У кого-то полушария прикрыты черепом, а у кого-то штанами… Фраза правильная, не знаю, откуда уж она ко мне привязалась, скорее всего, где-то в интернете прочел — и прилипла. Вот именно ее вспомнил, когда лопата стукнула по металлу. Нет бы отойти в сторону и позвонить в милицию — для начала. Я же со всей дури долбанул лопатой еще раз… Дальше буквально один миг: взрыв… меня отбросило в сторону…

А все кум! Он мне помогал копать погреб. Ну как «помогал»? Сидел неподалеку на табуреточке хрустел соленым огурчиком под самогоночку и давал советы. Услышав, как лопата зазвенела, стукнувшись о металл, он заорал:

— Ваня! Клад!!! — и вскочил на ноги, опрокинув табуретку.

Ну я по инерции со всей дури и долбанул еще раз лопатой, в последний миг перед взрывом подумав: «Идиот! Здесь же были бои! Здесь же почти месяц наши солдаты бились против фашистов, отстояли Москву»…

Потом вроде пришел в себя, в больнице. Открыл глаза — потолок, белый. Рядом с кроватью сидит жена — плачет, тихонько причитая:

— Старый дурак, да что ж ты наделал?

А что я наделал? С кумом копали погреб на участке. Старый завалился совсем. Сама же каждый день упрекала, что сентябрь уже, скоро картошку копать, а ссыпать будет некуда.

— Валь, тише, — прохрипел я с трудом, каждый звук как наждаком по гортани. — Ну чего ты? Живой же.

— Ваня, ты меня видишь? — спросила жена.

Она говорила, а слезы так и катились по щекам. Невыносимо смотреть, как она плачет. Я отвел взгляд и уставился в белый больничный потолок.

— Вижу, — хотел ей ответить, но с губ сорвался едва слышный хрип.

И тут же жена завыла — громко, как воют бабы у гроба, на кладбище.

Хотел сказать ей, мол, ты что, стыдно же, что люди скажут, но не смог. Потолок перед глазами поплыл рябью, в ушах загремело, темнота поглотила меня полностью.

И сразу — будто попал в черно-белый фильм про войну. Взрывы, выстрелы, крики, шлепки по щекам. Взгляд сфокусировать не могу, все вокруг размыто.

— Шестаков? Коля⁈ — кто-то бил меня по щекам. — Живой⁈

Что-то взорвалось рядом. Сверху посыпалась земля. Я с трудом разлепил глаза, но мир вокруг был мутным. Где я? Только что лежал в больнице, рядом плакала жена — точно помню это… Я попытался вспомнить события предыдущих часов, но одно накладывалось на другое и в голове была такая каша…

Снова голоса.

— Шестаков⁈ Коля! Живой, зараза такая! А мы думали ты того… все, готов, — сказал кто-то совсем рядом.

У меня в глазах по-прежнему было все мутно, сфокусировать взгляд не получалось. Лицо человека, который говорил со мной, казалось размытым пятном.

— Да не кричи, контуженый он, — сказали рядом, но другим голосом.

— Какой контуженый? У него полбашки в крови, — возразил тот, который назвал меня Колей. — Просто очки где-то потерял. Во время взрыва слетели. Посмотри, может где рядом?

Очки? У меня? Мысли были вялыми, я не совсем понимал, что происходит. И почему они называют меня Колей?..

Я — Иван Соболев, мне семьдесят три года. Всю жизнь проработал в клубе. Когда-то поступал в музыкальное училище, не взяли. Но все равно всю жизнь в культуре. Кем только не был: освоил все виды кинопроекторов, начиная с самого древнего, который еще ручкой крутили, читал лекции, ездил по деревням с агитбригадой, устраивал встречи с писателями и поэтами, танцевал в народном ансамбле и пел в самодеятельном хоре. Зарплата по всем временам небольшая, но я зарабатывал по-другому, руки растут из нужного места. Кому крышу перекрыть, кому баню срубить, а кому чайник электрический починить. Да и аккордеон выручал — играл на концертах в клубе, на свадьбах, на похоронах. В общем, на жизнь хватало. Кто ж знал, что жизнь эта из-за моей собственной глупости закончится?..

Голоса были хриплыми, прокуренными, с округлым южным говорком, какой можно услышать где-нибудь в Сочи или Анапе.

— Нашел! Васька, с тебя причитается! — закричал один из тех, что были рядом, и водрузил мне на нос очки с толстыми стеклами. У этого говор был наш, московский, ударение, по крайней мере, ставил так же, в середине слова.

Мир обрел четкость.

Я поднял голову и сфокусировал взгляд на лицах.

— Коля, смотри на меня, не закрывай глаза! Слышишь, не закрывай! Сейчас санитары подъедут, — воскликнул один из парней.

— Да вон они! Эй! Сюда! — второй вскочил на ноги и замахал руками.

Молодые парни в грязных гимнастерках, лет по двадцать — не больше. Лица черные от копоти, глаза красные от бессонницы. Солдаты, но не в форме современной российской армии, в другой. Такую форму я видел только в фильмах о Великой Отечественной.

— Где я? — прохрипел я совершенно другим голосом, чем тот, к которому привык.

Голос был более тонким и, более молодым, что ли?

Рядом остановилась машина. Надо же, какой раритет! Не думал, что ГАЗ-АА можно увидеть где-то, кроме музея. Но это был именно такой автомобиль — старый, весь в грязи, с деревянной кабиной.

Открылась дверца, на землю из кабины спрыгнула девушка, тоже в гимнастерке, штанах, кирзовых сапогах. На рукаве — белая повязка с красным крестом. Через плечо — сумка, сшитая из мешковины. На сумке тоже красный крест.

Медсестра присела рядом, осторожно осмотрела рану и, достав бинт, быстро замотала мне голову.

— Ребята, мест в машине нет, там тяжелые. Выбирайтесь сами, — и быстро вернулась в кабину старенькой полуторки. — Иваныч, помогите его в кузов погрузить. Парни сами едва на ногах стоят. А у этого черепно-мозговая травма, надеюсь, довезем живым до полевого госпиталя.

— Да где искать эти полевые госпитали, все бегут, все драпают, — крикнул шофер.

Он вылез из кабины, подхватил меня подмышки. Парни взяли за ноги. Рывок — и меня уже принимают в кузове.

— Ребята, уходите, немцы скоро здесь будут, — крикнула девушка уже из кабины.

— Вода есть? — прохрипел я и, получив в руки фляжку, надолго припал к ней.

Утолив жажду, вытер рот рукавом и спросил:

— Где мы?

— На войне, где ж еще, — ответил мне лежащий рядом солдат с перевязанным по самые глаза лицом.

Война. Слово ударило меня, как пощечина. Я замер. Смотрел на раненых солдат, на их гимнастерки, на перевязанные конечности и слушал стоны. Кто-то бредил за моей спиной:

— Снаряды… Тащи еще снаряды, да что вы как неживые…

Я с трудом повернул голову. Сразу за мной лежал человек без ноги. Культя была обмотала бинтом, насквозь промокшим от крови.

Поднял руку, потрогал свою повязку. Бинт на голове был сырым, пальцы — в крови. Над нами пролетели самолеты — один, второй. Ноющий звук бомбы. Взрыв. Еще взрыв… Еще…

Водитель лавировал, гнал на пределе, но все равно в кузов то и дело залетали комья земли.

— Суки, видят же, что машина с красным крестом, и все равно лупят! — выругался кто-то в кузове.

— Так по красному кресту и бьют, целиться удобней, — ответили ему.

— Не может быть, — раздалось откуда-то слева. — Немцы — культурная нация, Женевскую конвенцию соблюдают…

— Ты бы заткнулся, интеллигент хренов! Попадешь к немцам в плен, там тебе покажут и Женевскую конвенцию, и еще Кузькину мать в придачу, — грубо ответил раненому тот, что сидел рядом со мной, с перетянутой бинтами грудью и рукой на перевязи. Он закашлялся, на губах появилась кровь. Сплюнул и прохрипел:

— Из окружения солдаты выходили, рассказывали, как твои культурные немцы расстреливают тех, кто с белым флагом идет навстречу.

Я пытался слушать, но шум в голове усиливался. Снял очки, положил их в нагрудный карман гимнастёрки — чтобы не потерять. Без них — это уже понял — я слеп как крот.

Веки становились все тяжелее и тяжелее, сознание уплывало, звуки доносились, но словно через вату. Очередной вой падающей бомбы, противный, надрывный — и где-то совсем рядом. Машину снова тряхнуло. Свет в глазах погас… звуки тоже пропали…

Когда снова открыл глаза, подумал, что все это бред — и чужая фамилия, и машина с деревянной кабиной, и взрывы, и даже девочка-медсестра. Перед глазами опять был потолок. Но — другой.

«Странный какой-то потолок», — подумал я прежде, чем осознал, что вообще жив. Я смотрел вверх, пытаясь понять, что именно меня смущает. Потолок высокий, беленый, с лепниной — какие-то амурчики, облупленные, с отбитыми крыльями. В центре люстра, тяжелая, на цепях.

— Очухался? — сказали где-то слева, голос женский, слегка хрипловатый, усталый до зевоты. — Смотри, Зойка, наш солдатик очухался.

Я попытался повернуть голову. Не смог, шея сразу заныла. Тут же вспомнился взрыв, вой жены и… кажется, я умер?

После этого вспомнил взрывы, кузов санитарной машины…

Потрогал рукой лицо, вяло подумал: «Очки… где очки?»…

Пошарил рукой по груди, надеясь нащупать очки в кармане. На мне что-то вроде пижамы.

— Очки ищешь? — догадалась одна из медсестер.

Она подошла ближе, взяла что-то с тумбочки в изголовье и подала мне. Я нацепил очки на нос.

Значит, я не сошел с ума, и то, что, что было там, на поле боя — все это на самом деле! Все-таки повернул голову, хоть и с трудом. Увидел двух женщин в белых халатах. На головах косынки с красными крестами. Но лица… Таких лиц не бывает у медсестер в мирное время. Опухшие от бессонницы, серые, с нечеловечески черными тенями вокруг глаз.

Сердце кольнуло от сочувствия.

— Где я? — спросил едва слышно.

— В госпитале, где ж еще? — ответила та, что постарше, грузная, с натруженными красными руками. — В Москве. Эвакогоспиталь. Школа тут раньше была. Теперь нам отдали. А ты, солдатик, у нас уже третьи сутки. Кто ж тебя на войну-то послал? Дите ведь совсем, да и не видишь ничего — очки вон какие, толстые-то. Так-то тебя со Смоленского направления привезли. Голова пробита, сильная контузия, и осколочное в левое плечо — но это так, царапина, можно сказать… По нынешним-то временам… — она поднесла мне к губам стакан с водой и помогла напиться. — Ты спи, сынок, спи, сон — он тоже лечит.

Я не стал ничего говорить, закрыл глаза. В голове кружились мысли, одна безумнее другой. Но я все-таки сформулировал для себя главное: «Я не в две тысячи двадцать шестом году. Это сорок первый год. Война. Настоящая. И я солдат на этой войне. Моё имя… Как меня зовут? Кажется, там, под взрывами меня называли Колей. Фамилия… Черт, забыл…»…

Я ощупал себя здоровой рукой. Нос — курносый, на подбородке юношеский пушок, не та жесткая щетина, которую привык сбривать каждый день. Ресницы — длинные, густые, кажется. А вот брови едва прощупываются. У меня очень густые брови были, почти сросшиеся на переносице. Потрогал шею — длинная, тонкая, как у цыпленка.

Продолжил…

Ткань больничной рубахи, повязка на плече. Под рубахой — чужое тело. Плечи уже, чем я помню, грудь — хлипче. Волос на груди почти нет. На шее веревочка с медальоном на ней. Я вытащил его, открыл глаза и посмотрел. Солдатский медальон, карболитовый. Отвинтил верхнюю часть, достал свернутый рулончиком листок бумаги — вкладыш с фамилией, годом рождения и, если не ошибаюсь, адресом.

Да, все так. Шестаков Николай Петрович, рядовой, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения. Это получается, мне сейчас восемнадцать лет. Скорее всего этот парень пошел на фронт добровольцем. Уроженец РСФСР, Московская область, город Наро-Фоминск, прочерк в графе «сельсовет».

Дальше читаю адрес семьи. Тоже Наро-Фоминск, и фамилия та же — Шестаковы.

Итак, я — Коля Шестаков, мне восемнадцать лет. Я лежу в госпитале, и за окном сорок первый год.

Положил бумагу обратно, завернул крышечку медальона. Уставился в потолок, зачем-то пристально рассматривая люстру. Медсестры продолжали говорить обо мне. Повернул голову — стояли ко мне спиной, совсем недалеко.

— Молодой такой, и уже ранен, — сказала та, что помоложе, с длинной русой косой вдоль худенькой спины.

Она повернулась, посмотрела на меня и улыбнулась.

— Вы не переживайте! У нас тут хороший хирург, недавно приезжал, смотрел вас, сказал — оклемаетесь, — девушка постаралась утешить меня.

— Сестра… — донесся стон с другой кровати, и она поспешила туда.

«Оклемаюсь, — подумал я. — Оклемаюсь, блин. Я, мать вашу, в сорок первом году! Немцы под Москвой! А я — красноармеец, которого пристрелят в первом же бою, потому что я понятия не имею, как обращаться с оружием. Я всю жизнь опаснее топора и электродрели ничего не держал. Но с топором на фашиста не кинешься. Эх, как хотел в армию! Но не взяли, и причина-то самая неприятная была — плоскостопие. А в тысяча девятьсот семьдесят втором году, когда мне в той жизни было восемнадцать, не служить считалось позором»…

Осторожно уперся рукой в край кровати, попытался сесть. Голова закружилась, но я все-таки дотянулся до кружки — железной, с отбитой эмалью. Вода была теплая, с едва заметным привкусом хлорки и чего-то больничного.

Пожилая медсестра подошла ко мне.

— Ну вот, на поправку идете, — сказала она. — Вы, главное, не волнуйтесь. Полежите недельку, и в строй. А если повезет, то и в тыл, это если комиссия признает негодным.

Я кивнул, не знал что ей ответить. Я сейчас вообще не знал, кому и что отвечать. Откинулся на подушку. С потолка на меня смотрел облупленный амурчик. Где-то слева стонал человек — монотонно, на одной ноте. Пахло карболкой, йодом и чем-то сладковатым, от чего начинало подташнивать. Я вспомнил, что так описывали запах гангрены в книгах про Великую Отечественную. Я их много читал — о войне. И смотрел фильмы. Позже, когда подсел на интернет, не вылезал из Википедии. Даже выходил на шествие Бессмертного полка… Но — это были книги, это было кино, это была история.

А здесь — настоящая война.

Поднял руку, посмотрел, пошевелил пальцами. У меня рука была шире, пальцы короче и толще. У Коли Шестакова рука тонкая, пальцы длинные, музыкальные. На подушечках — гитарные мозоли. Значит он играл на гитаре.

«Настоящий Коля Шестаков умер? Или очнулся там, в больнице? В теле старика?», — подумал я. Мысль была настолько чудовищной, что я отогнал ее.

— А вещи мои где? — спросил медсестру.

Не думал, что услышит, она склонилась над стонущим человеком. Но услышала.

— В тумбочке вещмешок. Там все, что было при вас, — ответила она. — Комсомольский билет, смена белья, письма какие-то. Может еще что есть. Как сможете вставать, сами посмотрите.

И пошла дальше, останавливаясь то у одной кровати, то у другой.

Кроватей в этом зале, похожем на актовый, было много. Стоны и крики сливались в общий гул. Не осознавая этого, я вдруг стал напевать:

— Вьется в тесной печурке огонь, на поленьях смола как слеза, и поет мне в землянке гармонь про улыбку твою и глаза. Про тебя мне шептали кусты в белоснежных полях под Москвой. Я хочу чтобы слышала ты, как тоскует мой голос живой…

Не сразу сообразил, что вокруг стихли стоны, что рядом всхлипывает молоденькая медсестра.

— Хорошо поешь! — это сказал человек в форме, в фуражке и с планшетом на боку. Рядом с ним стоял врач, тоже с кругами усталости под глазами. Я и не заметил, как они подошли ко мне.

— Доктор, — обратился военный к высокому врачу в очках и белом колпаке, со стетоскопом на шее, — что с бойцом?

— Сильная степень близорукости, непонятно как его вообще в армию взяли. А с учетом контузии можно прогнозировать дальнейшее ухудшение зрения. К строевой службе не годен.

— А к нестроевой? — тут же задал вопрос человек в форме.

— К нестроевой, товарищ старший политрук, на усмотрение комиссии, — ответил врач и продолжил обход.

— Я — старший политрук Корзунов, но ты можешь называть меня просто — Виктор Борисович, — представился человек в форме и открыл планшет. — Смотрю, у тебя здесь первый курс консерватории по классу струнных инструментов. А до этого что? Музыкальная школа? — я кивнул в ответ, он хмыкнул, перевернул лист, закрыл планшет. — Давай выздоравливай быстрее, думаю, найду тебе место в красной армии.

Он пошел, было, прочь, но остановился, оглянулся и сказал:

— Хорошая песня. Очень хорошая. Правильная. Никогда раньше не слышал.

Политрук, было, пошел дальше, но тут же вытянулся по стойке смирно и, приложив руку к фуражке. Он попытался крикнуть, но голос сорвался в середине фразы:

— Здравствуйте, товарищ генерал!

И тут же кто-то рядом произнес:

— Товарищ Рокоссовский, вы же под следствием? Как вы тут?..

Я повернул голову — с трудом, но получилось. Рокоссовский был поджарым, улыбчивым человеком. Внешность благородная, даже, пожалуй, аристократическая: брови вразлет, нос прямой, глаза ясные, подбородок крепкий, улыбка заразительная.

— У вас устаревшая информация, — ответил он раненому, вспомнившему о «следствии». — Давно со всем разобрались, еще год назад. Выздоравливайте, товарищи!

И пошел вперед. Политрук Корзунов, было, последовал за ним, но остановился. Он оглянулся и погрозил мне пальцем: типа, я тебя помню. Ну-ну…

Почему-то вдруг стало смешно…

Я много читал в своей прошлой жизни, залипну в интернете, в АТ, и читаю, читаю… Про попаданцев особенно: попал такой в жопу мира и словил кайф — драконы, мамонты, товарищ Сталин…. А главгер направо-налево подвиги совершает, крошит супостатов…

На самом деле все не так. Когда испытываешь это на своей шкуре, все совсем не так. Абсолютно…

Я попытался сесть. С пробитой башкой и простреленным плечом… Получилось с трудом. Актовый зал…

Рядами кровати…

На кроватях раненые…

Запах крови. Запах гниющего мяса. Гангрена у парня на соседней кровати….

Запах немытых тел…

Почему начал смеяться? Потому что так не бывает! Ну не бывает так!

Нервное, не иначе…

Тихое хихиканье перешло в громкий смех. Потом в рыдание.

Херня какая-то…

Попаданец должен подвиги геройствовать, побеждать всех направо и налево. А я блин… плачу…

— Тихо, тихо, сынок, — большая, сильная рука охватила меня за плечи и уткнула в грудь — шестого размера, не меньше. — Тихо, малыш, тихо…

— Зинаида Ованесовна, вот валерьянка… — ещё один голос — нежный, шепчущий.

— Давай сюда, Зоенька, — и холодное стекло у рта.

Я стукнул зубами о край стакана.

— Пей, пей, малыш, — послышался добрый голос. — Ложись, давай на подушку.

— Не бывает так, — я всхлипнул.

— Не бывает, — согласилась женщина. — Не должно быть. Детей на войне вообще не должно быть. Тебе лет-то сколько, сынок?

— Не знаю, — я хлюпнул носом.

Женщина подала платок — самый обычный, с полосками по краям. Высморкался. Утерся.

— Это правда война? — тупейший вопрос, но что брякнул — то брякнул.

— Правда, — ответила санитарка. — Ты поспи. Я тебе колыбельную спою, — сказала она и на самом деле запела:

— Среди кустов смородины, среди сухих ветвей, свила синичка гнездышко и вывела детей. Однажды поздно вечером летит она домой, вдруг выстрел раздается, взвилась она стрелой. Упала возле гнездышка, головкой повела, взмахнуть хотела крылышком и тихо умерла. Пищат птенцы лохматые, все маму ждут домой, но нет теперь их мамочки, их мамы дорогой…

— Тетя Зина, и так страшно, а вы еще песни такие жалостливые поете! — воскликнула медсестра помладше и заплакала.

— Страшно, Зоенька, когда детей воевать заставляют, — Зинаида Ованесовна кивнула в мою сторону. — Совсем ребенок, — она покачала головой и сердито поджала губы.

