциал я верю, — ответил он. Его взгляд потемнел, скользнув по моему лицу. — Вы отлично сработали сегодня.

И он ушел. Просто развернулся и покинул рубку, оставив меня стоять, вцепившись в консоль и чувствуя, как мое сердце бешено колотится где-то в горле. Ситуация накалялась с каждым днем. Я работала на износ, спасала экспедиции, спорила с техниками и ловила на себе его взгляды. Опасные. Голодные. Сдерживаемые нечеловеческим, терианским усилием воли. И я понимала, что рано или поздно этот контроль рухнет. И погребет нас обоих под обломками наших тщательно выстроенных жизней.

Есть катастрофы, которые начинаются задолго до воя аварийных сирен. Не со взрыва. Не с пробитой обшивки. Они начинаются с тишины. С того неуловимого момента, когда ты вдруг ловишь себя на пугающей мысли: среди какофонии звуков огромного крейсера ты безошибочно выделяешь одни-единственные шаги. Твой взгляд, словно намагниченный, безотчетно ищет темную форменную ткань среди десятков других. И хуже всего — ты начинаешь физически ощущать чужое присутствие еще до того, как человек войдет в отсек.

К девятнадцатому дню моей службы на «Гелиосе-9» я изучила адмирала Тар-Эна пугающе детально. Не потому, что обладала какой-то феноменальной эмпатией, а потому, что выживание рядом с терианцем требовало маниакального внимания к деталям. Его мимика для неподготовленного человека напоминала гранитную скалу, но я уже умела читать микротрещины.

Суженные зрачки — предельная концентрация, граничащая с боевой. Едва заметное замедление плавных движений — скрытая, смертельная ярость. Понижение голоса на полтона — предвестник того, что кто-то из экипажа скоро горько пожалеет о своем появлении на свет.

Но самым невыносимым было четвертое состояние. Когда он переставал смотреть на меня вообще.

Последние двое суток Каэр превратился в абсолютный вакуум. Ни одного взгляда. Ни одной из тех острых, искрящих словесных дуэлей, к которым я, к своему собственному ужасу, начала привыкать. Он общался со мной исключительно сухим, протокольным языком. Его приказы падали на палубу, как куски льда, выстраивая между нами непреодолимую стену безупречной субординации. И это красноречиво доказывало одно: он слишком хорошо понимал, что между нами происходит, и теперь отчаянно, грубо давил по тормозам.

Какая все-таки ирония. Когда он смотрел на меня — мне становилось тяжело дышать. Когда перестал — стало физически невыносимо.

— У тебя аура цвета затухающего карлика, — философски заметила Лиори, присаживаясь рядом со мной в столовой и бесцеремонно утягивая с моего подноса протеиновый батончик.

— Я просто не выспалась, — буркнула я, упрямо гипнотизируя остывающий кофе.

— Нет, банальный недосып дает бледно-желтый спектр, — она со знанием дела откусила батончик. — А у тебя — классическая тоска с тяжелой примесью уязвленной гордости. Перестань так громко страдать в общественных местах, Ами. Это нарушает наш рабочий дзен.

— Я не страдаю. Я анализирую.

— Замечательно. Тогда проанализируй, почему у тебя дергается глаз каждый раз, когда открываются главные створки. Ты стоишь на пороге грандиозной эмоциональной катастрофы, девочка моя. И самое обидное, что спасательные капсулы здесь не предусмотрены.

Рабочий день, начавшийся с такого безжалостного диагноза, просто обязан был закончиться диверсией. Вызов в рубку поступил в середине цикла. Цель — новая планетная система Дельта-Рион.

Я поднялась на мостик, на ходу одернув китель и машинально пригладив волосы.

Каэр уже ждал у тактического стола. На центральном голографическом экране величественно вращалась охристая планета с пронзительно-бирюзовыми морями и тонким кружевом облаков на экваторе.

— Ваш анализ, Ветрова, — сухо бросил он, даже не повернув головы.

Я встала рядом, активировала консоль и послушно заговорила. Атмосферная плотность. Альбедо. Солевой баланс океанов. Биосигнатуры... Я жонглировала спектрами и цифрами, выдерживая идеальный профессиональный тон. Всё шло гладко.

Но на середине отчета о плотности аргона я кожей почувствовала сбой в матрице. Каэр слушал меня иначе. Он больше не смотрел на проекцию планеты. Его взгляд — тяжелый, плотный, осязаемый, как физическое прикосновение — скользил по моим рукам, порхающим над сенсорами, поднимался выше, задерживался на губах, на глазах. В этом не было ни пошлости, ни уставной оценки. В этом была обжигающая, с трудом сдерживаемая жажда человека, который долго запрещал себе смотреть, но в итоге сорвался.

Я запнулась. Голографические графики на мгновение расплылись перед глазами.

— Продолжайте, — его голос прозвучал ниже обычного, вибрируя какой-то бархатной, темной нотой.

Я сглотнула, заставляя себя смотреть только на бирюзовые океаны Дельта-Риона.

— Юго-восточный материк активнее по биомассе, сэр. Но северный архипелаг геологически стабильнее. Там меньше скрытых пустот. Это оптимальный сектор для базирования.

— Вы всегда выбираете самый безопасный маршрут, Ветрова? — вдруг спросил он.

Вопрос разорвал контекст доклада. Он звучал не о планете. Он звучал о нас. О тех границах, которые мы оба боялись переступить.

Я медленно подняла голову и встретилась с его потемневшими глазами. Дистанция между нами составляла всего шаг, но этот шаг казался наэлектризованным полем, готовым вспыхнуть от малейшей искры.

— Я выбираю маршрут, где вероятность уцелеть максимальна, сэр, — ответила я так же тихо, не отводя взгляда. — А это не всегда означает абсолютную безопасность. Иногда, чтобы выжить, необходимо пройти по краю.

В его светлых глазах мелькнула острая, почти болезненная вспышка понимания. Каэр чуть наклонился ко мне, и запах морозной хвои вытеснил из моих легких весь отфильтрованный кислород рубки.

— Вы становитесь опасной переменной на моем корабле, младший аналитик.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле.

— Опасной?

— Вы слишком быстро стали необходимы.

Слова дались ему с трудом, словно он вырвал их из себя с корнем. И по тому, как мгновенно окаменело его лицо, по тому, как резко сузились зрачки, я поняла: он осознал, что только что перешел черту. Озвучил то, что командующий флагманом не имел права говорить подчиненной. Признал свою уязвимость.

И это напугало его сильнее любой космической аномалии.

— Завершите форматирование и передайте полные пакеты Данверсу, — произнес он уже своим обычным, мертвенно-холодным тоном, отступая назад и отрезая меня ледяной стеной. — Свободны.

Я простояла на месте ровно секунду, собирая остатки самообладания, чтобы не выдать дрожь в руках.

— Есть, сэр.

Я вышла из рубки с идеально прямой спиной, свернула в первый же технический коридор, слепой для основных камер, и только там позволила себе прислониться к холодной переборке, судорожно выдыхая. Это больше не было моей фантазией. Не было проекцией одинокой землянки. Это было реально. И от этого становилось по-настоящему, до ледяной дрожи страшно.

Потому что если Каэр Тар-Эн признал меня необходимой, это означало катастрофу для его безупречного мира. И он уже начал отступать, готовясь выжечь эту слабость на корню.

Из бокового прохода бесшумно вынырнула Лиори. Увидев мое лицо, она остановилась. Привычная лукавая улыбка исчезла с ее губ.

— Он сказал, что я стала необходима кораблю, — прошептала я прежде, чем она успела задать вопрос.

Лиори подошла ближе. Ее кожа перестала переливаться, приобретя ровный, тревожный оттенок. Она положила свои изящные ладони мне на плечи и посмотрела в глаза с пугающей, взрослой серьезностью.

— Слушай меня внимательно, Ами, — сказала она тихо. — Будь осторожна. Когда такие мужчины, как он, впервые признают привязанность, они не сдаются ей. Они пытаются ее уничтожить, пока она не уничтожила их. Шторм только начинается.

До любой настоящей катастрофы почти всегда есть крошечный, обманчиво незначительный момент, когда всё ещё можно было остановить. Не в глобальном, кинематографическом смысле, где герой стоит на фоне драматичного заката и произносит роковые слова. В реальности это всегда короткая, до обидного будничная секунда. Чьё-то излишнее упрямство. Чужая гордыня. Одно маленькое, брошенное ледяным тоном «я так решил», за которым потом тянется неотвратимый шлейф последствий.

И тем, что должно было нас сломать, оказалась не рутина, не чужие едкие слова или излишняя близость. Это была планета.

После того обжигающего разговора в рубке мы с Каэром изо всех сил старались друг друга не замечать. Получалось, прямо скажем, отвратительно — трудно игнорировать человека, с которым ты работаешь в одном оперативном контуре и который, по сути, контролирует гравитацию под твоими ногами. Мы оба вцепились в спасительные формальности устава так, будто это были не правила, а последние шаткие перила над бездонной пропастью. Но чем безупречнее и холоднее всё выглядело снаружи, тем сильнее и болезненнее натягивалась невидимая струна внутри.

Новая цель формально значилась в навигационных картах как объект HD-4421-c. Экипаж почти сразу, с легкой руки техников, окрестил её «Вереском».

С орбиты её континенты выглядели потрясающе: они были сплошь покрыты густыми фиолетово-серыми массивами растительности, разделенными серебристыми нитями рек. Вереск находился в идеальной Зоне Златовласки. Пригодная для дыхания атмосфера, огромные пресноводные резервуары, богатая кислородом биосигнатура. Для исследователей Содружества это был джекпот.

А для меня это означало вторую бессонную ночь подряд. Я сидела, вгрызаясь в аномальные магнитные шумы на сканерах, потому что мой личный опыт и профессиональная паранойя кричали: когда планета выглядит настолько гостеприимной, она почти наверняка приготовила для гостей изящную, эволюционно совершенную мясорубку.

Брифинг проходил в главной рубке, приглушенный свет которой делал лица офицеров резкими и напряженными. На центральном тактическом столе Вереск медленно вращался, переливаясь лиловыми и сизыми цветами.

— Первичная высадка, — сухо докладывал Данверс, обводя световой указкой северный континент, — пойдет по северо-восточному каменистому плато. Высаживаем малый научный блок, штурмовое прикрытие под командованием Варга Несса и стандартную разведывательную сетку дронов. Вектор спуска рассчитан, погодных аномалий в тропосфере не зафиксировано.

— Я иду с вами, — вдруг произнес адмирал.

Его голос прозвучал негромко, но тяжело, как падающий на палубу вольфрамовый лом. В рубке мгновенно воцарилась такая звенящая тишина, что я услышала, как тихо гудят сервоприводы голопроектора. Я моргнула так резко, что у меня заболели глаза. Эш, стоявший у навигационной панели, покосился на меня со смесью острого сочувствия и скрытого, чисто мужского предвкушения грандиозной драмы.

Данверс нахмурился. Его знаменитая, отполированная годами службы невозмутимость дала видимую трещину.

— Сэр... По уставу Содружества на первом проходе неизученной планеты, до развертывания стационарного щита...

— Я прекрасно знаю устав, старпом, — отрезал Каэр ледяным тоном, не терпящим даже намека на дискуссию. — Южный сектор дает слишком много непредсказуемых расхождений по тепловым пятнам. Я хочу видеть условия первичной зоны лично.

— Для этого существуют полевые офицеры, портативные анализаторы и камеры дронов, сэр! — громко сказала я.

Слова сорвались с губ раньше, чем мой инстинкт самосохранения успел забить тревогу и заткнуть мне рот. Все головы на мостике синхронно, как по команде, повернулись ко мне. Каэр тоже медленно, пугающе плавно перевел свой светлый, пронзительный взгляд на мое лицо.

— Вы смеете возражать мне, младший аналитик?

Его тон был убийственно спокойным. Тем самым спокойствием, за которым прячется эпицентр урагана.

— Я... Констатирую факт, адмирал, — я вскинула подбородок, чувствуя, как начинают предательски подрагивать колени, но упрямо не отступая. — Командующий исследовательским флагманом не обязан, да и не имеет права лично спускаться в неочищенную зону, рискуя собой ради удовлетворения оперативного любопытства. Это нецелесообразно.

— Не на каждую планету, Ветрова.

— Вот и отлично! Так давайте начнем с Вереска прекрасную флотскую традицию не менять правила под настроение!

Лиори, дежурившая у консоли связи, застыла так неподвижно, будто изо всех сил надеялась мимикрировать под металлическую стойку. Варг шумно, тяжело втянул воздух сквозь зубы. Данверс обреченно потер переносицу, словно у него внезапно началась мигрень. А я стояла, вцепившись побелевшими пальцами в край своего планшета, и с запоздалым, леденящим кровь ужасом понимала, что только что при всем командном составе попыталась отчитать адмирала за решение, которое он уже утвердил. Блестяще, Ами. Просто венец дипломатии.

Каэр смотрел на меня очень долго. В его вертикальных, хищных зрачках плясали опасные искры.

— Ваше трогательное, почти материнское беспокойство за безопасность командующего состава похвально, Ветрова, — произнес он издевательски мягко, чеканя каждое слово. — Но совершенно лишнее.

У меня вспыхнули щеки. Лишнее. Конечно. Кто бы сомневался.

— Поняла, сэр, — процедила я сквозь зубы.

— Замечательно. Тогда продолжим, — он обошел тактический стол, его шаги были бесшумными, и остановился прямо напротив меня. — Ветрова, вы тоже входите в наземную группу.

Я уставилась на него, забыв, как дышать. Воздух в легких просто закончился.

— Что?!

— Вашему блестящему академическому профилю отчаянно требуется полевой опыт с реальным, а не голографическим объектом. Или вы предпочитаете спорить с моим авторитетом исключительно с комфортной орбиты, где нет риска испачкать форменные ботинки?

О, он наслаждался этим. Где-то глубоко внутри этого железного, закованного в броню дисциплины человека жил мстительный терианский хищник, который радовался каждый раз, когда загонял меня в угол. И сейчас он делал это с особым, изощренным удовольствием.

— Никак нет, сэр, — выдавила я, глядя ему прямо в глаза.

— Вот и славно. Подготовьте расширенный наземный пакет рисков и надевайте броню. Высадка через два часа.

Вот так я и оказалась в составе первой штурмовой группы, под личным конвоем мужчины, которого мне одновременно хотелось придушить голыми руками и уткнуться носом в его плечо.

Подготовка в ангаре прошла в состоянии нервной лихорадки. Я втиснулась в тяжелый, жесткий полевой комбинезон, который мгновенно сделал меня неповоротливой. Закрепила на шее адаптивный дыхательный фильтр, повесила на пояс спектро-анализатор, шоковый плазменный резак (которым я умела пользоваться только в теории) и индивидуальный мед-блок.

Это была моя вторая вылазка, вот только ранее мы высаживались на много раз изученный спутник за образцами и то попали в передрягу, а теперь была полностью не изученная ранее никем планета. Это меняло дело.

Варг подошел ко мне, с грохотом проверяя фиксаторы моей штурмовой страховки. У огромного ор'хана было лицо существа, которое заранее, с глубокой вселенской скорбью смирилось с тем, что ему придется тащить меня за шкирку из пасти первого же фиолетового монстра.

— Не геройствуй внизу, мелкая, — мрачно прогудел он, затягивая ремень на моем плече так, что я крякнула.

— Это ты мне сейчас как командир штурмовиков приказываешь, или как гиперопекающий старший брат советуешь? — пропыхтела я.

— Как тот, кто не хочет потом слушать от Данверса многочасовые нотации, если мы потеряем единственного толкового аналитика из-за того, что она решила вблизи понюхать красивый инопланетный куст!

— Я не нюхаю подозрительные цветы на чужих планетах, Варг. У меня диплом по сравнительной ксеноботанике, а не справка о слабоумии.

Он выразительно, с огромным скепсисом приподнял бровь с костяным наростом.

— Ладно, — сдалась я. — Не нюхаю дважды.

— Вот теперь верю.

Шаттл класса «Коготь» стоял на стартовой платформе с распахнутым люком, хищный, матово-черный, похожий на изготовившуюся к прыжку пантеру. В ангаре пахло машинным маслом, железом и терпким предвкушением неизвестности. Я перепроверяла калибровку планшета, когда пространство рядом со мной внезапно уплотнилось.

Каэр появился бесшумно. Боевая черная броня из композитного сплава шла ему еще больше, чем парадный мундир. Она подчеркивала ширину его плеч и делала его похожим на ожившую статую древнего бога войны.

— Вы нервничаете, — констатировал он, глядя на мои подрагивающие пальцы, пытающиеся застегнуть перчатку.

— Это естественно, сэр. Страх перед неизвестностью — базовая эволюционная реакция.

— Держитесь в самом центре группы. Без моего прямого приказа не отходить ни на шаг. Ничего не трогать, не сканировать и не изучать, пока не проведете полный дистанционный био-скан.

Я вскинула голову.

— То есть вы берете меня с собой, чтобы я была вашими глазами, но при этом полностью лишаете меня рабочей инициативы?

— Я беру вас с собой, чтобы вы не сдохли во второй день полевой практики, Аметист, — жестко, с пугающей откровенностью отрезал он.

Он наклонился ко мне так близко, что меня обдало ледяным запахом хвои, а мой нос едва не уткнулся в темный металл его нагрудника. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как пульс бьет в горле.

— Приложу все усилия, чтобы не испортить вам статистику выживаемости, сэр.

— Уж постарайтесь.

Слова прозвучали грубо. Но его взгляд... В его светлых, пронзительных глазах было столько затаенного, отчаянного страха за меня, что у меня на секунду перехватило дыхание. И я поняла: он нарушил протокол и пошел на эту планету не ради Вереска. Он пошел туда, потому что не мог отпустить меня одну. А я была жизненно необходима на этой планете, чтобы штурмовая группа не потеряла в численности.

Шаттл оторвался от ангарной палубы с грацией хищной птицы, сбросившей путы. Я сидела, намертво втиснутая в жесткое десантное кресло между массивным бедром Варга и хрупкой фигурой полевого медика. Сквозь толстое стекло бокового иллюминатора было видно, как гигантский, сверкающий огнями корпус «Гелиоса-9» стремительно остается позади, растворяясь на фоне звездной черноты, а Вереск надвигается на нас бескрайним, завораживающим лиловым океаном.

С противоположной стороны салона Каэр не сводил с меня глаз. Он не делал это откровенно — его поза выражала абсолютную расслабленность опытного командира. Но я чувствовала тяжесть этого взгляда кожей, сквозь все слои своего огнеупорного комбинезона.

Мы вошли в верхние слои атмосферы. Вереск встретил нас яростной, кипящей облачностью. Шаттл начало мелко, противно трясти. Внизу сквозь разрывы туч проносились фиолетово-серые кроны исполинских лесов, изрезанные черными венами глубоких каньонов.

— Очень красиво, — прошептала я, почти прилипнув шлемом к иллюминатору.

— Сосредоточьтесь на показаниях приборов, Ветрова, — ледяным тоном осадил меня адмирал по внутренней связи салона.

— Я и сосредотачиваюсь, сэр. Анализирую плотность нижнего яруса. Но эстетику никто не отменял. Одно другому не мешает.

Именно в эту, казалось бы, совершенно рутинную секунду взвыла сирена. Резко. Пронзительно. Звук был таким высоким, что едва не разорвал барабанные перепонки, мгновенно вымывая из крови все мысли об эстетике.

— Несанкционированный разгон на орбите! — истерично заорал пилот по громкой связи, и его голос сорвался на фальцет. — Множественные контакты по правому борту! Быстрые сигнатуры, вышли из радиолокационной тени спутника! Идут без опознавательных сигналов. Боевой порядок!

У меня внутри всё заледенело и с тошнотворным кульбитом рухнуло куда-то в желудок. Пираты. Ну конечно! Кто же еще мог выбрать именно этот момент, чтобы испортить нам исследовательскую экспедицию? Тени космоса, стервятники, нападающие только тогда, когда жертва разделена и уязвима.

— Уходите из коридора сброса! Щиты на максимум! — рявкнул Каэр, вскакивая с места. Магнитные подошвы его ботинок с лязгом впечатались в палубу.

Шаттл дернуло с такой чудовищной силой, что ремни безопасности больно, до хруста врезались мне в ключицы. За иллюминатором вспыхнуло ослепительно белым светом — заряд плазмы прошел в метре от обшивки. Искусственная гравитация на секунду отказала, пол ушел из-под ног, и мой желудок подпрыгнул к горлу. Пилот бросил тяжелую машину в крутое, почти самоубийственное пике, отчаянно ныряя в плотные слои атмосферных туч.

— Идут на захват! — крикнул штурман. — Крейсер атакован! Сэр, по «Гелиосу» ведется шквальный...

Связь захлебнулась в глухом треске помех.

Я с немым ужасом посмотрела на Каэра. Он стоял посреди содрогающегося салона и даже не моргнул. В его глазах больше не было ни раздражения, ни сомнений — только ледяная, кристально чистая, расчетливая ярость существа, для которого бой был родной стихией.

— Всем приготовиться к аварийному маневру противоуклонения! — скомандовал он.

И в следующий миг нас ударили по-настоящему. Настоящая катастрофа в глубоком космосе никогда не похожа на то, что показывают в голографическом кино. Никаких красивых падений, никаких долгих прощальных взглядов и пафосных фраз. Тебя просто бьет с невероятной силой, швыряет как тряпичную куклу, оглушает животным визгом рвущегося титанового сплава, а в лицо мгновенно летит едкий, удушливый дым.

Нас зацепило прямым попаданием плазменного торпедного заряда по стабилизирующему контуру левого крыла. Шаттл безумно крутануло вокруг своей оси. Основное освещение лопнуло с сухим треском, мгновенно сменившись пульсирующим, кроваво-красным светом аварийных ламп. Запахло жженой проводкой, плавящимся пластиком и кровью — кто-то из техников впереди разбил лицо о консоль.

— Пробой обшивки! Отсек три — критическая разгерметизация! — заорал пилот, пытаясь выровнять падающую многотонную машину.

— Закрыть переборки! Эвакуация по секциям! — голос Каэра, усиленный командирским динамиком, перекрыл хаос. — Штурмовая группа — в отсеки отстрела один и два! Пилоты — в третий! Ветрова, со мной!

Я с трудом сфокусировала на нем взгляд сквозь сизый дым. Варг и его бойцы уже отстегивали ремни, организованно, без малейшей паники пробиваясь сквозь завалы к аварийным шлюзам по левому борту.

— Почему с вами?! Моя капсула в пятом секторе! — истерично крикнула я, пытаясь расстегнуть заклинивший замок на груди.

— Потому что я так приказал! Шевелитесь, аналитик, или мы сгорим здесь!

Он подлетел ко мне в два гигантских прыжка, не обращая внимания на тряску. Его закованные в перчатки пальцы с нечеловеческой силой сорвали покореженные фиксаторы моего кресла. Он буквально вздернул меня на ноги, едва не вывихнув плечо, и потащил за собой. Пол шаттла кренился под немыслимым углом. Двигатели выли умирающим зверем. Мы падали.

Аварийный отсек в самом хвосте встретил нас истеричным миганием панелей. Четыре узкие спасательные капсулы-цилиндра, вмонтированные в стену. Первая мигала желтым — системный отказ пиропатронов. Вторая горела глухим красным — механическая блокировка люка из-за деформации корпуса. Третья издала противный писк, и на ее экране высветилось: «НЕДОСТАТОЧНОЕ ВНУТРЕННЕЕ ДАВЛЕНИЕ. УГРОЗА ВАКУУМА».

Из всех слов, которые я знала к своим двадцати пяти годам, приличными в голове остались только предлоги.

— Четвертая! — сорванным голосом выкрикнула я, указывая на единственный зеленый огонек.

— Внутрь! Живо!

Каэр со всего размаху ударил по сенсорной панели. Узкая металлическая створка со свистом отъехала в сторону. Капсула была крошечной, она рассчитывалась строго на одного бойца стандартной комплекции. Каэр схватил меня за пояс комбинезона и буквально зашвырнул в этот металлический гроб. Я больно ударилась спиной и затылком о жесткую амортизационную стенку, хватая ртом воздух.

— А вы?! Места больше нет! — заорала я, в ужасе видя, как пламя начинает пожирать проход позади него, пытаясь забраться обратно в салон.

Снаружи раздался чудовищный скрежет — у шаттла отрывало кормовую часть. Каэр даже не посмотрел на огонь. Он шагнул следом. Втиснулся в капсулу, вдавив меня в заднюю панель всем своим гигантским весом, закованным в композитную броню. Его широкие плечи едва прошли в проем. Он извернулся и с силой ударил бронированным кулаком по большой красной кнопке аварийного старта.

Люк захлопнулся с герметичным шипением за долю секунды до того, как огонь лизнул внешнее стекло. И в ту же миллисекунду пиропатроны с грохотом выплюнули нас наружу.

Меня буквально размазало по его броне. Чудовищная перегрузка мгновенно выбила весь воздух из моих легких, перед глазами поплыли черные круги. Сквозь крошечный, размером с ладонь иллюминатор за плечом адмирала я увидела, как наш десантный шаттл, превратившийся в огненную комету, вспыхнул ослепительным шаром и разлетелся на тысячи горящих осколков в чужом фиолетовом небе.

А мы падали. Внутри капсулы было темно, жарко и катастрофически, невыносимо, оскорбительно тесно. Мы стояли вплотную друг к другу — как в саркофаге. Мои ноги были намертво зажаты между его твердыми, как сталь, бедрами. Моя грудь была впечатана в его нагрудник так сильно, что я чувствовала рельеф его знаков отличия сквозь свой комбинезон. Мои руки рефлекторно, в слепой панике вцепились в его плечи.

— Не... Двигайтесь, — прохрипел он мне прямо в макушку.

Шутка года. Как будто я при всем желании могла устроить здесь танцы!

