Семь лет назад

Я проверила номер на пломбе трижды.

Северная кладка, образец шестой. Дом Кассен. Дата изъятия — девятое число месяца пепла. Подпись военного следователя, подпись храмового хранителя, круглая печать с языками Первого Огня.

На бумаге всё было правильно.

На воске — нет.

Я повернула тяжёлое яйцо так, чтобы свет масляной лампы лёг на край пломбы. По красному воску тянулась тонкая царапина. Слишком ровная для дорожного повреждения. Кто-то поддел её узким лезвием, а затем прижал печать обратно нагретой ложкой. Узор сохранился, но один огненный язык стал короче.

— Госпожа Вайрен, у нас мало времени.

Голос Северина Мареля прозвучал от двери. Я не вздрогнула, хотя до этого считала, что осталась в лаборатории одна.

Верховный хранитель спустился без свиты. На чёрном храмовом одеянии не было ни пылинки, а серебряная цепь должности лежала ровно, будто её вымерили линейкой. За его правым плечом стоял Дарен.

Мой муж не должен был присутствовать при подготовке судебного образца. Он состоял в военной комиссии, а я выступала независимым слушателем. Дарен это знал. Северин тоже.

Я сняла рабочие перчатки и положила их рядом с журналом.

— Пломбу вскрывали.

Дарен приблизился к столу. От него пахло холодным воздухом и дымом: он прилетел прямо с совещания и переоделся в человеческую форму уже в храме. Застёжка на воротнике была продета не в ту петлю. Любой другой этого бы не заметил.

— Образцы осматривали в дороге, — сказал он.

— После осмотра ставят новую пломбу и делают запись.

Я раскрыла сопроводительный лист. Между третьей и четвёртой строкой оставалось пустое место, но дополнительных записей не было.

Северин подошёл ближе и посмотрел на царапину.

— Северный воск становится хрупким от мороза. Возможно, его прогревали, чтобы печать не осыпалась.

— Тогда нагрели бы всю кромку. Здесь касались только одного участка.

Он перевёл взгляд на меня. Спокойный, внимательный. С таким выражением он принимал присягу выпускников и сообщал семьям о погибших драконах.

— Вы считаете, образец подменили?

— Я считаю, что нарушение нужно внести в журнал.

— Внесите после проверки. Если оно повлияло на результат.

Я посмотрела на Дарена. Он едва заметно качнул головой.

До заседания оставалось меньше часа. Генерала Рейнара Кассена обвиняли в мятеже и уничтожении собственной кладки. После суда Совет должен был выбрать временного командующего Маркой; имя Дарена стояло первым в списке.

Я придвинула серебряную пластину и достала из футляра три камертона. Отец изготовил их перед моим выпускным экзаменом. На рукоятке самого низкого до сих пор оставалась неглубокая вмятина от его щипцов.

— Проверку я проведу по протоколу, — сказала я. — Оба будете стоять за чертой.

Дарен поджал губы, но отошёл. Северин последовал за ним.

Я зажгла вторую лампу, закрыла вентиляционную заслонку и дождалась, пока дрожание воздуха уляжется. Часы давали двадцать четыре удара в минуту, а сердечный огонь Северина отзывался в серебре низким гулом. Эти помехи я знала.

Я обернула яйцо войлоком, оставив открытым участок скорлупы у основания. Затем положила ладонь на прохладную поверхность и ударила первый камертон о кожаную подушечку.

Металл запел.

Я подвела ножку камертона к скорлупе. На пластине проступила тонкая светлая линия, дрогнула и пошла по кругу. След был слабым: яйцо погибло давно. Живого ритма внутри не осталось, только остаточное звучание сердечного огня, который коснулся скорлупы в последние часы перед смертью.

Второй камертон отсеял шум дороги. Третий усилил низкие частоты.

На серебре появился знак дома Кассен — два длинных импульса, короткая пауза, один удар с резким спадом. Я видела такую запись в учебных таблицах и на военных освидетельствованиях. Редкий, устойчивый рисунок. Подделать его считалось невозможным.

— Совпадение? — спросил Дарен.

Я подняла руку, не оборачиваясь.

В глубине основного следа что-то мешало. Сначала я приняла помеху за ход часов, но интервал не совпадал. Дождалась следующего круга.

Два длинных импульса. Пауза. Короткий удар.

И ещё один — тише, на долю мгновения позже.

Я переставила часы на войлочную полку. Проверила лампы. Попросила мужчин задержать дыхание. Третий удар остался.

Он не принадлежал дому Кассен.

Я сменила камертон на запасной храмовый. Запаздывающий импульс стал слабее, но не исчез.

— Здесь второй ритм, — сказала я.

Северин переступил черту прежде, чем я разрешила.

— Покажите.

Он не касался пластины. Наклонился над ней, проследил за светлой линией и выпрямился.

— Возвратный шум.

— Он повторяется через равный интервал.

— Именно поэтому. Внутренний слой скорлупы треснул и даёт отражение основного следа.

— Отражение сохранило бы тот же рисунок. У этого импульса другая длина.

Дарен подошёл к столу с другой стороны.

— Лиа, ты пользуешься своими камертонами?

Я терпеть не могла это сокращение имени во время работы.

— Первый и второй — мои. Третий взят из храмового набора.

— Ты сама говорила, что старый сплав устаёт.

— Поверку провели две недели назад.

Северин снял с пояса свой камертон и положил рядом со мной.

— Попробуйте этот.

На рукоятке стояло клеймо храмовой мастерской. Инструмент выглядел новым, без царапин и следов окисления. Я ударила его той же силой и приложила к яйцу.

Основной рисунок Кассен проступил сразу. Запаздывающий удар почти растворился в нём. Чтобы различить его, нужно было знать, где слушать.

— Вот видите, — сказал Северин. — Погрешность вашего набора.

Храмовый камертон будто гасил лишний импульс. Без печати настройщиков ни одна судебная запись не имела силы; произнести такое предположение означало поставить под сомнение весь порядок проверки.

Сверху ударил колокол. До заседания оставалось четверть часа.

Дарен положил ладонь на край стола, рядом с моей.

— Совет не может ждать из-за дребезга старого металла.

— В протоколе есть раздел для сомнений.

— Есть. И защита воспользуется им, чтобы потребовать новую экспертизу. Пока её назначат, люди Кассена покинут столицу.

— Если образец повреждён, заседание и должно быть отложено.

Дарен посмотрел мне в лицо. Его голос остался ровным.

— Ты уверена, что слышишь второй ритм?

Я слышала дополнительный импульс своими камертонами, но не знала, что его вызвало и существовал ли он до повреждения пломбы. Ошибку храмового инструмента я доказать не могла.

— Я проведу повтор, — сказала я.

Три проверки дали один результат. Камертоны отца показывали дополнительный удар. Инструмент Северина прятал его под основным следом. На четвёртую попытку времени уже не осталось.

В судебном зале пахло горячим камнем и мокрой шерстью. Галерея была заполнена. Под круглым окном стояла очищенная свидетельная пластина, рядом лежало яйцо в защитной раме.

Рейнар Кассен находился между двумя стражниками.

Раньше я видела его издалека, в серо-синем мундире северной армии. Сейчас на нём была чёрная рубашка без знаков дома, а запястья сжимали обсидиановые браслеты.

Когда я подошла к месту свидетеля, он посмотрел на футляр в моих руках, затем на меня.

Северин задавал вопросы сам.

— Назовите своё имя и степень допуска.

— Лиора Вайрен. Слушатель сердечного огня первой категории, судебный допуск второй ступени.

— Вы проверили представленный образец?

— Да.

— Нарушений, способных повлиять на основной результат, обнаружено не было?

Я посмотрела на пломбу. Царапину уже внесли в лист как дорожное повреждение. Под записью стояла подпись Северина.

— Не было, — ответила я.

— Какому дому принадлежит остаточный след сердечного огня?

В зале стало слышно, как секретарь переворачивает страницу.

Я могла произнести: «Основной след соответствует дому Кассен, однако в образце присутствует неустановленный дополнительный импульс». Это было бы точным заключением.

Вместо него я дала удобное.

— Остаточный след соответствует наследственному ритму дома Кассен.

По галерее прошёл гул. Дарен сидел за столом военной комиссии. Он не улыбнулся, только опустил глаза к бумагам.

Рейнар продолжал смотреть на меня.

Второй ритм никто не упомянул: я не внесла его в лабораторный журнал.

Решение вынесли до вечера.

Рейнара Кассена признали виновным в мятеже, неповиновении храмовому приказу и уничтожении северной кладки. Его лишили звания, права представлять дом и возможности принимать драконью форму. Приговор об изгнании в Каменистую Марку вступал в силу немедленно.

Для клеймения его поставили на колени в центре зала. Храмовый лекарь нагрел тонкий обсидиановый штифт и ввёл под старый шрам у грудины. Рейнар дёрнулся один раз. Крика не было. Только резкий запах обожжённой ткани дошёл до свидетельного места.

Я сжала рукоятку футляра обеими руками.

Когда стражники подняли осуждённого, он остановился напротив меня. Один из них потянул цепь, но Рейнар не двинулся.

— Вы слышали два ритма, госпожа Вайрен, — сказал он.

Не спросил. Назвал то, что видел по моему лицу.

— И выбрали тот, который был удобнее.

Стражник толкнул его в спину. Рейнар пошёл к выходу, чуть медленнее, чем прежде.

Я открыла футляр уже дома, глубокой ночью. Поставила самый низкий камертон на стол и ударила о кожаную подушечку.

Чистый металлический звук держался долго. Когда он почти угас, мне почудился ещё один удар — слабый, запоздавший на долю мгновения.

Я прижала камертон пальцами.

На этот раз второй ритм исчез.

— Моей истинной парой признана Селина Орс, — сказал Дарен.

Он произнёс это с возвышения, перед императорским советником, верховным хранителем и тремя сотнями приглашённых. Я стояла справа от мужа — там, где десять лет стояла на всех церемониях дома Вайрен.

Сначала я решила, что ослышалась.

Зал Первого Огня строили так, чтобы голос служителя доходил до дальней галереи без крика. Под каменным куполом речь Дарена прозвучала ясно. Каждое слово легло на своё место. Неверным оставался только смысл.

Я повернула голову.

Он не смотрел на меня. Был обращён к гостям и держал левую руку на рукояти церемониального меча. Серебряная вышивка на тёмно-синем мундире отмечала его принадлежность к Совету домов. Утром я сама выбрала этот мундир и велела портному заменить застёжку у горла. Старая царапала кожу в драконьей форме после обратного превращения.

— Согласно древнему праву, — продолжил Дарен, — союз, заключённый без знания истинного резонанса, должен быть пересмотрен.

По рядам гостей прошёл приглушённый шум.

Я посмотрела на возвышение слева от алтаря. Там стояла молодая женщина в светлом храмовом платье. Узкие рукава закрывали руки до костяшек, на шее лежала цепочка дома Орс. Селину я видела дважды: на зимнем приёме и за благотворительным столом в больнице для драконьих детей. Мы обменялись тогда несколькими вежливыми фразами.

Она не походила на победительницу. Пальцы были сцеплены слишком крепко, плечи подняты. Когда Северин Марель пригласил её к свидетельной пластине, Селина сделала шаг не сразу.

Дарен наконец посмотрел на меня.

— Лиа, подойди ближе. Всё будет оформлено достойно.

— Меня зовут Лиора.

Реплика получилась негромкой, но зал был создан для звука. Кто-то на первой скамье перестал шептаться.

Дарен чуть сузил глаза. Так он смотрел на подчинённого, который в присутствии старших офицеров задавал лишний вопрос.

— Разумеется. Лиора.

Северин занял место между нами. Семь лет почти не изменили его: те же гладко зачёсанные седые волосы, прямая спина, серебряная цепь поверх чёрного одеяния. Только кожа у глаз стала тоньше.

— Сегодня дом Вайрен просил храм засвидетельствовать редкое благословение, — сказал он. — Мы понимаем боль госпожи Вайрен и обеспечим соблюдение всех её прав.

Я посмотрела на него.

— Когда проводилась проверка?

— Лиора, — предупредил Дарен.

— Ты объявил результат перед Советом. Значит, вопрос не тайный. Когда?

Северин ответил вместо него:

— Первичное совпадение обнаружили три месяца назад. Затем последовали обязательные повторные измерения.

Три месяца.

В середине весны Дарен на две недели уезжал в южные владения якобы проверять набор в пограничные части. Он вернулся раздражённым, почти не спал и велел перенести наши комнаты в разные крылья дома. Объяснил это ночной работой с донесениями. Я распорядилась обить двери его кабинета войлоком, чтобы шаги слуг не мешали.

В тот же месяц он подарил мне новый экипаж.

Я не стала спрашивать, где и как они познакомились. Ответ ничего не менял в происходящем перед алтарём.

— Госпожа Орс, — произнёс Северин, — прошу положить руку на пластину.

Селина подошла. Дарен встал напротив неё и расстегнул левую перчатку. Когда он протянул ладонь, она вздрогнула, затем послушно коснулась серебра.

Двое храмовых настройщиков опустили по краям пластины тонкие рамы. В центре серебра проступили две светлые линии. Одна шла низко и сильно — сердечный огонь взрослого дракона дома Вайрен. Вторая дрожала чаще, но постепенно выравнивалась. На третьем круге рисунки совпали.

Гости зааплодировали.

Я не смотрела на линии. Слушала.

Пластина усиливала ритм, превращая телесный импульс в едва различимый металлический гул. Два удара Дарена. Короткая пауза. Быстрый ответ Селины.

И ещё один звук, спрятанный под её ритмом.

Слабый. Запоздавший.

У меня напряглись мышцы у левого уха, как бывало после долгой работы с низкими частотами. Я машинально подняла руку к старому шраму и остановилась, не коснувшись кожи.

Семь лет назад я слышала такой же лишний удар в обгоревшей скорлупе.

Нет. Похожий. Я слишком давно не работала, в зале находились сотни людей, а под куполом отражался каждый кашель. Без камертона и чистой пластины я не имела права делать вывод.

Селина резко втянула воздух.

На её лице выступил пот. Пальцы задрожали, но она не убрала руку. Дарен повернул к ней голову. Их линии на серебре совпали ещё раз, и верховный хранитель поднял ладонь, завершая проверку.

— Истинный резонанс подтверждён Храмом Первого Огня, — объявил Северин.

Аплодисменты стали громче.

Селина отняла руку и качнулась. Ближе всех оказалась я. Подхватила её за локоть, прежде чем настройщик успел обойти раму.

Ткань рукава была мокрой у запястья.

— Мне нужно сесть, — прошептала она.

— Дышите медленнее.

Я отвела её к креслу у колонны. Селина послушалась, хотя продолжала смотреть на Дарена. Он остался у пластины, принимая поздравление императорского советника.

— Это всегда так больно? — спросила я.

Она повернулась ко мне. Зрачки были расширены.

— Мне объясняли, что тело привыкает.

— Кто объяснял?

Северин подошёл прежде, чем она ответила.

— Благодарю вас, госпожа Вайрен. Дальше помогут служительницы.

Две женщины в серых платьях уже ждали за его спиной. Одна протянула Селине чашку, другая взяла под локоть с той стороны.

Я отпустила её и заметила у края рукава маленькую тёмную точку. След иглы. Кожа вокруг была красной, словно укол сделали недавно.

Служительница быстро оправила манжету.

— Что ей вводили? — спросила я.

— Укрепляющий состав, — ответил Северин. — Обычная поддержка при сильном первом совпадении.

— В колледже нас учили проводить чистое измерение без препаратов.

— В колледже вы учились давно.

Он улыбнулся с безукоризненной вежливостью. Прямого оскорбления в словах не было. Напоминание оказалось достаточным: я семь лет не имела действующей практики и пришла на церемонию как жена Дарена, а не специалист.

Селину увели в боковую комнату.

Императорский советник поднялся к алтарю с папкой в руках. Я узнала красный шнур семейного суда. Значит, сегодня собирались не только объявить истинную пару. Документы приготовили заранее, свидетелей пригласили заранее, даже кресло для дурноты Селины поставили заранее.

Не предусмотрели одного: я должна была соглашаться в правильных местах, но никто не сообщил мне порядок реплик.

— Госпожа Вайрен, — начал советник, — в связи с подтверждённым высшим резонансом ваш супруг обращается с прошением о расторжении прежнего союза.

— Сегодня?

Он запнулся и посмотрел на Дарена.

— Закон допускает немедленное рассмотрение при согласии обеих сторон.

— Моего согласия никто не спрашивал.

Дарен спустился с возвышения. Теперь мы стояли на одном уровне, хотя он всё ещё казался участником церемонии, а я — нарушительницей порядка.

— Я хотел избавить тебя от ожидания и слухов.

— Поэтому собрал три сотни свидетелей?

— Потому что моё назначение касается всей империи. После признания связи Совет сможет утвердить меня Первым Крылом.

Вот ради чего понадобилась сегодняшняя спешка. Не ради любви, не ради древнего благословения. Дарену требовался безупречный политический союз до голосования.

Я посмотрела на его мундир. На серебряной планке уже оставили пустое место под знак Первого Крыла. Я утром провела по нему пальцем и подумала, что после церемонии портной пришьёт новый знак.

В этом я не ошиблась.

— Как давно ты готовишь развод?

— Мы обсудим личные подробности дома.

— Ты просишь расторгнуть наш брак здесь. Личная часть уже закончилась.

Несколько гостей на первой скамье отвели глаза. Остальные смотрели с тем напряжённым вниманием, которое обычно сохраняли для судебных казней и чужих семейных скандалов.

Дарен приблизился на полшага.

— Я не оставлю тебя без защиты. За тобой сохранится городской дом, экипаж и пожизненное содержание. Двести крон в месяц. Больше, чем назначает суд.

— При каком условии?

— Никаких условий.

Советник с красной папкой кашлянул.

Я протянула руку.

— Дайте документы.

Он не сразу, но передал мне верхний лист. Внизу мелким почерком был вписан пункт: получатель содержания отказывается от публичного оспаривания храмового заключения, участия в разбирательствах против дома Вайрен и передачи сведений о семейной жизни третьим лицам.

— Никаких, — повторила я.

Дарен раздражённо выдохнул.

— Это стандартная защита имени дома.

— После развода имя дома останется у тебя.

— И обеспечит тебе достойную жизнь.

Я вернула лист советнику.

— Закон о холодной доле ещё действует?

На этот раз пауза получилась длиннее.

Северин первым нарушил молчание:

— Госпожа Вайрен, древняя имущественная норма не предназначена для подобных обстоятельств. Храм предлагает вам гораздо более выгодное содержание.

— Значит, действует.

Советник провёл большим пальцем по красному шнуру.

— Действует. Отвергнутый супруг вправе выбрать пожизненное содержание либо наименее доходное владение дома, свободное от прямого наследственного статуса.

Дарен посмотрел на него так, что тот опустил подбородок.

— Лиа, не превращай это в торг.

— Лиора. И я не торгуюсь.

— Убыточное имение не даст тебе свободы. Оно даст тебе долги, людей, которых придётся содержать, и крышу, которую придётся чинить. Через полгода ты сама попросишь заменить его содержанием.

В его голосе прозвучала искренняя уверенность. Дарен хорошо меня знал. Я десять лет считала расходы его дома, устраивала приёмы, помнила имена офицерских жён и не ставила его в неловкое положение перед Советом. Никогда не принимала важного решения, не обсудив с ним последствий.

Вероятно, поэтому он не счёл нужным обсуждать со мной развод.

— Перечень владений, — попросила я.

Советник открыл папку. Там лежала подготовленная опись: городской дом на улице Клёнов, две винодельни, охотничье поместье, склады у речной пристани, старый постоялый двор в Каменистой Марке. Напротив последней строки стоял ноль дохода за шесть лет.

Роэн.

Дарен взял меня за локоть.

— Довольно.

Я посмотрела на его пальцы.

— Отпусти.

Он сжал сильнее, скорее по привычке, чем намеренно. Я не повысила голос.

— Ты держишь меня перед свидетелями после просьбы о разводе.

Пальцы разжались.

Я отошла на шаг.

— Выбираю Роэн.

Советник моргнул.

— Госпожа, вам следует сначала ознакомиться с обременениями.

— Ознакомлюсь до подписания передаточного акта. Выбор сделан.

Северин перестал улыбаться.

Из всех присутствующих только он не посмотрел на Дарена. Его взгляд остался на мне, внимательный и теперь уже холодный.

— Роэн подлежит храмовой консервации, — сказал он.

— Тогда храму будет проще передать бумаги новому владельцу.

— Владение не принесёт вам ничего, кроме расходов.

— Я это уже слышала.

Дарен отвёл меня к боковой колонне. На этот раз не прикасался.

— Ты понятия не имеешь, что выбираешь.

— У меня было мало времени на подготовку.

Он пропустил колкость или сделал вид, что пропустил.

— Роэн закрыт. Там почти не осталось слуг, дорога размыта, счета не проверялись несколько лет. Возьми дом в столице. Я изменю перечень.

— Сам предложил соблюдать закон.

— Я предложил тебе безопасность.

— За молчание.

— За отсутствие грязного скандала, который повредит нам обоим.

— Мне уже повредили. Публично. Осталось только решить, что из испорченного принадлежит мне.

Дарен провёл ладонью по подбородку. Под кожей на его шее на миг проступили тёмные чешуйки и тут же исчезли. Превращения драконов начинались с жара, но у него гнев всегда проявлялся холодом: пальцы бледнели, дыхание становилось реже.

— Это говорит обида.

— Нет. Обида спросила бы, любил ли ты меня. Я спрашиваю о документах.

Он впервые не нашёл ответа сразу.

Я вернулась к советнику.

— Подготовьте акт на Роэн и прошение о возвращении моей добрачной фамилии.

— Закон не требует от вас отказываться от фамилии Вайрен.

— Я требую.

Перо секретаря заскребло по бумаге. Этот звук оказался громче аплодисментов, которыми несколько минут назад приветствовали истинную пару.

Селина появилась в дверях боковой комнаты. Служительница поддерживала её под руку. Цвет лица стал лучше, но шаги оставались осторожными. Она посмотрела сначала на Дарена, затем на меня.

— Госпожа… — начала она.

Я ждала продолжения.

— Я не знала, что вам не сообщили.

Дарен резко повернулся к ней.

— Сейчас не время.

— Как раз время, — сказала я. — Госпожа Орс, вы согласились на эту церемонию добровольно?

Северин оказался рядом прежде, чем она успела ответить.

— Вопрос о согласии подтверждён в храмовом протоколе.

— Я спрашивала не протокол.

Селина облизнула сухие губы. Под рукавом её левая рука дрожала.

— Я знала, что связь будут проверять, — выговорила она. — Мне сказали, если результат подтвердится, прежний союз прекратят по закону.

— Кто сказал?

— Достаточно, — вмешался Дарен. — Селине нездоровится.

Он протянул ей руку. Она подчинилась, но перед тем, как отвернуться, встретилась со мной взглядом. В нём не было торжества. Только страх и просьба, которую она пока не умела сформулировать.

Я запомнила след иглы на её запястье.

Для расторжения брака требовались три подписи. Дарен поставил свою быстро. Северин заверил храмовое основание. Я прочла акт от первой строки до последней, исправила ошибку в дате и подписала: «Лиора Эстен».

Рука не дрожала.

Советник промокнул чернила песком.

— Передаточные документы подготовят завтра утром в нотариальной палате. До того времени вам следует выбрать доверенного поверенного.

— Я приду сама.

— У Роэна сложный статус.

— Насколько сложный?

Он посмотрел на Северина, затем на красную папку. Я закрыла её ладонью, не позволяя убрать со стола.

— Скажите сейчас.

Советник понизил голос:

— На территории поместья находится драконье гнездо, госпожа Эстен. Последнее общее гнездо империи. Шесть лет назад его признали мёртвым.

За моей спиной снова зааплодировали. Дарен и Селина поднялись к алтарю принимать поздравления.

Я не обернулась. Попросила советника повторить адрес нотариальной палаты и записала время приёма на обороте копии собственного развода.

В нотариальной палате мне выдали деревянный жетон с номером двадцать семь и предложили ждать в общем зале.

За десять лет брака я отвыкла ждать вместе со всеми. Привратник узнал меня, начал кланяться и только потом заметил, что герб Вайренов сняли с дверцы кареты.

Карета тоже больше мне не принадлежала. Дарен разрешил воспользоваться ею до вечера, о чём камердинер сообщил с таким выражением, будто дом проявил редкое милосердие.

Я села на свободную скамью между пожилым торговцем тканями и женщиной с младенцем. Положила папку на колени и ещё раз перечитала копию вчерашнего акта. Подпись выглядела непривычно.

Лиора Эстен.

До замужества я ставила её под протоколами, счетами, учебными работами. Потом фамилия Вайрен заняла больше места в документах и постепенно вытеснила прежнюю из всех документов, кроме свидетельства о рождении.

Теперь пришлось вспоминать наклон последней буквы.

— Номер двадцать семь, — позвал секретарь.

Я вошла в кабинет с высокими окнами и пятью шкафами, набитыми переплетёнными реестрами. За столом сидел тот же советник, который вчера оформлял развод. При дневном свете он казался моложе и заметно более уставшим.

— Госпожа Эстен. Присаживайтесь.

— Благодарю.

Он посмотрел на мой жетон.

— Вы могли сообщить имя привратнику. Для дел драконьих домов предусмотрен отдельный приём.

— Моего имени в доме Вайрен больше нет. Привыкаю к общему порядку.

На столе перед советником лежали две папки: тонкая синяя и тяжёлая серая, перевязанная выцветшей тесьмой.

— Синяя — ваш акт владения. Серая — обременения Роэна.

— Начнём с серой.

— Обычно начинают с прав.

— Права имеют стоимость. Я хочу знать её до подписи.

Он развязал тесьму.

Первый лист содержал перечень долгов. Две тысячи четыреста серебряных крон. Я прочла цифру дважды, затем проверила, не обозначает ли точка между разрядами дробную часть.

Не обозначала.

— Годовой доход? — спросила я.

— Последние шесть лет — нулевой.

— До консервации?

Советник перелистнул несколько страниц.

— Четыреста двадцать крон с постоялого двора, купален и дорожного сбора. Ещё около ста давали теплицы.

— Земля?

— Каменистая. Пастбища небольшие. Основной ценностью считались горячие источники и гнездо.

Я провела пальцем по долговому перечню. Ремонт крыши — триста крон. Замена облицовки северной галереи — двести восемьдесят. Мрамор для купален — сто десять. Жалованье смотрителям — восемьдесят шесть.

— Кто заказывал мрамор после закрытия купален?

— В деле есть счета.

— Я спрашиваю, кто подписал заказ.

Советник нашёл приложение.

— Управляющий дома Вайрен, Ортан Мелл.

Имя было знакомым. Ортан служил у Дарена ещё до нашей свадьбы и последние годы занимался дальними владениями. Он никогда не упоминал Роэн в годовых отчётах.

— Где мрамор?

— Этого нотариальная палата не проверяет.

— А кредитор?

— Северный торговый банк. Часть требований выкуплена храмовым казначейством.

Я подняла глаза.

— Храм выдавал деньги частному поместью после того, как признал гнездо мёртвым?

— Выкупал долг, — уточнил советник. — Это законно.

Законность и разумность редко обозначали одно и то же. Я сделала пометку на отдельном листе.

— Что случится, если я не приму владение после ознакомления?

— Вы вернётесь к вопросу о содержании. Дом Вайрен оставил предложение в силе до полудня.

— До полудня сегодняшнего дня?

— Да.

На настенных часах было одиннадцать двадцать.

Дарен умел создавать выбор из одного приемлемого варианта. Вчера он рассчитывал на потрясение и публику. Сегодня добавил долги и часы.

— Продолжайте.

Советник вынул следующий документ.

— Особое обременение связано с гнездом. Шесть лет назад комиссия Храма Первого Огня признала кладку погибшей. По окончании срока консервации территория должна перейти под храмовое управление для безопасного извлечения скорлупы и закрытия тепловых каналов.

— Когда заканчивается срок?

Он поправил очки.

— Через сорок девять дней.

— Почему не через месяц или год?

— Передача назначена на день Имперской конвокации. Решение приняли заранее. Храм хотел объединить имущественные процедуры.

Сорок девять дней. После вчерашней церемонии Дарена должны были утвердить Первым Крылом на той же Конвокации. К тому времени Роэн перешёл бы под управление Северина, а я осталась бы с долгом за имущество, которым больше не распоряжалась.

— Кому достанется земля после закрытия гнезда?

— Земля останется вашей. Храму перейдут скальная часть, тёплые каналы и служебная дорога.

На карте это, вероятно, означало, что у владелицы сохранятся господский дом, долги и камни вокруг чужой территории.

— Вы говорили о древнем статусе Роэна.

— В деле есть Хартия свободной кладки, но она неприменима. — Советник потянулся к синей папке. — Если вы всё же намерены подписать акт, я должен сначала перечислить ваши права на оставшуюся землю.

Я положила ладонь на серую папку.

— Покажите Хартию.

— Госпожа Эстен, это историческое приложение.

— Оно является частью обременений?

— Формально.

— Тогда покажите.

Советник посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать семь. Всё ещё достаточно времени, чтобы я испугалась двух тысяч четырёхсот крон и успела принять щедрость бывшего мужа.

Он достал сложенный вчетверо лист. Пергамент был старше остальных документов, края потемнели. Текст переписали современным почерком на соседнюю страницу.

Я прочла его медленно.

До учреждения Храма Первого Огня общие кладки принадлежали хранителям, а не драконьим домам. Если в официально закрытом гнезде подтверждалась жизнь и до ближайшей Конвокации появлялся детёныш, поместье получало статус независимого убежища. Ни дом, ни храм не могли изъять яйца, скорлупу или тепловые земли.

— Кто имеет право подтвердить жизнь? — спросила я.

— Слушатель с действующей лицензией, огненный покровитель и имперский магистрат при двух свидетелях.

— Моя лицензия приостановлена, а не отозвана.

— Вы семь лет не проходили поверку.

— Это устранимо.

— Огненный покровитель должен быть драконом с зарегистрированным сердечным огнём.

— В империи ещё остались драконы.

Он помолчал.

— Остались. Но ни один дом не станет спорить с храмом ради мёртвых яиц.

— Тогда храму нечего опасаться.

Я вернулась к первой странице Хартии. Пятьдесят лет назад эти строки посчитали бы обычным имущественным правилом. Теперь они выглядели щелью в стене, которую строили слишком долго и не заметили в старом основании.

Это ещё не означало, что за стеной есть выход. Яйца могли быть действительно мертвы. Моя лицензия требовала восстановления. Огненного покровителя у меня не было. За сорок девять дней невозможно вывести детёныша из давно остановившейся кладки.

Но вчера Северин изменился в лице, когда я назвала Роэн.

И Дарен пришёл утром в нотариальную палату до истечения своего же срока.

Дверь кабинета открылась без стука.

— Оставьте нас, — сказал он советнику.

Дарен был в дорожном сюртуке без знаков Совета. Он не спал: у воротника проступила тень щетины, под глазами залегли серые полосы. Я слишком хорошо знала его утреннее лицо, чтобы не заметить.

Советник начал собирать листы.

— Хартия остаётся, — сказала я.

Он оставил пергамент на столе и вышел.

Дарен дождался, пока дверь закроется.

— Ты провела ночь в западных комнатах.

— Они всё ещё числятся за мной до подписания акта передачи личных вещей.

— Я распорядился подготовить городской дом. Можешь переехать сегодня.

— Ты дал мне срок до полудня, чтобы принять содержание.

— Я отменю условие о молчании.

— Значит, оно всё-таки было условием.

Он отодвинул стул и сел напротив. Положил на стол новый договор. На первой странице значился дом на улице Клёнов, двенадцать комнат, сад, содержание в двести крон и право пользоваться экипажем Вайренов.

— Это больше, чем ты получила бы по решению суда.

— И больше, чем ты предложил вчера.

— Вчера ты не собиралась брать Роэн.

— Почему он тебя беспокоит?

— Меня беспокоит, что ты делаешь глупость назло мне.

— Если владение ничего не стоит, оставь мне право разориться самостоятельно.

— Дело не в стоимости.

Он замолчал. Я подождала.

Дарен привык, что паузу заполняет собеседник. На переговорах этот приём приносил ему скидки, признания и чужие поспешные обещания. В браке я часто начинала объяснять, почему задала вопрос, и сама давала ему возможность ответить на более удобный.

Сегодня я смотрела на него и молчала.

— Ты не справишься с гнездом, — сказал он наконец. — Даже если там что-то осталось, закон требует покровителя. Ни один достойный дракон не подпишет договор с женщиной, которая пытается испортить назначение Первого Крыла.

— Я пока пытаюсь прочитать собственный акт владения.

— Не притворяйся, что речь только о бумагах. Ты слышала объявление, увидела Селину и выбрала единственное имущество, способное создать трудности храму.

— Выходит, трудности всё-таки возможны.

Его пальцы легли на новый договор.

— Лиа, посмотри на себя. Ты со вчерашнего утра ничего не ела. На тебе то же платье. Ты принимаешь решения, которые будут действовать годами, потому что я причинил тебе боль.

Я посмотрела на рукав. Тёмно-зелёное платье действительно было вчерашним, только жемчуг я сняла. Горничная предлагала другое, но мне не хотелось выбирать одежду среди вещей, которые предстояло делить на мои и принадлежащие дому.

— Ты прав в одном. Я не завтракала.

Дарен выдохнул, будто услышал начало согласия.

Я потянула шнур звонка. Вошедшему секретарю попросила принести чай, хлеб и сыр для троих.

— Теперь это не влияет на моё решение.

— Ты всегда была разумной.

— Я была удобной. Не смешивай понятия.

Он отвёл взгляд к окну. На стекле дрожали отражения экипажей с улицы.

— Наш брак не был несчастным.

— Нет. Он был хорошо устроен.

— Я уважал тебя.

— Настолько, что подготовил развод за три месяца и сообщил при трёхстах гостях.

— Если бы я сказал раньше, ты попыталась бы остановить церемонию.

— Значит, ты уважал меня, пока я не могла помешать.

Он встал. Стул резко отъехал, ножка скрипнула по полу.

— Я встретил истинную. От этого не отказываются.

— Ты встретил женщину, связь с которой три месяца готовил храм. Она едва стояла после проверки, у неё был свежий след инъекции.

Лицо Дарена изменилось. Ненадолго, но достаточно.

— Укрепляющий состав безопасен.

— Откуда ты знаешь, что я имею в виду?

Он взял договор.

— Я не обязан оправдывать перед тобой медицинский протокол Селины.

— Уже нет.

Дарен дошёл до двери и остановился.

— После подписи пути назад не будет.

— Вчера ты об этом позаботился.

Он вышел, не попрощавшись.

Секретарь принёс поднос. Я съела кусок хлеба, пока советник возвращал бумаги в порядок. Чай оказался слишком крепким, сыр — пересоленным. Обычная еда помогла лучше, чем предложенный городской дом: после нескольких глотков цифры перестали расплываться.

Мы разбирали акт ещё два часа.

Я внесла в приложение право требовать первичные счета по каждому долгу, доступ ко всем строениям Роэна и запрет на извлечение скорлупы до личного осмотра новой владелицей. Советник возражал против последнего пункта. Я сослалась на обычное правило сохранности залога. Он проверил справочник и уступил.

Потом я подписала акт.

Синяя папка стала моей. Серая тоже.

— Уведомление в Каменистую Марку отправит палата, — сказал советник. — Но из-за дальности оно придёт после вас, если вы выедете завтра.

— Я отправлю копию платным курьером сегодня.

— Кому?

— Имперскому магистрату Белого Брода. Кто сейчас занимает должность?

— Арлен Вес.

Я знала имя по судебным сводкам. Арлен не любил храмовые исключения и с одинаковым усердием штрафовал крестьян, военных и младших служителей. Это ещё не делало его союзником. Зато повышало шанс, что он прочтёт акт до конца.

В бывший дом я вернулась после полудня.

Главные ворота были открыты. Во дворе меняли флаги перед вечерним приёмом в честь Дарена и Селины. Синий стяг Вайренов натягивали над центральным балконом; рядом готовили место для знамени Орс.

Старший камердинер встретил меня у лестницы.

— Госпожа Эстен, лорд распорядился выделить людей для упаковки.

Он произнёс новую фамилию без запинки. Профессионализм иногда напоминал нож: чисто отделял вчерашнее обращение от сегодняшнего.

— Мне нужны две горничные и четыре пустых сундука. Остальные пусть готовят приём.

— Ваши личные украшения уже внесены в опись.

— Я проверю сама.

В западных комнатах пахло открытыми шкафами и лавандой. На кровати лежали платья, разложенные по принадлежности. Слева — купленные на мои деньги или подаренные родителями. Справа — заказанные домом Вайрен для официальных мероприятий. Правую половину я велела убрать обратно.

Зелёное платье, которое я носила вчера, шили к годовщине дома. Я велела оставить его Вайренам, хотя горничная напомнила, что оно подогнано по моей фигуре.

В шкатулке лежали свадебные серьги, два ожерелья от Дарена, браслет его матери и небольшая горсть украшений, которые я покупала сама. По закону подаренное принадлежало мне, кроме родовых вещей. Я отделила браслет с гербом и положила на стол. Остальное забрала. Продажа части украшений даст деньги на дорогу и первые расходы Роэна.

Из кабинета я вынесла счета личного фонда, письма родителей и коробку с инструментами.

Замок на коробке заедал. Я поддела язычок ножом для бумаг и подняла крышку. На синем войлоке лежали три отцовских камертона, рабочие щипцы, серебряные нити и кожаные подушечки. Металл потемнел, но коррозии не было.

Сверху я когда-то положила храмовый камертон Северина — тот самый, которым перепроверяла яйцо Кассен. После суда его разрешили оставить как списанный свидетельный инструмент. Я собиралась сравнить сплавы, но ни разу не открыла футляр.

Взяла камертон за рукоятку. Семь лет назад он гасил лишний импульс. Сейчас я не могла доказать даже это: инструменты не проходили поверку, яйцо уничтожили после процесса, лабораторный журнал содержал только тот результат, который я решилась записать.

Я завернула храмовый камертон отдельно.

Под футляром лежали старые учебные журналы. Я раскрыла первый, затем второй. На полях сохранились замечания наставника Орена Лисса: «Слишком быстро», «Повтори без подсказки», «Не угадывай — измеряй».

Третий журнал относился к летней практике в северных гнёздах. Мне было двадцать два. Мы с Ореном проехали пять кладок, проверяя устойчивость тепловых каналов после землетрясения.

Роэн нашёлся ближе к концу.

Шесть яиц. Четыре обычных ритма, один слабый, один с необычно длинной паузой между импульсами. Рядом моим почерком стояла пометка: «Яйцо IV — вероятная задержка развития».

Орен исправил красными чернилами: «Ритм слабый, но устойчивый. Не путай медленное с мёртвым. Перепроверить весной».

Весной я уже готовилась к свадьбе и в Роэн не вернулась.

Я перечитала строку ещё раз. Запись была сделана двенадцать лет назад. Она не доказывала, что яйцо оставалось живым сейчас. Не отменяла заключение храмовой комиссии. Не решала вопрос с огненным покровителем.

Но объясняла, почему шестилетний нулевой доход мог понадобиться Северину и почему Дарен пришёл в нотариальную палату раньше меня.

Я закрыла журнал и положила его поверх инструментов.

К вечеру сундуки погрузили в наёмную дорожную карету. Экипаж Вайренов я отправила в конюшню, не дожидаясь полуночи. Платный драконий курьер принял запечатанную копию акта для Арлена Веса и обещал доставить её в Белый Брод за сутки.

Перед отъездом я прошла по комнатам ещё раз. Проверила ящики стола, забрала ключ от личной шкатулки, оставила на подушке кольцо с гербом Вайренов. Обручальное кольцо по закону считалось моим, но носить его я не собиралась.

Во дворе зажгли праздничные фонари. Из главного зала доносилась музыка. Гости входили по широкой лестнице, пока мои сундуки привязывали к крыше наёмной кареты у служебных ворот.

Я села внутрь и открыла серую папку Роэна.

Между долговой описью и картой тёплых каналов лежала копия храмового заключения. Внизу стояла подпись Корвина Тасса, инспектора Первого Огня: «Признаков жизнеспособности не обнаружено. Кладка подлежит извлечению после окончания срока консервации».

До окончания срока оставалось сорок девять дней.

Я вынула карандаш и написала на полях первую задачу: проверить, на каком основании шесть яиц назвали мёртвыми.

К четвёртому дню дороги я знала о Роэне больше, чем хотела знать любая разумная владелица.

Крыша западного крыла нуждалась в замене три года подряд. За замену уже заплатили дважды. Мост через Серую речку чинили каждую весну, хотя по карте он находился на дороге, закрытой после обвала. В позапрошлом году поместье приобрело двадцать четыре мраморные плиты для купальни. Ни доходов от купальни, ни платы каменщику в книгах не было.

Самой любопытной строкой оставалось гнездо.

Его официально законсервировали шесть лет назад. Однако каждый год из кассы уходили деньги на очистку тёплых каналов, замену запорных колец и доставку серой соли. Последнюю партию приняли всего три месяца назад.

Я записала суммы на отдельном листе. Даже если половина работ существовала только на бумаге, кто-то продолжал тратить на закрытое помещение по сто двадцать крон в год. Для разорённого поместья это было слишком дорого. Для тайника — вполне разумно.

— Госпожа, дальше трясти будет сильнее, — предупредил кучер с козел.

— Сильнее уже некуда.

— Эта дорога умеет удивлять.

Он не преувеличил. Колесо попало в промоину, меня подбросило, а папка с долговыми ведомостями соскользнула на пол. Я поймала чернильницу, но карандаш закатился под сиденье.

За окном начиналась Каменистая Марка. Лес редел, между чёрными елями поднимались серые уступы. Снег лежал только в расщелинах, зато ветер тянул по дороге мелкую ледяную крупу. Весна в Рейдале уже пахла мокрой землёй. Здесь она пока числилась в планах.

На шестой день после развода карета поднялась на последний перевал.

Роэн показался за поворотом: тёмная крыша над двумя жилыми этажами, приземистая башня, хозяйственный двор и длинное строение бывшей гостиницы у дороги. Каменная стена местами осыпалась. Ворота держались прямо благодаря новой дубовой подпорке, которая выглядела дороже половины забора.

Над крышами поднимался пар.

Я постучала кучеру по стенке.

— Остановитесь.

Он натянул вожжи. Я вышла и сразу пожалела, что не надела вторые чулки. Камень под подошвами был тёплым. Не горячим, но снег на обочине таял ровной полосой, а из канавы поднимался запах железа и мокрой извести.

Подземные источники работали.

Закрытая купальня с живым источником могла приносить доход. Отапливаемая гостиница на северном тракте — тоже. Нулевые ведомости выглядели всё менее естественно.

У ворот нас ждали трое.

Женщина в коричневом шерстяном платье стояла впереди, сжимая тяжёлую связку ключей. Ей было около пятидесяти пяти. Седые пряди выбились из тугой косы, на подбородке темнел свежий синяк. Справа переминался конюх в куртке с заплатами, слева — молодой парень с вилами. Другой охраны у моего нового владения не нашлось.

— Лиора Эстен, — представилась я. — Владелица Роэна по акту о холодной доле.

Женщина посмотрела на карету, сундуки и мои дорожные ботинки.

— Мара Борель. Управляющая, если это слово ещё подходит человеку без жалованья.

— Сколько вам должны?

— За пять месяцев. Остальным — за четыре. Кто мог уйти, ушёл.

Я достала акт. Мара прочитала первую страницу, проверила печать и вернула бумагу.

— Предыдущий хозяин присылал управляющих с планами, — сказала она. — Первый прожил неделю. Второй продал две печи и исчез. Третий приехал с храмовым инспектором, закрыл гнездо и велел нам не задавать вопросов.

— Я приехала с вопросами.

— Это хуже. Ответы здесь дорогие.

— Начнём с жалованья. Сегодня я не смогу закрыть пять месяцев. Через два дня поеду в Белый Брод продавать часть украшений и проводить счета. До этого вы получите по десять крон на человека, если покажете книги и всё поместье.

Конюх перестал переминаться. Парень опустил вилы.

Мара не улыбнулась.

— Нас осталось девять. Десять крон каждому — девяносто.

— Я умею умножать.

— Тогда проходите.

Это было не гостеприимство. Но ключи на её ладони больше не выглядели оружием.

В доме оказалось холоднее, чем на дороге. Тепло шло только в кухню, комнату Мары и две спальни восточного крыла. Остальные каналы перекрыли металлическими заслонками. В столовой над камином темнело пятно копоти, однако дров рядом не было.

— Лес принадлежит храмовому кредитору, — пояснила Мара. — За самовольную рубку выставляют штраф. Покупаем уголь в Белом Броде, когда есть деньги.

— А горячая вода?

— Главный источник жив. Каналы гнезда и гостиницы закрыты по приказу инспектора Тасса.

— На каком основании?

— Я спрашивала. Поэтому получила вот это.

Она коснулась синяка на подбородке.

Корвин Тасс ещё не появился, но уже успел мне не понравиться.

Я сняла пальто, оставила дорожные вещи в самой тёплой спальне и попросила показать книги. Кабинет управляющей занимал комнату рядом с кухней. На полках стояли хозяйственные журналы, прошитые толстой нитью. Последние два года Мара вела расходы собственным мелким почерком. Храмовые счета были вклеены поверх старых страниц и заверены другой печатью.

— Кто подписывал получение мрамора? — спросила я.

— Никто из нас. Плиты сюда не приезжали.

— А серая соль?

— Я видела один ящик. Его сразу отнесли в гнездо. Туда допускали только инспектора и двух храмовых рабочих. Они меняли замки после каждого визита.

— Когда были последний раз?

— Три недели назад. Уехали ночью.

Я раскрыла журнал на нужной дате. Мара записала количество лошадей, время прибытия, ужин для работников и две разбитые бутылки масла. Расходов на ночлег не было.

— Почему вы остались? — спросила я.

— Потому что мой муж похоронен за часовней, а сын служит на восточной границе. И потому что кто-то должен был мешать им выносить всё, что не приколочено.

— Получалось?

— Печи они всё-таки вынесли.

В её голосе не было жалобы. Только точность.

Я выдала девяносто крон под расписку. После дороги у меня осталось сто тридцать семь, не считая украшений. Этой суммы хватало либо на топливо, либо на еду и мелкий ремонт до поездки в город. Одновременно спасти поместье и соблюдать приличия не получалось. Приличия я исключила первыми.

После короткого обеда мы начали осмотр.

Гостиница стояла у южной стены. В общем зале сохранились восемь столов, стойка и широкий камин с водяным коробом. Две печи действительно отсутствовали, зато трубы тёплого пола лежали под каменными плитами. У дальней стены находилась купальня: четыре бассейна, разделённых невысокими бортиками. Три были пусты. В четвёртом под слоем пыли блестела вода.

Я опустила в неё пальцы.

— Тридцать восемь или тридцать девять градусов.

— Тридцать девять с половиной у выхода из скалы, — сказала Мара. — Раньше сюда приезжали с заставы и из Белого Брода. Потом инспектор объявил, что вода заражена пеплом мёртвой кладки.

— Люди заболевали?

— Нет. Но храмовая печать убедительнее здоровой кожи.

Запор главного канала был залит свинцом. Печать Корвина сохранилась, однако на боковой трубе я заметила свежие следы ключа. Кто-то перекрывал тепло не для безопасности. Поток направили в подземную ветку, отмеченную на карте как аварийная.

— Куда идёт эта труба?

— Под гнездо.

— Значит, оно не было холодным все шесть лет.

Мара посмотрела на меня внимательнее.