— Колоратурное сопрано… — зачем-то пробормотал я и заснул: крепко, будто провалился куда.

Успел только услышать:

— … было когда-то…

Проснулся как от пинка. Нащупал на тумбочке очки, надел. Похоже, рефлекс у парня…

Во рту сухо, мочевой под завязку. С трудом сел на кровати, нашарил ногами тапочки, пошел. — медленно, опираясь о спинки кроватей.

— Куда вы? — услышал вопрос.

Голос знакомый, нежный.

— Я вам сейчас утку принесу, — предложила медсестра.

— Еще чего не хватало, — проворчал я.

Девушка сидела за столом, положив голову на руки. Дремала, пока меня нелегкая не вынесла.

— Вы спите, — я вдруг вспомнил, как к ней обращалась пожилая санитарка и добавил:

— Спите, Зоенька. Просто скажите, где здесь туалет?

— Сейчас прямо, там коридор, вторая дверь, — пробормотала девушка и, перекинув толстую косу на плечо, снова опустила голову на руки.

Коридор обычный, школьный, панели покрашены синим, сверху побелка. В туалете раковина, над ней зеркало.

Твою ж дивизию!!!

И угораздило же меня попасть в такого цыпленка⁈

Тонкая шея, веснушки на курносом носу, уши большие, оттопыренные, ресницы белесые, брови вообще не просматриваются. И на вид лет пятнадцать. Что там политрук говорил? Первый курс консерватории? Ну-ну, видимо, только первый курс закончил… И сразу в Восьмую дивизию народного ополчения. С корабля — и на бал. Точнее — наоборот. От скрипки — к трехлинейке.

Смотрел на свое отражение в зеркале и понимал, почему Зинаида Ованесовна мне колыбельную спела. Внешность такая, что все материнские инстинкты на раз-два будит. Кстати, отчество у нее армянское. Акцент — неуловимый, но есть. И голос… Колоратурное сопрано. Явно не мое выражение.

Коля Шестаков, мальчик из интеллигентной семьи…

Откуда я это знаю?

Воспоминания Коленьки хлынули сразу же, стоило только увидеть свое (его?) отражение в зеркале.

Мать — учительница музыки. Отец — главный инженер Наро-Фоминской прядильно-ткацкой фабрики. Бабушка с материнской стороны преподавала вокал в Московской консерватории. Её мнение и было главным, когда перед Колей встал выбор профессии. Хотя — девять лет музыкальной школы по классу скрипки и абсолютный слух — тут и выбирать-то особо не пришлось.

Пацан явно ботаник…

Сомневаюсь, что это нежное личико когда-нибудь украшали синяки. Не тот типаж, чтобы драться, хулиганить, дергать девочек за косички.

Я повернулся одним боком, другим, потер подбородок рукой. Бриться недавно начал, еще нет нормальной бороды — так, три щетинки в два ряда. Но восемнадцать точно есть, иначе бы в ополчение не взяли.

Ладно, что есть — то есть. Будем жить дальше, а, Коля Шестаков?

Я вернулся в актовый зал.

Медсестра все так же спала, уронив голову на руки.

Нашел свое место. Лег на кровать, положил руку на глаза.

Сорок первый год.

Восьмая дивизия народного ополчения.

Когда восьмую дивизию раскатали практически в землю немцы? Я ведь читал об этом. Точно помню, что читал.

Ржевско-Вяземская линия обороны. Там стояла восьмая дивизия народного ополчения. И если я не ошибаюсь, то сейчас октябрь. Точно помню, что восьмого октября восьмая дивизия перестала существовать. Или шестого? Не суть важно.

В народное ополчение шли все — студенты и преподаватели Московского университета, писательская рота там же была, консерватории — Коля оттуда. Вояки еще те. Жалко людей. Шли на голом энтузиазме. Шли защищать Родину.

Коле повезло — машина, на которой его (меня?) вывезли с поля боя, явно была последней, которой удалось прорваться из окружения. Там, под Ельней, полегли почти все.

В мое время, в две тысячи двадцать шестом году, про войну читать особо не любят — типа, тяжело, нет позитива, и вообще после долгого рабочего дня и длинных пробок не то чтиво. А как жить во время войны?

Это мне предстоит узнать.

В госпитале провалялся неделю. Парень на соседней кровати — тот, с ампутированной ногой — умер. Его место осталось свободным. Медработники иногда занимали кровать — передохнуть, подремать. Точнее — санитарка, та, что постарше. Медсестричка — та вообще старалась к этому месту не подходить.

— Зинаида Ованесовна, примета плохая — после покойника спать, — предостерегала старшую товарку молоденькая девушка с косой. — На этой кровати все, кого ложили, умерли. Может, убрать ее? Несчастливая кровать.

— Причем здесь кровать? — возражала ей Зинаида Ованесовна. — Это люди несчастливые. Кому эта война понадобилась? Жили — не тужили, и вот на тебе…

— Риторический вопрос, — ответила девушка, переплетая распустившуюся косу.

Коса была в руку толщиной, явно толще моей руки. Раньше, когда читал в книгах выражения «цвета спелой пшеницы» или «глаза — как васильки в поле» — всегда смех пробирал: надо так оторваться от реальности? Но у Зойки коса была именно такой — цвета спелой пшеницы, а глаза точно как васильки — густого, синего цвета. Медсестру бы переодеть в сарафан, кокошник на голову — и в любую русскую сказку. А вот Зинаида Ованесовна вполне сошла бы за злую мачеху: жгучая брюнетка лет сорока пяти — пятидесяти, с крупной черной родинкой на щеке, с шикарным бюстом оперной дивы…

— Кормить тебя хорошо надо, — вздыхала Зинаида Ованесовна, глядя на меня. — Хорошее питание, и на ноги бы быстрее встал. А все война проклятая… Какое-тут питание, с провиантом в Москве плохо.

Она то и дело старалась сунуть мне то сухарь, то булку. Я отказывался, прекрасно понимая, что добрая женщина отрывает от себя.

— Зойку угостите, — говорил ей. — Почти прозрачная уже.

— Она свою пайку собаке скармливает, — сообщила санитарка. — Добрая душа, не может пройти мимо. Я уж и ругалась на нее, и объясняла, что при такой работе нельзя не есть, а все одно. Она на ветврача училась, а теперь вот медсестрой.

— Теть Зин! — обиженно воскликнула подошедшая в этот момент Зоя. — Ну зачем вы всем рассказываете?

— Затем, что есть надо, хотя бы половину из того, что тебе полагается. Не все животным скармливать, — резко ответила Зинаида.

В госпитале кормили неплохо, рацион для выздоравливающих был неплохой — даже кружка молока вечером. Сегодня молоко принесла Зоя.

— Коля, а вы мне ту песню еще раз споете? — она присела на край моей кровати, с опаской посмотрев на соседнюю.

— Какую? — не сразу понял ее.

— Про огонек, — девушка смутилась, покраснела. — Хотя… вам, наверное, больно петь? Хирург сказал, что завтра снимок будут делать.

«Если пленка будет, — подумал я. — В сорок первом году с рентгеном напряженка, девочка». Но песню спел. Даже не для нее — для себя, скорее. Когда к нам подошла Зинаида Ованесовна, не заметил. Просто в какой-то момент ее голос присоединился к моему:

— … где ж ты девушка милая, где ж ты мой огонек…

— И все-таки колоратурное сопрано, — я даже не успел подумать, как мысль настоящего Коли Шестакова вырвалась словами.

— Было когда-то, — ответила теми же словами, что и в первый раз, санитарка. — Пела в театре музкомедии, потом голос сорвала. Петь-то могу, но уже не на профессиональном уровне. Ладно, Зойка, пойдем перевязочный материал готовить, скоро вечерняя перевязка…

Следующее утро началось с обхода. Врач на этот раз был другой, совсем пожилой человек — лет семидесяти, не меньше. Он ощупал мою голову, посмотрел плечо и пробормотал:

— Ну что, молодцом, молодцом… Можно уже выписывать. Есть куда ночевать идти?

Вместо меня ответила Зинаида Ованесовна:

— Да уж приютим, поди, что ж мы ребенка на улице оставим что ли?

Ребенок⁈

Едва не выматерился вслух, но во-время прикусил язык — студент консерватории вряд ли вообще знал те слова, которые едва не сорвались с моих губ.

— Политрук Корзунов о тебе спрашивал, — уже уходя, вспомнил врач. — Просил передать, чтобы зашел после выписки на улицу Фрунзе, в Главное политуправление. У него для тебя что-то есть. Сказал, новое место службы, — врач окинул меня оценивающим взглядом и горестно хмыкнул:

— Ну-ну, служака… Господи, какие дети воюют… За справкой после обхода зайди.

— За какой справкой? — не понял сразу.

— За справкой о том, что ты выздоравливающий. А то первый же патруль отведет в комендатуру, — врач снова посмотрел на меня с сочувствием и добавил:

— Время военное, всех проверяют.

Он пошел дальше, останавливаясь то у одной кровати, то у другой. Ко мне подошла Зинаида Ованесовна.

— Держи вот, — санитарка протянула стопку одежды. — Постирала, заштопала, — сообщила она с таким видом, какой бывает у бабушки, зовущей внуков на пироги. — Ты заглядывай к нам, Коленька, если сразу на фронт не пошлют. И на фронте береги себя, под пули-то не подставляйся сильно, — она заплакала, закатила глаза вверх, попыталась проморгаться, но махнула рукой и пошла прочь. По ее круглому лицу катились слезы.

К моей кровати подошла Зоя. Она положила на кровать шинель — тоже вычищенную, тоже в латках.

— У нее сын на фронте, — девушка тяжело вздохнула, глядя вслед Зинаиде Ованесовне. — Она из Еревана в Москву к сыну в гости приехала, в июне. Как раз двадцать второго числа. Он одним из первых добровольцем ушел. Переживает сильно, не знает где он сейчас. Их часть в окружение попала. Она тоже хотела на фронт пойти, но ее не взяли, сказали, что здесь люди тоже нужны. А она с сыном хотела воевать, рядом, — Зоя рассказывала сумбурно, торопясь, явно сдерживая слезы.

Я отметил, что у меня будто какой-то эмоциональный ступор. Кажется, что смотрю кино про войну. Или еще не до конца поверил, что все это взаправду?

— Не переживай, сестренка, — подал голос раненый, поступивший этой ночью — он занял пустую кровать рядом с моей. — Скоро победим фашистов и победу отпразднуем! Вернутся домой бойцы.

«Отпразднуем. Через четыре года», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Вера — пожалуй самое главное оружие советских людей. Особенно сейчас, когда немцы под Москвой и Ленинград в блокаде.

Я надел форму, сунул в карман комсомольский билет. В тумбочке еще лежали перетянутые ленточкой письма — три штуки. Два от родителей, одно от бабушки. И фотография. Семейная.

Посмотрел на фото и подумал: «Живы? Вряд ли»…

По крайней мере, у Коли Шестакова нет воспоминаний о том, что провожал свою семью в эвакуацию.

Да они бы и не успели — немцы подошли очень быстро. За два месяца, пока город переходил из рук в руки, его почти стерли с лица земли. Самые ожесточенные бои проходили именно там: Наро-Фоминск оказался на направлении главного удара фашистов.

Страшно даже представить, что пережили люди, оставшиеся там…

Доктор, завершив обход, присел у стола. Я подошел к нему.

— Держи, — он протянул мне листок с красным штампиком и синей печатью. — Потеряешь — считай, пропал. Очень долго будешь объясняться в комендатуре, — предупредил он.

— Разберемся, — ответил врачу и помахав рукой Зое, пошел на выход.

В коридоре пахло хлоркой и, почему-то, кислой капустой, из приоткрытых входных дверей тянуло табаком. Я вышел.

На крыльце, упираясь плечом на костыль, стоял раненый. Он затянулся козьей ножкой, выпустил струю дыма и тут же закашлялся.

— На все четыре? — спросил раненый, не глядя на меня.

— На все, — ответил ему.

— С богом, сынок, — пожелал он. — Постарайся выжить. А я вон, не боец уже, — попенял он, все так же не глядя на меня. — Вы идете воевать, а я тут стою, со стыда сгораю. Ты выживи, — повторил он.

— Выживу, батя, — я вдруг подумал, что на самом деле я старше этого человека, и намного: ему от силы лет сорок, сорок пять, нога ампутирована, чуть ниже колена.

Я немного постоял на крыльце, будто впитывая в себя атмосферу прифронтовой Москвы.

Накрапывает дождь.

По мокрой дороге едет «эмка».

Трамвай — старенький, круглый, идет полупустым, дребезжит.

Противотанковые ежи.

Баррикады из мешков с песком у дома напротив.

Свежий ветер ударил в лицо. Я поднял воротник и спустился с крыльца.

— Коля! — меня окликнула Зинаида Ованесовна. — Коленька, я тут адрес написала. Ты заходи, если не отправят на фронт.

Она сунула мне клочок бумаги и тут же, повернувшись к раненому бойцу, строго спросила:

— Сколько можно дымить, дядя Ваня? Каждые полчаса курить ходите!

— А что еще тут делать? Кури да кури, — мрачно отшутился фронтовик.

— А ну пошли в кровать, у вас постельный режим, а вы игнорируете! — санитарка придержала дверь, ожидая, пока он пройдет.

Я сделал шаг, другой. Плечо побаливало, голова немного кружилась, но что странно — я чувствовал себя живым. Пожалуй, впервые за долгие годы все это ощущал так остро: ветер, капли дождя, запах мокрого асфальта.

Я был по-настоящему живым, вот уж не знал, что для этого надо сначала умереть.

В моем времени — в две тысячи двадцать шестом жизнь давно стала какой-то пластиковой, что ли? Вакуумной. Безвкусной.

Летом еще куда не шло, лето проводили в в доме у кума — чтоб ему пусто было, крикнул под руку! — а зимой в городе становилось порой так тоскливо. Телевизор, кондиционер, доставка еды. Интернет практически заменил реальную жизнь — но это если не залипать в Тик-токе или в Одноклассниках. Выручает Википедия. И еще очень много хорошей документалистики в виртуальных библиотеках. Ну и книжки, да — про попаданцев. Вот уж не думал, что сам окажусь в их шкуре! Но жить теперь придется здесь.

Попаданство — это билет в один конец.

Сегодня у нас пятнадцатое октября. Температура — градусов семь-восемь ниже ноля. Самая неприятная погода. Октябрь не люблю — сыро, промозгло. В той моей жизни, которую я уже прожил, я в октябре — на непогоду — порой с трудом вставал с кровати. Простреливало спину, ломило ноги, руки. Дождь чувствовал лучше любого барометра, прогнозом погоды можно было не интересоваться.

Сейчас я ощущал себя странно. Не физически, нет — с этим все в порядке. На душе было погано, будто я специально забрал чужую жизнь. Понимаю, что настоящий Коля Шестаков погиб там, при взрыве. Я не знаю, что такое душа на самом деле, как ее вырвало из моего тела в две тысячи двадцать шестом году, как закинуло сюда — в тысяча девятьсот сорок первый год? Но рефлексировать по этому поводу не буду — не то время. Да и место не располагает.

Спустился по ступеням, зачем-то пересчитав их. Семь штук. И пандус для колясок и каталок не предусмотрен.

Я осмотрелся. Шаболовка, места знакомые. Эвакогоспиталь в семнадцатой бывшей школе. Наискосок за домами виднеется знаменитая Шуховская телебашня. В моем двадцать шестом году это уже памятник. Останкинскую построят в шестьдесят седьмом году, пока ее нет даже в проекте.

В Главное политуправление надо идти на улицу Фрунзе, в моем времени это Знаменка. Сказать, что не мандражировал, не могу. Подтряхивало, пока шел. Куда товарищ политрук решил меня определить?

Можно, конечно, на метро было проехать — на Арбат, но решил прогуляться ножками — оттягивал, что ли неизбежное?..

Когда подошел к старому зданию Генштаба, уже напридумывал себе кучу вариантов: причем, начиная от посадки в тюрьму, и заканчивая высшей мерой наказания — как засланному казачку.

Меня толкнули раз, другой. Почему столько народа на улицах? Люди идут семьями, несут какие-то узлы, чемоданы. У многих на руках дети.

Уже почти дошел, когда меня остановил патруль.

— Ваши документы? — спросил молодой парень в темно-синей милицейской форме.

За его спиной стояли еще два милиционера в касках, вооружены с самозарядными винтовками Токарева.

Все-таки внешность мне досталась зачетная — милиционеры, посмотрев мне в лицо, опустили стволы, а командир патруля заулыбался и спросил:

— Тебе сколько лет, мальчик?

Потом добавил:

— Вот если бы не военная форма, паренек, мы мимо бы прошли, — он потрепал меня за волосы. — Ты кто такой будешь и куда идешь?

— Да вот, — я полез в карман, достал справку. — Только с госпиталя. Приказали к Корзунову явиться в Главное политуправление.

— Надо же… Какая ты у нас важная птица, — усмехнулся милиционер. — Вроде пацан — пацаном, а гляди-ка, куда позвали. Аж в Главное политуправление! Ну, иди уже, не будем задерживать.

Он отдал мне справку, козырнул и патруль пошел дальше — по улице. А я вошел в здание Генерального штаба. Здание старое, с колоннами. В двадцать шестом году это уже памятник архитектуры.

И бюст Фрунзе перед ним — кстати, он так и стоит в моем прошлом времени. В той — другой жизни. Что-то скрутило душу — так домой захотелось. К жене. Валя у меня женщина хорошая. Добрая. А какие она вареники делает пальчики оближешь!

Но взял себя в руки — куда сбежишь с подводной лодки? — и вошел в здание.

На проходной меня остановил суровый человек в форме без знаков различия:

— Вы к кому? Вы зачем? — строго спросил он.

— К Корзунову. Виктор Иванович просил сразу после госпиталя явиться, — и я протянул ему справку.

— А, еще один артист, — усмехнулся человек в форме. — Давай на второй этаж, седьмой кабинет. Там уже один ожидает — глухой, как пень. Вообще не слышит. Я его за руку отвел к кабинету. Тебя вести не надо?

— Да не, сам дойду, — рассмеялся я.

Пока шел, пытался представить того — глухого артиста. Но фантазия отказала — впервые в жизни. Да и народ бегал по коридорам — рабочая суета, шум, гам.

Зашел в седьмой кабинет и озяб: такой будки я никогда не видел! Человек, сидевший в кабинете, имел такую морду лица, что захотелось сматериться. Шириной с мои узкие в этом теле плечи — не меньше. И румянец во всю щеку.

— Ты кто? — ляпнул я, даже не успев подумать.

— Я Вова! — разулыбался он. — А ты что сказал? Я так-то глухой, а представляюсь так — на всякий случай. Всегда, когда меня видят, имя спрашивают. Я уже привык.

Он встал и я окончательно погас — в парне было больше двух метров росту, косая сажень — это не про него, у него в плечах минимум полтора метра — по крайней мере, мне так показалось. Былинный русский богатырь.: Илья Муромец помноженный на Добрыню Никитича.

Распахнулась дверь и в кабинет буквально влетел Корзунов.

— А вот… уже… познакомились… — почти выкрикнул он. Прошел за стол и рухнул на стул. — Ребята, спать хочу — просто отключаюсь. Третьи сутки без сна. Но — давайте с вами разберемся. Задача у вас простая — агитбригада. Немец прет на Москву, у людей дух падает. Все тут говорят, что не до того, что пулеметы нужны, снаряды, патроны, а я так понимаю, что дух надо поднимать… Пулеметы сами не стреляют, самолеты сами не летают, люди — наше главное оружие. Мобилизовали всех артистов — и Шульженко, и Утесова, и Русланову. Но не хватает. Вы направляетесь в агитбригаду. Название только пока не придумали. Надо что-то зажигательное… Что-то горячее…

— Огонек? — предложил я.

— О! Отлично! — обрадовался Корзунов. — Вова у нас барабанщик. Только глухой. После контузии. Сейчас давайте. Все делайте быстро-быстро-быстро. Подберите людей, надо еще минимум три человека. Чтобы петь, плясать там. Сами разберетесь. Ты, Коля, в консерватории скрипку мучил? Сложно…

— Да я так-то на аккордеоне могу, — заметил я. — И на баяне.

— О! Отлично! — Корзунов залез куда-то под стол и достал кофр. Внутри загремело так, что я невольно поморщился. — Тут немецкий аккордеон, — сообщил он с таким видом, будто готовил меня к награждению звездой героя, — правда в виде запчастей, — продвинул кофр ко мне. — Соберешь? Трофейный. Мне сказали, что очень хороший, но я пока даже не знаю, как этот металлолом играть будет. Ты, парень, первым делом к Кушнеру загляни. Иосиф Самуилович у нас лучший настройщик в Москве. Да что я тебе объясняю? Ты же в консерватории учился, не я.