Сквозь иллюминатор мелькнула орбита. Там, в далекой, холодной черноте, мерцали беззвучные вспышки лазерных батарей. Наш красавец «Гелиос-9» отчаянно отбивался от роя мелких, быстрых пиратских кораблей.

— Они бьют по крейсеру... — в ужасе прошептала я, и мои губы мазнули по гладкому металлу его воротника. — Помощь за нами не придет. Они не смогут...

— Я вижу, — его голос был пугающе спокойным, но я чувствовала, как тяжело и быстро бьется его сердце под броней.

Мы рушились сквозь плотные слои атмосферы Вереска. Обшивка капсулы начала стремительно раскаляться от трения, завыли стабилизаторы, пытаясь выровнять угол падения. Нас начало трясти так жестоко, что я зажмурилась, в панике ожидая неминуемой смерти от удара о землю.

Каэр резко перехватил мои запястья, оторвал их от своих плеч, скрестил на моей собственной груди и накрыл меня всем своим телом. Он создал живой, непробиваемый щит из своих мускулов и брони, полностью изолируя меня от стенок капсулы.

— Дышите, Аметист, — приказал он, и его теплое дыхание коснулось моей щеки.

— Очень... Своевременный и полезный совет... В падающем гробу, — выдавила я сквозь отчаянно стучащие зубы.

Я почувствовала, как в темноте едва заметно дрогнули его губы. Даже сейчас. За несколько секунд до нашей вероятной смерти мы продолжали инстинктивно цепляться за наш ядовитый, привычный сарказм, как за единственное доказательство того, что мы всё еще живы.

А потом раздался страшный, оглушительный грохот. Капсула на огромной скорости врезалась в грунт: видимо не все тормозные двигатели были исправны, как и аварийные парашюты. Нас подбросило, перевернуло несколько раз, с жутким хрустом ломая толстые ветви деревьев. Внутренние амортизаторы взвыли, не справляясь с нагрузкой. Каэр сжал меня в своих объятиях так крепко, что у меня хрустнули ребра, принимая весь удар на свою спину.

Мир вокруг меня взорвался слепящей вспышкой боли, а затем мгновенно, милосердно погрузился в абсолютную, спасительную тьму.

Возвращение в сознание было похоже на попытку всплыть со дна густого, темного океана, до краев наполненного битым стеклом. Сначала вернулась боль — тупая, тяжело пульсирующая в затылке, словно там поселился метроном, и острая, колющая под ребрами при каждом судорожном вздохе. Я попыталась сглотнуть, но во рту стоял отчетливый железистый привкус крови и металла.

Затем пришел звук: глухой, ритмичный стук, который странным образом отдавался прямо в моей груди, вибрируя под ключицами. И только потом мозг, наконец, перезагрузив рецепторы, осознал запахи. Жженый пластик, перегретый, плавящийся металл обшивки, пролитый хладагент и... Хвоя. Густая, морозная хвоя, смешанная с солоноватым запахом крови.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. В лицо упиралось что-то неестественно твердое и одновременно обжигающе горячее. Я с трудом скосила глаза, пытаясь сфокусировать зрение в багровом полумраке, и с запоздалым шоком поняла, что уткнулась носом прямо в стык композитных бронепластин на чьей-то широкой груди. Ритмичный стук, который я слышала и чувствовала всем телом, был сердцебиением Каэра. Размеренным, сильным, чуть более медленным, чем человеческое.

Капсула лежала под диким, неестественным углом. Аварийное освещение почти умерло, лишь одна диодная полоска судорожно мигала под потолком, заливая тесное пространство кровавыми вспышками. Единственным постоянным источником света был крошечный иллюминатор где-то сбоку за плечом адмирала, сквозь который пробивался тусклый, чужой фиолетовый полумрак Вереска.

— Вы живы, Ветрова? — голос адмирала прозвучал хрипло, болезненно, прямо над моим ухом. В этом коротком вопросе не было привычного командного холода, только напряженное ожидание.

Я попыталась сделать полноценный вдох, чтобы ответить, но моя грудная клетка наткнулась на непреодолимую преграду его тела. Мы были вдавлены друг в друга так плотно, словно нас спрессовало в единый монолит. Я не могла даже пошевелить руками, намертво зажатыми между нашими телами.

— Кажется... Да, — прохрипела я, чувствуя, как от звука собственного голоса в висках взрывается новая волна боли. — Если ад — это не тесная металлическая банка, где категорически невозможно дышать, то я точно жива. Мы упали.

Я почувствовала, как он тяжело, прерывисто выдохнул, словно этот выдох стоил ему колоссальных усилий. Его левая рука, всё это время, как оказалось, намертво закрывавшая мою голову от ударов о стенки капсулы при жесткой посадке, медленно опустилась.

— Мы упали, — подтвердил Каэр глухо. — Амортизаторы погасили часть кинетической энергии, но капсула вошла в грунт почти на треть. Мы застряли.

Я попыталась отодвинуться, отвоевать хотя бы миллиметр спасительного пространства. Мое бедро скользнуло по его ноге в жесткой тактической ткани, и Каэр вдруг резко, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Тело под броней превратилось в камень.

— Замрите, Аметист. Не шевелитесь.

Его тон был таким, что я мгновенно обледенела изнутри.

— Простите, — я замерла, как вкопанная, боясь даже моргнуть. Аналитический мозг, сбросив оцепенение, начал лихорадочно сопоставлять факты.

— Вы ранены?

— Деформация корпуса, — процедил он. Я поняла, что каждое слово дается ему с нечеловеческим трудом, он просто отказывался показывать слабость. — Правую панель смяло внутрь при ударе о породу. Меня зажало.

Паника, до этого милосердно оглушенная шоком от падения, ледяной, парализующей волной окатила позвоночник. Я попыталась повернуть голову, выкручивая шею. В тусклом свете мигающего диода и фиолетовых отсветах Вереска было видно то, чего я не заметила сразу. Толстая титановая стенка капсулы с его стороны не просто погнулась — она выгнулась внутрь смертоносным, острым горбом, намертво вдавив правое плечо и бок адмирала в противоположную переборку. Металл лопнул, зажав его в тиски. У меня перехватило дыхание. Если бы он не закрыл меня собой в ту самую секунду перед ударом, эта деформированная сталь просто перерубила бы меня пополам, сломав позвоночник, как сухую ветку.

— Каэр... — его имя сорвалось с моих губ само, без званий, без уставов, на одном чистом, неконтролируемом ужасе. — Боже мой, как сильно вас зажало? Вы чувствуете ноги?!

— Жить буду, — сухо и раздраженно отозвался он, пресекая мою панику. — Если вы перестанете елозить и поможете мне дотянуться до панели ручной разблокировки люка. Автоматика мертва. Панель над вашим левым плечом.

Я прикусила губу до крови, чтобы не сказать ничего лишнего, и попыталась вытащить левую руку из нашей тесной ловушки. Это было пыткой. Каждое мое движение, каждый дюйм, на который я сдвигалась, заставляли нас тереться друг о друга. Плотная, шершавая ткань моего огнеупорного комбинезона скользила по его гладкой композитной броне. В любой другой ситуации, в любой другой нормальной вселенной эта невыносимая, вынужденная близость заставила бы меня сгореть от стыда дотла. Я физически чувствовала обжигающий жар его тела, твердость мышц под одеждой, ловила кожей его прерывистое дыхание на своей щеке.

Наконец, ободрав костяшки пальцев до крови о металлические заклепки его нагрудника, я высвободила ноющую руку и вслепую дотянулась до панели у себя над головой. Пальцы нащупали гладкий пластик.

— Нашла.

— Красный рычаг. Поверните по часовой стрелке до щелчка и тяните на себя, — скомандовал он.

Я вцепилась в рычаг двумя пальцами. Повернула. Раздался тихий щелчок, но когда я потянула его вниз — он не поддался. Словно был приварен к стене.

— Заклинило! Геометрия люка нарушена!

— Сильнее, Ами, — его голос стал жестче. — Иначе мы задохнемся здесь через час. Внешние клапаны фильтрации повреждены, уровень углекислого газа уже растет.

Я закусила губу, изогнулась, насколько позволяла теснота, уперлась ботинком в противоположную стенку, чтобы создать рычаг, и рванула красную рукоять на себя со всей дикой, отчаянной силы, которую только мог выдать мой истощенный организм, накачанный остатками адреналина. Раздался оглушительный, зубодробительный скрежет рвущегося металла. Пиропатроны люка, перекошенные от удара, сработали лишь наполовину, выстрелив с глухим, жалким хлопком. Тяжелая бронированная дверца со скрипом, от которого заложило уши, откинулась наружу, остановившись на полпути.

В капсулу мгновенно ворвался влажный, прохладный воздух. Он пах гарью, сырой, перекопанной землей и чем-то сладковато-пряным, от чего закружилась голова. В иллюминатор и щель приоткрытого люка хлынул чужой, сиреневый свет Вереска.

— Есть! — выдохнула я, без сил роняя окровавленную руку и тяжело приваливаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Отличная работа, младший аналитик, — голос Каэра прозвучал чуть тише обычного. — А теперь выбирайтесь.

Выбраться через полуоткрытую щель оказалось сложнее, чем открыть заклинивший люк. Мне пришлось буквально переползать через Каэра, неуклюже опираясь руками о его здоровое левое плечо и грудь, стараясь не задеть зажатый бок. Адмирал терпел эту экзекуцию в абсолютном молчании, лишь желваки ходили ходуном на его скулах, выдавая ту агонию, которую он испытывал.

Когда я, наконец, протиснулась в щель, вывалилась наружу и рухнула на густой, пружинящий фиолетовый мох, мои ноги просто отказались меня держать. Я упала на колени, вдыхая чужой воздух жадными, судорожными глотками. Датчики на запястье пискнули: фильтры моего комбинезона провели экспресс-анализ, подтверждая, что атмосфера пригодна для дыхания, и я сорвала с лица бесполезную маску.

Потребовалось несколько секунд, чтобы мозг перестал вращать мир вокруг оси. Затем я резко развернулась обратно к капсуле. Каэр всё еще был внутри. Только сейчас, глядя снаружи, при свете дня, я в полной мере увидела, насколько чудовищно смяло правый борт цилиндра. Металл буквально сложился гармошкой.

— Сэр, как мне... — я схватилась за край раскаленного люка, не зная, за что потянуть, чтобы освободить его. — Никак, — он уперся левой рукой в край проема, его лицо исказила гримаса предельного напряжения.

— Отойдите. Освободите место.

Я отшатнулась. То, что произошло дальше, нарушало все известные мне законы анатомии и физики. Терианец просто напрягся так, что композитная броня на его здоровом плече жалобно заскрипела, грозя лопнуть. Он сделал резкий, глубокий выдох. Его глаза потемнели, зрачки затопили радужку, и он грубой, первобытной силой, не считаясь с болью, рывком выдрал себя из покореженного металла. Рваные края обшивки заскрежетали, прорезая глубокие борозды на его черном нагруднике и срывая куски брони.

Каэр тяжело вывалился из люка и осел на фиолетовый мох. Его левая рука судорожно вцепилась в правый бок, плечи тяжело опустились.

Я тут же бросилась к нему, на ходу срывая с пояса тактическую аптечку.

— Уберите руки, аналитик, — прохрипел он, когда я попыталась расстегнуть искореженные фиксаторы его брони, чтобы оценить масштаб катастрофы. Он попытался оттолкнуть меня, всё еще играя в неуязвимого командира.

— Вы ранены! Оставьте свою идиотскую гордость для плаца! — рявкнула я, чувствуя, как страх конвертируется в спасительную ярость. — У меня в аптечке био-гель и коагулянты, но я должна видеть рану!

Он посмотрел на меня. Тяжело, мрачно, с той самой подавляющей энергетикой, от которой на крейсере замолкали даже генералы. Я на секунду замерла под этим взглядом. Но потом упрямо, до хруста стиснула зубы и жестко отбросила его руку в сторону.

— Я сказала, покажите рану, адмирал. Я не собираюсь тащить вас на себе по этим джунглям, если вы решите героически истечь кровью из-за ущемленного самолюбия!

Странно, но этот грубый, совершенно неуставной тон подействовал на него лучше, чем любые уговоры. Каэр медленно выдохнул, откинул голову на пепельный ствол ближайшего дерева, прикрыл глаза и позволил мне снять поврежденную пластину композита.

Я разрезала тактическую водолазку. Правый бок был сплошной, уродливой черно-багровой гематомой. Броня чудом выдержала удар, не дав металлу пробить легкое, но ребра под ней, судя по неестественному рельефу, были сломаны, и, скорее всего, со смещением. Мои пальцы предательски дрожали, когда я касалась его горячей, серебристо-пепельной кожи. Я быстро, стараясь не причинять лишней боли, обработала обширный ушиб замораживающим спреем, щедро нанесла обезболивающий био-гель и туго наложила компрессионную повязку-корсет, стягивая ребра.

— Жить буду, — упрямо повторил он, делая более глубокий вдох, когда мощный анестетик начал действовать.

Он поднял взгляд на небо. Я проследила за направлением его глаз, и то, что я увидела, заставило меня забыть о его травме, о боли в колене и о страхе перед лесом.

В бледном, лиловом небе Вереска, высоко-высоко, сквозь редкие разрывы густых облаков, были ясно видны короткие, яркие росчерки плазменных следов. Крошечные, далекие, беззвучные вспышки взрывов. Там, на орбите, продолжался жестокий бой. И, судя по траекториям этих вспышек, уходящим всё выше и дальше, наш красавец-крейсер «Гелиос-9» стремительно уводил рой пиратских кораблей прочь от планеты, принимая огонь на себя, чтобы спасти флагман и уйти в гиперпрыжок.

— Они ушли, — прошептала я, чувствуя, как внутри разверзается холодная, сосущая пустота. Мои руки безвольно опустились. — Они оставили нас. Они не могли спустить спасательные боты под таким шквальным обстрелом...

— Данверс всё сделал правильно, — жестко и совершенно обыденно сказал Каэр. Он оперся здоровой рукой о дерево и, пошатнувшись, поднялся на ноги. Он устоял. — Старпом спас флагман и экипаж. Это единственно верное тактическое решение.

— Но другие капсулы... Варг, Иара, пилоты...

— Я видел пеленг на тактическом мониторе, пока мы падали в атмосферу, — адмирал активировал наручный ком-линк на уцелевшей левой руке. Экранчик пискнул, мигнул и выдал сплошной серый шум. Электромагнитные помехи Вереска глушили всё. — До планеты долетели не все капсулы. Две были сбиты еще на орбите. Те, кто прорвался сквозь заградительный огонь, рассеяны в радиусе трехсот километров от нашей точки. Связи нет. И в ближайшее время не предвидится.

Он повернулся ко мне. Я огляделась. Вокруг нас глухой, непроницаемой стеной стоял инопланетный лес. Огромные, похожие на мутировавшие папоротники деревья с пепельными стволами уходили ввысь на десятки метров, заслоняя свет. Земля была сплошь покрыта влажным, пружинящим мхом и странными, пульсирующими цветами, от которых исходил тот самый пряный аромат. Из густой, темной чащи доносились свистящие, щелкающие и утробные звуки неизвестной фауны, которая уже пришла в движение после нашего падения.

Мы остались вдвоем. Без связи. Со сломанными ребрами, одним плазморезом и минимальным запасом аварийных пайков. На чужой, неизученной планете, которая только на первый взгляд с орбиты казалась раем в Зоне Златовласки.

— Спасательная миссия вернется за нами только тогда, когда «Гелиос» стряхнет хвост, починит щиты и сможет безопасно войти в систему, — сухо, без тени отчаяния констатировал Тар-Эн. Он вытащил из набедренной кобуры плазменный излучатель, проверил батарею и снял оружие с предохранителя. — Это займет от нескольких дней до пары недель, в зависимости от повреждений крейсера.

Он подошел ближе и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было жалости, только суровое признание новой реальности.

— Наша главная и единственная задача — выжить до этого момента, Ветрова. Добро пожаловать на полевую практику.

К утру второго дня я окончательно, на уровне въевшегося под кожу инстинкта, поняла: Вереск — это планета-психопат с идеальной маскировкой.

Днем она притворялась сонной, душной оранжереей. Воздух становился густым, пропитанным тяжелыми, сладковатыми ароматами цветов, которые дурманили голову и притупляли бдительность. Лиловое небо казалось безмятежным. Но стоило светилу начать клониться к горизонту, как звуковой фон неуловимо менялся. Дневной стрекот стихал, уступая место влажному шелесту, низким, вибрирующим утробным звукам и шорохам, от которых волоски на затылке вставали дыбом. Тени от гигантских папоротников становились длиннее, заострялись, а сама земля под ногами словно начинала пульсировать в ритме просыпающегося, многомиллионного хищного организма.

Мое колено, ушибленное при падении капсулы, отвратительно ныло при каждом шаге, но я изо всех сил старалась не хромать. Жаловаться здесь было бессмысленно и опасно. Каэр, шедший позади, тоже молчал. Я видела, что с его правым боком явно было что-то не так: он держал левую руку слишком жестко прижатой к ребрам, а его дыхание было неестественно поверхностным. Но на его каменно-серебристом лице не дрогнул ни один мускул.

Мы двигались к далекому черному скальному массиву, надеясь найти там укрытие или пещеру. Я шла первой. Не из внезапно проснувшейся храбрости и не потому, что пыталась играть в героя. Я шла впереди потому, что теперь мои глаза искали не очевидную угрозу вроде клыков или когтей, а аномалии. И Каэр, адмирал боевого флота, привыкший всегда быть на острие атаки, молча уступил мне место ведущего. Он доверил моему мозгу наши жизни. И от этой безмолвной ответственности по спине бежал липкий пот.

— Темп снизьте, — негромко, почти не разжимая губ, бросила я, когда мы вышли на относительно ровный, открытый участок. Он был зажат между двумя плотными стенами опасного, похожего на переплетенную колючую проволоку кустарника.

— Причина? — Каэр мгновенно остановился в шаге за моей спиной. Его рука привычно легла на рукоять плазмореза, а светлые глаза начали сканировать периметр с хищной, выверенной точностью.

— Слишком чисто, — я присела, внимательно вглядываясь в фиолетовый мох под ногами. — Посмотрите. Растительность по краям густая, агрессивная, а здесь ни одного молодого побега. Идеальная, гладкая просека. Природа не строит таких ровных коридоров просто так. Такое бывает не природным рельефом, а маршрутной ловушкой.

— Маршрутной ловушкой? — переспросил он. В его голосе скользнул профессиональный военный интерес.

— Да. Формирование ландшафта под нужды охоты. Когда крупная фауна приучена идти там, где удобнее, не царапая бока о колючки, а на выходе из этого удобного коридора ее ждет заранее подготовленный сюрприз. Засада хищников. Или, что на этой планете вероятнее, симбиотическая флора.

Мы свернули левее, сойдя с подозрительно ровной тропы на более сложный, каменистый грунт, где каждый шаг давался с трудом. И почти сразу моя теория подтвердилась. Я увидела их. Следы.

Они отчетливо, глубоко отпечатались на влажной, податливой почве в тени гигантских корней.

— Ночные, — я опустилась на оба колена, балансируя так, чтобы не касаться земли, и достала портативный сканер. — Края отпечатков еще не осели и не оплыли от утреннего тумана. Глубина разная, значит, особи разного веса. Это стая. Идут след в след, скрывая свою численность. Классическая тактика.

— Теплокровные? — Каэр встал надо мной, закрывая меня своей широкой спиной от возможной атаки с тыла.

— Да. И очень тяжелые. Но здесь есть странный налет... — я поднесла сканер к краю самого крупного следа. Экран мигнул, высветив биохимический состав. — Споры. На их лапах споры. Они регулярно проходят через заросли определенного грибка, который растет только в низинах. Значит, они не просто мигрируют. Где-то здесь их постоянные охотничьи угодья.

Мы двинулись дальше вдоль скальной стены, соблюдая предельную тишину. Дальше следы начали сливаться в настоящую тропу смерти. К глубоким, шестипалым отпечаткам хищников добавились мелкие, частые следы вдавленных копыт — стадо местных травоядных. Появились глубокие борозды волочения. Бурые, уже успевшие потемнеть капли на серых камнях. Кровь.

Я подняла голову, прослеживая взглядом этот мрачный путь. Уступ впереди резко сужался, образуя естественный, тупиковый каменный мешок. Отвесные базальтовые стены смыкались. А прямо над этим проходом, едва заметно подрагивая на слабом ветру, свисали длинные, похожие на выцветшие серые ленты листья. Они сплетались в густую сеть. Внутри этих листьев, в специальных прожилках, маслянисто блестели крупные капли прозрачной, неестественно густой жидкости.

У меня по позвоночнику пробежал первобытный, леденящий холодок. Волоски на руках встали дыбом от осознания того, как близко мы были к тому, чтобы стать частью чужого пищевого конвейера.

— Не туда, — прошептала я, инстинктивно пятясь назад и упираясь лопатками в твердую грудь Каэра.

— Почему? — его рука легла мне на плечо, останавливая, но не принуждая идти вперед.

— Хищники не убивают свою добычу здесь. Они просто гонят ее в этот коридор. В тупик.

— Растения? — он прищурился, вглядываясь в серые ленты, преграждающие путь.

— Абсолютный, идеальный симбиоз, — я сглотнула вязкую слюну. — Стая вгоняет жертву в панику. Жертва влетает в каменный мешок, не видя преграды, и неизбежно задевает эти серые листья. Жидкость на них — это либо мгновенный контактный паралитик, либо высококонцентрированная кислота. Жертва падает. Растения получают богатую органику в почву, чтобы расти дальше, а хищники, которые знают, как безопасно обойти листья, получают готовый, обездвиженный обед. Идеальная экономика убийства. Никаких лишних энергозатрат на драку.

Каэр долго, очень внимательно смотрел на серые ленты, мерно колышущиеся впереди, словно занавес в театре смерти. А потом медленно перевел взгляд на меня.

— Вы это только что поняли. Просто по пыльце на следах и направлению борозд.

— Я аналитик, адмирал, — мой голос дрогнул, но я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Моя работа — видеть систему там, где остальные видят хаос. А эта планета ведет себя как холодный, расчетливый маньяк-инженер. У нее всё систематизировано.

— Убедительно, — коротко кивнул он. И в этом одном слове было больше признания, чем в десятке флотских медалей.

Мы потратили почти два часа, чтобы обойти эту дьявольскую ловушку по верхнему, опасному и влажному карнизу скалы. Это было изматывающе. Острые камни резали перчатки, ботинки скользили по влажному базальту. Я слышала, как сбивается дыхание Каэра, как он глухо, сквозь зубы втягивает воздух на сложных перехватах, когда ему приходилось напрягать травмированный бок. Но когда мы, наконец, забрались на безопасную высоту и посмотрели вниз, в тот самый каменный мешок, у меня перехватило дыхание.

В узком проходе, прямо под сенью пульсирующих серых листьев, белели десятки обглоданных добела скелетов. Мелкая фауна, крупные звери. Кости лежали слоями, полурастворенные кислотой. А листья над ними мягко, в такт дыханию ветра пульсировали, ожидая новую, свежую партию.

— Вы только что спасли нам жизнь, Ами, — тихо, но очень веско констатировал Каэр. Он стоял на краю обрыва, глядя на это кладбище, и ветер трепал его темные волосы.

— Я просто очень не хочу стать удобрением для местных сорняков, — выдохнула я, опускаясь на камни и позволяя себе минутную слабость.

Но отдых был роскошью. Наши организмы, сжигающие калории на обогрев и движение, требовали топлива. Ближе к полудню мы наконец нашли источник белка. Мы вышли на широкую, прогретую местным солнцем каменистую террасу. На теплых плитах базальта грелась стайка странных существ — что-то среднее между крупной игуаной и птицей, начисто лишенной перьев. У них были невероятно мощные, мускулистые задние лапы, длинные хвосты-балансиры и кожистые, переливающиеся на солнце складки на коротких шеях. Они лениво клевали из щелей в камнях выступившие минеральные соли, периодически озираясь.

— Их можно есть? — шепотом, одними губами спросил Каэр, приседая за валуном рядом со мной.

— Теоретически в экстремальных условиях есть можно всё, что не прибито к земле, — я осторожно достала сканер и провела дистанционный экспресс-анализ среды и остатков их экскрементов на камнях. — Практически — всё зависит от того, хотим ли мы остаться в своем уме и не получить паралич центральной нервной системы.

Анализатор выдал зеленый спектр.

— Они травоядные. И, судя по химическому следу, они не едят токсичную флору низин. Ядов в тканях быть не должно. Годятся. Но вот поймать их... — я перевела взгляд на адмирала, — это ваша задача, сэр. Они среагируют на любое мое движение. Мои сильные стороны остались в области графиков и формул.

То, как он это сделал, заставило меня забыть, как дышать. Я привыкла видеть Каэра Тар-Эна на мостике крейсера в идеально выглаженном мундире, застегнутом на все пуговицы. Гордого, холодного, окруженного аурой абсолютной, регламентированной власти. Человека, который убивал приказами на голографических картах.

Но здесь, на Вереске, мундир превратился в грязные лохмотья, а устав растворился в первобытной необходимости выжить. И сейчас я воочию увидела то, о чем шептались на нижних палубах «Гелиоса». Никакой громоздкости. Никакой флотской неповоротливости. Каэр двигался с пугающей, гипнотической звериной грацией. Он просто слился с тенями базальтовых скал. Его шаги по мелкой каменной крошке были абсолютно, неестественно бесшумными. Он не шел, он перетекал от укрытия к укрытию, рассчитывая каждый угол зрения стайки, каждое дуновение ветра, которое могло выдать его запах. В этот момент я с пронзительной ясностью вспомнила, что передо мной терианец — представитель древней расы высших хищников, которые вышли в дальний космос и надели погоны, но так и не растеряли свои смертоносные инстинкты.