— Вы собираетесь его открыть?

— Да.

— Предыдущий управляющий тоже собирался. Наутро ему сломали два пальца.

— Поэтому возьмём свидетелей и запишем состояние замков.

Я позвала конюха и парня с вилами. Конюха звали Ивом, парень оказался его племянником Келем. Оба расписались под коротким актом осмотра. Мара добавила дату последнего храмового визита. Лишь после этого мы пошли к северному склону.

Гнездо построили внутри гранитного холма. Вход закрывала низкая бронзовая дверь с тремя замками. Два были старые, третий — новый, храмовый. Печать на нём казалась целой, но воск у нижнего края отличался по цвету.

— Его снимали и ставили снова, — сказала я.

— Я не видела.

— Для того и работали ночью.

По акту владения я имела право вскрыть замок. Мара принесла кузнечные клещи. Новый запор сопротивлялся десять минут, затем дужка лопнула.

За дверью пахло минералами, старым маслом и чем-то горьким. Мы зажгли три фонаря. Коридор спускался плавной дугой. По стенам шли медные трубы, тёплые на ощупь. Пол был чистым, хотя с последнего официального осмотра прошло больше года.

Внизу открылся круглый зал.

Шесть каменных лож занимали середину. На каждом лежало яйцо размером с дорожный сундук. Скорлупа была матовой, в серых и бурых пятнах. Первое треснуло вдоль основания. У второго поверхность просела. Третье сохранило форму, но почернело у тупого конца. Остальные выглядели целыми.

Я остановилась у порога.

Двенадцать лет назад зал был светлее. Орен стоял рядом и требовал считать интервалы, а не любоваться узорами скорлупы. Я помнила яйцо с длинной паузой. Не помнила, какое именно.

— Их хотели вынести прошлой осенью, — тихо сказала Мара. — Я спрятала подъёмную лебёдку.

— Спасибо.

Возле дальней стены стояли два пустых ящика с выжженными храмовыми знаками. В древесине остались круглые углубления под флаконы. Пол рядом был исцарапан, словно ящики двигали совсем недавно. На трубе блестела свежая смазка.

Я осмотрела каждое ложе, не касаясь скорлупы. Под четвёртым яйцом лежала серая пыль. Под шестым — обрывок белой нити, пропитанной воском.

— Никому ничего не трогать, — велела я. — Ив, закройте внешний коридор. Кель, принесите из дома мой кожаный футляр и чистую простыню.

— Вы будете колдовать? — спросил он.

— Нет. Сначала послушаю обычным способом.

В дорожном наборе лежала деревянная слуховая трубка, которой деревенские лекари проверяли лёгкие и сердце. Она не требовала лицензии и не могла вызвать ответный импульс. Для кладки метод был неточным: толстая скорлупа и шум воды скрывали слабые звуки. Зато он не причинял вреда.

Мы убрали фонари подальше, чтобы треск масла не мешал. Я подложила сложенную простыню под конец трубки и приложила её к первому яйцу.

Ничего.

У второго слышалось движение воды в канале. Третье отдавало пустым гулом. Я сменила четыре точки, засекла по минуте и перешла к следующему.

Четвёртое было холоднее остальных.

Сначала я услышала только собственный пульс, передававшийся через пальцы. Убрала руку, оставив трубку на подушечке, и задержала дыхание.

Тридцать секунд.

Сорок.

На пятьдесят третьей секунде из глубины пришёл слабый толчок.

Не магический отклик. Обычный физический звук — мягкий, низкий, едва различимый на фоне воды.

Я ждала.

Через слишком долгую паузу он повторился.

— Мара, — позвала я шёпотом. — Подойдите.

Она опустилась рядом. Я передала ей трубку и показала точку. Мара слушала почти две минуты, потом резко выпрямилась.

— Там кто-то есть.

— Возможно. Одного звука недостаточно. Нужна проверка температуры, веса и ритма по протоколу.

— Но оно не мёртвое.

— Я пока не подпишу такую формулировку.

Она сжала губы. Я понимала её разочарование, но семь лет назад уже позволила страху изменить заключение. Теперь не собиралась менять его надеждой.

Пятое яйцо ответило двумя частыми толчками, затем замолчало. Шестое сохраняло ровное тепло; внутри я уловила один удар, слабее, чем у четвёртого.

Три возможных живых эмбриона.

Я записала время, точки прослушивания и температуру воздуха. Затем проверила аварийный канал. Заслонку оставили открытой на четверть — ровно настолько, чтобы яйца не остыли и не начали развиваться быстрее.

Кто-то шесть лет поддерживал кладку в состоянии медленного сна.

— Мы остаёмся, — сказала я.

Мара подняла брови.

— Я думала, вы уже приехали.

— Я могла осмотреть имущество и продать право храму. Не продам. Сегодня меняем внешние замки. Завтра составляем ведомость работников и открываем один тёплый канал под наблюдением. Послезавтра я еду к магистрату.

— А жалованье?

— Сначала продам серьги. Потом оплачу месяц всем, кто вернётся. Задолженность внесём в отдельный график. Обещать пять месяцев сразу не стану.

— Разумно. Поэтому половина людей вам не поверит.

— Пусть поверят первой выплате.

У входа я заперла дверь новым замком из хозяйственного запаса. Один ключ оставила себе, второй вручила Маре при свидетелях. Старый храмовый замок завернула в ткань как улику.

До темноты мы успели осмотреть котельную и кладовые. Запасов муки оставалось на двенадцать дней, угля — на четыре, если не отапливать западное крыло. В стойле стояли три старые лошади. Для ремонта каналов требовались медные муфты, пакля, два мастера и не меньше сорока крон.

Моё поместье располагало живой кладкой, горячим источником и дырой вместо денег.

За ужином Мара поставила передо мной похлёбку и положила на стол связку ключей.

— Главный, амбар, гостиница, архивная башня, часовня. От гнезда у вас уже есть.

— Вы решили признать меня владелицей?

— Я признала подпись в платёжной ведомости. Остальное посмотрим.

После еды я разобрала записи и составила список для Белого Брода. В доме стихли шаги. Ветер бил в ставни с одинаковым интервалом, и к полуночи я начала слышать в нём удары из четвёртого яйца.

Я закрыла книгу. Проверить замок перед сном было разумнее, чем лежать и считать выдуманный ритм.

Во дворе горел один фонарь. Снег прекратился, облака разошлись, камни блестели от влаги. У северного склона я заметила тонкую полоску света.

Дверь гнезда была приоткрыта.

Новый замок лежал на земле. Дужку не сломали — открыли ключом.

Я не стала звать Мару. До дома было далеко, а человек внутри уже мог касаться яйца. Взяла из ящика у входа железный крюк для заслонок и медленно спустилась по коридору.

В круглом зале горел закрытый фонарь.

Возле четвёртого ложа стоял мужчина в тёмной дорожной одежде. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными чёрными волосами. Он снял перчатку и держал ладонь на скорлупе.

Под его пальцами проступало слабое красное свечение.

Я подняла крюк.

— Уберите руку от яйца.

Мужчина обернулся.

Левую бровь пересекал старый тонкий шрам. За семь лет лицо стало жёстче, виски тронула седина, но я узнала его раньше, чем он полностью повернулся.

Рейнар Кассен посмотрел на меня без удивления.

— Поздно приехали, госпожа Эстен, — сказал он. — Это гнездо умирает.

Рейнар убрал ладонь.

Красное свечение погасло. На скорлупе остался влажный след от его пальцев, слишком обычный для того, кого семь лет называли чудовищем.

— Отойдите от ложа, — сказала я.

Он сделал два шага назад.

Без спора. Без улыбки. Именно это насторожило сильнее, чем если бы он попытался напомнить, кто из нас когда-то носил генеральский мундир.

Я подошла к яйцу и приложила ладонь к камню рядом со скорлупой. Температура упала. Днём ложе было тёплым, сейчас от него тянуло холодом.

— Сколько вы держали огонь?

— Семь минут. Короткими подачами.

— Кто разрешил?

— Никто.

— Тогда зачем вы это сделали?

— Ещё десять минут — и спасать было бы некого.

Я не могла проверить его слова без инструментов. Слуховая трубка осталась в футляре у стены. Наклоняясь за ней, я не выпускала Рейнара из поля зрения.

— Руки покажите.

Он поднял обе ладони. На правой кожа покраснела, в центре проступили мелкие волдыри. Не внешний ожог. Так выглядел жар, которому не дали выйти полностью.

Обсидиановый штифт.

Я видела, как его вживляли. Северин обещал, что металл будет отводить силу от крыльев и не позволит Рейнару принять драконий облик. О последствиях для обычного огня на суде не говорили.

— Повернитесь.

— Зачем?

— Хочу убедиться, что вы один.

Он медленно развернулся. Под курткой не было заметно оружия, кроме ножа у пояса. У дальней стены тоже никто не прятался. Вход оставался свободен.

— Нож на пол.

— Нет.

Первый отказ прозвучал спокойно.

— Вы проникли в мой дом ночью.

— В гнездо. В дом я не заходил.

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

Он расстегнул ножны и вместе с ножом положил их на пол у стены. Формально приказ выполнил не полностью: оружие осталось в пределах броска. Практически я получила несколько лишних секунд, если разговор пойдёт плохо.

Я приложила трубку к четвёртому яйцу. Ждала больше минуты.

Слабый удар пришёл с опозданием. Следующий оказался тише.

Рейнар не солгал насчёт ухудшения.

— Когда вы вошли, канал уже остывал?

— Да.

— Откуда узнали?

— В склоне есть верхний ход. Я наблюдал за гнездом три недели. Пар над аварийным сбросом исчез примерно час назад.

— Почему не предупредили управляющую?

— Храм следил за домом. Если бы я постучал в ворота, утром здесь были бы люди Корвина.

— А если бы вы продолжили греть яйцо без контроля, утром здесь мог быть сваренный эмбрион.

Взгляд у него стал холоднее.

— Я не идиот.

— Для правильного прогрева нужны температура скорлупы, глубина ложа и скорость потери тепла. Вы измеряли хоть что-нибудь?

Он кивнул на каменную полку. Там лежал маленький спиртовой термометр, обмотанный медной проволокой.

— Каждые тридцать секунд. Температура поднялась на одну целую восемь десятых.

Я посмотрела на отметки, сделанные мелом возле ложа. Время, температура, длительность подачи. Почерк был угловатым, цифры — ровными.

— Кто научил вас прогревать кладку?

— Я вырос в гнезде Кассен.

— Родство не заменяет протокол.

— Согласен.

Ответ лишил меня следующего возражения.

Я проверила пятое и шестое яйца. У пятого ритм почти не различался. Шестое сохраняло тепло лучше, но и там пауза увеличилась. Остывал весь зал.

Из трубы у пола донёсся металлический щелчок. Потом вода внутри перестала шуметь.

Рейнар поднял голову.

— Заслонка закрылась.

— Или канал забит.

Я взяла фонарь и пошла к распределительному узлу. Главная труба оставалась тёплой до развилки. Дальше металл быстро холодел. Запорный рычаг стоял в открытом положении, но давление упало.

— Осадок, — сказала я. — Его должны были чистить три месяца назад.

— Чистили. Потом засыпали серую соль.

— Вы видели?

— Я нашёл мешок у верхнего выхода.

— И не забрали его?

— Оставил, чтобы узнать, кто вернётся.

— Вернулись?

— Двое храмовых рабочих. Без Корвина. Они открыли сброс, проверили температуру и уехали.

— Почему яйца до сих пор здесь?

— Им нужны живые.

— Для чего?

— Этого я не знаю.

Он отвечал быстро там, где располагал фактами, и коротко там, где фактов не было. Я помнила его таким на процессе. Северин называл это военной наглостью. Судьи — нежеланием раскаиваться.

Я достала из ящика длинный ключ и попробовала повернуть нижнюю гайку узла. Металл не поддался.

— Нужен второй человек, — сказала я.

— Разрешаете коснуться трубы?

Вопрос прозвучал без насмешки.

Я посмотрела на него.

— Разрешаю держать корпус. Не греть. Если почувствуете движение, отпускайте по моей команде.

Рейнар опустился на колено и обхватил трубу обеими руками. Я надела рукоять на гайку. Мы нажали одновременно. Сначала заскрежетала ржавчина, затем соединение сдвинулось.

Из щели брызнула серая жижа.

— Держите.

Я отвернула пробку ещё на два оборота. Поток ударил в подставленное ведро. Вода пахла тухлыми яйцами и железом. Среди осадка блестели острые серые кристаллы.

— Это не обычная минеральная соль, — сказала я.

— Знаю.

— Откуда?

— Она гасит огонь.

На последнем слове его пальцы дрогнули. Кожа под манжетами покраснела. Даже холодная труба причиняла боль изнутри.

Я закрыла пробку.

— Достаточно.

Рейнар разжал руки. На мгновение прислонился плечом к стене, но сразу выпрямился.

— Канал не запустится, пока не разберём колено, — сказала я. — Нужны инструменты и люди. До утра яйца придётся греть.

— Поэтому я здесь.

— Вы не можете непрерывно отдавать огонь.

— Могу.

— Сколько?

— Достаточно.

— Это не единица измерения.

Он промолчал.

Я осмотрела его правую ладонь. Волдыри увеличились. Вдоль запястья шла тонкая багровая полоса. Если позволить ему поддерживать зал всю ночь, внутренний ожог мог добраться до сердечного огня. Что бы я ни думала о Рейнаре, убивать его ради кладки в мои планы не входило.

— Вы дадите три короткие подачи по моей команде, — решила я. — Сначала четвёртому, потом пятому и шестому. Между подачами — не меньше двадцати минут. Я буду измерять поверхность.

— Этого мало.

— Больше вы не выдержите.

— Вы не знаете, что я выдержу.

— Я видела штифт.

Тишина между нами стала рабочей паузой, не угрозой. Он опустил взгляд на свою ладонь.

— Значит, помните.

— Я помню весь процесс.

— Удобно.

Одно слово легло точнее обвинения.

Я могла сказать, что не просила Северина вживлять обсидиан. Что узнала о наказании в судебном зале вместе со всеми. Что после приговора два месяца не могла спать и ещё семь лет убеждала себя в правильности основного вывода.

Ничего из этого не меняло мою подпись.

— Сейчас я отвечаю за яйца, — сказала я. — О суде поговорим не этой ночью.

— Я о нём говорить не собирался.

— Хорошо. Тогда держите ладонь над скорлупой. Не касайтесь, пока я не разрешу.

Он подчинился.

Я разложила термометры в четырёх точках ложа, поднесла к четвёртому яйцу отцовский камертон, но не ударила. Инструмент служил только меткой расстояния. Полный резонанс без поверки и свидетеля был бы безответственным. Сейчас требовалось сохранить температуру, не будить кладку.

— Начинайте. Слабее, чем раньше.

Между ладонью Рейнара и скорлупой появилось красное свечение. Оно не вспыхнуло, а собралось тонким слоем, похожим на свет от закрытой жаровни.

— Держите.

Температура росла медленно. На восьмой секунде его дыхание изменилось. На двенадцатой возле виска выступил пот.

— Стоп.

Огонь исчез.

Я приложила слуховую трубку. Удар пришёл через сорок семь секунд. Следующий — через сорок пять.

— Стало лучше? — спросил он.

— Интервал сократился на восемь секунд. Это временно.

— Но стало.

— Да.

Мы повторили процедуру у пятого яйца. Там понадобилось две подачи. После второй Рейнар сжал челюсть так сильно, что на скулах выступили желваки.

— Сядьте.

— Шестое.

— Через двадцать минут.

— Оно холоднее.

— Именно поэтому сначала согреем ложе водой.

Я наполнила медный сосуд из верхней трубы и обернула его двумя слоями ткани. Рейнар без разрешения не вмешивался. Он сел на каменную скамью, вытянув руки ладонями вверх.

На внутренней стороне его левого запястья я заметила чёрную линию. Она уходила под рукав в сторону локтя. Обсидиан не просто блокировал превращение. Он медленно врастал в огненные пути.

— У вас есть лекарь? — спросила я.

— Нет.

— Где вы живёте?

— В охотничьем домике у Серого перевала.

— Один?

— Обычно.

— Кто ещё знает, что вы в Роэне?

— Капитан Брелл.

— Томас Брелл?

— Он командует заставой в Белом Броде. Раньше служил у меня.

Имя встречалось в дорожных ведомостях. Томас дважды поставлял Роэну уголь в долг, а потом перестал — вероятно, когда сумма стала слишком большой.

— Вы следили за храмовыми перевозками три недели. Почему вошли только сегодня?

— Ждал владельца.

— Чтобы попросить разрешение?

— Чтобы понять, станет ли новый владелец спасать кладку или продаст её.

— А если бы я продала?

— Я забрал бы одно яйцо.

Он сказал это без вызова.

— Какое?

— Четвёртое.

— Почему?

— На скорлупе след дома Кассен.

Я поднялась и осмотрела яйцо при ярком свете. Серые пятна складывались в неровные полосы. Герба, метки или клейма не было.

— Я не вижу следа.

— Потому что он внутри.

— Вы уже проверяли резонансом?

— Нет. Почувствовал ответ на огонь.

— Природный отклик не подтверждает родство.

— У нашего дома огонь шёл с двойным спадом. Я почувствовал его.

— В состоянии замедления любой спад может казаться двойным. Пока не будет свидетельного протокола, это просто ваша гипотеза.

— Ваша привычка требовать доказательства появилась на семь лет позже, чем следовало.

Я поставила сосуд на камень чуть сильнее, чем нужно. Вода плеснула на ткань.

— Да.

Он ожидал возражения. Я увидела это по короткому движению бровей.

— Я ошиблась не в том, что услышала, — продолжила я. — Я ошиблась, когда не записала всё. Если вы хотите получить яйцо, вам придётся принять полный протокол. Даже если результат окажется не тем, которого вы ждёте.

— Приму.

— И до завершения проверки ни одно яйцо не покинет Роэн.

— Приму.

— Вы согласны слишком быстро.

— Вы хотите спор или согласие?

— Хочу знать условия.

— Сохранить кладку. Выяснить, что храм делал здесь шесть лет. Если четвёртое яйцо принадлежит Кассен, обеспечить ему защиту.

— Забрать себе?

Он посмотрел на скорлупу.

— Обеспечить защиту.

Это не было ответом. Я отметила уклонение и вернулась к температуре.

Шестое яйцо приняли два коротких прогрева. После второго Рейнар побледнел. Красная полоса на запястье стала шире. Он спрятал руки под мышки, но дрожь не исчезла.

— На сегодня всё.

— Через час температура снова упадёт.

— К тому времени разбудим людей и разберём канал.

— Снаружи наблюдатель.

Я погасила один фонарь.

— Где?

— На восточном склоне. Уехал перед вашим приездом, но может вернуться.

— Чей?

— На седле храмовая окантовка. Лица не видел.

— Поэтому вы открыли замок отмычкой?

— Да.

— Я решила, что у вас ключ.

— Плохой замок.

— Завтра поставлю хороший.

— Поставьте два.

Рейнар поднял нож вместе с ножнами и закрепил у пояса. Я не стала требовать оставить оружие: прямо сейчас он был единственным источником драконьего огня в четырёх днях пути от столицы.

Это не делало его гостем.

— До утра вы остаётесь в гнезде, — сказала я. — На виду. К яйцам прикасаетесь только с моего разрешения. По дому не ходите. Еду и перевязку принесут сюда.

— Я не прошу ни того ни другого.

— Это не щедрость. Мне нужен покровитель, который доживёт до проверки.

— Вы уже решили предложить мне договор?

— Я решила не дать вам умереть сегодня. Не путайте одно с другим.

В уголке его рта появилось движение, слишком короткое для улыбки.

Мы поднялись наверх вместе. У двери я велела ему ждать и дошла до дома. Мара открыла после третьего стука, держа кухонный тесак.

— В гнезде человек, — сказала я. — Он вскрыл замок, но помог сохранить тепло. Нужны Ив, Кель, инструменты и два ведра горячей воды.

— Человек из храма?

— Рейнар Кассен.

Тесак в её руке опустился.

— Генерал?

— Бывший.

— Он семь лет живёт в Марке. Говорят, без крыльев.

— Говорят правду.

Мара накинула платок.

— А ещё говорят, он сжёг гнездо своего дома.

— Это мы тоже проверим. Сейчас аварийный канал забит серой солью.

Через четверть часа в гнездо спустились пятеро работников. Рейнар стоял у стены, как я велела. Ив узнал его и замер, но вопросов не задал. Под моим руководством мужчины сняли колено трубы. Внутри обнаружилась плотная пробка из серых кристаллов, смазанных жиром. Сама она образоваться не могла.

Мы очистили участок и открыли заслонку.

Сначала труба стучала. Потом по ней пошла вода, и каменные ложа начали медленно теплеть. Я проверила все три яйца. Ритмы не ухудшились.

До рассвета оставалось меньше часа.

Мара принесла перевязочную мазь и хлеб. Рейнар позволил обработать ладони, но от еды отказался. Я заперла вход снаружи новым замком, оставив внутри фонарь, воду и ведро.

— Вы действительно закроете его там? — спросила Мара.

— Он согласился остаться до утра.

— А если передумает?

Из-за бронзовой двери донёсся голос Рейнара:

— Услышите.

Мара хмыкнула.

Я оставила Ива дежурить у входа и пошла в дом. В восточной спальне было тепло, но руки всё равно не согревались.

На столе лежала моя запись: три возможных живых эмбриона, один неизвестный дракон и сорок три дня до передачи гнезда храму.

Я добавила ещё одну строку: огненный покровитель найден, доверие отсутствует.

Затем подчеркнула последнее слово дважды.

Я проспала два часа и проснулась от стука молотка.

Во дворе Кель выпрямлял погнутую скобу, Ив запрягал серую кобылу, а Мара спорила с поварихой о последнем мешке лука. Роэн не собирался давать новой владелице время на уныние.

На кухонном столе меня ждали каша, кофе из цикория и три записки. Первая сообщала, что аварийный канал держит давление. Вторая — что Рейнар Кассен не пытался выйти. В третьей Мара перечислила работников, готовых вернуться после первой полной выплаты.

Двенадцать человек. Месячное жалованье — девяносто пять крон. Медные муфты и пакля — не меньше тридцати. Уголь — двадцать четыре за телегу. Если продать серьги дешевле ста пятидесяти, до конца недели мы снова окажемся без денег.

Я допила цикорий и составила два списка. В первом было то, без чего погибнут яйца. Во втором — всё остальное. Ремонт крыши, новая мебель и моя отдельная гостиная попали во второй.

Рейнар сидел в гнезде на каменной скамье. Рядом лежали нетронутые хлеб и сыр. Увидев меня, он поднялся.

— Как руки?

— Работают.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

Я открыла дверь шире.

— Тогда будете работать ими осторожно. До оформления покровительства вы остаётесь в Роэне как нанятый специалист по северным кладкам. Плата — жильё, питание и одна крона в день. Доступ к гнезду только по моему разрешению. Любой осмотр записывается. Любую находку вы показываете мне до того, как решите её унести.

— Я ничего не унёс.

— Это условие, а не обвинение.

— Последнее предложение лишнее.

— Для меня — нет.

Я протянула лист. Он прочитал его один раз.

— Право прекратить работу?

— В любой момент. Но если уйдёте во время угрозы кладке, я зафиксирую это в журнале.

— Право отказаться от подачи огня?

Я добавила строку: «Подача огня производится только с добровольного согласия покровителя на каждую процедуру».

Рейнар расписался.

— Теперь вы можете выйти, — сказала я.

— Очень великодушно.

— Замок стоил две кроны.

— Он стоил меньше.

— Тем более не стоило его портить отмычкой.

Мара встретила нас у входа с двумя кружками горячей воды. Одну протянула мне, вторую — Рейнару.

— В бывшей караульной есть кровать, — сообщила она. — Матрас проветривают. В доме оружие не обнажать. Работников не пугать. На кухне не командовать.

— Принято, — ответил он.

— И генералом вас здесь называть не будут.

— Давно не называют.

Мара посмотрела на его перевязанные ладони и смягчилась ровно настолько, чтобы добавить в кружку ложку мёда.

До полудня мы обследовали главную линию. Она проходила от источника под гостиницей, раздваивалась у дома и спускалась к гнезду. На старой схеме были отмечены четыре ревизионных окна. Два заложили кирпичом, третье скрыли под дровяным навесом. Четвёртое нашлось в купальне под мраморной плитой — одной из немногих, действительно существовавших.

Рейнар поднял плиту ломом. Я держала фонарь и считала крепления.

— Здесь резали, — сказал он.

В медной трубе темнела узкая щель. Края были ровными, со следами мелких зубьев. Поверх повреждения наложили свинцовую заплату, но не припаяли. При полном давлении её сорвало бы за несколько минут.

— Значит, канал перекрыли до того, как заплата подвела, — сказала я.

— И объявили опасным.

— Удобная последовательность.

Я зарисовала срез, приложила линейку и велела Келю позвать кузнеца из деревни. Тот явился через час, выслушал задачу и назвал цену в двадцать две кроны только за работу.

— За половину я сама научусь паять медь, — сказала я.

— Научитесь, — согласился кузнец. — А потом заплатите мне сорок, чтобы я исправил.

Мы сошлись на пятнадцати кронах и двух бесплатных посещениях купальни после открытия. До открытия он обещал не рассказывать, что вода безопасна. Купцам в Белом Броде такая уступка далась бы тяжелее, но в Марке люди понимали цену будущего тепла.

Пока кузнец снимал повреждённый участок, Рейнар обследовал западную стену гнезда. Я разрешила ему работать с Ивом, без огня и без прикосновения к яйцам.

Через сорок минут Ив прибежал за мной.

— Там ход, госпожа. За кладовой.

За деревянным стеллажом обнаружилась узкая дверь. Её замазали известью в цвет стены, но нижний край тёрся о пол. Рейнар уже очистил петли. Он ждал, не открывая.

— Разрешаете? — спросил он.

Я позвала Мару и Келя. Только после этого кивнула.

Дверь вела в погрузочную нишу. По наклонному тоннелю можно было поднять ящик на северный склон, минуя главный вход. На камне сохранились полосы от полозьев. В углу лежала крышка с храмовой печатью и выжженным номером партии.

— Этот знак ставят на сосуды для останков скорлупы, — сказала Мара.

— Крышка рассчитана на ящик размером с малое яйцо, — возразил Рейнар.

Я измерила её. Он был прав.

— Малые яйца могли привозить сюда, — сказала я. — Или вывозить. Номер позволит проверить книги поставок.

Рейнар провёл пальцем над следом печати, не касаясь.

— Я видел такие ящики на северной дороге. Три года назад — два. Прошлой осенью — один. Все шли под храмовой охраной.

— Вы следили за ними три года?

— Дольше.

— И никому не сообщили?

— Сообщал. Дважды. Первое письмо вернулось с печатью Северина. После второго ко мне пришли солдаты проверять условия ссылки.

— Кому вы писали?

— В Палату родов и военную прокуратуру.

— Копии остались?

— Да.

— Принесите.

— Они в моём доме.

— После поездки к магистрату съездите с Ивом.

Рейнар медленно повернул голову.

— С охраной?

— Со свидетелем.

— Разницы нет.

— Для суда есть.

Он не возразил.

К вечеру кузнец установил новый отрезок трубы. Для запуска требовалось открыть запор у источника и по очереди выпустить воздух из четырёх окон. Я распределила людей по точкам, сверила часы и велела Маре записывать давление.

— Открываю на четверть, — крикнул кузнец из купальни.

В трубе зашипело. Через минуту отозвалось первое окно. Потом второе. У гнезда вода не появилась.

— Перекрыть, — сказала я.

— Давление держится, — ответил Кель.

— Перекрыть. Значит, между третьим окном и гнездом ещё одна пробка.

Рейнар постучал по стене костяшками. Звук менялся у пола.

— Здесь труба уходит глубже.

Мы подняли две плиты. Под первой лежал камень, под второй — медное колено с запаянной боковой горловиной. Пайка была свежей.

Кузнец выругался.

— Кто так делает? Для очистки окно нужно оставить.

— Тот, кто не хочет, чтобы трубу очищали без него, — ответила я.

Пришлось срезать горловину. Внутри нашли ту же серую массу, но теперь с мелкой чёрной крошкой. Я собрала образец в чистый флакон.

— Это обсидиан, — сказал Рейнар.

— Похож. Проверит аптекарь.

— Нельзя везти в любую лавку. Если состав храмовый, продавец сообщит Корвину.

— В Белом Броде есть независимый химик?

Мара ответила раньше него:

— Несса Крайл. Держит аптеку у старого моста. С храмом не дружит с тех пор, как они запретили её обезболивающую настойку.

— Почему запретили?

— Она была дешевле храмовой.

Подходящая рекомендация.

Второй запуск начали после заката. Я стояла в гнезде с термометром, Мара записывала показания. Вода пошла рывками. Трубы задрожали, затем прогрелись. Каменные ложа медленно набирали температуру.

У четвёртого яйца физический ритм участился. Пятое дало три последовательных удара. Шестое ответило движением, похожим на слабый скрежет изнутри.

Кель вскрикнул.

— Оно царапается!

— Не обязательно, — сказала я. — Внутренняя оболочка могла сместиться от нагрева.

— Но вы слышали?

— Слышала.

Он улыбнулся так широко, будто уже держал драконёнка на руках.

Я не стала отнимать у него радость, только записала: «Шестое яйцо, единичный звук перемещения, причина не установлена».

Рейнар стоял у входа. В прогреве он не участвовал, но всё время следил за четвёртым яйцом. Когда ритм выровнялся, его плечи опустились.

— Сегодня огонь не понадобится, — сказала я.

— Хорошо.

В этом слове слышалось больше облегчения, чем было видно по его лицу.

На следующий день я осмотрела вернувшихся работников. Два каменщика, прачка, банщик, вторая повариха, три горничные, трубочист, садовник и братья-плотники. Вместе с прежними нас стало двадцать один. Я объяснила, что могу оплатить только текущий месяц и составить график старого долга.

— А если храм всё заберёт через сорок один день? — спросил банщик.

— Тогда задолженность останется моей личной, — ответила я. — Это внесено в договор.

Мара бросила на меня быстрый взгляд. Такой пункт означал, что при потере Роэна я продам всё оставшееся. Но иначе люди работали бы ради обещания, которое уже слышали от трёх управляющих.

Подписали семнадцать человек. Двое попросили подумать. Плотники отказались, но согласились чинить гостиницу сдельно.

Первую комнату мы очистили к полудню. Под старой штукатуркой обнаружилась сухая стена, окна закрывались плотно. Для постояльцев требовались матрасы, бельё и разрешение магистрата на купальню. Если Несса подтвердит безопасность воды, первые деньги можно было получить через неделю.

Рейнар переносил доски из амбара. Перевязки на ладонях мешали, поэтому он зажимал груз предплечьями. Работники сначала обходили его по широкой дуге. К обеду Кель уже показывал, где сложить балки, а повариха велела Рейнару не пачкать пол.

Он подчинился обоим.

Я застала его за расчисткой водостока у северной стены.

— Это не относится к кладке, — сказала я.

— Если ночью пойдёт дождь, вода попадёт в погрузочный тоннель.

— В смете на прошлый год есть очистка этого стока.

Рейнар поднял из канавы ржавую лопату без черенка.

— Отлично почистили.

Из-за стены донёсся стук копыт. К воротам подъехала телега под брезентом. Возница в пограничной куртке поднял руку.

— Топливо для Роэна.

Мара вышла во двор.

— Мы не заказывали.

— Капитан Брелл прислал. Две телеги. Вторая будет завтра.

За первой телегой ехал всадник в тёмно-синем плаще. Он спешился без помощи, снял перчатки и подошёл ко мне. Лицо было обветренным, нос когда-то ломали, а на левой щеке белел след ожога.

— Арлен Вес передал, что новая владелица прибыла, — сказал он. — Томас Брелл, капитан заставы.

— Лиора Эстен. Сколько стоит уголь?

— Двадцать крон за обе телеги.

— В Белом Броде одна стоит двадцать четыре.

— Это армейский запас с истекающим сроком учёта.

— У угля есть срок?

— У счетов есть.

Я поняла, почему Мара продолжала брать у него топливо в долг.

— Заплачу десять сейчас и десять после открытия купальни.

— Согласен.

Томас заметил Рейнара у водостока. Не вытянулся, не отдал честь. Просто кивнул.

— Живой.

— Пока, — ответил Рейнар.

— Тогда слушай. На заставе сегодня спрашивали, не появлялся ли в округе ссыльный Кассен. Запрос пришёл от инспектора Тасса.

— Когда?

— Вчера вечером. Раньше, чем госпожа Эстен открыла гнездо.

Я подошла ближе.

— Корвин знал, что Рейнар придёт?

— Или хотел убедиться, что не пришёл, — сказал Томас. — Ещё один храмовый всадник проехал к Серому перевалу утром. Без знаков, но лошадь из храмовой конюшни.

— Вы уверены?

— Я покупал им лошадей три года.

Факт, а не догадка. Мне понравилась его манера.

— Можете официально подтвердить запрос?

— Письменно — если магистрат потребует. Сейчас предупреждаю как сосед.

— Почему?

Томас посмотрел на Рейнара, потом на пар над гнездом.

— Семь лет назад я не задал один вопрос. Больше не люблю опаздывать.

Он отказался от ужина и уехал до темноты. Уголь сложили под навес. Я внесла десять крон в расходную книгу. Осталось девяносто крон, и поездку в Белый Брод откладывать было нельзя.

Перед сном мы провели последнее прослушивание. Все три яйца отвечали. Интервалы оставались длинными, но больше не увеличивались.

— Завтра возьму четвёртое яйцо на глубокую проверку, — сказала я.

— Ваша лицензия приостановлена.

— Несса Крайл имеет право медицинского свидетеля. Арлен может выдать временное разрешение после поверки инструментов.

— Вы ещё не были у них.

— Утром поеду.

— Я с вами.

— Нет. Если храм ищет вас, появление в городе даст Корвину основание вмешаться раньше.

— Он вмешается в любом случае.

— Тогда не будем выбирать за него удобный день.

Рейнар взглянул на четвёртое яйцо.

— Если ритм упадёт?

— Мара вызовет меня курьером. Канал держит давление. Вы останетесь здесь и дадите огонь только при снижении температуры ниже отметки.

Я провела мелом линию на термометре.

— С согласия? — спросил он.

— Вашего — на огонь. Моего — на прикосновение к яйцу.

— Сложная система.

— Зато никто не сможет сказать, что его использовали против воли.

Он посмотрел на меня дольше обычного.

— Никто?

Я выдержала взгляд.

— Я работаю над этим.

В трубе ровно шумела вода. Через слуховую трубку пришёл медленный удар. Потом второй.

Под камнем сохранялось тепло. Впервые с приезда мне показалось, что мы успеваем.

Именно поэтому, поднявшись из гнезда, я первым делом проверила замки.

Несса Крайл не согласилась ехать в Роэн, пока не проверила мой слух.

— Сядьте, — велела она, закрывая дверь аптеки перед носом у любопытного покупателя. — Левое ухо.

— С моим слухом всё в порядке.

— Это говорят люди, которые семь лет не держали рабочий камертон. Сядьте.

Аптека у старого моста пахла сушёной мятой, спиртом и нагретым стеклом. За прилавком висели связки корней, а половину дальней стены занимали весы и колбы. Ни одного храмового знака.

Я села. Несса проверила уши маленьким зеркалом, ударила три камертона за моей спиной и попросила поднять руку, когда перестану слышать звук. Потом заставила пройти по прямой с закрытыми глазами.

— Правое ухо лучше на две секунды, — заключила она. — Равновесие сохранно. Когда в последний раз проводили глубокое слушание?

— Семь лет назад.

— Почему перестали?

— Долго рассказывать.

— Мне ехать два часа. Время есть.

— Сначала разрешение.

Арлен Вес получил мою курьерскую копию, но утром уехал разбирать спор о границе пастбищ. Его секретарь выдал мне подписанное накануне временное предписание: одна диагностическая процедура на одном яйце, при лицензированном медицинском свидетеле, с регистрацией каждого инструмента и без права изымать материал из скорлупы.

— Удобно, — сказала Несса, прочитав бумагу. — Он заранее предположил, что вы придёте ко мне.

— В городе есть другой лицензированный химик?

— Есть храмовый.

— Тогда предположение было несложным.

Она запросила шесть крон за день, две за поверку и ещё две за срочность. Я заплатила восемь и предложила за срочность бесплатное купание после открытия гостиницы.

— Если вода чистая, — уточнила Несса.

— Вы сами проверите.

— Умно. Не люблю умных должников.

— Я ещё не должник.

— Через два часа станете. У вас лицо человека, который нашёл живое яйцо в разорённом поместье.

Мы выехали из Белого Брода в полдень. Несса управляла своей двуколкой, не доверив мне ни вожжи, ни ящик с реактивами. По дороге я рассказала о физическом ритме, серой пробке и трёх возможных эмбрионах. О суде Кассен она знала из газет.

— Вы та самая Лиора Вайрен? — спросила она.

— Больше нет.

— Я о заключении.

— Та самая.

— И Рейнар Кассен находится в Роэне.

— Да.

— Прекрасно. Ненавижу скучные вызовы.

У ворот нас встретил Кель. Канал держал давление, температура четвёртого яйца не опускалась ниже отметки. Рейнар дважды проверял её вместе с Марой, огонь не использовал.

Несса осмотрела его ладони раньше кладки.

— Снимите повязки.

— Не нужно.

— Тогда я не допущу вас к процедуре как источник огня.

Он снял.

На правой ладони волдыри подсохли, но красная полоса дошла до середины предплечья. Слева чёрный след обсидиана стал заметнее.

Несса провела над кожей серебряным щупом. Кончик покрылся инеем.

— Штифт вытягивает тепло в окружающие ткани. Кто его ставил?

— Храмовый хирург.

— Имя?

— В приговоре нет.

— Значит, придётся искать по рубцу. Сегодня дадите не больше трёх слабых импульсов. При боли за грудиной прекращаете сразу.

— У меня там всегда болит.

— Тогда сообщите, когда станет сильнее.

Рейнар посмотрел на меня.

— Вы специально нашли женщину, которая разговаривает приказами?

— Она нашла меня сама, — ответила Несса.

В гнездо спустились вчетвером: я, Несса, Рейнар и Мара как хозяйственный свидетель. Ив остался у двери. На столе я разложила два отцовских камертона, храмовый инструмент Северина, серебряную нить, часы, термометры и чистую свидетельную пластину.

Начала с поверки.

Несса закрепила эталонную пластинку на деревянной раме. Я ударила первый камертон, дождалась устойчивого тона и подвела зубцы к отметке. Песок на пластинке собрался в ровный овал.

Второй дал узор с небольшим смещением вправо. Допустимо после долгого хранения, но я записала поправку.

Храмовый камертон Северина создал идеальную окружность.

Слишком идеальную.

— Что не так? — спросила Мара.

— Пока ничего доказанного. Его настраивали на подавление боковых колебаний. Для контрольного инструмента это необычно.

— Поэтому вы его не используете? — спросил Рейнар.

— Использую последним. Для сравнения.

Я выбрала четвёртое яйцо. Оно сохраняло самый отчётливый физический ритм и, по словам Рейнара, могло принадлежать Кассен. Проверить родство сегодняшнее разрешение не позволяло. Только жизнеспособность и источник замедления.

Мы обвели ложе тонкой серебряной нитью. Концы закрепили на двух камертонах, не касаясь скорлупы. Несса измерила температуру в четырёх точках и проверила, нет ли трещин. Мара записала время.

— Первое согласие, — сказала я Рейнару. — Разрешаете использовать ваш огонь для диагностической процедуры продолжительностью не более трёх импульсов?

— Разрешаю.

— Вы можете отозвать согласие в любой момент.

— Знаю.

— Скажите вслух.

Он сдержал раздражение.

— Могу отозвать согласие в любой момент.

— Моё согласие: разрешаю вам поднести ладонь к четвёртому яйцу на расстояние одной четверти локтя. Скорлупы не касаться. Огонь давать только по команде.

Мара записала обе формулировки.

Я опустилась у тупого конца яйца. После семи лет пальцы помнили положение лучше, чем хотелось. Большой палец на рукояти. Указательный поддерживает основание. Не сжимать. Не торопиться.

Первый удар — нижним камертоном.

Тон прошёл по серебряной нити и вернулся в металл слабой дрожью. Я закрыла глаза.

Вода в каналах шумела справа. Дыхание Мары было поверхностным. Несса перевернула песочные часы. Рейнар стоял неподвижно.

Из яйца пришёл ответ.

Один низкий импульс. Пауза. Второй, слабее.

Жизнь.

Я не позволила себе назвать её иначе.

— Огонь. Первый импульс.

Рейнар поднял ладонь. Тепло коснулось серебряной нити, и та отозвалась высокой нотой. Я ударила второй камертон.

Ритм эмбриона ускорился на две доли. Между ударами появилась мелкая дрожь, будто сердце пыталось вспомнить правильный темп.

Потом пришёл третий звук.

Он запоздал на знакомый интервал.

Не принадлежал основному ритму. Не совпадал с огнём Рейнара. Узкий, ровный, искусственно удержанный удар.

Я открыла глаза.

Семь лет назад он звучал из обгоревшей скорлупы дома Кассен.

— Что вы услышали? — спросила Несса.

— Запаздывающий импульс. Отдельный от сердечного ритма.

— Такой же? — спросил Рейнар.

Он не уточнил, как семь лет назад. Не требовалось.

— По интервалу — такой же. Продолжаем, чтобы зафиксировать.

Я сменила положение верхнего камертона. Тон вошёл глубже. В висках появилась первая тяжесть.

— Огонь. Второй импульс.

Рейнар дал тепло. Красное свечение было слабым, но чёрная линия на его запястье дёрнулась вверх. Серебряная нить завибрировала.

Основной ритм яйца ответил сразу.

Третий удар пришёл позже и погасил часть отклика, словно на звучащий металл положили мокрую ткань.

Именно поэтому развитие замедлялось. Искусственный импульс не просто сопровождал жизнь — отнимал у неё каждый третий ответ.

— Стоп огонь, — сказала я.

Рейнар опустил руку.

— Вы использовали только два, — напомнила Мара.

— Третий не нужен. Модель повторилась.

Я потянулась к часам и промахнулась. Край стола сместился вправо. В левом ухе возник тонкий звон.

Несса поймала меня за локоть.

— Сколько пальцев?

— Три.

— Их два.

— Тогда уберите руку, я вижу вашу тень.

— Процедуру прекращаем.

— Сначала контрольный инструмент.

— Нет.

— Разрешение на одну процедуру. Если сейчас не сравнить камертон Северина, завтра придётся получать новое и снова тревожить яйцо.

Несса посмотрела на мои зрачки, затем на песочные часы.

— Без огня. Десять секунд. После этого вы ложитесь, даже если император лично попросит продолжить.

— Согласна.

Я взяла храмовый камертон.

Металл казался тяжелее отцовского. Ударила один раз и подвела к серебряной нити.

Основной ритм пришёл. Третий импульс начал подниматься за ним — и исчез.

Храмовый камертон его гасил.

— Достаточно, — сказал Рейнар.

Я не сразу поняла, что это команда мне. Звон в ухе усилился. Сквозь него проступил ещё один слабый удар яйца.

— Лиора. Отпустите инструмент.

Я разжала пальцы. Рейнар подхватил камертон за рукоять, не задев нить. Несса сняла соединение с ложа. Мара отметила время окончания.

Меня усадили на скамью. Несса дала понюхать нашатырную соль. Желудок сжался; я успела наклониться к ведру.

— Глубокая проверка не чаще одной в день, — сказала она, когда я смогла выпрямиться. — В вашем случае — раз в два дня, пока не привыкнете.

— У нас нет времени привыкать.

— Тогда научитесь останавливаться раньше. Мёртвый слушатель не спасает яйца.

Рейнар стоял у стола. На правой ладони снова проступила кровь: один волдырь лопнул. Он спрятал руку только после того, как заметил мой взгляд.

— Боль за грудиной усилилась? — спросила Несса.

— На втором импульсе.

— Почему не отозвали согласие?

— Она остановила раньше.

— Это не ответ.

— Другого не будет, — сказал он её же словами.

Несса фыркнула и занялась пластиной.

На серебре остался рисунок из двух овалов. Первый был неровным, но замкнутым. Второй начинался рядом и обрывался в точке, где храмовый камертон погасил импульс. Несса посыпала поверхность фиксирующим порошком и накрыла стеклом.

— Для суда этого мало, — сказала я.

— Для повторной проверки при магистрате — достаточно, — ответила она. — Но сначала хочу понять, что создало второй овал.

Она надела перчатки и осмотрела край ложа. Серую пыль я заметила ещё в первый день. Теперь после резонанса часть её собралась в тонкие ветвящиеся линии у основания скорлупы.

Несса провела по камню влажной полоской бумаги. Та сначала пожелтела, затем стала почти чёрной.

— Соль с примесью крови, — сказала она. — И, вероятно, обсидиановой муки.

— Крови кого?

— Не определю здесь. Но это не минеральный осадок. Смесь наносили в растворённом виде, она впиталась в поры ложа.

— Могла попасть из трубы? — спросила Мара.

— Слишком ровное распределение. Труба оставила бы пятно у входа воды. Здесь обвели весь низ.

Несса собрала четыре образца: с ложа, из пробки главного канала, с внутренней стороны храмового замка и с крышки ящика. Каждый флакон мы запечатали при Маре.

— Вы сказали, соль контролируется храмом, — напомнила я.

— Серая сама по себе продаётся для литейных работ. Но мелкая очищенная фракция с обсидианом — храмовый реагент. Её используют, чтобы подавлять избыток сердечного огня при операциях.

Рейнар посмотрел на чёрную линию под своей кожей.

— И при наказаниях.

— Штифт ставят из сплошного обсидиана, — сказала Несса. — А здесь порошок. Он создаёт поле слабого подавления. На взрослом драконе эффект был бы временным. На эмбрионе — постоянным, пока смесь остаётся активной.

— Кровь нужна для привязки? — спросила я.

— Возможно. Или как проводник. Проверю в лаборатории.

— Сколько времени?

— Два дня на состав. Дольше на происхождение крови.

— У нас сорок дней до Конвокации.

— Тогда не тратьте их на вопросы, на которые я уже ответила.

Она помогла мне подняться. Пол больше не качался, но звон в левом ухе сохранялся. Я проверила яйца обычной трубкой. Четвёртое отвечало чаще, чем до процедуры. Пятое и шестое не изменились.

Глубокое слушание не повредило кладку. Это было единственной победой, которую я позволила себе признать.

Мара отправила нас в дом и велела Келю дежурить у гнезда. На кухне Несса заставила меня выпить сладкий чай. Рейнар сидел напротив, пока она перевязывала его ладонь.

— Завтра я подам заявление о регистрации работы, — сказала я. — И потребую аудит долгов.

— Корвин узнает о разрешении, — ответил Рейнар.

— Уже знает. Секретарь магистрата обязан отправить копию храму.

— Тогда инспектор будет здесь раньше официального срока.

— Пусть. У нас есть свидетельная пластина, образцы и медицинский свидетель.

Несса затянула узел на его повязке.

— Есть предварительные образцы, — поправила она. — Не называйте доказательством то, что ещё не исследовано.

— Поэтому вы едете с нами к Арлену послезавтра.

— Я не соглашалась.

— Вторая бесплатная ванна.

— Отдельная, без детей и пограничников.

— Согласна.

Несса посмотрела на меня поверх очков.

— Вы быстро учитесь быть должником.

После её отъезда я переписала протокол начисто. Рейнар принёс копии старых писем из охотничьего дома — Ив съездил с ним, как мы договорились. Оба обращения действительно вернулись без рассмотрения. На конверте военной прокуратуры стоял маленький штамп канцелярии Первого Огня.