Я охренел. Не — так-то руки у меня из нужного места растут, но когда я открыл кофр, реально — выпал в осадок. Взял одну из клавиш — белую — погладил ее пальцами и толкнул Вову в его богатырское плечо:

— Как думаешь, справимся?

Вова опять улыбнулся. Вообще парень, как я понял, не совсем от мира сего — добрый, безобидный. Хотя внешне весьма угрожающий — одни кулаки чего стоят, как кувалды. Мимо такого гиганта проходить надо бочком и с опаской.

— А я по губам читать умею, — радостно сообщил он. — У меня контузия давно была. В детстве. Нашли старый снаряд, еще с империалистической остался. Ну тол решили достать, а он рванул. Так ба-бах — и все полегли. Я вот живой остался, а друг мой, Петька, осколок в висок получил. Я так плакал, когда его хоронили. Жалко друга. Он хороший был, обзываться на меня никому не давал.

— А барабанщиком ты как стал? Без слуха-то? — спросил я.

— Да никак. Он вон, — Вова кивнул в сторону клюющего носом Корзунова, — когда я чечетку бил, увидел меня. Потом пришел, сказал, что надо по барабанам стучать. А я чё? Я ничё. Я сказал: надо стучать — буду стучать. У меня в душе всегда музыка играет. Что я, ритм не подберу? Да и тяжести таскать привычен. Всяко полезен буду. И машину вожу. Тайком от бати научился. Батя-то меня за руль не пускал, говорил, что я дурачок и машину угроблю. А я все равно научился! Ну и сплясать могу. Знаешь, как я чечетку стучу? Хочешь покажу?

Он вскочил, топнул одной ногой, потом другой, и — дальше выдал такой бешеный ритм, что стол Корзунова съехал в сторону.

— Вова, *лять!!! — заорал политрук. — Пол провалишь! — Вова растерялся, замер и обиженно посмотрел на политрука. Тот сразу сбавил тон и заговорил с ним, как с ребенком:

— Вова, я вижу, вижу, ты все можешь! Вова, я тебе говорил, что в помещении танцевать нельзя — с твоими-то габаритами⁈ Так, все, ребята, давайте шуруйте в канцелярию, — Корзунов устало махнул рукой в сторону двери. — Там приказ. Внесете данные. И довольствие получите. Да, жить-то вам есть где? — вдруг спохватился он. — Тут на улице Фрунзе есть общежитие, скажете Машеньке — она выпишет ордер. И еще двоих подберите. Минимум четыре человека должно быть в агитбригаде, а лучше пять… Впрочем, повторяюсь. Совсем уже зарапортовался… Завтра с духовым оркестром наркомата поедете на Белорусский вокзал, к семи часам подойдете в управление — не опоздайте. Люди с Белорусского вокзала на смерть идут. Надо, чтобы на жизнь шли. Песню подготовьте. Такую, чтобы народ аплодировал. А теперь все, ушли. Я спать.

И он тут же отключился. Просто рухнул головой на стол и уснул. И захрапел. Громко. Раскатисто.

В канцелярии мы пробыли недолго. Девочка, тоже с красными от недосыпа глазами, потребовала:

— Фамилия-имя-отчество? Питаться будете в нашей столовой, приписываю вас к ней. Продаттестат если потеряете, будете святым духом питаться.

Потом быстро заполнила бумажки, выписала ордер на заселение в общежитие и попросила:

— Дверью только не стучите, когда выходить будете.

— Голова болит? — участливо поинтересовался Вова.

Она всхлипнула:

— Спать хочу. Заменить меня некому, всех на фронт забрали. Кто-то в эвакуацию поехал. А я тут одна осталась. Раньше в отделе кадров пять человек работали.

— Машенька, а хочешь я за тебя посижу здесь? — предложил добрый Вова.

— Ага. Напишешь чего попало, а меня потом под трибунал отдадут, — девушка сердито нахмурилась, откинула со лба черную челку и, подняв голову, посмотрела на Вову миндалевидными глазами.

— Я не Машенька, я Марьям, я узбечка. Машенькой меня только Корзунов зовет. А ты чего такой большой, толстый и не в армии?

Да, девочка деликатностью явно не страдает. Прямолинейная особа. Хотя — война, какая уж тут деликатность?

— А я глухой, — гаркнул Вова. — Меня не взяли. Теперь вон, — он кивнул в мою сторону, — детей защищать буду.

— Вова, тебе сколько лет? — спросил собрата по агитбригаде, когда вышли в коридор.

— Восемнадцать, — ответил он радостно. — Я совершеннолетний уже.

— Читай по губам, совершеннолетний, — я притормозил его, схватив за рукав. — Если ты еще раз назовешь меня ребенком, рыло начищу, не посмотрю, что ты такой большой, — сказал напарнику. — Мы с тобой почти одного возраста, и я — заруби себе на носу — твой командир. Усёк⁈

Вова прочитал по губам. Поднес руку к пустой голове и гаркнул:

— Есть зарубить себе на носу, товарищ командир! Усёк!!!

— К пустой голове руку не прикладывают, — сказал ему, поймав себя на том, что по-стариковский ворчлив.

Вова умственно отсталый? Или, как пишут в моем времени в демотиваторах: «Психически здоров, просто дурак»? Пожалуй, второе будет вернее.

— А где гармошку будем ремонтировать? — Вова потряс кофром.

— Ты осторожнее, доломаешь окончательно, — одернул его. — Давай мне кофр, ну тебя. Пошли в консерваторию.

Память тела Коли Шестакова все-таки много значит. До Большой Никитской шел буквально на автопилоте. Ноги будто сами находили дорогу. В здание вошел уверенно, точно зная, куда идти.

Остановился перед неприметной дверцей, за такой, скорее, можно было ожидать увидеть кладовку, толкнул ее — и попал в огромную мастерскую, заставленную, заваленную, засыпанную инструментами всех видов. Не говорю ничего про флейты, арфы, рояль, но вот увидеть здесь клавесин я точно не ожидал!

Тут же вспомнил, что именно за этим клавесином чаще всего проводил время настоящий Коля Шестаков, а старый одинокий еврей привечал его, видимо, компенсируя недостаток общения.

— Мой дорогой Коля! — воскликнул человек с внешностью почти анекдотической: копна седых волос, орлиный нос, роста небольшого, сутулый, в саржевом фартуке и нарукавниках. — Таки я рад тебя видеть живым! Как-то ты изменился, но не пойму в чем? Вроде и тот же Коля, и не тот, — он нахмурился, покрутил локон, заправил его за ухо. — Стоишь по другому, смотришь по-другому…

— После контузии я вообще рад, что стою и смотрю, — ответил ему неопределенно.

— О, барабаны! — Вова вовремя переключил внимание настройщика на себя.

— Это африканские барабаны, молодой человек, вам они точно не нужны, — Иосиф Самуилович строго посмотрел на моего напарника — тот уже стоял в обнимку с двумя тамтамами.

Я закатил глаза, только сейчас начиная осознавать, как мне будет весело с такой командой!

— Рад вас видеть, Иосиф Самуилович! — поприветствовал я, наконец, настройщика и скомандовал:

— Вова, покажи мастеру инструмент! Где кофр с аккордеоном?

— Где-то здесь, — пробормотал Вова и, поставив барабаны на стол, лихо отстучал на них «Москву майскую»: «…утро красит нежным цветом стены древнего Кремля»…

— … просыпается с рассветом вся Советская страна… — напел Кушнер. — У вас хороший слух. юноша!

— А я глухой так-то, — сообщил ему Вова.

— Бетховен тоже глухим был, — серьезно произнес еврей. — Если вы не можете слышать чужую музыку, пишите свою.

Зря он это сказал: аккордеон мы искали под стук африканских барабанов.

— Думаешь, получится их отобрать у этого мальчика? — пробормотал Иосиф Самуилович, поглядывая на Вову с опаской.

— Вряд ли, я бы не стал рисковать. Реву будет, все равно, что у ребенка конфету забрать, — я пожал плечами, понимая, что дал сейчас самую точную оценку ситуации.

Но тут нашелся кофр и настройщик, открыв его, забыл и про Вову, и про барабаны.

— Ай-вэй! Инструментом это станет, когда Иосиф Самуилович над ним поколдует. Какой же варвар так над музыкой изгалялся⁈ — воскликнул старый настройщик, почему-то взглянув на Вову — скорбно, обвиняюще.

— Это не я! Честно! — богатырь даже отступил к двери, но с барабанами не расстался.

— Да понимаю, что не вы, юноша, — Кушнер мотнул гривой в сторону стульев. — Ты, Коля, присаживайся, а вы, юноша, постойте — вас стулья не выдержат, — и он снова посмотрел на Вову строго, даже, сердито.

«Ревизию» запчастей мастер закончил минут через пятнадцать.

— Варвары, такой замечательный инструмент… — ворчал он. — Это же настоящий Вельтмастер! Вам когда на нем играть захочется?

— Захочется завтра с утра, — сообщил я настройщику, усмехаясь. — Это согласно приказу. Но будем играть, когда у вас этот конструктор собрать получится.

— Завтра утром приходите, будет как новый, — сказал старый еврей, не глядя на нас. — И барабаны поставьте пожалуйста. Придете за аккордеоном, заберете.

Вова недоверчиво посмотрел на настройщика, но просьбу выполнил.

Музыкальные, нервные руки мастера будто жили какой-то своей жизнью, быстро перебирая детальки, кнопочки, клавиши. Я засмотрелся, но, встряхнувшись, вышел. Вова следом за мной, хотя было видно, что покидать мастерскую ему очень не хочется.

Мы уже шли по коридору, но вслед все еще доносилось:

— … какие варвары, ой-вэй, какие варвары…

— Вова, а у тебя семья есть? — спросил спутника, когда шли назад, на улицу Фрунзе.

Вова в этот момент смотрел на зависший в небе аэростат и ничего не ответил, Я дернул его за рукав — его локоть был где-то на уровне моего уха — и повторил вопрос. На этот раз он смотрел на мои губы и ответил сразу — снова очень громко, и очень радостно:

— Не-а. Меня отец из дома выгнал, сказал — взрослый, сам живи. Я только на выходные к нему приезжал. А так-то работал в городе.

— Дворником? — я ткнул пальцем в небо, но попал.

— Ага! — ответил Вова.

Вот уж во истину — всегда счастливыми бывают только идиоты! А мне достался идиот классический, еще и глухой. Сирену ПВО он не услышал. Встал посреди улицы — эдаким слоном в посудной лавке и, глупо улыбаясь, спросил:

— А куда все бегут?

Я схватил его за рукав и почти потащил за собой — к метро. Вой сирены был пронзительным. Из репродукторов металлический голос:

— Граждане, воздушная тревога!

Люди в панике. Бегут к метро. Бегут в бомбоубежище. Какая-то женщина споткнулась, упала. Вова подхватил ее.

— Вам плохо? — спросил он

— Кому сейчас хорошо, — горестно произнесла она.

До метро добежали быстро. Народу было на станции — не протолкнуться. Обстановка накаленная.

— А говорили, до Москвы не долетят. А бомбят…

— Да как? Вы не слышали? Скоро Москву сдадут, — вещал какой-то низкорослый человечек, вскочив на скамью. — Начальнички вон, все уже драпают.

Я подошел к мужичонке, Вова следом за мной. Собственно, даже не пришлось просить его заткнуться. Увидев моего товарища, он тут же спрыгнул на перрон куда-то пропал, затерялся в толпе.

Я вскочил на скамью.

— Товарищи! Никто не сдаст Москву! — закричал я.

— Ты, пацаненок, откуда знаешь? — крикнули из толпы. — Откуда такая информация⁈ Все уже убежали! И Сталин, и Молотов! Бросили нас!

Какая-то женщина в толпе заголосила, к ней присоединился еще один женский голос.

— Вранье! — закричал я. — Никто нас не бросал! Мы победим фашистов!

— Ишь ты, какой идейный победитель выискался! — в толпе явно находился провокатор и, что самое удивительное — не было патрулей.

— А ты выйди сюда, посмотри людям в лицо, и скажи, что думаешь! — крикнул я в толпу. — Кишка тонка?

— Да что тонка — не тонка, — к скамейке пробился высокий парень в кепке-восьмиклинке, в бушлате. Он улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— Ну чё, вот он я? И чё скажешь? — он явно нарывался на драку.

— Тебе сейчас плохо, — его приобнял за плечо Вова. — Им вон всем плохо, — другой рукой он обвел толпу. — Война идет. Всем плохо.

Блеснуло лезвие.

— А вот этого не надо делать… — я спрыгнул к ним и почти не лету перехватил руку с финкой. — Ты не шали, парень. У страны беда, а вы тут шакалите. Кошельки подрезаешь? Продуктовые карточки у баб воруешь, скотина⁈

— Бейте его! — завизжала в толпе какая-то женщина.

Парень рванулся прочь, к эскалатору. Вова нагнулся. Поднял нож.

— Давай-ка его сюда, от греха подальше. Еще порежешься, — забрал у него финку, подкинул в руке — хороший нож, сбалансированный. Патруль появился спустя пару минут после инцидента.

— Пошли отсюда, еще не хватало объясняться…

Я по привычке разговаривал с Вовой, но в острых ситуациях время тратить на слова глупо: дернул его за руку и поманил за собой. Вова, как ледокол, раздвигал толпу плечами. Без него меня бы — мелкого — затоптали на раз-два.

Я слишком поздно вспомнил о панике, которая началась в Москве пятнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года… И о любителях ловить рыбку в мутной воде. Вот уж правильно старые люди говорили: кому война, а кому мать родна.

Я точно помнил, что паника в столице СССР началась пятнадцатого октября. Спонтанные «митинги» и выступления невесть откуда взявшихся «провокаторов». С немецких самолетов разбрасывались листовки, их не успевали убирать с улиц. Да это и невозможно было. Массовое бегство руководящих работников с мест работы начнется завтра. Оно задаст цепную реакцию. Видя массовый драп те, кому ехать-то было, в общем, некуда, тоже собирались и уходили. Пешком, на автомобилях, а те, кто оставался в городе, либо прятались по подвалам, либо занимались мародерством. На эти три дня встали заводы и фабрики — почти все, пожалуй, за исключением военных заводов и хлебокомбинатов. Продовольствие — в приоритете.

Мародеров, если ловили, расстреливали на месте, что тоже не добавляло спокойствия людям.

Шоссе Энтузиастов — бывшая Владимирка, по которой когда-то гнали ссыльных на Урал и в Сибирь — стояло колом, забитое автомобилями. Некоторые машины были просто брошены, люди ушли пешком, когда кончился бензин.

Об этом я читал… Во времена Перестройки этот позорный эпизод смаковался с особым восторгом и с циничной издевкой. Будто не было Бухенвальда и Освенцима, будто не было победы над фашистами, и красный советский флаг не был водружен на Берлинский рейхстаг. Писали о минутной слабости, забывая, что наш народ победил самую страшную беду двадцатого века.

Смаковали панику, вполне естественную для перепуганных обывателей, над чьими головами ревели вражеские самолеты и на чьи дома падали бомбы.

Но Георгий Константинович Жуков очень быстро навел порядок — буквально железной рукой взял столицу в кулак. За «паникерство, провокации и мародерство» — смертная казнь на месте, без суда и следствия. Был введен комендантский час — с двенадцати до пяти утра. Усилили воздушную оборону. Заработали заводы, те. Кто не успел далеко уйти, вернулись на рабочие места.

Мне «повезло» попасть именно в эти три дня. Но сейчас я не обращал внимания на толпы людей. У меня стояла задача посерьезнее — надо было накормить Вову и поесть самому. Я бы потерпел, не впервой живот затягивать, но Вова посмотрел на меня своими детскими глазами и, стесняясь, спросил:

— Коля, а мы кушать сегодня будем?..

И вот что с ним делать? У меня такое чувство, что вожусь с шестилетним ребенком…

Мы вернулись в политуправление.

В столовой народу почти не было. Раздатчица хмуро глянула в продовольственные аттестаты, скользнула по нам безразличным взглядом и наложила еду. Потом посмотрела на счастливого Вову — снизу вверх — нахмурилась и добавила ему еще одну поварешку каши.

— А хлеба только по одному куску, нормировано, — она протянула нам по четвертинке булки серого хлеба. — Мальчики, вы имейте ввиду, что на ужин надо будет оставить, не съедайте все сразу. Неизвестно, когда с продуктами наладится.

Как я сметелил эту кашу! Вот за ушами точно трещало, но Вова со своей порцией управился в два раза быстрее. И хлеб съел — весь, забыв про предупреждение, запил все жиденьким компотом. Потом смел крошки со стола и закинул их с ладони в рот.

Я сунул свой кусок в карман галифе и первым пошел на выход.

— Спасибо за обед! — громко поблагодарил раздатчицу.

— О, на ловца и зверь бежит, — оглянувшись на буфетную стойку, я в дверях едва не столкнулся с Корзуновым. — А у меня для вас пополнение, — сообщил он и пропустил в столовую Зинаиду Ованесовну и… Зою⁈

С Зиной все понятно, она опереточная певица и Корзунов точно об этом знал -не зря же он в госпиталях изучал личные дела. Но вот девушка, которая училась на ветеринара — она-то зачем в агитбригаде?

— Ты пляшешь или поешь? — посмотрев на Зою, ляпнул Вова, словно прочел мои мысли. — Или как я, на барабанах стучишь? А хочешь, я тебя чечетке научу?

— Обойдется без чечетки, — политрук прошел к столу, женщины проследовали за ним. — Зоя Иванова у нас — победительница чемпионата Ленинграда по художественной гимнастике. В апреле первое место заняла. Уж станцевать и покувыркаться точно сможет.

— Логично, — тихо пробормотал я.

— А если я тебя подкину, ты в воздухе будешь кувыркаться? — вдруг оживился Вова и я вздохнул, заметив в его глазах азартный блеск. — А если сильно подкину, полететь сможешь?

Вздохнул и закрыл лицо ладонью: цирк уехал, клоунов забыли!

Корзунов, словно прочитал мои мысли:

— Понимаю тебя, Коля. Цирк с конями. А куда деваться? С конями или без коней, но программу надо подготовить и с утра в семь… нет, лучше в шесть, принести мне для утверждения.

«Как-то слишком явно на моем лице отражаются мысли», — подумал я.

— Хорошо, будем готовы к шести, — не стал с ним спорить.

Кстати, как я понял, он как-то автоматически поставил меня на роль художественного руководителя.

— Ты, Николай, я смотрю, парень хваткий, Вова, опять же, тебя слушается…- начал он, но Вова перебил его:

— Так Коля сказал, что он командир, а командиров надо слушаться. А мне такие барабаны красивые подарили! — перескочил он с темы.

— Барабаны завтра посмотрим, — политрук говорил с ним ласково, как с ребенком. Потом повернулся ко мне:

— Заниматься будете в консерватории, — продолжил «инструктаж» Корзунов. — Все равно пустая стоит. Я уже звонил Якову Самуиловичу, он сказал, что присмотрит за вами. Ему сейчас все равно нечем заняться, так что, возможно, присоединится к вам. Как я про него раньше не подумал? Он же на всех инструментах играть умеет. Человек-оркестр. Да и его житейская хватка вам не помешает. Вы здесь все зеленые, — тут Зинаида Ованесовна кашлянула и Корзунов вдруг смутился, сбился на середине предложения и продолжать не стал — сменил тему:

— Выступать будете пока по госпиталям. Позже организуем вам грузовик — и сцена, и средство передвижения, — он внимательно посмотрел на Зинаиду Ованесовну, потом перевел взгляд на Вову. — А вот с обмундированием будут проблемы, как-то я сразу об этом не подумал.

— Это надо же, за столь короткий отрезок времени вы умудрились обозвать меня и старой, и толстой. Вас жена давно бросила? — певица смотрела на политрука тем взглядом, после которого мужчина либо идет в ЗАГС, либо топиться.

Корзунов покраснел, как юноша — даже шея стала красной.

— Да что ж вы, Зинаида, такое говорите? Я имел ввиду только то, что у вас грудь шикарная, — он глянул на ее грудь еще раз. Смутился еще больше и отвел глаза. — Гимнастерок таких размеров нет.

— Да что я, сама себе гимнастерку не сошью⁈ — воскликнула армянка, нахмурившись. — Да я всю ночь с иглой сидеть буду! И потом, артистам форма не обязательна! Форма практична, но если ее не будет — это не беда. Петь можно и без формы.