Один рывок. Стремительный, как удар молнии. Существа даже не успели издать крик тревоги. Два точных, смазанных от скорости броска, короткий, глухой хруст сворачиваемых позвонков, и ужин на двоих был обеспечен. Остальная стайка с паническим визгом растворилась в камнях.

Каэр выпрямился. Он стоял на залитой солнцем террасе, тяжело, размеренно дыша, сжимая в обеих руках обмякшую добычу. Ветерок трепал его порванную тактическую водолазку, обнажая перекатывающиеся под кожей мышцы. Я смотрела на него из своего укрытия. На этого безжалостного, сильного, опасного мужчину, который только что голыми руками добыл нам еще несколько дней сытой жизни. И в эту самую секунду я с ужасом и сладким замиранием сердца почувствовала, как мое выверенное, холодное профессиональное уважение к адмиралу флота окончательно и безвозвратно тонет в густом, темном, совершенно первобытном и искреннем женском восхищении.

На третий день мы приняли решение уходить из низин и подниматься к черным хребтам. Это была не прихоть, а суровая, математически выверенная логика выживания: в густых, пульсирующих жизнью джунглях сигнал нашего единственного аварийного маяка намертво вяз в плотных электромагнитных шумах местной флоры. Вереск словно накрывал нас глушащим колпаком. Нам отчаянно нужна была высота. Чистый горизонт, чтобы пробить атмосферу.

Но логика вообще редко заботится о физическом комфорте. Подъем по изломанным базальтовым разломам оказался чистым, нерафинированным адом.

Камни, покрытые въедливой утренней росой, были скользкими, как мыло. Мое колено, ушибленное еще при жесткой посадке в капсуле, теперь не просто ныло — оно стреляло острой, пульсирующей болью при каждом переносе веса. А Каэр... Каэр дышал так тяжело и прерывисто, что я физически ощущала, как его сломанные ребра превращают каждый вдох в изощренную пытку. Полимерный корсет удерживал кости от смещения, но не избавлял от боли при мышечном напряжении. И все же мы шли. Упрямо, шаг за шагом отвоевывая у планеты метры высоты.

Я снова двигалась первой, прощупывая маршрут. Геология влажных миров — это лживая, коварная тварь. То, что издали кажется древним, незыблемым монолитом, вблизи может оказаться спрессованным вулканическим пеплом, который рассыплется под весом тела. Скальный язык, по которому мы сейчас шли, огибая пропасть, выглядел вполне надежно. Черный, плотный базальт с красивыми, маслянисто поблескивающими прожилками слюды.

Но чем ближе я подходила к самому краю, чтобы обогнуть слепой выступ, тем меньше мне нравился тонкий слой серой, похожей на цемент пыли вдоль кромки. Слишком ровно. Слишком идеально. Как будто кусок камня здесь недавно осыпался, а потом Вереск заботливо, как убийца, заметающий следы, присыпал этот излом свежим слоем пыли, нанесенной ветром.

Я остановилась, подняв руку.

— Подождите.

— Что теперь? — Каэр замер в трех метрах позади, мгновенно перенося вес на здоровую сторону. Его голос прозвучал глухо.

— Мне не нравится этот край. Он выглядит... Неправильно.

Я осторожно присела на здоровое колено, стараясь не переносить центр тяжести вперед, и коснулась сомнительного камня металлическим щупом своего анализатора. В ту же долю секунды под кажущейся твердой поверхностью пошла тонкая, гудящая, зловещая дрожь. Резонанс пустоты.

— Назад! — закричала я, в ужасе откидываясь всем телом назад.

Но было поздно. Кромка скалы с влажным, тошнотворным, утробным хрустом просто ушла вниз. Мир исчез из-под ног, сменившись головокружительной пустотой. Это произошло так быстро, обыденно и нелепо, что я даже не успела по-настоящему испугаться. Никакого кинематографического, красивого скольжения по краю. Одно короткое мгновение я сидела на твердом камне, а в следующее уже летела в пропасть, нелепо взмахивая руками, пытаясь ухватиться за густой влажный воздух.

Я успела только коротко, сдавленно вскрикнуть. И в то же мгновение что-то с чудовищной, сокрушительной силой ударило меня в плечо, выбивая воздух из легких, и рвануло вверх. Каэр. Он в один немыслимый, абсолютно нечеловеческий прыжок оказался у осыпающегося края. Он рухнул на живот прямо на острые камни и успел мертвой хваткой, в самый последний момент, вцепиться в мой страховочный ремень на форменном комбинезоне.

Меня дернуло так, что в глазах вспыхнули сверхновые, а в ушах зазвенело. Я повисла. Качнувшись на ремне, я посмотрела вниз. Под моими болтающимися ногами зияла расщелина, дна которой не было видно в клубящейся серой дымке. Оттуда тянуло древним холодом, запахом серы и неизбежной смертью.

— Не смотрите вниз! — рявкнул он сверху. Его голос был хриплым, сорванным от дикой натуги.

Я повиновалась, игнорируя жгучее желание пялиться в бездну, и вскинула голову, посмотрев на него. Он лежал на самом краю обрыва. Его правая рука — та самая рука, со стороны которой под кожей скрывались сломанные, воспаленные ребра — намертво, до побелевших костяшек вцепилась в зазубренный камень, обеспечивая точку опоры. А левая рука, как стальной трос, держала меня над бездной. Лицо Каэра исказилось от дикого, непереносимого напряжения и агонии. Желваки на его скулах ходили ходуном, на виске бешено пульсировала вздувшаяся вена. Серебристая кожа посерела. И самое страшное — я видела, как камень прямо под его грудью начал мелко крошиться.

— Каэр... Вы сорветесь вместе со мной, — прошептала я. Ледяной ужас сковал горло, парализуя волю. Вес моего тела плюс гравитация неумолимо тащили его вниз, на осыпающийся край.

— Молчать! — прорычал он сквозь стиснутые зубы. Глаза терианца потемнели, превратившись в две черные бездны. — Держитесь за камни! Помогайте!

Я судорожно вцепилась онемевшими, ободранными пальцами в какую-то мелкую трещину в отвесной стене, отчаянно пытаясь найти хоть малейшую опору для ботинок. Но влажный базальт был гладким, как стекло. Ноги скользили, срывая лишь мелкую крошку. Каждый мой рывок, каждая попытка подтянуться заставляла край обрыва, на котором лежал Каэр, осыпаться всё сильнее.

— Не получается! — выдохнула я. Пальцы соскользнули, разодрав кожу до крови, и я снова повисла всем своим весом на его руке. Каэр издал глухой стон. Слезы абсолютного, горького отчаяния брызнули из моих глаз. Я убивала его. Я тянула его за собой в эту проклятую дыру.

— Каэр, пожалуйста... Отпустите ремень! — закричала я, глядя в его искаженное от боли лицо.

— Я сказал — мы вытащим вас! — прохрипел он.

В следующий миг он издал глухой, вибрирующий рык, в котором не осталось ничего от человека и ничего от лощеного адмирала флота. Это был рык раненого, загнанного в угол зверя, который отказывается отдавать свою добычу смерти. Он оттолкнулся ногами от скалы, напряг спину так, что кевларовые и композитные нити его тактической формы угрожающе затрещали, грозя лопнуть, и одним первобытным, чудовищным рывком, игнорируя треск собственных ребер, выдрал меня из пропасти.

Меня перебросило через край. Мы оба, сцепившись, перекатились по острым камням подальше от обрыва и рухнули на более-менее ровное, надежное плато.

Несколько долгих, бесконечных секунд мир состоял только из боли в вывернутых плечах, судорожного, хрипящего дыхания и бешеного стука крови в ушах. Я лежала на спине, раскинув руки, глядя в равнодушное лиловое небо Вереска, и просто не могла сделать вдох. Легкие спазмировало от удара и пережитого ужаса.

Потом кислород всё же прорвался в горло со всхлипом. Я резко села. Каэр лежал рядом. Он тяжело, со свистом дышал, закрыв глаза левой ладонью. Правая рука безвольно лежала на камнях.

Я подползла к нему на коленях, сдирая ткань комбинезона. Мои руки тряслись так сильно, что я не могла их унять.

— Вы... Вы в порядке? Ваши ребра... Боже мой... — бессвязно забормотала я, протягивая дрожащие пальцы, пытаясь коснуться его бока, чтобы проверить, не пробила ли кость легкое.

Он перехватил мою руку на лету. Медленно отнял свою ладонь от лица и посмотрел на меня. И в этом взгляде было столько обнаженного, неконтролируемого, дикого страха за меня, что у меня перехватило горло. Не за себя. Не за свои переломы. Весь его арктический холод, весь командирский лоск сгорели в этой пропасти дотла.

— Вы целы? — хрипло спросил он, его пальцы сжались на моем запястье, притягивая меня ближе, словно он должен был убедиться тактильно, что я не иллюзия.

— Я... Да. Да, цела.

Мои губы предательски задрожали. Накопленный за эти чудовищные дни стресс, необходимость постоянно контролировать каждый вздох, страх быть съеденной заживо, отравленной спорами, растворенной в кислоте... И теперь эта бездна, которая едва не забрала нас обоих — всё это просто прорвало внутреннюю плотину. Я зажмурилась, и из глаз хлынули горячие, безостановочные слезы. Это была не истерика капризной девчонки. Это была та самая тихая, глубокая, почти позорная дрожь, которая накрывает, когда тело, доведенное до абсолютного предела, вдруг понимает, что выжило чудом.

— Я так испугалась, — всхлипнула я, беспомощно пряча перепачканное лицо в грязных ладонях. Плечи сотрясались. — Боже, я так испугалась. Я думала, что мне уже точно конец. Что потяну вас за собой... Я бы убила еще и вас...

Каэр сел, превозмогая боль. И, наплевав на устав, на субординацию, на свою рану и на все неписаные правила Содружества, он просто сгреб меня в охапку. Он притянул меня к своей груди так крепко, с такой отчаянной собственнической силой, словно действительно хотел спрятать внутри себя от всей этой проклятой планеты. Его горячая, широкая ладонь легла мне на затылок, зарываясь в грязные, спутанные темные волосы, прижимая мою голову к своему плечу.

— Тихо, Ами. Тихо, моя хорошая, — зашептал он мне прямо в макушку. Его голос срывался, губы касались моих волос, обжигая кожу. — Я держал. Я бы не отпустил. Слышишь меня? Никогда бы не отпустил.

Я уткнулась носом в жесткую, пахнущую пылью ткань его тактической водолазки. Я вдыхала этот сумасшедший, ставший самым родным во Вселенной коктейль запахов — мужской пот, горячий камень и терпкую хвою — и плакала, намертво цепляясь пальцами за его широкие плечи, словно боялась, что он исчезнет. Он гладил меня по спине, укачивая, успокаивая, принимая мою слабость так же естественно, как до этого принимал мою силу.

И в этот самый момент, сидя на холодном камне на краю бездонной пропасти, посреди враждебной, чужой планеты, в кольце рук своего адмирала, я окончательно, с кристальной ясностью поняла одну вещь. Пути назад больше нет. Ни к прежним протоколам на «Гелиосе», ни к моей прежней, безопасной жизни. Моя Зона Златовласки, моя идеальная орбита для выживания, находилась прямо здесь, в его объятиях. И я больше никуда отсюда не уйду.

То, что случилось у края обрыва, изменило всё. Не только между нами, сорвав последние защитные маски, но и в банальном, жестоком физическом раскладе сил.

Когда сумасшедший коктейль из адреналина и эндорфинов после моего спасения начал спадать, реальность нанесла ответный, сокрушительный удар. Эйфория испарилась, оставив после себя лишь дрожь в коленях и ясное понимание катастрофы. Каэр заставил себя подняться с камней, но я видела, чего ему это стоило. Его костяшки побелели, губы превратились в тонкую линию, а спину он держал неестественно, пугающе прямо. Тот чудовищный, нечеловеческий рывок, которым он выдернул меня из пропасти вместе со всем моим весом и гравитацией, не прошел даром для его сломанных ребер. Умный полимерный корсет выдержал нагрузку, не дав костям пробить легкое, но живые ткани под ним — нет.

— Нам нужно уйти с открытого плато, — сказал он, тяжело, всей массой опираясь здоровой левой рукой на ближайший базальтовый валун. Его голос звучал глухо, с влажной хрипотцой, которая мне категорически не понравилась. — Ветер усиливается. Скоро стемнеет, и здесь мы станем идеальной мишенью для ночного патруля падальщиков или просто замерзнем.

Я подошла вплотную, решительно подставляя свое плечо.

— Обопритесь на меня.

Он посмотрел на меня сверху вниз с привычным, глупым командирским упрямством. В его светлых глазах на секунду вспыхнуло желание отказаться, доказать, что он всё еще неуязвимый ледяной монолит. Но, видимо, боль была слишком сильной, ослепляющей даже для его хваленой инопланетной гордости. Каэр тяжело сглотнул и молча положил тяжелую, обжигающе горячую левую руку мне на плечи.

Мы шли медленно. Мучительно медленно. Я физически чувствовала каждый его судорожный вдох, потому что он отдавался каменным напряжением в его мышцах и судорожной хваткой пальцев на моем комбинезоне. Мое собственное тело ныло от ушибов, вывернутые плечевые суставы горели огнем после висения над бездной, но сейчас это не имело абсолютно никакого значения. В моей голове билась только одна пульсирующая мысль: я должна была найти укрытие до того, как его мощный, но истощенный организм окончательно сдастся болевому шоку и внутреннему кровотечению.

Примерно через час изматывающего спуска по пологому, усыпанному острым щебнем склону, когда небо Вереска уже начало наливаться густой фиолетовой тьмой, я заметила темный провал. Это была неглубокая, сухая ниша под исполинскими, переплетенными корнями поваленного дерева. Само дерево давно окаменело, превратившись в природный, монолитный каменный навес, надежно укрытый от ветра.

— Сюда, — я аккуратно, стараясь не делать резких движений, довела его до укрытия и помогла опуститься на сухую, пористую землю, пахнущую вечерней прелостью.

Каэр тяжело осел, прикрыл глаза и откинул голову на каменный корень. Его обычно безупречная серебристая кожа приобрела пепельно-серый, землистый оттенок и густо покрылась холодной испариной. Я немедленно опустилась перед ним на колени, стянула перчатки и активировала узконаправленный фонарик на своем полумертвом анализаторе.

— Уберите руку, — я мягко, но настойчиво отвела его сведенные судорогой пальцы от правого бока.

Луч света выхватил мрачную картину. Полимерный бандаж всё еще был на месте, плотно облегая грудную клетку, но края разорванной тактической водолазки вокруг него пропитались свежей, влажно поблескивающей кровью. Пятно медленно расползалось. Мой рывок над пропастью стоил ему разорванной мышечной ткани, а возможно, и нового смещения.

— Био-гель закончился еще вчера, — пробормотала я, в отчаянии кусая губы и лихорадочно перебирая содержимое аптечки. Мои руки тряслись. Там оставались только стерильные бинты и слабенький, почти бесполезный против серьезного воспаления универсальный антисептик. — Сэр... Каэр. У вас поднимается температура. Вы горите.

Терианская физиология была сильной. Они выживали в условиях, где человек сдавался за часы. Но даже она не могла вечно бороться с тяжелой травмой, истощением и открытой раной в условиях токсичной, перенасыщенной агрессивными спорами атмосферы Вереска.

— Не суетись, Аметист, — он с видимым трудом приоткрыл глаза. В серебристых радужках стоял тот самый мутный, лихорадочный блеск, которого я так боялась. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая, болезненная гримаса. — Жар — это естественный, правильный ответ иммунной системы. Мой метаболизм ускоряется, чтобы сжечь инфекцию. К утру всё стабилизируется.

— Вы не на борту «Гелиоса», где воздух пропущен через десять уровней стерильных фильтров! — мой голос дрогнул, срываясь на злой шепот. Я злилась не на него, я злилась от собственного бессилия, потому что мне было до смерти, до тошноты страшно его потерять. — Здесь каждый ваш вдох — это коктейль из агрессивных спор, грибков и бактерий, которые эволюционировали, чтобы жрать органику! Если начнется полномасштабный сепсис, ваш хваленый терианский иммунитет просто сгорит вместе с вами!

Он вдруг слабо, хрипло усмехнулся, глядя на мое перепачканное сажей и грязью, перекошенное от отчаяния лицо.

— Значит, тебе придется временно взять командование на себя, младший аналитик. Справишься с этой ответственностью?

— Я справлюсь с чем угодно, если вы перестанете умирать прямо у меня на руках! — огрызнулась я, резко отворачиваясь, делая вид, что копаюсь в аптечке, только чтобы скрыть предательски блеснувшие на ресницах горячие слезы.

С наступлением ночи температура на Вереске резко, безжалостно упала. Воздух стал колючим. Я рискнула развести у входа в нишу крошечный, почти не дающий дыма костер из сухих, ломких лишайников и каменного мха, которые машинально собирала по пути. Пламя было слабым, но оно давало хотя бы иллюзию уюта.

Каэр провалился в тяжелое, беспокойное забытье. Жар не спадал. Его мощное тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь лихорадки.

Я сидела рядом с ним на коленях, обхватив себя руками, и вглядывалась в танцующие тени. Снаружи шумел чужой, враждебный лес. Раздавались влажные хлопки, далекий визг и шорохи хищников, вышедших на охоту. Именно в эту ночь, слушая эти звуки, я впервые за всю свою жизнь ощутила, что значит быть абсолютно, тотально одной. За моей спиной больше не было мощи Академии. Не было безопасных стен лаборатории. Не было флота Содружества, спасательных дронов Данверса или тяжелых пушек Варга, готовых в любую секунду прийти на помощь по первому сигналу. Была только я, окружающая нас агрессивная, извращенная биосфера планеты-убийцы и сильный, невероятный мужчина, который сейчас медленно, страшно сгорал от лихорадки на холодных камнях только из-за того, что отдал все свои силы, спасая мою жизнь.

Я не могла позволить ему уйти. Не после того, как мы нашли друг друга в этом аду.

Я придвинулась к нему вплотную. Осторожно, стараясь не задеть больной бок, я накрыла нас обоих изорванными остатками аварийного термо-плаща и обняла его так крепко, как только могла. Точно так же, как прошлой ледяной ночью он обнимал меня, закрывая от бури. Я делилась с ним своим крошечным, хрупким земным теплом. Моя рука гладила его по горячим, спутанным от пота и пыли темным волосам, пытаясь успокоить его метания.

А мой мозг тем временем работал на предельных оборотах. Я смотрела в огонь и шепотом, как спасительную мантру, перечисляла про себя химические формулы, клеточные структуры и свойства всех местных растений, которые мы встречали, пытаясь найти в глубоких архивах своей памяти то единственное, что сможет его спасти. Мне нужен был природный антибиотик широкого спектра. Мне нужен был мощный коагулянт. И мне нужен был антисептик, способный убить инфекцию Вереска.

Где-то к рассвету, когда лиловое небо только начало сереть, разгоняя ночные тени, разрозненные куски головоломки сложились в единую картину. Я вспомнила структуру почвы. Вспомнила запах в низине. Я знала, что мне нужно делать. И я знала, куда мне придется за этим пойти, даже если это означало спуститься в самое сердце охотничьих угодий Вереска.

Утро встретило нас густым, белесым туманом, который полз по земле, цепляясь за переплетенные корни деревьев, словно живой, дышащий организм. Он глушил звуки и оседал на коже липкой, ледяной испариной.

Я сидела на корточках перед Каэром, вслушиваясь в его дыхание. Он спал. Точнее, находился в глубоком, пугающем лихорадочном обмороке. Жар не спадал, несмотря на прохладу утра. Его серебристая кожа приобрела пепельно-серый, почти мертвенный оттенок и горела так, словно под ней плавился металл. Дыхание стало поверхностным, частым, с едва уловимым свистом на выдохе.

Я смотрела на его заострившиеся черты лица, на упрямо сжатые даже в беспамятстве челюсти, и чувствовала, как внутри меня разрастается холодная, сосущая пустота. Этот мужчина, способный голыми руками убивать хищников и удерживать меня над пропастью, сейчас был абсолютно, пугающе уязвим. И его жизнь зависела только от меня. От девчонки-аналитика, которая еще месяц назад боялась получить выговор за неверно оформленный график.

Я проверила заряд плазмореза — жалкие пятнадцать процентов. Закрепила на поясе анализатор, затянула ремни изодранного комбинезона. Бросив последний, отчаянный взгляд на адмирала, я шагнула в белую мглу.

Мне нужен был мох, который в академических справочниках Содружества поэтично называли «Слезы Карнака». Он рос исключительно в условиях повышенной токсичной влажности, вступая в сложный симбиоз с корнями гниющих деревьев-исполинов. Его химический состав был чудом местной эволюции: он сочетал в себе свойства мощнейшего природного антибиотика широкого спектра и коагулянта.

Но у этого чуда была своя цена. Проблема заключалась в том, что «Слезы» питались органикой. И чтобы добыть их, нужно было подойти к местам скопления разлагающейся плоти. А такие места на Вереске никогда не пустовали — их круглосуточно патрулировали местные падальщики, которые крайне ревностно относились к своей территории.

Я шла медленно, выверяя каждый шаг, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Вереск в тумане казался призрачным, иллюзорным миром, где стерлись все границы. Влажные, холодные листья хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, под тяжелыми ботинками мерзко чавкала грязь.

Мой мозг работал в режиме перегрузки. Я не была солдатом. Я не умела бесшумно и элегантно убивать, как Варг, или растворяться в тенях, становясь частью леса, как Каэр. Мое тело было слабым, а рефлексы — человеческими. Но у меня было другое оружие. Я умела читать этот лес. Я знала его биохимию, его законы и его слепые зоны.

Анализатор в моей руке тихо, предупреждающе пискнул, уловив в воздухе резкий скачок концентрации аммиака.

Я свернула в низину, спускаясь по скользкому склону. Туман здесь был таким плотным и тяжелым, что казался осязаемым — в нем можно было буквально увязнуть. Впереди, сквозь белесую пелену, проступил гигантский, уходящий в темноту остов давно рухнувшего дерева. Его мертвая древесина была сплошь покрыта бледным, болезненно светящимся в полумраке фосфоресцирующим налетом.

Оно.

Я ускорила шаг, на ходу доставая из поясного подсумка пустой пластиковый контейнер из-под пайка. Подойдя вплотную к склизкому, влажному стволу, я начала аккуратно, стараясь не повредить спороносные капсулы, соскабливать светящийся мох лезвием ножа. Он пах омерзительно: концентрированным йодом, гнилью и старой, свернувшейся кровью. От этого запаха к горлу подкатывала тошнота, но для меня это зловоние означало лишь одно, запредельно высокую концентрацию нужных мне ферментов. Я скребла ножом по дереву, чувствуя, как липкая масса наполняет контейнер.

«Еще немного. Потерпи, Каэр, я почти всё».

Внезапно туман за моей спиной странно, неестественно завихрился, словно его разрезала массивная туша. Мой затылок обдало могильным холодом. Волоски на руках встали дыбом. Я замерла, не опуская ножа, боясь даже моргнуть. Сквозь белую пелену донесся звук, от которого кровь заледенела в жилах: влажное, ритмичное, утробное чавканье, перемежающееся низким, клокочущим стрекотом. Кто-то очень крупный и очень голодный ужинал с другой стороны поваленного ствола, всего в нескольких метрах от меня.

«Только не дыши, Ами. Просто не дыши, стань камнем», — билась в голове паническая мысль.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, стараясь не переносить вес резко, начала смещаться назад. Стрекот внезапно стих. Чавканье оборвалось на полузвуке. Тварь почуяла меня. Мой запах. Или тепло моего замерзшего тела.

Из тумана, прямо над массивным стволом дерева, медленно и бесшумно поднялась кошмарная голова. Узкая, вытянутая, лишенная глаз, она была покрыта грязно-бурым панцирем. Но самым страшным были два огромных, пульсирующих жвала, с которых на мертвую древесину капала густая, дымящаяся едкая слюна. Панцирный падальщик. Не слишком быстрый на открытых пространствах, но покрытый таким толстым слоем хитина, что пробить его стандартным шоковым зарядом моего плазмореза было почти невозможно.

Слепая морда повернулась в мою сторону. Локаторы на ее щеках дернулись. Тварь издала резкий, оглушительный свист, похожий на звук стравливаемого пара, и ее жвала со звоном клацнули.

Она ринулась через ствол прямо на меня. Древесина под ее весом угрожающе хрустнула. Я не стала вскидывать плазморез. Я не пыталась играть в героя. Я знала, что промахнусь по уязвимым точкам или просто разозлю ее слабым ожогом, после чего она разорвет меня пополам. Вместо этого я сделала то, что подсказал мне инстинкт биолога, просчитавшего местную экосистему на десять шагов вперед.

Я круто развернулась на каблуках и, не разбирая дороги, бросилась бежать в сторону густых зарослей «железного папоротника», которые приметила по пути сюда.

Сзади с оглушительным треском ломались ветки. Тварь оказалась на удивление проворной для своих габаритов. Земля содрогалась под ударами ее многосуставчатых, когтистых лап. Я слышала ее клокочущее дыхание почти у себя за спиной. Я влетела в заросли жестких, упругих, как стальная проволока, листьев папоротника, совершенно не обращая внимания на то, как они безжалостно режут мне щеки, разрывают ткань комбинезона и оставляют глубокие царапины на руках. Адреналин полностью заглушил боль.

Впереди показался просвет. Я выскочила из зарослей и резко, тормозя подошвами по скользкой грязи, остановилась у самого края глубокого провала. Это была та самая грязевая яма, над которой густым каскадом нависали тяжелые лианы с синими ягодами. Теми самыми паралитическими ягодами-симбиотами, о которых я предупреждала Каэра в первый же день нашей практики выживания.

— Ну давай, иди сюда, урод! — прохрипела я, разворачиваясь лицом к кустам, тяжело дыша.