Храм перехватывал не только кладку. Он перехватывал вопросы.

Я вложила письма в серую папку и открыла старый журнал Орена. Рядом с записью о четвёртом яйце нарисовала сегодняшний узор: основной овал и обрывающийся второй.

Семь лет назад я слышала такой же запаздывающий удар и позволила другим назвать его помехой.

Теперь он звучал внутри живого яйца.

Я поставила дату и написала без оговорок: «Обнаружен искусственный подавляющий ритм. Требуется официальное подтверждение».

Чернила высохли. Строка осталась на месте.

К одиннадцатому дню звон в левом ухе стал тише. Зато слухи в Белом Броде звучали отчётливо.

О живом яйце знали у городских ворот, в лавке сбруи и возле хлебных рядов. К тому времени, когда наша двуколка остановилась перед магистратом, кладка успела вырасти с трёх яиц до двенадцати, а Рейнар — превратиться в чёрного дракона, который каждую ночь летал над Роэном.

— Удобно, — сказала я, выбираясь на мостовую. — Вам вернули крылья раньше, чем вы зашли в канцелярию.

— К вечеру сожгу город.

— Постарайтесь после нашей встречи. У меня здесь дела.

Он подал мне руку. Повязки уже сняли, но кожа оставалась красной. Я оперлась на его пальцы только на время ступеньки и сразу отпустила.

В поездке участвовали четверо: я, Рейнар, Несса и Мара с книгами поместья. Томас обещал подойти как свидетель запроса Корвина. Оставить Рейнара в Роэне означало сохранить тайну ещё на день. Привезти его — получить законное покровительство и потерять возможность отрицать его участие.

Я выбрала документ.

В приёмной нас ждал представитель Северного кредитного дома. Его звали Оскар Нейт, на нём был новый серый сюртук, а перед ним лежал исполнительный лист на две тысячи четыреста крон.

— Госпожа Эстен, — начал он, едва я вошла, — в связи с переходом права собственности кредитор требует немедленного обеспечения долга.

— В связи с переходом права собственности я требую первичные накладные.

— Все счета заверены прежним владельцем.

— Прежним владельцем был мой бывший муж. На документах стоят подписи трёх разных управляющих, один из которых умер за год до указанной поставки.

Мара положила на стол книгу захоронений местной часовни.

— Я принесла подтверждение, — сказала она.

Оскар не посмотрел.

— Исполнительный лист выдан законно.

— Тогда вам не составит труда подтвердить каждую строку.

Дверь внутреннего кабинета открылась.

Арлен Вес оказался невысоким, худым человеком с седеющими волосами и чернильным пятном на среднем пальце. Он посмотрел на Оскара, потом на нас.

— Утверждение о законности я слышал, — сказал он. — Теперь хочу увидеть основание.

Мы вошли все. Кабинет был рассчитан на троих, поэтому Рейнар остался стоять у стены. Арлен не предложил ему ни стула, ни особого обращения.

— Разделим вопросы, — сказал магистрат. — Первый: долг. Второй: работа с кладкой. Третий: присутствие ссыльного Кассена. Если кто-нибудь смешает их в одну речь, я прерву.

Он начал с долга.

Я показала счета на мрамор, ремонты закрытого гнезда и мост на заброшенной дороге. Мара предъявила хозяйственные книги. Оскар настаивал, что кредитный дом купил обязательства добросовестно и не обязан проверять каждую поставку.

— Добросовестность не заменяет товар, — сказал Арлен. — Где мрамор?

— Возможно, использован прежним владельцем в другом имении.

— Тогда Роэн не обязан за него платить.

Оскар перелистнул исполнительный лист.

— Кредитор вправе опечатать доходные помещения до предоставления залога.

— Доходные помещения уже опечатал храм, — ответила я. — Хотя кредитором купальни он не является.

— Часть обязательств принадлежит храмовой казне.

— Какая именно?

Оскар назвал шесть позиций. Среди них были очистка каналов, серая соль и «утилизация нежизнеспособного материала».

— Материал не утилизирован, — сказала я. — Яйца находятся в гнезде.

— Тогда услуга могла включать подготовку.

— К чему?

Он впервые замолчал.

Арлен взял исполнительный лист.

— Предоставляю владельцу четырнадцать дней на независимый аудит. До истечения срока запрещаю изъятие имущества, блокировку хозяйственной кассы и опечатывание купальни сверх уже существующей храмовой печати. Господин Нейт, передайте кредитору требование представить первичные накладные за пять лет.

— Четырнадцать дней недостаточно.

— Для того, кто требует деньги немедленно, достаточно.

Оскар собрал бумаги.

— Кредитор обжалует.

— Это его право.

Он ушёл, задев плечом косяк.

Арлен сделал пометку и перешёл ко второму вопросу.

Несса предъявила протокол проверки, пластину и запечатанные образцы. Магистрат читал медленно. На словах «искусственный запаздывающий импульс» поднял глаза.

— Факт или вывод?

— Факт: зарегистрирован отдельный импульс с постоянной задержкой, — ответила я. — Вывод: он искусственный, потому что подавляется специально настроенным храмовым камертоном и связан с нанесённой на ложе смесью.

— Вывод подтверждён химически?

— Предварительно, — сказала Несса. — Полный состав будет завтра.

— Жизнеспособность яйца?

— Подтверждён основной ритм, — ответила я. — Прогноз без повторных измерений давать рано.

— Остальные?

— Два дают физический ответ, глубокая проверка не проводилась.

Арлен кивнул.

— Формулировки точные. Что вы просите?

— Зарегистрировать Роэн как кладку под независимым наблюдением, разрешить восстановительные работы и принять уведомление по Хартии свободной кладки.

— Для Хартии нужен лицензированный слушатель.

— Прошу временно восстановить мою лицензию в пределах Роэна.

— И огненный покровитель из зарегистрированного драконьего дома.

В комнате стало слышно, как на первом этаже скрипит перо секретаря.

Рейнар вышел от стены.

— Рейнар Кассен. Дом Кассен не упразднён. Согласен стать покровителем кладки Роэна.

Арлен не выразил удивления.

— Ваше право представлять дом ограничено приговором.

— Приговор лишил меня звания, государственной службы и формы. Родового имени не лишил.

— Вы изучали текст?

— Семь лет.

Магистрат достал сборник законов. Нужная статья нашлась быстро. Дом Кассен находился под временным управлением Палаты родов до смерти или полного оправдания последнего взрослого члена. Рейнар не мог распоряжаться землями, но сохранял право защищать несовершеннолетних своего рода и выступать огненным свидетелем.

Если четвёртое яйцо окажется Кассен, его право станет сильнее моего.

Я знала это до поездки. Всё равно неприятно было видеть строчки на бумаге.

— Подготовьте договор, — сказал Арлен секретарю через открытую дверь.

— С дополнениями, — остановила я. — Покровительство не создаёт права собственности на яйца или Роэн. Не даёт покровителю права единолично менять режим, перемещать кладку либо представлять её без письменного согласия владелицы и медицинского свидетеля. Срок — до Конвокации или до добровольного прекращения любой стороной.

Рейнар повернулся ко мне.

— Если вы прекратите договор во время угрозы?

— Тогда вы сможете обратиться к магистрату за экстренной защитой. Не забрать яйцо самостоятельно.

— Если вас задержат?

— Мара получает временное право согласия на бытовые работы. Для магической процедуры — Несса.

— Если яйцо Кассен?

— Вопрос опеки решит отдельное слушание после подтверждения. До этого никаких требований.

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Принимаю.

Арлен отметил что-то на полях.

— Разумно. Теперь третья часть. Господин Кассен, условия ссылки запрещают вам приближаться к столице, военным объектам и родовым землям Кассен. Роэн ни к одному пункту не относится. Однако вы обязаны отмечаться на заставе раз в семь дней.

— Отмечался вчера.

Томас, до этого молча стоявший у двери, положил журнал дежурств.

— Подтверждаю.

— Тогда ваше пребывание законно. Почему храм вас разыскивает?

— Этого в запросе не указали, — сказал Томас. — Формулировка: «установить местонахождение и круг контактов».

— Дата?

— Восьмой день месяца, шесть утра.

За несколько часов до моего прибытия в Роэн.

Арлен записал и это.

Секретарь принёс договор покровительства. Я прочитала каждую строку, внесла право Рейнара отзывать согласие на огонь и потребовала заменить слово «владелец кладки» на «ответственная за убежище». Яйца не были имуществом, хотя кредиторы и храм старательно писали иначе.

Мы подписали документ на серебряной пластине.

Рейнар приложил ладонь к углу. Красный свет прошёл по гравировке и погас. На его лице ничего не изменилось, но я заметила, как он прижал локоть к боку.

Цена одной официальной подписи — ещё один внутренний ожог.

— Достаточно, — сказала я секретарю, когда тот попросил повторить знак ярче. — Личность подтверждена журналом заставы и магистратом.

Арлен поставил печать.

— Лицензия госпожи Эстен временно восстановлена в границах Роэна на сорок дней. Каждая глубокая процедура — при медицинском свидетеле. Результаты представлять каждые пять дней. Хартия зарегистрирована условно.

— Что значит условно? — спросила Мара.

— До Конвокации должен появиться живой вылупившийся дракон. Не ритм, не движение, не заключение. Хартия написана после войны, формулировка жёсткая.

— До Конвокации осталось тридцать восемь дней, — сказала я.

— Именно.

Он закрыл регистрационную книгу.

— И ещё. Храм подал запрос на досрочную инспекцию Роэна. Инспектор Корвин Тасс считает, что ваши действия угрожают сохранности мёртвой кладки.

— Дата запроса?

— Сегодня, девять утра.

— Решение?

— По обычному порядку он обязан предупредить за три дня. Я направил напоминание.

— Значит, приедет завтра, — сказала Несса.

— Это предположение, — поправил Арлен.

— Запишите его моим, — ответила она.

Мы вышли после двух часов дня. На ступенях магистрата собралась небольшая толпа. Кто-то узнал Рейнара. Женщина с корзиной отступила, двое мальчишек, наоборот, подошли ближе.

— Покажите крылья! — крикнул один.

Рейнар прошёл мимо.

У аптеки Несса отдала мне предварительный анализ. В образце с ложа подтвердились очищенная серая соль, человеческая или драконья кровь и мелко истолчённая живая скорлупа.

— Живая? — переспросила я.

— Снятая с яйца, внутри которого в тот момент сохранялся ритм. После естественного вылупления структура другая.

— Можно определить род?

— Если найду сравнительный материал. В городской лаборатории его нет.

— Храм располагает архивом скорлупы всех домов.

— И вряд ли поделится.

Рейнар прочитал заключение.

— В ящиках перевозили не яйца, — сказал он. — Скорлупу.

— Крышка слишком велика для флаконов.

— Значит, её снимали пластами.

Я представила живое яйцо с вырезанной частью оболочки и отогнала картину. Для доказательства она не годилась.

На рынке я продала маленькую золотую брошь за сорок две кроны. Торговец предлагал тридцать пять, пока Мара не показала клеймо столичного мастера. С деньгами в кошеле стало легче, хотя впереди оставались жалованье и ремонт.

К Роэну мы выехали ближе к вечеру.

Через полчаса Рейнар оглянулся.

— За нами едут.

На дороге позади показался всадник в сером плаще. Он держал расстояние, не пытаясь обогнать. Когда мы замедлились, замедлился тоже.

— Храмовый? — спросила я.

— Окантовки нет.

— Тогда не будем дарить ему догадку.

Я велела кучеру сохранять скорость. На развилке к заставе Томас свернул вправо. Всадник остался за нами.

— Могу снять его с седла, — сказал Рейнар.

— Не можете. У нас нет доказательств нападения.

— Он передаст Корвину состав группы и время возвращения.

— Передаст. А мы передадим Арлену описание всадника и не дадим повода обвинить покровителя в нарушении закона.

Рейнар провёл пальцами по запястью, где под кожей темнел обсидиан.

— Закон уже справился без моей помощи.

— Я знаю.

— Нет. Пока только начинаете.

Он отвернулся к дороге.

На закате серый всадник исчез за поворотом. До Роэна оставалось меньше часа, когда над северным склоном поднялся столб белого пара.

Слишком высокий для исправного сброса.

Потом пар оборвался.

Рейнар вскочил на подножку.

— Канал.

Кучер ударил вожжами. Двуколка дёрнулась вперёд.

Цена покровительства оказалась простой: теперь храм точно знал, кого и где нужно ударить.

У ворот нас встретила вода.

Она текла из-под северной стены широким мутным ручьём, заливала двор и уходила к конюшне. Работники носили мешки с песком. Кель по колено стоял в канаве и пытался отвести поток от дома.

— Где Ив? — крикнула Мара, не дожидаясь остановки двуколки.

— Внизу! — ответил Кель. — Запор не держит!

Я спрыгнула на мокрый камень. Вода была ледяной. Это шло не из горячего источника.

Рейнар уже бежал к гнезду. Я догнала его у двери.

— Вместе.

Он остановился, хотя каждая секунда стоила тепла.

— Несса, оставайтесь наверху, — сказала я. — Проверьте людей и подготовьте средства от ожогов. Мара, закройте нижнюю ветку у гостиницы. Кель, никого постороннего не выпускать за ворота. Все, кто был в доме после нашего отъезда, остаются во дворе.

— Вы думаете, это кто-то из наших? — спросила Мара.

— Думаю, пока не знаю.

Мы с Рейнаром спустились.

Вода доходила до щиколоток уже в коридоре. Из круглого зала доносился металлический грохот. Ив и двое работников пытались прижать деревянный щит к открытому сливному окну. Ледяной поток бил из трубы под таким давлением, что щит прыгал в руках.

Главный тёплый канал лопнул у развилки. Горячая вода смешивалась с холодной и уходила в пол. Первое каменное ложе уже стояло в воде. До четвёртого оставалось меньше ладони высоты.

— Откуда холодный поток? — спросила я.

— Пожарный резервуар! — прокричал Ив. — Кто-то открыл аварийный клапан на склоне!

— Его закрывают снаружи?

— И снизу. Нижний рычаг сорвало.

Рейнар бросил куртку на ступени.

— Я нагрею зал.

— Нет. Сначала перекрываем воду.

— Яйца уже остывают.

— Если дадите полный огонь по мокрой скорлупе, она треснет.

Он посмотрел на четвёртое ложе. По поверхности яйца стекали холодные капли.

— Пять минут, — сказал он.

— Три коротких импульса после осушения ложа. Не раньше.

— Лиора.

— Это мой протокол.

Он сжал кулаки, но кивнул.

Я распределила людей. Двое держали щит. Ив с Рейнаром ставили временную скобу на сорванный рычаг. Я и работницы вычерпывали воду из четвёртого, пятого и шестого лож. Вёдра передавали цепочкой к погрузочному тоннелю, где поток уходил по склону.

Через несколько минут в гнездо спустилась Мара.

— Нижняя ветка не закрывается. Ручку заклинило.

— Не трогайте одна. Возьмите кузнечный ключ и Келя.

— Кель у ворот.

— Тогда позовите банщика.

Она развернулась. В этот момент скоба на аварийном окне соскочила. Деревянный щит ударил Ива в плечо, поток развернул его и сбил Мару с ног.

Рейнар успел поймать щит. Я вытащила Мару из воды.

— Рука, — выдохнула она.

Правое запястье выгнулось под неправильным углом.

— Наверх. Сейчас.

— Нижняя ветка.

— Её закроет банщик.

— Он в трубах понимает меньше моей кошки.

— У вас нет кошки.

— Поэтому и меньше.

Даже с переломом Мара не собиралась облегчать мне работу. Я велела двум женщинам отвести её к Нессе.

Рейнар держал щит один. Мокрая рубашка прилипла к спине, по шее выступили тёмные чешуйки — не полное превращение, а непроизвольная защита кожи. Обсидиан под левой ключицей проступал чёрной веткой.

— Скобу, — сказал он.

Я вставила железный штырь в проушину. Ив затянул гайку. Поток ослаб, но не остановился.

— Верхний клапан всё ещё открыт, — сказал Ив.

— Кто может добраться до него?

— По восточной лестнице. Если её не размыло.

Снаружи послышался голос Томаса. Он спускался с тремя пограничниками.

— Я видел пар от развилки и вернулся, — объяснил он. — Что закрывать?

Ив показал на схеме. Томас отправил двоих к верхнему клапану, третьему велел проверить склон на следы.

— Ищите всадника в сером плаще, — сказала я. — Он следовал за нами от города.

— Следы после воды могут исчезнуть.

— Тогда ищите то, что не унесло.

Томас кивнул и ушёл.

В четвёртом ложе вода опустилась, но камень остыл. Я приложила слуховую трубку. Удара не было.

Поменяла точку.

Ничего.

— Огонь, — сказал Рейнар.

— Один слабый импульс. Над скорлупой.

— Этого мало.

— После первого проверю.

Он встал у яйца. Я натянула сухую серебряную нить между двумя стойками, не замыкая полный контур. Глубокое слушание после недавней процедуры было опасно, но простой прогрев вслепую — ещё опаснее. Мне нужен был только поверхностный ответ.

— Разрешаете один импульс? — спросила я.

— Разрешаю.

— Разрешаю поднести ладонь. Начинайте.

Красный свет возник сразу. Сильнее, чем в прошлый раз.

— Слабее.

— Не отвечает.

— Слабее, Рейнар.

Он уменьшил огонь. Серебряная нить задрожала. Я ударила нижний камертон.

В правом ухе возник болезненный треск. Холодная вода меняла проводимость камня, возвращая тон рваными отражениями. Я держала инструмент, пока из яйца не пришёл один глухой удар.

— Есть ответ. Стоп.

Рейнар не остановился.

— Ещё пять секунд.

— Стоп огонь.

Свечение погасло.

Он отступил. На груди под мокрой тканью появилась тёмная полоса, идущая от сердца к левому плечу.

— Вы опоздали на две секунды, — сказала я.

— Оно опаздывало дольше.

— Если не выполняете команду, я прекращаю процедуру.

— Если прекратите сейчас, оно умрёт.

— Если будете решать вместо меня, я не смогу рассчитать тепло.

Наши голоса перекрывали шум воды. Работники продолжали передавать вёдра, но все слышали спор.

Рейнар выдохнул через нос.

— Принято. Две секунды были лишними.

— Следующий импульс через минуту. Такой же силы, десять секунд.

Я проверила пятое яйцо. Ритм сохранялся, слабый и частый. У шестого ударов не услышала. Пришлось выбирать.

Четвёртое уже ответило. Оно имело лучший шанс пережить ночь. Но шестое могло замолчать именно сейчас.

— Сначала шестое, — решила я.

Рейнар подошёл без спора.

— Один импульс. Восемь секунд.

Огонь лёг на скорлупу тонким красным слоем. На седьмой секунде изнутри донёсся скрежет. Потом один резкий удар.

Кель, спустившийся с пустыми вёдрами, замер у входа.

— Оно живое.

На этот раз я могла сказать больше.

— Да. Шестое живое.

Слово прошло по цепочке. Кто-то повторил его в коридоре, потом наверху. Люди задвигались быстрее.

Рейнар дал третий импульс пятому яйцу. После него пошатнулся. Ив подхватил его за плечо.

— Не трогай, — резко сказал Рейнар.

Ив отпустил.

Я подошла.

— Боль за грудиной?

— Терпимо.

— Отдаёт куда?

— В спину.

— Сядьте.

— Вода ещё идёт.

— Огонь больше не понадобится. Сядьте.

На этот раз он подчинился. Чёрная ветка под ключицей стала шире, край рубашки возле груди начал подсыхать от внутреннего жара.

Снаружи трижды ударили в металлическую трубу. Сигнал означал, что верхний клапан закрыт.

Поток ослаб. Через минуту из аварийного окна текла только тонкая струя.

Мы откачивали воду ещё два часа. Главный тёплый канал пришлось полностью перекрыть: трещина у развилки расширилась, медный участок смяло. Работал только старый аварийный контур, и его мощности хватало на три ложа при закрытом доме.

Я велела перекрыть отопление западного и восточного крыла. Людей поселили в кухне, караульной и гостиничном зале вокруг одной печи. Моё мнение никто не спрашивал; Мара, сидевшая у стола с шиной на руке, распорядилась перенести мою постель к остальным.

— У вас перелом, — напомнила я.

— У меня осталась левая рука.

Несса дала ей настойку и запретила вставать. Затем осмотрела Рейнара за ширмой в кухне.

— Внутренний ожог дошёл до мышцы, — сообщила она. — Ещё один сильный импульс сегодня, и начнётся воспаление сердечного канала.

— Сегодня больше не будет, — сказала я.

— Это он должен сказать.

Рейнар сидел на скамье без рубашки. Поперёк груди тянулся старый хирургический рубец, над ним — свежая багровая полоса. В центре, чуть левее грудины, кожа казалась серой.

— Сегодня больше не будет, — повторил он.

Несса приложила охлаждающий компресс.

— И завтра, если температура держится.

— Завтра инспекция.

— Инспектору покажете повязку.

Я вернулась в гнездо. Звон в правом ухе не проходил. Когда Кель заговорил возле двери, я увидела движение губ, но не разобрала слов.

— Повторите слева.

Он перешёл.

— Капитан нашёл кое-что на склоне.

Томас ждал в погрузочной нише. На каменной полке лежали кожаная сумка, сломанный рычаг и серый комок ткани.

— Всадник ушёл пешком через лес, — сказал он. — Лошадь бросил у пожарного резервуара. След ведёт к восточной дороге, там его забрала вторая лошадь.

— Лицо?

— Один пограничник видел со спины. Средний рост, хромает на правую ногу.

Томас показал сумку. На внутренней стороне клапана сохранился оттиск: чаша с тремя языками огня, личный знак инспектора Корвина Тасса.

— Слишком удобно, — сказала я.

— Согласен. Либо человек Корвина потерял сумку, либо кто-то хочет, чтобы мы так решили.

Внутри лежали ключ для аварийного клапана, промасленная верёвка и бумажный пакет. Пакет размок, но в складках оставались серые кристаллы.

Несса спустилась с чистым флаконом.

— Такой же состав? — спросила я.

Она понюхала пакет, растворила крупинку в капле реактива.

— Серая соль и жир. Без полного анализа совпадение не подтвержу.

— Изымайте при свидетелях.

Мы записали находку. Томас и Ив подписали акт. Сумку запечатали в деревянный ящик.

— Я отправлю донесение Арлену сейчас, — сказала я. — Нужен быстрый всадник.

— Пошлю своего, — предложил Томас.

— Нет. Тогда храм заявит, что пограничники вмешались на стороне бывшего командира. Поедет Кель с хозяйственной печатью Мары и копией моего акта.

— Кель нужен здесь, — возразила Мара, появляясь у входа.

— Вам велели лежать.

— Я лежала достаточно, чтобы услышать глупость. В город поедет почтальон из деревни. Он храму не служит, Рейнару не присягал и берёт две кроны за ночную дорогу.

— У нас осталось мало денег.

— Поэтому не стоит терять Келя вместе с лошадью.

Она была права. Я заплатила две кроны почтальону.

В уведомлении перечислила факты: аварийный клапан открыт посторонним, главный канал разрушен, люди ранены, найдены предметы с личным знаком Корвина, три яйца дали жизненный ответ при свидетелях. Не написала, что инспектор организовал нападение. Пусть Арлен видит разницу между уликой и обвинением.

К полуночи температура в гнезде стабилизировалась на нижней допустимой границе. Работники собрались у входа. Люди приходили по двое, слушали через обычную трубку шестое яйцо и уступали место следующим. Я запрещала касаться скорлупы и ограничила каждого одной минутой.

Повариха вышла со слезами. Кузнец, которого позвали чинить канал, молча снял шапку. Даже двое работников, не подписавших договор, спросили, можно ли выйти завтра в смену.

— Можно, — сказала я. — Жалованье по той же ставке. Старый долг — в график.

— Мы поняли.

До этой ночи кладка была моей проблемой и храмовой собственностью на бумаге. Теперь у неё появились свидетели, которые носили вёдра, мёрзли в воде и слышали живой удар.

Разрушенный канал стоил больше ста крон. Топлива после аварийного прогрева оставалось на два дня. Мара получила перелом. Рейнар — внутренний ожог. Правое ухо различало только глухой шум.

Победа выглядела именно так.

Под утро мы остались в гнезде вдвоём. Рейнар сидел у четвёртого ложа, не приближая к нему рук. Я записывала интервалы.

— Слышите меня? — спросил он.

— Левым ухом.

Он пересел слева.

— Корвин приедет.

— Пусть привезёт объяснение, зачем его ключ оказался у резервуара.

— Он привезёт бумагу, по которой виноваты вы.

— Тогда у меня будет магистрат, двадцать свидетелей и живая кладка.

— Семь лет назад свидетели тоже были.

Я закрыла журнал.

— Вы хотели поговорить о суде не в ту ночь. Сейчас подходящая?

Рейнар посмотрел на яйцо.

— Нет. Но следующей может не быть.

— Что вы хотите рассказать?

— Почему я отказался выполнить приказ перед гибелью дома Кассен. И что именно Северин велел сжечь.

Северин приказал сжечь не вражеское гнездо.

Он приказал уничтожить храмовое хранилище.

Рейнар произнёс это спокойно. Потом замолчал, позволяя мне самой решить, что именно спросить.

— Где? — начала я.

— Под старой заставой Кассен. Официально там держали заражённую скорлупу после северной лихорадки.

— Неофициально?

— Двадцать семь яиц из девяти домов. Пять сохраняли ритм.

В гнезде шумел аварийный канал. Правым ухом я слышала только низкое давление, будто воду пустили внутри стены. Левым различала каждое слово.

— Почему они находились у вас?

— Храм вывозил кладки из разорённых домов под видом очистки. Застава стояла на родовой земле Кассен, но подвал передали Первому Огню ещё при моём отце. Я узнал о яйцах случайно. Один солдат услышал стук из ящика.

— И доложил вам.

— Да. Я вскрыл склад при двух офицерах. На живых яйцах были срезаны участки скорлупы.

Заключение Нессы лежало в моей папке: истолчённая живая скорлупа.

— Что сделал Северин?

— Объявил материал заражённым. Приказал оцепить заставу и сжечь склад вместе с содержимым. У меня был письменный приказ с его печатью и подтверждением военного совета.

— Почему вы отказались?

Взгляд Рейнара стал жёстким.

— Потому что пять детей были живы.

Ответ не требовал военной стратегии.

— Вы пытались их вывезти?

— Ночью подготовил две повозки. Хотел доставить кладку в независимое гнездо у западной границы и потребовать открытого разбирательства. До отправления оставалось меньше часа, когда склад загорелся.

— Кто поджёг?

— Храмовая группа, прибывшая сменить охрану. Мои люди пытались вынести яйца. Огонь шёл с трёх сторон, выходы перекрыли. Выжили шестеро солдат из тридцати двух.

Томас сказал, что семь лет назад не задал вопрос. Вероятно, он был одним из шести.

— Вас обвинили в уничтожении собственного дома и краже родового огня.

— Обвинению понадобился образец. Обгоревшая скорлупа со следом Кассен и моей крови.

— В образце был второй ритм.

— Поэтому я смотрел на вас в лаборатории.

Я помнила его лицо за стеклом. Не гнев — ожидание. Он видел, как я меняла камертоны, и понял, что один из них гасит лишний импульс.

— Почему не рассказали о яйцах на суде?

— Рассказал на закрытом военном слушании. Северин предъявил свидетельство, что все яйца были мертвы и заражены. Открытый суд разбирал только мой след на скорлупе и гибель заставы. За разглашение состава хранилища мне угрожали обвинением в подрыве безопасности домов.

— У вас был приказ?

— В моём сейфе. После пожара его не нашли.

— Копия?

— Томас видел текст. Ещё один офицер тоже. Он умер в тюрьме до суда.

Я записывала левой рукой, придерживая журнал на коленях. Пальцы замёрзли, хотя зал прогрелся.

— Какая формулировка стояла в приказе?

Рейнар повторил дословно:

— «Уничтожить заражённый материал, включая сохраняющие остаточный отклик образцы; исключить извлечение и передачу третьим сторонам».

— Остаточный отклик. Не жизненный ритм.

— Северин хорошо выбирает слова.

— Номер приказа?

— Двенадцать-семь-К. Дата — за два дня до пожара.

— Где регистрировали?

— В храмовой канцелярии и штабе северного округа. Штабной архив сгорел вместе с заставой. Храмовая копия должна существовать.

— Если её не уничтожили.

— Тогда останется номер в книге выдачи печатей.

Я записала это отдельной строкой.

— Пять живых яиц погибли?

— Я вынес одно.

Карандаш остановился.

— Какое?

— Кассен. Скорлупа уже была повреждена, но ритм сохранялся. Я передал его погонщику с северной повозкой. Тот должен был уйти по старой дороге к Роэну.

— Он добрался?

— Повозку нашли пустой в ущелье. Погонщик исчез. Через год в отчётах Роэна появилась первая поставка серой соли.

Четвёртое яйцо лежало в двух шагах от нас. След дома Кассен, который чувствовал Рейнар, мог принадлежать не старой кладке Роэна. Яйцо могли привезти после пожара.

— Почему вы не сказали мне раньше?

— Хотел убедиться, что оно здесь.

— Вы до сих пор не убедились.

— Нет.

— Но уже собирались забрать.

— Если бы храм получил Роэн — да.

— Не доверяя результату проверки.

— Не доверяя вам.

Он имел право на этот ответ. Я всё равно почувствовала его как нажим на незажившее место.

— А сейчас доверяете?

— Сейчас вы записываете то, что слышите.

Не прощение. Только наблюдение.

Я закрыла журнал.

— Мне нужно обработать ваш ожог.

— Несса уже обработала.

— Компресс нагрелся.

Он посмотрел на ткань у груди. Край действительно подсох. Мы поднялись в дом, где все спали вповалку возле печи. Несса оставила мазь, чистую ткань и подробную записку, заканчивавшуюся словами: «Если пациент спорит, нажать здесь». Стрелка указывала на участок под правой ключицей.

— Она способна на жестокость, — сказал Рейнар.

— Химически обоснованную.

В караульной горела одна свеча. Он снял рубашку и сел спиной к столу. Я осторожно отделила компресс. Кожа под ним была горячей, в центре багровой полосы проступило серое пятно.

— Больно?

— Да.

Первый прямой ответ о его состоянии.

Я нанесла мазь вокруг ожога, не касаясь центра. Рейнар не двигался. Под пальцами чувствовалось тепло, которое не имело ничего общего с близостью: запертый огонь жёг его изнутри и искал выход.

— Почему Северин оставил вас в живых? — спросила я.

— Смертный приговор сделал бы документы публичными. Ссылка и слово «предатель» оказались полезнее.

— Обсидиан мог убить медленно.

— Мог. Но тогда причиной считали бы осложнение наказания.

Я закрепила повязку.

— Готово.

Рейнар надел рубашку. Пальцы слушались плохо; он не смог застегнуть верхнюю пуговицу. Я не стала помогать.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

— Для чего?

— Правое ухо.

— Вы не лекарь.

— Несса велела проверять каждые два часа. Я слышал.

Он встал слева от меня и щёлкнул пальцами возле правого уха. Я увидела движение, звук не пришёл.

— Ничего.

— Звон?

— Тише.

— Головокружение?

— Нет.

— Тогда спите.

— Это мой дом.

— Поэтому кровать в общем зале ваша.

Спорить я не стала. Утром предстояло считать ущерб.

Двенадцатый день прошёл без инспектора. Главный канал разобрали. Кузнец подтвердил: участок у развилки не восстановить, нужно менять девять локтей трубы. Сто восемь крон за медь, двадцать за работу, ещё двенадцать за доставку. В кассе было недостаточно.

Мы перевели тепло из дома в гнездо и поставили две угольные печи в нижнем коридоре. Расход топлива удвоился. Томас прислал остатки второй телеги и отказался взять последние десять крон до конца месяца.

Мара руководила с перевязанной рукой. Несса пригрозила привязать её к стулу, но ограничилась новой шиной.

Правый слух начал возвращаться после полудня. Сначала я услышала звон ложки о чашку, потом — шорох бумаги. Голоса оставались глухими.

Рейнар к яйцам не подходил. Он таскал уголь, укреплял погрузочную дверь и составлял карту старой северной дороги. К вечеру принёс мне список.

— Что это?

— Люди, видевшие храмовые ящики. Двое погонщиков живут у перевала. Один бывший кладовщик — в Белом Броде. Ещё троих нужно искать.

Я разложила на столе свои записи.

— Добавим храмовую книгу печатей, приказ двенадцать-семь-К, архив поставок Роэна, мастерскую камертонов и происхождение живой скорлупы.

— Мастерскую?

— Инструмент Северина не мог настроиться сам. На рукояти нет клейма, но сплав столичный. Орен умел узнавать мастера по форме зубцов.

— Ваш наставник жив?

— Умер четыре года назад.

— Архив?

— Его мастерскую передали гильдии слушателей. Записи должны храниться в старой башне Белого Брода или в столице.

Рейнар взял карандаш и разделил лист на три колонки: «факт», «свидетель», «документ».

— Чего мы хотим доказать? — спросил он.

— Что кладку Роэна намеренно подавляли.

— Это первое.

— Что храм использует живую скорлупу и кровь для искусственного ритма.

— Второе.

— Что такой же ритм был в образце на вашем суде.

— Третье.

— Что Северин приказал уничтожить живые яйца и скрыл их существование.

— Четвёртое.

Он написал итог: «система, не один подлог».

— Если доказать только моё дело, Северин назовёт его ошибкой семилетней давности, — сказал Рейнар. — Если только Роэн — обвинит Корвина в самоуправстве.

— Нужна связь между ними.

— Живая скорлупа.

— И инструмент, который гасит запаздывающий удар.

Мы смотрели на две короткие строки. В них было больше работы, чем дней до Конвокации.

— Я должна сказать ещё одно, — произнесла я.

Рейнар отложил карандаш.

— На процессе я понимала, что второй ритм может изменить вывод. Дарен сказал, что без прямого доказательства я разрушу дело и дам виновному уйти. Северин назвал импульс помехой. Я выбрала формулировку, которая позволила мне не спорить с ними.

— Я знаю.

— Вы не знаете, почему.

— Боялись потерять мужа, лицензию и положение.

Я хотела возразить, что боялась ошибиться. Это тоже было правдой, но не всей.

— Да.

— И что мне с этим делать?

— Ничего. Я не прошу простить.

— Хорошо.

— Я прошу дать показания Арлену.

— Дам, когда у нас будет документ или второй независимый свидетель. Сейчас это рассказ осуждённого против главы храма.

— Разумно.

Он посмотрел на меня с усталой неприязнью.

— Не делайте вид, будто моя осторожность вас радует.

— Не радует. Но она правильная.

— Этого мало.

— Знаю.

Мы не примирились. Просто закончили список.

Вечером Томас вернулся за пограничным журналом и застал нас над таблицей. Рейнар молча подвинул ему лист.

Капитан прочитал четыре пункта.

— Я видел приказ, — сказал он. — Рейнар показал его мне в штабе сразу после прибытия храмовой группы. Печать Северина, номер двенадцать-семь-К. Формулировку помню не дословно.

— Что помните точно? — спросила я.

— Приказ требовал сжечь всё хранилище. Я спросил, что делать с пятью яйцами, которые отвечают на огонь. Храмовый командир сказал: остаточный отклик жизнью не считается.

— Имя командира?

— Мерон Лаэр. Погиб в пожаре. По крайней мере, так записали.

— Вы видели, кто начал пожар?

Томас провёл пальцем по старому ожогу на щеке.

— Видел храмового служителя у восточного склада с огненным сосудом. Потом взорвалась смола. Я побежал к яйцам, а не за ним.

— Почему не дали это показание на суде?

— Дал военной комиссии. В открытый список свидетелей меня не включили. После приговора предложили перевод на столичную заставу и повышение. Я отказался, но больше ничего не сделал.

Рейнар не посмотрел на него.

— Ты вывел шестерых, — сказал он.

— И оставил одного отвечать за тридцать два трупа.

Теперь я поняла его слова о вопросе, заданном слишком поздно.

— Напишите воспоминание сегодня, — попросила я. — Только то, что видели сами. Отдельно — что услышали. Отдельно — какие документы держали в руках.

— Для Арлена?

— Сначала для трёх копий. Одну оставим у него, вторую у Нессы, третью на заставе. Если храм снова перехватит письмо, содержание не исчезнет.

Томас сел за соседний стол.

Мы работали до полуночи. Мара принесла сургуч и, несмотря на шину, поставила хозяйственную печать левой рукой. Несса запечатала химическое заключение своей. Я приложила копию сегодняшних температур и схему повреждённого канала. Рейнар ничего не подписывал: его имя пока ослабило бы свидетельства сильнее, чем усилило.

Перед сном я велела установить во дворе стол для документов и натянуть верёвку у входа в гнездо. Инспектор получит доступ по закону, но каждый его шаг будет записан, каждый инструмент — проверен, каждый образец — разделён надвое.

Подготовка не отменяла страх. Она только давала ему перечень задач.

На рассвете тринадцатого дня у ворот прозвонил храмовый колокольчик.

Корвин Тасс приехал с шестью служителями, двумя повозками и переносной печью для утилизации скорлупы.

Я встретила его во дворе. Правым ухом уже различала голос, хотя слова звучали через слой воды.

Инспектор был плотным мужчиной лет сорока пяти, с гладко выбритым лицом и серебряной цепью Первого Огня на груди. Он заметил шину Мары, разобранные трубы и Рейнара у входа в гнездо.

— Госпожа Эстен, — сказал Корвин. — По поручению храма я прибыл остановить опасные опыты над мёртвой кладкой.

Я посмотрела на две пустые повозки.

— Для остановки опытов вам понадобилось много места.

— Мы вывезем материал до окончательного заражения.

— Не вывезете.

Он улыбнулся.

— Это решит инспекция.

За его спиной служители начали снимать с повозки храмовые замки.

— Инспекция начнётся после проверки полномочий, — сказала я.

Корвин остановился у верёвки, натянутой перед входом.

— Моя цепь подтверждает полномочия.

— Цепь подтверждает должность. Мне нужны предписание, список участников и опись инструментов.

— Вы задерживаете храмовую проверку.

— Я её регистрирую.

За столом во дворе сидели Мара, Несса и Томас. Кель записывал время. Остальные работники стояли у стен, делая вид, что пришли за углём. Рейнар находился возле двери гнезда, без оружия, с застёгнутой курткой, скрывавшей повязку.

Корвин оглядел свидетелей.

— Хартия не даёт вам права устраивать представление.

— Не даёт. Право присутствовать при проверке даёт акт владения. Начнём с документов.

Один из грузчиков всё же потянулся к верёвке. Кель встал перед ним, сжимая журнал обеими руками.

— Время входа сначала, — сказал он.

Мужчина рассмеялся.

— Отойди, мальчик.

— Он назначен писцом осмотра, — вмешалась Мара. — Тронете его — получите отдельную запись о нападении на свидетеля.

Грузчик посмотрел на работников вдоль стены. Вчера эти люди могли разойтись при первом храмовом знаке. Сегодня никто не отступил. Кузнец держал в руках только измерительную рейку, банщик — связку полотенец, повариха — корзину с хлебом. Оружия не было. Свидетелей — больше двадцати.

Корвин жестом вернул грузчика к повозке.

— Записывайте, — бросил он Келю.

Тот вывел время с такой тщательностью, будто от каждой цифры зависела кладка. Возможно, уже зависела.

Он передал папку. Предписание датировали предыдущим вечером, хотя храм просил об инспекции утром. Разрешение Арлена отсутствовало. Корвин ссылался на экстренную угрозу заражения и право храма действовать без магистрата.

— Где признаки заражения? — спросила Несса.

— Неконтролируемый отклик, вызванный непрофессиональными действиями.

— Какой возбудитель?

— Это определит осмотр.

— Значит, до осмотра вы не установили угрозу.

Корвин перевёл взгляд на неё.

— Госпожа Крайл, ваша лицензия не включает драконьи эпидемии.

— Зато включает разницу между диагнозом и предлогом.

Я внесла возражение в протокол.

Список участников Корвин продиктовал. Двое служителей оказались грузчиками, один — оператором печи. Для диагностической проверки они не требовались.

— Останутся во дворе, — решила я. — В гнездо входят инспектор, один помощник, медицинский свидетель, владелица и огненный покровитель.

— Осуждённый не войдёт.

— Он зарегистрирован Арленом Весом.

— Храм оспаривает регистрацию.

— Когда оспорит успешно, обсудим. Сейчас Рейнар входит.

Корвин улыбнулся, но в его глазах появилось раздражение.

— Вы быстро научились пользоваться законами, госпожа Вайрен.

— Эстен.

— Разумеется.

Инструментальный ящик открыл его помощник. Внутри лежали термометры, три серебряные нити, две пластины и четыре камертона. Опись была заполнена заранее, однако на одном инструменте номер не совпадал: в документе заканчивался на восемь, на рукояти — на три.

— Этот не входит, — сказала я.

— Ошибка писца.

— Тогда исправьте при свидетелях и объясните назначение.

— Контрольный камертон для определения остаточного отклика.

Я попросила чистую пластину и ударила инструмент над песком. Узор собрался в плотную окружность без боковых линий.

Так же звучал камертон Северина.

— Он настроен на подавление дополнительных колебаний, — сказала я.

— Он отсеивает помехи.

— И может скрыть отдельный ритм.

— Отдельного жизненного ритма не существует. Есть сердечный и остаточный.

— Тогда зачем вы привезли печь до проверки?

— Потому что я читал ваш прежний протокол Роэна.

Корвин достал копию. Внизу стояла его подпись шестилетней давности: признаков жизнеспособности не обнаружено.

— Яйца были мертвы до вашего приезда, — продолжил он. — Всё, что вы слышите сейчас, вызвано неправильным огнём ссыльного и загрязнённой водой.

— Ваша соль тоже была в воде.

Томас поставил на стол запечатанный ящик с найденной сумкой.

Корвин взглянул на свой знак.

— Эту сумку украли два месяца назад.

— Заявление о краже? — спросил Томас.

— Подано в храмовую охрану.

— Номер?

— Не помню.

— Запишем, что представите позднее, — сказала я.

Он сжал губы.

Проверка началась через сорок минут после прибытия. Перед спуском Несса осмотрела каждого и записала состояние Рейнара: огонь противопоказан из-за внутреннего ожога. Корвин заявил, что без контрольного пламени осмотр неполон.

— У вас есть храмовая жаровня, — напомнила я.

— Нужен родовой огонь.

— Вчера вы называли яйца мёртвыми без него.

— По предыдущим данным.

— Тогда используйте безопасное тепло и физическое прослушивание. Огненный покровитель не обязан травмировать себя ради вашего удобства.

В гнезде было тесно. Я поставила Ива у входа и велела отмечать каждого вошедшего. Корвин осмотрел разрушенный канал, но не записал серые кристаллы на полу. Его помощник измерил температуру всех шести яиц. У четвёртого, пятого и шестого показатели находились у нижней границы нормы.

— Температура не доказывает жизнь, — сказал Корвин.

— Поэтому слушайте.

Я предложила обычную трубку. Он отказался.

— Храм применяет инструментальный метод.

— Сначала не вызывающий. Так требует последовательность.

— При официальной мёртвой кладке допускается сокращённый протокол.

— Её статус оспорен и зарегистрирован по Хартии.

Корвин повернулся к помощнику.

— Начинаем с четвёртого.

Он использовал камертон с несовпадающим номером.

Серебряная нить прошла вокруг ложа. Я потребовала оставить зазор у скорлупы и получила отказ: Корвин заявил, что прямой контакт повышает точность. Несса внесла возражение. Рейнар стоял у стены, руки держал за спиной.

Камертон ударили.

Я услышала основной ответ. Слабый, но ясный. За ним поднялся запаздывающий импульс и сразу исчез под плотным тоном инструмента.

— Остаточная вибрация, — объявил Корвин. — Сердечного рисунка нет.

— Он был, — сказала я. — Два удара с интервалом сорок одна секунда.

— Вы слышите желаемое.

— Мара, время?

Она находилась у входа с часами.

— Первый на двенадцатой секунде. Второй на пятьдесят третьей.

— Я тоже слышала, — сказала Несса.

— Медицинский свидетель не является слушателем.

— Зато умеет считать до сорока одного.

Корвин не ответил. Перешёл к пятому яйцу и повторил процедуру. Ритм снова был, слабее. У шестого внутреннее движение заставило нить дрогнуть до удара камертона.

— Механическое смещение оболочки, — объявил он.

— У мёртвого эмбриона? — спросила я.

— При нагреве ткани расширяются.

— Через шесть лет после смерти ткани не сохраняют такую упругость.

— Вы не проводили вскрытие.

— И не позволю.

Он оформил заключение прямо на каменном столе. Три яйца признал мёртвыми с остаточным откликом, вызванным внешним прогревом. Деятельность Лиоры Эстен назвал опасной, договор покровительства — источником заражения. В конце потребовал опечатать гнездо и через десять дней передать кладку храму для утилизации.

— Почему через десять? — спросила я.

— Даю срок на обжалование.

— Вы приехали за срочным изъятием.

— Теперь располагаю полными данными.

— Полученными неправильным инструментом.

— Полученными храмовым инструментом.

Он поставил подпись.

Снаружи раздался звук подъехавшей кареты. Через несколько минут в гнездо спустился Арлен Вес с секретарём и двумя городскими стражниками.

— Инспектор Тасс, — сказал он, — вы получили моё напоминание о трёхдневном уведомлении?

— Возникла экстренная угроза.

— Уведомление об угрозе пришло от госпожи Эстен, а не от вас. Она сообщила о нападении на кладку. Почему вашу повозку с печью видели на дороге раньше рассвета?

— Мы подготовились к любому исходу.

— Вижу.

Арлен прочитал заключение. Потом взял камертон, сверил номер с описью.

— Почему не совпадает?

— Писец ошибся.

— Где поверочный документ?

Помощник достал сертификат. Печать была действующей, но в графе мастера стояла только буква «Л» и знак из двух пересечённых зубцов.

Я знала этот знак.

Орен ставил его на инструментах, которые принимал после чужого ремонта. Левая черта всегда была короче, чтобы отличать его проверку от изготовления.

Здесь обе черты имели одинаковую длину.

— Подделка, — сказала я.

Корвин повернулся.

— Осторожнее с обвинениями.

— Это не знак Орена Лисса. Его копировали по старому образцу, но не знали внутреннего правила. Он укорачивал левую черту.

— Мастер умер. Очень удобно.

— Его регистрационные карты хранятся в гильдейском архиве.

Арлен передал инструмент секретарю.

— Изъять до проверки.

— Это имущество храма, — возразил Корвин.

— Это предмет в спорной процедуре с несовпадающим номером.

— Вы превышаете полномочия.

— Обжалуйте.

Я почти услышала в его голосе вчерашний ответ кредитору.

Корвин потребовал немедленно опечатать гнездо. Я предъявила Хартию и результаты независимой проверки.

— Ваша Хартия условна, — сказал он. — До Конвокации живого дракона не будет. Эти эмбрионы годами подавляли развитие. Даже если один сохранён, ему понадобятся месяцы.

— Откуда вы знаете, что их подавляли? — спросил Арлен.

Корвин замер лишь на мгновение.

— Это утверждает госпожа Эстен.

— Вы только что назвали её выводы опасной фантазией.

— Я рассматриваю все версии.

Я открыла Хартию на последней странице.

— Требую признать десятидневное изъятие недействительным до поверки инструмента и повторной процедуры.

— На каком основании? — спросил Арлен.