— Если эти артисты не состоят на службе в Красной армии, — парировал Корзунов. — А вы состоите.

Раздатчица принесла ему обед. Политрук поставил перед собой тарелку с дымящейся пшенной кашей, но, заметив, каким голодным взглядом Вова посмотрел на его еду, пододвинул тарелку к нему.

— Ешь, Вова, — сказал он, грустно улыбнувшись, — тебе нужнее.

И вздохнул, отщипнув кусочек хлеба от своей пайки.

Съел ровно половину куска, запил компотом, остаток завернул в салфетку и спрятал в карман.

— Ну все, товарищи, — политрук встал, пожал руку мне, Вове и слегка склонил голову, прощаясь с женщинами. — Приступайте к несению службы. Бумагу и письменные принадлежности можете взять у Машеньки в канцелярии.

— Её зовут Марьям! — вдруг воскликнул Вова. — Ей очень не нравится, когда вы ее Машенькой называете.

— Дочку мою так звали, — тихо сказал Корзунов. — Они в Бресте гостили, с женой, к теще на лето поехали.

— Простите, товарищ политрук, — прошептала Зинаида Ованесовна, — я не знала.

Корзунов ничего не ответил ей, вышел из столовой.

После разговора у всех остался нехороший осадок. Такой бывает, когда нечаянно заденешь чужую рану, или прикоснешься к чужой беде.

До консерватории шли молча.

Первой заговорила Зинаида:

— Я сына найду. Он в первый месяц войны пропал. Он у меня летчик, не вернулся с задания, — сообщила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Всю страну пройду, а найду его. Полевая почта тридцать пять тысяч четыреста пятьдесят два. Истребительно-авиационный полк.

— А если его фашисты в плен взяли? — это спросила Зоя.

«Эх, молодая, бестолковая», — подумал я. Но вслух выразился мягче:

— Зоя, нельзя лишать человека надежды.

Девушка смутилась, видимо, поняла, какую оплошность допустила.

Я смотрел на Зинаиду. Говорят, что первое впечатление — самое верное. Когда я глянул на нее впервые, женщина мне не понравилась. Даже не знаю, в чем тут дело? Скорее всего, на контрасте с молодой, гибкой, красивой Зоей она показалась мне страшноватой. Сейчас рассмотрел ее поближе: строгое, восточное лицо, густые, волнистые волосы, глаза — большие, глубоко посаженные, обрамлены пушистыми ресницами. И только сейчас заметил, что родинка на ее щеке прилеплена специально. Как их женщины называют? Мушка, кажется. Но — что удивляться, со зрением у меня тоже не очень.

Так-то Зинаида вполне контактная, добрая женщина. Но на язык остра.

В консерватории мы подошли к Кушнеру.

— Иосиф Самуилович, — начал я, но он, не отвлекаясь от аккордеона, которому уже придал узнаваемую форму, перебил меня.

— Коля, идите в любую аудиторию. В любой зал. Я пока не закончу, отвлекаться не буду. И скажи большому мальчику, пусть заберет тамтамы, мне они теперь без надобности. Это мне студенты из экспедиции привезли, в подарок.

— Ой, спасибо! — расцвел Вова.

В пустой аудитории наши голоса казались очень громкими, акустика была великолепной.

— Ну и что мы петь будем? — вопрос, скорее, риторический, и Зинаида задала его, только чтобы не молчать.

— Чечетку будем! — воскликнул Вова и пустился вприсядку. — А я еще так могу! И еще вот так! — он с таким восторгом колотил себя по плечам и коленям, так вытанцовывал, что аплодисменты, раздавшиеся от двери, показались естественными.

— Твой аккордеон, Коля, — Иосиф Самуилович подал мне кофр.

— Быстро вы его в порядок привели, — удивился я.

— Ты сыграй, хотя у меня-таки есть вопрос: почему не скрипка? — и он, прищурившись, внимательно посмотрел на меня.

Я не стал отвечать, просто пожал плечами. Накинул ремень, растянул меха, пальцы привычно пробежали по клавишам и кнопкам. Звук идеальный!

— Коля, а вы можете ту песню спеть? Про огонек? — смущаясь, Зоя теребила кончик косы.

Я спел. Я прекрасно помнил, что песня станет популярной только к сорок третьему году, хотя написана раньше, польским композитором на стихи Михаила Исаковского. И не думаю, что я чем-то могу им навредить.

Припев подхватили все. И, надо сказать, получилось очень неплохо.

— Так, товарищи, — командовать я начал как-то неосознанно, само собой получилось, — средняя длительность выступления полтора часа. Теперь давайте, песня — три минуты. Вова, твоя чечетка — тут тебе придется научить Зою, минут десять…

— А я могу и полтора часа стучать пятками! — обрадовался Вова.

— Не будем забывать про разговорный жанр, — подал голос Иосиф Самуилович. — Люди хотят услышать веселые истории, шутки, стихотворения. Даже анекдоты. Просто для того, чтобы забыть не надолго о войне.

— А нам товарищ политрук сказал, что надо вызывать патриотические чувства, — пролепетала Зоя.

— Патриотические чувства у наших бойцов вызывают их поруганные дома, убитые друзья, родные, а мы должны немного облегчить груз… Война итак очень тяжелое дело, так что, молодые люди, не будем усугублять.

— Вы правы, товарищ Кушнер, — Зинаида Ованесовна улыбнулась и, раскинув руки, запела:

— Сердце краса-авицы склонно к изме-ене и к перемене, как ветер в мае…

— Браво, подойдет, — одобрил я. — Теперь ты, Зоя. Что ты можешь показать бойцам?

Девушка улыбнулась, скинула сапоги, поправила на груди тоненький свитерок и спросила:

— Вова, что ты там про полеты говорил? А ну-ка, покажи. Как высоко сможешь запустить меня в воздух?

Вову два раза просить не надо было, он протянул руку, Зоя вложила в его «экскаваторный ковш» свою махонькую лапку, рывок и… Я даже не понял, как она взлетела в воздух — птичкой. Перевернулась, сделав грациозное сальто.

Вова с восхищением проследил за ее полетом, и вдруг отошел в сторону, зааплодировав.

Я кинулся к девушке, пытаясь поймать её. С другой стороны рванулась Зинаида Ованесовна. Споткнулась. Рухнула на меня. Я на спину. Килограммов в даме порядочно, не меньше восьмидесяти. Да, Коля Шестаков, подкачал ты с ростом…

Зоя приземлилась рядом с нами — на ноги, гимнастическая стойка, равновесие, и тут же легкий поклон.

— Разрешите вам помочь? — Иосиф Самуилович подал руку певице, помог ей подняться с меня.

— Вова!!! — заорал я, не в силах смотреть на этого идиота. — Надо было ее ловить! Так, Зоя, объясняешь ему каждое действие. Поэтапно. Где встать, как поднять руки. Покажи ему, как делать поддержку. В общем, он твой.

— А барабаны? — напомнил богатырь, нимало не смущенный происшествием.

— Давай, — я обреченно махнул рукой и сел на ближайшую скамью.

Но барабанил Вова виртуозно, он так увлекся, что я едва его смог остановить.

— Какой талантливый юноша, — прокомментировал Иосиф Самуилович. Он опустил манжет, прикрыв часы, на которые, оказывается, всё это время смотрел. — Итого у вас получится примерно час и двадцать минут. Танцы, гимнастические номера, пение, аккордеон, барабаны, чечетка. Десять минут остается на разговорный жанр. Есть варианты?

Я только развел руками.

— Ну что ж, я заполню пока экспромтом. Одесский юмор, думаю, всегда будет востребован, — и Иосиф Самуилович, поклонившись, простился с нами.

На Вову долго злиться не получалось. Он ходячий позитив.

Вечером, уже в общежитии, я завалился на кровать и попытался заснуть. Комната большая. На восемь мест, но заняты были только две кровати — в дальнем углу. Соседей по комнате не было, в эту ночь они не пришли. Вова выбрал место у окна. Я благоразумно занял кровать подальше от него. Если он храпит так же громко, как разговаривает, то ночка мне предстоит веселая.

Но Вова не храпел. У него урчало в животе, причем так громко, что мне с моего места было прекрасно слышно.

Я достал из кармана кусок хлеба и отдал ему:

— На вот, поешь. И спать. Завтра тяжелый день предстоит.

Говоря это, я даже не подозревал, насколько тяжелый. Одно дело читать о панике в Москве, и совсем другое дело — стать участником этих событий.

И все бы было в порядке, если бы не Вова.

Шестнадцатого октября закрыли метрополитен. Это событие стало своего рода спусковым крючком. Я знал, что метро подготовили к взрыву, на случай, если немцы все-таки войдут в город.

Мы утром встретились с Корзуновым, он проводил нас до автобуса, в который грузился духовой оркестр. Оркестранты сидели молча, не было разговоров, которые обычно бывают между работающими вместе людьми, не было шуток, настроение у людей такое, что им самим помощь нужна.

На Белорусский вокзал приехали во-время. Но там уже было не протолкнуться. Люди пытались уехать в ближнее Подмосковье, выбраться на любую, не занятую врагом, территорию. И, глянув на толпы народа, дирижер оркестра пробормотал:

— Впору похоронный марш играть…

— Быстро разобрали инструменты и присоединяйтесь, — я достал аккордеон из кофра, растянул меха и запел:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

— С фашистской силой темною, — присоединилась ко мне Зинаида.

— Пусть ярость благородная вскипает как волна, — рядом с нами встала Зоя.

И тут грянул оркестр.

Все-таки Корзунов прав! Музыка — великая сила. Я пел и смотрел, как успокаиваются люди, как кто-то, махнув рукой, отходит от вагонов, как прекращаются потасовки и толчея.

Скоро вокруг нас уже был целый хор:

— Идет война народная…

— Священная война…

С вокзала вернулись в Главное политуправление.

— Вот что, товарищи, в городе неспокойно, введено военное положение и комендантский час, — с порога сообщил Корзунов. — Пока поживете в нашем общежитие — все. И, вот еще что, я уже связался с гаражом Московской комендатуры, вам для бригады машину выделяют. Водитель тоже оттуда будет, из комендатуры. За вещами, Зинаида Ованесовна, Зоя, вас отвезут на моей машине. Прямо сейчас.

— О, таки отлично, — тут же возбудился Иосиф Самуилович. — Меня тогда до гаража подвезите, Виктор Иванович? Я на машине в консерваторию заеду. Забрать кое-что надо. Инструменты, куда без них?

— И, товарищи, вам всем объявляю благодарность за то, что провели концерт. Особенно, вам, товарищ Шестаков, — и старший политрук пожал нам всем руки, по очереди.

Когда он стоял рядом со старым настройщиком, я услышал, как Виктор Иванович тихо шепнул:

— Водителя сразу предупреди, чтобы Вову за руль не пускал.

— За этим мы все проследим, — так же тихо ответил ему Иосиф Самуилович.

Настройщик приоткрыл двери, пропуская Зинаиду и Зою, галантно помог им усесться в старенькую «эмку».

То, что Вовы нет рядом, я заметил только ближе к обеду, когда уже был в общежитии. Вот только вертелся рядом, приставал с глупыми вопросами — и пропал. Одернул себя: как-то же он дожил до своих лет? В конце концов, я ему не нянька. Но все равно не отпускало чувство вины за то, что не уследил за парнем.

Работало радио. Голос диктора — серьезный, торжественный:

— Внимание, товарищи! Сейчас будет передано обращение председателя Моссовета товарища Пронина, — и сразу другой голос — спокойный, домашний, с легкой хрипотцой:

— Дорогие москвичи! На улицах нашего города замечены случаи паники и мародерства. В это тяжелое время враги нашей страны пытаются вызвать недоверие к советскому руководству. Москву никто не сдаст, и нам всем нужно готовиться к предстоящей зиме. Заниматься утеплением домов, квартир. Будет проведена согласно нормам, предоставленным домоуправлениями, выдача дров… — и дальше он так по-будничному, по-бытовому, перевел тему с войны и паники на текущие дела.

Завершил свое выступление фразой:

— Излишки муки, имеющиеся на данный момент в городе, будут розданы населению согласно установленной нормы, — и назвал адреса складов и магазинов, где будет проходить раздача муки.

Хлопнула дверь, в комнату вошел Вова. Я оглянулся на него и обалдел: под его синим глазом наливался фиолетовый фингал.

— Вова, скажи мне, лошадь мимо пролетала и тебя копытом нечаянно задела? — спросил его, так и не сообразив, кто мог рискнуть напасть на Вову, а главное, как он достал до Вовиной скулы? Не иначе, как в прыжке.

— Не, не лошадь, — здоровяк поставил на стол мешок — обычный, в таких в магазины крупы завозят, сахар, другие сыпучие продукты. — Это я в дверь не сразу вместился — с мешком.

Он начал выкладывать на стол плитки шоколада — килограмма по полтора каждая, коробки с чаем, жестяные банки желудевого кофе.

Я подошел, взял в руки плитку прессованного фруктового чая.

— Откуда? — обалдев, бросил плитку на столешницу, в гору других продуктов.

Недоверчиво посмотрел на соратника по предстоящей агитработе. Он не мародерствовал, нет, я уверен, что Вова даже не знает, что такое мародерство. Но его «простота» в это время именно как в поговорке: хуже воровства.

— А, вы уже здесь, юноша? — в дверь, напоминая маленького заезженного пони, влетел Иосиф Самуилович — всклоченный, потный. — И мешок мой донесли. Прекрасно, прекрасно, — он потер ладони. — Жить я буду у вас. И водитель тоже, кровати свободные есть?

— Шесть штук! — ответил ему Вова, с гордостью посчитав кровати пальцем. — Дядя Ёся, а вы мне дадите шоколад, когда я остальные мешки принесу?

— А сколько их? — вопрос я задал резонный, но ответил мне на него снова Вова:

— Тоже шесть. И еще ящики с тушенкой.

— Откуда продукты? — все-таки спросил я.

— Ой-вэй, Коля, когда вы успели стать таким подозрительным? — Иосиф Самуилович возмущенно всплеснул руками. — Просто наша Москва на самом деле — очень маленькая Одесса. Разве далеко позвонить двоюродному племяннику своей тетки и сообщить, где что можно взять вовремя? Вот мне моя родственница Роза Марковна и позвонила. С кондитерской фабрики «Ударница». Там половина цехов стоит, часть оборудования вывезли в эвакуацию, часть демонтируют, а продукты портятся. Разрешили отдать населению. Ну — в первую очередь, конечно, работникам, — он так хитро улыбнулся, что я хмыкнул: а половина оставшихся на фабрике работников ему кем приходятся?.. — А тушенку нам выдали в качестве сухого пайка, в столовой политуправления — в дорогу. Мы же к ним прикреплены. Я вот думаю, а если еще на склады съездить, в частном порядке муки взять? Муку всегда либо обменять можно, либо хлеба напечь да сухарей насушить?

Послышался шум, выстрелы. Я подбежал к окну и второй раз за последние десять минут обалдел: Вова, рыча, не хуже танка «Клим Ворошилов», «закатывал в асфальт» толпу в человек в пять — просто сгреб их в охапку и повалил.

Летел, перепрыгивая через три-четыре ступени вниз, через пару минут я уже был там.

Но пока прибежал, напавших на Вову не обнаружил — разбежались. Или расползлись, уж не знаю, после встречи с Вовиными кулаками все возможно. Комендант общежития, по возрасту очень старый, убирал в кобуру пистолет.

— Давайте, несите паек к себе на верх, и передайте Иосифу, что на своей территории я его махинации и прочие темные делишки не потреплю! — сказал он сердито, а я подумал, что Иосиф Самуилович, оказывается, очень известный в определенных кругах человек.

Раздались гудки автомобиля. По улице ехал грузовик. В кузове трое бойцов Красной армии, один стоял, держась правой рукой за борт, а в левой придерживал за огромный репродуктор, из которого лились звуки «Катюши» — еще старой, довоенной.

Вернувшись в комнату, спросил его:

— Давай. рассказывай?

— А что рассказывать?.. Не знаю, что рассказывать… я иду себе, никого не трогаю…

И он развел руки в стороны… Я среагировал быстро, подхватил ящик с тушенкой, чтобы не упал.

После этого, поставив ящик под кровать Иосифа Самуиловича, все же предупредил настройщика, чтобы он аккуратнее с «родственниками» во всех ключевых точках снабжения.

— Иосиф Самуилович, время военное. Понимаю, родственные связи, и все прочее. И понимаю, что у вас, евреев, семейственность сильно развита. И взаимопомощь, кстати, тоже, но вряд ли это сейчас приветствуется, — на правах командира агитбригады отчитал его.

— Коля, вот я тебе что имею сказать: тебя, видимо, таки, контузило очень сильно, — и он, посчитав коробки, которые, наконец, закончил носить Вова, сообщил мне:

— Этого нам хватит на неделю. А если будем сильно ужиматься, то на месяц. А дальше как Бог пошлет… — он помолчал и добавил:

— Или, куда пошлет… Простите, молодые люди, мне мою прямоту.

Но уже буквально через полчаса от моего раздражения не осталось и следа. Я только начинал понимать, какую услугу оказал мне Корзунов, включив Иосифа Самуиловича в агитбригаду. За те полдня, что я бился над сценарием для нашего седого «артиста разговорного жанра», Иосиф Самуилович успел уже где-то добыть военную форму, причем размеры каким-то чудом подобрал правильные. Даже подгонять не пришлось. Когда вернулись женщины, больше всего радовалась Зинаида Ованесовна.

— И как вы, уважаемый Иосиф, так верно определили размер? — охала она, примерив шинель поверх платья.

— Зиночка, девочка моя, я скрипку Страдивари настраивал, что ж я, по фигуре не определю скрытый потенциал женщины? — он стоял с совершенно невинным видом, и Зинаида растаяла, заулыбалась, приняв его слова за комплимент.

— Шутки у вас такие, не очень правильные, — нахмурилась Зоя.

— Уж какие есть, — ответил настройщик.

— Давайте чай пить, — предложила девушка, но смутилась, отвела голодный взгляд от шоколада.

Иосиф Самуилович взял нож и точными движениями отделил от большой плитки шесть небольших кусочков. Чай заварили в фарфоровом чайничке, который запасливый еврей прихватил из консерватории. Настоящий Коля Шестаков помнил этот чайничек, и то, как им дорожил Иосиф, он тоже хорошо знал.

Я осторожно отодвинул чайник от локтя Вовы, который в этот момент положил в рот кусочек шоколада. На лице нашего верзилы появилось такое блаженное выражение, что не смог сдержать улыбку.

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Я знаю, что делать с разговорным жанром! Тут же метнулся к тумбочке, достал бумагу, карандаш и быстро начал строчить на листе. Надеюсь, артисты в будущем не сильно пострадают, но у меня просто не было выхода, грех не использовать такой колоритный Вовин типаж!

Через полчаса появился шофер — угрюмый, усатый дядька лет сорока.

— Михалыч, — представился он и, отдельно выделив Зинаиду Ованесовну, добавил:

— А для вас, девушка, просто Миша.

— Михал Михалыч нас возить будет, — заметив удивленный взгляд Зои, проинформировал Иосиф Самуилович.

Я закончил писать и подошел к столу. Положил тетрадку так, будто это была почетная грамота, как минимум.

— Вова, у тебя память хорошая? — только сейчас подумал об этом.

Ели у парня еще и с памятью проблемы, то весь мой расчет провалится, даже не начавшись.

— Да. Я же читать в школе научился, прежде, чем оглох. Я столько сказок прочел! Все их помню. Наизусть! — и он, встав, как будто действительно перед учителем, продекламировал: «Однажды холодным февральским днем два джентльмена сидели за бутылкой вина в богато убранной столовой в городе Н. В штате Кентукки. Прислуги в комнате не было, и они, близко придвинувшись друг к другу, по-видимому, обсуждали какое-то очень важное дело». А что это за город такой — «Н»? — Вова обвел нас вопросительным взглядом. — Я у всех спрашивал — никто не знает. А я хотел туда из дома сбежать и освободить негров из рабства! — он сжал кулаки и я невольно посочувствовал американским рабовладельцам — они бы разделили судьбу тех мародеров, что вконец обнаглели и хотели отобрать у Вовы тушенку.

— Ой-вэй, — выдохнул Иосиф Самуилович, — какой изверг такому доброму юноше такую взрослую книжку дал?

Я не стал отвлекаться от основного вопроса. Протестировал Вову тут же: давал ему прочесть отрывки из разных книг и требовал рассказать, что он запомнил. Зрительная память у него оказалась тоже феноменальной. Но на всякий случай дальше поэкспериментировал: беззвучно шевеля губами, но при этом четко артикулируя, прошептал стихотворение Константина Симонова.