Падальщик с ревом выскочил из железных зарослей. Слепой, движимый только инстинктом и вибрацией моих шагов, он безошибочно определил мою позицию. Монстр присел на задние лапы и разинул свою ужасающую пасть, готовясь к финальному, смертельному броску.

Моя рука взлетела вверх, выхватила плазморез и нажала на спуск. Я выстрелила не в бронированного монстра. Ослепительно-белый луч плазмы ударил прямо в толстую, спелую гроздь синих ягод, нависающую точно над головой твари.

Раскаленная плазма сработала как детонатор. Она разорвала плоды в клочья. Едкий, сизый, концентрированный сок и облако паралитических спор водопадом рухнули вниз, заливая раскрытые жвала, дыхальца и мягкие ткани под панцирем падальщика.

Реакция была мгновенной и чудовищной. Тварь завизжала так пронзительно, что у меня заложило уши, а по позвоночнику резануло болью. Монстр рухнул прямо в грязевой провал. Он забился в диких, неконтролируемых судорогах, поднимая фонтаны жижи. Его многосуставчатые лапы неестественно скрючились, а крепкий хитиновый панцирь начал на глазах покрываться кровавыми пузырями и шипеть от мощнейшей химической реакции сверхсильного природного паралитика и нейротоксина.

Это была жестокая, безобразная смерть. Через десять бесконечных секунд агонии монстр окончательно затих, превратившись в дымящуюся груду панцирей в грязи.

Я стояла на краю обрыва, тяжело, с хрипом втягивая влажный воздух. Мои колени дрожали так сильно, что я едва держалась на ногах. Пальцы до судорог сжимали в одной руке рукоять наполовину разряженного плазмореза, а в другой, прижатой к груди — драгоценный пластиковый контейнер со светящимся мхом.

По моему лицу, смешиваясь с потом, текла горячая кровь из глубокого пореза на щеке, колено мучительно саднило, но всё это было совершенно неважно. Я была жива. И я добыла лекарство, которое спасет мужчину, ждущего меня в пещере.

Я посмотрела на дымящуюся тушу в яме, затем перевела взгляд на бескрайнее, враждебное море лиловых джунглей, скрытых туманом. Страха больше не было. Осталось только холодное, яростное торжество.

— Выкуси, Вереск, — прошептала я, презрительно сплевывая на пропитанную кислотой землю.

Развернувшись, я поспешила обратно к лагерю. У меня была работа, и я не собиралась позволить этой планете забрать у меня Каэра Тар-Эна.

Каэр не приходил в сознание.

Когда я, спотыкаясь и задыхаясь от бега, вбежала под своды нашего каменного укрытия, тишина ударила мне по ушам. Слышен был только сухой, надсадный хрип. Адмирал лежал в той же позе, в которой я его оставила, но теперь его серебристая кожа приобрела пугающий пепельный оттенок, а грудь вздымалась так тяжело, словно на нее положили базальтовую плиту. Его тело буквально горело, жар был такой силы, что я почувствовала его, едва опустившись на колени рядом. Дыхание стало прерывистым, коротким, с пугающими паузами.

У меня не было времени на панику или жалость. Я действовала на чистом, кристализованном адреналине, который вытеснил усталость.

Выхватив контейнер, я вывалила светящийся мох на плоский, очищенный камень. Рукоятью ножа, как пестиком, я начала яростно растирать его в однородную кашицу, добавив буквально несколько капель драгоценной воды из фляги, чтобы запустить процесс. Запах стоял тошнотворный: концентрированный аромат гнили, аммиака и старой крови ударил в нос так, что у меня заслезились глаза. Но биохимическая реакция пошла. Смесь начала слабо пениться, меняя цвет с трупно-бледного на грязно-зеленый.

— Простите, адмирал, но эстетики не будет. Содружество не одобряет такие протоколы лечения, но Вереск не оставил нам выбора, — пробормотала я пересохшими губами, сгребая пенящуюся массу на кусок чистого бинта.

Я разрезала жесткий полимерный пластырь, который накладывала вчера. То, что я увидела под ним, заставило мой желудок сжаться. Рана на боку выглядела скверно, края сильно воспалились, приобретя нехороший, темный багрово-черный оттенок. Инфекция Вереска жрала его ткани быстрее, чем терианская регенерация успевала их восстанавливать.

Не давая себе времени на сомнения, я щедро, с нажимом нанесла шипящую грибковую пасту прямо на воспаленные, поврежденные ткани.

Каэр содрогнулся всем своим массивным телом. Боль от контакта с агрессивным природным антисептиком, должно быть, была адской. Его глаза резко, пугающе широко распахнулись. Вертикальные зрачки затопили радужку, превратив глаза в две черные бездны. Он явно ничего не видел перед собой в лихорадочном бреду, но рефлексы высшего хищника сработали мгновенно, минуя сознание. Его левая рука метнулась вперед с нечеловеческой скоростью. Железной, дробящей хваткой он перехватил мое запястье, останавливая мою руку.

— Тише, тише, это я! Это Ами! — вскрикнула я. Боль была такой, что я почувствовала, как его пальцы едва не ломают мне кости. Еще миллиметр давления, и сустав бы просто хрустнул.

Мой голос, громкий и отчаянный, пробился сквозь пелену его бреда. Его невидящий, мечущийся взгляд замер и медленно, мучительно сфокусировался на моем измазанном сажей и кровью лице. Жесткая, смертоносная хватка тут же ослабла, но он не отпустил мою руку. Вместо этого его пальцы бессильно сползли к моей ладони, судорожно сжимая ее, словно я была единственным якорем, удерживающим его в реальности.

— Ты... Пахнешь кровью и страхом, — прохрипел он. Грудь тяжело вздымалась, на висках блестели крупные капли пота.

— Я пахну безоговорочной победой над местной флорой и фауной, сэр, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно и уверенно, хотя внутри меня всё дрожало. — Терпите. Лекарство работает агрессивно. Оно выжигает инфекцию.

Я осторожно высвободила руку и зафиксировала пасту новым чистым бинтом, стараясь действовать максимально быстро и не причинять ему лишней, ненужной боли. Всё это время Каэр смотрел на меня не отрываясь. Лихорадка и боль, как едкая кислота, смыли с него все барьеры, всю ту безупречную, отполированную броню, которую он носил на крейсере. Сейчас передо мной на грязных камнях лежал не идеальный главнокомандующий, не легенда флота, а просто мужчина. Уязвимый, балансирующий на тонкой грани между жизнью и смертью, держащийся только за звук моего голоса.

— У тебя кровь на щеке, — вдруг произнес он.

Превозмогая боль в сломанных ребрах, он приподнял левую руку, и его дрожащие, горячие пальцы невесомо коснулись глубокого пореза на моем лице, следа от колючек железного папоротника. Его прикосновение было обжигающим, шершавым, но невероятно, пронзительно бережным.

— Царапина. Ерунда. Не обращайте внимания.

— Ты выходила одна в этот лес, — его голос потяжелел. В нем зазвучало темное, глухое осознание того, какому риску я подверглась.

— Кто-то же должен был принести антибиотики, раз вы решили поиграть в умирающего лебедя на радость падальщикам, — я попыталась спрятаться за привычной иронией, осторожно перехватывая его руку и опуская ее на его грудь.

Он слабо, очень устало улыбнулся.

— Невыносимая. Упрямая...

Его рука соскользнула с моей щеки на затылок, пальцы запутались в грязных волосах. Он мягко, но настойчиво потянул меня к себе. Я не сопротивлялась, я просто не могла. Я обессиленно опустила голову, утыкаясь лбом в его здоровое плечо, вдыхая его запах, и закрыла глаза. Напряжение последних часов наконец-то отпустило меня, оставив лишь звенящую пустоту.

— Я не мог позволить тебе упасть, Ами, — его голос стал совсем тихим, глубоким, почти неразличимым из-за подступающего тяжелого, целебного сна. Паста начала действовать, снимая болевой шок. — Если бы я потерял тебя там... На скале...

— Ш-ш-ш, — я ласково погладила его по горячей, влажной груди, чувствуя, как постепенно успокаивается его сердцебиение. — Мы оба живы. Вы меня вытащили. А я вытащу вас. Мы квиты.

— Мы не квиты, — упрямо пробормотал он, зарываясь носом в мои волосы. — Ты... Ты нужна мне. Не крейсеру. Мне.

Сердце у меня в груди болезненно, сладко сжалось, пропустив удар. Он сказал это прямо, без уверток, без тактических отступлений, без попыток спрятаться за уставом Содружества. Для человека его положения и его расы, где стая и долг всегда стояли на первом месте, это признание было равносильно капитуляции.

— Я здесь, Каэр. Я никуда не уйду, — прошептала я, прижимаясь к нему сильнее.

Антибиотик из мха начал действовать в полную силу. Дыхание адмирала выровнялось, стало глубоким и спокойным. Острый жар медленно, неохотно пошел на спад. Он уснул, так и не выпустив мою ладонь из своей огромной руки.

Я сидела рядом с ним на холодном камне, смотрела на лиловое, чужое небо Вереска, проступающее за пеленой утреннего тумана, и с кристальной ясностью понимала одну вещь. Эта проклятая, агрессивная, смертоносная планета только что связала нас прочнее, чем любые официальные клятвы или контракты флота. В этом первобытном аду социальные роли стерлись в пыль. Я перестала быть просто амбициозным младшим аналитиком, а он перестал быть недосягаемой легендой. Мы стали просто мужчиной и женщиной, выжившими только благодаря друг другу.

И хотя впереди нас ждали еще долгие, изматывающие дни борьбы с джунглями, мучительный поиск чистой воды, ледяные ночи на базальтовых пустошах и вечный страх, я знала, что самое страшное уже позади.

Потому что теперь мы выживали не поодиночке. В этом безжалостном мире мы стали настоящей стаей. Стаей из двух человек, готовых разорвать любого, кто посягнет на второго.

Утро седьмого дня на Вереске началось не с философских размышлений о смысле жизни и не с героических свершений, а с банальной, изматывающей, сосущей жажды.

Когда Каэр окончательно пришел в себя после тяжелой лихорадки, его организм, сожравший колоссальное количество внутренней энергии на регенерацию сломанных ребер и борьбу с инопланетной инфекцией, яростно потребовал возмещения. И если скудные, отвратительные на вкус запасы углеводов я еще могла хоть как-то обеспечить за счет выкопанных и запеченных в золе крахмалистых кореньев, то вода... Вода стала нашей главной проблемой. Последние капли из моей фляги мы допили еще прошлой ледяной ночью.

Я сидела на корточках у самого входа в наше временное скальное укрытие, сжимая в грязных руках портативный анализатор, и мрачно, почти с ненавистью изучала его показания. Заряд батареи неумолимо упал до критических пятнадцати процентов.

— В низине есть ручей, — Каэр неслышно, как тень, подошел сзади. Его шаги снова обрели ту самую пугающую, терианскую бесшумность. Хотя я, знавшая теперь язык его тела лучше любого биосканера, видела, как он инстинктивно бережет правый бок, перенося вес на левую ногу. — Я слышал шум воды ночью, сквозь сон, когда ветер изменил направление, — добавил он, вглядываясь в серое марево джунглей. — Примерно три километра на северо-запад, за полосой хвойника.

— Я тоже видела этот поток на термосканнере, пока батарея не начала садиться, — я тяжело вздохнула, принудительно выключая прибор, чтобы сберечь жалкие остатки энергии. — Но мы не можем просто пойти туда, зачерпнуть воды и напиться. Вереск — это не нормальная планета, это сплошной, кипящий геотермальный котел. Половина открытых источников в этой низине содержит такую запредельную концентрацию серной кислоты, мышьяка и солей тяжелых металлов, что после первого же глотка наши желудки просто растворятся.

— Значит, мы его очистим, — абсолютно спокойно, без малейшей тени сомнений констатировал адмирал. Он сказал это так же ровно и буднично, как если бы отдавал приказ навигатору Эшу проложить стандартный гиперпрыжок на мостике крейсера.

Я медленно подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. Отросшая за эту неделю темная щетина скрывала его обычно острые скулы, придавая лицу разбойничий вид. Тактическая водолазка была безжалостно порвана и покрыта неотстирываемыми пятнами моей импровизированной зловонной антисептической мази из мха. Но в его светлых, вертикальных глазах горел тот самый ровный, стальной и абсолютно уверенный свет, который делал его идеальным командиром, способным вести за собой людей в ад.

После нашего ночного, тяжелого разговора в темноте пещеры, после той отчаянной, обжигающей близости между нами, не возникло ни грамма классической неловкости. Наоборот, словно лопнула та изматывающая, натянутая до предела струна постоянного контроля, которая вытягивала из нас силы все предыдущие недели на корабле. Мы больше не тратили драгоценную энергию на то, чтобы держать социальную и уставную дистанцию. Мы тратили ее только на то, чтобы выжить. Вместе.

— Для очистки нам понадобится фильтр. Сложный фильтр, — я поднялась, отряхивая колени от въевшейся базальтовой пыли. Мозг биолога начал лихорадочно выстраивать схему. — Мне нужен древесный уголь как абсорбент, мелкий кварцевый песок и специфический волокнистый мох, способный задержать кислоту.

— Уголь в избытке есть в нашем кострище, — Каэр деловито проверил индикатор заряда плазмореза и закрепил его на набедренном ремне. — За мхом и песком идем прямо к ручью. Собирайтесь, младший аналитик. Нас ждет инженерная работа.

Путь до ручья, который в нормальных условиях занял бы минут сорок, отнял у нас почти два долгих часа. Без привычного, сбалансированного синтетического пайка и витаминов физическая слабость давала о себе знать всё сильнее — ноги казались налитыми свинцом. Воздух в глубине джунглей Вереска был густым, влажным, как в парнике, и тяжело пах гниющей органикой, мокрой землей и какими-то пряными, одурманивающими цветами.

Каэр шел впереди, методично прорубая нам дорогу сквозь плотные заросли мясистых, широколистных лиан своим тяжелым боевым клинком. Он двигался пугающе экономно, не делая ни одного лишнего замаха: берег поврежденные ребра и сохранял силы.

— Стой! — вдруг резко, срывающимся шепотом скомандовала я, хватая его за левое плечо.

Он замер мгновенно, вростая в землю, не задавая ни единого вопроса и не пытаясь обернуться. Абсолютное доверие моим инстинктам. Я молча указала дрожащим пальцем на ствол исполинского, мертвого дерева справа от нас. По его серой, пористой коре, прямо на уровне наших голов, медленно, отвратительно пульсируя, как живое сердце, ползла широкая, влажная полоса цвета свежей артериальной крови.

— Колония хищных слизевиков, — прошептала я, чувствуя, как по спине и шее бегут холодные мурашки ужаса. — Это не одно существо, это миллионы микроорганизмов, объединенных общим нейро-центром. Они движутся на инфракрасное излучение. На наше тепло. Если эта кровавая дрянь упадет на нас сверху, она прожжет кевларовые комбинезоны за секунды и начнет всасывать органику прямо через поры кожи. Растворит заживо.

Каэр медленно, плавно поднял голову, холодным, расчетливым взглядом оценивая масштаб угрозы. Полоса плотоядной слизи уже начала медленно, неотвратимо сползать на толстую ветку, нависающую прямо над нашей единственной, с таким трудом прорубленной тропой.

— Обходим, — коротко скомандовал он.

Мы сделали огромный крюк, в полном молчании продираясь сквозь густой, колючий кустарник, который мстительно рвал остатки моей формы и оставлял длинные царапины на руках.

Когда мы, наконец, вышли к оврагу и услышали долгожданное, громкое журчание бегущей воды, я была готова просто упасть прямо в грязь от изнеможения и жажды.

Ручей оказался не ручейком, а широким, стремительным потоком, яростно пробивающим себе путь сквозь нагромождение черных базальтовых камней. Вода в нем была кристально, пугающе прозрачной. Слишком прозрачной. На дне не было ни нитки зеленых водорослей, ни ила, в воде не мелькала ни одна мелкая рыбешка или личинка. Это была идеально чистая, стерильная смерть.

Я с замиранием сердца опустила в бегущую воду тонкий металлический щуп анализатора. Прибор жалобно пискнул, и его маленький экран мгновенно высветил агрессивную красную шкалу.

— Как я и думала, — я вытащила щуп, с которого сорвалась капля, прожегшая крошечную дырку в листе лопуха у моих ног. — Уровень pH — 3.2. Это почти чистая кислота. Плюс запредельная концентрация солей стронция и свинца. Натуральный аккумуляторный электролит, а не вода.

Каэр опустился на одно колено рядом со мной, внимательно осматривая каменистый берег. Ни тени разочарования, только сухой расчет.

— Что именно нужно для фильтра? Покажи.

— Вон те светло-серые, ноздреватые камни, которые рассыпаются в пыль прямо в руках — это природный цеолит, отличный пористый минерал-сорбент. И мне нужен вон тот губчатый, жесткий зеленый мох, растущий на камнях чуть выше по течению, там, куда попадают брызги. Если он выживает в этой воде, значит, его клеточная структура устойчива к кислоте.

Следующий час мы работали в сосредоточенном молчании. Каэр своим боевым ножом, не предназначенным для таких работ, упорно выдолбил в податливом, мягком песчанике на берегу две глубокие чаши, расположенные одна над другой и соединенные вырезанным желобом. Я тем временем мелко, в пыль растерла принесенный из лагеря древесный уголь, смешала его с измельченным в крошку цеолитом и плотно заполнила этой абсорбирующей смесью нижнюю часть каменного желоба. Сверху, снизу и между слоями я плотно проложила всё толстыми слоями промытого губчатого мха.

— Теоретически, — сказала я, вытирая пот со лба перепачканным в саже и пыли рукавом и с сомнением глядя на наше творение, — уголь должен забрать органические токсины, цеолит на молекулярном уровне свяжет тяжелые металлы, а мох отфильтрует кислотность. Практически же... Мы играем в русскую рулетку с геохимией. У нас нет тестов, чтобы проверить результат.

Каэр молча кивнул. Он зачерпнул воду прямо из бурлящего ручья моей флягой и медленно, тонкой струйкой вылил ее в верхнюю, пустую каменную чашу. Вода неспешно прошла сквозь наш самодельный, многослойный фильтр, оставляя на верхнем слое мха уродливый, ржаво-желтый ядовитый осадок, и абсолютно прозрачной, чистой струйкой стекла в нижнюю чашу.

Я сглотнула пересохшим горлом и потянулась трясущимися руками к отфильтрованной воде, готовая сделать глоток, чтобы проверить результат. Но его рука, быстрая как бросок кобры, перехватила мое запястье.

— Я пробую первым, Ами, — тон не терпел возражений.

— Адмирал... Каэр, нет! — я попыталась вырвать руку. — У вас только-только сошло воспаление от раны! Ваша печень и так работает на пределе после вчерашней лихорадки...

— Моя печень — это орган высшего терианского хищника, способный без последствий переварить даже сухой армейский белковый концентрат десятилетней давности, — он посмотрел на меня с той самой железобетонной, упрямой непреклонностью, от которой хотелось выть. — А ты хрупкая, нежная землянка с чувствительным метаболизмом. Если эта вода всё еще токсична, я отделаюсь жестким спазмом, рвотой и парой часов боли. Ты же просто умрешь от мгновенного отказа почек. Я не могу этого допустить.

Он не стал слушать мои дальнейшие возмущенные возражения. Просто отстранил мою руку, зачерпнул широкой ладонью воду из нижней каменной чаши и выпил.

Я затаила дыхание, впившись взглядом в его осунувшееся лицо. Время растянулось в вязкую смолу. Секунда. Две. Пять. Десять бесконечных секунд.

— Горчит, — наконец спокойно, не меняясь в лице, произнес Каэр, облизнув губы. — Сильно отдает пеплом и мелом. Но жжения и кислотного ожога нет. Пить можно.

Я шумно, судорожно выдохнула, чувствуя, как от облегчения крупно дрожат колени, и припала к каменной чаше, жадно глотая отвратительную на вкус, вяжущую рот, но такую спасительную, живительную воду. Я пила, пока не почувствовала боль в желудке.

— Мы справимся, — тихо, но очень твердо сказал Каэр. Он сел на горячие камни рядом со мной, тяжело опираясь спиной на скалу и прикрывая глаза. — Ты потрясающий специалист, Аметист. Без твоих знаний я бы просто умер от мучительной жажды, сидя у чистейшего полноводного ручья, в первый же день.

— А я бы в первый же день сорвалась в пропасть или стала легким обедом для слепого земноводного, — я села рядом, плотно прижимаясь своим плечом к его плечу, нуждаясь в этом физическом контакте. — Мы идеальная команда, адмирал. Идеальная команда для выживания.

Он повернул голову и посмотрел на меня. В его светлых глазах мелькнула странная, глубокая тень, похожая на затаенную грусть.

— Только для выживания?

Я отвела взгляд, посмотрев на стремительное течение смертоносного ручья, чувствуя, как жар его сильного плеча греет меня сквозь изодранную, тонкую ткань комбинезона. Реальность постепенно возвращалась.

— Посмотрим, Каэр, — тихо, с горечью ответила я. — Сначала нам нужно выжить и вернуться на крейсер. А там... Там есть субординация. Есть ваш статус. И есть безжалостный флотский устав.

Каэр усмехнулся. Это была короткая, хищная, совершенно звериная усмешка, обнажившая белые клыки.

— Устав флота писали обычные люди, Ами, в теплых кабинетах на Земле. А я терианец. Если я однажды решил, что ты моя стая... Никакой жалкий кусок пластика с правилами Содружества меня не остановит.

От этих слов, сказанных с такой спокойной, разрушительной уверенностью, у меня внутри всё сладко сжалось, а сердце забилось в горле. Но я упрямо, чтобы скрыть смущение, вздернула подбородок:

— Замечательно. Но для начала добудьте нам нормальный ужин, ваше самоуверенное терианское величество. А вот потом, у костра... Поговорим о том, чья я стая.

К девятому дню мы окончательно перестали быть офицерами исследовательского флота Содружества. Мы стали призраками, бесплотными тенями этого безжалостного лилового леса.

Вереск диктовал свои суровые законы, и мы, отбросив цивилизованную гордыню, научились их уважать. Мы больше не разговаривали в полный голос, обмениваясь короткими фразами на грани шепота или вовсе обходясь жестами. Мы научились ступать так, чтобы под ботинком не хрустнула ни одна сухая ветка, перенося вес плавно, по-кошачьи. Мои волосы, когда-то ухоженные, красивого шоколадного оттенка, на поддержание которого я тратила столько времени в каюте «Гелиоса», теперь напоминали жесткий, свалявшийся от пыли и пота войлок. Мы мылись влажным песком и едким соком очищающих лиан, потому что чистая вода была в абсолютном дефиците, а наш естественный, человеческий и терианский запах мог привлечь хищников за километры от нас.

Мы нашли новое, более надежное укрытие — глубокую карстовую вымоину, настоящую пещеру на высоте около двадцати метров над землей, куда можно было добраться только по узким, ненадежным выступам отвесной базальтовой скалы. Каждый подъем туда был для Каэра персональным филиалом ада. Я видела, как белеют его костяшки и как он закусывает губу, чтобы не издать ни звука, когда травмированные ребра принимали на себя нагрузку. Но зато эта высота была абсолютно безопасной: ни один крупный наземный хищник, ориентированный на охоту в подлеске, не смог бы туда вскарабкаться. Мы могли позволить себе спать чуть дольше двух часов подряд.

Но на десятый день Вереск, словно устав от нашей относительной стабильности, подкинул нам новую, изощренную задачу.

Всё началось незаметно. Ближе к полудню воздух внезапно стал густым, вязким и неестественно, удушающе теплым, словно мы оказались внутри гигантского инкубатора. Небо, обычно насыщенно-лиловое, затянуло плотной мглой, и оно приобрело болезненный, желтушно-серый оттенок старого синяка. Птицы, похожие на кожистых птеродактилей, всегда с криками кружившие над кронами, бесследно исчезли. Ветер стих. Лес замер в парализующем, зловещем ожидании.

Мы сидели в нашей пещере, экономя силы. Я методично перебирала собранные накануне сухие стебли лечебного мха, когда сплошной камень под нами вдруг мелко, предупреждающе задрожал. Вибрация шла откуда-то из глубины.

— Тектоника? — Каэр мгновенно, забыв о боли, оказался у самого края пещеры, вглядываясь вниз, в переплетение гигантских папоротников.

— Нет, — я подошла к нему, глядя на экран включенного на секунду анализатора. Прибор буквально сходил с ума от обилия быстро перемещающихся тепловых сигнатур, шкала горела сплошным красным цветом. — Это не землетрясение. Боже мой... Это миграция.

Внизу, сквозь редкие разрывы в густых кронах деревьев, мы наконец увидели причину этой дрожи. Это был не один крупный хищник. И даже не огромная стая. Это была сплошная, текучая, живая река из переплетающихся тел. Существа, отдаленно напоминающие гигантских многоножек, покрытых блестящими, влажно поблескивающими угольно-черными хитиновыми панцирями. Они были размером с крупную земную собаку каждая, но их были не сотни. Их были тысячи. Они двигались единым, слепым, почти бесшумным потоком, заполняя собой всё пространство между деревьями. И они пожирали на своем пути абсолютно всё органическое: свежие листья, гниющую древесину стволов, нерасторопных мелких животных, которые не успели спрятаться в глубокие норы. За ними оставалась только голая, выскобленная до камня земля.

— Саранча, — с ужасом, чувствуя, как леденеют кончики пальцев, прошептала я. — Местный, гипертрофированный аналог хищной саранчи-чистильщика. Они мигрируют перед сменой климатического сезона, сметая всю доступную биомассу.

— Наша высота достаточна? — голос Каэра прозвучал ровно, обманчиво спокойно, но его левая рука уже автоматически легла на рукоять тактического клинка, готовая к бою.