— Нарушена последовательность, номер не соответствует описи, сертификат содержит ложное клеймо. Кроме того, инспектор заранее подготовил утилизацию, что ставит под сомнение беспристрастность.

— Что вы предлагаете вместо?

Я знала цену ответа. Тридцать шесть дней. Разрушенный канал. Два дня топлива. Яйца, которые только начали отвечать.

— Полный срок Хартии. Я представлю живого вылупившегося дракона на Конвокации.

Мара шумно вдохнула. Рейнар не двинулся.

— Это обязательство войдёт в запись, — предупредил Арлен.

— Пусть.

— Если не выполните, гнездо перейдёт храму без новой отсрочки.

— Понимаю.

— Госпожа Эстен не имеет права рисковать материалом ради личной гордости, — сказал Корвин.

— Я рискую не материалом. Я защищаю живых.

Арлен поставил печать на моём заявлении.

— Десятидневное изъятие приостанавливается. Повторная проверка после поверки инструмента. Хартия действует до Конвокации. Любая сторона вправе направить наблюдателя при уведомлении за сутки.

Корвин забрал своих людей. Печь и повозки увёз пустыми. Перед тем как сесть в экипаж, остановился рядом со мной.

— Север плохо относится к тем, кто принимает надежду за знание.

— Поэтому я измеряю.

— Через тридцать шесть дней измерять будет нечего.

— Тогда зачем вам понадобилась печь сегодня?

Он не ответил.

После отъезда я вернулась в гнездо. Рейнар ждал у четвёртого яйца.

— Вы обещали живого дракона, — сказал он.

— Да.

— Не посоветовавшись с покровителем.

— У вас было право отозвать договор в кабинете Арлена. Не право решить за кладку, что она уже проиграла.

— Я не собираюсь отзывать.

— Тогда найдите способ доставить нам медь дешевле ста крон.

Он коротко кивнул.

Мара подошла слева и протянула мне связку ключей.

— Архивная башня, — сказала она. — Там лежат старые книги поставок. Если храм подделал клеймо мастера, начните с того, кто заказывал инструменты.

Я взяла ключ.

Через тридцать шесть дней мне предстояло предъявить живого дракона.

Завтра — найти деньги на трубу.

Медь Рейнар достал за шестьдесят восемь крон.

Не украл, не потребовал из казны Кассен и не предложил мне принять подарок. Он нашёл на закрытой шахте старую охлаждающую линию, получил письменное разрешение владельца и нанял двух работников снять целые участки. Ещё двадцать две кроны ушли на перевозку и работу кузнеца.

— Девяносто вместо ста сорока, — сказала я, проверяя счёт. — Где условие мелким шрифтом?

— Владелец шахты получает десять бесплатных купаний.

— Несса получает два, кузнец два. Если так продолжится, у нас не останется платных посетителей.

— Останутся дети.

— Детей вы тоже пообещаете бесплатно.

— Они занимают меньше воды.

Я подписала расход. После оплаты в кассе осталось чуть больше тридцати крон. Зато на пятнадцатый день главный канал снова заработал. Температура трёх лож стабилизировалась, угольные печи погасили, расход топлива вернулся к обычному.

Правый слух восстановился. Ожог Рейнара перестал расширяться, хотя серое пятно над сердцем не исчезло. Мара научилась подписывать бумаги левой рукой и делала это с таким нажимом, что перья ломались быстрее прежнего.

На шестнадцатый день мы выехали в архивную башню Белого Брода.

Я взяла Рейнара, потому что он знал даты храмовых перевозок. Несса осталась в Роэне медицинским свидетелем, Мара контролировала каналы. Перед отъездом я провела обычное прослушивание и оставила письменные пределы температуры. Глубокую проверку отложила: после аварии яйцам требовалось не вмешательство, а ровное тепло.

Башня стояла на северной окраине города и когда-то служила дозорной. Внизу хранились земельные книги, выше — закрытые реестры гильдий. Архивариусом оказался сухой старик по имени Белт, который посмотрел на ключ Мары и заявил, что тот открывает дверь, но не даёт права читать.

— Вот запрос магистрата, — сказала я.

Он изучил печать Арлена.

— Даёт право читать. Не трогать.

— Как читать, не трогая?

— В перчатках.

Белт выдал нам серые перчатки, две дощечки для записей и по одному карандашу. Чернила в башню не допускались. Рейнару досталась пара на размер меньше. Он натянул перчатки, не жалуясь.

Книги Роэна лежали на третьем ярусе. Пыль покрывала полки, но корешки были подписаны аккуратно. Мы начали с года пожара в заставе Кассен.

Через месяц после суда Роэн получил первую поставку «сохранной смеси» из храма: двенадцать фунтов серой соли, три фунта обсидиановой муки и два ящика раствора без состава. Получателем значился управляющий, которого Мара никогда не видела. Его подпись совпадала с подписью умершего человека на мраморных счетах.

— Один писец создавал всех управляющих, — сказал Рейнар.

— Или брал подписи из старой книги.

Я переписала номер накладной.

Следующая поставка пришла через девяносто дней. Потом ещё одна. Интервал сохранялся почти точно: восемьдесят восемь, девяносто два, девяносто, восемьдесят девять дней.

— Это не консервация, — сказала я. — Это обновление состава.

— Почему прекратили в прошлом году?

— Не прекратили. Смотрите: реагент переименован в средство от коррозии.

Количество уменьшилось вдвое, но интервал остался.

Рейнар положил рядом карту перевозок. Даты двух храмовых ящиков, которые он видел на северной дороге, совпали с обновлениями. Третий прошёл на пять дней раньше последнего счёта.

— Тогда он шёл не в Роэн, — сказал он.

— Или счёт провели позже.

На четвёртом часу я нашла отдельную графу: «возврат тары и отходов». Каждые три месяца из Роэна отправляли один малый ящик «минерального осадка». Вес колебался от восьми до двенадцати фунтов.

— С ложа столько не соскоблить, — сказала я.

— Значит, забирали что-то ещё.

— Или привозили живую скорлупу, делали раствор здесь, а остатки возвращали.

Для вывода требовалась книга храмовых поставок. Она хранилась на пятом ярусе, куда наш запрос не распространялся.

Белт отказал прежде, чем я закончила просьбу.

— Закрытый фонд Первого Огня. Только по прямому предписанию магистрата или храмового хранителя.

— Арлен в городе?

— На выезде до завтра.

— А если есть связь с поддельным сертификатом инструмента?

— Тогда получите прямое предписание.

Рейнар осмотрел лестницу на пятый ярус. Поперёк неё была натянута цепь.

— Плохой замок, — тихо сказал он.

— Нет.

— Я ничего не предложил.

— Именно поэтому отвечаю заранее.

Мы перешли к фонду гильдии слушателей. Записи Орена занимали три коробки. В первой были ученические ведомости. Я нашла своё имя, оценки и замечание: «Слишком стремится к безошибочному ответу, из-за чего поздно сообщает сомнение».

Через двенадцать лет фраза звучала как приговор, написанный заранее.

— Он хорошо вас знал, — сказал Рейнар.

— Лучше, чем я его слушала.

Вторая коробка содержала поверочные карты. Орен действительно укорачивал левую черту клейма. Я сняла копию на разрешённой графитовой бумаге и нашла номер камертона Корвина.

Инструмент существовал. Его изготовили за девять лет до суда как обычный контрольный. Орен поверял его трижды. Последняя карта датировалась годом до пожара. Тогда камертон давал боковые колебания и не мог подавлять второй ритм.

— Его перенастроили после смерти Орена, — сказала я. — И поставили ложный знак повторной поверки.

— Кто имел доступ?

Внизу карты стояла отметка о передаче инструмента в мастерскую при Храме Первого Огня. Подписал помощник Северина.

— Имя мне знакомо, — сказал Рейнар. — Сай Марен. Он командовал группой, которая забрала образцы после пожара.

— Жив?

— В храмовых списках не встречал последние пять лет.

Третья коробка содержала личный указатель Орена. Он записывал необычные заказы, чтобы следить за новыми сплавами. За полгода до суда храм заказал четырнадцать одинаковых камертонов с «чистым центральным тоном и максимальным подавлением побочных импульсов».

— Четырнадцать, — сказала я. — Для одной лаборатории слишком много.

— Для четырнадцати гнёзд — достаточно.

К заказу прилагалась схема. Её выполнили на бумаге мастерской, но в углу стояла пометка Орена: «Отказался заверять. Инструмент диагностически опасен».

Я перечитала строку дважды.

— Почему этого не было в деле?

— Потому что никто не запросил его личный указатель.

— Я должна была.

— Вы не знали о заказе.

— Но знала, что храмовый камертон звучит иначе.

Рейнар не стал ни соглашаться, ни утешать.

Мы заказали заверенные копии. Белт потребовал две кроны за страницу. Нужных страниц было одиннадцать.

— Двадцать две кроны, — подсчитала я. — У нас останется девять.

— Я заплачу.

— Нет.

— Это касается моего дела.

— И Роэна. Можем разделить расходы поровну по договору займа. Одиннадцать крон я верну после открытия гостиницы.

Он посмотрел на меня поверх слишком коротких перчаток.

— Договор займа на одиннадцать крон?

— Срок и проценты запишем.

— Без процентов.

— Тогда в документе будет указано, что займ беспроцентный.

— Вы не умеете принимать помощь.

— Умею. Под расписку.

— Это не то же самое.

— Для меня то же.

Он оплатил половину. Я подписала расписку.

Копии готовили до вечера. За окнами начался снег — тяжёлый, мокрый, слишком поздний для сезона. Дорогу к Роэну закрыли после того, как на перевале перевернулась телега.

В городе проходила ярмарка, все постоялые дворы были заполнены. Белт сообщил, что при архиве есть одна гостевая комната.

— Одна кровать, — предупредил он. — И стул.

— Я возьму стул, — сказал Рейнар.

— Вы с ожогом.

— Поэтому не буду лежать на полу.

— На кровати поместятся двое, если не двигаться.

Он посмотрел на меня.

— Я возьму стул.

— Как хотите.

Комната находилась под самой крышей. В ней действительно стояли узкая кровать, деревянный стул и умывальник с ледяной водой. Я сняла ботинки и обнаружила, что чулки промокли. Рейнар повесил свой плащ на спинку, чтобы закрыть щель в окне.

Мы поужинали хлебом и копчёной рыбой из архивной кладовой. Копии лежали между нами в запечатанном пакете.

— Что будет, если яйцо не вылупится к Конвокации? — спросил он.

— Роэн перейдёт храму.

— А вы?

— Останусь с личным долгом и без поместья.

— Можете уехать до этого.

— Могу.

— Не уедете.

— Это вопрос?

— Нет.

Он устроился на стуле, подложив сложенное пальто под спину. Ноги не помещались между кроватью и стеной. Я легла поверх покрывала и отвернулась к окну.

Через час он всё ещё не спал. Дерево поскрипывало при каждом вдохе.

— Ожог? — спросила я.

— Стул.

— Ложитесь с края. Я не собираюсь проводить ночь под ваш скрип.

— Вы уверены?

— Нет. Но слух вернулся, и теперь стул причиняет боль нам обоим.

Рейнар лёг поверх покрывала, оставив между нами расстояние шириной с папку. Кровать прогнулась к середине. Пришлось держаться за край, чтобы не скатиться.

— Если это часть мести, она мелочная, — сказала я.

— Я семь лет ждал подходящего стула.

Впервые его сухая шутка застала меня без защиты. Я тихо рассмеялась и сразу почувствовала вину, будто смех нарушал порядок наших отношений.

Рейнар это заметил.

— Я не простил вас, Лиора.

— Знаю.

— Но нам не обязательно каждую минуту страдать правильно.

— Орен сказал бы, что я слишком стремлюсь к безошибочному страданию.

— Умный человек.

Мы замолчали. Его тепло ощущалось через холодный воздух, но он не приблизился. Я уснула, считая не удары яйца, а ровные промежутки между его вдохами.

Утром снег прекратился. Арлен вернулся и подписал дополнительное предписание на закрытый храмовый фонд. Мы поднялись на пятый ярус вместе с секретарём.

Книга поставок Первого Огня была тяжёлой, в железных уголках. В нужном году нашли заказ четырнадцати камертонов, регулярные выдачи серой смеси в Роэн и ещё семь северных гнёзд. Отдельной строкой шла доставка бронзовых колоколов «для стабилизации родового отклика».

Я выписала названия остальных гнёзд. Четыре закрыли как бесплодные, два передали храму за долги, последнее сгорело при неизвестных обстоятельствах. Во всех случаях решение принимал Корвин или его предшественник, а реагенты отправляли с девяностодневным интервалом.

— Восемь кладок, — сказал Арлен. — Это уже не местный спор.

— И не доказывает одинаковое применение смеси, — ответила я. — Нужны их журналы осмотров.

— Запрошу.

— Если запрос пойдёт через храм, книги исчезнут.

— Поэтому запрошу через земельные палаты. Передача гнезда всегда меняет налоговый статус.

Рейнар указал на номера партий. Последние две цифры повторялись: четыре, семь, двенадцать, потом снова четыре.

— Это маршруты, — сказал он. — Четвёртый обоз шёл через заставу Кассен. Седьмой — через Пепельную шахту. Двенадцатый — по реке.

— Вы уверены? — спросил Арлен.

— Я утверждал военные маршруты до приговора. Нумерацию не меняли десятилетиями.

Арлен записал отдельно: сведения требуют проверки по дорожным книгам.

В строке Роэна рядом с последней поставкой стояла маленькая буква «Б». Белт принёс указатель сокращений. Буква обозначала возврат использованного колокола в центральную мастерскую, однако даты возврата не было.

— Его должны были отправить, но не отправили, — сказала я.

— Или отправили без записи, — уточнил Арлен.

— Тогда ищем оба варианта.

Первый колокол отправили на заставу Кассен за три дня до пожара.

В Роэн колокол доставили через месяц после суда.

— Где он? — спросил Арлен.

— В описи поместья отсутствует, — ответила я.

Рейнар провёл пальцем над следующей строкой.

— Возврат не отмечен.

Значит, колокол оставался в Роэне.

Мы сняли заверенные копии, запечатали три пакета и оставили один у Арлена. Второй забрали с собой. Третий Белт спрятал в земельном фонде под новым номером.

К поместью вернулись после полудня семнадцатого дня. У ворот нас встретила Мара.

— Яйца стабильны, — сказала она. — Несса спит. И ещё: ночью в северном лесу звонили.

— Церковный колокол? — спросила я.

— Нет. Один удар каждые десять минут. После каждого вода в канале дрожала.

Издалека донёсся низкий бронзовый звук.

Рейнар схватился за грудь.

Под землёй ответили три живых яйца.

Второй удар пришёл через десять минут.

Я стояла в гнезде, держа пальцы на деревянной рукояти слуховой трубки. Четвёртое яйцо ответило раньше звука: основной ритм сбился, пошёл частыми толчками, потом замедлился. Запаздывающий импульс стал сильнее.

Колокол не просто подавлял кладку. Он усиливал искусственную настройку.

— Где Рейнар? — спросила я.

— Наверху с Нессой, — ответила Мара. — У него опять грудь.

— Пусть не спускается.

Я проверила пятое и шестое яйца. У пятого интервал увеличился на семь секунд. Шестое двигалось внутри, ударяясь о внутреннюю оболочку.

До следующего звона оставалось девять минут.

— Закрыть погрузочную дверь, — сказала я. — Все металлические предметы вынести из зала. Трубы обернуть шерстью в доступных местах.

— Это поможет? — спросил Кель.

— Уменьшит отражение. Насколько — узнаем.

Люди побежали за одеялами. Я натянула поперёк входа две серебряные нити и закрепила на них маленькие грузики. Они должны были показать направление первой вибрации.

Рейнар спустился до того, как мы закончили.

— Я велела остаться наверху.

— Несса велела то же. Я отказался обоим.

— Тогда откажитесь от договора и делайте что хотите за пределами гнезда.

— Колокол настроен на Кассен. Я чувствую источник.

— Вы чувствуете боль. Это не направление.

Он остановился рядом. Лицо побледнело, на лбу выступил пот.

— Северо-восток. Выше гнезда.

— Там гранитный уступ. Звук может отражаться.

— Он не отражается внутри меня.

— Обсидиан отражает. Именно поэтому вы останетесь у входа и скажете, если ощущение изменится. В лес не пойдёте, пока мы не определим точку.

— Они переставят колокол.

— Между ударами десять минут. Он тяжёлый. Далеко не унесут.

Третий звук прошёл по камню.

Серебряная нить справа дёрнулась раньше левой. Грузики качнулись в сторону погрузочного тоннеля. Рейнар согнулся, прижимая ладонь к груди.

Я схватила его за локоть.

— Дышите.

— Отпустите.

— Когда встанете ровно.

Он выпрямился. Под воротом рубашки темнела чёрная линия.

— Северо-восток, — повторил он. — Но ниже уступа.

— Там старый водосборник, — сказала Мара. — Каменная чаша. От неё звук пойдёт прямо в трубы.

Не случайное место. Кто-то знал устройство Роэна.

Я велела Иву готовить лошадей, Келю — отправить гонца на заставу. Томас должен был приехать завтра вечером по согласованному маршруту, но ждать сутки мы не могли. Если гонец встретит патруль, помощь придёт раньше.

— Я иду, — сказал Рейнар.

— В таком состоянии вы станете вторым объектом спасения.

— Без меня вы не почувствуете момент удара до звука.

Это было правдой. Ненавижу доводы, которые остаются верными независимо от говорящего.

— Идёте рядом со мной. Огонь не используете без команды. При усилении боли сообщаете.

— Принято.

— Несса идёт тоже.

— Я уже собрала сумку, — сказала она от двери.

Мы вышли вчетвером: я, Рейнар, Несса и Ив. Мара осталась у кладки, Кель — с работниками. Туман поднимался от тёплой земли и скрывал лес выше человеческого роста. Ветки капали, мох скользил под ботинками.

Я несла два камертона, серебряную нить, молоток и компас. Рейнар — короткий меч, хотя в доме оружия не обнажал. Несса взяла лекарства и верёвку. Ив знал тропу к водосборнику.

Через семь минут Рейнар поднял кулак.

Мы остановились.

— Сейчас, — сказал он.

Я ударила камертон и подняла его перед собой.

Колокол прозвучал через два вдоха. Тон вошёл в металл, усилился, затем вернулся слева.

— Выше нас, — сказала я. — Не у чаши.

— Там площадка для старого сигнального костра, — прошептал Ив.

— Дорога?

— Только пешком.

Мы свернули с тропы. Туман скрывал даже стволы в десяти шагах. Рейнар двигался первым, но не отрывался. На подъёме его дыхание стало тяжёлым.

— Боль?

— Та же.

Несса приложила пальцы к его запястью.

— Пульс слишком частый.

— Колокол замолчит — пройдёт.

— Или штифт войдёт глубже, — ответила она. — Тогда не пройдёт.

Сверху послышался скрежет. Колокол передвигали.

Ив показал на узкую расщелину. Мы поднялись по ней и увидели площадку. На деревянной раме висел бронзовый колокол высотой по пояс. Двое мужчин в серых плащах тянули раму к краю. Третий держал верёвку, привязанную к языку.

На земле стоял ящик с храмовым знаком, замазанным грязью.

— Отойдите от колокола, — сказала я.

Мужчина у верёвки обернулся. На лице была кожаная полумаска.

— Частная земля, — продолжила я. — Вы задержаны до прибытия магистрата.

Он дёрнул верёвку.

Рейнар толкнул меня за камень.

Удар пришёл с расстояния нескольких шагов. Бронза загудела так сильно, что заболели зубы. Рейнар рухнул на колено. Из-под его воротника вырвался красный свет.

Мужчины отпустили раму и бросились к лесу. Ив побежал за одним. Несса осталась с Рейнаром.

Я направилась к колоколу.

Человек в маске выхватил нож. Я держала молоток, но не умела драться. Отступила за раму, заставляя его обходить тяжёлую конструкцию.

— Ещё удар! — крикнул он сообщнику.

Второй мужчина схватил верёвку.

Рейнар поднялся. Красное свечение охватило его ладонь.

— Не огонь! — крикнула я.

Он мог сжечь людей, верёвку и деревянную раму. Но нагретая бронза продолжила бы звучать, а обратный удар прошёл бы через обсидиан прямо к его сердцу.

Рейнар погасил пламя и бросился на человека с верёвкой. Они упали в грязь.

Человек в маске обошёл раму. Я ударила молотком по его руке. Нож выпал, но он толкнул меня плечом. Спина встретилась с бронзой. В ушах загудело, хотя колокол молчал.

Он прижал меня к краю чаши.

— Вы не понимаете, что спасаете, — сказал он.

— Поэтому вы пришли в маске?

Я ударила коленом. Слабо, но он сместился. Этого хватило, чтобы Несса плеснула ему в лицо содержимое флакона.

Мужчина вскрикнул и закрыл глаза.

— Уксус, — сообщила она. — На будущее возьму кислоту.

Я вырвалась.

Рейнар уже обездвижил второго, прижав его к земле. Первый нападавший, за которым погнался Ив, исчез в тумане. Человек в маске вслепую попятился к склону и сорвался вниз. Послышался треск ветвей, затем тишина.

— Не преследовать, — сказала я. — Колокол.

Одной рукой сломать бронзовый язык было невозможно. Он крепился к железному шарниру внутри. Я забралась под край и увидела свежий штифт. Раму собирали быстро; фиксатор не успели расклепать.

— Нужны клещи, — сказала я.

— Нет времени, — ответил Рейнар.

Он стоял, держась за грудь. Пленный в грязи пытался дотянуться до верёвки.

Несса наступила ему на запястье.

Я вставила молоток между шарниром и скобой и надавила. Металл не сдвинулся.

— Ещё удар через сколько? — спросила Несса.

— Они сбились с интервала. Могут дёрнуть сейчас.

Рейнар подошёл к колоколу.

— Разрешите нагреть штифт.

— Нет.

— Только штифт. Один импульс.

— Обратный тон ударит по вам.

— Если колокол прозвучит, ударит сильнее.

Я посмотрела на его грудь. Красный свет уже пробивался сквозь ткань: огонь выходил сам под действием бронзы.

— Разрешаю один импульс в штифт. Не касаться колокола. Три секунды.

— Разрешаю использовать огонь, — ответил он.

Рейнар зажал штифт двумя пальцами. Металл покраснел. На второй секунде серое пятно у его сердца почернело.

— Стоп.

Он убрал руку.

Я ударила молотком. Штифт вылетел. Бронзовый язык упал на землю и откатился к краю площадки.

Колокол остался немым.

Рейнар сделал шаг и потерял равновесие. Я успела подставить плечо. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и горячее печной дверцы.

— Несса.

Она уже разрезала рубашку у груди. Чёрная линия тянулась к центру ожога, кожа вокруг пульсировала красным.

— Штифт сместился, — сказала она. — Не сильно, но теперь я смогу определить его край.

— Это хорошая новость? — спросила я.

— Полезная. Хорошей она станет, если он переживёт дорогу вниз.

Рейнар открыл глаза.

— Я в сознании.

— Ненадолго, если продолжите мешать, — ответила Несса.

Из тумана донеслись голоса. Я подняла молоток, но первым на площадку вышел Томас. За ним шли четверо пограничников и Кель, запыхавшийся, но целый.

— Гонец встретил нас на вечернем маршруте, — сказал капитан. — Кто ушёл?

— Двое. Один вниз по склону, один к северной тропе. Третий здесь.

Томас посмотрел на пленного.

— Знаю его. Бывший кладовщик при храмовой пристани.

Мужчина отвернулся.

— Имя? — спросила я.

— Нол Вирт, — ответил Томас. — Исчез после пожара Кассен.

Ещё один человек, который официально мог считаться погибшим.

Пограничники связали Нола. Двое пошли по следам. Томас осмотрел ящик и раму.

— Колокол привезли частями, — сказал он. — На склоне есть следы мула. Часов через пять они собирались уехать.

— После того как остановят три сердца, — сказала Несса.

При Ноле нашли складной нож, ключ от храмового склада и шесть платёжных жетонов без герба. На ребре каждого была выбита цифра семь.

— Маршрут Пепельной шахты, — сказал Рейнар.

— Или номер игорного стола, — возразил Томас. — Запишем предмет, не объяснение.

В кармане плаща лежала полоска бумаги с тремя временами: вечерний удар, ночной и утренний. Рядом стояли отметки «ответ слабый», «четвёртое держится», «повторить ближе». Кто-то получал сведения о кладке после каждого звона.

— Ближе к чему? — спросила я.

Нол сплюнул кровь в траву.

— К вашему концу.

— Это не ответ.

— Другого не будет.

— Будет, — сказал Томас. — У магистрата, под запись и без маски.

Нол впервые посмотрел на него. Узнавание было взаимным и явно неприятным.

Мы сняли с колокола табличку. На обратной стороне стоял номер из архивной книги Роэна. Совпадение стало фактом.

Рейнара спустили на носилках. Он возражал до первой крутой ступени, потом потерял сознание.

В доме Несса провела над его грудью серебряной иглой, смазанной реактивом. На одном участке игла резко повернулась и покрылась инеем.

— Здесь верхний край обсидиана, — сказала она, отмечая кожу. — Штифт длиной не меньше трёх пальцев, стоит под углом к сердечному каналу. Удалить можно только операцией.

— Когда?

— Не здесь и не сейчас. Нужен хирург, кровь для переливания и драконий огонь для поддержания канала. Пока — покой.

Рейнар пришёл в себя к ночи. Первым спросил о кладке.

Я спустилась и проверила яйца. После снятия языка ритмы медленно вернулись к прежним интервалам. Четвёртое ответило через сорок три секунды, пятое — через сорок девять, шестое дважды двинулось.

— Живы, — сказала я, вернувшись.

Он закрыл глаза.

— Колокол?

— Под охраной Томаса. Язык у Арлена будет утром. Нол Вирт задержан.

— Он видел приказ.

— Откуда знаете?

— Был кладовщиком заставы. Принимал храмовую группу.

Ещё один свидетель, если доживёт и заговорит.

Я села рядом с кроватью. На рукаве засохла грязь, ладонь болела после молотка. Рейнар посмотрел на мои сбитые пальцы.

— Вы полезли под колокол.

— Кто-то должен был вынуть язык.

— Могли дождаться меня.

— Вы были заняты человеком с верёвкой.

— Я мог дать больше огня.

— И умереть. Тогда у меня осталось бы три яйца, немой колокол и мёртвый покровитель. Плохой итог.

— Вы всегда оцениваете людей как хозяйственные потери?

— Только упрямых.

Он едва заметно улыбнулся. Потом поморщился от боли.

Несса велела мне выйти и дать пациенту спать.

Во дворе Томас уже готовил конвой. Нола повезут к Арлену ночью, отдельной дорогой. Колокол останется в Роэне под тремя печатями до официального осмотра.

Я приложила ладонь к холодной бронзе. Без языка она была просто тяжёлым металлом.

Внутри чаши сохранились серые разводы и тёмные следы крови.

То, что семь лет называли помехой, получило инструмент, маршрут и пленного свидетеля.

Теперь храму придётся отнимать у нас не надежду.

Факты.

Через два дня после захвата колокола я продала свадебное ожерелье.

Торговец в Белом Броде долго рассматривал сапфиры, проверял оправу и рассказывал, что после развода украшения теряют половину цены. Я ответила, что камни о разводе не знают. Он предложил двести сорок крон. Мара назвала его вором. На двухстах семидесяти восьми мы сошлись.

Вместе с серьгами и брошью, проданными раньше, мои свадебные подарки принесли триста шестьдесят крон.

Десять лет брака уместились в четырёх строчках приходной книги.

— Жалеете? — спросила Мара, когда я положила деньги на кухонный стол.

— О цене. В Рейдале дали бы больше.

— Я про ожерелье.

Я вспомнила, как Дарен застегнул его на моей шее перед первым придворным приёмом. Тогда он сказал, что сапфиры делают мои глаза темнее. Через час поправил, кому я должна улыбаться и с кем не стоит разговаривать.

— Нет.

Мара пересчитала монеты левой рукой.

— Тогда будем тратить.

Сначала я вернула Рейнару одиннадцать крон по расписке. Он лежал в караульной, потому что Несса запретила вставать дольше чем на четверть часа. Деньги я положила на стол рядом с лекарством.

— Срок займа ещё не вышел, — сказал он.

— Поэтому процентов нет.

— Их и не было.

— Именно.

Он посмотрел на кошель.

— У Кассен остался личный резерв. Не родовая казна, мой счёт до службы. Семьсот тридцать крон. Томас может подтвердить происхождение.

— Счёт заморожен приговором.

— Снять нельзя. Можно оплатить товары через военную палату, если они идут на защиту несовершеннолетнего дома.

— Четвёртое яйцо ещё не признано Кассен.

— Для временной защиты достаточно заявления покровителя.

— А потом Палата родов потребует долю в Роэне как в месте содержания вашего наследника.

— Возможно.

— Нет.

Он сел, поморщившись.

— Вы можете потерять кладку из-за денег.

— Могу. Но если приму родовой платёж до решения опеки, потеряю право утверждать, что Роэн независим от вашего требования.

— Я не требую поместье.

— Вы пока не требуете. Закон останется, даже если мы перестанем разговаривать.

— Вы думаете, я использую яйцо против вас?

— Думаю, что документы должны переживать наши намерения.

Рейнар провёл ладонью по лицу.

— Это разумно.

— Вы произнесли так, будто ругаетесь.

— Я ругаюсь.

— Тогда лежите тише.

Я забрала пустую расписку и вышла.

Девяносто пять крон ушли на текущий месяц жалованья и продукты. Работники получили деньги во дворе, под подпись. Старую задолженность я разделила на шесть выплат, начиная с первого доходного месяца. Никто не аплодировал. Люди просто пересчитали монеты и вернулись к работе. Это доверие мне нравилось больше торжественных клятв.

Ещё пятьдесят крон потребовали крепления новой трубы, ремонт двух печей и запоры гнезда. Двадцать пять мы отложили на уголь. Шестьдесят — на запуск гостиницы: матрасы, простое бельё, посуду, масло для ламп и разрешение купальни.

После всех расходов и резерва оставалось девяносто восемь крон.

— На месяц, если ничего не сломается, — сказала Мара.

В стене кухни что-то грохнуло.

Мы обе посмотрели туда.

— На три недели, — исправила она.

Платёжная ведомость принесла первую настоящую ссору в Роэне. Банщик Лорс отказался подписывать график старого долга.

— Мне должны за четыре месяца, — сказал он. — Я не соглашался ждать ещё шесть.

— Не соглашались, — ответила я. — Поэтому можете потребовать всю сумму через суд. Я не стану оспаривать долг.

— А платить чем будете?

— Тем же доходом, который получим от купальни. Суд не создаст деньги, только определит очередь взыскания.

— Значит, кто первым подаст, тот первым получит?

— Нет. Жалованье работников имеет одинаковый приоритет. Именно поэтому предлагаю общий график.

Лорс посмотрел на остальных. Люди молчали. Мара не вмешивалась, хотя явно хотела объяснить ему порядок с помощью костыля.

— А если вы сбежите? — спросил он.

— Мой долг записан на личное имя. Тогда сможете взыскать украшения, инструменты и будущие доходы. Дом Вайрен его не покрывает.

— У вас остались украшения?

— Нет.

Он невесело усмехнулся.

— Очень обнадёживает.

— Зато честно.

Лорс не подписал в тот день. Но утром пришёл сам и поставил имя последним. Позже Мара сказала, что он три года судился с прежним хозяином и получил красивое решение без единой кроны. Бумага, которую нельзя выполнить, убеждала его хуже прямого отказа.

К двадцатому дню Несса закончила анализ воды. В источнике содержалось много железа и серы, но ни пепла, ни реагентов из гнезда не было. Она подписала санитарное заключение и заставила меня поставить у каждого бассейна табличку с ограничением времени.

Перед открытием пришлось решить ещё две задачи. Первая обнаружилась в большом бассейне: при полном потоке температура поднималась до сорока трёх градусов. Вторая — в раздевальне, где через щель в стене было видно половину соседней комнаты.

— Можно брать отдельную плату за вид, — предложил Кель.

Мара отправила его за досками.

Я рассчитала положение смесительной заслонки и велела просверлить в ручке три отверстия для стопора. На нижней отметке вода подходила детям, на средней — взрослым людям, верхняя предназначалась драконам без сердечных нарушений. Ключ от верхней оставался у банщика.

Рейнар наблюдал с порога.

— Раньше драконы сами выбирали жар.

— Раньше у Роэна были деньги платить лекарю после их выбора.

— Я могу проверить верхний режим.

— Нет.

— Я дракон.

— С нарушением сердечного огня и свежим ожогом. Ваша строка на табличке — десять минут в среднем бассейне после разрешения Нессы.

— Я уже жалею, что помог открыть купальню.

— Поздно. Договор подписан.

Он помог плотникам закрыть щель, сидя на табурете и подавая доски одной рукой. Когда попытался поднять длинную балку, три работника одновременно велели ему положить её. Рейнар подчинился с выражением человека, который внезапно оказался в окружении старших офицеров.

За день до открытия к воротам приехал младший служитель из городской часовни. Он принёс предупреждение: храм не подтверждает безопасность воды и считает рекламу купальни вводящей в заблуждение.

— Вот заключение лицензированного химика, — сказала я.

— Храмовая санитарная палата его не заверяла.

— По закону достаточно городской лицензии и разрешения магистрата.

— Посетители должны знать о близости опасной кладки.

— Она находится в отдельном склоне, вода идёт по независимому каналу. Это тоже записано в заключении.

Служитель понизил голос:

— Госпожа Эстен, люди боятся. Если вы отложите открытие до Конвокации, храм не станет возражать против ваших частных опытов.

— Корвин приехал с печью, не дождавшись опытов. Передайте ему, что купальня откроется завтра.

— Тогда ответственность будет на вас.

— Она уже на мне.

Я попросила Келя записать время визита и содержание предупреждения. Служитель ушёл, не взяв копию анализа.

К вечеру по деревне распространили листки о заражённой воде. Мара принесла один с рынка. Внизу не было печати, зато слово «заражение» повторялось четыре раза.

— Снять? — спросила она.

— Нет. Повесьте рядом заключение Нессы и таблицу анализа. Пусть читают оба.

— Половина не умеет читать.

— Тогда завтра Несса проведёт открытое объяснение во дворе.

Она провела. Показывала две прозрачные колбы, добавляла реактив и объясняла разницу между железным осадком и серой смесью. На третьем повторе устала и стала говорить короче: «Эту воду можно пить, но невкусно. В этой можно купаться. Если сидеть час — будете дурнем, не отравленным».

Люди поверили ей больше, чем моим таблицам.

— Двадцать минут для здорового человека, десять для дракона с нарушением сердечного огня, — сказала она.

— Для Рейнара?

— Для любого дракона. Он не единственный упрямый пациент в империи.

Купальню мы открыли в полдень.

Первыми пришли кузнец и владелец закрытой шахты — получать обещанные бесплатные посещения. За ними появились три женщины из деревни, двое пограничников после смены и торговец кожей, проезжавший по северной дороге. Платили по половине кроны за бассейн и одну за полотенце с ужином.

Я сама стояла за стойкой. Мара не могла одновременно вести кухню, книги и следить, чтобы посетители не унесли новые полотенца. Повариха принимала плату за еду, Кель носил горячую воду для стирки.

К вечеру выручка составила девять крон и семь серебряных долей.

— Не семьсот тридцать, — заметил Рейнар.

Он стоял в дверях, нарушая предписание Нессы.

— Зато мои.

— Я не спорю.

— Только считаете вслух.

— Военная привычка.

— Возвращайтесь в кровать.

— Дошёл сюда сам. Вернусь тоже.

Я увидела, что под рубашкой проступило тёмное пятно мази.

— Сядьте хотя бы.

Он сел у стены. Посетители поглядывали на него, но никто не ушёл. Пограничники знали бывшего генерала, деревенские женщины уже слышали, как он таскал уголь во время потопа. Страх не исчез. Просто получил рядом другие факты.

К Рейнару подошёл торговец кожей.

— Говорят, на дороге снова грабят обозы, — сказал он. — Двух возчиков сняли у Пепельного поворота.

— Когда?

— Три дня назад. Товар не взяли. Искали бумаги.

Рейнар посмотрел на меня.

Маршрут номер семь. Пепельная шахта.

— Вы заявили Томасу? — спросила я.

— Заявил. Он дал двух солдат до моста. Дальше граница участка.

— Сколько платите за охрану полного пути?

— Пять крон с телеги. Дорого.

Рейнар взял карандаш и на обороте меню нарисовал маршрут.

— Если четыре телеги идут вместе, нужны трое. Один впереди, двое сзади. Стоимость можно снизить до двух крон с телеги.

— Где взять троих? — спросил торговец.

— В Роэне восемь бывших шахтёров без постоянной работы. Томас проверит их. Я обучу.

— Вы?

— Пока без крыльев, но с глазами.

Торговец усмехнулся.

— Если госпожа Эстен подпишет договор, попробую.

Я не ответила сразу. Наём охраны требовал оружия, ответственности и денег на случай ущерба. Но безопасная дорога приводила в гостиницу постояльцев и давала работу людям, которые иначе могли наняться к храмовым обозам.

— Роэн организует сопровождение от Белого Брода до Серого перевала, — сказала я. — Две кроны с телеги при группе не меньше четырёх. Половина идёт охране, четверть — на лошадей и снаряжение, четверть — поместью. Ответственность только за нападение, не за поломку колёс и испорченный товар.

— В дождь?

— Три кроны.

Торговец протянул руку.

— Первый обоз через два дня.

— Договор будет завтра у Мары.

После его ухода Рейнар сказал:

— Вы только что приняли мою помощь без расписки.

— Нет. Я приняла деловое предложение, за которое Роэн получит плату.

— Разница огромна.

— Для меня — да.

— Я заметил.

Мы открыли две гостиничные комнаты на двадцать первый день. В первой поселились супруги из Белого Брода, приехавшие ради источника. Во второй — двое погонщиков первого охраняемого обоза. За ночь с завтраком брали две кроны, за место в общем зале — половину.

Рейнар проверил охранников во дворе. Он не мог показывать драконий огонь, зато заставлял мужчин повторять один и тот же разворот, пока они не перестали сталкиваться плечами.

— Нападут не там, где удобно вам, — говорил он. — Не смотрите на дорогу. Смотрите, где исчезают птицы.

Я слушала из окна, составляя счета. Его голос не повышался. Люди всё равно выполняли команды быстрее.

Когда тренировка закончилась, он поднялся в гостиницу. Серое пятно над сердцем не увеличилось, но после лестницы он тяжело дышал.

— Несса убьёт вас до обсидиана, — сказала я.

— Она занята в аптеке.

— Оставила мне инструкции.

— Это злоупотребление доверием.

— Вы мне не доверяете.

— Уже не уверен.

Фраза прозвучала тише обычного. Я подняла глаза от книги.

Рейнар стоял у окна, свет падал на шрам у его брови. За последние дни я привыкла оценивать его цвет кожи, дыхание и положение рук. Слишком легко было назвать это медицинским наблюдением и не спрашивать, почему замечаю ещё и редкую улыбку, и то, как он отступает, если между нами становится тесно.

— Сядьте, — сказала я.

— Опять приказ?

— Предложение. У нас есть чай.

Он сел напротив.

Мы пили молча, пока внизу звенела посуда и купальщики спорили о температуре воды. Дом больше не пустовал. Гостиница пахла свежим деревом, дешёвым мылом и ужином. За стеной Мара ругала Келя за мокрые полотенца.

Мой дом звучал работой.

Дарен когда-то давал мне комнаты, карету, платья и право распоряжаться личным фондом. Всё принадлежало дому Вайрен, даже когда лежало в моих шкафах.

Здесь каждая ложка была куплена на деньги от украшения, которое я сама решила продать. Каждая труба стояла в книге под моей подписью. Каждый работник мог спросить, когда получит плату, и уйти, если ответ не устроит.

— О чём думаете? — спросил Рейнар.

— Что бедность иногда оформлена честнее богатства.

— Очень утешительно для бедных.

— Я не обещала утешать.

Он допил чай.

Во дворе прозвонил обычный ручной колокольчик: прибыл новый постоялец. Я вздрогнула раньше, чем узнала тон.

Рейнар тоже замер.

Мы переглянулись.

— Этот оставим? — спросил он.

— Сначала внесём в опись.

Он рассмеялся — тихо, чтобы не потянуть ожог.

Я открыла приходную книгу и записала первую плату за комнату.

На двадцать второй день четвёртое яйцо толкнуло меня в ладонь.

Я не касалась скорлупы. Ладонь лежала на каменном бортике, пока я измеряла температуру. Удар прошёл через ложе — сильный, короткий, направленный изнутри.

Через несколько секунд повторился.

— Мара, позовите Нессу.

— Она в купальне ругается с пограничником.

— Тогда пограничник подождёт.

Несса пришла с мокрыми до локтей руками. За ней спустились Рейнар и Арлен, приехавший утром проверить доходные книги после жалобы кредитора.

— Ещё раз, — попросила Несса.

— Я не управляю ребёнком.

— Очень непрактично.

Она приложила к скорлупе широкую деревянную пластину. Мы ждали. На сороковой секунде яйцо качнулось в ложе.

Арлен сделал запись.

— Факт: видимое перемещение без внешнего воздействия.

— Добавьте температуру, — сказала я. — Тридцать семь целых две десятых. Поток постоянный.

Рейнар стоял по другую сторону ложа. На его лице впервые не было осторожности. Только открытое, почти болезненное внимание.

— Оно слышит нас? — спросила Мара.

— Звук через скорлупу — вероятно. Смысл слов — нет.

— Тогда можно ругаться?

— Не громко.

Несса осмотрела пятое и шестое яйца. У шестого изменилось положение: за последние сутки тупой конец поднялся на половину пальца. Пятое сохраняло ритм, но не двигалось.

— Нужна полная пластина, — сказала я. — Сегодня. Если развитие ускорилось, мы должны определить стадию.

Несса посмотрела на Рейнара.

— Один слабый огненный импульс. Не больше пяти секунд. Боль усиливается — отзывает согласие сразу.

— Согласен.

— Я ещё не закончила. После процедуры два дня без тренировок, лестниц и попыток изображать здорового человека.

— Я не человек.

— Здорового дракона вы изображаете ещё хуже.

Арлен согласился провести официальный свидетельный протокол в три часа. До этого мы готовили зал.

Полный резонанс отличался от глубокой проверки одного яйца. Два камертона соединялись не с ложем, а с серебряной рамой вокруг всех шести мест. Контур собирал общий ответ и разделял его на линии на большой пластине. Так можно было увидеть, поддерживают ли живые яйца друг друга и не тянет ли одно тепло у остальных.

Цена ошибки тоже была общей.

Я проверила каждую нить, измерила расстояние до скорлупы и велела Келю поставить деревянные ограждения, чтобы никто случайно не коснулся контура. Мара записала исходные температуры. Несса подготовила охлаждающую повязку для Рейнара и солёный раствор для меня.

— Предполагаемый риск для слушателя? — спросил Арлен.

— Звон в ушах, головокружение, временная потеря слуха. При немедленном прекращении — обратимые.

— Для покровителя?

— Смещение обсидиана, внутренний ожог, нарушение сердечного канала, — сказала Несса. — Поэтому импульс ограничен.

— Для кладки?

— Ускорение ритма, перегрев, взаимное расстройство. Контроль температуры непрерывный. При росте больше чем на одну целую пять десятых прекращаем.

— Кто принимает решение?

— Я по ритму, Несса по телесным показателям. Любой участник может прекратить своё участие.

Арлен записал формулировку.

Рейнар снял куртку. Под тонкой рубашкой была заметна повязка. Он встал у центральной стойки, не касаясь серебра.

— Согласие покровителя, — сказала я.

— Разрешаю использовать один импульс моего огня продолжительностью до пяти секунд для проверки кладки. Могу прекратить в любой момент.

— Моё согласие: разрешаю поднести ладонь к центральной стойке без прямого контакта с яйцами. Начало и конец — только по команде.

— Принято.

Я заняла место у пластинки. Первый отцовский камертон лежал справа, второй — слева. Храмовый инструмент Северина находился в запечатанном ящике и в процедуре не участвовал.

— Время начала — три часа семь минут, — объявил Арлен.

Я ударила правый камертон.

Тон прошёл по раме. Первые три ложа отдали пустым каменным гулом. Четвёртое ответило низко, пятое — слабой двойной дрожью, шестое — частым движением.

На серебряной пластине проступили три линии.

— Левый, — сказала я сама себе и ударила второй камертон.

Звуки разделились. Теперь я слышала каждый основной ритм отдельно. У четвёртого интервал составлял тридцать восемь секунд. У пятого — сорок семь. У шестого — сорок два, но между ними появлялись короткие движения.

Искусственный импульс шёл под всеми тремя. Одинаковая задержка, разная сила. Сильнее всего — у пятого.

— Огонь. Один импульс.

Рейнар поднял ладонь.

Красный свет коснулся центральной стойки. Серебро потеплело, но не обожгло. Я считала секунды.

На третьей четвёртое яйцо качнулось.

На четвёртой шестое ударило изнутри.

Пятое ответило последним — слабым, но чистым ударом, который впервые прошёл выше запаздывающей линии.

— Стоп.

Огонь исчез точно по команде.

Рейнар отступил. Несса сразу приложила пальцы к его запястью.

Я продолжала слушать. Три ритма не спорили. Они подхватывали тепло по очереди: четвёртое передавало импульс шестому, шестое — пятому, потом контур возвращался. Не магическая воля и не разговор. Обычная групповая регуляция кладки, почти забытая из-за многолетнего подавления.

— Они поддерживают друг друга, — сказала я.

На пластине три линии соединились внизу, образовав устойчивую дугу.

Мара всхлипнула и сделала вид, что кашляет.

— Температура плюс восемь десятых, — сообщила Несса. — Допустимо.

— Ещё тридцать секунд без огня.

Искусственный ритм попытался подняться снова. Общая дуга ослабила его. Не уничтожила — реагент всё ещё находился в ложах и скорлупе, — но впервые живой ответ оказался сильнее.

На внутренней стороне четвёртого яйца раздался царапающий звук.

— Движение конечности, — сказала Несса. — Или головы.

— Можно определить срок? — спросил Рейнар.

— По обычной кладке — от двух до пяти недель, — ответила я. — Эта развивалась с перерывами. Погрешность большая.

— До Конвокации двадцать семь дней, — напомнил Арлен.

— Я умею считать.

— Записываю, что прогноз позволяет вылупление в пределах срока, но не гарантирует.

— Так и пишите.

Звон в левом ухе начался на шестой минуте. Я выдержала ещё один полный цикл, чтобы пластина зафиксировала общую дугу.

— Завершаю.

Сначала отпустила правый камертон, затем левый. Несса разомкнула серебряную раму деревянными щипцами. Рейнар отошёл к стене. Арлен назвал время окончания.

Я сидела, пока звон не стал тише. Головокружения не было. Речь слышала обоими ушами.

— Сколько пальцев? — спросила Несса.

— Два. И одна очень довольная аптекарша.

— Я довольна пластиной. Вы пока под наблюдением.

Она проверила Рейнара. Ожог не расширился, пульс вернулся к исходному через три минуты. Один контролируемый импульс он перенёс.

Арлен накрыл пластину стеклом. На серебре сохранялась общая дуга и три отчётливых жизненных линии.

— Заверяю факт устойчивого совместного ритма и внутренних движений двух яиц, — сказал он. — Заключение о сроке оставляю слушателю и медицинскому свидетелю.

— Мне нужна копия для Хартии.

— Получите завтра. Оригинал повезу сам.

Он не оставил пластину в Роэне. После двух нападений это было разумно.