И совершенно обалдел, когда Вова, внимательно следивший за моими губами, после того, как я закончил, четко повторил:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть…

Иосиф Самуилович молча достал из-под своей кровати скрипку и протянул мне. Руки сами взяли инструмент, сами взмахнули смычком, глаза сами закрылись. Я заиграл, не сразу поняв, что исполняю романс из моего прошлого (будущего?), тот, который много раз слышал в кинофильме «Овод». Эта мелодия Шостаковича мне очень нравилась и на аккордеоне я исполнял ее без нот. Не думал, что получится на скрипке…

Мелодекломация — это было модное направление в начале двадцатого века. А когда я жил, то уже стала практически уходящей натурой. Но стихи идеально легли на музыку. И то, как Вова читал их — четко, выговаривая каждый звук, и эта рвущая душу музыка, — все сложилось в одно чувство.

Да, Вова — это находка. Ему Бог дал много ума, но совсем, совсем не дал разума — видимо, впихнуть хоть небольшое разумение в его череп уже не получилось — не хватило места.

Когда мы закончили, раздались аплодисменты. В коридоре общежития собрались жильцы во главе с комендантом. Комендант — суровый мужчина — поднес руку к глазам, прикрыл их пальцами и сказал:

— Вы бы осторожнее, ребята, со своим искусством. Душу рвет.

Когда они ушли, я снова положил тетрадку на стол. Иосиф, которого с легкой руки Вовы стали звать дядей Ёсей все, включая сурового Михалыча, прочел и заметил:

— Тут надо конферансье, эту роль я возьму на себя. А здесь переписать, подвести под патриотическую тему, — потом посмотрел на Вову и рассмеялся:

— Идеально! У нас, дорогие мои огоньки, будет аншлаг на первом же концерте!

Репетировали долго, пока Вова не уснул прямо за столом. Когда он спал, его лицо становилось совсем детским, он улыбался и слегка посапывал. Михалыч посмотрел на него, потом на меня.

— Сволочи, — он выругался. — Детям учиться надо, институты заканчивать, свадьбы играть. А им под пули да взрывы лезть приходится…

Я сделал вид, что не слышу. Отвернулся к стене, натянув одеяло на голову. «Взрослые» еще долго беседовали о чем-то своем.

«А я ведь старше каждого из них», — подумал, уже засыпая.

Утро семнадцатого октября порадовало погодой. Шел легкий снег, но таял прямо в воздухе. Пропала промозглость, слякоть еще не успела скопиться на московских улицах.

Первый концерт нам предстояло дать в госпитале на Шаболовке. Пошли пешком — полтора километра от общежития всего. Взяли инструмент, нагрузив реквизитом Вову. Михалыч с утра отправился в гараж по каким-то своим делам, и должен был забрать нас через два-два с половиной часа.

Дорога пролегала мимо кондитерской фабрики «Ударница». Здесь все еще было людно, хотя на других улицах народ уже успокоился. Возле проходной толпились люди. То один, то другой выныривал из толпы, нагруженный коробками или с мешком муки на плече.

Мы, было, прошли мимо женщины, которая пыталась перетащить мешок килограммов сорок, но мешок порвался и часть муки высыпалась на землю. Она села на мешок и заплакала — горько, по-бабьи причитая.

— Вова, давай нам инструменты, помоги женщине, — скомандовал я.

Вова поднял мешок на плечо, взял женщину за руку и гаркнул:

— Ведите, куда вам?

— Ой, да мне тут близенько, мне совсем тут близенько, — залепетала женщина.

— Ой-вэй, — покачал головой дядя Ёся. — Боюсь я его одного отпускать, — и, сунув мне свою скрипку, поспешил за ними.

Но тут с Вовиного плеча на землю из мешка тонкой струйкой посыпалась мука. Вова снял мешок, а Зинаида Ованесовна, тут же раскрыв мешок с реквизитами, достала концертное платье из яркой, изумрудного цвета, тафты. Она вздохнула, но тут же поджала губы и протянула платье женщине:

— Перетяните там, где дырки в мешке. Нельзя, чтобы хлеб на землю сыпался.

Откуда подъехал автомобиль Сталина, мы, занятые «переупаковкой» мешка в концертное платье Зинаиды Ованесовны, которым удалось прикрыть дыры и предотвратить порчу драгоценного в это время продукта, не заметили. Не смотрели по сторонам.

Рыбин — сотрудник охраны Сталина — вынырнул, будто из-под земли.

— Посторонитесь, товарищи! — закричал он.

Из бронированного «Паккарда» вышел Иосиф Виссарионович.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал он негромко, но все разговоры вокруг стихли мгновенно.

Послышались шепотки:

— Врут все…

— Не убежали из Москвы!..

Кто-то смелый спросил — громко, не скрываясь в толпе:

— Когда ж мы, товарищ Сталин, остановим врага?

Сталин остро взглянул на него своими желтыми, почти тигриными, глазами и ответил:

— Погодите, товарищи. Придет время — прогоним всех. А ви берите продукты, только в очередь и достойно. Товарищ Пронин вчера правильно сказал в обращении: нам нужно готовиться к долгой зиме. Но ми будем к ней готовы, товарищи, — он посмотрел на нас, потом поднял голову и усмехнулся в усы, видимо, оценив Вовины фонари под глазами.

Я заметил, что у женщины подкашиваются колени — со страха. Не хватало, чтобы еще в обморок тут рухнула. Я подошел с другой стороны и поддержал ее.

— А ви кто такие будете? — обратился к нам Сталин.

— Фронтовая агитбригада «Огонек», товарищ Сталин, — четко отрапортовал я, приложив руку к шапке-ушанке со звездой, которые раздобыл для нас все тот же Иосиф Самуилович. — Едем давать концерт в госпиталь на Шаболовке.

— Товарищ Рыбин, ви помогите женщине донести муку. Пусть кто-нибудь из охраны проводит ее до дома. Не будем задерживать товарищей артистов, — и, повернувшись, пошел к автомобилю.

К нам подбежали двое в форме НКВД, один снял мешок с плеча Вовы, второй взял женщину под руку. Но она будто замерла, смотрела вслед отъехавшему автомобилю, и крестилась, крестилась.

Мы подхватили инструменты, пошли своей дорогой. Я на ходу заглядывал в лица своих спутников. Зоя шла с совершенно круглыми глазами, с приоткрытым ртом. С губ то и дело срывалось:

— Ой, как страшно… Сам Сталин…

Зинаида Ованесовна тоже тихонько причитала:

— Да что ж я растерялась так?.. Что ж не спросила про сына?.. Говорят, мой Ашот с Микояном и сыном Сталина в одном полку служил…

— Да, Зина, это ты точно упустила, — ответил на ее риторические вопросы Иосиф Самуилович. — Товарищ Сталин тебе бы всю диспозицию выложил бы. Прямо здесь — посреди улицы. Что творится, ой-вэй, что творится…

Вова шел гордый — он снова нес аккордеон и скрипки. А я сорвал с ближайшего забора листовку с обращением Пронина и, сложив в четверо, сунул в карман шинели.

Не думал, что вернусь снова в семнадцатую школу. Поднялись на крыльцо, охране Иосиф Самуилович сразу сунул бумаги.

— Зиночка! Зоенька! — на крыльцо выскочила старшая медсестра. — Как хорошо, что вы к нам… А тут слухи ходят, что Москву фашисту сдадут. А у нас тяжело раненые, их эвакуировать нельзя. Вот, готовимся воевать…

Она заплакала, но быстро взяла себя в руки и попросила:

— Вы поговорите с ними, мы когда узнали, что концерт будет, там же, где вы лежали. Коля, — она меня узнала, — то еще вчера со сцены кровати убрали, раненых перенесли вниз, в зал.

И она поманила нас за собой.

Мы прошли в зал. Со всех сторон раздавались вопросы. Кто-то жидко аплодировал.

Прошли на сцену и тут вступил в работу Иосиф Самуилович:

— Товарищи! Никто не пустит фашиста в Москву! Можете поверить нам, только что по дороге мы встретили товарища Сталина — он ехал в Кремль. И давайте сейчас просто послушаем музыку, песни наших артистов. А пока они готовят инструменты, я расскажу вам историю. А поможет мне мой друг Вова!

Вова, сияя, как начищенный самовар, вышел вперед, улыбнулся. А я смотрел, как в ответ на его заразительную улыбку пропадает с лиц бойцов отчаянная решимость отдать свою жизнь очень дорого. Эта парочка сама по себе была комичной — как Тарапунька и Штепсель.

— Товарищи бойцы! — начал Иосиф Самуилович хорошо поставленным голосом. — Баня — это очень важно на фронте! Баня помогает поддерживать чистоту. Но баня — это прежде всего отдых, особенно, после боя! И принять сто наркомовских грамм — святое дело. Вот еще великий русский полководец — Александр Васильевич Суворов говорил: «Боец, если коптенармус забыл тебе налить чарку, продай штык-нож, а выпей». И как мой друг Вова мылся в бане, он сам вам сейчас расскажет!

Я отметил себе, что надо будет просветить дядю Ёсю: во времена Суворова штык-ножей не было. Хотя… старый еврейский настройщик таких тонкостей знать не может в самом принципе. Как хороший конферансье он сказал то, что было понятно публике. Если бы он сказал: «…продай багинет», то семьдесят процентов слушателей его бы просто не поняли.

Раздались дружные аплодисменты. Я волновался, но Вова не подвел! Она расставил ноги на ширину плеч, руки немного отвел от тела и вроде бы смущенно произнес:

— А чё рассказывать-та?.. Че рассказывать-та… Ну-у, иду я, значит-ся, после бани, морда кра-а-асная…

Зал взорвался хохотом… дальше мы с Иосифом Самуиловичем переделали монолог, в воду наш герой загонял фашистов, которые расслабились на фоне последних побед.

На фразе:

— Ну я вырвал березу и загнал всех в воду. Маленькая березка, такая вот… — он показал, какой толщины ствол. — Правда, пару наших чуть не попались под руку, но вовремя увернулись. Не, а когда бы я их там сортировал?..

Зал просто взорвался — сначала смехом, потом аплодисментами. Люди сбрасывали напряжение и переживания, копившиеся долгое время.

Я этот концерт никогда не забуду. Сейчас, глядя в зал, я очень ясно понял, что немцы под Москвой, что им осталось пройти всего восемьдесят километров до столицы нашей Родины — а это всего час быстрой езды по шоссе. И что каждая минута из этого часа оплачена десятками, сотнями жизней…

Играла скрипка, вынимая душу из людей. Вова декламировал. А я в этот момент ясно понимал, что любые слова, которые можно сказать о войне, будут фальшивыми. Что нет таких слов, чтобы описать страдания людей, чтобы показать выжженную землю, разрушенные города. Нет таких слов, которые могут выразить всю преступную суть массовых убийств…

Завыла воздушная сирена. Но люди в госпитале не сдвинулись с мест — раненые не могли самостоятельно дойти до бомбоубежища, а медперсонал не мог оставить их одних. А мы не могли прекратить концерт, и не имели на это морального права.

Я играл так, как никогда в жизни не играл: ни я на своем аккордеоне в своей прошлой жизни, ни настоящий Коля Шестаков на своей скрипке. Играл, вкладывая в музыку всю душу. Звуки не могли заглушить рев самолетов в небе над Москвой, вой падающих бомб, грохот взрывов. Но звуки отвлекали, перетягивали внимание на себя, гасили страх.

В зале стояла оглушительная тишина. Не было ничего, кроме скрипки, кроме громкого, четкого голоса Вовы:

— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — декламировал он строки, которые еще не опубликованы.

…Сейчас фронт изломанной линией тянется через всю Советскую страну. На севере, у стен Ленинграда, немцы затягивают петлю блокады. Город умирает, но не сдается. Сейчас там, в Синявинских болотах, бойцы Красной армии и ополченцы вгрызаются в промерзающую с каждым днем землю и каждый день, прожитый под обстрелом, для них — подвиг.

На Московском направлении ситуация не менее тяжелая. Тысячи танков, моторизированные колонны, «юнкерсы» с черными крестами… Группа армий «Центр», в которую входят лучшие дивизии Вермахта, прорвала линию обороны. Лавина фашистских войск катится на восток. Западный фронт еще держится, но бои идут уже не линией — очагами — там, где еще есть люди и снаряды.

— Жди, когда наводят грусть желтые дожди… — голос Вовы и звуки скрипки — то замирающие, то зовущие за собой…

Почти все начало октября шли дожди… Именно сегодня, семнадцатого октября, немцы прорвутся к Химкам и будут остановлены отдельной мотострелковой бригадой НКВД. Этот бой станет показательным для всей войны, хотя еще несколько дней назад — после падения Калинина — казалось, что все — надежды у советских людей больше нет…

— Жди, когда из дальних мест писем не придет… — взрыв где-то совсем рядом, зазвенели стекла, чудом удерживаясь на белых бумажных крестах…

В тот самый день, когда пал Калинин, на Дальнем Востоке, в режиме строжайшей секретности — чтобы информация не дошла до Японии, ожидающей падения Москвы, и готовой напасть на Советский Союз — идет посадка в железнодорожные составы войск Дальневосточного и Забайкальского округов. Сталин и Жуков рисковали, оголяя границу с японскими владениями в Китае и Манчжурии, но именно это решение стало спасительным. Воинские эшалоны уже мчатся по стране с предельной скоростью — к Западному фронту.

Еще десять дней — и на помощь войскам, стоящим на смерть под Москвой, подойдут двенадцать стрелковых, пять танковых и одна моторизированная дивизии. Больше ста двадцати тысяч солдат и офицеров, почти три тысячи орудий и минометов, больше двух тысяч легких танков, двенадцать тысяч автомашин и больше тысячи тракторов и тягачей.

— Жди меня, и я вернусь всем смертям на зло, кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло…

Сибирские дивизии оказались для врага большой неожиданностью. И где-то там, на полях боев, уже рождался день, когда погонят фашистов. Но — не сейчас, не сегодня.

Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.

— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…

За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.

Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:

— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.

Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.

— Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…

Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.

Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.

Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.

Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.

Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:

— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.

Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:

— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.

— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.

— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.

— Загнул, — я хмыкнул. — Где я, и где товарищ Сталин? Так совпало. Он остановился из-за толпы возле «Ударницы», а вовсе не из-за меня.

— Пока вы с ранеными прощались, я ждал. Как раз в дверях… — с деланым равнодушием сообщил шофер, — столкнулся с одним сотрудником. Страшный человек. Жестокий, безжалостный. Он за нашим гаражом присматривает от НКВД. При нем слова лишнего не скажи. Последствий пока не было, но береженого бог бережет, сам понимаешь — время военное. А на вашем концерте он что-то себе в блокнот черкал. Когда он так в гараже с блокнотом проверку устроил, то потом начальник гаража пропал. Был человек — и нет человека. Говорят, что сняли, но я не верю. Вот и думаю, что тут будет — посадят или наградят? — задумчиво произнес он и он вдруг смутился. — Пойми, тут не к тебе претензия. Просто чутьё у меня на неприятности — как у зверя. Я давно служу в спецгараже. Там все про всех знают, сам понимаешь, кого (!) мы возим и куда. Ты, Коля, смотри, осторожнее с выступлениями. А то так и себя под молотки подставишь, и тех, кто рядом с тобой, под твою скрипку пляшут, тоже под монастырь подведешь. Могу только сказать, что будь готов, точно вызовут на разговор. Корзунов, конечно, вступится за вас. Ты знаешь. что Корзунов — очень непростой человек, до войны большим начальником был, — Михалыч поднял руку с вытянутым указательным пальцем и ткнул куда-то неопределенно в верх. — Потом что-то случилось, Корзунов был под следствием. Вместе с Рокоссовским. А потом его оправдали, тоже вместе с Рокосовским…

— Подробности, Михалыч, интересные, но я тут точно мимо: где я, и где Рокоссовский? — я попытался свести разговор на шутку, но он не дал мне этого сделать.

— Ходят слухи, что у Корзунова где-то под Москвой сын растет. У нас в гараже болтали, что он раньше — до своего ареста — мотался куда-то, смотрел издалека, как пацан в школу ходит, но близко не подходил. Не ты ли это будешь? — и он снова с подозрением посмотрел на меня, но тут же смутился:

— Ты пойми, Коля, я к тебе под шкуру не лезу. Просто мы одно дело делаем, под одним огнем выживать будем. Я должен быть уверен во всех, как в самом себе. Война только началась, а я уж столько дерьма видел. За всю жизнь столько не видел, сколько сейчас его из людей лезет…

— Кажется, из тебя, Михалыч, сейчас тоже оно лезет, — ответил ему. — Ты прежде подумай, как нам с тобой будет, если каждого во всем подозревать станешь?

Я повернулся и быстро взбежал по ступеням к дверям. Подумал, Михалыч — просто идеальный источник информации. Гараж особого назначения — место, где работают люди, которые знают, какой начальник куда едет, о чем говорит, и — главное — с кем говорит. Но сомнения он во мне заронил: а действительно, кто ты такой, настоящий Коля Шестаков?..

Нет, дело тут не в Корзунове и его запутанных семейных тайнах, отнюдь. Дело в том, что я, попав сюда, в это время, сначала чувствовал себя виноватым за этого мальчика — с того самого момента, как увидел свое новое отражение в зеркале, там, в госпитале. А дальше просто переключился на текущие события. Не плыл по течению — нет! — скорее, нырнул в бурлящий поток. И не нашел в себе сил, прочесть письма настоящего Коли Шестакова, каждый вечер обещая себе, что сделаю это завтра.

Михалыч своими подозрениями просто напомнил мне, в каком я времени. О том, как быстро разбираются при товарище Сталине с любым подозрением, он тоже напомнил. Надо будет очень осторожно обращаться с темами для концертов. Особенно — с разговорным жанром…

И обязательно прочесть письма. Внимательно. Может, подстегнут Колины воспоминания. И я не буду сопоставлять куски его жизни, как мозаику? Контузия и частичная амнезия после нее — объяснение почти нормальное. Но в том-то и дело, что «почти».

Есть еще один момент, о котором я совсем забыл. Даже больше — просто не считал это важным. Уже «поторопил» два произведения: «На позицию девушка» и, особенно, «Жди меня и я вернусь». А ведь сразу после войны, как я помню по прочитанным в той жизни воспоминаниями мемуарам, разгорелся настоящий скандал, даже больше — целая серия скандалов, вызванных выяснением авторства песен, звучащих во время войны из каждого репродуктора и из каждого радиоприемника. И, кстати, в большинстве своем, ставших народными.

Основная причина скандала была в разнице вариантов текста одной и той же песни. Были вроде бы реальные авторы, и были те, кто делал песню действительно народной. Взять тот же «Синий платочек». Довоенная песня, но во время войны ее исполняли в десятке вариантов. А песня «Волховская застольная»? Я читал, что исполнителям пришлось очень долго доказывать, что эта песня не имеет ничего общего с песней «Наш тост». Текст «Волховской застольной» написал бывший шахтер, простой боец Красной армии, Матвей Косенко. А вот корреспондента Павла Шубина, обработавшего эту песню и опубликовавшего в газете, едва не посадили, вменив в вину то, что он, якобы, выбросил из песни слова «…Выпьем за Сталина»…

Ладно. Будем с этим разбираться позже. В любом случае, подавать «заявки на авторские права» я не собираюсь. Желающих примазаться к величию народного творчества, народной души, будет и без меня огромное количество. Вспомнить хотя бы того же Арсения Тарковского, пытавшегося присвоить «Волховскую застольную»…

А письма надо прочесть, причем сразу же.

Но когда я поднялся на второй этаж, про письма даже не вспомнил. На общей общежитской кухне стоял шум. Что-то гремело, стучало, хорошо поставленный голос Зинаиды взлетал крещендо.

Дверь из нашей комнаты отворилась, в коридор вышел Вова с мешком на плече.

— Вова, ты куда опять прешь? — притормозил его. — Помедленнее, у тебя два фингала уже есть, третий некуда влепить будет, если опять в дверной проем не впишешься.

— А я на кухню! Кашу будем варить! Дядя Ёся сказал, что завтра хлебушек будем печь, — радостно улыбаясь, сообщил он мне.

Я поспешил за ним.

На кухне пахло чем угодно, только не пищей. Было видно, что здесь давно никто не готовил, но сейчас на двухкомфорочном керогазе стоял большой армейский котелок: нечто среднее между автоклавом и скороваркой, крышка откинута, слышно бульканье кипящей воды. Зинаида Ованесовна, увидев Вову с мешком, только головой покачала:

— Вова, я просила тебя в чашку набрать гречки, а не тащить весь мешок.