— Они умеют лазать, — я сглотнула вязкую слюну, с замиранием сердца глядя, как несколько десятков черных тварей, словно щупальца, уже начали быстро, спиралью подниматься по стволам соседних деревьев, оставляя за собой голые, обглоданные до сердцевины ветви. — У них нет глаз. Они чуют тепло, вибрацию и биохимию живого тела. Если они почуют нас...

Я не договорила, но Каэр понял всё сам. Нам не хватит ни остатков заряда плазмореза, ни остроты клинков, ни даже его терианской скорости. Они просто захлестнут нашу пещеру черной волной, погребут под собой и сожрут заживо за пару минут.

— Как перебить запах? — Каэр резко развернулся ко мне, мгновенно переключаясь из режима наблюдения в режим тактического решения критической проблемы.

Мой мозг аналитика лихорадочно соображал, перебирая варианты. Грязь? Нет, она высохнет на нашей горячей коже и осыплется, оставив бреши в маскировке. Пепел? Мы его почти весь израсходовали на прошлых стоянках. И тут мой безумный взгляд упал на кучу странных, маслянистых плодов, сложенных в дальнем углу пещеры. Каэр принес их вчера из низины. Они пахли так омерзительно — концентрированной смесью тухлой серы, аммиака и гнили, — что я категорически запретила их не то что есть, но даже держать близко к нашим спальным местам.

— Плоды «вонючки», — я бросилась к ним, на ходу выхватывая нож из ножен. — Их запах идеально имитирует разложение серных бактерий! Эта саранча жрет чистую органику, но избегает высокой концентрации серы, для их дыхалец это смертельный яд.

— Мы должны намазаться этим? — адмирал элитного флота Содружества, человек с безупречным вкусом, с едва скрываемым отвращением посмотрел на бурые, сочащиеся мутной слизью шары.

— С ног до головы, адмирал, втирая в каждую пору, — безжалостно подтвердила я, разрезая первый плод пополам. Из него брызнул желтоватый, невыносимо воняющий сок. — Иначе через десять минут от нас с вами останутся только блестящие металлические пуговицы и пряжки на форменных ботинках.

Следующие пять минут стали самыми унизительными, мерзкими и тошнотворными за всю мою двадцатипятилетнюю жизнь. Мы разрезали плоды один за другим и лихорадочно, не жалея сил, втирали едкую, вонючую слизь в свои изодранные комбинезоны, в спутанные волосы, в лица, шеи и руки. Запах был настолько невыносимым, густым и плотным, что у меня мгновенно заслезились глаза, а горло спазмировало от непрекращающихся рвотных позывов. Я дышала через рот, стараясь делать короткие, поверхностные вдохи.

Каэр, упрямо стиснув челюсти так, что на скулах заиграли желваки, щедро мазал бурой слизью мою шею и затылок, совершенно не обращая внимания на собственную вонь.

— Если кто-нибудь, когда-нибудь из экипажа «Гелиоса» узнает об этом инциденте... — прохрипел он, размазывая остатки плода по своим рукам.

— Я клятвенно заверю их, что это был ваш прямой приказ в рамках секретного протокола химической маскировки, сэр, — выдавила я сквозь спазм, размазывая вонючую, склизкую жижу прямо по его идеальным, аристократичным скулам.

Мы закончили как раз вовремя. Черная, шелестящая волна достигла подножия нашей отвесной скалы. Раздался оглушительный, сухой, сводящий с ума шелест десятков тысяч хитиновых лапок, одновременно скребущих по шершавому камню. Этот звук пробирал до костей.

— К стене. Максимально вглубь. Не двигаться. Не дышать глубоко, — коротко скомандовал Каэр. Он буквально вжал меня в самый дальний, темный угол неглубокой пещеры и встал впереди, полностью закрывая меня своим массивным телом от входа.

Шелест стремительно нарастал. Он заполнил пещеру, многократно резонируя от каменных сводов, превращаясь в белый шум. Я крепко зажмурилась, вцепившись побелевшими пальцами в его измазанную зловонной слизью водолазку. Мое сердце билось о ребра с такой бешеной силой, что, казалось, эти твари могли услышать его стук даже сквозь каменную толщу.

Свет в проеме пещеры померк. Вход потемнел от копошащихся тел. Несколько многоножек, опередивших основную стаю, перевалились через край карниза и заползли внутрь. Вблизи они выглядели еще более омерзительно: их мощные жвала угрожающе щелкали, а длинные, гибкие усики-антенны лихорадочно, хаотично ощупывали воздух в поисках тепла.

Одна из тварей, разведчица размером с упитанного теленка, остановилась всего в двух метрах от нас. Ее слепая, бугристая хитиновая морда медленно повернулась в нашу сторону. Усики нервно задергались. Я перестала дышать. Кажется, даже мое сердце на секунду остановилось. Каэр под моими руками весь подобрался, его мышцы превратились в камень, он был готов к последнему, безнадежному рывку с ножом, если она всё-таки решит напасть.

Тварь сделала один неуверенный шаг к нам. Ее правый усик вытянулся вперед и слегка коснулся носка десантного ботинка адмирала, щедро, от души измазанного серным плодом.

Многоножка резко, как от удара током, отпрянула назад, издав пронзительное, визгливое шипение. Запах концентрированной серной гнили был для ее чувствительных рецепторов не просто несъедобным, он обжигал их, сигнализируя о смертельной токсичности. Тварь развернулась с поразительной скоростью и, громко щелкая жвалами, поспешно выползла из пещеры, увлекая за собой остальных разведчиков, передавая им химический сигнал опасности.

Мы стояли, вжавшись в холодную скалу, еще долгих, бесконечных сорок минут. Мы не смели пошевелиться, слушая, как черная река смерти сплошным потоком обтекает нашу гору и медленно уходит дальше в глубину джунглей, оставляя после себя пустыню.

Только когда сухой хитиновый шелест окончательно стих вдали, уступив место мертвой, пугающей тишине дочиста съеденного леса, мои колени подогнулись. Я медленно, без сил сползла по шершавой стене прямо на пол пещеры.

— Никогда, — прохрипела я, поднимая на уровень глаз свои трясущиеся, покрытые засохшей вонючей бурой слизью руки. — Слышите меня, адмирал? Никогда в жизни я больше не посмею жаловаться на скучный вкус и синтетический запах пайков в столовой нашего крейсера.

Каэр посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо, густо измазанное грязью, сажей и слизью, обросшее щетиной, выглядело совершенно дико. Но вдруг уголки его светлых глаз дрогнули. Он тихо, глухо рассмеялся. Это был глубокий, искренний, хриплый смех человека, который только что заглянул в глаза верной смерти и перехитрил ее самым нелепым, грязным и абсурдным способом из всех возможных во Вселенной.

Глядя на его трясущиеся плечи, я тоже не выдержала. Истеричное напряжение лопнуло. Через секунду мы вдвоем сидели на каменном полу пещеры, воняя так, что нам позавидовал бы любой орбитальный мусоросборник, и смеялись до слез, до колик в животе, опираясь друг на друга грязными плечами.

После нашествия плотоядной саранчи Вереск изменился до неузнаваемости, словно кто-то заживо содрал с планеты кожу.

Лес вокруг нашей спасительной скалы был обглодан до белых костей. Исчезли широкие, мясистые листья, исчез пружинящий фиолетовый мох, не осталось ни единого следа мелкой дичи или ядовитых симбиотов. Только голые, иззубренные, покрытые липкой слюной насекомых стволы деревьев, торчащие из изрытой земли, как ребра мертвого гиганта. И тишина. Не та настороженная, полная скрытых угроз тишина джунглей, к которой мы привыкли, а абсолютно мертвая, звенящая тишина космического вакуума.

Оставаться здесь было бессмысленно. Саранча уничтожила кормовую базу, а значит, следом за ней сюда придут отчаявшиеся от голода крупные хищники. Это означало, что нам придется покинуть относительную безопасность нашей высоты и двигаться дальше, вверх, к черным базальтовым грядам, где флора была иной, а воздух достаточно разреженным, чтобы пропустить сигнал маяка.

На двенадцатый день мы вышли на открытое каменистое плато. Температура здесь, на возвышенности, лишенной защиты крон, оказалась жестокой. Днем нас спасало постоянное движение и бледные лучи местной звезды, нагревающие черный камень. Но с неумолимым наступлением сумерек холод становился пронизывающим, физически осязаемым. Ветры, беспрепятственно гуляющие по плоским каменным пустошам, резали как стекло, мгновенно выдувая драгоценные остатки тепла из наших изорванных в клочья, тонких комбинезонов.

Мы нашли укрытие уже в полной темноте — узкую, глубокую расщелину между двумя гигантскими базальтовыми монолитами, которые хотя бы частично защищали от воющего сквозняка. Костер развести было не из чего, вокруг лежал только голый, мертвый камень, покрытый инеем.

Я сидела на ледяном полу, подтянув колени к подбородку, и стучала зубами так сильно, что у меня сводило челюсть, а в висках пульсировала тупая боль. Аварийный термо-плащ, который мы с таким трудом спасли из капсулы, был безнадежно порван о колючки в нескольких местах и почти не грел. Мой земной метаболизм, истощенный голодом и стрессом, стремительно сдавал позиции. Я чувствовала, как немеют пальцы на ногах, как холод медленно подбирается к сердцу.

Каэр, чья терианская физиология сопротивлялась перепадам температур гораздо дольше и эффективнее, молча наблюдал за моей дрожью. Затем он решительно сдвинулся с места. Он сел у самой стены, широко расставив ноги, и властным движением притянул меня к себе. Он усадил меня прямо между своих бедер, плотно прижимая мою спину к своей широкой груди, и тщательно, заботливо укутал нас обоих остатками изодранного плаща, создавая замкнутый кокон.

— Трясешься, как лист на ветру, Ами, — тихо сказал он. Его дыхание коснулось моего уха. Он перехватил мои заледенелые, негнущиеся ладони своими большими, мозолистыми руками и начал методично, с нажимом их растирать, разгоняя застоявшуюся кровь.

— Мой организм... П-просто не рассчитан на такие термодинамические подвиги, — пробормотала я сквозь стучащие зубы, с эгоистичным, почти животным наслаждением впитывая ровный, мощный жар его тела, который проникал сквозь тонкую ткань. — У нас на Земле... Д-для борьбы с холодом давно придумали центральное отопление, пушистые пледы и горячий шоколад с зефиром. А не сидение в к-каменных мешках.

Он негромко хмыкнул, зарываясь носом в мои волосы. После той отвратительной серной маскировки мы потратили почти два часа у кислотного ручья, оттирая друг друга нейтрализующей светлой глиной и ледяной водой, пока кожа не начала скрипеть. Теперь мои волосы, вернувшие свой шоколадный оттенок, пахли только грязью, потом и горькой пылью Вереска.

— Расскажи мне, — вдруг попросил он, не прекращая растирать мои пальцы.

Я удивленно повернула голову, насколько мне позволяла теснота нашей расщелины и его объятий.

— О чем?

— О Земле. О своей жизни до Академии Флота. О чем угодно. Я хочу слышать твой голос. Он помогает не заснуть. А здесь засыпать нельзя, иначе мы замерзнем насмерть.

Я слабо, криво улыбнулась в темноту, чувствуя, как от его прикосновений по телу медленно разливается живительное тепло.

— Это такая специальная тактика командира, чтобы отвлечь подчиненного от паники и обморожения?

— Это просьба мужчины, который хочет знать о тебе всё, — просто и обезоруживающе честно ответил он.

И я рассказала. Слова лились сами собой, согревая изнутри. Я рассказывала ему о шумных, никогда не спящих улицах мегаполиса, залитых мягким неоновым светом. О летних дождях, которые не прожигают одежду кислотой, а пахнут мокрым асфальтом, пылью и озоном. О своем бесконечном упрямстве, из-за которого я вдрызг поссорилась с родителями. Они мечтали, чтобы я выбрала безопасную гражданскую науку, стала кабинетным ученым, а я тайком подала документы в аналитический сектор военного флота. Я рассказывала о том, как мне было страшно в первый год. Как я ночами зубрила спецификации кораблей, боясь, что моя земная хрупкость и отсутствие военного бэкграунда не позволят мне дотянуть до тех заоблачных, нечеловеческих стандартов, которые ставит перед своими офицерами Содружество.

— Ты уже дотянула, — тихо, но с абсолютной, непререкаемой уверенностью перебил он меня. — Ты превзошла их всех.

— Я знаю, что для вас идеалом всегда была Локос, — эти слова сорвались с моих губ сами, выдав ту единственную, саднящую занозу неуверенности, которая всё еще сидела где-то глубоко под ребрами с самого первого дня на «Гелиосе». — Я читала ее отчеты в архивах. Она была настоящей машиной. Безупречной, алгоритмичной, лишенной эмоций и сомнений. Идеальным винтиком флота. Я никогда не смогу быть такой.

Каэр замер. Его руки, растиравшие мои ладони, остановились. Мышцы на его груди напряглись, превратившись в камень. В узкой расщелине повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только монотонным, ледяным воем ветра снаружи. Я уже пожалела, что произнесла это имя.

— Локос не была машиной, — наконец произнес он. Его голос звучал тяжело, с глухой хрипотцой, словно он с огромным физическим усилием открывал заржавевшую, намертво запертую дверь, в которую давно не заходил. — Она была моим другом. Единственным человеком на всем огромном корабле, кому я доверял прикрывать мою спину не по долгу, а по праву стаи. Для терианцев понятие стаи — это гораздо больше, чем кровное родство или служебный контракт. Это абсолютная, биологическая преданность. Мы чувствуем своих.

Он замолчал, и я спиной почувствовала, как тяжело, прерывисто вздымается его грудь, забирая кислород.

— И когда она ушла... — продолжил Каэр, чеканя каждое слово, словно они всё еще ранили его. — Когда она хладнокровно прислала мне ту сухую, официальную отставку ради какого-то мужчины на периферийной станции, которого знала всего две недели... Для меня это было не просто потерей ценного специалиста. Это было предательством. Пробоиной в самой прочной броне. Мои инстинкты подвели меня. И тогда я поклялся себе, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не пущу в свой ближний круг никого из экипажа. Люди слишком непостоянны. Никаких привязанностей, никаких эмоций, только жесткий протокол и дистанция. Это безопасно. Это эффективно.

— А потом появилась я, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло от понимания того, какую стену мне пришлось пробивать все эти недели.

— А потом появилась ты, — он вдруг глухо, бархатно рассмеялся, и этот низкий звук приятной вибрацией отдался у меня в позвоночнике. — Девчонка с волосами цвета урагана с Альдебарана Б, которая с первого же дня смотрела на меня с немыслимой дерзостью. Которая смела спорить с адмиралом из-за углов вхождения шаттла в атмосферу, которая падала мне на руки в рубке, нарушая гравитацию и пульс, и которая категорически, до зубного скрежета отказывалась ломаться под моим давлением. Ты разрушила мою безупречную, выстраиваемую годами систему защиты ровно за две недели.

Он аккуратно, но властно повернул меня к себе в коконе плаща, заставляя посмотреть прямо в его глаза. В темноте каменного мешка его расширенные зрачки казались двумя острыми осколками звездного света.

— Я придирался к тебе не потому, что ты была в чем-то хуже Локос, Ами. Нет. Я придирался к тебе, потому что с первой же нашей встречи на мостике я безошибочно понял: ты смертельно опасна для меня. Ты заставляла меня чувствовать. Заставляла сомневаться. Заставляла хотеть тебя защищать. А я отчаянно, как трус, пытался заставить тебя сдаться, подать рапорт о переводе и уйти, пока ты не успела стать для меня всем.

У меня перехватило дыхание. Идеальная логика адмирала Тар-Эна наконец-то сложилась в единый, пронзительный пазл. Слезы, горячие и совершенно непрошеные, подступили к глазам, обжигая холодные щеки.

— У вас крайне скверные и неэффективные методы отпугивания, адмирал, — прошептала я дрожащим голосом, поднимая руку и кончиками пальцев нежно касаясь его колючей, заросшей щеки. — Потому что я оказалась гораздо упрямее, чем кажусь на первый взгляд.

— Я заметил, — его голос упал, став бархатным, хриплым и невероятно интимным. — И я бесконечно благодарен всем звездам Содружества за твое невыносимое упрямство.

Он наклонился, сокращая последние миллиметры между нами, и поцеловал меня. И в этом поцелуе, посреди ледяной, воющей ночи, на краю базальтовой пропасти, на планете, которая методично пыталась нас убить, не было ни единого грамма холода. Было только обжигающее, сметающее всё на своем пути тепло. В нем было абсолютное признание своих слабостей, сдача всех позиций и железобетонная, отчаянная уверенность друг в друге.

Я отвечала ему, вплетая пальцы в его волосы, забыв о холоде, о Вереске, о флоте и об уставе. До самого бледного рассвета мы больше не произнесли ни слова. Но в этой темноте, согретые общим дыханием, нам больше и не нужны были слова.

Утро тринадцатого дня на Вереске началось с удивительного, почти парадоксального открытия: я проснулась от холода, который больше не казался мне смертельным.

В узкой, продуваемой всеми ветрами расщелине, где мы провели эту бесконечную ночь, безжалостно гулял сквозняк, выдувая остатки тепла. Но своей спиной я ощущала ровный, мощный, обжигающий жар терианского тела. Каэр спал. Его дыхание, согревавшее мою макушку и шевелящее темные пряди, было глубоким и размеренным.

Я лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра, и понимала, что мир вокруг нас изменился навсегда. После той пронзительной откровенности во тьме, после признаний, которые с оглушительным треском разрушили последние бастионы устава Содружества, между нами не осталось ни капли фальши. Не осталось уловок, попыток держать лицо или играть в идеального командира и дерзкую подчиненную. Только абсолютная, пугающая, сдирающая кожу обнаженность чувств и ясное, спокойное понимание того, что если мы умрем на этих черных камнях, то хотя бы сделаем это честно. Без сожалений о несказанном.

Я осторожно пошевелилась, стараясь не разбудить его, пытаясь высвободить затекшую, онемевшую от неудобной позы левую ногу. Тяжелая рука Каэра, лежавшая на моей талии, мгновенно напряглась. Рефлексы хищника сработали быстрее сознания: он инстинктивно, собственнически прижал меня ближе к себе, словно защищая от невидимой угрозы.

— Я не пытаюсь сбежать, адмирал, — прошептала я в полумрак, чуть повернув голову. — Просто у меня сейчас начнется некроз тканей от нарушения кровообращения. Ваша рука весит как гравитационный якорь.

— Доброе утро, — его голос, хриплый, низкий, вибрирующий после сна, отдался у меня прямо между лопаток, пуская по позвоночнику приятную дрожь. Он медленно разжал объятия, неохотно позволяя мне сесть, но не убрал ладонь с моего бедра. — Как ты?

— Грязная, отчаянно голодная, уставшая до состояния зомби, — я потянулась, морщась от того, как жалко хрустят задеревенелые суставы. — И абсолютно, безнадежно счастливая от того факта, что нас этой ночью никто не съел. А вы?

Он сел рядом, привычно скрипнув зубами от боли в боку, и провел рукой по отросшей темной щетине.

— Био-гель и твой зловонный мох сделали свое дело. Жара больше нет. Инфекция отступает.

Каэр посмотрел на меня. В неверном, сером, безрадостном свете рассвета его глаза казались совсем темными. В этом взгляде больше не было ни капли вчерашней неловкости или попыток спрятаться за броней. Только плотная, осязаемая уверенность взрослого мужчины, который принял окончательное решение и больше не собирается от него отступать.

— Нам нужно идти, — прагматично сказал он, прерывая затянувшуюся тишину, поднимаясь на ноги и подавая мне здоровую левую руку. Его хватка была крепкой и теплой. — Если мы хотим, чтобы спасательный маяк пробил электромагнитный фон низин, нам нужно подняться на самую высокую точку этого плато. И желательно до того, как начнется следующий шторм. Небо мне категорически не нравится.

Базальтовое плато Вереска было местом, где планета, казалось, окончательно потеряла всякий интерес к биологической жизни и решила с размахом поэкспериментировать с агрессивной геологией. Это не была ровная, удобная для ходьбы площадка. Это был настоящий хаос из черных, застывших миллионы лет назад волн лавы. Рельеф был изрезан глубокими, слепыми трещинами и густо усеян острыми, как хирургические скальпели, осколками вулканического стекла и обсидиана. Растительность здесь была жалкой и скудной — лишь редкие, жесткие, похожие на мотки ржавой стальной проволоки кустарники, отчаянно цепляющиеся за жизнь в трещинах мертвого камня.

Мы шли уже четвертый час. Мои стандартные форменные ботинки, рассчитанные на идеально ровные лабораторные полы крейсера и лишь изредка на ухоженные полигоны Академии, начали катастрофически сдавать позиции. Базальт жрал их заживо. Плотная подошва на правом ботинке угрожающе отслаивалась, пропуская внутрь ледяной ветер и мелкую крошку, которая стирала ступни в кровь. Каэр двигался впереди, прокладывая для меня наиболее безопасный маршрут. Его композитная броня, исцарапанная, прожженная кислотой и помятая после крушения, всё еще служила надежной защитой, а тяжелые, армированные десантные ботинки крошили мелкий обсидиан без видимых усилий.

— Осторожнее здесь, — он остановился у самого края широкой, зазубренной расщелины, глубина которой терялась в непроглядном мраке. Оттуда тянуло сыростью и запахом серы.

Я подошла к краю, чувствуя, как перед глазами плывут черные мушки, а голова кружится от колоссальной усталости и недостатка калорий. Мы не ели ничего питательного со вчерашнего полудня.

— Расщелина слишком широкая для безопасного прыжка, — я огляделась, машинально вытирая холодный пот со лба перепачканным рукавом. Глазомер аналитика работал безупречно: четыре метра. Для меня — невозможно.

— Придется обходить. Судя по рельефу — на восток.

Каэр прищурился, глядя на тяжелое, свинцовое небо, которое наливалось неестественной чернотой на горизонте.

— На восток, значит, потерять на обход еще минимум два часа. Буря накроет нас раньше. Давай руки. Я перепрыгну, а потом перетяну тебя.

— Вы с ума сошли?! — я вцепилась в свои плечи, отшатываясь от края. Ужас, холодный и липкий, сдавил горло. — У вас сломаны ребра! Они только-только схватились хрупкой костной мозолью под этим мхом! Если вы прыгнете, а потом попытаетесь поймать меня в полете, вас просто разорвет по швам от динамической нагрузки! Вы истечете кровью внутри собственного тела!

— Я терианец, Ами. Моя физиология... Мои кости плотнее человеческих, — он шагнул ко мне, пытаясь включить голос непререкаемого авторитета.

— Зато мои нервы тоньше! — взорвалась я, переходя на крик, перекрывающий завывание ветра. — Я не буду прыгать через эту чертову бездну ради экономии двух часов! Мы здесь выживаем, Каэр, а не сдаем элитные нормативы на значок героя-самоубийцы посмертно! Я не позволю вам рисковать собой из-за моей медлительности.

Он обернулся и посмотрел на меня. Долго. Пристально. В его вертикальных зрачках на мгновение вспыхнуло то самое командирское раздражение, не терпящее пререканий, но теперь, после нашей ночи, оно было густо, безнадежно замешано на какой-то теплой, снисходительной нежности. Он смотрел на меня не как на подчиненную, сорвавшую приказ, а как на женщину, чье упрямство он готов терпеть.

Каэр медленно выдохнул, опуская напряженные плечи.

— Хорошо, аналитик. Ваш аргумент принят. Обходим на восток.

И это было грандиозно. Адмирал Тар-Эн, не привыкший отступать, только что сдался перед логикой и страхом своей землянки. И мы покорно пошли на восток, вдоль края бездны.

Но Вереск никогда не прощал задержек. Ближе к полудню ветер, до этого просто изматывающий, резко усилился. Он больше не освежал. Воздух стал сухим, трескучим, он нес с собой мелкую, неприятно колющую лицо серую пыль, которую беспощадно выдувал из обнаженных кварцевых жил в породе.

Я натянула воротник изодранного комбинезона на самый нос, жмурясь от рези в глазах. Мой портативный анализатор на поясе вдруг издал серию тревожных, коротких писков.

— Анализатор показывает... — я надсадно закашлялась, чувствуя вкус крови и песка на языке, пытаясь очистить горло от едкой пыли. — Концентрация кремнезема в воздухе растет по экспоненте. Каэр, это не песок! Это мелкодисперсное стекло. Если мы надышимся этим, мельчайшие кристаллы просто изрежут наши альвеолы. Наши легкие превратятся в кровавое месиво. Это местный, куда более смертоносный аналог стеклянной бури.

Каэр резко оглянулся. Горизонт за нашей спиной стремительно, пугающе чернел. Буря надвигалась не высокой стеной, как земные ураганы, а низким, плотным, клубящимся облаком, сплошным ковром перекатывающимся по базальту, пожирая пространство с чудовищной скоростью.

— Укрытия нет, — жестко, без паники констатировал он, сканируя пустую равнину. — Вокруг только открытый, голый камень. Ни расщелин, ни ниш.

— Нам нужно немедленно фильтровать воздух. Иначе мы захлебнемся собственной кровью через десять минут.

Я действовала на одних инстинктах. Сорвала с пояса остатки нашего аварийного термо-плаща. Достала нож и несколькими быстрыми, яростными движениями разрезала плотную, многослойную ткань на две широкие, длинные полосы.

— Снимите водолазку, — скомандовала я, не оставляя пространства для споров.

Каэр вопросительно изогнул бровь, но время шло на секунды. Он молча, одним рывком стянул с себя через голову то, что осталось от черной форменной ткани, оставшись на пронизывающем ветру с абсолютно обнаженным торсом. Я старалась не смотреть на рельефные, совершенные мышцы, густо покрытые старыми шрамами и свежими синяками. Старалась не задерживать взгляд на уродливой, пугающей багрово-черной корке на его правом боку, где всё еще заживали переломы. Мои руки дрожали, когда я смочила вырезанные полосы термо-ткани драгоценными остатками очищенной воды из своей фляги. Буквально по несколько капель на каждую, только чтобы ткань стала влажной.