Перед уходом Арлен потребовал отдельный прогноз для каждого яйца. Мы составили его прямо на каменном столе.

Четвёртое находилось ближе всего к вылуплению: положение устойчивое, движения направленные, сердечный ритм усиливался после тепла и не зависел от постоянного огня Рейнара. Шестое двигалось чаще, но беспорядочно; ему требовалось место, чтобы повернуться тупым концом вверх. Пятое оставалось самым слабым и расходовало часть общего импульса только на борьбу с подавляющей настройкой.

— Можно снять смесь с ложа? — спросил Арлен.

— С камня — частично, — ответила Несса. — Из пор скорлупы без риска не извлечь.

— Значит, до вылупления реагент останется.

— Да.

— Что понадобится в момент выхода?

Я перечислила: ровная температура, запас горячих камней на случай разрыва трубы, чистые полотна, ножницы для внутренней оболочки, кровь для возможного переливания, два человека на каждое ложе и никакого колокольного металла поблизости.

Рейнар добавил:

— Свободный выход к северной стене. Драконёнок после первого вдоха может дать огонь.

— Насколько сильный? — спросила Мара.

— От искры до струи на три шага. Зависит от рода.

Она посмотрела на деревянные полки.

— Уберём всё горючее.

— И посетителей из гостиницы в день вылупления, — сказал Арлен.

— Если узнаем день, — ответила я.

Мы составили дежурства на ближайшие четыре недели. Мара отвечала за людей и воду, Несса — за медицинские запасы, Рейнар — за противопожарную подготовку без применения собственного огня, я — за ритм и решение о вмешательстве. Арлен обещал прислать городского свидетеля, когда интервал четвёртого яйца сократится ниже тридцати секунд.

— Теперь это похоже на план, — сказала Мара.

— Это и есть план.

— Раньше у нас были надежда и три ведра.

— Вёдер теперь двенадцать.

Кель записал число в отдельную графу.

Люди начали выходить. Мара повела Келя открывать купальню после дневного перерыва. Несса задержалась у двери.

— Пять минут, — сказала она мне. — Потом сладкий чай. Рейнар — в кровать.

— Я могу дойти сам.

— Никто не сомневается. Именно это раздражает.

Она ушла.

Мы остались у шестого ложа. Серебряные нити сняли, камертоны лежали в футлярах. Контур был разомкнут. Я проверила это дважды.

— Двадцать семь дней, — сказал Рейнар.

— Возможно.

— Вы всегда добавляете оговорку?

— Когда она нужна.

— А сейчас?

— Сейчас два яйца двигаются. Пятое впервые подняло собственный ритм над подавляющим. Это хороший результат.

— Без оговорки?

Я посмотрела на него.

— Хороший.

Он стоял близко. Не потому, что контур тянул нас друг к другу: серебро лежало на столе, огонь погас несколько минут назад, мой пульс был ровным. Я знала все признаки остаточного резонанса. Жар под кожей, навязчивое внимание к источнику огня, синхронное дыхание. Ничего этого не было.

Было другое. Рейнар не отнял у меня решение во время потопа, хотя спорил. Остановил огонь по команде у колокола. Нашёл медь, не ставя условием благодарность. Ночью в архиве лёг с краю и не приблизился ни на палец.

Я подняла руку и коснулась шрама у его брови.

Он не двинулся.

— Разрешаете? — спросила я.

— Да.

Я поцеловала его первой.

Рейнар ответил сразу. Его ладонь легла мне на затылок, осторожно, почти невесомо. Поцелуй был тёплым и коротким. Когда я приблизилась снова, он отступил.

— Подождите.

Я убрала руку.

— Что?

— Контур точно снят?

— Три минуты назад. Обе нити в футляре. Огонь погашен. Остаточного жара нет.

— Ваш слух?

— Звон уменьшается. Равновесие нормальное.

— Пульс?

Я приложила пальцы к шее.

— Быстрее обычного.

— Из-за проверки?

— Нет.

Он ждал.

Раньше меня бы обидела необходимость объяснять желание. Теперь я понимала, что именно он возвращает мне: возможность знать причину и выбрать ещё раз.

— Я хочу поцеловать вас без контура, огня и обязательства, — сказала я. — Если вы тоже хотите.

— Хочу.

На этот раз он сам наклонился ко мне.

Поцелуй стал глубже. Его рука коснулась моей талии, но не притянула, пока я не сделала шаг. Я почувствовала запах лекарства на его коже, шероховатость небритой щеки, тепло губ. Не ослепляющий жар, не чужая воля, не знак свыше.

Простое человеческое — и драконье — желание двух взрослых людей, которым слишком долго выбирали правильные ответы.

Из коридора донёсся голос Нессы:

— Пять минут закончились!

Мы отстранились.

— Она считает лучше вас, — сказал Рейнар.

— Только чужие минуты.

Я собрала футляры. У двери он коснулся моих пальцев.

— Лиора.

— Что?

— Я не знаю, что это меняет.

— Сегодня — ничего в договоре.

— Хорошо.

— Вас это устраивает?

— Да. Впервые «ничего» звучит достаточно.

Мы поднялись в дом раздельно. Несса проверила наши зрачки, словно подозревала коллективное отравление, и выдала каждому по чашке сладкого чая.

Вечером я внесла в журнал официальный результат: «Три жизненных линии. Общая дуга устойчива. Два подтверждённых внутренних движения».

О поцелуе писать не стала.

Он не требовал свидетельной пластины.

Селина Орс приехала без гербовой кареты.

Наёмная двуколка остановилась у гостиницы после полудня. Из неё вышла женщина в сером дорожном плаще, расплатилась с возницей и только потом откинула капюшон.

Я узнала её из окна.

Мара тоже.

— Закрыть ворота? — спросила она.

— Нет. Позовите Нессу и скажите Рейнару оставаться в доме.

— Он не станет.

— Тогда попросите его хотя бы не появляться первым.

Я спустилась в общий зал.

Селина стояла у стойки, прижав руку к левому боку. За три недели она похудела. Кожа стала почти прозрачной, под глазами залегли тени. На ней не было ни брачного знака Вайренов, ни храмовой цепочки — только тонкий шарф, закрывавший шею.

— Госпожа Эстен, — сказала она. — Мне нужна ваша помощь.

— Вы приехали одна?

— Да.

— Дарен знает?

— Нет.

Ложь могла прозвучать так же спокойно. Я проверяла не голос, а обстоятельства: на дворе не было второго экипажа, у ворот — всадников, на дороге Кель не заметил наблюдателей.

— Пройдёмте в кабинет.

— Я не причиню вреда яйцам.

— Поэтому и пойдём в кабинет, не в гнездо.

Она кивнула.

Несса появилась через несколько минут, вытирая руки о передник. Селина сняла плащ и села. Под шарфом обнаружился красный след в форме разомкнутого кольца. Такой же я видела на церемонии, но теперь от него расходились тонкие багровые линии.

— Когда началось? — спросила Несса.

— Жар был с первого дня. Через неделю появились боли. Последние три ночи я просыпаюсь, когда Дарен засыпает, и вижу его сны.

— Вы уверены, что это его сны?

— Он говорит во сне. Утром повторяет те же имена и места.

— Значит, у вас есть совпадение, не доказательство передачи сна, — сказала я. — Что ещё?

— Когда он злится, у меня сводит левую руку. Когда улетает далеко, начинается тошнота. Сегодня утром я потеряла сознание.

— В какой момент?

— Он был на совете. Я не знаю, что там произошло.

Несса измерила пульс и температуру. Сердце Селины билось неровно: два быстрых удара, пауза, ещё один.

Третий.

— Вы принимали лекарства? — спросила Несса.

— Храмовые капли. Дважды в день.

— С собой?

Селина коснулась кармана плаща, но руку убрала.

— Остались в Рейдале.

Я заметила движение. Не стала требовать флакон: человек, пришедший за помощью, всё равно имел право не отдавать вещи.

— Почему вы приехали ко мне? — спросила я.

— На церемонии вы слышали что-то.

— Почему так решили?

— Вы смотрели не на Дарена. На мою шею. Потом спросили, что мне ввели.

— И он ответил?

— Сказал, что безопасный укрепляющий состав.

— А вам что сказали до церемонии?

Селина сжала пальцы.

— Что моя связь с Дареном слишком слабая из-за долгой разлуки родов. Её нужно подготовить. Три месяца я ходила в храм каждые девять дней. Мне давали настой, брали кровь и звонили в маленький колокол. После каждого сеанса я сильнее хотела его увидеть.

— Вы знали Дарена раньше?

— Встречала дважды на приёмах. Он был вежлив.

— Когда решили, что он ваша истинная пара?

— Северин сказал после первого испытания. Потом я стала видеть Дарена во сне.

— Дарен присутствовал на сеансах?

— На двух. Ему делали надрез на ладони. Он знал, что связь усиливают.

— Знал, чем?

— Северин называл это пробуждением естественного резонанса. Дарен не задавал вопросов при мне.

Не доказательство, что он понимал состав. Достаточно, чтобы знать: публичное «признание истинной» было подготовленной процедурой, а не внезапным откровением.

— Что вам сказали о сроке действия? — спросила Несса.

— Что на Конвокации связь закрепят навсегда. До этого нужно принимать капли и не находиться далеко от Дарена больше суток.

— Сколько прошло с вашего отъезда?

— Шесть часов.

— Почему решились сейчас?

Селина опустила взгляд.

— Вчера я услышала, как Северин говорил Дарену о новом обряде. Он сказал: «После большого колокола сомнений не останется ни у неё, ни у остальных». Дарен спросил, будет ли больно. Северин ответил, что боль — короткая цена порядка.

— У кого сомнения? — спросила я.

— Не знаю. Он увидел меня в коридоре и замолчал.

— Дарен знает, что Рейнар здесь?

— Да. Ему доложили после вашей регистрации. Он считает, что Рейнар использует вас, чтобы вернуть дом Кассен.

Я услышала движение за дверью. Рейнар всё-таки пришёл, но не вошёл.

— А вы что считаете? — спросила я.

Селина посмотрела прямо на меня.

— Я считаю, что меня заставили желать мужчину, которого я почти не знала. И не понимаю, какие мои чувства настоящие.

В её голосе не было ревности. Только страх потерять право на собственное внутреннее движение.

Я слишком хорошо его знала.

— Мы можем провести поверхностную проверку, — сказала я. — Она не читает чувства и не определяет любовь. Только сравнит ваш сердечный ритм с внешним импульсом. Без огня, без полного контура.

— Будет больно?

— Возможно жжение в метке, головокружение или тошнота. Вы можете остановить в любую секунду.

— А Дарен почувствует?

— Не знаю. Если связь передаёт физическое состояние, может почувствовать ваше учащение пульса. Содержание разговора — нет.

— Сделайте.

— Сначала согласие под запись.

Несса принесла малую серебряную пластину. Мара вошла как независимый свидетель. Рейнар остался за дверью; я видела его тень под порогом.

Мы пересели к столу. Селина положила ладонь на деревянную подставку. Несса закрепила серебряную нить вокруг запястья так, чтобы металл не касался метки на шее.

— Я, Селина Орс, добровольно разрешаю поверхностную проверку сердечного ритма, — произнесла она. — Понимаю, что проверка не определяет моих чувств и не подтверждает родовую связь. Могу остановить её в любой момент.

— Моё согласие: провожу один диагностический цикл без огня и без воздействия на волю, — сказала я.

Мара записала время.

Я ударила малый камертон.

Первый ответ пришёл из сердца Селины: быстрый, высокий, с неровной паузой.

Второй импульс поднялся из метки на шее. Он имел более низкий тон и двигался против естественного ритма.

Третий запоздал.

Точный интервал. Тот же, что в яйце, в обгоревшем образце и внутри колокола.

Селина вскрикнула. Кольцо на шее потемнело, по серебряной нити пробежала чёрная ветка.

— Остановите, — сказала она.

Я отпустила камертон мгновенно. Несса сняла нить деревянными щипцами.

Селину вырвало в подготовленную миску. Я не пыталась поддержать её без разрешения. Несса держала за плечи, пока дрожь не прошла.

На пластине остались три линии. Первая — живая и неровная. Вторая — навязанная, связанная с меткой. Третья обрывалась чёрным разветвлением.

— Что это значит? — спросила Селина.

— Факт: у вас есть внешний импульс с той же задержкой, что в подавленной кладке, — сказала я. — Вывод: связь создавали или поддерживали тем же типом реагента. Полный состав определит Несса.

— Значит, Дарен мне не пара?

— Эта проверка не может ответить. У вас может быть природная совместимость, поверх которой наложили искусственную связь. Может не быть. Любовь она не измеряет в любом случае.

— Но желание видеть его...

— Может быть вашим, навязанным или смешанным. Пока действует реагент, отделить трудно.

Она закрыла лицо руками.

— Я разрушила ваш брак.

— Дарен разрушил брак, объявив решение перед залом. Северин подготовил процедуру. Вы пришли на церемонию, веря тому, что вам сказали.

— Вы меня не ненавидите?

— Я вас почти не знаю.

Честность заставила её поднять голову.

— Но вы были на моём месте? — спросила она.

— Нет. Мне не навязывали связь. Мне годами объясняли, какие решения разумны, пока я не перестала замечать, что всё ещё могу отказаться. Это другое. Достаточно близкое, чтобы я не стала обвинять вас первой.

За дверью Рейнар отошёл. Я услышала его шаги по коридору.

Несса взяла соскоб с края метки. Селина разрешила, но отказалась сдавать кровь.

— Сегодня останетесь здесь, — сказала аптекарша. — После прерванного импульса может начаться жар.

— Я должна вернуться до вечера.

— Почему?

— Если Дарен обнаружит, что я приехала сюда, он заберёт меня силой.

— И вы всё равно хотите к нему?

Селина долго молчала.

— Когда я представляю, что не вернусь, мне становится трудно дышать.

— Это симптом, а не решение, — сказала Несса.

— Но он ощущается решением.

Я подошла к окну. На дороге не было всадников.

— Мы не удерживаем вас. Можем отправить в Белый Брод под охраной, к Арлену. Он обеспечит временную защиту.

— Дарен найдёт меня у магистрата.

— Тогда оставайтесь в Роэне.

— Здесь Рейнар. Дарен уверен, что генерал хочет отомстить.

— Бывший генерал не войдёт без вашего согласия.

Она посмотрела на дверь.

— Он слышал?

— Вероятно. Стены тонкие.

— Я хочу поговорить с ним.

— Вы уверены?

— Да.

Рейнар вошёл только после приглашения. Остановился у двери, оставив между ними весь кабинет.

Селина встала.

— Вы собираетесь убить Дарена?

— Нет.

— Северина?

— Если он нападёт на кладку и другого способа остановить не будет — да.

— Вы всегда отвечаете так прямо?

— Когда вопрос прямой.

Она сжала шарф на шее.

— Дарен сказал, вы хотите использовать Лиору и ребёнка Кассен, чтобы отменить приговор.

— Я хочу отменить приговор, потому что он ложный. Лиора собирает доказательства по своей воле. Четвёртое яйцо ещё не признано Кассен.

— А если признают?

— Потребую защиту ребёнка.

— Заберёте?

Рейнар посмотрел на меня прежде, чем ответить. Короткого движения хватило, чтобы я вспомнила его недоговорённость в первую ночь.

— Решит отдельное слушание, — сказал он.

Не ложь. И не вся правда.

Селина заметила паузу.

— Вы оба не доверяете друг другу.

— Доверие не требуется для действующего протокола, — ответила я.

— А для того, как вы на него смотрите?

Вопрос был слишком точным для человека, едва державшегося после проверки.

— Это не относится к вашему лечению.

— Простите.

Она снова села.

К вечеру жар усилился. Несса дала охлаждающий настой, не содержащий храмовых компонентов. Селина проспала два часа в гостиничной комнате. Я поставила у двери горничную, не охранника.

Когда она проснулась, солнце уже опускалось за лес.

— Я уеду, — сказала она.

— Почему?

— Мне нужно узнать, что Дарен знает. И найти документы о моих сеансах.

— Он может не отпустить вас второй раз.

— Тогда у вас останется пластина и мои слова.

— Нам нужны не ваши жертвы, а ваши показания.

— Чтобы дать их, я должна понять, где заканчивается связь и начинаюсь я.

Отговорить её я не смогла. Принудить остаться не имела права.

Мы договорились о сообщении через аптекаря в Рейдале, которому доверяла Несса. Если Селина напишет слово «сирень», значит, за ней наблюдают. «Белая сирень» — нужна немедленная помощь.

Перед отъездом она остановилась у стойки.

— Дарен приедет сюда, — сказала она. — Он уже запросил разрешение покинуть столицу. Думает, что сможет убедить вас отказаться от Хартии.

— Чем?

— Домом. Деньгами. Возвращением в общество. Он уверен, что вы спасаете Роэн только потому, что хотите доказать ему свою ценность.

— Он опоздал на несколько лет.

— Я скажу ему.

— Не нужно. Пусть услышит от меня.

Селина накинула капюшон и села в двуколку. Томас выделил двух пограничников до городского тракта. Дальше она хотела ехать одна.

Рейнар стоял у ворот.

— Вы позволили ей вернуться, — сказал он.

— Это не моё решение.

— Дарен использует её.

— Вероятно.

— И всё равно.

— Особенно поэтому. Если я удержу её ради безопасности, чем буду лучше?

Он кивнул.

— Ничем.

Я посмотрела на удаляющуюся двуколку.

На серебряной пластине в кабинете сохли три линии. Одна принадлежала Селине. Вторая — навязанной связи. Третья тянулась туда, где через двадцать шесть дней собирались ударить в большой колокол.

Дарен привёз Селину обратно в Роэн утром.

Гербовая карета Вайренов остановилась у ворот, за ней — шесть верховых охранников. Селина сидела рядом с Дареном, бледная, в том же сером плаще. Один край шарфа порвался.

Я вышла во двор до того, как Кель открыл створки.

— Ворота останутся закрытыми, пока вы не объясните цель визита.

Дарен посмотрел на деревянную преграду, словно она нарушила правила приличия.

— Лиа, прекрати спектакль. Селине нужна помощь.

— Лиора. И помощь ей уже оказали.

— Без моего согласия.

— Ей двадцать шесть лет. Ваше согласие не требуется.

Селина подняла голову.

— Я попросила сама, — сказала она.

Дарен положил руку поверх её пальцев. Она вздрогнула.

— Ты была в лихорадке и не понимала, что делаешь.

— Я понимала.

— Мы обсудим это дома.

Решение уже было принято и оформлено его голосом. Я слышала этот тон десять лет: «Мы не поедем», когда я собиралась на конференцию; «Тебе лучше отдохнуть», когда Северин приглашал меня на проверку; «Мы решили», хотя решал он.

— Зачем вы вернулись сюда? — спросила я.

— Убедиться, что Кассен не использовал Селину. И забрать его в Рейдаль.

— На каком основании?

— Он нарушает условия ссылки и вмешивается в храмовую кладку.

— Арлен Вес признал его пребывание законным. Кладка не храмовая.

— Решение провинциального магистрата пересмотрят.

— Когда пересмотрят, получите копию. До этого ваши охранники не войдут.

Дарен вышел из кареты.

На нём был дорожный мундир без официального знака Первого Крыла. Назначение ещё не состоялось, но серебряные застёжки уже имели форму будущего ранга.

— Я приехал не воевать с тобой, — сказал он.

— Поэтому взяли шестерых вооружённых людей.

— Дорога опасна. Ты сама наняла охрану обозов.

— Моя охрана получает плату и договор. Ваша остаётся за воротами.

Он посмотрел на работников у стены. Рейнар среди них не появился. Я просила его остаться в гнезде до прямой угрозы. Если Дарен увидит нас рядом, разговор быстрее превратится в спор двух драконов, где мне отведут роль причины.

— Впусти хотя бы Селину, — сказал Дарен. — Ей плохо.

— Если она хочет войти — войдёт. Одна.

Селина медленно спустилась. Дарен не отпустил её руку.

— Я пойду с ней.

— Нет.

— Ты не имеешь права разлучать истинную пару.

— У вас нет закона о физической неразлучности. Есть взрослая женщина. Селина, вы хотите войти?

Она посмотрела на Дарена. Метка под шарфом покраснела, дыхание стало частым.

— Я хочу воды, — сказала она.

Не ответ, но достаточная просьба.

Дарен отпустил её. Я велела Келю открыть малую калитку. Селина прошла во двор, Несса сразу увела её в гостиницу.

Я догнала их у двери.

— Как он вас нашёл?

Селина оглянулась на ворота.

— У Красного моста. Ваши пограничники уже повернули назад. Карета ждала на дороге.

— Это был единственный путь к столице.

— Дарен сказал, что почувствовал, где я, через связь.

— Точно почувствовал или знал маршрут?

— Я спросила. Он рассердился.

На порванном шарфе остался след пальцев. Несса увидела его тоже.

— Он удерживал вас? — спросила она.

— Когда я отказалась садиться. Потом началась боль в метке, и я потеряла силы.

— Он применил огонь?

— Не видела. Сначала стало жарко у него под ладонью, потом у меня.

Физическая передача через связь. Не чтение мыслей и не мистическое знание дороги: Дарен мог отследить боль, когда приблизился, а до этого просто перекрыл единственный тракт.

— Хотите, чтобы мы не впускали его совсем? — спросила я.

Селина закрыла порванный край плаща.

— Я хочу понять, что он предложит вам. Он всю дорогу говорил, что вы согласитесь, если увидите разумные условия.

— Тогда услышите после. Не обязаны находиться с ним в одной комнате.

— Спасибо.

Несса увела её. Я вернулась во двор.

Дарен остался снаружи.

— Теперь поговорим о Роэне, — сказал он.

— Через ворота?

— В кабинете. Без Кассена.

— Оружие и охрана остаются здесь. Вы входите как частное лицо. Мара ведёт запись.

— Ты превратила каждую беседу в протокол.

— Очень помогает помнить, кто что сказал.

Он согласился.

В кабинете Дарен занял кресло у окна — то самое, где вчера сидела Селина. Мара положила перед собой журнал. Я села за стол.

— Начинайте.

— Северный кредитный дом предложил мне выкупить оставшиеся обязательства Роэна, — сказал Дарен. — Я согласился.

— Когда?

— Сделка завершится после аудита.

— Значит, пока вы не кредитор.

— У меня подписано намерение на тысячу двести восемьдесят крон храмовой части и шестьсот сорок Северного дома, — сказал Дарен. — Остаток принадлежит мелким поставщикам. После завершения сделки я смогу требовать весь доход Роэна на обслуживание долга.

— Не сможете до окончания аудита. После — только по подтверждённым позициям.

— Аудит ничего не изменит.

Мара развернула долговую ведомость.

— Уже изменил. Двести десять крон выставлены человеком, умершим до даты поставки. Сто восемьдесят — за мост, который не принадлежит Роэну. Триста двадцать — за мрамор, которого нет. Хотите купить бумагу, покупайте. Но не называйте её нашим долгом.

Дарен не удостоил её взглядом.

— Управляющая не участвует в переговорах.

— Управляющая ведёт книги и является свидетелем, — сказала я. — Продолжайте.

— Даже если половину спишут, ты не заплатишь остальное за месяц. Я заморожу поступления от гостиницы, потребую залог на источник и прекращу поставки топлива через городской склад.

— Это угроза злоупотребить положением на совете?

— Это описание обычных действий кредитора.

— Мара, запишите дословно, включая городской склад.

Дарен постучал пальцами по подлокотнику.

— Ты правда думаешь, что журнал защитит от зимы?

— Нет. От зимы защитят уголь и работа. Журнал защитит от человека, который решит перекрыть поставки ради личной сделки.

— Лиа, ты не удержишь поместье. Доход купальни смешон, кладка не вылупится к сроку, а храм добьётся отмены Хартии. Я предлагаю выход до того, как ты окончательно разрушишь своё имя.

— Моё имя Эстен. Оно переживёт.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю. Поэтому прошу назвать условия.

Он достал из папки договор.

— Городской дом переходит тебе без ограничений. Пятьсот крон немедленно и двести в месяц в течение пяти лет. Долги Роэна закрываю я. Работники получают задолженность. Ты прекращаешь действие Хартии, передаёшь кладку храму и даёшь письменное показание, что Кассен ввёл тебя в заблуждение относительно жизнеспособности яиц.

— Что получает Рейнар?

— Пересмотр условий ссылки, если добровольно сдастся.

— Не оправдание.

— Он виновен в гибели людей независимо от твоих новых фантазий.

Мара подняла глаза. Я продолжила спокойно:

— Что получает Селина?

— Это не предмет сделки.

— Её связь использовали как доказательство вашей пригодности к должности. Очень даже предмет.

— Между нами естественный резонанс. Храм только помог ему проявиться.

— Вы знали о трёх месяцах сеансов, крови и колоколе?

— Знал о подготовке.

— О живой скорлупе в составе?

Он на мгновение отвёл взгляд.

— В лечебных составах много компонентов.

— Значит, знали.

— Узнал позже. Северин заверил, что материал получен без вреда.

— Когда именно?

— После церемонии.

— И продолжили давать Селине капли.

— Они стабилизируют связь. Резкий отказ опасен.

— Несса сказала то же о лечении отмены. Разница в том, что Селине не объяснили состав и не дали выбрать.

Дарен наклонился вперёд.

— Ты используешь её страх, чтобы отомстить мне.

— Тогда почему она приехала одна?

— Потому что Кассен или его люди связались с ней.

— Рейнар увидел её впервые вчера.

— Ты всегда верила его словам быстрее моих?

Вопрос был рассчитан на старую рану. Раньше я начала бы доказывать, сколько лет выбирала Дарена. Сейчас перед нами лежал договор с ценой моей лжи.

— Семь лет назад я поверила вам, — сказала я. — Этого хватило для одного приговора.

Он побледнел.

— Я не просил тебя лгать.

— Просили не записывать сомнение.

— Просил не разрушать дело непроверенной помехой. Ты сама приняла профессиональное решение.

— Да. Ответственность моя. А давление — ваше. Теперь я умею различать.

Дарен встал.

— Подпиши договор. Я даю тебе больше, чем требует закон.

— Вы даёте цену за кладку, ложное показание и удобное исчезновение бывшей жены. Это не больше. Это другой товар.

— Ты разорена.

— У меня девяносто восемь крон резерва и девять крон семь серебряных долей выручки за день. Сегодня будет больше.

— Ты гордишься мелочью.

— Да. Она заработана без вашей фамилии.

Я подвинула договор обратно.

— Нет.

Дарен не взял бумаги.

— Это Кассен? Ты отказываешься из-за него?

— Я отказалась до того, как он появился в Роэне.

— Он был здесь раньше тебя.

— Не в моей жизни.

— Теперь в ней?

Мара перестала писать. Я могла не отвечать. Но устала позволять Дарену назначать, какие части моей жизни можно произносить.

— Да. В той степени, которую выбрали мы, а не храм.

В глазах Дарена вспыхнул золотой свет. Комната нагрелась.

— Он убийца.

— Это решит пересмотр дела.

— Я решу, когда заберу его.

Дарен направился к двери.

Я встала перед ним.

— Вы не войдёте в гнездо.

— Отойди, Лиа.

— Лиора. И нет.

Он схватил меня за предплечье.

Пальцы были горячими, сильными. Не настолько, чтобы сломать кость, — ровно настолько, чтобы напомнить, что может.

— Отпустите, — сказала я.

— Ты не понимаешь опасности.

— Отпустите меня.

Он не отпустил.

Дверь открылась. Рейнар стоял в коридоре.

Он не бросился на Дарена. Не заговорил за меня. Просто посмотрел на его руку.

— Она сказала отпустить.

Дарен повернул голову.

— Не вмешивайся.

— Отпусти. Потом решай, с кем говорить.

— Иначе что?

— Иначе я отделю твою руку от её предплечья.

Голос Рейнара оставался тихим. Дарен не потребовал подробностей — видимо, знал о нём достаточно.

Его пальцы разжались.

Я отступила сама и растёрла кожу. На рукаве остались тёмные следы.

— Визит окончен, — сказала я. — Мара, внесите отказ выполнить требование о прекращении физического контакта. Кель проводит гостя до ворот.

— Я забираю Селину.

— Если она согласна.

В общем зале Несса уже закончила осмотр. Селина сидела на скамье с чашкой в руках. Увидев Дарена, напряглась, затем заставила себя встать.

— Мы едем домой, — сказал он.

— Я хочу остаться до завтра.

— Нельзя. Тебе нужен храмовый лекарь.

— Мне нужна правда о каплях.

— Я всё объясню в дороге.

— Без Северина?

— Без него.

Селина посмотрела на меня. В её взгляде был вопрос, на который я не могла ответить вместо неё.

— Решение ваше, — сказала я.

Она закрыла глаза на мгновение.

— Я поеду. Мне нужны записи из комнаты подготовки.

— Селина, — предупредила Несса, — ещё одну дозу капель не принимайте без анализа. Резко не отменяйте, но уменьшите вдвое. Если начнутся судороги — к независимому лекарю.

Дарен поджал губы.

— Вы не имеете права назначать лечение моей невесте.

— Имею лицензию и её согласие, — ответила Несса.

Селина надела плащ. У стойки споткнулась, опёрлась рукой о край и уронила носовой платок. Кель поднял его, но она уже вышла вслед за Дареном.

Карета покинула двор.

Только тогда Кель развернул платок. Внутри лежал маленький тёмный флакон с храмовой пробкой.

— Она уронила специально, — сказал он.

— Мы этого не знаем, — ответила я. — Но можем исследовать содержимое.

Несса взяла флакон щипцами.

На дне плескалась густая чёрная жидкость. Когда она поднесла стекло к свету, внутри блеснула серебристая крошка скорлупы.

Рейнар стоял рядом, но не касался меня.

— Рука? — спросил он.

— Цела.

— Я должен был войти раньше.

— Нет. Вы вошли после второго требования. Тогда, когда он решил не слушать.

— И если бы не отпустил?

— Вы выполнили бы обещание?

— Да.

— Хорошо, что не пришлось.

Я посмотрела на закрытые ворота.

Дарен предлагал мне дом, деньги и прежнюю безопасность. За одну подпись я могла выплатить все долги, вывезти работников и больше никогда не просыпаться от звона.

Цена была написана не мелким шрифтом.

Три живых сердца и ещё одна женщина, которой опять объяснили, что она не понимает собственного решения.

Флакон Селины открылся только в закрытом ящике.

Несса поставила его под стеклянный колпак, просунула руки в два кожаных рукава и перерезала храмовую проволоку длинными щипцами. Мы находились в бывшей прачечной, которую временно превратили в лабораторию. Окно распахнули, дверь заперли. Снаружи дежурили Ив и городской секретарь, присланный Арленом.

— Если жидкость испарится, не вдыхать, — сказала Несса. — Если задымится, закрыть внутреннюю крышку. Если загорится, водой не заливать.

— Чем тушить? — спросила я.

— Песком.

— Почему не сказали первым?

— Потому что в комнате три ведра песка и ни одного ведра с водой. Я рассчитываю на наблюдательность.

Рейнар остался за дверью. Его присутствие могло изменить реагент: капли готовили для драконьей связи, а обсидиан в груди притягивал подавляющую смесь. Я наблюдала через второе стекло.

Несса сняла пробку.

Жидкость не загорелась. Под колпаком появился тонкий серый дым, который быстро осел на стенках. Аптекарша набрала одну каплю и разделила на шесть пластинок.

Первая проба подтвердила очищенную серую соль. Вторая — белок свежей крови. Третья дала серебристый осадок живой скорлупы. В четвёртой обнаружилась смола, замедляющая распад. Пятая реагировала на драконий огонь, хотя огня в комнате не было: порошок нагрелся, когда Рейнар прошёл по коридору.

— Отойдите от двери! — крикнула Несса.

Шаги удалились. Температура пробы упала.

— Она ищет ближайший сердечный огонь, — сказала я.

— Не ищет, — поправила Несса. — Ничего не хочет. Частицы ориентируются в тепловом поле. Как железная стружка у магнита.

— Значит, после приёма смесь располагается по сердечным путям.

— Если смола переживает пищеварение. Судя по метке Селины, переживает.

Шестая проба должна была показать происхождение крови. Реактив окрасился в золотистый цвет, характерный для драконов, затем разделился на две полосы.

— Два источника? — спросила я.

— Или один источник и кровь из живой скорлупы. Внутренняя оболочка сохраняет сосуды эмбриона. Нужны сравнительные образцы Селины и Дарена, чтобы говорить точнее.

— Их нет.

— Образец с метки Селины есть, но без крови. Сравню белковые следы.

Она работала четыре часа. К вечеру состав был установлен достаточно для официального заключения: серая соль, драконья кровь, порошок скорлупы, снятой при живом ритме, проводящая смола и следы серебра от колокольного сплава.

— Это лекарство? — спросил Арлен, приехавший после сообщения.

— Некоторые компоненты используются в лекарствах, — ответила Несса. — Вместе они образуют долговременный проводник внешнего импульса. Назначать внутрь без объяснения действия я бы не стала.

— Факт или вывод?

— Факт: смесь ориентируется в поле сердечного огня и сохраняет импульс после высыхания. Вывод: её используют как проводник. Чтобы подтвердить, нужна демонстрация.

Я готовила её с утра.

В записях Орена нашлась схема, обратная подавляющей настройке. Он предлагал не гасить боковой импульс, а выводить его на отдельную линию свидетельной пластины. Для этого на зубцы обычного камертона крепились два крошечных серебряных грузика. Инструмент не становился сильнее и не создавал новый ритм. Только разделял уже существующие.

Я взвешивала грузики трижды. После первой настройки пластина давала двойной контур даже на чистой воде. После второй боковая линия исчезла. Третью проверили на образце серой пробки из трубы: проявился слабый обрыв, но без ветвления.

— Что требуется для официального опыта? — спросил Арлен.

— Чистая пластина, капля состава, эталонный импульс и свидетели. Без человека и без огня.

— Риск?

— Пластина может нагреться. Смесь — выделить дым.

Мы перенесли опыт во двор. Работников отодвинули на десять шагов. На стол поставили металлический поддон с песком. Присутствовали Арлен, его секретарь, Несса, Мара и Томас.

Рейнар наблюдал из окна.

Несса капнула содержимое флакона в центр серебряной пластины. Тёмная жидкость растеклась кругом размером с монету.

Я ударила перенастроенный камертон на расстоянии локтя.

Первая линия легла ровным овалом — ответ самого серебра.

Через три секунды из тёмного центра поднялась вторая. Она запоздала на тот же интервал, затем разветвилась к четырём краям пластины. Ветви почернели, будто их провели чернилами.

На конце каждой возник маленький круг.

— Повторите без состава, — сказал Арлен.

Мы взяли чистую пластину. Камертон дал один ровный овал.

— С образцом из ложа, — попросил он.

Несса растворила крупицу серого налёта. Проявились две чёрные ветви вместо четырёх.

— С пробкой канала.

Одна короткая ветка.

Количество зависело от насыщенности живой скорлупой и кровью. Форма задержки оставалась одной.

— Записываю, — сказал Арлен. — Состав из флакона воспроизводит искусственный запаздывающий импульс без живого носителя. Узор сходен с образцами Роэна по задержке и характеру ветвления.

— Добавьте, что точное назначение требует исследования на носителе, — сказала Несса.

— Добавлю.

— Исследования на человеке не будет без добровольного согласия, — уточнила я.

Арлен посмотрел на меня.

— Это тоже внесу.

Арлен не закрыл протокол.

— Теперь происхождение флакона. Кто видел, как Селина Орс его передала?

— Никто, — ответила я. — Он был завёрнут в её платок, который она уронила у стойки.

— Вы утверждаете, что намеренно?

— Предполагаю. Утверждать не могу.

— Кто поднял?

— Кель.

Мальчика позвали из конюшни. Он вытер ладони о штаны и повторил: платок лежал на полу, флакон был внутри, после находки предмет сразу взяла Несса щипцами. Мара подтвердила время, я — опечатывание.

— До показаний Селины это найденный предмет, — сказал Арлен. — Мы можем доказать состав, но не то, что капли назначил храм или принимала она.

— На пробке храмовая проволока, — возразила Мара.

— Проволоку можно украсть.

— Серебряная крошка такая же, как в метке, — сказала Несса.

— Сходство усиливает связь. Не заменяет цепочку передачи.

Мне не нравилось, что он прав. Именно поэтому Арлен был нужен.

— Что сделает доказательство полным? — спросила я.

— Показания Селины под запись, назначение с подписью лекаря, журнал выдачи или второй запечатанный флакон из той же партии.

— Если она не сможет дать показания?

— Тогда используем как доказательство существования состава и его сходства с реагентом Роэна. Не как доказательство лечения Селины.

Несса принесла соскоб с её метки. На отдельной пластине он создал три тонкие ветви. Две совпали по углу и задержке с содержимым флакона, третья была слабее.

— Это показывает контакт организма с подобным проводником, — сказала она. — Но не путь попадания.

— Так и запишем, — ответил Арлен.

Томас положил рядом бумажную полоску, найденную у Нола. Чернила в строке «четвёртое держится» содержали серебряный блеск.

— Можно сравнить?

Несса сняла с края микроскопическую крупицу. В растворителе обычные чернила разошлись синим, а серебристый остаток собрался на стороне, ближайшей к окну, за которым стоял Рейнар.

— Тот же проводящий порошок, — сказала она. — Значит, отчёты у колокола писали составом с живой скорлупой.

— Зачем? — спросила Мара.

— Чтобы запись сама реагировала на близкий огонь, — предположила я. — Возможно, проверяла, какой образец или человек находится рядом.

— Вывод, — напомнил Арлен.

— Да. Факт — порошок ориентируется одинаково.

В протокол добавили ещё одну строку. Получалась цепь: реагент в яйцах, колоколе, метке Селины, найденном флаконе и записях храмового кладовщика. Ни одна часть не доказывала всей схемы. Вместе они показывали повторяющийся состав и повторяющийся способ.

— Северин скажет, что это разные медицинские применения одного вещества, — сказал Рейнар из окна.

— Тогда ему придётся признать, что вещество существует, — ответила я. — После этого спросим, почему он семь лет называл его помехой.

Чёрные линии не стирались. Несса попробовала спирт, щёлочь и горячую воду. Серебро очищалось вокруг, но ветвление уходило в поверхность.

— Чернила из скорлупы, — тихо сказала Мара.

Название было неточным и потому запоминалось лучше формулы.

Мы изготовили шесть отпечатков. Один Арлен забрал в городскую палату. Второй отправили в имперскую медицинскую коллегию через обычную почту. Третий — через военную почту Томаса. Четвёртый спрятали в архивной башне. Пятый остался у Нессы, шестой — у меня.

Описание опыта переписали в восьми экземплярах. Два отправлялись в столицу разными дорогами, один — речной почтой. Если Северин захочет остановить сведения, ему придётся перекрыть всю Марку.

После заката Несса разрешила Рейнару войти в лабораторию. Флакон уже закрыли, столы вымыли.

— Теперь грудь, — сказала она.

— Я пришёл за результатом.

— Результат получите после сканирования.

— Вы пользуетесь любопытством пациента.

— Единственным надёжным лекарством от упрямства.

Рейнар снял рубашку и лёг на высокий стол. На груди оставалась багровая полоса, в центре — серое пятно. После колокола его край сместился на толщину пальца вниз.

Несса разложила поверх кожи серебряную сетку, не касаясь ожога. В узлы вставила маленькие стеклянные бусины с реактивом. Я держала перенастроенный камертон у его правого плеча.

— Без огня, — напомнила она. — Только ответ обсидиана. Рейнар, если боль станет острой, говорите сразу.

— Согласен.

— Разрешаете диагностический импульс через серебряную сетку?

— Разрешаю.

Я ударила очень слабо.

Тон прошёл по сетке. Большинство бусин осталось прозрачными. Три над грудиной покрылись инеем, ещё две у левого края стали чёрными.

Рейнар резко вдохнул.

— Боль?

— Острая. Ниже отметки.

Я немедленно отпустила камертон. Несса сняла сетку.

На коже проступила узкая тёмная тень. Штифт входил под углом от левой ключицы к центру груди. Верхний конец находился глубже, чем она предполагала; нижний почти касался сердечного канала.

— Теперь знаю точное положение, — сказала Несса. — И понимаю, почему огонь уходит в ткани. Штифт разветвился на конце.

— Обсидиан не растёт, — сказал Рейнар.

— Сам по себе нет. На него осаждается серая смесь из вашей крови. Семь лет — достаточно, чтобы образовались два отростка.

— Можно удалить?

— Можно. Но придётся вскрыть канал, убрать центральную часть и вымыть отростки. Если один останется, всё начнётся снова.

— Вероятность?

— При подготовленной операции с хирургом и донорским огнём — шесть из десяти на полное восстановление. Два из десяти на выживание без огня. Два — смерть.

Он воспринял цифры без движения.

— Без операции?

— При умеренном использовании можете прожить годы. Большой огонь или попытка превращения сдвинут штифт. Тогда счёт пойдёт на часы.

— До Конвокации двадцать три дня, — сказал он.

— Я в курсе календаря.

— Нам нужен мой огонь для вылупления.

— Нужен слабый, если каналы выдержат. Не превращение.

— А если нападут?

Несса сложила сетку.

— Тогда выберете между вероятной смертью сейчас и возможной позже. Я не могу сделать этот выбор красивее.

Я помогла Рейнару сесть. Он не попросил, но принял руку.

— Операцию нужно готовить, — сказала я. — Найти хирурга и донора, даже если не решимся до Конвокации.

— Храмовые хирурги сообщат Северину.

— Значит, независимого.

— В Марке таких нет, — сказала Несса. — Был один шахтный хирург в Пепельной. После закрытия работает неизвестно где.

— Имя?

— Эрик Саар.

Томас, стоявший у двери, покачал головой.

— Саар пропал два года назад. Последний адрес — посёлок при шахте.

Маршрут семь снова появился в разговоре.

— Проверим, — сказала я.

Рейнар застегнул рубашку.

— Нет. Сначала кладка.

— Подготовка не обязывает вас лечь под нож. Но даёт выбор, если штифт сдвинется.

Он посмотрел на чёрный отпечаток состава за стеклом.

— Выбор, — повторил он. — Теперь вы раздаёте его всем.

— Дорогое занятие.

— Я заплачу по расписке.

Я улыбнулась прежде, чем успела решить, уместно ли.

У двери он наклонился и коротко поцеловал меня. Без контура, без огня, без свидетелей. Потом ушёл отдыхать, как велела Несса.

На столе оставалась карта обсидиана. Два чёрных отростка почти касались сердца.

Теперь мы знали, как устроены чернила связи и наказание Рейнара.

Знание не исцеляло.

Только не позволяло назвать боль естественной.

Пятое яйцо перестало отвечать в семь утра.

В шесть удар пришёл через пятьдесят одну секунду. Через десять минут — через пятьдесят восемь. В половине седьмого я ждала полторы минуты. В семь не услышала ничего.

Температура не изменилась. Главный канал держал давление. Четвёртое и шестое яйца сохраняли ритм.

— Подавляющий импульс? — спросила Несса.

— Сильнее вчерашнего. Он мог погасить основной ответ.

— Или эмбрион погиб.

— Мог.

Произнести это было необходимо. Иначе решение о вмешательстве принимала бы надежда.

Я подготовила глубокую проверку одного яйца. Не всей кладки: общий контур мог отнять у четвёртого и шестого слишком много тепла. Серебряную нить проложили вокруг пятого ложа, оставив зазор. Рейнару отвели место у стойки. Он выглядел лучше, чем после колокола, но чёрные отростки в груди никуда не исчезли.

— Один импульс до трёх секунд, — сказала Несса. — Если ответа нет, второго сегодня не будет.

— Согласен, — ответил он.

Я разложила перед каждым лист с обязанностями.

Мара следила за температурой и могла прекратить процедуру при росте выше одной целой двух десятых. Несса контролировала наше состояние и имела безусловное право остановки. Кель считал время и записывал каждый импульс. Ив стоял у двери. Рейнар давал огонь только после письменного и устного разрешения.

— Почему письменного? — спросил Кель.

— Если потеряю слух, вы продолжите по листу до безопасного завершения.

— А если вы скажете другое?

— Жест ладонью вниз означает немедленный конец. Он важнее старой записи. Новых действий без моего подтверждения не выполнять.

Рейнар прочитал свой лист дважды.

— После огня отхожу к стене, руки показываю Нессе, к контуру не возвращаюсь, — повторил он.

— Да.

— Даже если яйцо отвечает.

— Особенно если отвечает.

Раньше он спорил бы. Теперь сложил бумагу и положил в нагрудный карман.

В восемь двенадцать мы начали.

Первый камертон дал слабый тон. Каменное ложе ответило водой в трубах. Серебряная нить дрожала от моего пульса, поэтому я убрала левую руку и держала инструмент только правой.

Из яйца не пришло ничего.

Я сменила точку. Звон в ушах возник раньше, чем обычно. Вчерашние опыты с пластинами не были глубоким слушанием, но много часов тонких колебаний утомили слух.

— Состояние? — спросила Несса.

— Звон слабый. Равновесие нормальное. Продолжаю.

Второй камертон вошёл в более высокий тон. Подавляющий ритм поднялся сразу: ровный запаздывающий удар, затем ещё один. Основного ответа не было.

— Огонь. Один импульс, две секунды.

— Разрешаю, — сказал Рейнар.

Красный свет коснулся стойки.

На первой секунде искусственный ритм усилился.

На второй под ним что-то дрогнуло.

— Стоп.

Рейнар погасил огонь и отошёл к стене, как было записано.

Я наклонила камертон, выводя слабый ответ на пластину. Он был слишком глубоким, почти неразличимым. Если завершить сейчас, мы зафиксируем возможное движение, но не узнаем, сохраняется ли сердце. Если продолжить, могла потерять слух и всё равно не получить результата.

— Заканчиваем, — сказала Несса.

— Ещё один цикл без огня.

— Звон усилился?

— Да.

— Тогда нет.

— Основной ответ был.

— Возможный.

— Именно поэтому нужно отделить.

Несса встала рядом.

— Я останавливаю процедуру по медицинскому праву.

Слова я услышала, но будто из соседней комнаты.

Я могла возразить. Могла напомнить, что через двадцать два дня храм заберёт всех троих. Могла назвать ещё десять причин, почему сегодня исключение оправданно.

Потом посмотрела на листы в руках остальных.

Безусловное право остановки придумала я.

Я опустила ладонь.

— Завершаем.

Несса разомкнула нить. Мара закрыла журнал температуры. Кель назвал время, но последнюю цифру я не разобрала.

Когда Рейнар подошёл, его губы двигались без звука.

— Не слышу, — сказала я.

Собственный голос ощущался вибрацией в горле.

Несса ударила ладонью по столу. Я увидела движение, но не услышала даже удара.

Полная глухота наступила быстрее, чем в прошлые разы.

Меня усадили. Несса проверила зрачки и равновесие. Я видела её указания, но не понимала, пока она не написала: «Оба уха. Вероятно, 24–48 часов. Никаких проверок».

Я написала в ответ: «Яйцо?»

Мара поднесла обычную слуховую трубку к пятому ложу. Слушала долго. Потом показала большой палец и записала: «Очень слабый физический удар. Один».

Живо.

Это означало лишь, что в восемь часов двадцать одну минуту смерть ещё не наступила.

Рейнар стоял у стены. Несса показала ему на карман. Он вынул лист инструкции.

Пункт после процедуры: не давать дополнительный огонь, отвести слушателя в дом, проверить собственный ожог, назначить дежурство у яйца каждые десять минут.

Он выполнил всё по порядку.

Не подошёл к ложу с огнём. Не решил, что чувствует Кассен лучше моих приборов. Не попытался говорить так громко, будто громкость могла вернуть мне слух.