Вова осторожно положил мешок на длинный, обитый жестью, стол и похвалился:

— А я весь мешок могу принести! Я сильный!

— И таки, видимо, весьма голодный, — усмехнулся Иосиф Самуилович. — Профессор Семашко неоднократно подчеркивал, что правильное питание способствует росту творческой активности. И особенно оно необходимо людям творческой профессии. То есть, нам с вами.

Он быстро открыл мешок, быстро набрал чашку гречневой крупы, быстро высыпал в бачок. Повторил. Потом лотно прикрыл крышкой, но завинчивать винт не стал.

После этого настройщик посмотрел на часы.

— Таки у нас есть время для песен? — полувопросительно произнес он. — Гречка варится пятнадцать минут. Потом еще пять минут для тушенки. Можно спеть что-нибудь душевное.

— Какую именно песню вы хотите услышать? — поинтересовалась Зинаида Ованесовна.

— Застольную, — хитро улыбнулся старый настройщик. — Вы про хлеб песни знаете? Потому что мы его будем сегодня выпекать в большом количестве. Коля, прошу тебя, там мне должны были принести кое-что, — буква «Ч» у Иосифа Самуиловича звучала четко, слова с этой буквой в его произношении не имели даже малейшего намека на звук «ш», часто используемый для замены в разговорной речи; его «Ч», скорее, звучало так: «ЧТ». — Коля, сходи, спроси у дежурного был ли мне презент? Таки, должны были оставить у него.

Я кивнул. Что уж там опять выкружил для нашей агитбригады ушлый еврей, я не знаю, но готов к любым сюрпризам — так я думал, спускаясь по лестнице.

Оказалось, совершенно не готов. Уже осталось вывернуть в небольшое фойе перед входной дверью, где находился пост дежурного, как раздался громкий хлопок, потом звук удара, потом звон осыпавшегося стекла, потом по коридору поплыл запах — кислый, похожий на запах браги. Да ну неужели⁈ Дядя Ёся вроде не выпивоха…

Но все оказалось гораздо фееричнее: дежурный стоял над десятилитровой флягой и обтекал — в самом прямом смысле слова. Его лицо, одежда, стол за его спиной, бумаги на столе, стена справа, входная дверь — все было облеплено бурыми ошметками. Дежурный стоял спиной к возможным посетителям и входной двери, пытаясь отлепить тянущиеся шматки неизвестной «субстанции», похожей на жидкую пенящуюся резину, от своей физиономии. Они длинными нитями тянулись за руками, свисали бурыми подтеками с бровей, стекали с лица на одежду.

За его спиной находилась дверь в кабинет коменданта, стекло в которой теперь надо будет менять. Комендант, открыв дверь с пинка, пулей вылетел в фойе. В руках он держал крышку от фляги.

— Это что такое⁈ — взрычал он, замахиваясь крышкой на дежурного.

Рев его был настолько громким, настолько яростным, что все, кто находился в общежитии, поспешили «на помощь».

Я мысленно поблагодарил Бога за то, что не спустился сюда буквально на одну минуту раньше, иначе бы сейчас «обтекал» рядом с несчастным дежурным. Я подошел к столу, мазнул пальцем по луже густой, бурой пены, поднес к лицу, понюхал. Потом лизнул. По консистенции и вкусу это похоже на забродившее тесто для оладий.

— Хм… Солод, ржаная мука точно, сахар, кажется, патока… Если не ошибаюсь, то это что-то вроде закваски, — предположил я. — В принципе, очень питательно.

— Кто⁈ Я спрашиваю, кто разрешил⁈ — заорал комендант, топорща усы.

— Таки никто не разрешал трогать чужие вещи, — из-за моей спины вынырнул Иосиф Самуилович, следом за ним появился Вова. — Разве юношу не учили, что нельзя трогать чужое?

— Ты⁈ — комендант, казалось, сейчас взорвется от ярости.

Не найдя слов, он запустил в Иосифа Самуиловича крышкой от фляги.

Еврей пригнулся, а Вова среагировал мгновенно: отбил крышку обратно, как баскетбольный мяч. Комендант такой молниеносной реакцией не обладал, он отшатнулся от летящего ему прямо в лицо предмета, зацепился за что-то ногой, потерял равновесие и рухнул на спину. Крышка благополучно вернулась в кабинет, «добив» остатки матового стекла.

— Ой-вэй! — всплеснул руками наш дядя Ёся. — Сколько сил впустую, сколько сил! Это самая лучшая хлебная закваска в Москве! А ведь я за ней имел обратиться к таким людям, таких занятых людей побеспокоил! Самого профессора Когана потревожил, а Всеволод Михайлович, таки, страшно подумать, директор Института питания. Я тоже не какой-нибудь шлимазл, но где я, — Иосиф Самуилович опустил ладонь на уровень своего плеча, — и где он! — ладонь поднялась вверх и остановилась на уровне его уха.

Комендант оперся руками о пол, хотел встать, но в этот момент с потолка сорвался большой кусок закваски и, смачно булькнув, упал ему на лицо.

Он вдруг успокоился. Левой рукой снял с лица закваску и неожиданно для всех спросил:

— А это что, можно есть?

— Таки пока не совсем, товарищ комендант, — ответил Ёся, подтолкнув Вову.

Тот без команды понял, что надо сделать. Он подошел к коменданту, быстро подхватил его под руки и поставил на ноги. Потом забрал из рук остолбеневшего дежурного флягу. Прошел в кабинет, нашел там крышку и, вернувшись, бухнул ее на алюминиевое горлышко емкости с остатками закваски. Осторожно поднял ее и понес на кухню. Зинаида Ованесовна и Зиночка уже стояли тут, с ведрами, тряпками и щетками на длинных ручках. Потом появился Вова с большой кастрюлей и ложкой.

— Вова, аккуратно отделяй то, что налипло на потолке, на стенах, и чтобы ни одна капля не упала больше на пол, — распорядился дядя Йося. — Высушим на керогазе, ссыпем в мешочки, и потом хоть в похлебку добавляй, хоть так зажевать можно. Паштэт из неё можно делать. А можно и по прямому назначению — как дрожжи использовать, — просвещал настройщик. — Я вчера имел долгий разговор с Севой, он мне все рассказал. И про белки, и про минеральные элементы, и про пищевую ценность. Так что это будет наш НЗ.

Кастрюлю отправили с Вовой на кухню. Иосиф Самуилович пошел сушить закваску, сказав, что белковые дрожжи требуют его чуткости лучшего настройщика. А мы следующие полтора часа отмывали фойе. Дежурный отмылся сам, пришел, когда уже закончили, чистый, с мокрой головой. Я как раз закончил остеклять дверь в кабинет коменданта. Матового стекла не нашли, но вездесущий Иосиф Самуилович. Спустившись с кухни, откуда-то принес стеклянную банку с белой краской.

— Потом можно сверху плакат прилепить, — примирительно сообщил он. — таки будет очень оригинально. Вы уж не обижайтесь на нас, Василий Егорович.

Плакат тоже принес Иосиф Самуилович. Тот самый, знаменитый: «Ты записался добровольцем⁈»…

— Да ладно, дежурный сам виноват, перебдел. Хотя в этом конкретном случае было бы лучше допустить халатность, — комендант махнул рукой, кхекнул с досадой.

— Тридцать восемь литров закваски таки как за бесплатно отдал! — сокрушался дядя Ёся. — Экспериментальная, специально для быстрого приготовления хлеба нашим бойцам разработана. Из института с оказией передали.

— Да ладно вам плакаться, Иосиф Самуилович, — постарался успокоить нашего, как уже исторически сложилось, самовыдвинувшегося завхоза. — Ничего страшного, то, что осталось, подмолодим. Добавим воды, муки и оживим вашу закваску.

— Нашу, Коля, нашу закваску, из которой потом будем печь хлеб на керогазе и далее сушить сухари, — напомнил мне Иосиф Самуилович. — Я что имею вам сказать, Василий Егорович, увас там кладовка в крайне запущенном состоянии, — вдруг сменил тему дядя Ёся.

— В запущенном — это потому, что она от вещей ломится? — комендант тут же набычился и посмотрел на ушлого еврея исподлобья. — Или запущенная, потому что тебя туда запустили по чьей-то глупости, — и он уже в который раз сурово глянул на дежурного.

— Ой-вэй, таки зачем сердиться? — всплеснул руками настройщик. — У вас пылится — мы отмоем и используем. Между прочим, на нужды нашей агитбригады. Для военных, таки, целей, можно сказать без ложной скромности.

— И на что ты положил свой алчный глаз⁈ — прорычал комендант. Готовый лечь на кладовку, как на амбразуру — грудью.

— О, вы только не подумайте, что Ёся хочет сделать небольшой гешефт. Ёся хочет большой гешефт сделать. Очень большой! Для вас, между прочим, в ущерб себе, — мурлыкал, как кот Баюн, почуявший выгоду Иосиф Самуилович. — Ви нам свое ненужное, ми вам свое нужное. И все остаются довольны. Я же не предлагаю вам отдать, я предлагаю обменять. И этот неравноценный обмен таки вызывает горячую слезу в моем сердце.

Мне стало интересно, что такого в кладовке общежития присмотрел наш самый старый член агитбригады. Как не пытался представить — не смог. Пошел за ними следом. «Кладовкой» Иосиф Самуилович скромно назвал небольшой склад, в котором, в связи с военным временем, не наблюдалось завхоза. Здесь стояли лишние стулья. На полках лежали стопки постельного белья. В углу транспаранты и портреты руководителей и членов Политбюро на длинных палках — видимо, с ними ходили на демонстрации. Мешки с кухонной утварью. Бархатные скатерти. Здесь же фортепиано, а за ним… за ним, почти не видные с моего места, стояли две гитары. Пыльные, видно, что к ним давно никто не прикасался.

— Наш командир сейчас пишет вам просьбу выдать инструмент на нужды агитбригады Огонек, — сообщил коменданту Иосиф Самуилович.

У Василия Егоровича сразу отлегло от сердца, он расслабился, заулыбался и, с интересом глянув на еврея, все-таки уточнил:

— А в чем «гешефт»? Я что-то не пойму.

Настройщик поманил его пальцем, тот немного нагнулся и дядя Ёся что-то быстро зашептал ему в ухо.

Комендант откинул голову, громко захохотал и хлопнул еврея по плечу. Тот покачнулся, но устоял на ногах.

— Договорились.

Я, в принципе, был не против, поскольку шептал Иосиф Самуилович громко, и словосочетание «переноска тяжестей» я уловил прекрасно. Вот ведь хитрая бестия! Ешил нашего Вову в аренду сдать? Так сказать, за гитары продал парня на сутки в условное бытовое рабство? Я рассмеялся и, приметив там же, за фортепиано, почти в самом углу, две большие оркестровые тарелки, достал их, протиснувшись у узкую щель между инструментом и стеной. Благо, телосложение позволяло.

— Этот инструмент тоже возьмем, — сообщил вмиг расстроившемуся Иосифу Самуиловичу.

— Ой-вэй, Коля, мои уши не винесут такого горя, если это звонкое удовольствие окажется в руках у нашего активного мальчика, — запричитал он. — Может, как давние друзья, ограничимся моими тамтамами? — он взял меня за рукав гимнастерки и доверительно заглянул в глаза. — Ви таки подумайте за слух!

— За чей? За Вовин? — я рассмеялся. — Иосиф Самуилович, ну зачем лишать нашего большого товарища радости?

И я вышел, сунув тарелки под мышку одной руки, вял в другую гитару — ту, что показалась мне крепче.

Иосиф Самуилович, расстроенный, ушел на кухню. Я, вслед за комендантом, отправился в его кабинет.

Обстановка обычная. Все аскетично. Все минимально. Стол, стул. Стул напротив. Стулья вдоль одной стены. Металлический сейф в Углу. Портрет Ленина. Портрет Сталина. Красное знамя с серпом и молотом в углу.

Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.

Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.

Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.

Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.

Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.

Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала:

— Извините… — и убежала в тот угол, где стояла ее кровать.

— Э-эх, а еще комсомолка… Закрываться надо! — возмутился комендант и, повернувшись, ушел.

— Василий Егорович, а что приходили-то⁈ — крикнул ему вслед.

Но он не ответил, только махнул рукой, не оборачиваясь.

Про гречку с тушенкой вспомнили, когда окончательно справились с беспорядком и суматоха в общежитии улеглась. Фойе, стол дежурного и сам дежурный сияли чистотой. Но запах стоял тяжелый. Сверху, из кухни тянуло так, будто дядя Ёся не дрожжи сушил, а действительно гнал самогон. Учитывая недавно покрашенное стекло и банку краски рядом со столом дежурного, впечатление складывалось, что гонит он её из опилок.

Но Иосиф Самуилович, пока мы делали генеральную уборку внизу, спел замесить тесто и испечь булку белого хлеба. Булка получилась кособокой, но пышной, корочка почернела, но была такой же вкусной! Эту первую булку мы съели здесь же, за обедом (ужином?), отрезав изрядный ломоть коменданту и дежурному.

За стол сели уже когда уже на улице начало темнеть. Зоя старалась не встречаться со мной взглядом. Если это случалось, краснела, что называется, до самых ушей. Уши у нее, кстати. Тоже краснели.

Накрыли там же, на кухне. Молчали, орудуя ложками. Гречка показалась невероятной, и никого не смущало. Что она давно остыла. По этим временам она, считай, что деликатес.

Вечером разучивали новую песню. Я отодвинул в сторону все этические вопросы. Будущее будет, и пусть оно разбирается само с авторскими правами и прочими юридическими заморочками. А сейчас единственное, чем я могу помочь своей стране, своему народу, так это тем, что помогу поднимать боевой дух. Помогу выдержать поражения и добиться победы. Я здесь не супер-пупер-мен, я не убиваю взглядом и не даю советы Сталину и Жукову в ставке, не изобретаю новые виды оружия и атомные бомбы. Я в теле тщедушного мальчика-скрипача, и моя война — это музыка. Такая, чтобы била врага словом и нотой. И да простят меня потомки, что все песни, какие я знаю и помню — это мое оружие.

Я не долго сидел над словами, переделывал. Блин, на эту мелодию идеально ложился немецкий марш. Даже привязался. В какой-то момент поймал себя на том, что бормочу: «Дойчен зольдатен унтер офицырын, геен нах остен нихт капитулирен». Сплюнул, выматерился — тоже тихонько. Вообще-то это народный вариант «Эрика». Для самих немцев звучит просто как бессмысленный набор слов. Дворовая песня, Бог знает каких лет. Кажется, во времена застоя появилась — с легкой руки КВНщиков. Господи, сколько же мусора у меня в памяти⁈ И ведь знаю много песен, бессчетное количество, а не могу подобрать подходящую. Тот же «белорусский вокзал» — душу рвет! Но там такие строчки: «От Курска и Орла война нас довела, до самых вражеских ворот. Такие, брат, дела»…

Хотя… кто мне мешает убрать второй припев? Просто два раза спеть первый?

Решил пока отложить — до лучших времен. Завтра выступаем на Белорусском вокзале, провожаем бойцов на фронт и я решил, что успеем выучить другую песню. По памяти записал слова, заменив всего ничего — только те, что не соответствовали текущему моменту. Песня бодрая, жизнеутверждающая, как раз подойдет в напутствие бойцам, отбывающим на фронт.

Когда первый раз исполнили эту песню, закончив, все долго молчали. Я показал Вове ритм и он прекрасно подхватил его с первой попытки.

— Что я имею сказать, — нарушил общее молчание дядя Ёся, — к этой песни очень нужна скрипка. А лучше — две, — и он вытащил свой инструмент.

Никто с ним спорить не стал, я — тем более.

Пела Зинаида Ованесовна, голос её был сильным, но не настолько, чтобы держать большую аудиторию. Потом мы исполнили ее хором. Потом я показал Вове ритм и он с первой попытки ухватил его. Я положил скрипку, взял аккордеон — пошло лучше.

Стук в дверь не то, чтобы стал неожиданностью, хотя никого не ждали. Общежитие — мало ли кому что нужно? Но появление в комнате соседей, с которыми пока еще не пересекались, внесло некоторое неудобство.

Иосиф Самуилович быстро вышел и уже через несколько минут появился комендант.

— Товарищи, — обратился он к нашим соседям. — Эту комнату решено отдать под нужны агитбригады, — сразу перешел к делу. — Чтобы вы могли спокойно выспаться перед службой, прошу вас пройти со мной. Здесь, сами видите — аккордеон, барабаны. Выспаться точно не получится.

Но выспаться в эту ночь не получилось ни у кого. Горд бомбили несколько раз за эту ночь.

«Дежурные» пытались «организовать» нас в бомбоубежище, но Иосиф Самуилович сказал:

— А смысл?..

И никто из нашей агитбригады не стал спорить с ним.

Ревели сирены, небо прочерчивали лучи прожекторов, ревели немецкие самолеты. И бомбы падали, падали, падали… Грохот рушащихся где-то вдалеке зданий. Взрывы. Орущие громкоговорители.

Спать невозможно. И мы репетировали.

К утру уже настолько хорошо исполняли, что даже у дяди Ёси, который объявил себя экспертом по части музыки не было замечаний.

Михалыч приехал за нами в шесть утра. Погрузились быстро и на белорусский вокзал прибыли раньше духового оркестра. Эшелоны стояли длинными лентами вдоль перрона. Людей много, но сегодня уже не было тех. Кто в панике покидал город. Стоял плачь, женщины провожали своих мужей, отцов, сыновей. Дочерей и матерей тоже провожали. На фронт шли все, независимо от возраста, пола, семейного положения.

Я не стал ждать. Кивнул Вове, тот забарабанил. Тут же я растянул меха аккордеона. Старый настройщик взмахнул смычком. Мы запели. Гомон вокруг нас стих. Толпа стала плотнее. Люди слушали. Горестные морщины разглаживались. Лица светлели.

А мы пели. Пели так, как наверное, никогда в жизни раньше не пели:

Прожектор шарит осторожно по пригорку,

И ночь поэтому нам кажется темней.

Который месяц не снимал я гимнастерку,

Который месяц не расстегивал ремней!

Есть у меня в запасе гильза от снаряда,

В кисете вышитом душистый самосад.

Бойцу ведьлишнего имущества не надо,

Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Народ стал хлопать в такт и мы повторили последние две строчки. Второй куплет прошел на ура. Начала Зинаида Ованесовна:

Солдат хранит в кармане выцветшей шинели

Письмо от матери да горсть родной земли.

Мы для победы ничего не пожалеем,

Мы даже сердце, как «эн-зэ», не берегли.

Что пожелать тебе сегодня перед боем?

Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.

Давай с тобою поменяемся судьбою,

Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Во втором куплете нам уже подпевали все, кто нас слушал. А третий куплет начинал я. Выступил вперед с аккордеоном и запел:

Мы научились под огнем ходить не горбясь,

С жильем случайным расставаться не скорбя.

Вот потому-то, наш родной гвардейский корпус,

Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя!

Покуда тучи над землей еще теснятся,

Для нас покоя нет, и нет пути назад.

Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?

Махнем не глядя, как на фронте говорят…

Аплодировали, кричали, просили:

— Братки, сестренки, спойте еще⁈

— Вьется в тесной печурке огонь… — начала Зинаида Ованесовна, Иосиф Самуилович играл на скрипке. Подоспевший духовой оркестр подхватил мелодию. Экспромтом, но у них получилось с первого раза.

Я немного отошел в сторону. Раздался громкий крик:

— Коля! Коленька!!!

И мне на шею кинулась девушка в военной форме. Она была крепкой, плечистой, спортивной. Её можно было брать натурщицей и лепить всех двушек с веслом и девушек с мячом для всего Советского Союза. Шинель сидела на ней, как влитая, за спиной винтовка, вещмешок, сбоку болтается походный котелок. Через плечо сумка. Скрученная рулоном плащ палатка через другое плечо. Волосы коротко подстрижены — чуть ниже ушей, черные кончики торчат из-под шапки ушанки. На ногах штаны, сапоги.

Да чтоб меня! Я же так и не прочел Колины письма…

Девчонка крепко поцеловала меня, в губы. Отстранилась и, не замечая совершенно, что я не просто растерян — я ошарашен — быстро заговорила:

— Коленька, я так рада, так рада! Ты пиши мне! И я тебе писать буду. Я из Наро-Фоминска уехала буквально за день до того, как немцы его первый раз заняли. Твой отец на фабрике был, возглавлял ополчение. Бабушку успели отправить в эвакуацию. А мама твоя наотрез отказалась уезжать. Сказала, рядом с твоим отцом воевать встанет. Но тебе письма передали, я их уже давно с собой ношу, все надеюсь, вдруг встречу тебя, — она сунула руку куда-то в запах шинели, достала смятые конверты и отдала мне в руки. — Там и мой адрес. Полевая почта 1412. Номер простой, запомнишь. Ты вон ноты пачками запоминаешь. Пиши, ладно?