— Завяжите это на лице. Максимально плотно, чтобы не было зазоров, — я протянула ему импровизированный влажный фильтр. — Влага в ткани задержит стеклянную пыль, не даст ей пройти в дыхательные пути. А вашу водолазку наденьте на голову, как капюшон, чтобы защитить уши, глаза и открытую шею от порезов.

Буря ударила ровно через три минуты. Это был не просто ветер. Это был сплошной, ревущий поток грубой наждачной бумаги, направленный прямо в нас. Мы рухнули на колени, отчаянно вжавшись в крошечную, неглубокую ложбинку между двумя базальтовыми валунами, которые давали хотя бы минимальную аэродинамическую тень. Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли красные и цветные круги. Мокрый, плотный фильтр на лице почти не давал дышать полной грудью, воздух поступал горячими, скудными, свистящими глотками. Сердце билось в панике от удушья.

Каэр мгновенно притянул меня к себе, намертво накрывая своим телом, превращаясь в живой, пульсирующий щит. Я спрятала лицо у него на груди, сжавшись в комок. Сквозь завывание бури я физически чувствовала и слышала, как миллионы микроскопических стеклянных осколков с сухим, шелестящим звуком бьют по его напряженной до предела спине, безжалостно царапая незащищенную кожу, оставляя сотни микропорезов. Он стиснул зубы так, что я слышала их скрежет, но не издал ни звука. Его руки железным, нерушимым кольцом сомкнулись на моих плечах.

Мы пролежали так около часа. Час слепого, удушающего, сдирающего кожу ада. Час абсолютной темноты под его телом, когда единственным якорем, удерживающим меня в спасительной реальности, не дающим сойти с ума от клаустрофобии и страха удушья, был мерный, сильный, гудящий стук его сердца прямо под моей щекой.

Когда ветер наконец стих, оставив после себя лишь мерзкий шорох оседающей пыли, мы были похожи на двух неподвижных серых призраков. Стеклянная пыль покрыла нас ровным, густым слоем, превратив в каменные изваяния, набилась во все складки одежды, в уши и волосы. Каэр тяжело, со стоном сел, отпуская меня. Он отряхнул с себя серый песок и стянул высохший фильтр с лица. Я ахнула. Его щеки, шея и плечи были расцарапаны до крови, покрыты сеткой мелких, саднящих красных линий.

— Все целы? — прохрипел он, его голос был едва слышен. Он протянул мне руку, помогая подняться с камней.

— Если не считать того факта, что я, кажется, съела чайную ложку битого стекла, то да, — я сорвала повязку и сплюнула на черный камень серую, вязкую слюну, отчаянно желая прополоскать рот. Мой взгляд упал на отстегнутую флягу. Я потрясла ее. Пусто.

Я подняла на Каэра испуганные глаза, в которых отразился новый, еще более страшный виток нашего кошмара.

— Каэр... Вода закончилась. Совсем. Ни капли.

Четырнадцатый день стал настоящим, первобытным испытанием на обезвоживание.

Базальтовое плато не прощало слабости и не давало пощады. Темные камни, нагреваясь под скудными, но безжалостными лучами местной звезды, превращали воздух над пустошью в дрожащее, колеблющееся марево. У нас не было ни капли воды уже почти сутки, с того самого момента, как закончилась стеклянная буря. Губы потрескались до глубоких, кровоточащих ран, каждый вдох обжигал гортань, а распухший язык казался куском сухой, шершавой кожи. В висках пульсировала тяжелая, тупая, сводящая с ума боль, отдаваясь в затылке на каждом шаге.

Каэр шел всё медленнее. Я видела, как он до скрипа сжимает челюсти, как его левая рука всё чаще и всё безнадежнее инстинктивно ложится на правый бок. Грибковая мазь справилась с инфекцией, но сломанные ребра никуда не делись. Тяжелые физические нагрузки, прыжки, этот чудовищный рывок над пропастью и таскание меня на себе окончательно нарушили хрупкий процесс костного сращивания. Он держался на чистой, нечеловеческой силе воли, но даже она имела пределы.

— Нам нужен привал, — я остановилась, тяжело опираясь дрожащими руками о собственные колени и опуская голову, чтобы не видеть кружащийся горизонт.

— Мы не можем останавливаться, — хрипло, едва ворочая языком, ответил он. Его голос звучал как скрежет камня о камень. — До пика еще километров десять. Без воды мы не доживем до завтра, чтобы осилить этот переход позже.

— Без отдыха мы не дойдем никуда вообще, — я выпрямилась, упрямо, со злой решимостью глядя в его запавшие, окруженные тенями глаза. — Садитесь, адмирал. Это прямой приказ вашего «лечащего врача» на этой чокнутой планете. И я не сдвинусь с места, пока вы его не выполните.

Он хотел что-то ответить, его зрачки сузились, глаза вспыхнули привычным командирским гневом, не терпящим неповиновения, но измученное тело сдалось быстрее гордости. Каэр тяжело, со сдавленным выдохом осел на плоский базальтовый камень и прикрыл глаза, откинув голову назад.

Я оставила его сидеть и, пошатываясь, начала кружить вокруг нашего импровизированного привала, маниакально вглядываясь в глубокие трещины между камнями. Мой мозг, несмотря на сводящую с ума жажду и пульсирующую боль, лихорадочно перебирал академические базы данных по ксеноботанике засушливых регионов. Жизнь всегда находит путь. Это базовый закон Вселенной. Даже в базальтовых, выжженных пустошах должна быть влага. Иначе бы здесь не было даже этих чахлых, колючих кустов.

Мой воспаленный взгляд зацепился за странное образование в глубокой, прохладной тени под нависающим скальным козырьком. Оно было похоже на перекрученный, матово-черный корабельный канат, выходящий прямо из монолитного камня. Никаких листьев. Никаких колючек или цветов. Просто гладкий, аномально толстый корень, уходящий вглубь породы, туда, где скапливался конденсат. Я на деревянных ногах подошла ближе, дрожащими пальцами активировала анализатор. Экран слабо мигнул красным, показывая критический уровень заряда — 4 %.

— Давай, родной, не умирай сейчас, ты мне нужен, — прошептала я, как молитву, прикладывая щуп к упругому корню. Экран тускло высветил химический состав. Высокое содержание целлюлозы. Вода — 85 %. И следы тяжелых алкалоидов. Не смертельно, но может вызвать легкие галлюцинации, изменение восприятия или тошноту. Выбора не было. Нам нужна была любая жидкость.

Я выхватила свой нож и с силой ударила по тугому корню. Он оказался жестким и неподатливым, как армированная резина. Я пилила его почти пять бесконечных минут, сбивая костяшки пальцев в кровь о камень, плача от бессилия, пока из глубокого разреза наконец не брызнул густой, полупрозрачный сок, резко пахнущий сыростью и горьким миндалем.

Я торопливо подставила пустую флягу. Сок тек медленно, лениво, густыми каплями. Мне удалось собрать около трети фляги — жалкие несколько глотков, но сейчас они казались величайшим сокровищем галактики.

Вернувшись к Каэру, я обнаружила, что он сидит с открытыми глазами, его сфокусированный, тяжелый взгляд неотрывно следит за мной.

— Пейте, — я протянула ему флягу, с трудом сглатывая сухой ком в горле. Он взял ее, недоверчиво принюхался.

— Чем пахнет?

— Жизнью, адмирал. Это сок базальтового суккулента. Пейте, я приказываю.

Он сделал первый осторожный глоток, сильно поморщился, словно проглотил яд, но огромным усилием воли заставил себя сделать еще пару глотков, прежде чем решительно вернуть флягу мне. Жидкость была поистине отвратительной, горькой, вязкой, она сковывала горло химическим привкусом, но, едва коснувшись желудка, приносила долгожданное, почти экстатическое облегчение. Я допила остатки, закрыв глаза и чувствуя, как драгоценная влага разносится по венам, возвращая ясность мыслям и снимая пелену с глаз.

— Откуда ты всё это знаешь? — тихо, с искренним недоумением спросил он, глядя, как я бережно убираю пустую флягу обратно на пояс. — Ты землянка. Ты выросла в стерильных, тепличных условиях мегаполисов. Академия дает теорию, формулы, графики, но не эти инстинкты выживания.

Я тяжело опустилась на камни рядом с ним, с облегчением вытягивая гудящие, налитые свинцом ноги.

— Мой отец был геологом-разведчиком на периферийных мирах, — произнесла я, глядя на бескрайнее, безжизненное каменное море перед нами. Слова давались на удивление легко, словно пустошь вытягивала их из меня. — Он брал меня с собой в свои экспедиции с десяти лет. Тайно, пока флотское командование окончательно не запретило присутствие детей на борту разведчиков. Он учил меня читать камни, почву и растения. Говорил: «Ами, если ты понимаешь логику планеты, ее кровеносную систему, она тебя никогда не убьет. Убивает только гордыня и невежество».

Каэр повернул голову и внимательно слушал, не перебивая, ловя каждую мою интонацию.

— Почему тогда ты не пошла в экспедиционный корпус, как он? Почему выбрала кабинетную аналитику?

— Потому что в своей последней экспедиции на Тартар-9 он не смог проанализировать логику поведения местной кремниевой пыли, — мой голос дрогнул. Воспоминания о той самой пыли, похожей на бурю, которую мы пережили вчера, острым когтем резанули по сердцу. Но я взяла себя в руки. — И задохнулся вместе со всей своей командой, потому что их фильтры не справились. Я решила, что не буду бегать по скалам. Я решила, что буду тем самым человеком на безопасном крейсере, который видит смерть в сухих цифрах и графиках до того, как она доберется до живых людей на земле. Я хотела спасать их издалека.

Каэр молча протянул свою огромную, покрытую шрамами руку и мягко, но крепко сжал мои перепачканные, стертые в кровь пальцы. Это был жест без слов. Жест абсолютного, глубокого понимания человека, который тоже хоронил свой экипаж.

— Ты спасла здесь больше жизней, чем многие прославленные ветераны флота за всю свою карьеру, Ами, — его голос прозвучал с непоколебимой уверенностью. — И мою в том числе. Ты спасла меня.

Мы просидели в теплом, сближающем молчании еще десять минут, просто позволяя телам отдохнуть и собираясь с силами.

И тут алкалоиды из сока суккулента начали действовать. Мир вокруг внезапно, словно по щелчку переключателя, приобрел странную, излишнюю, звенящую четкость. Края камней стали резкими, как нарисованные черной тушью. Цвета стали невыносимо яркими, режущими глаз. Лиловые облака на свинцовом небе казались почти неоновыми, пульсирующими собственным внутренним светом.

— Нам нужно идти, пока ноги еще слушаются, а мозг не решил показать нам мультики, — я поднялась, чувствуя легкое, почти пьяное головокружение, но вместе с ним странный прилив искусственной энергии. — До пика осталось совсем немного.

К глубокому, черному вечеру четырнадцатого дня, когда небо над пустошью окончательно слилось с землей, мы наконец, ценой невероятных усилий, достигли подножия самого высокого, доминирующего пика на плато.

Это был не просто утес. Это был массивный, колоссальный, зазубренный клык из древнего, черного камня, который агрессивно вздымался в небеса, словно бросая вызов самой Вселенной. Ветер здесь не дул, он неистово, безжалостно выл, разбиваясь об острые грани скал, как огромное раненое животное, бьющееся в агонии.

Каэру становилось катастрофически, пугающе хуже. Я видела это не потому, что он жаловался, он по-прежнему молчал, сцепив челюсти, а по тому, как неестественно, осторожно он переносит свой огромный вес, как побелели, превратившись в тонкую линию, его губы, как испарина покрыла серебристую кожу лба. Густой суккулентный сок, спасший нас от смерти от обезвоживания, видимо, дал мощный, токсичный побочный эффект на его и без того измученную лихорадкой и регенерацией терианскую печень. Его крупно, неудержимо знобило, несмотря на то, что мы постоянно, до изнеможения двигались.

— Обопрись на меня, — жестко, отсекая любые возражения, сказала я. Я решительно подошла к нему вплотную, подныривая плечом под его левую, здоровую руку.

— Я сам, Ветрова, — он тяжело, неповоротливо попытался отстраниться. Мужская, командирская гордость, вшитая в его ДНК, снова некстати подняла голову, инстинктивно отказываясь демонстрировать слабость перед женщиной.

— Заткнитесь и обопритесь, Каэр! — рявкнула я, срываясь на отчаянный крик, чтобы перекрыть вой ветра. В моих глазах стояли злые, горячие слезы. — Я не для того тащила вас через эти проклятые, смертоносные джунгли, не для того кормила жженой золой и мазала вонючей грязью, чтобы вы теперь сдохли от глупого, идиотского упрямства всего в десяти километрах от спасения!

Он замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Медленно повернул голову и посмотрел на меня сверху-вниз. В его потемневших глазах сначала вспыхнуло искреннее удивление, а затем... Затем пришло тяжелое, глубокое, какое-то темное и бесконечно нежное принятие. Мой страх за него оказался сильнее его гордыни. Он выдохнул и медленно перенес часть своего веса на мои хрупкие плечи. Было тяжело. Чудовищно, невыносимо тяжело. Мой позвоночник жалобно скрипнул, колени едва не подогнулись под его массой, но я до боли стиснула зубы, уперлась изорванными ботинками в черный камень и сделала первый шаг.

Мы поднимались по извилистому, естественному пандусу, который спиралью огибал гигантский пик. С каждым метром высоты ветер становился всё злее, холоднее и агрессивнее, норовя сбросить нас вниз.

И вдруг, когда до самой вершины оставалось не больше двухсот мучительных метров, я сквозь ледяную пыль почувствовала странный, едкий запах. Запах тухлых яиц, прелых водорослей и глубоко нагретого, влажного камня. Концентрированный сероводород. Я резко повернула голову вправо, вглядываясь в скальную стену. Там, почти невидимая в тенях, зияла узкая, темная трещина, из которой тонкими, призрачными струйками поднимался белесый, теплый пар.

— Геотермальная щель, — выдохнула я, чувствуя, как внутри, где-то под замерзшим сердцем, яркой вспышкой загорается искра надежды. — Там должно быть тепло. Мы не замерзнем.

Мы, помогая друг другу, с трудом втиснулись в узкую трещину. Проход быстро расширялся, образуя небольшую, глухую, похожую на глубокий каменный колодец пещеру. Посреди нее, в природной каменной чаше, лениво булькала горячая, мутная, белесая вода, от которой исходил резкий, удушающий серный запах. Но это было совершенно неважно. Главное, что здесь было тепло. Воздух, нагретый подземным источником, был прогрет градусов до двадцати пяти. После режущего, сдирающего кожу ледяного ветра базальтового плато это замкнутое, дурно пахнущее пространство казалось самым настоящим, недосягаемым раем.

Я бережно помогла Каэру опуститься на пол у самой стены. Он тяжело привалился к камню и прикрыл глаза. Его дыхание сбивалось, грудь вздымалась неровными рывками.

— Вода техническая... Пить категорически нельзя, — пробормотала я, осматривая бурлящий источник. — Но можно согреться. И смыть с себя этот ад.

Я сняла с пояса пустую флягу, достала остатки своего разорванного фильтра из термо-ткани, щедро намочила его в горячей серной воде, отжала, подошла к адмиралу и опустилась перед ним на колени.

— Снимите остатки водолазки.

Он не стал спорить. Лишь слабо кивнул и с видимым трудом, морщась от боли, стянул через голову грязную, пропитанную потом, пылью и запекшейся кровью ткань.

Я затаила дыхание. Я начала осторожно, невесомыми движениями проводить горячей влажной тканью по его коже, смывая с широкой груди, могучих плеч и здорового левого бока въевшуюся грязь. Вода была почти обжигающей, но он даже не вздрогнул. Это было интимнее любого поцелуя. В этом процессе не было ни капли эротики или страсти, только суровая, щемяще-нежная, первобытная забота двух существ, которые выжили вместе вопреки всему. Я физически, кончиками пальцев чувствовала каждый старый шрам на его теле, каждый тугой узел напряженных мышц, каждую царапину от стеклянной бури. Я промывала ссадины на его шее, стирала копоть с его острых скул, убирала пыль с закрытых век.

Он сидел абсолютно неподвижно, доверив мне себя целиком и полностью. Лишь его светлые глаза, полуприкрытые тяжелыми ресницами, неотрывно, с пронзительной, обжигающей глубиной следили за каждым микродвижением моего лица.

— Почему ты не бросила меня? — вдруг тихо, хрипло спросил он, нарушая гулкую тишину пещеры.

Моя рука, сжимающая влажную ткань, замерла прямо на его ключице.

— Что за глупый вопрос?

— Там, в лесу. Когда я был без сознания, — его голос был ровным, но в нем сквозила та самая безжалостная, флотская логика, от которой мне стало не по себе. — У тебя был анализатор. Ты знала маршрут. Ты могла уйти к плато сама, двигаясь в два раза быстрее. Шансы на выживание одного, здорового человека всегда математически выше, чем шансы выжить с тяжелым, раненым балластом.

Я медленно отбросила грязную тряпку на камни. Подалась вперед и взяла его лицо обеими руками. Мои пальцы, стертые в кровь, ласково легли на его щеки, заставляя смотреть мне прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Во-первых, вы не балласт. Вы мой командир, мой напарник и моя защита, — тихо, но твердо произнесла я. — А во-вторых, я никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что на свете не оставила бы вас. Потому что...

Мой голос предательски дрогнул. Я на секунду закрыла глаза, собираясь с силами, сглатывая ком в горле и позволяя рухнуть последней стене между нами.

— Потому что вы нужны мне, — прошептала я, глядя в его расширенные зрачки. — Каэр Тар-Эн, вы нужны мне живым, здоровым, сильным и невыносимо придирчивым. Я дышу только потому, что дышите вы. И если вы еще раз в своей жизни зададите мне такой потрясающе глупый вопрос, клянусь Вселенной, я сама сброшу вас с этой скалы.

Его большие, жесткие и горячие ладони медленно поднялись и легли поверх моих рук, всё еще державших его лицо. Большие пальцы бережно, с невероятным трепетом погладили мои костяшки.

— Ты моя стая, Ами.

Четыре коротких слова. Они прозвучали просто, без малейшего пафоса, без театрального надрыва. Они просто тяжело, полновесно упали в душный, пахнущий серой воздух пещеры, как непреложный, высеченный в камне факт. Грозный адмирал Содружества, ледяной стратег, живая легенда флота, который не верил никому и никогда, только что признался в любви перепачканной грязью девчонке-аналитику в вонючей геотермальной яме на самом краю галактики. И в эту секунду я поняла, что это было самое прекрасное, самое драгоценное, что я слышала за всю свою жизнь. Не было сомнений, что я была той самой частью стаи, которую называют парой.

Я наклонилась вперед и прижалась дрожащими губами к его губам. Он ответил сразу же, властно перехватывая инициативу, притягивая меня к себе за талию. Это был долгий, медленный, отчаянный поцелуй, соленый от моих слез и сладкий от абсолютного, пьянящего облегчения. Поцелуй, который скреплял всё, что мы пережили: каждый страх, каждую победу, каждую каплю выпитой из камня воды. В нем было обещание, которое не нуждалось в подписях и печатях.

Мы уснули в обнимку, тесно сплетясь руками и ногами на жестком каменном полу. Мы засыпали, согреваемые обжигающим теплом источника планеты, которая две недели методично, изощренно пыталась нас убить, но в итоге, проиграв эту битву, подарила нам друг друга.

Пятнадцатый день на Вереске начался с ощущения, что у нас просто закончилось время. Это не было паникой. Скорее, глухим, физиологическим осознанием: наши резервы исчерпаны. Терианский организм Каэра выжег всё, что мог на регенерацию и борьбу с инфекцией, а мой земной метаболизм сдался еще три дня назад, перейдя в режим аварийного выживания. Мои пальцы больше не сгибались до конца из-за въевшейся в порезы грязи и холода, а каждый шаг отдавался тупой болью в позвоночнике.

Утро было затянуто плотным, молочным туманом. Он крал звуки и оседал на наших лохмотьях ледяной росой. Мы вышли из пещеры молча. Слова требовали энергии, которой у нас не было.

Начался последний подъем. До вершины черного базальтового клыка оставалось не больше двухсот метров, но скалы здесь были почти отвесными. Мы карабкались, цепляясь сбитыми в кровь пальцами за острые, как бритва, края выветренного камня. Мои форменные ботинки, давно превратившиеся в жалкие ошметки, скользили.

В какой-то момент моя нога сорвалась. Я повисла на руках, глухо вскрикнув, когда плечевые суставы едва не вылетели из сумок. В ту же секунду сильная рука железной хваткой вцепилась в мой воротник и рывком втащила на уступ.

Я упала на живот, прижимаясь щекой к холодному камню и судорожно хватая ртом разреженный воздух. Каэр опустился рядом, тяжело, с присвистом дыша. Он перевернул меня на спину и заглянул в глаза. Его лицо, заросшее темной щетиной, с заострившимися скулами и глубокими тенями, было пугающе изможденным. Но светлые глаза горели всё тем же неукротимым, упрямым огнем.

— Дыши, Ами, — прохрипел он, стирая грязным большим пальцем кровь с моей поцарапанной щеки. — Мы почти на месте. Я тебя не брошу. Слышишь? Вставай.

И я встала. Не потому, что у меня были силы. А потому, что он просил.

Когда мы наконец выползли на плоскую, изрезанную ветрами вершину пика, я просто рухнула на колени, не в силах сделать больше ни шага. Вокруг нас, насколько хватало глаз, расстилался Вереск. С такой высоты он казался обманчиво, издевательски мирным. Бескрайнее море лиловых и сизых джунглей, пересеченное серебристыми венами рек. Облака плыли прямо под нашими ногами, скрывая под своей мягкой пеленой ядовитые споры, кислотные ручьи и слепых многоногих тварей. Я ненавидела эту планету каждой клеткой своего тела. И одновременно была ей бесконечно благодарна за то, что она сорвала с нас все маски.

Каэр тяжело опустился на камни рядом со мной и активировал аварийный маяк на своем предплечье. Индикатор, который две долгие недели уныло и безнадежно мигал красным, вдруг издал тонкий, пронзительный писк. Затем красный сменился ровным, устойчивым желтым светом.

Я перестала дышать.

— Он... Пробивает атмосферу? — прошептала я, боясь, что это очередная галлюцинация от отравления местными алкалоидами.

— Щит низины остался внизу. Сигнал идет в чистый космос, — Каэр неотрывно смотрел на желтый огонек. Его рука, лежащая на камне, мелко дрожала от напряжения. — Если «Гелиос» всё еще в системе... Если Данверс оставил на орбите хотя бы один ретранслятор... Они нас услышат.

Если. Это слово повисло между нами тяжелым, свинцовым грузом. Если пираты не сожгли крейсер. Если спасательная операция не свернута. Если, если, если...

Мы просидели на вершине несколько часов, прижавшись друг к другу, укрытые остатками аварийного плаща. Солнце Вереска поднималось, разгоняя туман, но ветер на пике был пронизывающим. Я чувствовала, как медленно, неотвратимо уходит тепло. Я прижималась к груди Каэра, слушая его сердцебиение, и впервые поймала себя на мысли, что если это конец, то он правильный. Мне больше не было страшно.

И вдруг сквозь вой ветра пробился звук. Сначала это была просто низкая, утробная вибрация, которая отдалась дрожью в базальтовых плитах под нашими ногами. Затем вибрация переросла в ровный, нарастающий механический гул. Так не звучит природа. Природа кричит, воет, шелестит и чавкает. Так звучит контролируемая плазма маршевых двигателей.

Мои глаза распахнулись. Каэр мгновенно откинул плащ и вскочил на ноги, вглядываясь в бледно-фиолетовое небо.

— Слышишь? — выдохнула я, пытаясь подняться, но непослушные ноги отказали.

— Это атмосферный бот, — его голос дрогнул. Легендарный адмирал, не знающий страха, сейчас выглядел человеком, который отчаянно молится своим терианским богам. — Идут галсами. Сканируют поверхность.

Высоко в небе, прорезая облачность, двигалась темная, угловатая точка, оставляя за собой двойной инверсионный след.

— Они нас не видят! — в отчаянии закричала я, срывая голос. Паника захлестнула меня с головой. Мы были двумя серыми точками на фоне серой скалы. — Тепловой след на камне слишком слабый! Они пройдут мимо!

Каэр мгновенно оценил ситуацию. Логика боя вернулась к нему быстрее, чем эмоции. Он выхватил плазморез.

— Заряда хватит на один мощный залп. Он развернулся, сканируя взглядом край плато, и прицелился в густой, колючий кустарник, который мы видели чуть ниже вершины. В его смолистых ветвях было полно эфирных масел. — Ветрова, закрой глаза!

Я зажмурилась. Раздался резкий, сухой треск. Ослепительно-белый луч плазмы ударил в заросли. Жесткие ветви вспыхнули мгновенно, с громким, почти вакуумным хлопком. Раскаленная плазма воспламенила масла, и в небо с ревом взвился густой, жирный столб абсолютно черного дыма, подсвеченный снизу яростным оранжевым пламенем. На фоне блеклого неба и серых скал это был идеальный, стопроцентно неестественный ориентир. Кричащий маркер человеческого присутствия.

Гул двигателей в небе на секунду изменил тональность, словно корабль споткнулся. А затем темная точка заложила невероятно крутой, ломающий все гражданские перегрузки вираж и начала стремительно увеличиваться. Она падала прямо на нас, приобретая знакомые, до слез родные очертания тяжелого штурмового бота класса «Носорог». На его матово-черном борту тускло блестела эмблема Содружества.