Подал руку и ждал, пока я сама возьмусь.

В общем зале звуки исчезли, но жизнь продолжалась. Повариха ставила тарелки — я видела дрожь столешницы. Постояльцы разговаривали, купальщики смеялись, Мара ругала кого-то, размахивая целой рукой. Мир не остановился вместе с моим слухом. Просто перестал объяснять себя заранее.

Несса написала: «Лечь. Пить. Если тошнота — таз рядом».

Я легла в своей маленькой комнате над гостиницей. Рейнар поставил на стол воду и сел у двери.

«Вам велели лежать после сканирования», — написала я.

Он ответил: «Сегодня не сканировали меня».

«Всё равно».

«Дежурю десять минут. Потом Мара».

Я посмотрела на часы. Он действительно ушёл через десять минут. Раньше остался бы, считая собственное присутствие необходимым. Или я считала бы необходимым контролировать его присутствие.

Мара сменила его и принесла хозяйственную книгу.

«Не работа», — написала она. — «Только посмотреть».

В книге стояли подписи дежурных. Пятое яйцо проверяли слуховой трубкой каждые десять минут: Мара, Несса, Ив, Кель. Рядом — температура и давление. На сороковой минуте физический удар повторился. На шестидесятой интервал сократился до пятидесяти пяти секунд.

Они справлялись без меня.

Облегчение пришло вместе с неприятным чувством ненужности. Я обнаружила его и не стала называть разумным.

«Если ритм снова исчезнет, разбудите», — написала я.

Мара перечеркнула строку.

«Если температура упадёт или Несса решит. Ритм проверим сами».

Я хотела возразить. Потом вспомнила, как сама дала ей право.

Кивнула.

Проснулась вечером. Звуков не было. На столе лежали новые записи: пятое яйцо отвечало раз в пятьдесят две — пятьдесят шесть секунд. Подавляющий импульс без инструмента не измеряли. Температура держалась.

Рейнар принёс ужин. Поставил тарелку, показал на неё и сел напротив.

«Вы злитесь?» — написал он.

«На уши».

«На Нессу?»

«Нет».

Это было почти правдой. Я злилась на её правоту, но не на неё.

«На меня?»

«За что?»

«Я не попросил продолжить».

Я положила карандаш.

«Вы выполнили протокол».

«Раньше вы ждали, что я нарушу».

«Раньше вы нарушали».

Он кивнул и написал: «Сегодня не хотел».

«Почему?»

Рейнар долго смотрел на бумагу.

«Потому что яйцу нужна живая вы. И потому что ваше „стоп“ должно работать, даже когда я боюсь».

Я перечитала фразу. В груди стало тесно, но не от магии.

Он протянул руку, остановил над моей ладонью и дождался кивка. Только потом коснулся пальцев.

Я могла притянуть его, поцеловать, попросить остаться на ночь. Но тишина делала меня уязвимой, а сегодняшняя благодарность слишком легко смешивалась со страхом потерять яйцо. Я не хотела, чтобы близость стала платой за правильное поведение.

«Сегодня без поцелуев», — написала я.

«Хорошо».

Он не спросил почему и не обиделся. Посидел ещё пять минут, затем уступил место Нессе.

Ночью я несколько раз просыпалась и касалась стены. По трубе проходила слабая вибрация — вода текла к гнезду. Другого я не могла определить.

На второе утро слух не вернулся.

Я спустилась к завтраку, несмотря на записку Нессы «лежать». Мара показала ведомость. Купальня работала, гостиница была заполнена наполовину, первый охраняемый обоз прошёл без нападения. Кель организовал смены. Ив проверил замки. Рейнар обучал охранников жестами, чтобы не беспокоить меня криком.

Несса усадила меня у окна и провела повторный осмотр. После каждого камертона я должна была отмечать не звук, а ощущение вибрации. Правое ухо реагировало на самый низкий тон, левое — пока ни на один.

Она написала: «Повреждение от перегрузки, не от смеси. Улучшение есть. Не проверять себя каждые пять минут».

«Как понять, что вернулось?»

«Услышите».

«Очень научно».

«Зато бесплатно».

Она нарисовала строение внутреннего уха и показала, где временно отёк проводящих тканей глушит колебания. Никакая настойка не могла мгновенно его снять. Только покой, вода и время. Я попросила написать вероятность постоянной потери.

Несса ответила: «Меньше одной десятой при соблюдении запрета. Выше, если снова полезете в контур сегодня».

Я положила карандаш.

К полудню в общем зале задрожали стаканы. Через подошвы я почувствовала два коротких удара в полу. Работники бросились к гнезду.

Я встала, но Мара преградила дорогу.

«Давление упало», — написала она. — «Остаётесь наверху».

«Я могу смотреть».

«Будете командовать».

«Не буду».

Она подняла бровь.

«Постараюсь».

В гнездо меня пустили последней. На главной трубе дрожала стрелка манометра. Температура четвёртого ложа снизилась на три десятых, пятого — на две. Это не было угрозой, если поток восстановят за полчаса.

Рейнар стоял у центральной стойки, руки держал на виду. Перед ним лежала инструкция аварийного режима. Он показал строку: «Огонь только при снижении больше одной целой пяти десятых».

Я кивнула.

Кель проверил четыре окна и поднял два пальца: воздух скопился во второй развилке. Ив открыл выпуск. Мара контролировала температуру. Несса следила за яйцами обычной трубкой.

Я видела, как они разговаривают, но не слышала. Поэтому не могла отвечать раньше, чем мне сообщали. Не могла перехватить задачу одним приказом. Оставалось наблюдать за цифрами.

Из окна трубы брызнула вода. Стрелка манометра поднялась. Поток восстановился через двенадцать минут.

Никто не использовал огонь.

Мара протянула мне журнал. Все действия были записаны по времени. Падение давления заметил Кель, решение открыть выпуск принял Ив по схеме, отмену аварийного огня подтвердили Мара и Несса.

«Причина?» — написала я.

Кузнец, которого позвали из купальни, показал маленькую стружку в выпускном окне. На ней не было серой соли. Обычный кусок старой пайки после ремонта.

Не каждое повреждение являлось нападением. Иногда труба ломалась, потому что была старой.

Я добавила к записи: «Проверить фильтр на входе, заменить сетку в плановом порядке».

Мара прочитала и написала ниже: «Наконец-то владелица занялась своей работой».

Я показала ей неприличный жест, которому научилась у кузнеца.

Она засмеялась. Я не услышала, но увидела по лицу.

На выходе Рейнар задержался рядом. Показал свой лист, затем на меня и вопросительно поднял бровь.

«Вы всё сделали правильно», — написала я.

Он перевернул лист.

«Мы».

Я исправила первое слово.

В гнезде пятое яйцо снова давало физический удар. Я не могла его услышать, поэтому приложила пальцы к каменному бортику. Мара остановила мою руку, проверила, что контуров нет, и только потом разрешила.

Через долгую паузу камень едва заметно толкнулся.

Я улыбнулась.

Кель написал крупно: «ПЯТЬДЕСЯТ СЕКУНД».

Лучше, чем вчера.

Слух начал возвращаться к вечеру. Сначала щелчок двери, потом стук ложки, затем отдельные согласные в речи. Полностью восстановился на третье утро.

За двое суток никто не провёл запрещённую процедуру, не перегрел яйцо и не потерял ни одной монеты из кассы.

Я открыла журнал и добавила к правилам новый пункт: «Если слушатель недоступен, работа продолжается по распределённым обязанностям. Отсутствие одного человека не является основанием нарушать протокол».

Раньше я считала контроль единственным способом не допустить ошибку.

Теперь у Роэна были люди, которые могли остановить и меня.

И я впервые записала это не как угрозу.

Счёт Роэна заморозили в девять утра.

В десять торговец мукой отказался принимать нашу расписку. В одиннадцать городской склад сообщил, что выдаст оплаченный уголь только по разрешению нового держателя долга. К полудню двое постояльцев потребовали вернуть аванс, потому что в Белом Броде объявили о скором закрытии купальни.

Дарен действовал быстрее суда.

Банковское уведомление доставил тот же серый представитель, который требовал обеспечение в кабинете Арлена. Оскар Нейт положил бумагу на стойку гостиницы и вежливо подождал, пока я прочитаю.

Северный кредитный дом уступил требования компании «Вайрен и Северные земли». До выяснения размера долга все безналичные поступления Роэна удерживались на специальном счёте. Доходы от охраны обозов, городские переводы за комнаты и купальные абонементы стали недоступны.

— А наличная выручка? — спросила я.

— Вы обязаны вносить её на удерживаемый счёт раз в три дня.

— На основании какого решения?

— Условий старого залогового договора.

— Покажите договор.

Оскар протянул копию. Подпись владельца стояла на последней странице, а условие об удержании — на отдельной вставке без нумерации.

— Эта страница добавлена позже.

— Документ заверен.

— Кем?

— Храмовым нотариусом.

— Тем самым, чья казна продала долг Дарену.

— Это не отменяет печать.

Мара уже записывала разговор.

— Сколько вы заплатили за требования? — спросила она.

— Коммерческая тайна.

— Значит, меньше их стоимости.

Оскар застегнул папку.

— Госпожа Эстен может избежать взыскания, приняв предложение нового кредитора.

— Госпожа Эстен уже отказала, — сказала я. — Теперь новый кредитор получит аудит и заявление о подделке.

— До решения суда вы обязаны исполнять договор.

— До решения суда действует запрет Арлена на блокировку хозяйственной кассы.

— Запрет касался прежнего кредитора.

— Требование осталось тем же. Смена имени не создаёт новое право.

Оскар пожал плечами.

— Объясните это банку.

Он ушёл.

В наличной кассе оставалась шестьдесят одна крона. Тридцать семь лежали в замороженном банке. Через два дня требовалось платить за муку, через четыре — охране, через шесть — первый взнос старого жалованья.

— Закрываем гостиницу? — спросила Мара.

— Нет. Принимаем только наличные. Деньги храним под описью до решения Арлена. Склад уведомляем письменно, что оплаченный уголь удерживают незаконно. Томас подтвердит объём поставки.

— А мука?

— Купим в деревне дороже.

— На сколько хватит шестидесяти одной кроны?

— На десять дней без ремонта. На шесть, если сломается труба.

Из кухни донёсся стук. На этот раз упала крышка котла.

— Десять, — сказала Мара. — Не будем подсказывать дому.

К вечеру приехал независимый аудитор, которого назначил Арлен. Он привёз четыре книги, копии банковских переводов и сведения из налоговой палаты. Мы работали всю ночь.

Из заявленных двух тысяч четырёхсот крон подтверждались восемьсот четыре.

Двести десять подписал умерший управляющий. Сто восемьдесят относились к чужому мосту. Триста двадцать за мрамор ушли на ремонт столичного дома Вайренов. Четыреста двадцать за трубы провели дважды. Двести пятьдесят за утилизацию кладки не соответствовали выполненной работе. Остальное составляли незаконные проценты, штрафы во время храмовой консервации и поставки серой смеси, которую Роэн не заказывал.

— Реальные восемьсот четыре мы должны? — спросила я.

— После вычета дохода от незаконного использования источника, — ответил аудитор. — Храм три года продавал горячую воду двум мастерским ниже по склону. Платежи шли на отдельный счёт.

— Сколько?

— Не меньше ста девяноста крон. Возможно, больше.

Мара стукнула шиной по столу.

— Они закрыли нашу купальню и продавали нашу воду.

— Нужны договоры мастерских, — сказал аудитор.

— Получим.

Обе мастерские находились ниже Роэна, у старого русла. Первая красила шерсть: горячая вода поступала в каменный бак по трубе, которой не было на нашей схеме. Хозяйка, госпожа Таль, сначала заявила, что платит законному поставщику и не обязана показывать договор.

— Я не требую второй оплаты, — сказала я. — Мне нужна копия, чтобы определить получателя.

— А потом вы перекроете воду.

— Нет. Предложу новый договор по прежней цене, если расход не мешает гнезду и купальне.

Она не поверила до тех пор, пока Мара не показала расходную книгу. Вода уходила из аварийного сброса, который иначе стекал в канаву. Перекрывать её действительно не было смысла.

Договор подписал Корвин от имени «Северного фонда сохранения источников». Платёж — пять крон в месяц, срок — четыре года. На обороте имелась отметка: доход направлять в особый фонд Первого Огня.

— Приходил один и тот же сборщик? — спросила я.

— Первые два года храмовый служитель. Потом человек в сером. Хромал на правую ногу.

Тот, кого искали после затопления.

— Имя?

— Представлялся Нолом.

Нол Вирт сидел под стражей у Арлена и отказывался отвечать. Теперь у нас был свидетель, связывающий его с деньгами Роэна задолго до колокола.

Вторая мастерская обрабатывала кожу. Владелец отдал договор сразу и попросил никому не сообщать, что говорил с нами.

— Два дня назад приезжали люди лорда Вайрена, — сказал он. — Велели следующий платёж внести им как новому кредитору.

— Вы внесли?

— Нет. Срок через неделю.

— Кто приезжал?

Он описал Оскара Нейта и одного охранника Дарена.

— Вам показывали документ уступки?

— Печать. Я не умею разбирать такие бумаги.

— Тогда до решения Арлена никому не платите. Мы письменно подтвердим, что вода не будет перекрыта.

Его договор стоил семь крон в месяц. За три года храм получил двести пятьдесят две кроны, не внеся ни одной в книги Роэна.

— Уже больше предварительного вычета, — сказала Мара.

Аудитор пересчитал.

— Подтверждённый долг уменьшается до пятисот пятидесяти двух. Если начислить Роэну долю за использование трубы и проценты, может быть меньше пятисот.

— Мы заплатим реальный долг, — сказала я. — Но сначала вернём доход.

Мара сжала губы.

— Вы слишком честная для богатой женщины.

— Я пока не богатая.

— Поэтому и говорю.

К договорам приложили показания обоих владельцев и схему скрытой трубы. Корвин не просто консервировал кладку. Он превратил источник в доход, а расходы по обслуживанию оставил Роэну. Когда я открыла купальню, его фонд потерял возможность незаметно распоряжаться водой.

Финансовая причина не заменяла магическую. Зато объясняла, почему в схеме участвовали люди, которым не было дела до драконьих связей.

Вернувшись, я собрала работников в общем зале. На столе лежала шестьдесят одна наличная крона.

— Счёт заморожен. Аудит подтверждает не больше четверти заявленного долга, но решение займёт время. До его получения я могу оплатить еду, уголь и половину ближайшего взноса старой зарплаты. Полную выплату задержу, если банк не откроет доступ.

— Купальню закроют? — спросила прачка.

— Нет.

— А храм придёт?

— Вероятно.

— Тогда зачем оставаться?

Вопрос задала не она, а один из новых охранников. Я не стала отвечать за людей.

— Решайте сами. Уйти можно сегодня с оплатой всех текущих смен. Старый долг сохранится. Тем, кто останется, я не обещаю безопасность. Только правду о деньгах и действующий план обороны.

Лорс вышел первым. За ним поднялись двое горничных. Я приготовилась рассчитывать.

Через пять минут они вернулись с досками и начали заколачивать слабую ставню.

— Мы подумать выходили, — пояснил банщик.

Никто не попросил расчёт.

Рейнар стоял у лестницы и не произнёс речи о верности. После собрания только принёс список запасов и предложил сократить свои начисления.

— Нет, — сказала я. — Договор одинаков для всех.

— Я уже получил одиннадцать крон.

— Возврат займа не жалованье.

— Тогда не выплачивайте до открытия счёта.

— В общую очередь. Не раньше и не позже.

— Вы даже разоряетесь по расписанию.

— Иначе разорение превращается в грабёж.

К рассвету мы составили таблицу. Каждой ложной позиции соответствовали дата, подпись, движение денег и физическое отсутствие товара. Не возмущение. Не версия. Четыре колонки, которые Дарену будет трудно назвать местью бывшей жены.

На тридцатый день я поехала в Белый Брод с Марой, аудитором и двумя охранниками. Рейнар остался в Роэне: пятое яйцо требовало наблюдения, а его присутствие в суде позволило бы кредитору перевести разговор на приговор Кассен.

Арлен принял нас вне очереди.

Представителем Дарена снова был Оскар. Он заявил, что аудит проведён заинтересованными лицами и не учитывает право храма на особые расходы.

— Какое право позволяет выставить Роэну мрамор из столичного дома Вайренов? — спросил Арлен.

— Возможна ошибка распределения.

— Подпись умершего?

— Ошибка писца.

— Чужой мост?

— Ошибка адреса.

— Двойные трубы?

— Техническая ошибка.

— Четыре ошибки в пользу одного кредитора уже выглядят способом работы.

Оскар потребовал вызвать храмового нотариуса. Арлен согласился и одновременно распорядился открыть дело о подделке долговых документов.

— До завершения проверки блокировка счетов снимается, — сказал он. — Удержанные поступления вернуть. Оплаченный уголь выдать сегодня. Наличную кассу Роэна не трогать. Подтверждённую часть долга выделить в отдельный спор без права изъятия кладки и источника.

— Новый держатель обжалует, — сказал Оскар.

— Пусть обжалует на бумаге, не через городской склад.

Я предъявила запись Мары с угрозой Дарена перекрыть топливо.

Арлен прочитал.

— Приобщить. И отправить в совет запрос: на каком основании частное лицо распоряжается городским запасом.

— Лорд Вайрен входит в комитет снабжения, — сказал Оскар.

— Именно поэтому запрос будет именной.

Временное решение вступало в силу немедленно. Но банк откроет счёт только после получения печати, склад — после отдельного приказа. Мы выиграли закон и ещё не получили ни муки, ни угля.

У магистрата нас ждали работники Роэна. Лорс, банщик, приехал вместе с тремя охранниками. Я подумала, что они потребуют расчёт.

— В деревне говорят, вы не заплатите, — сказал он.

— Срок первого взноса через пять дней. Если банк выполнит решение, заплачу вовремя. Если нет — задержка до трёх дней, под письменное обязательство.

— Мы остаёмся, — ответил Лорс.

— Я не просила решать сейчас.

— А мы решили вчера. Храм платит сразу, но потом закрывает воду. У вас платят позже и вода остаётся.

Охранники кивнули.

Мара отвернулась, скрывая улыбку.

Мы разделились. Я с аудитором пошла в банк вручать приказ. Мара взяла хозяйственную телегу и поехала к мельнику за мукой: наличных хватало на две недели, а ждать открытия счёта она отказалась. Охранники должны были встретить её у городских ворот после смены лошадей.

В банке тянули время до закрытия. Печать изучали, сверяли, отправляли к старшему управляющему. Счёт открыли за десять минут до конца дня. Тридцать семь крон вернулись в доступный остаток.

У городских ворот Мары не было.

Охранники ждали больше часа. Мельник подтвердил: она купила шесть мешков и выехала по южной дороге. До Роэна не добралась.

Мы нашли телегу в двух милях от города.

Она стояла боком в канаве. Лошадь исчезла, один мешок муки разрезали, остальные не тронули. На козлах лежала шина Мары, сломанная пополам.

Рейнар прибыл через двадцать минут: Кель отправил его нам навстречу, когда стемнело. Он осмотрел дорогу, не наступая на следы.

— Две лошади, — сказал он. — Одна тяжёлая. Ушли на восток.

Томас присел у колеса. На ободе налипла серая пыль.

Несса провела реактивной полоской. Бумага почернела.

— Очищенная серая соль, — сказала она. — Та же фракция, что в пробке канала.

Под козлами я нашла одну из архивных копий. Мара носила её под одеждой после нападения на колокол. Конверт разорвали, но внутри лежала не книга поставок, а чистые листы.

Настоящую копию она заранее заменила.

— Они искали документы, — сказал Томас.

— И взяли человека, который знает, где остальные.

Рейнар поднял с земли шестигранный платёжный жетон. На ребре стояла цифра семь.

Маршрут Пепельной шахты.

Я посмотрела на восточную дорогу. До Конвокации оставалось девятнадцать дней. Пятое яйцо едва держало ритм. Счёт только что разморозили.

И всё это перестало быть первой задачей.

— Едем за Марой, — сказала я.

В Роэн мы вернулись только за оружием, лекарствами и людьми.

Кель получил письменный режим кладки: никаких камертонов, серебряных нитей и огня. При падении температуры — горячие камни и аварийный канал. Если ритм исчезнет, записывать время и ждать. Одна жизнь не спасалась ценой другой, но попытка провести магическую процедуру без слушателя и медицинского свидетеля могла погубить всех троих.

— Я справлюсь, — сказал Кель.

— Вы справитесь вместе, — поправила я. — Решение по воде принимает Ив. По состоянию яиц — обычное прослушивание вдвоём. Один не остаётся в гнезде.

Он кивнул.

В Пепельную шахту выехали ночью: я, Рейнар, Несса, Томас и четверо пограничников. Аудитор остался у Арлена с книгами. Настоящая архивная копия находилась в тайнике Мары, местоположение которого я не знала. Похитители тоже.

Дорога шла на восток, вдоль сухого русла. Серая пыль на камнях была почти незаметна, но Несса проверяла развилки реактивной бумагой. На двух полоски почернели. Третья осталась чистой.

— Они специально сыпали соль? — спросил Томас.

— Мешок мог протечь, — ответила Несса. — Или Мара оставляла след.

Я представила её в телеге с похитителями, со сломанной шиной и мешком реагента под ногами. Мара могла проткнуть ткань гвоздём. Могла просто оказаться рядом с дырой. Мы не знали.

К рассвету дошли до шахтного посёлка.

Дома стояли пустыми, окна заколотили. Два года назад Пепельную закрыли после обвала, забравшего двенадцать шахтёров. Однако над вентиляционной башней шёл дым. На заднем дворе виднелись свежие следы телег.

Томас остановил группу в лесу.

— Главный вход просматривается. Есть водоотвод?

Рейнар развернул старую военную карту.

— Южная штольня. Через неё выводили тёплую воду. Решётка ниже дороги.

— Откуда знаете?

— Маршрут семь снабжал заставу. Я проверял шахту до закрытия.

— Сколько выходов?

— Три. Северный завален официально. Проверим, правда ли.

Двое пограничников ушли к северу. Мы спустились по мокрому склону. Решётка на водоотводе оказалась новой. Железные прутья закрепили изнутри, замок отсутствовал.

— Перепилить, — сказал Томас.

— Час, — ответил один из солдат.

Рейнар коснулся прута пальцами.

— Могу нагреть соединение.

— Нет, — сказала я и Несса одновременно.

Томас осмотрел кладку вокруг рамы.

— Камень старый. Выбьем нижний шов без огня.

Работали молотками, обмотанными тканью. Через двадцать минут один камень вышел. Потом второй. Решётку приподняли достаточно, чтобы пролезть по одному.

В штольне пахло мокрым углём, смолой и кровью.

Мы двигались без фонарей первые сто шагов. Впереди появился жёлтый свет. Под старой шахтой работал склад: по рельсам катили ящики, в боковых камерах стояли бочки. На стене висела таблица маршрутов с цифрами четыре, семь и двенадцать.

Томас показал жестом разделиться. Двое солдат остались у водоотвода. Мы прошли к верхней галерее.

Из-за деревянной двери донёсся голос Мары:

— Если ещё раз спросите, отвечу так же. Книги у магистрата.

— Одна копия осталась в Роэне, — сказал мужчина.

— Тогда зачем вы украли меня в городе?

— Потому что вы знаете тайники.

— Знаю. И не скажу.

Голос был хриплым, но сильным.

Рейнар обнажил нож. Томас распределил позиции. Я оставалась за стеной с Нессой — так договорились до входа. Моей задачей было опознать документы и помочь Маре после освобождения, не изображать бойца.

Пограничник бросил камень в дальний коридор. Когда охранник вышел на звук, Томас оглушил его рукоятью. Второго Рейнар обезоружил у двери. Всё заняло несколько секунд.

Мара сидела на стуле, левая рука привязана к спинке. Правое запястье без шины распухло. На виске засохла кровь. Увидев меня, она нахмурилась.

— Кто следит за гнездом?

— Кель и Ив.

— Тогда развязывайте.

Несса осмотрела её.

— Перелом сместился. Голова кружится?

— Только от разговоров.

— Тошнота?

— Нет.

— Сознание теряли?

— Нет.

— Где настоящая копия? — спросила я.

— У Лорса под третьим бассейном. В жестяной трубе.

— Почему у банщика?

— Потому что все ищут у управляющей и владелицы.

Разумно.

Томас связал двух охранников и отправил одного солдата выводить Мару тем же путём. Она отказалась.

— Здесь книги, — сказала она. — Они показывали листы, чтобы я назвала тайник.

— Где?

— Нижний склад. За железной дверью.

Спасение Мары было уже достигнуто. Оставаться ради бумаг означало рисковать ею снова. Но если уйти, склад сожгут раньше, чем Арлен получит ордер.

— Пять минут, — решил Томас. — Снимаем первые страницы, забираем книги выдачи и уходим. Если поднимется тревога — бросаем всё.

Мы спустились на нижний ярус.

Железная дверь стояла открытой. За ней хранились бочки серой соли, ящики живой скорлупы и связки чистых храмовых бланков. В дальнем углу — печатный станок с матрицами Первого Огня, Северного кредитного дома и трёх умерших управляющих Роэна.

Подделки делали не в столице. Здесь.

Мара указала на стол.

— Эти показывали.

На нём лежали проекты приказов к Конвокации. Первый разрешал изъять Роэн после «неизбежной гибели кладки». Дата и подпись Северина оставались пустыми. Второй предписывал доставить Большой колокол в Зал родов и подключить к нему четырнадцать малых контуров. Третий содержал список наследников драконьих домов, рядом с каждым стояла дозировка состава.

Имя Селины было первым.

Дарена в списке не было. Его кровь значилась как «опорный огонь первого контура».

— Берём, — сказала я.

Несса открыла ближайший ящик. Под слоями ткани лежали пластины скорлупы, срезанные ровными прямоугольниками. На внутренней поверхности некоторых сохранялись засохшие сосуды.

— Живые образцы, — сказала она. — Десятки.

Рейнар застыл у ящика.

— Застава Кассен.

На боковой пластине я увидела серо-красный узор, похожий на четвёртое яйцо.

Сверху прозвучал свист.

Тревога.

Томас схватил проекты, я — книгу маршрутов. Несса взяла один запечатанный образец. Остальное пришлось оставить.

В коридоре появились люди. Не храмовые служители — наёмники в шахтных куртках. Первый выстрелил из арбалета. Болт ударил в дверь рядом с моей головой.

Рейнар закрыл проход собой. Мечом отвёл второй болт, Томас выстрелил в ответ. Мы отступали к южной штольне.

— Мара уже вышла? — спросила я.

— Должна, — ответил солдат.

«Должна» не было фактом.

У развилки нас встретил дым. Кто-то поджёг смоляные бочки у водоотвода. Огонь отрезал выход. Северная галерея оставалась неизвестной, главный вход — под охраной.

— За дымом железная решётка, — сказал Рейнар. — Если пройти, дальше вода.

— Решётку подняли, — напомнила я.

— Они опустили вторую заслонку. Слышите цепь?

Я услышала скрежет металла за огнём.

Томас отправил двух солдат искать обход. Вернулись быстро: северный выход не просто завален, его заложили недавно.

Дым сгущался. Несса намочила ткань из фляги и прижала Маре ко рту. Значит, Мара не успела выйти — солдат привёл её назад после появления наёмников.

— Я могу открыть заслонку, — сказал Рейнар.

— Нет, — ответила я. — Ищем рычаг.

— Он с другой стороны.

— Водой сбить огонь?

— Канал ниже заслонки, — сказал Томас. — Не достанем.

Рейнар снял куртку.

Несса схватила его за руку.

— Большой огонь сдвинет штифт.

— Если останемся, умрём от дыма.

— Есть минуты, чтобы найти другой путь.

— Нет. Смола горит к складу. Когда дойдёт до бочек, обрушится галерея.

Он был прав. Опять.

Я подошла ближе.

— Что вы собираетесь сделать?

— Пройти через огонь, расплавить цепь заслонки и открыть воду.

— Сколько огня?

— Больше разрешённого.

— Вы можете не вернуться.

— Могу.

— Это не обязанность покровителя.

— Знаю.

— Вы согласны добровольно?

— Да.

Спросить согласие сейчас казалось жестокостью. Не спросить — повторить всё, против чего мы боролись.

— Я не разрешаю использовать огонь для кладки или договора, — сказала я. — Как человек, находящийся здесь, прошу открыть выход, если вы сами выбираете риск.

— Выбираю.

Он коснулся моих пальцев и сразу отпустил.

Несса выдала ему мокрую ткань, отметила положение штифта углём и сказала:

— Не направляйте жар через левую руку. Три коротких выброса лучше одного непрерывного. Если почувствуете холод в груди — прекращайте, даже у заслонки.

Рейнар вошёл в дым.

Красный свет вспыхнул за огнём. Первый выброс заставил смолу отступить от его тела. Второй осветил железную решётку. На третьем металл закричал.

Цепь лопнула.

Снизу ударила вода. Поток сбил горящую смолу и прокатился по штольне. Мы бросились вперёд.

Рейнар лежал у заслонки. Рубашка на груди обуглилась изнутри. Под кожей двигалась чёрная тень.

— Носилки! — крикнула Несса.

Мы вынесли его в водоотвод. На улице уже светало. Пограничники держали трёх наёмников, остальные ушли через главный вход. Дым шёл из вентиляционной башни, но склад ещё не загорелся. Томас отправил человека за Арленом и пожарной командой.

Рейнар не дышал.

Несса разрезала рубашку. Серое пятно провалилось внутрь, чёрная линия дошла до середины груди.

— Штифт в канале, — сказала она. — Оперировать сейчас.

— Где?

— В шахтном лазарете. Там должен быть стол.

— Вы сможете?

— Пять лет работала с Эриком Сааром и ассистировала на операциях. Сердечный канал дракона сама не вскрывала. Но другого хирурга здесь нет.

Лазарет нашли в крайнем доме. Пыль, ржавые инструменты, две целые лампы. Мы кипятили воду, протирали стол спиртом, снимали дверь с петель для дополнительной опоры.

— Нужен драконий донор, — сказала Несса. — Его нет. Значит, будете держать ритм камертонами.

— Совместимой крови тоже нет, — добавила она. — Поставим тёплый солевой раствор и будем сразу зажимать каждый сосуд. Шансов меньше, чем шесть из десяти.

— Я потеряла слух два дня назад.

— Тогда остановитесь при первом звоне. Но без ритма он умрёт сейчас.

Выбор не стал лучше от точной формулировки.

Томас и солдат удерживали Рейнара. Несса вскрыла кожу над отметкой. Кровь была почти чёрной от обсидиановой пыли.

Я закрепила две серебряные нити справа от разреза, не замыкая контур. Один камертон показывал сердечный ритм. Второй — положение штифта. Огонь не использовали.

Первый отросток Несса вынула щипцами. Он был тонким, как игла, и разветвлялся на конце.

На два счёта сердечный ритм Рейнара исчез.

Я изменила угол камертона. Не заставила сердце биться — только вернула к нему собственный слабый отклик. Ответ появился.

— Второй ниже, — сказала я. — На половину пальца к центру.

Несса работала молча. Пот стекал у неё по виску. Второй отросток вышел вместе с кусочком обожжённой ткани.

Центральный штифт застрял.

— Он врос в канал, — сказала она. — Если тянуть, разорвём.

— Можно оставить?

— Тогда он не переживёт час.

Она сделала продольный разрез и вынула обсидиан медленно, по доле пальца. Рейнар выгнулся, хотя лекарства должны были лишить его сознания. Изо рта вырвался красный дым.

— Ритм падает, — сказала я.

— Держите ещё десять секунд.

В левом ухе зазвенело.

Я не отпустила.

Пять секунд.

Семь.

Несса бросила штифт в металлическую чашу.

— Снято. Размыкайте.

Я отпустила оба камертона. Звон остался, но слух не исчез.

Несса промыла канал, сшила внутреннюю ткань и только потом кожу. На всё ушло меньше часа. Мне показалось — целая ночь.

Рейнар дышал. Очень слабо. Огонь под кожей не светился.

— Вероятность? — спросила я.

— До утра — половина, — ответила Несса. — Следующие двое суток покажут, выдержал ли канал.

Мара сидела у стены с новой шиной. Она была бледной, но в сознании.

— Документы? — спросила она.

Я показала книгу маршрутов и проекты приказов.

— Тогда не зря съездили.

— Вас похитили, Рейнар едва не умер, склад горит.

— Но книги у нас.

— Это не делает цену правильной.

Мара посмотрела на неподвижного Рейнара.

— Нет. Только уплаченной.

Арлен прибыл к полудню. Склад опечатали, уцелевшие бочки и станок внесли в протокол. Под черновиком приказа о Большом колоколе стояли инициалы Сая Марена. Один задержанный назвал заказчика — Корвин Тасс. Второй молчал.

Мы остались в шахтном лазарете на двое суток.

Рейнар не приходил в сознание. Иногда его кожа холодела, иногда становилась обжигающе горячей. Несса меняла повязки и заставляла меня спать по два часа. Томас отвёз Мару в Роэн и вернулся с вестями: яйца стабильны, пятое отвечает раз в пятьдесят четыре секунды, настоящий архивный пакет найден под бассейном.

На вторую ночь Рейнар перестал дышать снова.

Несса надавила на грудь рядом со швом. Я держала обычный камертон, не входя в глубокий контур. После третьего слабого тона сердце ответило само.

Перед рассветом он открыл глаза.

— Мара? — прошептал он.

— Жива. В Роэне.

— Яйца?

— Живы.

— Штифт?

Несса подняла стеклянную банку. Внутри лежал чёрный стержень с двумя острыми ветвями.

— Больше не ваш, — сказала она.

Рейнар посмотрел на меня.

— Вы слышите?

— Да.

— Хорошо.

Он снова потерял сознание, но на этот раз пульс не исчез.

Я села рядом и впервые позволила себе поверить, что он может вернуться.

Не потому, что связь выбрала нас.

Потому что он выбрал открыть заслонку, Несса — резать без готовой операционной, Томас — держать дверь, а я — отпустить камертон, когда работа была закончена.

Ни один выбор не принадлежал судьбе.

Рейнар вернулся в Роэн на носилках и потребовал, чтобы их поставили на землю за воротами.

— Я войду сам, — сказал он.

— Нет, — ответила Несса.

— Люди смотрят.

— Пусть учатся, как выглядит пациент после операции.

— Я могу идти.

— До караульной — двадцать восемь шагов. На десятом вы упадёте и разорвёте шов.

Рейнар посмотрел на меня в поисках поддержки.

— Я владелица поместья, — сказала я. — Носилки входят бесплатно.

Работники встретили нас у дома. Никто не приветствовал бывшего генерала речью. Повариха принесла тёплый бульон, Кель показал журнал кладки, кузнец спросил, когда можно вернуть одолженную дверь лазарета. Мара сидела в кресле с новой шиной и распоряжалась, куда нести изъятые книги.

Роэн принимал выживших работой.

Я спустилась к яйцам раньше, чем сняла дорожное пальто.

Четвёртое отвечало каждые тридцать четыре секунды и дважды повернулось за последние сутки. Шестое сохраняло сорок одну. Пятое — пятьдесят две, слабый, но устойчивый. Кель записал каждое измерение. Температура ни разу не вышла за пределы.

— Мы ничего не трогали, — сказал он. — Даже когда пятое задержалось на минуту.

— Правильно.

— Было страшно.

— Правильно всё равно.

Я проверила запоры, давление и дежурства. Только после этого позволила себе вернуться в дом.

Рейнар спал почти сутки. Несса меняла повязку, следила за температурой и запрещала посетителей. На месте чёрного пятна теперь был свежий шов, вокруг которого кожа оставалась серой. Сердечный огонь не проявлялся.

— Он потерял его? — спросила я.

— Не знаю. Канал жив, но слабый. Может восстановиться. Может зарубцеваться.

— Драконья форма?

— Не раньше чем через месяцы, даже при лучшем исходе. Попытается сейчас — умрёт.

Я написала предупреждение крупными буквами и повесила над кроватью.

Проснувшись, Рейнар прочитал.

— Вы считаете, я не понял с первого раза?

— Считаю, что вы умеете переоценивать необходимость героизма.

— Заслонку иначе не открыть.

— Я не спорю с тем решением. Предупреждаю о следующем.

Он коснулся края шва через рубашку.

— Огня нет.

— Пока.

— Вы умеете добавлять оговорку даже к потере.

— И к надежде.

На тридцать пятый день он смог сам дойти до гостиничной комнаты. Не до караульной: там было холодно и пахло оружейным маслом. Я отдала ему комнату рядом с моей, переселив двух погонщиков в общий зал со скидкой.

Перед переселением Несса провела контрольный осмотр. Она положила на ладонь Рейнара медный круг и велела не вызывать огонь, а просто держать. Через минуту металл потеплел на половину градуса.

— Канал проводит, — сказала она. — Слабо. Равномерно. Это лучше, чем я ожидала.

Она осмотрела шов. У драконов ткани заживали быстрее человеческих, и внутренний разрез уже начал срастаться, но вокруг ещё держался отёк.

— Когда можно проверить огонь?

— Через семь дней — искра над песком. Через месяц — короткий импульс, если шов заживёт. О форме забудьте до зимы.

— До зимы?

— Я могу написать «навсегда», если так легче соблюдать.

Рейнар вернул медный круг.

— Физическая нагрузка?

— Ходить по ровному полу. Поднимать не больше кувшина. Не драться, не ездить верхом, не спать на левом боку. Любое занятие, после которого болит грудь, прекращать.

Несса посмотрела на меня, потом снова на него.

— Это относится ко всем занятиям.

— Мы поняли, — сказала я.

— Я обращалась к пациенту.

— Я тоже понял, — ответил Рейнар.

Она выдала ему маленький свисток.

— Если начнётся острая боль или холод под швом, один длинный сигнал. Если потеряете сознание, свистеть необязательно.

— Благодарю за послабление.

После осмотра меня остановила Мара. Её правое запястье снова заключили в жёсткую шину, на виске остался зашитый порез.

— Я должна была дождаться охраны у мельника, — сказала она.

— Да.

— Можно было не прятать копию на себе.

— Да.

— Вы не станете говорить, что я ни в чём не виновата?

— Похитители виноваты в похищении. Вы — в том, что нарушили согласованный маршрут. Это разные вещи.

Мара медленно кивнула.

— Тогда запишите мне штраф.

— Три кроны за использование хозяйственной телеги вне безопасного порядка. Выплата после старой задолженности.

— Мало.

— Остальное уже заплатило ваше запястье. Я не получу от второго наказания больше порядка.

Она помолчала.

— Рейнар знал, чем рискует у заслонки?

— Да.

— А вы?

— Тоже.

— Тогда почему вы сердитесь на себя?

Я посмотрела на закрытую дверь его комнаты.

— Потому что согласие не делает цену лёгкой.

— И не делает вас единственной, кто её назначил.

Мара забрала ведомость штрафа и ушла. Даже после похищения ей удалось оставить последнее слово за собой.

Днём мы сидели у открытого окна. Рейнар держал ладони на солнце, проверяя, появится ли естественное тепло. Кожа оставалась обычной.

— Вы жалеете? — спросила я.

— О штифте?

— О заслонке.

— Нет.

— Даже если огонь не вернётся?

— Мара жива. Вы вышли. Документы у Арлена. Цена мне не нравится. Выбор не изменился бы.

— Я два дня думала, что вы умрёте.

— Я тоже, когда приходил в сознание.

— Очень утешительно.

— Не обещал утешать.

Он повторил мои слова из гостиницы. Я улыбнулась, но страх не ушёл.

— Когда вы перестали меня ненавидеть? — спросила я.

Рейнар посмотрел на двор.

— Не в один день. Сначала понял, что вы не уедете. Потом увидел, как записали искусственный ритм. Ненависть стала мешать работе. Я оставил ту часть, которая напоминала не доверять.

— Очень романтично.

— Вы спросили честно.

— А сейчас?

— Сейчас я доверяю вам остановить процедуру, признать ошибку и не решать за других. Не уверен, что доверяю в остальном.

— Например?

— Вы готовы отдать всё ради гнезда. Включая себя. Это та же гордость, только полезная людям.

Слова попали точнее, чем мне хотелось.

— Вы расплавили цепь сердцем.

— Поэтому узнаю.

— Что предлагаете?

— Остаться живыми достаточно долго, чтобы спорить после Конвокации.

— Хороший план.

Он накрыл мою ладонь своей. Тепла сердечного огня не было. Только тепло кожи.

— Я должен сказать о доме Кассен, — начал он.

— Что именно?

— Пять лет назад я подал в Палату родов запечатанное заявление о пропавшем яйце. Тогда у меня не было доказательств, его оставили без движения.

— Чего вы просили?

— Защитить ребёнка Кассен, если он найдётся.

— И землю, где найдётся?

Он помолчал.

— Там есть стандартная оговорка об убежище.

— Какая?

— До решения опеки место содержания нельзя продать или передать третьей стороне.

— Это разумно. Продавать Роэн я не собираюсь.

— Есть ещё старый родовой акт. Я не знаю, действует ли он после приговора.

— Что в нём?

В коридоре появилась Несса с лекарством.

— Разговоры закончить, — сказала она. — Пациенту спать.

Рейнар мог попросить ещё минуту. Не попросил.

— Расскажу завтра, — сказал он.

— Завтра.

Он не рассказал.

Вечером температура четвёртого яйца изменилась на две десятых, и я провела в гнезде три часа. Потом прорвало слив в малом бассейне. После ремонта приехал курьер от Арлена с требованием подписать опись шахтных документов. День закончился после полуночи.

Когда я поднялась, Рейнар сидел на полу у моей двери.

— Почему не в кровати?

— В комнате душно.

— И здесь решили разорвать шов?

— Я не разорвал.

Я помогла ему подняться. Его ладонь была тёплой.

— Подождите.

Провела пальцами над кожей. Тепло шло из центра, очень слабое, но отличалось от температуры комнаты.

— Огонь возвращается.

— Несса запретила проверять.

— Мы не проверяем. Вы сидели и грели пол.

Он улыбнулся.

Мы вошли в мою комнату. Я зажгла лампу, закрыла окно. Рейнар сел на край кровати. Между нами оставалось незаконченное «завтра» о родовом акте, шахта, Конвокация и все причины разойтись по разным дверям.

Я не хотела ещё одну ночь превращать в подготовку к беде.

— Останьтесь, — сказала я.

— Несса велела мне спать.

— Здесь есть кровать.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Лиора, вы зовёте меня спать или остаться с вами?

— Остаться со мной. Если хотите.

— Хочу.

— Шов?

— Двигаться могу. Боль терпимая.

— Не терпите молча. Если станет больно, остановимся.

— Согласен.

Я достала из ящика предохранительные капли, которые Несса выдавала женщинам в гостинице вместе с аптечкой. Рейнар дождался, пока я приму их, и только потом коснулся поцелуем моих губ.

Он двигался медленно. Я расстегнула его рубашку, обходя свежую повязку, провела ладонью по плечу и старым шрамам. Каждый раз, когда дыхание менялось, спрашивала, не больно ли. На третий вопрос он тихо рассмеялся.

— Если будете вести протокол, мне нужен писец.

— Мара занята.

— К счастью.

Он снял мою рубашку и остановился.

— Можно?

— Да.

Его ладонь легла на грудь. Слабое внутреннее тепло не подчиняло и не тянуло. Я ощущала только его осторожность и собственное желание. Потянула Рейнара за плечи, заставляя лечь рядом, сверху оставлять его не позволила из-за шва.

Мы целовались, пока неловкость не уступила телу. Я сама направила его руку, сама выбрала темп, сама сказала, когда готова. Он вошёл медленно и замер, ожидая. Непривычное напряжение быстро прошло, удовольствие пришло вслед за ним — настоящее, не отмеченное колоколом или серебряной линией.

Рейнар не скрывал слабость. Когда грудь заболела, мы остановились, сменили положение и продолжили только после его кивка. В этом не было идеальной страсти из баллад. Были сбившееся покрывало, моя холодная ступня, его осторожный смех и доверие, которого ещё недавно не хватало даже для одного яйца.

После мы лежали рядом. Его пальцы перебирали мои волосы.

— Жалеете? — спросил он.

— О цене комнаты. Погонщики могли заплатить две кроны.

— Беспощадная женщина.

— А вы?

— Нет.

Я коснулась его груди рядом с повязкой. Под кожей сохранялось слабое тепло.

— У нас нет истинной связи, — сказал Рейнар.

— Мы её не проверяли.

— И не будем?

— Я не хочу знать. Совместимость ничего не добавит к сегодняшнему выбору. Несовместимость ничего не отнимет.

— Согласен.

Мы не ставили печать, не давали клятв и не обещали навсегда. Он просто остался до утра.

В шесть постучал Кель. Четвёртое яйцо сократило интервал до тридцати одной секунды.

Мы оделись и пошли работать.

Рейнар сидел у входа, пока я проводила обычное прослушивание. Не приближался к стойке, не предлагал огонь. Четвёртое яйцо двигалось всё чаще, но скорлупа оставалась целой. До вылупления могло пройти и два дня, и две недели.

После завтрака мы складывали чистые полотна для гнезда. Рейнар делал это плохо. Я переделывала за ним.

— Генерал, который не умеет складывать ткань, — сказала я.

— Бывший генерал. Навык отозвали вместе со званием.

— Будем восстанавливать отдельно.

Во двор въехала карета Арлена.

Магистрат вышел с папкой под мышкой. Вид у него был такой, будто он всю дорогу спорил с законом и проиграл.

— Госпожа Эстен, господин Кассен. Мне нужно поговорить с вами обоими.

Мы вошли в кабинет. Арлен положил на стол уведомление Палаты родов.

— После изъятия скорлупы в Пепельной шахте коллегия провела предварительное сравнение с официальной пластиной четвёртого яйца. Родовой рисунок Кассен вероятен с точностью выше девяти десятых.

Рейнар не выглядел удивлённым.

— Что ещё? — спросила я.

Арлен развернул второй лист.

— Пять лет назад Рейнар Кассен подал охранное заявление на любого выжившего ребёнка своего дома. В приложении находится старый акт убежища. Он активируется автоматически при подтверждении вероятного наследника.

— Что означает активация?

— До решения Палаты родов Роэн признаётся временной территорией дома Кассен. Любые сделки, доходы и право управления подлежат совместному контролю законного представителя рода.

Я посмотрела на Рейнара.

— Вы знали.

— Знал о заявлении. Не знал, что акт активируют по предварительному сравнению.

— Но знали, что в нём есть больше, чем запрет продажи.

Он молчал.

Несколько часов назад я пустила его в свою постель. Это не делало ложь о земле причиной моего согласия. Но превращало утреннее тепло в место, где он мог сказать правду и не сказал.

— Сколько времени до вступления? — спросила я Арлена.

— Оно уже вступило. С полуночи.

Рейнар провёл ночь в моей комнате, пока Роэн становился территорией его дома.

Без печати между нами.

С печатью на всём, что принадлежало мне.

Арлен оставил нас в кабинете одних.

Он не ушёл далеко — ждал в общем зале, пока мы решим, требуется ли немедленное судебное ограничение. Но закрыл дверь и забрал журнал Мары. Этот разговор не должен был становиться хозяйственным протоколом раньше, чем я пойму, о чём спрашивать.

— Расскажите всё, — сказала я.

Рейнар стоял у окна. Сесть ему следовало по предписанию Нессы, но я не стала предлагать кресло.

— После ссылки я искал погонщика, которому передал яйцо, — начал он. — Через два года нашёл его вдову. Она сказала, что мужа нанял храмовый обоз и повёз в сторону Роэна. Я подал заявление в Палату родов.