Раздался длинный паровозный гудок.

— Мне пора, — девушка еще раз обняла меня, крепко, так, что ребра затрещали. — Жаль, что мы с тобой не успели расписаться до войны. Но война скоро закончится, и мы поженимся! Не буду прощаться, мы скоро победим фашистов и снова встретимся!

И она, так же стремительно, как до этого обнимала меня, метнулась к вагонам. Я смотрел ей вслед и думал: «Милая девочка… Дай Бог тебе выжить в этой мясорубке»…

Ко мне подошел Иосиф Самуилович.

— Таки что, чемпионка Наро-Фоминска по биатлону орлиным взглядом таки вычислила свою любовную цель? — даже когда старый еврей говорил очень благожелательно, в его глазах светилась такая едкая хитринка, что в любом предложении, казалось, была скрыта издевка.

— Иосиф Самуилович, мне нужна ваша помощь, — повернулся, посмотрел соратнику в глаза — прямо, открыто. — У меня после контузии проблемы с памятью. Я даже не смог вспомнить имя этой девушки. С моими воспоминаниями вообще творится что-то непонятное. Скрипку помню, вас помню, консерваторию помню. А вот девушку, которая утверждает, что она моя невеста, не помню совсем. Хоть убей!

— Ой-вэй, такой изящный способ отказаться от свадьбы я вижу впервые! Таки что мне тебя убивать? Это она тебя бы убила, скажи ты ей, что не помнишь имени, — он хлопнул меня по плечу и добавил очень серьезно:

— Вечером поговорим. Сейчас еще один концерт в госпитале, потом надо будет все-таки разобраться с закваской, хлебом и сухарями. Пойдем грузиться.

Я подхватил аккордеон, скрипку и, стараясь не терять возвышающуюся над толпой макушку Вовы, поспешил за своими. Передо мной шла Зоя.

— Зой, подожди, — окликнул девушку.

Но она сердито оглянулась на меня и прибавила шагу. Да, у Коли явно в отношениях, как говорили в мое время, было «все сложно»…

Второй концерт давали в эвакуационном госпитале, располагавшимся в корпусах общежитий Темирязевской сельскохозяйственной академии. Сначала там. Потом в школе, которая примыкала к территории общежитий. Потом снова в общежитиях. Ставших корпусами огромного госпиталя.

Госпиталь номер 2386 был огромен. Мы сначала дали общий концерт в актовом зале. Вова со своим монологом «Морда красная» имел оглушительный успех. Песня «На позицию девушка провожала бойца» тоже. Когда спели «Махнем не глядя», все, кто мог стоять, аплодировали нам стоя. И «Жди меня», под рвущие сердце звуки скрипки…

— Иосиф Самуилович, сегодня еще концерты есть по плану? — спросил нашего конферансье, пока Вова с Зоей показывали акробатические номера.

Причем роль Вовы заключалась в том, чтобы ровно стоять, вовремя подкидывать и вовремя ловить Зою. Она взлетала в воздух, красная лента на палочке, которую держала наша гимнастка, взвивалась в воздух вместе с ней, закручивалась спиралями, выписывала узоры вокруг тоненькой фигурки девушки.

Я уже специально искал глазами НКВДшника с блокнотом. И ведь нашел! Он снова был на нашем концерте, снова стоял, слушал и делал пометки. Наше выступление зрители принимали на «Ура!», но мой мозг сверлила поганенькая мысль: «Высоко летим, да где-то сядем». Нехорошее предчувствие поселилось под ложечкой. Но пока пусть идет, как идет.

Отогнав дурные мысли, я все-таки переключился на выступление. После дали еще несколько концертов в других отделениях госпиталя, потом по просьбе главного врача прошли по палатам лежачих больных — тоже пели, плясали. И разговаривали, разговаривали. На обед был небольшой перерыв, закусили нехитрой больничной пищей, выпили по стакану чая и дальше.

Очень много времени занимали переходы из отделения в отделение, а разговоры с ранеными оказались самой тяжелой нагрузкой. Я видел, как украдкой утирает слезы Зинаида Ованесовна, как едва сдерживается, чтобы не разрыдаться Зоя.

— Дочка, посиди со мной, — попросил ее боец с ампутированными ногами. — У меня дома такая же осталась. В колхозе работает, замуж недавно вышла. Какую свадьбу мы сыграли! Веселую, вся деревня гуляла! А председатель от правления поросенка подарил… Только свадьбу сыграли, а на утро война. Так меня на фронт забрали и дочкиного мужа тоже на фронт забрали. Меня-то сюда, под Москву, а его куда-то на Север. Как она одна там управляется? Ждет поди, плачет.

— Ну ничего, вот поправитесь, поедете к дочери, — попыталась утешить его Зоя. — Поможете ей, мужа ее с войны дождетесь.

— Да толку с меня сейчас? Такой себе помощник без ног-то, — вздохнул раненый.

— Ну да ладно, руки-то у меня есть, голова тоже на месте. Как-нибудь проживем, — раненый улыбнулся и добавил:

— Хорошо поете вы, товарищи. Вот прямо в душу слова ложатся…

Только сейчас, в этом огромном госпитале, занявшем все корпуса студенческих общежитий, я впервые осознал весь масштаб беды, обрушившейся на нашу страну. Одно дело было читать о Великой Отечественной, и даже смотреть фильмы, и совершенно другое вот так, ходить между кроватей раненых, и понимать, что на самом деле людей, которых искалечила война, намного, намного больше…

И мы снова пели:

— Вставай, страна огромная…

— Вьется в тесной печурке огонь…

— Да мы с тобою поменяемся судьбою…

И Вова буквально в каждой палате:

— Иду, никого не трогаю, морда кра-аасная…

И смех, сквозь стоны, но смех — дружный, радостный. И каждый из тяжелых, изломанных, искалеченных людей, я в этом был уверен, в момент Вовиного выступления представлял, как румяный русский богатырь вырывает с корнем березу и загоняет поганых фашистов в воду…

В общежитие вернулись уставшие, промерзшие, но довольные. Во время концертов всегда так, всегда чувствуешь прилив сил, энергию, идущую от восторженных зрителей. И чем больше ты выкладываешься на подмостках, тем больше отдает тебе зритель: отдает радость, отдает сопричастие, отдает благодарность.

Пока разгружали инструменты, Михалыч, как всегда куривший во время разгрузки, подозвал меня к себе.

— Коля, — махнул он рукой, — тормозни на пару слов. — Кушнер, ты тоже выдели минутку, тебя это касается.

Мы с настройщиком остались, сгрузив последние реквизиты на безотказного Вову. Михалыч не торопился с началом разговора, подождал, пока останемся возле машины одни.

— Таки что за секретность? — не выдержал Иосиф Самуилович.

— А вы не догадываетесь? — вопросом на вопрос ответил водитель.

— Так, все устали, — я в зародыше прекратил готовый начаться спор. — Михаил Михайлович, если у вас есть что сообщить, то мы все во внимании.

— Пока вы пели, подходил тут ко мне один человечек, — Михалыч затянулся, потом сплюнул, — скользкий, как угорь. Сказал, что он от Наркомата культуры. И сразу же начал вопросы сыпать: кто главный в агитбригаде, кому подчиняетесь, кто утверждает репертуар.

— А вы что? — я смотрел на водителя и понимал, что сейчас у нас происходит то, что в некоторых книгах пафосно называют моментом истины. В любом случае будет видно, кто есть кто.

— А я что? Я человек маленький. Спросил, мол, а вы с какой целью интересуетесь и кто вы вообще такой? А ну-ка, говорю, предъявите-ка документы, — ответил Михалыч.

— А он что? — я хотел узнать все и сразу, но Михалыч говорил медленно, основательно, информацию выдавал по чайной ложке в час.

— А он сначала заюлил, глазенки забегали, а потом вытащил корочки. Наркоматом культуры там и не пахло, удостоверение выдано всесоюзным театральным обществом, а человечка этого зовут Неклюдовым Германом Ивановичем и по должности он заместитель начальника репертуарного отдела. Я внимательно документ прочел, он несколько раз пытался свое удостоверение у меня из рук вырвать, но у меня разве вырвешь? — и Михалыч усмехнулся. — Он тогда едва не завизжал, мол, отдайте чужие документы.

— А вы? — поторопил водителя, решившего прерваться на следующую пару затяжек.

— А я сказал, мол, пройдемте-ка в комендатуру. Уж больно вы подозрительный товарищ. А тут мимо как раз патруль проходил, ну я его патрулю и сдал, вместе с документом. Как он вырывался, ну чистый шпион! Так бы я с ними сходил, заявление бы написал, да разве ж я технику брошу? Самуилыч, ты куда побежал⁈ — крикнул он вслед Иосифу, метнувшемуся к крыльцу общежития.

— Мне срочно нужно позвонить, — не оборачиваясь, ответил настройщик.

— Спасибо, Михаил Михайлович, — я пожал руку нашему водителю.

— Да ладно тебе, парнишка, что уж сразу «спасибо». Одно же дело делаем. И это… Коля, «Михалыча» будет достаточно, — он улыбнулся, впервые за те два дня, что был с нами. — А поете вы действительно здорово. Я уж своим в гараже всем рассказал. Сказали, будут просить, чтобы к ним с концертом приехали. Там про нашего Вову уже слава такая пошла, хотят своими ушами послушать.

Когда я вошел в общагу, Иосиф Самуилович уже заканчивал разговор. Но коротко говорить даже «До свидания» старый еврей не умел, не мог физически, видимо, в силу национальных особенностей.

— Хорошо, Ося, как только будет возможность, свяжи меня с Львом Захаровичем. Понимаю, что он сейчас генералов расстреливает… Понимаю, что на фронте… Понимаю, что занят, но все мы одно дело делаем. А как только будет в Москве, то мне к нему без предупреждения в гости идти не захочется, таки большой человек стал. Но ты ему напомни про тётю Соню с Привоза, когда он в Одессе учился, в коммерческом училище… Обязательно напомни, Ося, иначе тетя Соня обидится. А она нам такие биточки из тюлечки жарила! Да не переживай, маме твоей звонить не буду. Но когда освободим Одессу, таки я ей за тебя много скажу, а вот хорошего или плохого, это зависит от того, устроишь ты мне встречу или нет.

Наконец, он повесил тяжелую эбонитовую трубку на аппарат и. слегка поклонившись коменданту, произнес:

— Чувствительно вам благодарен за предоставленную возможность!

Тот ничего не ответил, махнул рукой.

Мы поднялись в свою комнату и, вспомнив вчерашний инцидент, я постучал в дверь.

— Войдите, — раздался громкий голос Зинаиды Ованесовны.

— Отлично, все в сборе, — я решил не откладывать разговор.

Вова не в счет, но исключать его из общего собрания я не стал. Подошел, похлопал парня по плечу и, когда он взглянул мне в лицо, четко произнес:

— Читай по губам.

Говорил раздельно, медленно и четко артикулируя специально для него. Зинаида и Зоя слушали внимательно.

— Нами интересуются непонятные люди. Впредь большая просьба, товарищи, следить за тем, что говорите и кому говорите. О планах нашей агитбригады, о том, что мы исполняем, откуда берутся тексты и мелодии наших песен — об этом не распространяться. Во всех случаях ссылайтесь на меня. Я — командир агитбригады и я несу ответственность.

На этом короткое собрание закончилось. Зоя облокотилась на подушку и полулежала, вид у нее был измученный. Я впервые задумался, а каково этой девочке вертеться под потолком? У нее же явный дефицит веса, вчера своими глазами видел, что ее ребра похожи на стиральную доску.

— Зоя, — обратился к ней. — Ты завтра остаешься в общежитии. Твоя задача отдохнуть и выспаться. И желательно показаться врачу. Мне очень не нравится твое состояние эти два дня.

— Я комсомолка, я умру, но сделаю! — возразила она.

— Во первых, это приказ, — я поднял руку, останавливая дальнейшие препирательства. — Во-вторых, я командир. А в третьих, если хочешь все-таки что-то сделать, то умирать тебе не надо — тебе жить надо!

— Таки девочку надо кормить, девочка у нас совсем худенькая, — тут же подхватился Иосиф Самуилович.

Он выдвинул из-под кровати один из ящиков и достал оттуда две банки тушенки и плитку шоколада. Потом посмотрел на нас и добавил к пайку плитку фруктового прессованного чая.

— Сегодня устроим маленький праздник!

Свой фарфоровый чайничек на кухню он брать не стал. Через минуту на керогазе кипел металлический чайник, куда дядя Ёся булькнул прямо половину плитки чая. На другой конфорке в армейском котелке грелась вода. Иосиф Самуилович засыпал туда пшенку и сразу выложил консервы. Завинтил крышку и, посмотрев на нас, спросил:

— А что сидим? Разливаем по кружкам чай, греемся, пока каша варится!

Я взял свою кружку, эмалированную, зеленую, сбитую на донышке до железа, поднес к губам. Чай имел запах яблок, вишни, и такого родного, такого ностальгически школьного компота из сухофруктов. Сделал глоток, чувствуя, как разливается по пищеводу тепло.

Пока каша варилась, дядя Ёся проверил закваску.

— Таки живая. Но хлеб надо печь, а то в любой момент пошлют на фронт, и все наши запасы станут достоянием общественности, а мы станем достоянием голодной смерти, — запричитал он.

— Иосиф Самуилович, прекратите такие упаднические разговоры, — одернул его. — Каша в этом котелке будет готова минут через пять. Спокойно поедим, потом уже займемся выпечкой.

И точно, когда отвинтили крышку, по кухне поплыл непередаваемый аромат пшенки. И снова ели молча, быстро, сосредоточенно. После ужина Зинаида Ованесовна, отодвинув на вторые роли дядю Ёсю, занялась хлебом.

— Армянская женщина, да чтобы не смогла испечь хлеб? — возмутилась она, когда Иосиф Самуилович осторожно поинтересовался, для оперной ли певицы это занятие.

Оперная дива оттеснила его от стола крепким боком и ультимативно потребовала фартук. Дядя Ёся отдал свой, тот, в котором он обычно работал в мастерской консерватории, по его лицу видел, что оторвал буквально от сердца. Но завязки не сошлись на талии нашей новоявленной кулинарки и еврей, метнувшись в кладовую коменданта, прилетел назад со старой скатертью в руках. Свой фартук, после того, как помог Зинаиде обмотаться тканью, он с благоговением сложил аккуратной стопочкой. В глазах его было такое выражение, что я без слов понял — он сейчас душой там, в мастерской, возвращает к жизни очередной инструмент, который будет дарить людям радость благодаря чутким рукам настройщика.

Завтра нам предстояло снова начать утро выступлением на Белорусском вокзале. И песня «Нам нужна одна победа» из фильма «Белорусский вокзал» не давала мне покоя. Она она соответствовала времени и моменту. Эта песня вполне дополнит бравурную «Вставай, страна огромная» тем личным, тем сокровенным, тем потаенным, что прячется глубоко в душе каждого человека, идущего на фронт.

Я сходил за бумагой, карандашом, заметив для себя, что надо носить с собой постоянно письменные принадлежности. Уселся с другого конца длинного стола, на котором Зинаида Ованесовна замешивала тесто, и начал записывать. Не весь текст песни — пока, пока только припев, не соответствующий моменту:

— 'От Курска и Орла

Война нас довела

До самых вражеских ворот.

Такие, брат, дела'…

Я прочел, подумал: «Замена же совсем простая!» и записал:

— От Курска и Орла

Война нас доведет

До самых вражеских ворот,

Такие брат дела.

Шею что-то защекотало и я невольно отогнал муху, только через секунду сообразив, что мухам вообще-то не сезон. Поднял голову. Надо моим плечом склонилась Зоя. Это ее коса, свесившись, щекотала мне кожу.

— Тогда уж лучше так: От Курска и Орла война нас доведет до самых вражеских ворот, такой брат поворот, — она выпрямилась, закинула косу за плечо и добавила:

— Меняется полностью рифма, а не одно слово.

— Спасибо, Зоя, — поблагодарил ее.

— А та снайперша на вокзале, она твоя невеста? — осторожно спросила девушка.

Я растерялся. Не знал, что ей ответить. Зоя смотрела на меня не с любопытством — с затаенной обидой и в то же время с надеждой. Так ждут ответа от человека, которого любят. Я выпучил глаза: да ну, не может быть! Этого еще мне не хватало⁈

Эта девочка в самом нереальном развитии сюжета не смогла бы привлечь меня. Я помню, что я выгляжу как цыпленок, что вид у меня почти детский, но в душе-то я взрослый, матерый мужик с давно сложившимися потребностями и предпочтениями. И если уж быть честным с самим собой, то чисто гипотетически меня скорее могла бы привлечь Зинаида Ованесовна своей зрелой, жгучей красотой, чем эта худенькая девочка, которая сама, по сути, почти ребенок. Я захлопнул рот. Снова открыл его и ответил четко и жестко:

— Да. Да, Зоя, это была моя невеста.

Глаза девушки наполнились слезами и она, резко развернувшись на каблуках, вышла из кухни. Иосиф Самуилович с Зинаидой Ованесовной были заняты и на наш с Зоей разговор не обратили никакого внимания.

Они уже развели закваску, добавили соль.

— Пару комков рафинада положите, — я сказал это, не подумав, просто само сорвалось с языка. — И чайную ложку соды разгасите в уксусе. Так-то в дрожжевое тесто не обязательно, но если добавить соду, хлеб будет более пышным и вкус раскроется лучше.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился дядя Ёся.

— Мои так пекли, — ответил ему, снова уткнувшись в бумаги.

Даже специально что-то черкнул карандашом, всем своим видом показывая, что занят. Я не соврал, действительно так пекли «мои». Точнее, моя — жена. Та, что осталась оплакивать меня где-то в будущем, в той, другой жизни.

Там у меня было все стабильно, все привычно, все пенсионно.

«Великолепная пятерка», восемь сезонов по вечерам — чтобы уснуть, вместо таблеток от бессонницы. Досмотришь до восьмого сезона и можно начинать сначала, с первого — уже позабудешь, с чего там все закрутилось. Или «Сваты» — уже, практически, классика. Или с женой «Великолепный век» посмотреть — ярко, красиво, в гареме бабы за мужика глотки друг другу грызут, пока он войны воюет. Ну куда денешься — общий досуг. В выходные гости, иногда застолье, у меня аккордеон и песни. Неплохо, но уже совсем не так, как было у моих родителей, когда собиралась огромная семья — все дядьки и тетки, все двоюродные, троюродные братья и сестры — и за столом пели песни. «В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, старинная башня стояла, чернея на черной скале» — на мотив «По диким степям Забайкалья»…

И многие-многие другие: и «По долинам и по взгорьям», и «Льют свинцовые ливни, нам пророчат беду», и «Чайка смело пролетела», и «Эх, махорочка, махорка», и даже «Батяня комбат»…

Все те тексты, что я сейчас стараюсь переделать для своей агитбригады. Потому что сейчас у меня одна цель: допеть до Победы!

Это раньше было: по будням огород, дом, телевизор с новостями, от которых тошнило. Реальная жизнь отличалась от той, которую показывали в новостях, как небо от земли. Ложь сквозила в каждом слове дикторов. В интернете еще хуже, там вообще кто во что горазд, и легче было найти ноги у змеи, чем правду в том моем будущем, которое для меня, к счастью, кончилось.

Единственное, о чем я жалел, и что сидело тихой болью где-то глубоко в душе, это тоска по своей жене. По сорока годам, что мы прожили бок о бок, понимая друг друга без слов. Она вот так же, на нашей кухне, пекла хлеб. И комментировала свои действия. Объясняла, зачем нужна сода, как делать опару, смеялась. Ставила в духовку противень с формами, в которых уже поднялись будущие булки. Я сидел так же, на кухне, за столом, ремонтировал электрический чайник, который принесла соседка с просьбой «только глянуть». Я был самым обычным человеком. И чувства у меня были самые обычные, но настоящие. Я не предавал свою жену там, не изменял ей. И сейчас не изменяю ей — в своей памяти.

В прошлой жизни много читал. Книги про войну, про то, как наш человек — мой современник — помогает своей стране. Но вот одного не мог понять: пусть ты стал молодым — физически, но прожитые-то годы никуда не денешь? Ты же не переродился полностью, и твоя личность осталась при тебе, как и твоя память, как и опыт всех прожитых тобой лет. Ладно, если тебе «попаданцу по неволе» досталась в нагрузку к телу жена и пара-тройка детей, тут уж деться некуда, придется соответствовать образу. Но если этого нет, то откуда вдруг возьмется «внезапно внеземная» любовь к молоденьким девочкам? Нечестно, в первую очередь по отношению к самим этим юным созданиям.