И в этот момент моя плотина рухнула. Две недели контроля. Две недели подавленного ужаса. Сдерживаемые слезы, необходимость быть сильной, просчитывать каждый шаг, чтобы не убить нас обоих... Всё это просто отключилось. Я осела на камни, закрыла лицо грязными, дрожащими руками и разрыдалась. Это были не красивые слезы облегчения. Я всхлипывала, задыхаясь, сотрясаясь всем телом, чувствуя, как по щекам текут горячие дорожки, смывая копоть и пыль.

Бот завис над плато, обдавая нас ураганным ветром от маневровых турбин. Поднялась туча каменной крошки. Посадочные опоры с тяжелым, металлическим лязгом, от которого завибрировали зубы, впечатались в базальт.

Аппарель еще не успела опуститься до конца, как из нутра корабля выскочил гигантский силуэт. Варг Несс. Командир штурмовиков был в полной броне, сжимая в руках импульсную винтовку, но его шлем был откинут. Ор'хан замер в десяти шагах от нас. Его обычно невозмутимое, звериное лицо с костяными наростами исказила гримаса такого потрясения и абсолютного, голого облегчения, что у меня перехватило дыхание.

— Живые... — прогудел он, опуская винтовку стволом в камень. Его бас дрожал. — Клянусь праотцами, вы живые. Мы перекопали половину этого проклятого континента!

За ним по аппарели сбежала Илия. Девушка-медик с жабрами сжимала в руках два огромных реанимационных кофра, ее глаза были круглыми от ужаса и радости одновременно. А следом, чеканя шаг, спустился старший помощник Данверс.

В эту секунду я увидела чудо. Рядом со мной Каэр медленно, с видимым усилием выпрямился. Я не знаю, откуда он взял резервы. Секунду назад он был измученным выжившим с переломанными ребрами, а сейчас его спина стала идеально прямой. Его подбородок вздернулся. Мышцы окаменели. Он словно натянул на себя невидимый парадный мундир. Легенда флота вернулась.

— Докладывайте, старший помощник Данверс, — голос Каэра прозвучал над завывающим ветром плато. Он был хриплым, сорванным, но в нем лязгнула та самая железобетонная, абсолютная власть, которая заставляла целые флотилии подчиняться без вопросов.

Данверс, человек, чья выдержка была притчей во языцех, остановился в трех шагах. Его кадык дернулся. Он отдал честь, резко, четко, безупречно.

— Пираты отброшены в сектор Ориона, сэр. Эскадра противника понесла критические потери. Крейсер «Гелиос-9» получил повреждения средней тяжести, щиты восстановлены, реактор в норме. Потери нашего личного состава минимальны, две десантные капсулы были подобраны в океане. Мы сканировали планету непрерывно с момента возвращения в систему.

Отчитавшись по протоколу, Данверс перевел взгляд на меня. Я всё еще сидела на камнях, кутаясь в жалкие остатки разорванного термо-плаща, размазывая по лицу грязь и слезы. Я представляла собой жалкое зрелище.

— Рад видеть вас, младший аналитик Ветрова, — голос старпома дрогнул, потеряв уставную сухость. В его серых глазах плескалась искренняя теплота. — Вы заставили нас изрядно понервничать. Весь аналитический сектор под предводительством Лиори грозился объявить голодовку и устроить бунт, если мы вас не найдем.

Я попыталась улыбнуться, но губы слушались плохо. Я слабо, истерично рассмеялась, и этот смех перешел в новый всхлип.

— Я тоже... Очень рада вас видеть, коммандер Данверс. Но если на борту этого корыта нет нормального горячего душа и двойной порции кофе... Я категорически отказываюсь покидать это прекрасное плато.

Варг расхохотался. Гулко, раскатисто, сбрасывая страшное напряжение последних недель. Илия уже подбежала ко мне, падая на колени и торопливо водя портативным медикастером вдоль моего тела, охая при виде каждого показателя на экране.

— Повреждения тканей... Истощение... Интоксикация... Ами, милая, как ты вообще дышишь?! — причитала она. — Носилки! Варг, тащи носилки!

— Отставить носилки, — тихо, но веско произнес Каэр.

Он подошел ко мне. Игнорируя протестующий писк приборов Илии и потрясенные взгляды Варга и Данверса, адмирал наклонился. Он не стал вызывать санитаров. Он не стал соблюдать дистанцию перед своими подчиненными. Он просунул одну руку мне под колени, вторую за спину и поднял меня на руки. Легко, надежно, бережно прижимая к своей изорванной, окровавленной груди.

Данверс удивленно приподнял брови. Варг моргнул, явно переваривая эту вопиющую демонстрацию нарушения устава. Но никто не произнес ни слова. Потому что то, как Каэр смотрел на меня в этот момент, не оставляло пространства для вопросов. Это был взгляд мужчины, который несет свою самую большую драгоценность.

— На борт, — коротко скомандовал адмирал, шагая к аппарели.

Когда мы поднимались в теплое, пахнущее антисептиком, озоном и машинным маслом нутро спасательного бота, я положила голову ему на плечо, зарываясь носом в изгиб его шеи. Двери за нами с тяжелым пневматическим шипением закрылись, навсегда отсекая ледяной шум ветров и лиловые тени Вереска.

Цивилизация вернулась. Вернулись корабли, протоколы, уставы и субординация. Но, закрывая глаза в его сильных, надежных руках, я точно знала одну вещь. То, что выковалось между нами в грязи, крови и огне этой безжалостной планеты, теперь не разрушит ни один бумажный закон во Вселенной. Мы выжили. И мы были вместе.

Возвращение из ада никогда не бывает похоже на финальные кадры голографических фильмов, где герои, обнявшись, красиво уходят в закат под торжественную музыку. В реальности возвращение — это жесточайшее, выворачивающее наизнанку столкновение двух несовместимых физических величин. Твое тело, доведенное до абсолютного предела, превратившееся в натянутую струну, внезапно швыряют в мягкую, стерильную среду, и оно просто не понимает, как перестать выживать.

Стыковка штурмового бота с главным ангаром «Гелиоса-9» оглушила меня. После вязкой, крадущей звуки атмосферы Вереска, звуки крейсера казались физическими ударами. Вой стравливаемого давления, лязг магнитных захватов, крики палубной команды, ослепительный, режущий глаза бело-голубой свет галогеновых ламп — всё это обрушилось на меня, вызывая тошноту и панику. Я инстинктивно вжалась в Каэра, пряча лицо на его груди, вдыхая смешанный запах его пота, моей крови и въевшегося пепла, потому что этот запах был единственным якорем, не дававшим мне сойти с ума от сенсорной перегрузки.

Он нес меня по ангару, игнорируя суету. Я чувствовала, как тяжело, неровно бьется его сердце. Каждый его шаг отдавался в моих собственных ребрах. Вокруг мелькали размытые силуэты офицеров, кто-то отдавал честь, кто-то кричал про медиков, но адмирал словно шел сквозь вакуум. Его руки, закованные в изорванную композитную броню, держали меня так бережно и крепко, будто я была единственной гравитацией, не дающей ему самому сорваться в пустоту.

Нас разделили только в приемном покое лазарета. Резкий, стерильный запах антисептиков ударил в нос, выжигая рецепторы.

— Адмирал Тар-Эн, на диагностическую платформу! Немедленно! — голос Хшери, главного врача крейсера, прозвучал как выстрел. Полуводный лирианец, чья раса славилась абсолютным, почти пугающим хладнокровием, сейчас выглядел так, словно сам был готов применить шокер к своему командиру. — Ваша биометрия кричит о критическом истощении, интоксикации и угрозе смещения костных осколков!

— Сначала она, — хрипло, но непререкаемо отрезал Каэр. Его голос был почти неузнаваем — низкий, сорванный рык загнанного зверя. Он осторожно, словно хрустальную, опустил меня на белоснежную медицинскую кушетку.

— С младшим аналитиком будут работать мои лучшие ассистенты по протоколу глубокой реабилитации, — рявкнул Хшери, его жабры на шее угрожающе раздулись. — А вот если вы сейчас умрете от внутреннего кровотечения прямо у меня на идеально чистом полу, мне придется писать слишком длинную и скучную объяснительную для Командования сектора! На платформу, сэр. Это приказ медперсонала, и он не подлежит оспариванию. Сейчас я царь и бог на этом крейсере.

Каэр замер. Его руки, только что отпустившие меня, на секунду повисли в воздухе, словно он боролся с первобытным желанием схватить меня обратно и никуда не отдавать. Он бросил на меня последний взгляд. Долгий, тяжелый, темный. В нем было всё: пережитый ужас, обещание, изнеможение и что-то настолько глубоко личное, от чего у меня перехватило дыхание. А затем он резко развернулся и позволил санитарам увести себя в закрытый хирургический бокс.

С его уходом из палаты исчезло тепло, накатила дрожь. Дальше началась безжалостная рутина флотского спасения. Меня раздели, уничтожив остатки моего превратившегося в лохмотья комбинезона. Меня отмывали специальными растворами, соскребая грязь, копоть и въевшуюся слизь Вереска. Десятки сканеров жужжали над моим телом, просвечивая каждую клетку. В вены впились тонкие иглы инфузионных систем, поставляя в измученный организм агрессивный коктейль из питательных веществ, иммуномодуляторов и мощных седативных препаратов. Боль в сбитом колене, ноющих суставах и содранной коже медленно отступала, растворяясь в искусственном химическом тумане. Мой разум, сопротивлявшийся до последнего, наконец сдался, и я провалилась в тяжелый, густой морок.

Но мозг, обученный выживать, отказывается верить в безопасность по щелчку выключателя. Я проснулась рывком. Судорожно втянула воздух, широко распахнув глаза, и инстинктивно перекатилась в сторону, ожидая удара. Рука метнулась к бедру, где должен был висеть плазморез, но наткнулась на мягкую ткань больничной пижамы. Мое сердце колотилось с частотой сто восемьдесят ударов в минуту. По лбу катился холодный пот.

В палате было темно, горел лишь тусклый ночной режим. Тишина. Мертвая, абсолютная тишина космического корабля. На Вереске тишина означала только одно: хладнокровный, невидимый в тумане хищник вышел на охоту и сейчас подбирается к тебе. Мой организм, накачанный фантомным адреналином, отреагировал мгновенно. Я сползла с идеальной, слишком мягкой и слишком открытой кровати. Мои босые ноги коснулись холодного пола.

Я забилась в самый дальний угол палаты, втиснувшись между стеной и шкафом с медикаментами. Мне нужна была защита со спины. Я обхватила колени дрожащими руками, вглядываясь в тени, отбрасываемые медицинским оборудованием. Мой аналитический ум, моя гордость, сейчас с холодным, отстраненным ужасом наблюдал, как тело подчиняется древнему ПТСР.

«Ами, ты на крейсере. Это голо-монитор, а не слизевик. Это шум фильтров, а не шипение саранчи», — твердила я себе, но дыхание всё равно срывалось на короткие всхлипы.

Именно там меня и нашел Хшери во время ночного обхода. Двери бесшумно разъехались. Свет в коридоре показался мне ослепительным. Я сжалась в комок, оскалив зубы, готовая защищаться. Главврач замер на пороге. Его светящиеся в полумраке глаза безошибочно выхватили меня в углу. На его невозмутимом лице не дрогнул ни один мускул.

Он не стал включать основной свет. Не стал звать санитаров. Он плавно, медленно опустился на пол в трех метрах от меня, скрестив длинные ноги, и положил руки на колени — открытый, неагрессивный жест.

— Знаете, Ветрова, — произнес он своим бархатным, отстраненным голосом, — с точки зрения биохимии, ваша реакция абсолютно идеальна. Амигдала вашего мозга сейчас подавляет префронтальную кору. Вы всё еще там, в джунглях. Это не слабость. Это доказательство того, что ваша нервная система функционирует превосходно.

Я смотрела на него из своего угла, стуча зубами, и медленно, с трудом сглатывала вязкую слюну.

— Моя... Амигдала... — прохрипела я, — сейчас советует мне проломить вам голову этой стойкой для капельницы, доктор, если вы подойдете ближе.

Хшери тихо, почти одобрительно хмыкнул.

— Отрадно видеть, что даже на грани нервного срыва вы не теряете своей способности к иронии. Это хороший прогностический признак. Но я всё же предпочту сохранить свой череп целым.

Он достал из кармана халата маленькую ампулу и безыгольный инъектор.

— Это нейро-стабилизатор. Не седативное. Он не превратит вас в овощ. Он просто снизит уровень кортизола в крови до значений, при которых вы вспомните, что металлические стены крейсера не имею намерения вас переварить. Позволите?

Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула, заставляя себя разжать сведенные судорогой пальцы, и кивнула. Хшери подплыл ближе, холодное прикосновение инъектора к шее, тихий щелчок, и через минуту первобытный, сковывающий грудь ужас начал таять, оставляя после себя лишь колоссальную, выматывающую усталость. Он помог мне подняться и лечь обратно в постель.

— Завтра будет легче, — сухо пообещал он, укрывая меня одеялом. — А через неделю вы будете вспоминать это просто как дурной сон. И да, я не скажу адмиралу, что нашел вас на полу. Врачебная тайна.

Упоминание Каэра резануло по живому.

— Как он? — шепотом спросила я.

— Его ребра представляли собой весьма увлекательную мозаику, а печень была в шоке от тех токсинов, которыми вы его поили, — проворчал Хшери. — Но терианская регенерация — это чит-код эволюции. С ним всё будет в порядке. Спите, аналитик.

Следующие два дня превратились в странную имитацию социальной жизни. Экипаж, узнавший о нашем спасении, тянулся в лазарет. Это была та самая грубоватая, честная флотская забота, которая не терпит сантиментов. На «Гелиосе» не принято было жалеть выживших, их принято было приветствовать.

Варг ввалился в палату, принеся огромный пищевой термо-контейнер, от которого пахло жареным мясом и специями. Ор'хан сел на хлипкий стул, который жалобно скрипнул под его весом.

— Если этот водяной умник Хшери скажет, что тебе еще рано есть нормальный белок, я сам его съем, — басом заявил командир штурмовиков, сгружая контейнер мне на колени. — Ты молодец, мелкая. Данверс читал логи выживания. У нас в штурмовом блоке половина парней не протянула бы и пяти дней в том болоте. А ты вытащила командира. Мы у тебя в долгу.

Потом пришел Эш, принесший мне мой обновленный планшет и доступ к научной сети корабля, потому что «я знаю, что ты сойдешь с ума от скуки, пока пялишься в белый потолок».

А затем, как неотвратимое стихийное бедствие, явилась Лиори. Она ворвалась в палату, когда я безуспешно пыталась заставить себя съесть хотя бы ложку питательного бульона. Вся ее переливающаяся кожа мерцала золотистым, тревожным светом.

— Ты живая! — она рухнула на край койки, схватив меня за руку.

— Я тоже рада тебя видеть, Лиори.

— Ами... Ты выглядишь как привидение. У тебя скулы просвечивают, а глаза такие, будто ты видела конец света.

— Я видела стаю плотоядной саранчи размером с собаку. Это весьма близко по спецэффектам.

Лиори подалась вперед, ее тон стал заговорщицким, а любопытство мгновенно перевесило сочувствие.

— Ами. Не увиливай. Пятнадцать дней на дикой планете. Ты и адмирал Тар-Эн. Без связи. Без командования...

Она многозначительно замолчала, ожидая признаний.

Я посмотрела на нее и вдруг, с пугающей, звенящей ясностью осознала, насколько огромная пропасть теперь лежит между мной и остальным экипажем. Они видели приключение. Романтику. Сюжет для корабельных сплетен. Загадочный адмирал и дерзкая землянка одни во вселенной. Но они не видели, как он задыхался от лихорадки в грязной пещере. Они не чувствовали запаха горелой плоти и серной грязи. Они не понимали, каково это — делить глоток горькой воды из камня, зная, что он может оказаться последним. То, что произошло между нами на Вереске, не было красивым романом. Это было срастанием двух душ на фоне абсолютного отчаяния.

— Мы выживали, Лиори, — тихо, очень серьезно ответила я. — Просто выживали. И я не хочу это обсуждать.

Она осеклась, заметив мое изменившееся лицо, и впервые на моей памяти не стала давить.

Я ждала его. Каждую секунду, каждый час, когда пневматические двери палаты издавали тихий «ш-ш-ш», мое сердце пропускало удар, а глаза инстинктивно искали высокий силуэт с серебристой кожей. Но он не приходил. Хшери проговорился, что адмирал покинул хирургический бокс еще на вторые сутки, наотрез отказавшись от постельного режима. Он был на мостике. Он руководил ремонтом крейсера, принимал рапорты от Данверса, планировал маршрут возвращения на базу. Он был где угодно, только не здесь.

К исходу третьего дня мое ожидание начало трансформироваться. Сначала в недоумение. Затем в холодную, царапающую тревогу. И, наконец, в логику. Ту самую безжалостную, аналитическую логику, которая всегда была моим защитным механизмом.

Я сидела на койке, обхватив руками колени, и смотрела в пустую стену.

Почему он не идет?

Ответ формировался медленно, но неотвратимо, как яд, растекающийся по венам. Потому что Вереск закончился. Экстремальная ситуация, которая сорвала с него погоны и заставила обнажить чувства, осталась позади. На корабле он снова был адмиралом Каэром Тар-Эном, живой легендой Содружества, человеком-машиной, для которого устав и ответственность за экипаж стояли превыше всего. А я... Я была его подчиненной. Фактором риска. Ошибкой, совершенной под воздействием адреналина и страха смерти. И теперь этот умный, рациональный мужчина просто исправлял эту ошибку самым эффективным способом — глухой, непробиваемой дистанцией.

Эта мысль была настолько логичной, настолько правильной в контексте военной иерархии, что у меня перехватило дыхание от боли. Я зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не расплакаться.

«Ты сама себе всё придумала, Ами. Спаситель, герой, любовь до гроба... Это физиология. Базовый перенос эмоций в условиях стресса. Ничего больше».

На четвертый день я открыла свой планшет. Мне нужно было написать официальный отчет по планете Вереск. Мои пальцы легли на сенсорную клавиатуру. Я вспоминала лиловые кроны, ядовитый туман, горячий серный источник и тепло его рук. Я брала каждое это воспоминание, как бабочку, отрывала ему крылья и пришпиливала булавкой научного термина к цифровому листу.

«Планетарный индекс HD-4421-c. Высокая ночная активность локальной фауны. Потенциально агрессивная защитная химия кромочной флоры. Острый дефицит поверхностных нетоксичных водоемов. Настоятельно рекомендуется присвоить планете красный уровень угрозы и избегать посадок без тяжелой техники...»

Я выхолащивала текст. Я убивала в нем всё человеческое. Я выстраивала из этих сухих, безупречных абзацев свою новую ментальную броню. Если адмирал хочет играть в идеальную, ледяную субординацию, я буду играть по его правилам. Я стану идеальным аналитиком-машиной. Я стану новой Локос. Только без ее ошибки.

Я нажала кнопку «Отправить». Отчет ушел по закрытому каналу командования. Вместе с ним, как мне казалось тогда, я отправила в архив всё, что связывало меня с мужчиной, ради которого я была готова умереть еще несколько дней назад.

Я откинулась на подушки, чувствуя себя абсолютно пустой. Стерильной. Правильной. И совершенно, невыносимо одинокой.

Меня выписали из лазарета на четвертые сутки, когда сканеры Хшери неохотно подтвердили, что мой метаболизм вернулся к земной норме.

Я вышла в гулкие, ярко освещенные коридоры «Гелиоса-9» в новенькой, хрустящей, идеально подогнанной по фигуре форме младшего офицера. Ткань пахла синтетической свежестью, и после грязных, пропитанных кровью и едким потом лохмотьев на Вереске эта чистота казалась почти неестественной, чужой. Словно я надела чужую кожу. Мое колено было туго стянуто невидимым эластичным ортезом под брюками, под глухим воротником кителя прятались заживающие, зудящие розовые шрамы от железного папоротника, но спину я держала убийственно, до судороги прямо.

Аналитический сектор встретил меня не просто как вернувшуюся коллегу, а как настоящую, полноправную героиню. Инженеры, обычно не замечавшие никого за пределами своих схем, почтительно кивали мне при встрече. Лиори, отбросив привычный сарказм, встретила меня крепкими, долгими объятиями. Варг Несс, заглянув в перерыв, молча отсалютовал мне огромной кружкой с каким-то жутким, густым ор'ханским варевом, заменяющим ему кофе.

Я вернулась к работе. Заставила себя влиться в ритм, словно ничего не произошло. Сводила бесконечные массивы данных по повреждениям крейсера, пересчитывала траектории пылевых облаков, составляла сложные прогностические алгоритмы для будущих атмосферных дронов. Я загружала свой мозг работой на двести процентов, вгрызаясь в цифры так, словно от этого зависела моя жизнь. Я работала до рези в глазах, пытаясь заполнить расчетами каждую свободную секунду, только чтобы не дать своему подсознанию думать о главном. О том, что разъедало меня изнутри.

На людях, на капитанском мостике и на общих брифингах, Каэр вел себя безупречно. Пугающе безупречно.

Его тон был ровным, нейтральным, вымороженным до абсолютного абсолюта. Он смотрел на меня исключительно как на функцию, как на надежный, безотказный источник данных.

«Аналитик Ветрова, выведите ваши цифры на главный экран».

«Принято, Ветрова. Свободны».

Ни единой тени личного. Ни единого намека, ни микроскопического сбоя в мимике, который выдал бы в нем того мужчину, что спал со мной под одним изодранным плащом на ледяных камнях и хрипло клялся в серной пещере, что никогда меня не отпустит. Он хирургически чисто убрал из нашего общения всё живое, стерилизовал его, намертво заперев в жесткие, непробиваемые рамки флотского устава.

Сначала, в первые пару дней, я отчаянно пыталась оправдать его. Психика вообще любит строить удобные, защитные логические конструкции, чтобы не сойти с ума от боли. Я убеждала себя, что он просто соблюдает субординацию перед лицом экипажа. Что ему, как командиру флагмана, жизненно необходимо восстановить свой пошатнувшийся после катастрофы непогрешимый авторитет. Что на боевом корабле Содружества просто нельзя иначе, ведь любая слабость трактуется как уязвимость.

Но с каждым новым днем эта разумная, красивая ложь работала всё хуже и хуже. Боль, которую я пыталась заморозить логикой и завалить отчетами, начала гнить и превращаться в жгучую, темную, ядовитую ярость. Потому что эта правильная, благородная, показательная дистанция — это самое жестокое, самое изощренное, что можно сделать с человеком, которому ты только что до дна открыл свою душу. Если бы он злился, если бы мы ругались в пустых коридорах, если бы он хотя бы избегал моего взгляда — это был бы контакт. Это была бы эмоция. Но он просто хладнокровно вычеркнул меня. Вытер ластиком, оставив барахтаться в собственных разбитых иллюзиях и воспоминаниях, которые теперь казались насмешкой.

В конце концов, измученная бессонницей, я сдалась. Я решила: Вереск был просто стрессом. Адреналиновым срывом. Биохимическим сбоем системы на фоне угрозы смерти. Ошибкой, которую гениальный тактик, адмирал Тар-Эн, успешно, хладнокровно исправил по возвращении в цивилизацию.

Развязка наступила на седьмой день после моего возвращения в строй.

Ближе к концу смены, когда я уже собиралась выключить рабочую консоль, личный терминал на моем столе тихо, требовательно пискнул. Входящее сообщение. Высокий приоритет командования. «Младшему аналитику А. Ветровой. Явиться в капитанскую каюту в 19:00».

Я смотрела на эти сухие, казенные строчки, и мое сердце медленно, тяжело ухало вниз, в желудок. Капитанская каюта. Не оперативная рубка. Не общая переговорная для брифингов. Личная, закрытая территория адмирала.

— Что-то случилось? — Лиори, проходившая мимо, мгновенно заметила мое побледневшее, осунувшееся лицо.

— Меня вызывает адмирал, — ровно, неживым голосом ответила я, одним нажатием закрывая файл. Лиори остановилась, многозначительно, с тревогой приподняла тонкие брови, явно желая что-то сказать, но, посмотрев в мои глаза, благоразумно промолчала.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль я стояла перед тяжелой, бронированной металлической дверью на капитанской палубе. Вдох. Глубокий, режущий легкие выдох. Я одернула и без того идеальный китель, натянула на лицо непроницаемую маску безупречного, бесстрастного офицера, готового к любым приказам, и нажала сенсор.

— Войдите.

Двери с тихим пневматическим шипением разъехались в стороны.

Каюта Каэра была просторной, но спартанской. Минимум личных вещей. Никаких излишеств или украшений. Металл, стекло и огромный панорамный иллюминатор во всю внешнюю стену, за которым в абсолютной, вечной тишине проплывали холодные, равнодушные звезды. Каэр стоял у своего гладкого рабочего стола. На нем был полный парадный мундир. Идеально-черная матовая ткань, серебряные канты, сверкающие знаки отличия, безупречная, жесткая выправка. Он выглядел как ожившее божество войны из старых легенд, холодный, совершенный, недосягаемый и абсолютно чужой. От того измученного, обросшего щетиной, нежного и отчаянного мужчины из пещеры Вереска не осталось ни единого следа. Передо мной стоял Главнокомандующий.

— Вызывали, сэр? — мой голос прозвучал так же ровно и безжизненно, как гул корабельной вентиляции. Я вытянулась по уставной стойке «смирно», глядя прямо перед собой, сквозь него.

Каэр медленно повернулся. В его светлых, серебристых глазах с вертикальными зрачками не было ни капли эмоций. Ни сожаления. Ни теплоты. Только непроницаемый, арктический лед.

— Проходите, Ветрова, — он взял со стола тонкий информационный кристалл с красной маркировкой приказа и сделал два размеренных шага ко мне. — Я очень внимательно изучил ваш финальный отчет по Вереску. И проанализировал ваши последние рабочие показатели за эту неделю.

Я внутренне напряглась, ожидая подвоха, выговора, чего угодно.