— Пять лет назад.

— Да.

— Что именно потребовали?

— Признать любое найденное яйцо с рисунком Кассен наследником дома. Назначить меня временным представителем. Запретить перемещение и передать убежище под родовую защиту до решения опеки.

— Под родовую защиту означает совместное управление всеми доходами?

— В старом акте — да.

— Вы знали.

— Знал текст.

— И знали, что заявление может активироваться.

— При полном подтверждении родства. Я не ожидал, что Палата применит его по предварительному сравнению.

— Но ожидали после полного. Именно поэтому пришли в гнездо до меня.

Он посмотрел прямо.

— Да. Я пришёл за яйцом.

Фраза не удивила. Он почти сказал это в первую ночь. Больнее оказалось другое: все последующие дни у него была возможность объяснить, что спасение кладки может отнять у меня управление.

— Когда планы изменились?

— После потопа понял, что вы не отдадите яйца храму. После проверки — что без вас они могут не выжить. Потом Роэн перестал быть для меня только местом, где спрятали ребёнка Кассен.

— Но заявление осталось.

— Я не мог отозвать его без риска для яйца. Если бы вы проиграли долг или Хартию, акт не дал бы храму вывезти кладку.

— Могли сказать мне.

— Мог.

— Почему не сказали?

— Сначала не доверял. Потом боялся, что вы расторгнете покровительство и выгоните меня до подтверждения. После Пепельной шахты...

Он замолчал.

— После шахты что?

— Хотел одну ночь не обсуждать право на ребёнка и землю.

— Вы хотели. А я не знала, что утром мой дом уже будет вашим наполовину.

— Я не знал о полуночи.

— Знали о возможности.

— Да.

Его признание было правильным и слишком поздним.

— Вы снова решили, какую правду я способна выдержать, — сказала я. — Возможно, если бы рассказали в первый день, я действительно выгнала бы вас. Возможно, нет. Теперь этого выбора не существует.

— Знаю.

— Нет. Вы знаете последствие. Выбор потеряла я.

Рейнар сжал край подоконника. На лбу выступил пот: разговор и долгое стояние одинаково давались тяжело.

— Сядьте, — сказала я.

— Не нужно.

— Это медицинское, не личное.

Он сел.

Я подошла к двери и позвала Арлена.

— Мне нужен порядок временного управления, — сказала я магистрату. — Рейнар не получает доступа к кассе, найму, доходам гостиницы и хозяйственным договорам до слушания. Его право ограничивается защитой кладки и запретом на её перемещение.

— Палата может оспорить, — ответил Арлен.

— Пусть. До этого действует ваш местный порядок.

— Согласны? — спросил он Рейнара.

— Да.

— И ещё, — продолжила я. — Личное заявление: наши отношения не влияют на управление. С сегодняшнего дня мы прекращаем личную связь до решения вопроса о притязании.

Арлен поднял глаза.

— Это не требуется для закона.

— Требуется мне.

Рейнар не спорил.

— Я перееду в караульную, — сказал он.

— Пока шов не позволяет. Оставайтесь в гостиничной комнате. Я не буду входить без необходимости.

— Хорошо.

— Договор покровительства сохраняется. Все процедуры — по прежнему протоколу.

— Да.

Арлен записал ограничения и запечатал. Временное управление снова становилось моим, но теперь по решению магистрата, а не по акту холодной доли. Разница ощущалась в каждой строке.

— До завтрашнего слушания уточню пределы, — сказал он. — Акт Кассен не передаёт собственность. Он даёт представителю рода право вето на продажу земли, изменение назначения источника, найм вооружённой охраны и расходы свыше пятидесяти крон.

— Значит, уже действующий договор охраны может быть остановлен? — спросила я.

— Если господин Кассен заявит возражение.

— Не заявлю, — сказал Рейнар.

— Письменно.

Он подписал отказ от возражения.

— Платёж жалованья сорок восемь крон, — продолжила я. — Требует согласия?

— Один платёж меньше пятидесяти, — ответил Арлен. — Но дробление крупных расходов признают обходом. Текущие обязательства по ранее подписанным договорам исполняются без нового разрешения.

— Доступ к хозяйственным книгам?

— Представитель рода вправе читать всё, что связано с кладкой и источником.

— Я отказываюсь до слушания, — сказал Рейнар.

— От права чтения отказаться можно. От ответственности за известную угрозу — нет.

Мы составили отдельный перечень. Рейнар сохранял доступ к температурным журналам, плану гнезда и аварийным запасам. Кассовая книга, гостиничные доходы и личные договоры работников оставались закрыты. Ключ от кабинета он положил на стол.

— У меня не было копии, — сказал он.

— Теперь это тоже записано, — ответила я.

Мара собрала людей в общем зале. Слух о «новом хозяине Кассен» уже прошёл по кухне. Двое работников ждали приказа сменить вывеску.

— Вывеска остаётся, — сказала я. — Роэн не продан. Старый акт временно даёт Рейнару право защищать предполагаемого ребёнка его дома и влиять на крупные решения. До слушания хозяйством управляю я.

— А после? — спросил Лорс.

— Зависит от решения Палаты и действий Рейнара.

Все посмотрели на него.

Он стоял у стены, бледный после разговора и лестницы.

— Я не буду распоряжаться вашим жалованьем, гостиницей или домом, — сказал он. — Не назначу людей Кассен. Не заберу яйцо без отдельного решения. Завтра определю, останется ли имущественная часть заявления.

— А если определите оставить? — спросила повариха.

— Тогда госпожа Эстен будет оспаривать. И правильно сделает.

Ответ не успокоил людей полностью. Зато не потребовал верить обещанию, что спора нет.

После собрания Мара догнала меня на лестнице.

— Вы выгнали его из своей комнаты?

— Это не хозяйственный вопрос.

— Значит, да.

— Мара.

— Молчу. Но если завтра он откажется от земли, не прощайте сразу. Пусть сначала научится складывать полотенца.

— Откуда вы знаете про полотенца?

— Я управляющая.

Она ушла прежде, чем я придумала ответ.

После полудня Рейнар пришёл в гнездо на обычное прослушивание. Сел у входа, пока я проверяла четвёртое яйцо. Интервал сократился до двадцати девяти секунд. Скорлупа у тупого конца стала тоньше, под ней двигалась тёмная тень.

— Огонь не нужен, — сказала я.

— Принято.

— Следующая проверка вечером.

— Буду здесь.

Мы говорили как владелица и покровитель. Это было безопаснее и тяжелее вчерашней близости.

После проверки Рейнар задержал меня у выхода.

— Вы не обязаны ждать решения Палаты, чтобы расторгнуть покровительство.

— Знаю.

— Почему не расторгли?

— Потому что яйцам нужен зарегистрированный дракон. И потому что вы соблюдаете протокол.

— Только поэтому?

— Сейчас этого достаточно.

Он принял ответ, хотя тот ранил нас обоих.

— Если завтра откажусь от акта, это ничего не исправит? — спросил он.

— Исправит управление Роэном. Доверие не переписывается одной подписью.

— Понимаю.

— Надеюсь.

На верхней ступени он остановился перевести дыхание. Я не подала руку. Позвала Келя, чтобы тот принёс стул. Медицинская помощь продолжалась. Личная близость — нет. Разделить оказалось возможно, хотя ни одна часть не стала легче.

Вечером к Роэну подъехала храмовая карета без знака Корвина. Из неё вышла женщина в белом служебном плаще. Представилась Ирэной Сол, поверенной Первого Огня.

За несколько минут до её приезда почтальон привёз открытку из Рейдаля. На лицевой стороне была нарисована ветка сирени. Внутри — обычное благодарственное письмо за воду и ни одного имени.

Код Селины: за мной наблюдают.

Не «белая сирень». Помощь она пока не просила. Я передала открытку Арлену для копии, оригинал спрятала у Нессы и велела Томасу проверить столичный тракт. Мы не могли ворваться в дом Вайренов на основании рисунка. Могли подготовить путь, если появится второе слово.

— Я прибыла к последнему представителю дома Кассен, — сказала она.

— Разговор пройдёт при магистрате или его секретаре, — ответила я.

— Предложение личное.

— Тогда господин Кассен сам решит, нужен ли свидетель.

Рейнар попросил присутствовать меня, Арлена и Томаса. Мы собрались в общем зале. Ирэна разложила на столе три документа.

Первый обещал полное помилование и восстановление родового имени. Второй возвращал Рейнару звание без права командовать столичными войсками. Третий признавал четвёртое яйцо наследником Кассен и передавал его под единоличную опеку Рейнара.

— Щедро, — сказал Арлен. — Условия?

— Господин Кассен подтверждает, что семь лет назад самовольно перемещал заражённые образцы, — ответила Ирэна. — Признаёт, что госпожа Эстен действовала под влиянием его ложных сведений, а нынешние пластины Роэна получены с нарушением. Кладка временно передаётся храму для безопасного вылупления.

— Вы предлагаете мне признать старую вину, обвинить Лиору и отдать яйцо, — сказал Рейнар.

— Взамен вы получаете право забрать его после Конвокации. Дом Кассен восстановят.

— Если оно переживёт храмовое вылупление.

— Храм лучше оснащён.

— Именно храм подавлял его семь лет.

Ирэна сложила руки.

— Это вывод госпожи Эстен. Ваша собственная жизнь может измениться сегодня. Вы снова станете тем, кем были.

— Тому человеку приказали сжечь детей.

— Вы сможете влиять на храм изнутри.

— Сначала солгав для входа.

— Политика требует уступок.

Рейнар взял документ о помиловании. На секунду я увидела, чего он лишился: имя без слова «предатель», свобода передвижения, дом, форма, возможность растить последнего ребёнка своего рода. Всё помещалось на одной странице.

— Мне нужна копия, — сказал он.

Я повернулась к нему.

Ирэна улыбнулась.

— Разумеется. Ответ ждём завтра до полудня.

— Копия нужна как доказательство предложения повлиять на свидетеля, — продолжил Рейнар. — Оригинал оставьте Арлену. Ответ — нет.

Улыбка исчезла.

— Вы отказываетесь от помилования?

— Отказываюсь покупать его ложью.

— Подумайте о ребёнке Кассен.

— Думаю. Поэтому не отдам его тем, кто вырезал скорлупу из живых яиц.

Ирэна собрала личные бумаги, но Арлен остановил её.

— Предложение было оглашено при магистрате. Копии остаются в деле.

— Храм не разрешал приобщение.

— Тогда не следовало приносить документы в округ, где идёт расследование.

После её отъезда Томас посмотрел на Рейнара.

— Звание не взял.

— Ты удивлён?

— Нет. Но хотел услышать.

Я тоже хотела. Отказ ничего не исправлял между нами. Он показывал, что Рейнар способен выбрать правду, когда цена названа заранее.

— Завтра Палата проведёт слушание по акту убежища, — сказал Арлен. — Храм уже подал ходатайство признать Рейнара единственным законным опекуном. Вероятно, рассчитывают, что спор между вами ослабит Хартию.

— Что может сделать он? — спросила я.

— Отказаться от имущественной части заявления. Тогда право защиты ребёнка сохранится, а совместное управление Роэном прекратится.

— Последствие для яйца? — спросил Рейнар.

— До вылупления оно останется под Хартией Лиоры. Если Хартия падёт, вы не сможете забрать его по старому акту. Придётся спорить с храмом на общих основаниях.

Рейнар посмотрел в сторону гнезда.

Последний из рода Кассен мог получить помилование, ребёнка и половину Роэна одной ложью.

Завтра ему предстояло решить, откажется ли он и от права на Роэн, которое когда-то заявил ради защиты ребёнка.

Утром Рейнар принёс мне собственноручный отказ.

Документ занимал одну страницу: он отказывался от Роэна, доходов и права перемещать яйцо. Подписи судьи не было.

— Почему не отдать это Раде Мейн до слушания? — спросила я.

— Могу отдать сейчас. Тогда заседание займёт меньше времени.

— А храм заявит, что вы подписали под моим давлением в моём доме.

— Поэтому пришёл без свидетелей?

— Поэтому пойдём на публичное слушание. Вы скажете всё при судье и Томасе. Я не буду заранее обещать, что произойдёт между нами после.

— Я не ради обещания.

— Хорошо. Значит, оно не понадобится.

Он забрал лист.

Перед отъездом мы вместе спустились к яйцам. Интервал четвёртого составлял двадцать восемь секунд. Рейнар проверил аварийные камни, не прикасаясь к стойке. Я оставила Маре полномочия прекратить посещения купальни при любом изменении трубы.

— Если задержимся? — спросила она.

— Возвращаемся до вечера. Магические процедуры не проводить.

— Это я уже знаю.

— Повторяю для себя.

Мара протянула мне маленький мешок с едой.

— Тогда повторите ещё: его правильный поступок не обязывает вас снова пускать его в постель.

Я чуть не уронила мешок.

— Вы окончательно забыли границы.

— Нет. Я их проверяю.

Рейнар ждал у дверей и, судя по лицу, слышал каждое слово.

— Если хотите, поеду в другой карете, — сказал он.

— У нас одна.

— Тогда обещаю молчать.

— Начните сейчас.

До Белого Брода мы действительно почти не разговаривали.

Слушание провели в зале городского совета, потому что в кабинете Арлена не помещались свидетели.

От Палаты родов приехала госпожа Рада Мейн — старшая судья с тонкой серебряной цепью вместо храмового знака. Первый Огонь представляла Ирэна Сол. За Рейнаром не стоял адвокат. За мной тоже.

В первых рядах сидели Мара, Несса, Томас и шестеро работников Роэна. Позади собрались жители Белого Брода, торговцы и люди, которых привлекло имя последнего Кассен. У дверей дежурила городская стража.

Рейнар вошёл сам. От кареты до зала было меньше ста шагов, но на последних он побледнел. Я заметила, как Томас подвинул стул ближе. Рейнар сел без спора.

Это тоже было изменением.

Судья начала с текста старого акта.

— Акт убежища дома Кассен создан сто восемьдесят лет назад, — сказала она. — Он защищал кладки рода во время войны. При обнаружении наследника земля убежища временно переходила под управление взрослого Кассен. Закон не учитывает, что современное убежище может иметь другого законного владельца и независимый доход.

— Поэтому акт устарел, — сказала я.

— Поэтому требует толкования. Формально он действует.

Ирэна поднялась.

— Храм предлагает простое решение. Признать Рейнара Кассена опекуном, передать ему кладку и сохранить Роэн под совместным управлением до совершеннолетия наследника. Госпожа Эстен продолжит работу как слушатель.

— Под чьим надзором? — спросила судья.

— Первого Огня.

— Организации, которая одновременно претендует на кладку по долгам? — спросила Рада.

— Долговой спор ведёт отдельная казна.

— Под подписью того же верховного хранителя.

Ирэна выпрямилась.

— Первый Огонь обладает единственными в империи условиями для вылупления подавленной кладки.

Несса подняла руку как свидетель.

— Разрешите представить список условий Роэна: восстановленный геотермальный канал, независимый химический контроль, круглосуточное наблюдение, резерв горячих камней и три подтверждённых ритма.

— Приобщить, — сказала судья.

— Храм располагает драконьими лекарями, — возразила Ирэна.

— Которые назначали Селине Орс нераскрытый состав, — сказала я.

— Это недоказанное обвинение.

Арлен предъявил протокол флакона и отметил ограничение цепочки передачи. Судья приняла его ровно в том объёме, который мы могли доказать: смесь существовала, совпадала с реагентами Роэна и находилась в вещи Селины, но факт назначения ещё требовал её показаний.

Затем аудитор показал поддельные счета и скрытый доход от воды.

— Вы предлагаете назначить распорядителем организацию, чьи представители получали деньги с Роэна, пока поместье считалось убыточным, — сказала Рада. — Для простого решения слишком много личной выгоды.

— Ошибки отдельных служащих не отменяют компетенции храма.

— Зато требуют независимого надзора.

Схема замыкалась: храм не мог забрать Роэн через долг, поэтому хотел передать его Рейнару, которого собирался помиловать за удобное показание.

Арлен предъявил вчерашнее предложение. Ирэна заявила, что документы были частью переговоров и не связаны со слушанием.

— Они предлагают единоличную опеку в обмен на признание нарушения госпожой Эстен, — сказала судья. — Связь прямая.

— Господин Кассен отказался.

— Это будет учтено.

Затем вызвали Томаса.

Он подтвердил, что сопровождал Рейнара при подаче заявления пять лет назад.

— Я предупреждал: старый акт даст дому право на землю убежища, — сказал он. — Рейнар ответил, что без земли защита ребёнка останется пустой строкой.

— Он хотел получить Роэн? — спросила Ирэна.

— Тогда мы не знали, что яйцо в Роэне. Знали направление обоза.

— Значит, господин Кассен был готов забрать любое чужое владение.

— Был готов использовать старый закон, чтобы храм не сжёг ребёнка раньше суда.

— Это оправдывает сокрытие от нынешней владелицы?

Томас посмотрел на Рейнара.

— Нет.

Ответ прозвучал без попытки защитить бывшего командира.

Судья спросила о приказе двенадцать-семь-К. Томас описал хранилище, пять живых яиц и слова храмового командира об остаточном отклике. Ирэна возразила: дело семилетней давности не относится к имущественному акту.

— Относится к мотиву заявления, — сказала судья. — Но не отменяет прав нынешней владелицы.

Меня вызвали следующей.

Я рассказала, когда узнала о заявлении, какие части Рейнар раскрыл и какие оставил. Не говорила о нашей ночи. Для закона достаточно было факта: он продолжал работать в Роэне, зная о возможном притязании, и не уведомил меня.

— Если бы знали в первый день, допустили бы его к кладке? — спросила Ирэна.

— После проверки условий — возможно.

— Но могли отказать.

— Да.

— Значит, сокрытие спасло яйцо.

— Мы не узнаем, что сделала бы я, потому что выбора меня лишили.

— Вы признаёте жизненно важную роль огня Кассен.

— Признаю два контролируемых прогрева, соблюдение протокола и помощь в ремонте. Это не даёт права на мою землю.

— Яйцо принадлежит его дому.

— Ребёнок не принадлежит дому как сундук. Родство создаёт обязанности и возможное право опеки, не собственность.

В зале стало тихо.

Судья записала фразу.

Рейнар выступал последним.

Он не оправдывал сокрытие.

— Я подал заявление, чтобы найти и защитить ребёнка Кассен, — сказал он. — Когда пришёл в Роэн, не доверял Лиоре Эстен и собирался забрать яйцо, если она передаст кладку храму. После подтверждения жизни должен был рассказать об акте. Не рассказал. Причина — страх потерять доступ. Это объяснение, не оправдание.

Ирэна поднялась.

— Дом Кассен уничтожен. Вы его последний взрослый представитель. Если откажетесь от акта, наследник останется без родовой земли.

— У него останется живое гнездо.

— Принадлежащее чужому человеку.

— Принадлежащее Лиоре Эстен, которая спасла три яйца, пока храм готовил печь.

— Вы готовы лишить ребёнка наследства ради женщины?

Рейнар посмотрел на судью.

— Прошу принять полный отказ от имущественной части акта убежища, совместного управления Роэном и единоличной опеки над яйцом. Сохраняю только обязанность огненного покровителя до окончания Хартии. После вылупления вопрос родственных контактов решать в обычном порядке, исходя из интересов ребёнка и без требования земли.

В зале зашептались.

— Осознаёте последствия? — спросила судья. — Дом Кассен может потерять последнее имущество, связанное с наследником.

— Роэн никогда не был имуществом Кассен.

— Если Хартия не выполнена, храм получит кладку. Ваш старый акт больше не защитит яйцо.

— Осознаю.

— Отказ безотзывный.

— Да.

— Причина?

— Защита, которая отнимает выбор у тех, кого защищают, слишком похожа на контроль Северина.

Рада не сразу приняла акт.

— Есть ещё право самого ребёнка, — сказала она. — После вылупления он не сможет выразить юридическую волю несколько лет. Отказ взрослого родственника может лишить его восстановления дома Кассен.

— Я отказываюсь от земли Лиоры, не от имени ребёнка, — ответил Рейнар. — Если он вырастет и захочет восстановить дом, сможет подать собственное заявление.

— Без родового поместья и дохода.

— У дома Кассен остались замороженные счета и земли под управлением Палаты. Роэн к ним не относится.

— Вы отказываетесь от единоличной опеки. Кто будет представлять ребёнка?

— До решения обычного суда — независимый опекун вместе со слушателем убежища. Я готов участвовать как родственник без права перемещения и имущества.

Я впервые услышала эту формулировку. Она оставляла Рейнару возможность быть рядом, но не давала распоряжаться.

— Госпожа Эстен, вы согласны с временным пребыванием ребёнка в Роэне после вылупления? — спросила судья.

— Да. При медицинском надзоре и без признания долга перед домом Кассен.

— Допустите родственные контакты Рейнара?

— Если они безопасны и не нарушают режим. Как родственника, не владельца.

— Иных претендентов дома нет?

— Нет, — сказал Рейнар.

— Тогда Палата назначит третьего опекуна до совершеннолетия или отдельного решения. Арлен Вес может исполнять временно?

Магистрат поморщился.

— Могу. Но предупреждаю: драконьих младенцев прежде не опекал.

— Я тоже, — сказала я. — Будем читать протоколы.

Кто-то в зале тихо рассмеялся. Напряжение ослабло на один вдох.

Рада добавила к отказу: Роэн сохраняет независимую собственность; ребёнок Кассен получает защиту Хартии и временную опеку Арлена без имущественного требования; Рейнар остаётся родственником и добровольным покровителем до окончания договора.

Судья приготовила акт отказа. Рейнар прочитал его медленно. На странице не требовался огненный знак — только подпись и печать Палаты. Он подписал.

Совместное управление Роэном прекратилось в тот же час.

Ирэна потребовала заменить Рейнара как покровителя, раз он отказался от опеки. Судья отклонила: договор покровительства был отдельным и добровольным, его срок истекал на Конвокации.

— Храм обжалует, — сказала Ирэна.

— Обжалование не приостанавливает отказ, — ответила судья.

После заседания люди окружили Рейнара. Кто-то благодарил, кто-то называл отказ безумием. Он выбрался из зала с помощью Томаса и сел на ступенях.

Я остановилась рядом.

— Вам нужно к карете.

— Знаю.

— Несса запретила лестницы.

— Здесь три ступени.

— Она не указала количество.

Он поднял голову.

— Роэн снова ваш.

— Он и был моим. Теперь закон перестал спорить.

— Да.

— Спасибо за отказ.

— Не благодарите за то, что я вернул чужое.

Правильный ответ.

— Тогда признаю действие, — сказала я. — Оно важно.

— Но недостаточно.

— Пока недостаточно.

— Сколько времени нужно?

— Не знаю. Доверие нельзя назначить к полудню.

— Я могу ждать.

— У нас двенадцать дней до Конвокации. Сначала дождитесь её.

Рейнар едва улыбнулся.

В Роэн мы вернулись к вечеру. Четвёртое яйцо отвечало каждые двадцать семь секунд. На тупом конце появилась тонкая светлая линия. Не трещина — участок истончения, первый признак скорого выхода.

За время нашего отсутствия работники вынесли из гнезда деревянные полки, заменили масляные фонари закрытыми светильниками и поставили у входа бочки с песком. Мара подписала каждый запас. Кель приготовил переносной ящик с тёплыми камнями на случай срочной поездки.

— Куда собрались везти яйцо? — спросила я.

— Никуда. Вы велели иметь переносной запас, — ответил он. — Камни можно нести к ложу.

— Правильно.

Пятое яйцо сохраняло пятьдесят секунд. Шестое повернулось тупым концом вверх. Никто не пытался ускорить их вслед за четвёртым.

Я составила круглосуточное дежурство.

Рейнар занял место у входа. Его право на землю исчезло, право на единоличное решение — тоже. Осталась добровольная работа, которую он мог прекратить.

— Вы согласны продолжать покровительство до окончания Хартии? — спросила я под запись.

— Согласен. Без требований к Роэну и ребёнку.

— Я согласна сохранить вас покровителем на прежних условиях.

Мара поставила подпись свидетеля.

После полуночи я принесла Рейнару чай. Он сидел на скамье, укрывшись пледом.

— Боль? — спросила я.

— Нет. Устал.

Я села на другом конце.

Мы не касались друг друга. Разговор о нас тоже отложили. Но молчание больше не скрывало документ, способный отнять мой дом.

Это не было прощением.

Только место, где оно когда-нибудь могло начаться.

Утром тридцать девятого дня из Рейдаля пришла ещё одна открытка.

На ней была белая сирень.

Я не поехала за Селиной.

Четвёртое яйцо отвечало каждые двадцать шесть секунд. Уехать на восемь дней до столицы и обратно означало бросить кладку в момент, когда могла появиться первая трещина.

Раньше я назвала бы собственное присутствие единственной помощью. Теперь разложила задачу между людьми.

Арлен отправил официальный запрос о защите свидетеля. Томас выслал двух пограничников к Красному мосту, ещё двоих — к почтовой станции. Несса связалась со столичным аптекарем через медицинскую почту. Мара подготовила комнату без металлических колокольчиков и храмовых лекарств.

Рейнар попросил дать ему лошадь.

— Вы не можете ездить верхом, — сказала я.

— Могу сопровождать карету.

— Сидя внутри и разрывая шов на каждой яме?

— Она может не довериться пограничникам.

— У них есть половина открытки и код. У вас — лицо человека, которого Дарен считает врагом.

— Значит, остаюсь.

Ни спора, ни попытки уехать ночью.

Селину доставили на сорок первый день.

Почтовая карета вошла во двор на рассвете. Томас сидел на козлах, внутри находились Несса и женщина, завёрнутая в два одеяла. Селина не могла идти. Мы перенесли её в подготовленную комнату.

Томас передал мне короткий письменный отчёт. Селина добралась до столичной аптеки сама, через служебный выход дома Вайренов. За аптекой следили двое храмовых служителей. Аптекарь отправил открытку и спрятал её в подвале, но ночью начались судороги. Тогда он вывез Селину в телеге с пустыми бутылками до почтовой станции.

Пограничники встретили её у Красного моста по половине открытки. Двое преследователей дошли до границы Марки и повернули, увидев патруль. Томас не стал задерживать: на столичной стороне у него не было права.

— Они знают, куда мы её везём, — сказал он.

— Знали и до этого. Вопрос только, что привезут следом.

— Я отправил ложную карету на запад. Это даст несколько часов.

— Несса?

— Забрали в Белом Броде. Без неё Селина не доехала бы.

Аптекарь приложил записку: Дарен объявил невесту больной и просил сообщать о любом обращении за помощью. Вознаграждение — пятьдесят крон. О краже документов публично пока не говорили.

Сначала они искали женщину, не бумаги. Или хотели, чтобы город думал именно так.

Метка на шее почернела. Багровые линии дошли до груди и левого плеча. Пульс срывался: два естественных удара, чужой импульс, длинная пауза. Температура поднялась до сорока.

— Когда последняя доза? — спросила Несса.

— Вчера утром, — прошептала Селина.

— Почему прекратили резко?

— Флаконы забрали. Северин назначил новую смесь. Я не стала пить.

— Что в новой?

— Не знаю. После неё у служанки почернели губы.

Несса ввела ей охлаждающий раствор без серебра и дала малую дозу серой соли, не связанную кровью или скорлупой. Полностью убирать подавляющий компонент при таком ритме было опасно; сердце привыкло к внешнему удару.

— Мы будем уменьшать дозу четыре дня, — сказала она. — Возможно, дольше. Никаких камертонов сегодня.

— У нас нет четырёх дней, — ответила Селина. — Они придут.

— Кто?

— Люди Северина. Я взяла журнал.

Под одеялом у неё был плоский кожаный пакет. Томас извлёк его при свидетелях. Внутри лежали тетрадь, три назначения с храмовыми печатями, список участников Конвокации и запечатанный флакон той же партии, что Селина оставила в Роэне.

— Не открывать, — сказала Несса. — Сначала цепочка хранения.

Селина продиктовала, где нашла каждый документ.

Журнал хранился в комнате подготовки за Залом Первого Огня. Его вёл Сай Марен. Последняя запись была сделана пять дней назад, хотя официально помощник Северина исчез несколько лет назад. В списке процедур стояли даты сеансов Селины, дозы, количество её крови и кровь «опорного дракона Д.В.».

На двух страницах имелась подпись Дарена.

— Он знал? — спросила я.

Селина закрыла глаза.

— Знал, что дают его кровь и мою. Северин сказал, так проверяют совместимость. Про скорлупу Дарен узнал после церемонии. Как и говорил вам.

— Почему продолжил?

— Потому что без закреплённой связи совет не назначит его Первым Крылом. И потому что Северин убедил: резкая отмена убьёт меня.

— Она могла бы, — сказала Несса. — Но это не оправдывает продолжение без выбора и независимого лечения.

— Я просила уехать со мной, — продолжила Селина. — Он сказал, после Конвокации всё станет проще.

— Как вы выбрались?

— Вчера Северин привёл меня в зал Большого колокола. Хотел провести последнюю настройку. Я увидела четырнадцать кресел и трубки от центральной чаши. В журнале лежала схема. Когда они вышли, я забрала бумаги и отправила открытку через аптекаря.

— Почему вас оставили одну с журналом?

— Не оставили. Сай стоял у двери. Начался спор в коридоре — Дарен требовал показать полный состав новой дозы. Сай вышел. Я спрятала журнал под платье, а схему сложила в рукав.

— Дарен раньше требовал состав?

— После моего возвращения из Роэна. Он отнёс флакон личному лекарю, но Северин забрал образец. Они поссорились. Дарен всё равно не позволил мне уехать: говорил, что без поддержки метка убьёт.

— Запирал?

— Дверь спальни охраняли. Служанки менялись, письма читали. Один раз он отпустил стражу на ночь, но остался сам. Я не могла пройти мимо: когда приближалась к двери, связь обжигала грудь.

— Он сознательно причинял боль?

— Не знаю. Иногда боль начиналась, когда он спал. Иногда — когда смотрел на меня и просил успокоиться. Я больше не понимаю, что он чувствовал и что передавала смесь.

Это разграничение было важным. Дарен контролировал её фактически — охраной, письмами, отказом отпустить. Использовал ли метку намеренно каждый раз, Селина не могла знать.

— Дарен вас остановил?

— В коридоре. Я сказала, что Северин собирается связать не пары, а всех наследников с опорным огнём. Он не поверил. Тогда показала список доз. Дарен забрал мои флаконы и пошёл к Северину. Я ушла через служебный двор.

— Он позвал охрану?

— Не при мне.

Возможно, дал ей время. Возможно, был слишком занят собственным будущим. Факта не было.

Я открыла схему.

Большой колокол соединялся серебряными трубками с четырнадцатью креслами. Под сиденьями находились чаши для крови и порошка скорлупы. В центре должен был стоять Дарен. Его огонь задавал основной ритм. Колокол распространял запаздывающий импульс на остальных.

Рядом Сай Марен записал цель: «синхронизация наследников с выбранными союзами; снижение сопротивления; передача общего отклика хранителю».

— Передача кому? — спросил Арлен.

— Хранителю, — ответила Селина. — Северину. Он будет держать настройку через главный язык.

— Сможет приказывать?

— Не словами, — сказала я. — Формула не читает мысли и не передаёт речь. Но может связывать боль, жар, тревогу и облегчение с нужным человеком. Если повторять, выбор начнёт ощущаться опасным, а подчинение — безопасным.

Селина дрожала под одеялом.

— Так было со мной. Когда я спорила с Дареном, метка горела. Когда соглашалась, боль уменьшалась. Я решила, что это любовь требует доверия.

— Любовь не требует реагента, — сказала Несса.

— Теперь знаю.

Она попросила дать официальные показания.

Арлен предупредил:

— После записи храм обвинит вас в краже, нарушении тайны и нестабильности. Дарен может заявить, что вы действовали в лихорадке.

— Он заявит.

— Вы можете передать документы и не выступать лично до выздоровления.

— На Конвокации скажут, что бумаги подделал Рейнар. Или Лиора. Я должна показать метку и назвать, что со мной делали.

— Это будет опасно.

— Остаться с ними опаснее.

Её выбор прозвучал без героической уверенности. Селина боялась. Всё равно выбрала.

Мы записывали показания два часа с перерывами. Она описала каждый сеанс, вкус капель, колокольные удары, присутствие Дарена и слова Северина. Там, где не помнила, говорила «не помню». Где делала вывод, называла его выводом. Арлен не позволял превращать страх в точность, которой не было.

После записи Несса взяла кровь с отдельного добровольного согласия. Сравнила с высохшим образцом из флакона. Белковая полоса совпала по семи признакам из восьми. Вторая полоса принадлежала другому дракону.

— Для точного сравнения нужна кровь Дарена, — сказала она. — Но теперь доказано, что состав из запечатанной храмовой партии содержит кровь Селины.

Флакон, который она оставила прежде, имел тот же номер. Цепочка замкнулась через второй, официально переданный образец.

Рейнар вошёл только после того, как Селина разрешила.

Он остановился у двери.

— Томас сказал, вы видели Сая Марена.

— Да. Он живёт в храмовом крыле под именем лекаря Мира.

— Узнаете на слушании?

— Узнаю.

— Он был на заставе Кассен.

— Знаю из журнала. Там есть его запись о пяти образцах с остаточным откликом. Рядом слово «утилизированы».

Рейнар закрыл глаза на секунду.

— Спасибо, что принесли.

— Я принесла не для вашего оправдания.

— Понимаю.

— Для себя. И для тех четырнадцати.

— Тем более.

Он вышел.

Селина посмотрела на меня.

— Вы его не простили.

— Это тоже не относится к лечению.

— Теперь понимаю, почему вы отвечаете так.

К вечеру температура снизилась на полградуса. Метка оставалась чёрной, но третий удар стал слабее после первой уменьшенной дозы. Несса не обещала полного восстановления. Смесь могла повредить сердечный канал навсегда.

Мы поселили Селину в комнате рядом с Нессой. У двери дежурила городская стражница, выбранная ею самой. Окно выходило во внутренний двор. Путь к конюшне оставили свободным.

— Я не пленница? — спросила Селина.

— Нет. Можете уйти, когда сможете стоять. Стража защищает и выполняет только ваши просьбы.

— Даже если я захочу к Дарену?

— Даже тогда.

Она кивнула и впервые уснула без храмовых капель.

Ночью на северной дороге появились огни.

Томас поднялся на башню и вернулся с подзорной трубой.

— Двадцать два всадника, две крытые повозки. Храмовые плащи сняты, но построение храмовой охраны.

— Сколько времени? — спросила я.

— До утра будут у развилки. Если идут быстро — раньше.

Арлен проверил свои приказы.

— У них может быть столичное предписание забрать Селину как похитительницу документов.

— Она свидетель под вашей защитой.

— Для столицы мой приказ ниже по силе.

Рейнар развернул карту Роэна.

— Значит, спорить будут после того, как войдут.

— Не войдут, — сказала я.

Мы закрыли гостиницу для новых постояльцев, вернули авансы и вывели посетителей в деревню. Работники заняли подготовленные места. Тёплые каналы перевели на внутренний контур. Документы снова разделили.

Роэн не был крепостью. Стена доходила человеку до груди, ворота выдержали бы один удар тарана, а из двадцати семи работников оружием владели шестеро. Поэтому Рейнар отказался строить защиту вокруг боя.

— Наша цель — задержать до прибытия городской стражи, — сказал он. — Не преследовать. Не выходить за стену. Если ворота падают, отступаем к дому и гнезду по двум маршрутам.

Он чертил план сидя: Несса запретила долго стоять. Томас распределял охранников. Лорс отвечал за купальню и заслонки, Ив — за конюшню, Кель — за сигналы.

— Колокольчиков не используем, — напомнила я. — Три удара по деревянной доске — север. Два — юг. Непрерывный стук — все отходят к гнезду.

На стене установили бочки с тёплой водой, не кипятком. Ею можно было сбить людей с лестниц, не сварив. Плотники поставили косые подпорки на ворота. В погрузочном тоннеле уложили мешки с песком и оставили проход шириной в одного человека.

— Если они принесут серую соль, не смывать в каналы, — сказала Несса. — Собирать вместе с землёй, закрывать песком. Голыми руками не трогать.

Документы разделили на четыре пакета. Арлен забрал оригиналы показаний и журнал Сая в Белый Брод под конвоем. Несса сохранила медицинские образцы. Томас отправил копию схемы Конвокации в столицу через военную почту. В Роэне остались заверенные дубликаты: если отдать их нападающим, дело не исчезнет.

Селину спросили, где она хочет находиться во время нападения.

— В комнате с выходом во двор, — сказала она. — Не в подвале и не в гнезде. Если придут за мной, я сама отвечу.

— Вы едва сидите, — возразила Несса.

— Тогда буду отвечать сидя.

Ей поставили кровать в нижнем кабинете, оставили стражницу и незапертую дверь во внутренний коридор. Ключ находился у Селины, не у охраны.

Рейнар проверил аварийные пути и вернулся бледным.

— Вам в постель, — сказала я.

— Через час.

— Сейчас. План закончен.

— Южная подпорка слабая.

— Её укрепят плотники по вашей схеме. Вы не держите ворота грудью.

Он посмотрел на меня.

— Это приказ владелицы?

— Просьба человека, который уже видел, как вы перестали дышать.

Рейнар кивнул и ушёл в комнату. Между нами всё ещё не было прощения. Но страх за него не исчез по юридическому решению.

До Конвокации оставалось восемь дней.

До первого удара по воротам — несколько часов.

Отряд остановился за мостом на рассвете.

Вперёд выехали трое: столичный пристав, Ирэна Сол и Корвин Тасс. Инспектор сменил серебряную цепь на простой дорожный плащ, но личный знак висел у пояса.

Арлен встретил их перед закрытыми воротами. Я стояла рядом, Томас — чуть сзади. На стене находились шесть охранников. Остальные люди оставались на назначенных местах.

Пристав развернул приказ.

— Селина Орс обвиняется в краже закрытых храмовых документов и незаконном выезде в состоянии магической болезни. Подлежит возвращению в Рейдаль для лечения и допроса.

— Она свидетель по делу о принуждении, — сказал Арлен. — Находится под моей защитой и отказалась возвращаться.

— Ваше предписание не выше столичного.

— Покажите печать суда.

Пристав предъявил нижний угол. Печать принадлежала канцелярии Первого Огня, не гражданскому суду.

— Храм не может выдать приказ об аресте по делу, где сам является обвиняемой стороной, — сказал Арлен.

— Речь о лечении.

— Тогда требуется согласие пациентки.

Селина вышла на крыльцо. Она держалась за перила, рядом стояли Несса и городская стражница.

— Я не согласна, — сказала она. — Документы передала магистрату добровольно. Лечение получаю здесь.

Ирэна подняла голос:

— Госпожа Орс, искусственная отмена нарушает вашу истинную связь. Вернитесь к лорду Вайрену, пока вред не стал необратимым.

— Вред причинили ваши капли.

— Вы говорите под влиянием Лиоры Эстен.

— Она не запирала мою дверь.

Пристав свернул приказ.

— Даю до полудня на добровольное исполнение. Затем действуем по экстренному праву предотвращения магической угрозы.

— Экстренное право не позволяет штурмовать частный дом, — сказал Арлен.

Корвин впервые заговорил:

— В доме находятся заражённая кладка, незаконные реагенты и нестабильный дракон, лишённый ограничителя. Угроза очевидна.

— Ограничитель удалили потому, что ваш колокол загнал его в сердечный канал, — сказала я.

— У вас нет доказательств происхождения колокола.

— Номер Роэна, ваша сумка, задержанный кладовщик и книга поставок.

— Подделки Пепельной шахты показывают, как легко изготовить любую улику.

Он собирался объявить поддельной собственную мастерскую подделок.

— Тогда дождёмся суда, — ответила я.

Переговоры закончились.

Отряд разбил лагерь за мостом. Две крытые повозки поставили в центре, не открывая. Томас отправил гонцов в Белый Брод и на заставу. Городская стража могла прибыть через четыре часа. Пограничный резерв — через шесть.

Полдень прошёл без нападения.

В два часа четвёртое яйцо дало первый резкий толчок. Светлая линия на тупом конце расширилась. Я запретила всем покидать места, но перевела медицинскую группу в гнездо. Несса подготовила ножницы, полотна и зажимы. Рейнар занял скамью у входа.

— Огонь не использовать, — напомнила она.

— Знаю.

— Даже при трещине.

— Знаю.

— Повторяю для себя, — сказала я.

Он посмотрел на меня и кивнул.

К вечеру прибыло двенадцать городских стражников. Пристав заявил, что они не имеют права мешать столичному исполнению. Арлен поставил их внутри стены как защиту порядка, не Роэна.

Получилось вооружённое ожидание, где каждый называл себя законом.

На сорок третий день храмовый отряд отступил на милю.

— Уходят? — спросила Мара.

— Меняют позицию, — ответил Рейнар. — Мост слишком узкий. Ночью зайдут с востока.

Томас проверил лес. Нашёл следы у старого водосборника и обрезанные ветви на спуске к погрузочному тоннелю.

Повозки исчезли из лагеря.

Мы не стали преследовать.

Ночью постучали три раза по деревянной доске.

Север.

Потом дважды.

Юг.

Они атаковали с двух сторон.

У северной стены люди Корвина перекинули лестницы. Охранники Роэна вылили тёплую воду, лестницы заскользили. На юге тараном ударили в ворота. Подпорки выдержали первый удар, второй выбил верхнюю петлю.

Я находилась в гнезде. Моя задача была записана заранее: не выходить, пока яйца в критическом режиме. Всё равно каждый удар по воротам отзывался желанием бежать наверх и проверять самой.

— Давление стабильно, — сказала Мара.

— Четвёртое — двадцать три секунды, — сообщил Кель.

— Продолжаем.

Снаружи раздался бронзовый звон.

Не один большой колокол. Несколько малых, настроенных в один тон.

Серебряные инструменты на столе задрожали. Четвёртое яйцо ударилось о ложе. Пятое замолчало. Шестое дёрнулось, сбивая полотна.

— Все камертоны в войлок! — приказала я. — Трубы закрыть шерстью. Кель, сигнал Томасу: колокола на северо-востоке.

Он ударил по доске по условному рисунку.

Рейнар встал.

— Я найду повозку.

— Нет.

— Пока звонят, яйцо не выйдет.

— Вы не можете использовать форму.

— Могу найти колокола без формы.

— С кем?

— Двое охранников у тоннеля.

— Рейнар...

— Я не дам огонь. Разрешение покинуть гнездо не требуется по договору.

Он был прав и снова использовал правоту как нож.

— Возьмите Томаса, если он свободен. Не идите один.

— Принято.

Рейнар ушёл. Я осталась.

Звон повторился. Левое ухо пронзила боль. Из четвёртого яйца пришёл удар, потом частая дрожь. Трещина ещё не появилась.

Наверху загорелась гостиница. Дым пошёл по вентиляции. Лорс закрыл заслонку, отделяя дом от гнезда. Плотники разбирали часть крыши, чтобы огонь не перешёл на жилое крыло.

В погрузочный тоннель бросили пакет серой соли. Мешки с песком задержали порошок у входа. Ив и двое работников засыпали его землёй, не смывая в канал.

Подготовка работала.

Люди всё равно получали раны. Келю рассекло плечо осколком двери. Один городской стражник обжёг руки. Повариха упала с лестницы. Никто не покинул место без смены.

Колокола прозвучали в третий раз.

Четвёртое яйцо треснуло.

Линия пошла по тупому концу, но сразу остановилась. Изнутри показалась тёмная влажная оболочка. Она не лопнула. Движение под ней ослабло.

— Началось, — сказала Несса. — Если оболочка не разорвётся после трёх толчков, режем.

Первый толчок.

Второй слабее.

Третьего не было.

Я надела перчатки. Несса расширила трещину деревянными клиньями. Мара держала часы. Подавляющий звон продолжал идти через камень.

— Режу оболочку, — сказала Несса.

— Согласна.

Она сделала короткий надрез. Из яйца хлынула горячая жидкость. Внутри показалась маленькая морда, покрытая серой плёнкой. Драконёнок не вдохнул.

— Нужен огонь, — сказала Несса. — Слабый постоянный, чтобы запустить лёгкие.

Рейнара не было.

В гнезде не находилось другого взрослого дракона. Селина лежала в доме с нестабильным сердцем, её огонь был связан реагентом. Использовать её означало риск для двоих.

— Горячие камни, — решила я. — К ложу, не к скорлупе. Поднять воздух на две десятых.

Работники выполнили. Драконёнок дёрнул передней лапой, но не вдохнул.

Колокола замолчали внезапно.

Через минуту Рейнар вернулся. Рубашка на левом плече была разорвана. Рука до локтя покрылась тёмно-красной чешуёй, пальцы превратились в когти. По свежему шву расползалось кровавое пятно.

— Повозка разрушена, — сказал он.

— Где Томас?

— Пошёл за Корвином. На повозке было четыре колокола и два мешка соли. Охранники держали круг. Я не смог подойти человеком.

— Поэтому использовали форму.

— Только руку и плечо. Сломал переднюю ось, Томас перерезал верёвки. Колокола упали в канаву с песком.

— Вас ранили?

— Шов разошёлся при изменении кости. Меч не задел.

Несса сняла с его плеча обрывок ткани. Под чешуёй, которая уже втягивалась в кожу, виднелась свежая кровь.

— Это вы называете «не ранили»? — спросила она.

— Это сделал я сам.

— Тем хуже. После вылупления зашью. Если доживёте до конца разговора.

— Что вы сделали?

— Сломал ось.

— Формой.

— Частичной.

— Несса запретила.

— Колокола молчат.

— Кассен! — крикнула она. — На ложе. Сейчас спорить некогда.

Он подошёл. Чешуя на руке начала сходить, оставляя ожоги. Рейнар увидел морду в трещине.

— Жив?

— Сердце есть. Дыхания нет. Нужен слабый непрерывный огонь. Отзовёте согласие при боли или холоде.

— Согласен.

— Разрешаю поднести обе ладони к каменному ложу. Скорлупы и детёныша не касаться. Огонь минимальный, по моей команде.

Он опустил руки.

Красный свет появился не сразу. Сначала слабая искра, потом ровное тепло пошло в камень. Рейнар дрожал. Кровь пропитывала повязку.

— Держите.

Я настроила один камертон на сердечный ритм детёныша. Не полный контур. Только слышимость собственного ответа.

Левое ухо снова пронзило боль. По шее потекло тёплое. Мара увидела кровь и подняла ладонь.

— Не останавливайте, — сказала я. — Слышу правым. Левый инструмент уберите.

Кель снял второй камертон деревянными щипцами. Я продолжила одним.

— Огонь ровнее.

Рейнар выдохнул. Тепло перестало дрожать.

Драконёнок открыл пасть.

Первый вдох вышел булькающим. Несса очистила ноздри и рот. Второй был глубже. На третьем из маленькой пасти вырвалась голубоватая искра.

— Стоп огонь, — сказала я.

Рейнар погасил сразу и опустился на пол.

Детёныш сам разорвал остаток оболочки. Передние лапы показались первыми, затем сложенные мокрые крылья. Он весил около десяти фунтов, чешуя была серо-красной, вдоль хребта шла чёрная полоса.

Я слушала его ритм.

Двойной спад дома Кассен. Чистый основной удар. Запаздывающего третьего больше не было: он остался в скорлупе и реагенте, не в ребёнке.

— Кассен? — спросил Рейнар.

— Родовой рисунок совпадает предварительно. Подавляющего импульса нет.

Он не потянулся к детёнышу.

— Свободный, — сказал он.

— Да.

Наверху продолжался бой.

Я могла передать детёныша Нессе и побежать за Корвином. Могла лично искать приказ, защищать документы, проверять, кто поджёг гостиницу.

Осталась у ложа.

Новорождённый дышал неровно. Его нельзя было оставлять ради погони. Роэн уже умел сражаться без моего контроля.

Через полчаса по доске ударили один длинный сигнал.

Опасность миновала.

Томас вошёл в гнездо с рассечённой губой.

— Корвин задержан у восточной дороги. При нём приказ Северина: «прекратить незаконное вылупление, изъять жизнеспособный образец и свидетеля Орс». Подпись и личная печать.

— Пристав?

— Сдался городской страже, когда увидел настоящий текст. Говорит, ему показывали только приказ о лечении.

— Ирэна?

— Ушла с тремя всадниками. Ищут.

— Потери?

— Наших погибших нет. Трое тяжело ранены, девять легко. У нападавших один погиб при падении со стены, пятеро ранены, двенадцать задержаны. Остальные ушли.

Несса уже перевязывала Рейнара. Частичная форма разорвала часть шва и обожгла левую руку, но сердечный канал не остановился.

— Вы будете лежать месяц, — сказала она.

— До Конвокации четыре дня.

— Тогда лежать будете в дороге.

Я приложила ткань к левому уху. Кровь шла из небольшого разрыва, слух исчез. Правым я слышала.

Детёныш попытался встать и завалился на бок. Несса положила вокруг свёрнутые полотна. Он зацепился когтями за край, поднял голову и чихнул искрой в песок.

Кель засмеялся, держась за перевязанное плечо.

Мара записала время рождения: три часа сорок четыре минуты ночи, сорок пятый день.

Хартия была выполнена.

К утру половина крыши гостиницы сгорела, два бассейна заполнились золой, северные ворота висели на одной петле. В гнезде лежали три живых дракона: один снаружи скорлупы, два внутри.

Корвин сидел под стражей. Приказ Северина находился у Арлена. Селина подтвердила, что останется и поедет на Конвокацию.

Рейнар спал под лекарством. Я слышала только правым ухом и каждые десять минут проверяла дыхание детёныша.

До Конвокации оставалось четыре дня.

Впервые срок работал на нас.

Баржу выбрала Мара.

— На дороге вас ждут, — сказала она. — В воздухе Рейнар не полетит. По реке три дня, одна таможня и ни одного Пепельного поворота.

— У баржи нет тёплого гнезда.

— Будет.

Она превратила грузовую каюту в переносную тёплую комнату. Плотники построили низкое каменное ложе на песчаном основании. Внутри проложили медные трубки, по которым циркулировала вода из закрытого бака. Двенадцать горячих камней менялись по четыре каждые три часа.

Мы испытали систему целые сутки. Температура держалась в пределах шести десятых.

Драконёнок лежал в плетёной корзине, обитой полотном, и возмущался при каждом измерении. Его крылья расправились, чешуя подсохла и стала тёмно-красной. Он ел мелко нарезанное мясо, размоченное тёплым козьим молоком, спал по два часа и чихал искрами, когда просыпался.

— Имя нужно для дорожной описи, — сказал Арлен.

Рейнар посмотрел на ребёнка.

— У Кассен имена давали на седьмой день.

— Конвокация раньше.

— Запишите «ребёнок мужского пола, дом Кассен, имя временно не присвоено».

— Очень удобно для обращения, — сказала Несса.

Кель называл его Угольком. Мара — Четвёртым. Повариха — обжорой. На официальной бумаге он оставался ребёнком Кассен.

Пятое и шестое яйца оставались в Роэне. Оставить их было тяжело. Везти опаснее. Мы запретили любые глубокие процедуры до возвращения, подготовили запас топлива на две недели и назначили дежурства. Мара управляла домом, Ив — каналами, Кель — журналом. Арлен оставил заместителя для правового надзора.

— Если не вернётесь? — спросила Мара.

— Хартия уже выполнена. Копия регистрации у вас, Арлена и в архиве. Поместье не переходит храму автоматически. Продолжаете работу и отправляете доказательства в имперский суд.

— Я спросила не о поместье.

— Вернусь.

— Это обещание или план?

— План. Обещания хуже проверяются.

Мара обняла меня одной рукой. За всё время это произошло впервые.

На баржу поднялись я, Рейнар, Селина, Несса, Арлен, Томас, две стражницы и четверо пограничников. Рейнара внесли на носилках. Он не спорил — вероятно, угроза Нессы пришить его к ним подействовала.

Левое ухо по-прежнему не слышало. Кровь остановилась, разрыв затягивался, но Несса не обещала восстановление раньше двух недель. Правым я различала ритм ребёнка через обычную трубку.

Доказательства ехали не с нами.

Оригинал приказа Северина Арлен передал гражданскому курьеру под охраной. Журнал Сая отправили военной баржей, вышедшей на шесть часов раньше. Медицинские пластины Несса разделила между двумя аптекарскими ящиками. Копии показаний Селины пошли сухопутным и речным маршрутами. На нашей барже оставались заверенные дубликаты, достаточные для выступления и бесполезные для уничтожения дела целиком.

Корвина везли отдельным конвоем в Белый Брод, не столицу. Арлен опасался, что храмовая охрана освободит его у городских ворот. Ирэна не была найдена.

Мы отплыли утром сорок шестого дня.

Река несла баржу быстрее дороги. Каменистая Марка медленно оставалась за кормой. На берегах лежал последний снег, потом появились поля, сады и деревни. Для драконёнка мир пока состоял из корзины, тёплого молока и пальцев, которые он пытался укусить.

Рейнар сидел рядом с ложем, подперев спину подушками.

— Он узнаёт вас, — сказала Селина.

— Реагирует на родовое тепло.

— Это не то же?

— Нет. Узнавать человека он научится позже.

Рейнар не называл естественный отклик любовью. Даже когда речь шла о последнем ребёнке его дома.

На первом шлюзе нас остановили.

Таможенный чиновник получил приказ проверить груз на украденные храмовые ценности. Арлен предъявил печать магистрата и регистрацию Хартии. Чиновник настоял осмотреть каюту.

— Без оружия, один человек, — сказала я. — Корзину не открывать, ребёнка не касаться.

— Это государственная проверка.

— Это живой дракон трёх дней от роду. Есть медицинский режим.

Несса предъявила заключение. Чиновник вошёл один, увидел корзину, получил искрой в рукав и вышел быстрее.

— Живой, — сказал он, стряхивая пепел.

— Именно это написано в документах.

Нас пропустили.

Через час после шлюза насос переносного контура остановился.

Температура в ложе начала падать. Не быстро, но течение усиливалось, баржу качало, и горячие камни остывали раньше расчётного времени.

— Подшипник, — сказал Томас, сняв крышку. — В него попал песок.

— С основания? — спросила я.

— Нет. Насос выше.

На дне корпуса лежала мелкая серая пыль.

Несса проверила полоской. Реакции на очищенную соль не было.

— Обычный речной песок, — сказала она. — Вероятно, попал при заполнении бака.

Мы снова столкнулись с поломкой, которая не являлась покушением. Это не делало её менее опасной.

Запасной насос находился в переднем трюме. Пока пограничники его ставили, я велела менять камни каждые полчаса. Драконёнок проснулся, попытался выбраться и дважды чихнул огнём. Температура его тела оставалась нормальной.

— Можно согреть ладонью, — сказал Рейнар.

— Нельзя, — ответила Несса.

— Слабое тепло уже возвращается.

— Именно поэтому нельзя проверять его на ребёнке.

Рейнар отступил от корзины.

Я не предложила сделать исключение. Через сорок минут новый насос погнал воду по трубкам. Падение составило девять десятых, ниже опасной границы.

— В журнал: двойной фильтр на заливе, — сказала я.

— И второй запасной насос, — добавил Томас.

— Он стоит восемнадцать крон, — заметил Арлен.

— Дешевле ребёнка, — ответила Несса.

Она записала расход в будущую смету Роэна. Даже на пути к государственному заговору хозяйственные счета не исчезали.

Ночью к борту приблизилась рыбацкая лодка без огней. Пограничники подняли арбалеты. Оказалось, рыбак хотел продать свежую форель и не платить ночной сбор на пристани. Томас купил две за половину кроны и всё равно записал номер лодки.

— Вы никому не доверяете? — спросила Селина.

— Доверяю проверенным маршрутам, — ответил он.

— Это заразно в Роэне.

— Зато не требует капель.

Вечером Селине стало хуже. Третий ритм усилился, метка на шее начала кровить. Большой колокол находился за два дня пути, но даже без удара подготовленный контур мог реагировать на приближение опорного огня Дарена.

— Это не значит, что колокол нас чувствует, — сказала я, когда Селина спросила. — Поле столицы насыщено драконьим огнём, а ваш реагент ориентируется на него. Причина может быть обычной.

— Очень хочется верить, что причина особенная, — прошептала она. — Тогда страх кажется оправданным.

— Страх оправдан и без мистики, — ответила Несса. — У вас повреждённое сердце и впереди люди, которые это сделали.

Она увеличила чистую поддерживающую дозу на одну десятую и записала решение. К утру жар снизился.

На второй день река расширилась. Мы меняли камни по расписанию. Ребёнок Кассен научился перелезать через край корзины, поэтому Томас соорудил сетчатую крышку. Драконёнок прогрыз одну завязку за час.

— Военная инженерия проиграла зубам, — сказал Рейнар.

— Это разведка, — ответил Томас. — Основную защиту ещё не ставил.

Их спокойный спор помогал больше, чем заверения в безопасности.

После полудня я сменила Несса у ложа. Рейнар проснулся и попросил воды. Я подала кружку. Наши пальцы не коснулись.

— Нам нужно закончить разговор, — сказал он.

— Какой из?

— О том, что я скрыл.

— Вы уже признали.

— Признал факт. Не извинился так, чтобы не требовать от вас результата.

Я села напротив.

— Попробуйте.

— Я лишил вас выбора, потому что считал свой страх важнее вашего права знать. Потом пользовался тем, что вы доверяли моей работе, и молчал, хотя понимал: акт влияет на дом. Наша близость не была сделкой для меня. Но я вошёл в неё с недосказанной правдой, которая могла изменить ваше решение. Мне жаль. Я не прошу простить сейчас и не стану называть отказ от наследства платой.

Он говорил медленно. Не из-за красивых пауз — грудь болела.

— Именно это мне нужно было услышать, — сказала я.

— Это меняет что-нибудь?

— Да.

— Что?

— Я больше не хочу прекращать наши личные отношения.

Рейнар не приблизился.

— Вы уверены, что не из-за дороги, ребёнка или того, что я снова ранен?

— Да. Юридическая зависимость закончилась. Покровительство истечёт на Конвокации. Вы отказались от земли до того, как я дала ответ. И извинились, не назначая мне срок.

— Тогда можно вас поцеловать?

— Можно.

Он коснулся моих губ осторожно. Я положила ладонь ему на щёку, не на грудь. Поцелуй длился недолго: из корзины высунулась красная морда и ухватила Рейнара за рукав.

— Одобряет? — спросила я.

— Проверяет ткань.

— Никакой романтики.

— Обещал факты.

Мы снова не проверяли природную связь.

— Если она есть, — сказал Рейнар, — храм однажды потребует зарегистрировать.

— Пусть требует. Моя личная совместимость не государственное имущество.

— А если её нет?

— Тогда у нас останутся причины, по которым я вас выбрала.

— Список длинный?

— Пока вы в долгу за плохие полотенца.

— Значит, есть время исправиться.

Ночью я спала в своей каюте. Рейнару требовался покой, Селине — наблюдение, ребёнку — смена камней. Возобновление отношений не отменяло телесных границ и работы.

На третий день левое ухо поймало первый звук — низкий гудок встречной баржи. Слова я ещё не различала, но Несса записала улучшение.

К полудню нас догнал военный катер. Я приготовилась к досмотру, однако на борт поднялся курьер Томаса. Он привёз расписки о получении доказательств.

Оригинал приказа Северина зарегистрировала гражданская судебная палата. Журнал Сая приняла военная прокуратура. Медицинская коллегия получила пластину и два состава, но отказалась выносить заключение до собственного опыта. Сухопутная копия показаний Селины не дошла. Речная и военная — дошли.

— Значит, один маршрут перехватили, — сказал Арлен.

— Или сломалась карета, — напомнила я.

— Проверим. Но двух копий достаточно для открытия дела.

Курьер передал ещё одно письмо. Имперский суд назначил предварительное слушание прямо на Конвокации: Северин настоял, что вопрос затрагивает безопасность всех родов и должен решаться публично. Нам выделяли пятнадцать минут на представление доказательств до испытания Большого колокола.

— Пятнадцать минут на семь лет, — сказала Селина.

— Начнём с вас и живого ребёнка, — ответила я. — Документы будут подтверждать, не заменять.

Мы распределили выступление. Арлен представлял цепочку законов и приказ Корвина. Несса — состав и метку. Селина — отсутствие согласия и процедуру. Я — совпадение ритмов и камертонов. Томас — приказ двенадцать-семь-К. Рейнар должен был только подтвердить личность и состояние ребёнка Кассен.

— Могу рассказать о заставе, — сказал он.

— Томас независимее, — ответил Арлен. — Ваш приговор используют против всего выступления. Выйдете, если спросят.

Рейнар согласился. Раньше он попытался бы нести дело на себе. Теперь позволил более сильному свидетелю говорить первым.

— А если суд откажется слушать после пятнадцати минут? — спросила Селина.

— Тогда требуем официальный свидетельный опыт до включения колокола, — сказала я. — У вас есть право отозвать согласие на любой ритуал.

— Северин скажет, что я уже дала его при подготовке.

— Согласие можно отозвать. Особенно если состав скрывали.

— А если они всё равно ударят?

Я посмотрела на схему.

— Тогда найдём главный контур и отделим его от четырнадцати линий. Но сначала используем закон.

У нас не было плана, где один человек чудесным образом разбивает Большой колокол. Были пятнадцать минут, документы в трёх учреждениях, право Селины сказать «нет» и знание, что управляющий контур находится под центральной чашей.

Этого могло не хватить.

Но это существовало.

К вечеру сорок восьмого дня на горизонте появились башни Рейдаля.

Над Залом родов возвышалась новая бронзовая рама. В ней висел Большой колокол. Даже с реки было видно четырнадцать серебряных трубок, уходящих под крышу.

Селина смотрела на него из окна каюты.

— Они не отменили церемонию.

Арлен развернул полученное на пристани уведомление.

— Северин объявил ваши документы провинциальной подделкой. Завтра колокол испытают публично, чтобы доказать безопасность.

— На наследниках? — спросила я.

— На всех четырнадцати. Дарен подтвердил участие как опорный огонь.

Баржа причалила.

На пристани нас ждали представители трёх ведомств и две храмовые кареты. Арлен отказался отдавать ребёнка обеим сторонам. Мы разместились не в доме Вайренов и не при храме, а в закрытом крыле городской судебной палаты.

Каютное ложе перенесли туда целиком. Стража проверила окна, Несса — воду, Томас — смены у двери. Селине дали отдельную комнату с гражданской охраной. Рейнар лёг в соседней с ребёнком, но ключ оставался у Арлена как опекуна.

Я получила последние вести из Роэна. Пятое яйцо отвечало каждые сорок восемь секунд. Шестое — тридцать девять. Крышу накрыли временным полотном, купальня работала в двух бассейнах, работники получили первый взнос старой зарплаты после разморозки счёта.

Дом продолжал жить без меня.

На рассвете предстояло идти в зал, где семь лет назад моё молчание стало приговором. Теперь со мной были люди, которые знали свои части работы и не ждали одного безошибочного голоса.

До Конвокации оставалась одна ночь.

Зал родов за семь лет стал больше.

Или я помнила его меньше.

Тогда в нём решали судьбу одного осуждённого. Сегодня на галереях сидели представители всех драконьих домов, гражданские судьи, военные, храмовые служители и газетчики. В центре возвышался круглый помост с четырнадцатью креслами. Над ним висел Большой колокол.

Серебряные трубки уходили от кресел под пол. Центральная линия поднималась к бронзовой чаше, где должен был стоять опорный дракон.

Дарен ждал у помоста.

На нём был бело-синий мундир кандидата в Первое Крыло. Увидев Селину, он сделал шаг, но стража Арлена закрыла проход.

— Мне нужно поговорить с ней, — сказал он.

— После слушания, если она согласится, — ответила я.

— Лиа, ты не понимаешь. Северин изменил порядок.

— Лиора.

— Сейчас не время.

— Вы десять лет выбирали для меня время. Больше не выбираете.

Селина стояла рядом, опираясь на руку стражницы.

— Что он изменил? — спросила она.

Дарен посмотрел на метку у неё на шее.

— Сказал, твой контур отключат. Испытание пройдёт на остальных тринадцати.

— В журнале четырнадцать линий. Пустая линия нарушит ритм.

— Он поставит нейтральную пластину.

— Живая кровь не заменяется серебром, — сказала Несса.

Дарен сжал челюсть.

— Я потребовал независимую проверку. Северин отказал. Но если я уйду, он возьмёт другого опорного дракона и назначит меня виновным в срыве Конвокации.

— Поэтому останетесь? — спросила Селина.

— Чтобы остановить, если станет опасно.

— Вы уже видели список доз.

— Видел. Он утверждает, это расчёт на случай полного лечебного режима, а не сегодняшнего испытания.

— И снова поверили.

Дарен не ответил.

У входа каждому участнику церемонии выдавали лист согласия. Селина отказалась подписывать. Трое наследников попросили время на чтение, но храмовый писец показал старые бланки из периода подготовки: на них уже стояли подписи.

— Это согласие на сегодняшнее испытание? — спросила я молодого дракона из дома Ресс.

— Мне говорили, что на проверку совместимости, — ответил он. — Дату не ставили.

Сегодняшняя дата была вписана другим почерком.

Арлен изъял лист как спорный. Храм тут же выдал копию. На ней дата выглядела напечатанной одновременно с текстом.

— У них готовы два варианта каждого документа, — сказал он.

— Как в Пепельной шахте.

Мы предупредили остальных наследников. Четверо отозвали прежние подписи письменно, двое отказались слушать. Их семьи уже объявили выгодные союзы, и признать сомнение означало сорвать договорённости.

Ребёнок Кассен зашевелился в корзине. Его согласия никто не спрашивал, поэтому Арлен поставил отдельный запрет подключать переносное ложе к любому серебряному контуру.

— Они попробуют через родовое поле, — сказал Рейнар.

— Тогда закроете корзину войлоком и уйдёте к дальней стене. Форму не менять.

— Принято.

Председатель суда ударил деревянным молотком. Нам велели занять места.

Ребёнка Кассен внесли в переносной корзине. Он проснулся от голосов, высунул морду и зацепился когтями за край. По галереям прошёл шум.

Хартия требовала живого вылупившегося дракона. Ни один камертон не убеждал так быстро, как десять фунтов голодной жизни.

Арлен начал.

Он предъявил акт холодной доли, регистрацию Хартии, официальную пластину и запись рождения. Судебный лекарь осмотрел ребёнка, подтвердил дыхание, сердечный ритм и самостоятельный огонь. Роэн признали действующим свободным убежищем до отдельного решения о постоянном статусе.

Первая победа заняла четыре минуты.

На пятой Арлен показал приказ Северина, изъятый у Корвина. Храмовый представитель заявил, что печать украдена в Пепельной шахте. Тогда Томас предъявил показания пристава: ему дали сокращённый текст, а настоящий приказ Корвин держал при себе.

Несса выступала шестой минутой. Показала два флакона, заключение о крови Селины и чёрное ветвление на пластинах. Медицинская коллегия подтвердила воспроизводимость опыта утром: состав создавал запаздывающий проводящий импульс без живого носителя.

Северин сидел в первом ряду храма.

Он выглядел так же, как семь лет назад: седые волосы, спокойное лицо, руки на серебряной цепи. Только теперь я знала, сколько людей трудилось, чтобы его порядок казался естественным.

Селина вышла на восьмой минуте.

— Я не давала согласия на состав из живой скорлупы, — сказала она. — Не знала, что мою боль связывают с Дареном. Не знала о продлении каждые девяносто дней. Северин называл это истинной связью. Я отзываю согласие на все процедуры Первого Огня и на участие в Большом колоколе.

Она сняла шарф.

Чёрная метка была видна всему залу.

Ирэна Сол появилась у храмовой стороны. Значит, добралась до столицы раньше нас.

— Госпожа Орс находится в состоянии отмены и не способна оценивать последствия, — сказала она.

— Способность проверена двумя гражданскими лекарями, — ответил Арлен. — Документы у суда.

— Её симптомы вызваны вмешательством Лиоры Эстен.

Наступила моя очередь.

Я вышла на середину зала с отцовским камертоном и старым храмовым инструментом Северина.

— Семь лет назад я проверяла обгоревшую скорлупу из дела Кассен, — сказала я. — Услышала основной след Рейнара и второй запаздывающий импульс. Личный камертон показывал оба. Храмовый подавлял второй. В заключение я внесла только основной след.

На галереях стало тихо.

— Почему? — спросил председатель.

— Боялась ошибиться, потерять лицензию и разрушить брак. Дарен Вайрен убеждал меня не ослаблять дело сомнением. Северин Марель назвал импульс помехой. Решение не записывать приняла я. Оно было профессионально и нравственно неверным.

Рейнар сидел у корзины, бледный, с перевязанной грудью. Он не отвёл взгляд.

— Вы признаёте ложное заключение? — спросила Ирэна.

— Признаю неполное.

— По нему осудили человека. Почему суд должен верить вам сейчас?

— Не должен верить мне одной. Поэтому есть инструмент Орена с отказом заверять подавляющую настройку, четырнадцать заказанных камертонов, книги поставок, состав в яйцах и крови Селины, колокол Роэна, свидетели шахты, приказ Северина и живой ребёнок без третьего ритма.

— Всё это собрала женщина, желающая оправдать любовника.

— Пластину проверила медицинская коллегия. Приказ изъял магистрат. Книги нашли пограничники. Рейнар не участвовал в анализе состава. Моя личная связь с ним существует, но факты распределены между людьми, которым не нужно любить его.

Председатель вызвал Дарена.

— Вы давали кровь для подготовки госпожи Орс?

— Да. Мне сказали, что проверяют и усиливают естественную совместимость.

— Когда узнали о живой скорлупе?

— После церемонии признания.

— Почему не потребовали независимого анализа?

Дарен посмотрел на членов совета, среди которых ожидал получить назначение.

— Северин предупредил, что разглашение сорвёт лечение Селины и вызовет политический кризис. Я согласился продолжить до безопасного закрепления.

— Назначение Первым Крылом зависело от закрепления? — спросил военный прокурор.

— Да.

— То есть у вас был личный интерес не останавливать процедуру.

— Был. Но я считал связь настоящей.

Селина стояла напротив.

— Когда я просила уехать, вы считали моё желание настоящим?

Дарен не смог ответить сразу.

— Я считал, что говорит отмена.

— Потому что Северин так сказал.

— Да.

— А когда он показал вам новый список доз?

— Я потребовал изменить испытание и убрать твою линию.

— Но согласились стать опорным огнём.

— Чтобы контролировать.

— Вы всегда называете контролем решение остаться в центре.

Председатель остановил их и вызвал Рейнара.

Ирэна попыталась представить его заинтересованным претендентом на Роэн. Рада Мейн передала суду безотзывный отказ от земли и единоличной опеки. Арлен — храмовое предложение о помиловании.

— Почему отказались? — спросил прокурор.

— Условием была ложь против Лиоры и передача ребёнка храму.

— Вы состоите с ней в личной связи.

— Да.

— Значит, тоже заинтересованы.

— Поэтому не прошу верить моему рассказу без Томаса, приказа и книг. Но штифт в мою грудь поставили по приговору, основанному на подавленном импульсе. Такой же импульс нашли в четырнадцати контурах. Это можно проверить независимо от того, с кем я сплю.

По галереям прошёл шум. Рейнар сел, прижав ладонь к повязке. Он сказал ровно столько, сколько мог подтвердить.

Председатель посмотрел на часы.

— Пятнадцать минут закончились.

— Требую остановить испытание Большого колокола до полного исследования, — сказала я.

— Поддерживаю, — заявил Арлен.

Военный прокурор поднялся.

— Поддерживаю в связи с приказом о незаконном изъятии и возможным воздействием на наследников.

Несколько представителей домов присоединились. Другие требовали провести испытание, чтобы опровергнуть обвинение. В зале начался спор.

Северин встал.

Ему не понадобилось повышать голос.

— Империя слышит признание женщины, которая уже однажды исказила профессиональное заключение, — сказал он. — Мы видим больную госпожу Орс, ссыльного предателя и провинциальные документы из мастерской подделок. Большой колокол создан, чтобы предотвратить новые войны домов через безопасную синхронизацию. Испытание рассеет страх быстрее месяцев политического спора.

— Без Селины, — сказал Дарен.

— Без неё.

— И без наследников, отозвавших согласие, — добавил председатель.

Трое молодых драконов поднялись с кресел. Храмовые помощники попросили их остаться для «чистоты опыта». Один сел обратно. Двое отошли.

— Контур неполон, — сказала я. — Нельзя запускать.

— Нейтральные пластины компенсируют разрыв, — ответил Северин.

— Покажите их.

— У вас нет допуска к храмовому механизму.

Этого было достаточно, чтобы суд назначил запрет. Председатель поднял молоток.

В этот момент двери зала закрылись.

Серебряные засовы опустились из стен. Храмовая охрана перекрыла проходы к помосту. Несколько гражданских стражников попытались вмешаться, но под их ногами зажглись линии контура.

Северин уже не собирался убеждать.

— Начинайте, — сказал он.

Дарен повернулся к нему.

— Суд не разрешил.

— Суд поддался панике. Вы хотите стать Первым Крылом или позволите предателю разрушить порядок?

— Селина вне контура.

— Поэтому её линия не причинит вреда.

— Ложь, — сказала она.

Северин сделал знак служителям.

Они ударили по малому управляющему гонгу.

Метка Селины вспыхнула чёрным. Она упала на колени.

Остальные наследники вскрикнули почти одновременно. Даже те, кто отошёл от кресел. Реагент уже находился в их крови.

Дарен взревел и принял драконий облик.

Сине-золотое тело заполнило центральную чашу, крылья раскрылись под колоколом. Серебряные захваты сомкнулись вокруг лап и основания крыльев. Он дал огонь — коротко, словно пытался прожечь крепления.

Контур принял его пламя.

Большой колокол ударил.

Правое ухо пронзило боль. Левое, едва начавшее слышать, снова исчезло. На серебряных трубках проступили чёрные ветви.

Наследники выгнулись в креслах. У тех, кто стоял, почернели метки под одеждой. Облегчение пришло только когда они повернулись к выбранным храмом партнёрам. Формула работала именно так, как сказала Селина.

Рейнар закрыл корзину своим телом. На его руках появилась чешуя.

— Не меняйте форму! — крикнула я.

Не знала, слышит ли он сквозь звон.

Я опустилась на пол и приложила пальцы к серебряной линии. Вибрация шла не сверху. Колокол только распространял тон. Управляющий импульс поднимался снизу, из-под центрального помоста.

В схеме Сая была чаша. На деле под ней находился отдельный управляющий узел, скрытый под камнем.

— Под помостом! — крикнула я Арлену. — Главная пластина под Дареном!

Северин услышал.

Он поднял руку для второго удара.

Чёрные ветви поползли к корзине ребёнка Кассен.

Арлен первым нашёл технический люк.

Он находился за креслом председателя и открывался храмовым ключом. Томас выбил замок рукоятью меча. Под помост вела узкая каменная лестница.

— Я с вами, — сказала я.

— Вы едва слышите, — возразил Арлен.

— Поэтому знаю направление вибрации. Несса, пластину и образец Селины. Томас, нужны инструменты, чтобы снять обсидиан.

Рейнар поднялся у корзины.

— Я несу ребёнка.

— Останьтесь у стены.

— Ветви идут к нему. Внизу экран может гасить чистый ритм Кассен. Он нужен вам как сравнение.

— Форму не менять.

— Не буду, пока есть другой способ.

Это не обещание не менять. Только порядок выбора.

Селина спустилась с нами. Стражница поддерживала её под локоть.

— Вам безопаснее наверху, — сказала Несса.

— Моя кровь в контуре. Мой отказ должен быть на пластине.

Под помостом находилась круглая камера. Серебряные трубки сходились к столу, закрытому чёрными пластинами. За рычагами стоял Сай Марен. Я узнала его по архивному портрету: узкое лицо, белая прядь у виска. Он постарел, но был жив.

Рядом двое храмовых техников удерживали центральное колесо.

— Не приближаться, — сказал Сай. — Разрыв контура во время работы остановит сердца наследников.

— Ложь? — спросил Томас у Нессы.

— Резкий разрыв может усилить боль. Не обязательно остановит сердца. Сначала снизить опорный огонь.

Наверху Дарен ревел в серебряных захватах. Второй удар ещё не произошёл, но бронза гудела от первого.

Томас приказал техникам отойти. Один подчинился. Второй выхватил нож. Стражница Селины ударила его дубинкой по запястью. Сай дёрнул рычаг.

Чёрные линии на столе стали толще.

Селина вскрикнула и схватилась за метку.

— Я отзываю согласие! — сказала она. — На связь, колокол, кровь и опорный огонь. На всё.

Несса положила её ладонь на чистую свидетельную пластину. Не привязала нитью — только собрала каплю крови из уже открывшейся метки.

— Разрешаете использовать одну каплю для официальной демонстрации состава? — спросила она.

— Разрешаю. Только для демонстрации и лечения.

Арлен записал слова и время.

Сай усмехнулся.

— Она дала согласие три месяца назад.

— Согласие отозвано, — сказал Арлен. — По закону вы обязаны остановить процедуру.

— Закон не понимает сердечного огня.

— Зато понимает слово «нет».

Томас перевернул стол. Под ним обнаружилась железная рама. Четыре обсидиановые пластины закрывали серебряный центр, оставляя узкие каналы для запаздывающего импульса.

— Экран, — сказала я. — Он не даёт системе увидеть основной ритм целиком.

Томас вставил меч между рамой и первой пластиной. Металл согнулся.

— Нужен рычаг.

Арлен принёс обломок крепления люка. Вместе они подняли край. Обсидиан треснул, но не вышел.

Сай бросился к запасному гонгу.

Стражница сбила его с ног. Томас прижал к полу.

— Снимайте остальные, — сказал он Арлену. — Этого держу.

Наверху раздался голос Северина:

— Второй удар!

Дарен ответил рёвом:

— Нет!

Огонь в центральной трубе ослаб. Он пытался отозвать опорный импульс, но серебряные захваты проводили остаточное пламя из его тела.

Колокол качнулся.

Рейнар поставил корзину за каменную опору и накрыл войлоком. Чёрная ветвь уже спускалась по трубке к ребёнку.

— Нужен чистый ритм, — сказала я. — Пока экран не снят, ветвление не увидят официальные линии.

— Используйте меня, — сказал Рейнар.

— Нет. Ваш канал повреждён.

— Ребёнка тогда.

— Только поверхностно. Без огня.

Арлен снял вторую пластину. Под ней серебро было исписано чёрными кругами. Несса капнула кровь Селины на свидетельную поверхность. Четыре ветви проявились сразу.

Я достала малый отцовский камертон. Правым ухом слышала гул, левым — ничего. Для глубокого разделения требовались оба. Но нам не нужно было вести ребёнка или лечить. Требовалось подать в открытую часть системы один чистый живой ответ.

— Согласие опекуна, — сказала я Арлену.

— Разрешаю поверхностное считывание ритма ребёнка Кассен без огня и без прямого контакта, только для судебной демонстрации, — ответил он.

— Моё согласие: один цикл, прекращение при любом изменении дыхания.

Рейнар открыл корзину. Драконёнок поднял голову и клацнул зубами по войлоку.

Я ударила камертон.

Чистый двойной спад Кассен прошёл по серебряной трубке. На открытой части стола возникли две ровные линии.

Запаздывающий импульс поднялся из-под оставшегося обсидиана и попытался лечь поверх. Не совпал. Чёрная ветка отделилась от живого ритма и пошла к пластине Селины.

— Свидетельная система фиксирует два разных источника, — сказал Арлен. — Записываю.

Несса добавила каплю из запечатанного храмового флакона. Чёрное ветвление повторило рисунок метки.

Третья обсидиановая пластина вышла из рамы.

Серебряные линии под всем залом стали видны. На каждой основной ритм наследника шёл отдельно, а чёрный запаздывающий — из центрального управляющего узла. Это уже наблюдали не только мы: рисунок поднялся по трубкам на большой официальный щит над помостом.

Галереи увидели подлог.

Северин тоже.

Он спустился в камеру, отбросив гражданского стражника огнём. На руках и шее появились серебристые чешуйки.

— Вы разрушаете систему защиты, — сказал он. — После следующей войны вспомните этот день.

— Система связывает боль с послушанием, — ответила я.

— Потому что дома не умеют выбирать мир. Я дал им безопасные союзы.

— Без согласия.

— Согласие меняется под страхом, амбициями и похотью. Порядок должен быть устойчивее.

Он поднял ладонь к свидетельной пластине.

Я поняла, что собирается сжечь её.

— Назад! — крикнул Рейнар.

Северин дал огонь.

Рейнар изменился между одним вдохом и следующим.

Человеческое тело вытянулось, тёмно-красная чешуя закрыла руки и грудь, раскрылись чёрные крылья. Полная форма продержалась несколько секунд — слишком большая для камеры, тяжёлая, с ещё не зажившей полосой на груди.

Он накрыл меня, Селину и пластину крылом.

Огонь Северина ударил в чешую. Запахло кровью и горелой тканью. Рейнар не ответил пламенем. Только держал.

Гражданская стража ворвалась следом за Северином. Арлен указал на него.

— Задержать за нарушение судебного запрета, нападение на свидетелей и уничтожение доказательств.

Храмовые охранники наверху колебались. Потом председатель суда повторил приказ.

Трое сложили оружие. Остальные попытались уйти к боковым выходам.

Северин дёрнул последний рычаг.

Колокол пошёл на второй удар.

Дарен вырвал одну лапу из захвата. Серебро разорвало чешую, но опорный огонь исчез из трубы. Чаша качнулась без пламени. Удар получился глухим, неполным.

Я вышла из-под крыла Рейнара. Он уже возвращался в человеческую форму. Кожа на груди темнела от внутреннего ожога, из шва шла кровь.

— Ещё один цикл, — сказала я Арлену. — Нужно зафиксировать рисунок после отзыва огня.

— Ваш слух?

— Правое слышит. Пока.

— Разрешаю только свидетельную фиксацию, без воздействия на ребёнка.

Я ударила камертон по чистому серебру центрального стола.

Основные ритмы четырнадцати наследников появились раздельно. Чёрные ветви без огня Дарена начали гаснуть, но не исчезли из их тел. На пластине Селины осталась самая глубокая.

Суд увидел: опорный огонь не создавал совместимость. Он питал навязанный проводник.

Правый звук оборвался.

Я продолжала держать камертон по вибрации в пальцах, пока Арлен не поднял ладонь. Тогда отпустила.

Тишина стала полной.

Несса что-то сказала. Я не услышала. Увидела, как она прижимает ткань к моим ушам, потом показывает два пальца. Ответила тем же: вижу два.

Рейнар лежал у стены в человеческом облике. Дышал. На груди расползался новый ожог, левое крыло при возвращении оставило глубокую рану на плече. Несса перешла к нему.

Северина заковали в обычное железо и обсидиановые браслеты без штифта. Сая Марена вывели вместе с техниками. Ирэна попыталась покинуть зал, но военная прокуратура задержала её по делу о воздействии на свидетеля.

Дарена освободили из захватов. Он вернулся в человеческий облик возле помоста. Кровь стекала по рукам.

Селина подошла к нему сама.

— Я не вернусь, — сказала она.

Я прочитала по губам.

Дарен кивнул. Не коснулся её.

На официальном щите над помостом оставался рисунок. Четырнадцать живых линий шли каждая своим темпом. Чёрные ветви соединяли их только через центральный стол и кровь в метках. Писцы суда снимали копии, пока медицинская коллегия запечатывала механизм.

Наследников выводили по одному. У двоих начались судороги, у пятерых — жар, остальные могли идти. Никому не объявляли связь снятой: реагент оставался в телах, лечение требовало месяцев постепенной отмены.

Ребёнок Кассен пережил оба удара под войлоком. Его ритм ускорился, но третий импульс не появился. Арлен собственноручно записал это как контрольный результат.

Селина разрешила Нессе обработать метку. Потом попросила отдельную комнату, где не было ни Дарена, ни храмовых лекарей. Гражданская стражница проводила её.

Дарен остался у помоста и дал показания о захватах. Он подтвердил: Северин изменил механизм после его требования убрать линию Селины, но не показал, чем её заменил. Военный прокурор спросил, почему Дарен всё равно вошёл в чашу.

— Я думал, смогу прекратить огонь, — ответил он.

— Прекратили только после первого удара.

— Да.

Он не просил учесть намерение как оправдание. Это не возвращало Селине месяцы, а Рейнару — семь лет. Но впервые Дарен оставил своё решение без слова «мы».

Рейнар пришёл в сознание на несколько минут. Несса показала ему корзину. Он убедился, что ребёнок дышит, и снова закрыл глаза. Полная форма продержалась шесть секунд. Этого хватило для ожога, который мог навсегда оставить его без превращения.

Председатель объявил решения вечером. Мне передали их письменно.

Испытание Большого колокола признали незаконным и опасным. Все процедуры искусственной синхронизации приостановили, составы из живой скорлупы изъяли для расследования. Северина, Сая, Ирэна и Корвина оставили под стражей.

Назначение Дарена Первым Крылом отменили. Его участие, знание состава и попытки финансового давления расследовались отдельно. Он сохранил свободу до суда, с запретом занимать государственную должность и приближаться к Селине без её согласия.

Приговор Рейнару приостановили. Ограничения ссылки сняли до полного пересмотра, звание не возвращали. Показания Томаса, храмовый приказ и подделанный инструмент приняли как новые обстоятельства.

Роэн получил предварительный статус имперского свободного убежища. Через месяц комиссия должна была проверить два оставшихся яйца и хозяйственные условия. Долговое дело рассматривалось отдельно, изъятие земли запретили.

Я перестала слышать обоими ушами.

Несса написала: «Ориентир — две недели. Возможна постоянная потеря левого».

Рейнар получил внутренний ожог сердечного канала и разрыв шва. Полную форму запретили минимум на год. Он выжил.

Договор огненного покровительства закончился в полночь дня Конвокации.

На следующее утро Рейнар попросил бумагу.

Писал правой рукой: левую перевязали до плеча.

«У меня больше нет договора, земли, должности и обязанности оставаться. Можно мне вернуться в Роэн?»

Я написала: «Зачем?»

«Потому что там мой дом, если вы позволите. Не дом Кассен. Место, где хочу жить и работать. Рядом с вами. Без права на ваши решения».

«А если я скажу нет?»

«Останусь в Белом Броде. Буду приходить к ребёнку по правилам опеки и ждать, пока вы передумаете. Или не передумаете».

Я перечитала.

Потом написала: «Возвращайтесь. Комната отдельно, пока заживёт грудь. Полотенца складываете сами».

Он улыбнулся.

Я коснулась его пальцев.

Ни колокол, ни камертон, ни закон не подтвердили правильность ответа.

Он был моим.

Через полгода после Конвокации в Роэне было невозможно добиться тишины.

Три драконёнка носились по бывшему гостиничному залу, сбивали подушки и пытались залезть в купальню. Кай Кассен — тот самый, первый, — научился открывать дверные щеколды. Мира, вылупившаяся из шестого яйца через пять недель после него, любила воду и плевалась паром. Самый маленький Орис появился только на четвёртом месяце. Его ритм долго оставался слабым, зато сейчас он громче всех требовал мясо.

Мара стояла у стойки с целым запястьем и записывала ущерб.

— Две подушки, одна кружка, шесть полотенец, — перечислила она. — Кай, если откроешь дверь на кухню, останешься без второго завтрака.

Кай посмотрел на неё жёлтыми глазами, убрал коготь со щеколды и пошёл искать другой вход.

— Он не понимает слов, — сказала я.

— Тон понимает.

— Это не доказано.

— Тогда пусть опровергнет.

Гостиницу восстановили не полностью. Сгоревшее крыло разобрали, уцелевшее подняли на новый этаж. Работали семь комнат, общий зал и три бассейна. Четвёртый оставался за драконятами и лечебными процедурами. Постояльцы бронировали места на месяц вперёд — не из-за знаменитого скандала, как уверяли газеты, а потому что на северном тракте по-прежнему требовались горячая вода, чистая кровать и ужин.

Долг не исчез.

Суд признал подлинными четыреста восемьдесят семь крон. Мы подписали трёхлетний график и уже выплатили сто двадцать. Поддельные позиции отменили. Скрытый доход от воды вернули Роэну частями. Этого хватило на крышу, новый фильтр и второй запасной насос. На роскошную мебель не хватило, и я не скучала.

Старая задолженность работникам уменьшалась каждый месяц. Лорс получал свою долю первым числом и каждый раз проверял монеты на зуб, хотя они были банковскими.

Мара оставалась управляющей. Теперь официально, с годовым договором, правом нанимать помощника и запретом ездить одной с важными документами. Последний пункт она пыталась вычеркнуть. Не позволила.

Несса открыла при Роэне лабораторию независимых связей. Название ей не нравилось.

— Я исследую проводящие составы и сердечные нарушения, — говорила она. — Связями пусть занимаются поэты.

На двери всё равно висела табличка, понятная посетителям. Внутри не было ни одного колокола. Каждый образец принимали только после письменного согласия, а результаты начинались с фразы: «Исследование не определяет любовь, верность или нравственную ценность человека».

У меня появились ученики.

Трое молодых слушателей приехали из провинциальных гильдий, ещё двое — из домов, чьи наследники пострадали на Конвокации. Мы занимались в бывшей столовой. На первом уроке я давала им два камертона и образец с лишним импульсом.

— Если не уверены? — спрашивала я.

— Записываем сомнение, — отвечали они.

— Если старший хранитель говорит, что это помеха?

— Записываем, кто так сказал, и проверяем другим инструментом.

— Если боимся потерять лицензию?

— Всё равно записываем.

Орен назвал бы метод навязчивым. Я называла его достаточным.

Слух вернулся через две недели после Конвокации. Правое ухо восстановилось полностью. Левое хуже различало высокие тона, поэтому при глубокой проверке рядом всегда работал второй лицензированный слушатель. Я больше не проводила процедуры одна и не считала это недостатком мастерства.

Селина жила в Белом Броде, в квартире над новой аптечной лабораторией. Чёрная метка стала серой, третий ритм появлялся только при сильном стрессе. Несса снижала поддерживающую дозу медленно. Полного исцеления пока не обещала.

Селина дала показания на процессе Северина и Сая. Оба получили пожизненное заключение за принуждение, незаконные опыты, подделку документов и нападение на свидетелей. Корвина приговорили к двадцати годам. Ирэна лишилась должности и получила срок за участие в похищении и давление. Храм Первого Огня не закрыли: слишком много обычных лекарей и убежищ зависели от него. Зато управление передали гражданской коллегии, архивы открыли следствию, а все истинные связи перестали иметь юридическую силу без отдельного добровольного подтверждения обеих сторон.

Дарен не попал в тюрьму.

Суд признал, что он не знал первоначального состава, но сознательно продолжал процедуру после того, как узнал о живой скорлупе, удерживал Селину и использовал служебное влияние против Роэна. Ему запретили государственные должности на десять лет, обязали возместить часть ущерба и отменили покупку спорного долга.

Он прислал мне одно письмо. Без слова «Лиа».

«Я считал заботой решения, которые оставляли другим только согласие. Теперь понимаю разницу. Не прошу ответа».

Я не ответила. Но сохранила письмо в деле, а не сожгла.

Селина с ним не виделась. Если когда-нибудь захочет, решит сама.

Томас стал начальником объединённой пограничной службы Марки и гражданской охраны убежищ. Он по-прежнему приезжал раз в неделю, проверял охранников Роэна и проигрывал Каю перчатки. Кай относил добычу под мою кровать.

Арлен прибыл в первый день зимы.

Я встретила его в гнезде. Два пустых ложа уже очистили от реагента. На третьем спал Орис, обложенный тёплыми полотнами. Рейнар сидел рядом и пытался сложить новое полотенце ровным прямоугольником.

Получалось лучше, чем полгода назад.

— Решение пересмотра, — сказал Арлен и протянул папку.

Рейнар не взял сразу.

— Читайте.

Магистрат раскрыл первую страницу.

— Приговор по делу Кассен отменён полностью. Установлено: письменный приказ об уничтожении живых яиц исходил от Северина Мареля; пожар начала храмовая группа; образец скорлупы был обработан искусственным проводником; заключение слушателя являлось неполным и не могло подтверждать единоличную вину. Рейнар Кассен оправдан. Воинское звание может быть восстановлено по отдельному заявлению.

В гнезде шумела вода.

— Подадите? — спросил Томас, пришедший вместе с Арленом.

— Нет, — ответил Рейнар.

— Даже не подумаете?

— Подумал семь лет.

Он взял решение и положил рядом с журналом кладки.

— Что будете делать с землями Кассен? — спросил Арлен.

— Передам доход в фонд пострадавших кладок. Дом можно восстановить позже, если Кай захочет, когда вырастет. За него не решаю.

Арлен кивнул.

Рейнар не стал прежним генералом. Он обучал охрану, строил безопасные маршруты и работал с молодыми драконами, которые учились давать огонь без храмовых контуров. Сердечный канал заживал медленно. Он мог прогреть ладони и изменить одну руку. Неделю назад впервые раскрыл одно крыло на несколько секунд. Несса запретила повторять до весны.

Я повесила запрет над нашей кроватью.

Мы жили в одной комнате с третьего месяца после возвращения. Не потому, что проверили совместимость. Проверки не было и не планировалось. У нас имелись две отдельные кассы, общий стол, разные фамилии и список дежурств, из-за которого мы регулярно спорили.

Свадьбу назначили на день, когда пришло оправдание.

Гражданская церемония прошла в восстановленном зале гостиницы. Без храма, истинного огня и родовых клятв. Арлен выступал регистратором. Мара — свидетелем с моей стороны, Томас — со стороны Рейнара. Несса сидела у двери с медицинской сумкой и заявляла, что пришла только на случай, если жених нарушит запрет на форму.

Селина подарила мне ветку белой сирени в простой стеклянной вазе. Теперь она означала только цветы.

— Какую фамилию выбираете? — спросил Арлен.

— Эстен, — ответила я.

Рейнар сказал:

— Кассен.

Никто не предлагал нам стать одним именем.

— Согласны вступить в гражданский брак добровольно, без магического принуждения и имущественного притязания на личную собственность другого? — спросил Арлен.

— Согласна.

— Согласен.

Мы подписали.

Рейнар поцеловал меня после разрешения регистратора, хотя я успела разрешить раньше. Кай попытался украсть печать. Мира опрокинула вазу. Орис проснулся и потребовал еду. Гости смеялись, повариха ругалась, Мара записывала разбитую посуду в свадебные расходы.

Вечером мы ушли в гнездо.

Три маленьких ложа стояли рядом с прежними шестью. Тёплая вода шла по новым трубам. На стене висел большой журнал, где каждый ритм записывали двумя почерками.

Рейнар обнял меня со спины.

— Слышите? — спросил он.

Я прислушалась.

Вода. Дыхание троих драконят. Шаги дежурного в коридоре. Сердце Рейнара у моего плеча. Моё собственное — с другим интервалом.

Ни один ритм не обязан был совпадать с другим, чтобы оставаться рядом.

— Слышу, — сказала я.

Гнездо жило.