— Надеюсь, мои показатели соответствуют стандартам флота, адмирал? — холодно осведомилась я.

— Они их значительно превосходят, — сухо, как констатируют факт работы машины, ответил он. — Ваши действия в кризисной ситуации на планете, ваша нестандартная аналитика и беспрецедентная способность принимать верные тактические решения под давлением доказали мне одну вещь. Квалификация «младший аналитик» больше не отражает ваших реальных способностей. Командование сектора Содружества ознакомилось с моими личными рекомендациями.

Он протянул мне кристалл. Я взяла его онемевшими, деревянными пальцами. Кристалл тихо мигнул в моей ладони, проецируя в воздухе над моей рукой светящийся голографический текст официального приказа. Я начала читать. Строчки уставного текста прыгали перед глазами, сливаясь в бессмысленную, светящуюся кашу, пока мой мозг не выхватил суть, выделенную жирным шрифтом.

«...перевод с немедленным повышением в звании... на должность старшего аналитика исследовательского сектора... тяжелый крейсер «Вайнерис»... под командованием адмирала Сейна... отбытие утверждено...»

Воздух в просторной каюте внезапно стал густым, тяжелым и вязким, как жидкий бетон. Я перестала дышать.

Перевод. Он переводит меня на другой корабль. В другую флотилию. К своему лучшему другу.

Я медленно подняла на него глаза. Мир вокруг меня слегка, тошнотворно пошатнулся, звезды за иллюминатором расплылись.

— Вы... Вы переводите меня? — мой голос дрогнул, предательски сорвавшись, ломая всю мою с таким трудом выстроенную идеальную броню.

— Это повышение, Аметист, — голос Каэра оставался мертвенно-спокойным, отстраненным. Он стоял всего в двух метрах от меня, заложив руки за спину в своей излюбленной, властной позе. — «Вайнерис» — это отличный исследовательский флагман нового поколения. Адмирал Сейн мой давний, проверенный товарищ, он высоко оценит ваши неординарные таланты. Вы станете главой целого сектора. У вас будет своя команда. Вы заслужили это своей самоотверженной работой. Ваш транспортный шаттл отбывает завтра утром. Коды доступа уже загружены в ваш профиль.

Его ровные, правильные слова падали, как тяжелые, острые камни, пробивая во мне огромные, кровоточащие бреши.

Так вот оно что. Вот его гениальное, блестящее, истинно адмиральское решение проблемы. Устранить причину дискомфорта. Вычистить корабль от системной ошибки. Навсегда избавиться от глупой, наивной женщины, с которой он позволил себе лишнего на грязной, забытой богом планете. И сделать это благородно, с повышением в должности, с безупречными рекомендациями, чтобы ни одна душа во флоте не смела придраться, а я не смела бы жаловаться!

Ярость — горячая, слепящая, спасительная, багровая ярость взорвалась где-то в солнечном сплетении, мгновенно выжигая весь холод и оцепенение.

— Как благородно, — прошипела я. Мои пальцы разжались. Я швырнула инфо-кристалл с приказом на его идеально чистый стол с такой отчаянной силой, что он чудом не разлетелся на куски, с грохотом отскочив от полированной поверхности. — Как оперативно, профессионально и изящно вы всё обставили, адмирал Тар-Эн!

— Ветрова, держите себя в руках, — его брови грозно сошлись на переносице, вертикальные зрачки сузились в тонкие щели. Тон стал угрожающим. — Вы забываетесь.

— Держать себя в руках?! — я шагнула прямо к нему, окончательно забыв об уставе, о трибунале, о страхе перед его властью, обо всем на свете. Злые, горькие слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. — Вы что, хотите, чтобы я вытянулась во фрунт и сказала вам покорное спасибо?! За то, что вы просто, как трус, избавляетесь от меня, как от сломанного, сбоящего оборудования?!

— Это ваш карьерный рост. Вы должны понимать...

— Я всё прекрасно понимаю! — закричала я так, что мой голос эхом отразился от стен каюты. — Я понимаю, что там, на Вереске, в грязи, в пепле и блевотине, когда вы думали, что мы умрем, вы целовали меня! Вы держали меня в своих руках, вы признавались мне в любви и клялись, что никогда, ни за что не отпустите! А теперь мы в безопасности. Теперь вам снова нужно носить этот красивый, чистенький мундир и блюсти свое непогрешимое лицо перед командованием! И я внезапно стала для вас досадной, компрометирующей помехой! Неудобной деталью, которую проще сбагрить лучшему другу на другой конец галактики, чтобы не мозолила глаза!

Каэр побледнел. Его челюсти сжались с такой силой, что побелели костяшки острых скул. В глазах мелькнуло что-то дикое.

— Аметист. Замолчи. Немедленно.

— Нет! — я задыхалась от слез, которые всё-таки предали меня и горячим потоком хлынули по щекам. — Вы лживый, трусливый лицемер, адмирал! Вы испугались собственных чувств больше, чем испугались всех пиратов сектора Ориона вместе взятых! Знаете что? Вы абсолютно правы. Оставьте этот приказ себе. Я с радостью покину этот корабль. Я улечу на «Вайнерис», на Землю, в черную дыру, куда угодно, лишь бы больше никогда в жизни не видеть ваше холодное, каменное лицо! Приказ о переводе принят! С этого момента вы не мой адмирал, я не обязана подчиняться!

Я круто, на одних инстинктах развернулась на каблуках. Ослепшая от слез, задыхающаяся от унижения и боли, я бросилась к выходу. Я хотела только одного — сбежать отсюда, закрыться в своей крошечной, пустой каюте, забиться в угол и выть, пока не закончатся силы. Моя дрожащая рука уже почти коснулась сенсора открытия дверей.

Но я не успела. Я забыла, с кем имею дело.

Тень метнулась за моей спиной с пугающей, нечеловеческой, истинно терианской скоростью. Воздух свистнул. Мощная рука, как стальной капкан, обхватила меня поперек талии, рывком, грубо разворачивая назад, отрывая от пола. А вторая ладонь с размаха, с глухим ударом впечаталась в панель управления дверью. Панель вспыхнула тревожным красным. Двери заблокировались, отрезая нас от всего корабля.

Меня с силой впечатало спиной в его твердую, как монолит, грудь, обтянутую парадным мундиром.

— Пустите! — я забилась в его руках раненой, дикой птицей, пытаясь ударить локтем, вырваться, оттолкнуть его, пиная его начищенные сапоги. — Не смейте меня трогать! Дайте мне уйти!

— Нет, — прорычал он. В этом звуке не было ничего от адмирала. Это был рык собственника.

Он легко, играючи перехватил мои бьющиеся руки, намертво фиксируя их за моей спиной одной ладонью, и развернул меня лицом к себе. Он прижал меня к своей груди так крепко, так отчаянно, что у меня хрустнули ребра. Его сила была абсолютно непреодолимой.

— Отпустите меня... Вы трус! — всхлипнула я, окончательно теряя последние силы, сдаваясь и роняя тяжелую голову ему на грудь. Мои ноги подкосились, и если бы он не держал меня стальным кольцом своих рук, я бы просто рухнула на палубу. Я задыхалась от рыданий, заливая его безупречный серебряный кант слезами.

— Тихо, Ами. Тихо, моя хорошая, моя храбрая девочка, — вдруг отчаянно, судорожно, ломая голос, зашептал он. Он зарылся лицом в мои волосы, жадно вдыхая их запах. В его голосе не было ни капли прежнего льда. Только безграничная, сумасшедшая, сносящая все преграды нежность.

Он гладил меня по вздрагивающей спине, по голове, прижимая к себе всё крепче, словно пытался вплавить меня в себя. Его обжигающие губы лихорадочно целовали мою макушку, висок, мои мокрые от соленых слез щеки.

— Успокойся. Пожалуйста, просто выслушай меня. Умоляю, выслушай, — шептал он, и его сбивчивое дыхание обжигало мою кожу.

Я замерла в его руках, оглушенная, сбитая с толку этой внезапной, сокрушительной переменой. Как он мог быть таким жестоким секунду назад и таким отчаянно нежным сейчас? Мои всхлипы перешли в крупную, нервную дрожь.

Каэр тяжело, громко сглотнул. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы заглянуть мне в заплаканные глаза, но рук своих не разжал ни на миллиметр. В его светлых, серебристых глазах полыхал такой дикий, первобытный огонь, что меня опалило.

— Устав Содружества, — произнес он хрипло, прямо мне в губы, словно выплевывая каждое слово как проклятие. — Раздел семь, параграф двенадцать. Выучи его наизусть, аналитик. Устав категорически, под угрозой немедленного военного трибунала и лишения всех званий, запрещает любые неуставные, романтические или сексуальные отношения между офицерами, находящимися в прямой цепочке подчинения на одном боевом корабле.

Я непонимающе моргнула, всё еще шмыгая носом и глядя на него сквозь пелену слез.

— Ч-что? При чем здесь...

Уголок его губ дрогнул в кривой, отчаянной, но бесконечно счастливой улыбке.

— А так как я, Аметист Ветрова, планирую немедленно, прямо с этой секунды, начать эти самые строго запрещенные отношения с одним невыносимым, дерзким, вечно спорящим со мной и самым блестящим аналитиком планет во всем флоте... — его большие пальцы ласково, трепетно стерли слезы с моих горящих щек, — мы физически, юридически не можем оставаться в одной команде. Мы не можем служить на одном корабле, Ами. Иначе меня отдадут под суд, а твою карьеру уничтожат.

Мой аналитический мозг, всё еще затуманенный истерикой и болью, отчаянно, со скрипом пытался сложить два и два.

— Вы... ты...

— Перевести ценного аналитика с немедленным повышением в звании на дружественный исследовательский крейсер, который курсирует в смежном секторе, гораздо проще и быстрее, — мягко, почти мурлыча, закончил Каэр, глядя, как понимание медленно зажигает свет в моих глазах, — чем адмиралу флагмана добровольно сдавать командование, проходить комиссию и собирать себе новую эскадру с нуля.

Он прижался своим лбом к моему лбу.

— Сейн — мой лучший друг. Я всё с ним согласовал. Наши маршруты патрулирования пересекаются каждый месяц на орбитальных базах снабжения. У нас будут общие увольнительные. Законные общие выходные на Земле. Мы сможем быть вместе, и никто, ни одна тыловая крыса из комиссии Содружества не посмеет сказать нам ни единого слова.

Я смотрела на него широко распахнутыми глазами. До меня медленно, как сквозь толщу тяжелой воды, доходил истинный смысл его слов и всего этого холодного, бездушного спектакля последней недели. Он не избавлялся от меня. Он защищал нас. Он, как гениальный, непревзойденный флотский тактик, просчитал всё на десять ходов вперед, чтобы дать нам реальный шанс на нормальное, законное будущее. Будущее без унизительных пряток по темным техническим углам корабля, без страха разоблачения и сломанных судеб.

— Боже... — выдохнула я, чувствуя, как спадает напряжение, и ощущая себя при этом самой большой, слепой идиоткой во всей галактике. — Ты мог бы... Ты мог бы просто объяснить мне эту многоходовочку сразу! Нормальными словами! А не кидать этот проклятый приказ мне в лицо с таким видом, будто я для тебя пустое место!

— Если бы я начал объяснять это тебе словами, — Каэр закрыл глаза, тяжело вздыхая, и его руки собственнически скользнули на мою талию, прижимая меня вплотную к своему телу так, что я почувствовала всё его желание. — Я бы просто не сдержался. Я бы сорвал с тебя эту чертову идеальную форму прямо здесь, на моем рабочем столе, нарушив этот проклятый устав еще до подписания бумаг о твоем переводе. Я не мог смотреть на тебя все эти дни, Ами, я выгонял себя из лазарета, потому что мне физически больно, невыносимо было не трогать тебя. Но ты приняла приказ, и он вступил в силу пять минут назад. Мы больше не прямые начальник и подчиненная…

Мое сердце совершило дикий, радостный, кульбит. Я высвободила руки из его ослабевшей хватки и сама, жадно, отчаянно обвила ими его сильную шею, зарываясь дрожащими пальцами в короткие, жесткие темные волосы на его затылке.

— Ты невыносимый, скрытный, манипулятивный терианский индюк, Каэр Тар-Эн, — прошептала я сквозь счастливые слезы, прижимаясь своими губами к его губам.

— Согласен на абсолютно все твои обвинения, аналитик, — прорычал он, подхватывая меня под бедра и одним слитным, мощным движением приподнимая над палубой, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

И он поцеловал меня. Это больше не был поцелуй отчаяния в холодной пещере на краю гибели. В нем не было горького вкуса пепла, страха и крови. Это был поцелуй абсолютного, безоговорочного собственничества. Жадный, страстный, невероятно глубокий. Он целовал меня так, словно хотел выпить всю ту боль, которую причинил мне за эти дни, и заменить ее собой. А я отвечала ему со всей той сумасшедшей любовью, которую так долго и так безуспешно пыталась в себе задушить.

Мы стояли посреди капитанской каюты, крепко сжимая друг друга, окруженные вечной тишиной бескрайнего космоса за иллюминатором, и в этот момент я точно, с абсолютной ясностью знала: какие бы долгие разлуки, новые планеты, опасности и бюрократические преграды ни ждали нас впереди, мы справимся. Мы выдержим всё. Потому что мы уже пережили вместе самое страшное. И мы победили.

— Выпьем за ваш перевод, старший аналитик? — спросил он спустя долгие минуты, тяжело дыша и нехотя опуская меня на пол, но не выпуская из объятий.

— Только если в вашем баре есть что-то крепче флотского стимулятора, адмирал, — счастливо рассмеялась я, вытирая размазанные слезы с его идеального парадного мундира. — Мне нужно отпраздновать свое повышение. И начало своей новой, счастливой жизни в паре.

Я не могла перестать смеяться — это была расслабляющая радость, смывающая остатки яда последних дней. Каэр смотрел на меня, и в его глазах больше не было льда, только темное, густое пламя, которое заставляло мои колени дрожать сильнее, чем любой страх.

— К черту бар, Ами, — прохрипел он.

Его ладонь, горячая и тяжелая, легла мне на затылок, пальцы запутались в волосах, окончательно разрушая строгость офицерского узла. Он снова накрыл мои губы своими, на этот раз жадно, требовательно, лишая всякой возможности дышать. Я чувствовала вкус металла и его нетерпения, которое он сдерживал целую вечность.

Моя спина коснулась прохладного края рабочего стола. Каэр не разрывал поцелуя, его руки действовали быстро и уверенно, напрочь забыв о парадной деликатности. Пальцы рванули воротник моего кителя, и несколько пуговиц с сухим щелчком разлетелись по палубе. Холодный воздух каюты обжег кожу, но тут же сменился жаром его ладоней.

— Каэр... — выдохнула я ему в губы, когда его прикосновения стали невыносимо горячими.

— Ты не представляешь, как я хотел этого, — его голос превратился в низкую вибрацию, резонирующую в моей груди. — Каждую секунду на том брифинге я хотел сорвать с тебя эту форму и показать, кому ты принадлежишь на самом деле.

Он подхватил меня за бедра, усаживая на стол прямо поверх разбросанных кристаллов данных. Его тело, втиснувшееся между моих колен, было раскаленным монолитом. Мои пальцы лихорадочно дергали серебряные застежки на его груди, я хотела почувствовать его кожу, хотела содрать этот безупречный слой адмиральской брони.

Когда мундир наконец упал на пол, я судорожно вздохнула, прижимаясь ладонями к его широким плечам. Под моими пальцами перекатывались тугие жгуты мышц. Терианцы были созданы для войны, но в этот момент вся эта мощь была направлена на одно — на нежность, граничащую с одержимостью.

Его губы спускались всё ниже, оставляя пылающие дорожки на моих ключицах. Каждое движение Каэра было тактическим маневром, выверенным и властным. Он перехватил мои руки, вплетая свои пальцы в мои и прижимая их к столу, фиксируя в ловушке, из которой мне меньше всего на свете хотелось выбраться.

— Ты прекрасна, — выдохнул он, и его зрачки расширились так, что серебряная радужка почти исчезла. — Моя Ами.

В этот миг время в каюте окончательно остановилось, а мир за иллюминатором перестал существовать. Ощущение было таким правильным, словно последняя деталь огромной вселенской головоломки наконец встала на свое место. Остались только мы двое вне уставов, званий и старых обид, смытых этой внезапной, яростной бурей, которая захлестнула нас обоих, швыряя в бездну, где не было ничего, кроме этого оглушительного «навсегда».

Спустя долгое время, когда дыхание начало выравниваться, а звезды за иллюминатором вернулись на свои орбиты, Каэр не отстранился. Он спрятал лицо в изгибе моей шеи, обнимая меня так, словно всё еще боялся, что я исчезну, если он ослабит хватку.

— Знаешь, — прошептала я, перебирая его влажные волосы. — Твой параграф двенадцать... Кажется, мы его безнадежно нарушили.

Он тихо, хрипло рассмеялся, и этот звук был самым лучшим, что я слышала за всю неделю.

Официально я все еще не перешла под командование другого адмирала и сейчас была в подвешенном статусе, но юристы Содружества подобного бы точно не одобрили. Ну и сверхновую им в одно место. Я была слишком счастлива, чтобы действительно переживать о формальностях.

Пять долгих, бесконечных месяца спустя.

Огромная, многоуровневая орбитальная станция «Альфа-Центавра» пахла синтетическим кофе, перегретым металлом и терпким парфюмом десятков тысяч проходящих через ее терминалы существ. Это был гигантский космический перевалочный пункт. Громкий, ослепительно-яркий, абсолютно безопасный искусственный мир, величественно висящий в вакууме между звездными системами.

Я сидела за крошечным столиком в панорамном кафе на верхнем ярусе, неспешно потягивая горячий латте из бумажного стаканчика, и смотрела, как за гигантским, выпуклым стеклом иллюминатора медленно, с грацией океанских китов, швартуются исполинские боевые и торговые корабли.

В свои двадцать пять лет я наконец-то сидела там, где всегда мечтала. На мне была безупречная, с иголочки, темно-синяя форма старшего аналитика исследовательского крейсера «Вайнерис». Новый китель сидел идеально, серебряные нашивки тихо поблескивали в неоновом свете станции, подчеркивая мой неизменный, выверенный до идеала шоколадный цвет волос. Работа на новом месте оказалась именно такой, как и обещал мне тогда в каюте Каэр: сложной, невероятно интересной, требующей полной отдачи, но абсолютно лишенной тех унизительных проверок на прочность, через которые я проходила на «Гелиосе». Адмирал Сейн оказался отличным, прямолинейным мужчиной, который уважал мои выводы, доверял моим цифрам и не пытался играть со мной в изощренные психологические шахматы, проверяя границы моей стрессоустойчивости.

Я была на своем месте. Я стала тем элитным, уверенным в себе профессионалом флота Содружества, которым всегда отчаянно хотела быть. Мои алгоритмы спасали экспедиции, мои отчеты ложились на стол командованию сектора. Но мое сердце сейчас билось в горле совершенно не от карьерных успехов.

В дальнем конце шестого дока, мигая габаритными посадочными огнями, величественно и хищно вплывал в магнитный шлюз знакомый до боли, матово-черный, покрытый боевыми шрамами силуэт. Тяжелый крейсер «Гелиос-9».

Я непроизвольно улыбнулась, чувствуя, как внутри, вытесняя привычный холод космоса, медленно разливается горячее, сладкое, тягучее тепло. Мои пальцы чуть сильнее сжали стаканчик с кофе. Наш сумасшедший, дерзкий уговор работал безупречно. Мы с Каэром не нарушали ни единого пункта священного устава флота. Мы были старшими офицерами совершенно разных флотилий, подчиняющимися разным приказам. Никто не мог обвинить нас в фаворитизме или связи на рабочем месте. Но раз в месяц, а если позволяли графики патрулирования, то и чаще, наши маршруты неизбежно пересекались на таких вот нейтральных орбитальных базах снабжения. И мы получали свои абсолютно законные тридцать шесть часов увольнительных. Тридцать шесть драгоценных часов без званий, без приказов, без любопытных глаз экипажей. Только Ами и Каэр.

Краем глаза я уловила движение у стеклянного входа в кафе. Он вошел неспешно. Без своей свиты, без Варга или Данверса. В простой гражданской одежде: темной кожаной куртке, облегающей широкие плечи, и свободных темных брюках, Каэр Тар-Эн выглядел еще более опасным, диким и притягательным, чем в самом строгом адмиральском мундире. Его серебристо-пепельная кожа разительно контрастировала с разношерстной толпой на станции, а светлые глаза с вертикальными зрачками безошибочно, с пугающей скоростью сканировали шумный зал.

Он нашел меня за долю секунды. Его взгляд зацепился за мои волосы цвета какао бобов, и уголок его губ мгновенно дрогнул в той самой, почти незаметной, хищной улыбке, которая предназначалась только мне одной.

Каэр подошел к моему столику. Он не стал чинно садиться напротив. Он просто наклонился, оперся обеими руками о столешницу, властно вторгся в мое личное пространство и, совершенно игнорируя десятки людей и ксеносов вокруг, накрыл мои губы долгим, глубоким, сводящим с ума поцелуем. Он целовал меня так, словно мы всё еще стояли на краю той пропасти на Вереске, заставляя весь этот шумный пластиковый мир вокруг просто исчезнуть.

— Привет, — прошептала я, задыхаясь, когда он наконец неохотно отстранился, присаживаясь напротив и сразу же, под столом, переплетая свои длинные, горячие пальцы с моими.

— Привет, моя Златовласка, — его глубокий, бархатный голос обволок меня, как тяжелый, уютный плед в ледяную ночь. — Как поживает «Вайнерис»? Еще не взорвала им главный реактор своими радикальными теориями?

— Я старший аналитик, а не диверсант штурмовой группы, — я притворно, с легкой иронией возмутилась, вздернув подбородок. — Сейн во мне души не чает. Мой сектор работает как швейцарские часы. А как твой «Гелиос»? Варг еще не разнес половину грузового трюма в своих тренировках от скуки?

— Варг настоятельно просил передать тебе персональный привет и требовал, чтобы ты привезла ему с Земли того самого шоколадного печенья, которым ты его угощала, — Каэр тихо, искренне усмехнулся, поднося мою руку к своим губам и нежно целуя костяшки пальцев, покрытые едва заметными белыми шрамами от базальтовых камней. А затем его улыбка угасла, и он посмотрел на меня так пронзительно, что у меня перехватило дыхание. — Я скучал, Ами. До одури. До того, что готов был развернуть крейсер и нарушить приказ сектора.

— Я тоже, — абсолютно честно, сбросив всю свою иронию, призналась я, утопая в его невозможных, звездных глазах. — Каждую секунду.

Мы сидели в шумном кафе, просто глядя друг на друга, и я вдруг поняла одну удивительную, освобождающую вещь. Мне больше не было страшно за нас. Да, я знала, что впереди будут сложности. Будут огромные расстояния в миллионы световых лет. Будут несовпадающие графики, отмененные увольнительные, боевые тревоги и новые переводы. Будет сталкиваться его непробиваемое терианское упрямство и моя излишняя человеческая тревожность. И будет работа флота, которую мы оба слишком сильно, до фанатизма любим, чтобы бросать ее даже ради самых сильных, разрушительных чувств.

Но теперь всё это казалось не непреодолимой угрозой, а просто нашей жизнью. Непростой. Нешаблонной. Но настоящей. Той самой жизнью, ради которой стоило выживать в кислотных бурях, терпеть невыносимую боль, ломать свою гордыню и бороться с собственным страхом.

— Ами, — вдруг очень тихо, серьезно сказал Каэр, и по его изменившемуся тону я поняла, что он сейчас скажет нечто невероятно важное. — Я никогда не пообещаю тебе, что дальше всё будет легко и гладко. Я военный. Моя жизнь принадлежит космосу, а твоя расчетам. Нам будет чертовски трудно удерживать эту связь.

Я рассмеялась. Искренне, светло, откинув голову назад.

— Слава богу, Каэр. Если бы ты сейчас вдруг начал обещать мне легкую, безоблачную жизнь, уютный домик на Земле и бесконечное счастье без проблем, я бы точно решила, что тебя по пути подменили пираты Ориона, и немедленно вызвала бы службу безопасности станции.

Он тоже улыбнулся. Открыто, тепло, так, как улыбался только мне одной.

— Но я обещаю тебе другое, — сказал он, до боли крепко сжимая мои пальцы в своей руке. — Я обещаю, что никогда, ни при каких обстоятельствах не отступлю. Ни перед расстоянием, ни перед приказами командования, ни перед самим космосом. Ты — моя стая, Аметист. Моя пара.

И вот это было гораздо важнее, гораздо надежнее любых красивых, пустых романтических клятв. Это был факт. Базовая, нерушимая аксиома нашей общей, только что созданной системы координат.

Я молча кивнула, счастливо зажмурившись, когда он снова потянулся к моим губам прямо над остывающим кофе.

В ксенобиологии и астрофизике есть такое прекрасное понятие — «Зона Златовласки». Это та самая идеальная, невероятно редкая обитаемая зона, то самое выверенное расстояние орбиты от пылающей звезды, на котором планета не сгорает заживо от чудовищного жара, но и не превращается в мертвый, безжизненный кусок льда в космическом холоде. Это то единственное расстояние, на котором возможно зарождение и существование жизни.

Мы с Каэром прошли через всё это. Мы прошли через сжигающий, смертоносный огонь Вереска и через арктический, бездушный лед корабельных уставов. Мы слишком долго и больно обжигались друг об друга, пытаясь доказать свое превосходство, и слишком долго, отчаянно мерзли в своем глухом, искусственном одиночестве на капитанском мостике.

Но в конце концов, потеряв всё, мы нашли нашу собственную идеальную орбиту. Мы нашли нашу личную Зону Златовласки. И жизнь в ней, несмотря на все штормы галактики, оказалась абсолютно прекрасной.