Да к черту это все!.. Где-то там, в двадцать шестом году, моя Валентина сейчас сидит у моей могилы и плачет. И разговаривает со мной, рассказывает последние новости, передает приветы от знакомых так, будто те все посходили с ума и действительно передают приветы умершему человеку. А еще говорит, что скоро мы будем вместе и что «на том свете встретимся»… Знала бы она про «тот свет»…

Но с памятью надо что-то делать. Я встал, сгреб со столешницы листы и прошел в нашу комнату. Вова спал. Его ноги в шерстяных носках высунулись за прутья кроватной спинки, голова уперлась в другую спинку. Панцирная сетка под его телом провисла почти до пола.

В своем углу сидела Зоя, делала вид, что читает книгу. Светомаскировочные занавески уже были опущены, под потолком горела лампа. Я прошел к своей кровати. Достал из тумбочки письма. И те, что были при мне, когда я попал в госпиталь, и те, что передала девушка с веслом… в смысле, с винтовкой. Невеста… Вспомнить бы, как эту невесту зовут…

Развернул первое письмо. От бабушки. Судя по дате, Коля получил его перед тем, как немцы пошли в наступление под Вязьмой.

Начал читать.

«Дорогой Коленька! Не могу спать, все думаю о тебе. Береги руки, все-таки на войне может быть разное, а тебе еще на скрипке играть. Еще жить и жить. Вчера заходила Тамара. Она тоже идет на фронт. Учитывая ее достижения в стрельбе, скорее всего, станет снайпером. Она хорошая девочка, хотя не нашего круга. Про таких Некрасов писал: „Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет“. За ней, конечно, как за каменной стеной, но боюсь, что через эту „каменную стену“ к тебе не пробьется ни Рахманинов, ни другие композиторы, ни стихи, ни произведения великих писателей. Про художников я уже ничего не говорю, для Тамары все шедевры мировой живописи заключаются в предложении: „какая красивая картинка“. А шестая симфония Чайковского её словами — это „хорошая песенка, только очень сумбурная и длинная, уснуть нельзя, но глаза слипаются“. Понимаю, Коленька, что сердцу не прикажешь, но может ты не будешь торопиться? Ну зачем тебе девочка с лыжами и винтовкой? Я не против биатлона, но есть же какой-то предел? Хотя, о чем я? Главное, чтобы ты пришел с фронта живым. Твоя мама настаивает, чтобы я ехала в эвакуацию. Я отказываюсь, но, видимо, все-таки поеду. Не думала, что на старости лет придется на чужбине доживать оставшиеся годы. Отец почти не покидает фабрику. Твоя мама чаще всего с ним. Но иногда собираемся вместе и тогда вспоминаем тебя. Победим фашиста, соберемся, как прежде, за столом, ты возьмешь скрипку, я сяду за фортепиано и мы с тобой исполним дуэт для скрипки и фортепиано Франца Шуберта. Наш любимый. Помнишь? Я люблю тебя, Коленька, и хотя не хожу в церковь, все равно буду молить Бога, чтобы он сберег тебя. Не для нас — для музыки. Целую тебя, твоя бабушка»…

Глаза защипало, будто это письмо действительно адресовано мне. Эх, Коля, Коля, эта война не для тебя… Хотя, для кого вообще война?..

А невесту, значит, зовут Тамарой?.. То, что она коня на скаку остановит и ноги ему поломает, это я понял за те три минуты встречи на вокзале. Боюсь, у настоящего Коли не было ни единого шанса избежать свадьбы с решительной спортсменкой-разрядницей. Слишком уж он культурный парень. А его невеста из тех девушек, которые живут под девизом: «Цель вижу, в себя верю» — еще и с винтовкой в руках.

Скорее всего, биатлонистка Тамара попала в лыжные батальоны. Или в диверсанты, которыми, как я помню, занимается Судоплатов. Но в любом случае я желаю ей удачи и сил. Пусть вернется живой. И письма я ей писать буду, просто для того, чтобы она хоть от кого-то получала их.

Прочел письмо от родителей. Писал отец.

«Николай, писать длинно не буду, очень много работы. Часть оборудования уже демонтировали и отправили в эвакуацию. Фабрику укрепляем на случай внезапного прорыва фашистов. Будем защищать свой город. В ополчение встали все, кого не отправили на фронт. Никто не хочет ехать в эвакуацию. Отправляем буквально силой. Женщины с детьми — у них, понятно, нет выбора. А такие вот, как моя мама — тут просто за голову хватаюсь — отказываются наотрез. Старики собрались стоять на смерть и достучаться до их здравого смысла я не могу. Все, некогда писать. Береги себя, сын».

Хорошая семья у Коли Шестакова. Крепкая, любящая, дружная. Мысленно пожелал этим людям выжить. Именно об этот город споткнулась знаменитая четвертая армия Ганса Гюнтера фон Клюге. Того самого, который громил поляков, который окружил союзников под Дюнкерком, который блокировал западный фронт в Белостокском котле.

Что я помню о боях под Москвой? После того, как немцы начали топтаться на месте на севере — знаменитый бой под деревней Крюково — южное направление стало направлением главного удара. Как им казалось, Наро-Фоминск — это кратчайший путь с выходом на юго-запад Москвы. Тем более, что особого сопротивления они не предполагали: город защищала недавно сформированная тридцать третья армия. Но фашисты столкнулись с силами народной обороны, фактически с ополченцами — и были остановлены. Город переходил из рук в руки, бои шли за каждый дом, за каждый подвал. Но защитников трикотажной фабрики врагу не удалось выбить из подвалов того, что осталось от производственных корпусов…

Я быстро прочел остальные письма. Долго смотрел на фотографию. «Вы, главное, останьтесь в живых, добрые люди», — думал я. Потом развернул письмо от Тамары, в него была вложена фотографическая карточка. Тамара в лыжном костюме, в обнимку с лыжами, улыбается. На голове вязаная шапочка. Черные брови вразлет, карие глаза смеются, улыбка до ушей. Хорошая девчонка, правильная.

Зоя уронила книгу. Отвлекся, посмотрел на неё и хмыкнул: везет Коле на спортсменок!

Отправился на кухню. Все-таки мне с дядей Ёсей и Зинаидой как-то комфортнее.

— А если вдруг придут с проверкой, а мы тут хлеб печем? — спросила Зинаида Ованесовна, как раз в тот момент, когда я вошел на кухню.

— Хороший вопрос, Зиночка. А каждый хороший вопрос требует, таки, хорошего ответа, — Иосиф Самуилович стоял к нам спиной и повернувшись, улыбнулся так хитро, что я приготовился: сейчас что-то будет, какой-то поворот, которого я даже предположить не могу. В такие моменты у Иосифа Самуиловича лицо становилось таким, что слушатели невольно чувствовали себя в Одессе, на Привозе.

Но, кажется, наша оперная дива накаркала: распахнулась дверь кухни, влетел всклоченный и бледный комендант.

— Так, Иосиф, быстро убирайте тут все, проверка!

Зинаида Ованесовна кинулась к плите, но дядя Ёся легко остановил ее, приобняв за талию:

— Не надо суетиться. Суета — это признание своей таки вины, — произнес он с тем же плутовским выражением лица.

Комендант посторонился, пропуская в кухню серьезного человека в пальто и каракулевой шапке-пирожке. На толстом, картошкой, носу проверяющего сидели очечки в тонкой оправе, губы брезгливо поджаты, глаза прищурены. Руки он держал в карманах пальто.

За ним следом на кухню прошли две женщины конторского вида, у каждой в руках папка. Одна держала папку как планшет, и что-то писала на листе химическим карандашом. Карандаш она иногда слюнила, отчего на губах оставались синие пятна.

— Так! Что это такое⁈ Что тут происходит⁈ — сразу пошел в наступление проверяющий.

— Товарищ Панин, это артисты. Вернулись с выступления, готовят себе поесть, — попытался заступиться комендант.

— Что вы говорите, товарищ комендант⁈ Вот прямо из мешка муки и готовят скромный ужин⁈ — чиновник посмотрел на Василия Егоровича так, будто перед ним был вообще не человек, а собачка, посмевшая гавкнуть в его присутствии. — Какие артисты — мы еще разберемся потом. Но вот откуда мука в военное время, и почему выпекается хлеб в неприспособленном помещении, это мы будем разбираться сейчас. Компетентные органы выяснят, откуда мука и как она сюда попала.

Из-за его плеча выглянула одна из женщин — та, что без карандаша, и поддакнула:

— Органы у нас очень компетентные, работают хорошо, и поверьте уж моему опыту, выявят всю вашу преступную цепочку. Лучше сразу чистосердечно признавайтесь.

— Товарищи проверяющие, — я выступил вперед. — Прежде чем угрожать нам, попрошу представиться, предоставить документы, удостоверяющие личность, а так же документы, согласно которым проходит проверка. Чтобы мы знали вашу должность, цель проверки, и кто направил вас. Нам надо убедиться, что вы не шпионы.

Чиновник опешил. Одна дамочка за его спиной закатила глаза, другая замерла с карандашом во рту. Я сделал шаг вперед: с такими как этот иначе нельзя, и вообще, давно известно, что нападение — лучший способ самозащиты. Но тут в разговор включился Иосиф Самуилович. Кстати, он проверяющего знал, потому что обратился к нему по имени-отчеству.

— Таки зачем столько шума делать совершенно из ничего, уважаемый Сан Саныч? Я так понимаю, в Горкоме вас сейчас бросили на проверку соблюдения светомаскировки? Это понижение, дорогой товарищ Панин, по сравнению с вашим довоенным уровнем — ой, это ж понижение, — с самым невинным видом произнес старый еврей. — Хотя понимаю, война, каждый человек на счету. И каждый делает свое дело на своем посту, там, куда его направит партия, — но в конце своей тирады дядя Ёся все-таки не удержался от шпильки:

— Но такое понижение, что ж вы такого сделали? — пробормотал он вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все.

Василий Егорович за спинами проверяющих замахал руками, приложил палец к губам, но Иосиф Самуилович, хотя прекрасно видел знаки, которые подавал комендант, проигнорировал их.

Панин покраснел, открыл рот, но слов, ответить наглому еврею, не нашел. Было такое чувство, что он сейчас либо лопнет, либо у него из ушей пойдет пар. Женщина за его спиной, наконец, опомнилась, убрала карандаш и сквозь синие губы прошипела:

— Вы тут нам демагогию не разводите. С вашими лицами вообще демагогию разводить не стоит! — после ее слов Зинаида Ованесовна уперла кулаки в бока и набрала полную грудь воздуха.

Я, не хуже коменданта, сделал большие глаза и прижал палец ко рту, чтобы остановить готовую к скандалу оперную диву. Но дядя Ёся просто погладил певицу по руке и, улыбнувшись, сказал мягким, бархатистым голосом:

— Зиночка, вам таки нужно беречь голос от скандалов. Завтра предстоит тяжелый день, много выступлений, — тут он повернулся к проверяющим, уже с другим выражением лица и, демонстративно усилив одесский говор, произнес:

— Таки какие могут быть проблемы между советскими гражданами? У нас есть разрешения на все. На муку есть разрешение. На выпечку хлеба в любых условиях есть разрешение. Вот, посмотрите сами.

Иосиф Самуилович прошел к подоконнику и взял в руки синюю картонную папку, на которую я как-то не обратил внимания, когда вошел на кухню. Он медленно, с каким-то особым наслаждением, развязал тесемки и достал лист бумаги с напечатанным текстом, подписями внизу и печатью — круглой, фиолетовой.

— Дайте сюда! — наконец, отмер Панин.

Он ринулся к Иосифу Самуиловичу, протянул руку и попытался вырвать документ своими толстыми пальцами. Еврей взмахнул рукой — пара легких движений, неожиданных для чиновника.

— Нет-нет-нет, что вы! Только в моих руках читайте. И, пожалуйста, держите свои руки подальше от этого важного, я таки не побоюсь этого слова, исторического, документа, — и он на вытянутой руке поднес бумагу почти к самому лицу Панина.

Не знаю, что уж там прочел проверяющий, но он вытянулся по стойке смирно и перестал дышать на какую-то минуту-две. Потом развернулся и, скомандовав своим теткам:

— За мной! — направился к выходу.

— А как же? А керогаз? А опара? — заволновались помощницы.

— Пишите, что нарушений не найдено, и замечаний нет, — почти выкрикнул он и пулей вылетел с кухни. Дамы, как дрессированные крыски, засеменили за ним. Комендант по должности был обязан проводить их, но по лицу было видно — его тоже разбирало любопытство.

— Смотрю, у вас на каждый возможный случай есть соломка, чтобы подстелить? — заметил я. — Иосиф Самуилович, мне-то можно посмотреть?

— Да всегда пожалуйста, Коля. Вы знаете почерк нашего наркома Микояна? Таки имею сказать, что вот он, — и еврей с улыбкой протянул мне документ.

Зинаида Ованесовна подошла ко мне и читали вместе. Это было письмо Пронина, председателя Мосгорисполкома на бланке Моссовета, как раз с докладом о состоянии запасов муки, скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись — А. Микоян.

— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.

Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.

— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.

— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.

— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.

Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.

— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:

— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!

Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:

— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.

Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.

— Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, — я подошел к нему, отдал хлеб.

— Надеюсь, ночь будет спокойной, — вздохнул комендант.

Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.

— Николай Шестаков? — сразу обратился он ко мне. — Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.

— Одеться можно? — спросил я.

— Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.

Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.

— Он что, арестован?.. — спросил он вслед.

Вопрос остался без ответа.

Ехать действительно было недалеко, в военную комендатуру Москвы. Небольшое двухэтажное здание на Новой Басманной. Меня завели в фойе, провели мимо людей, сидевших, стоявших. Было очень людно и шумно.

Следующий этап — комната для допросов и очень уставший, бледный следователь. Сопровождавший меня чекист передал ему бумаги, козырнул и вышел. Дознаватель посмотрел на меня едва ли не с отвращением.

— Как же я не люблю вас, артистов, ты даже представить не можешь, — сказал он. — У меня серьезных дел воз и обоз, диверсантов вот недавно поймали. Реальных. А мне приходится отвлекаться на кляузы поэтов, прозаиков, артистов. Вот уж где зависть цветет махровым цветом. Да нет бы, молча завидовали, у вас каждый норовит другого под монастырь подвести. Да так, чтобы после доноса у более талантливого соперника шанса не было выжить. Что за люди? — риторически спросил он и сам же ответил:

— Гнилые люди.

Он бросил на стол тонкую стопочку исписанных листов и продолжил:

— Ну что, пойдем по установочным данным? Итак, фамилия, имя, отчество?

— Шестаков Николай Петрович, — ответил я и, предвосхищая следующий вопрос, добавил:

— Тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения.

— Угу, — буркнул следователь. — Дальше можешь не рассказывать. Место рождения — город Наро-Фоминск. Предыдущее место работы… в твоем случае учебы — Московская консерватория имени… — тут он споткнулся и я помог:

— Имени Петра Ильича Чайковского.

— Да. Имени его… него… — он опустился на стул и потер ладонью глаза. — Где служили?

— Восьмая дивизия народного ополчения. Выбыл по ранению. Лечился в эвакогоспитале… Документы же все перед вами, — я кивнул на стопку бумаг, которые уже успели собрать на меня.

— Почему не прибыли к месту дальнейшей службы? — постарался как можно строже спросить дознаватель.

— Я прибыл. Мое место службы — фронтовая бригада «Огонек», ответил ему так же устало.

Мы оба понимали, что все это дознание — для галочки, абсолютная формальность.

— А где приказ? А где утвержденный репертуар? — наконец, перешел к сути вопроса следователь.

— А это вы у товарища старшего политрука Корзунова уточните. Виктор Иванович является инспектором нашей группы, — ответил ему.

— А какую должность он занимает в политуправлении? — задал вопрос усталый следователь и посмотрел на меня с сомнением, так смотрят, когда не знают, где поставить запятую в предложении «казнить нельзя помиловать».

И тут я завис. А действительно, какую должность занимает в Политуправлении Корзунов?

Но, слава Богу, отвечать на этот вопрос не пришлось — Корзунов сам появился в кабинете дознавателя. Он распахнул дверь пинком и заорал:

— Это что за херня??? Что тут происходит⁈

Дознаватель поднялся, поправил гимнастерку, одернув ее сзади правой рукой. Я только сейчас заметил, что левой руки у него по локоть нет, а рукав заправлен за ремень. Он посмотрел на Корзунова прямо, без страха, без вызова — все так же устало.

— Так понимаю, старший политрук Корзунов? — уточнил он.

— Он самый, — рявкнул Корзунов и, отодвинув стул от стены поближе ко мне, рухнул на него всем весом. Ножки стула жалобно дзинькнули по бетонному полу.

— Давай, рассказывай, от кого донос и что инкриминируют моему подопечному? — потребовал он.

Дознаватель сел на свой стул, устало закрыл глаза, потер лоб ладонью и, тихо пробормотав: «Как вы все мне дороги», начал докладывать:

— Поступило заявление из Московского городского комитета ВКПБ, это во первых. В заявлении указывалось, что под видом агитбригады выступают лица, уклоняющиеся от воинской службы, и так же самовольно оставившие воинскую службу. Второе заявление, пока мы проверяли факты оставления службы, поступило в этот же день. От Всероссийского театрального общества. И третье — от Главреперткома, о том, что агитбригада «Огонек» не согласовывает свой репертуар и имеются подозрения, что ведет пораженческую агитацию, в частности, монологом «Иду, морда красная», — дознаватель подтолкнул бумаги ближе к Корзунову. Тот поймал их. Прихлопнул ладонью и, просмотрев подписи под каждой, ухмыльнулся.

— Ба-ба-ба, знакомые все лица, — усмехнулся Корзунов. — Тебя самого еще не забодали эти артисты?

— Забодали, — дознаватель вздохнул. — Знаешь что, Виктор Иванович, забирай бумаги, забирай своего мальца… — он посмотрел на меня и хмыкнул:

— Тоже мне, враг и провокатор, недавно из песочницы. А я посплю хотя бы полчасика. А лучше минут пятьсот-шестьсот…

И он тут же выполнил это: уронил голову на правую руку и заснул — будто его выключили.

— Ну что, пошли? — тихо, чтобы не разбудить коллегу, сказал Корзунов и подтолкнул меня.

Когда я вышел из допросной в коридор, то почему-то не удивился, увидев Иосифа Самуиловича в обнимку с моей шинелью и шапкой.

— Ну что? Отпустили? Не зря я товарища Мехлиса побеспокоил? Он только в Москву приехал. А тут я. Так неудобно, так неудобно, — причитал он, пока я натягивал шинель и шапку.

— Неудобно на потолке спать, — резко ответил Корзунов. — Сейчас в общежитие, спать. А завтра будем гасить всех ваших «доброжелателей» и всю ту бучу, что они подняли, в самом зародыше, чтобы больше претензий к вам не было, — он пошел вперед, но остановился и добавил:

— Кстати, за вами человек от НКВД ходил, записывал. Очень ему понравилось, как вы выступаете. Завтра просят концерт для чекистов дать, на Лубянке. Так что готовьтесь. Но утро как обычно — Белорусский вокзал.

Когда нас привезли в общежитие Политуправления — на «эмке» Корзунова, уже наступил комендантский час. Но машину ни разу не остановили, достаточно было пропуска на лобовом стекле, чтобы патрули, увидев его, козырнули и забыли про нас.

Только вошли, к нам тут же бросился Егорыч. Комендант, увидев меня живым и, главное, целым, сразу заговорил:

— Я уж переживал, что на Лубянке задержат надолго. Иосиф, ты волшебник, как тебе удалось парня вытащить?

— Обращайся, — буркнул Иосиф Самуилович. — Если тебя на Лубянку повезут.

— Тьфу на тебя, — выругался комендант.

— Все, Василий, мы спать, — махнул коменданту настройщик и пошел по лестнице.

Я впервые заметил, как он тяжело переставляет ноги на ступенях и постанывает, разгибая колени. Но когда поднялись на второй этаж, он вдруг едва не подпрыгнул, хлопнул себя по лбу ладонью и воскликнул:

— Ой-вэй! Сухари!

И понесся на кухню.

Я следом за ним. Но все было под контролем. Зинаида Ованесовна помешивала на противне хлеб, порезанный маленькими кубиками, ожидая, пока подсушится. А Зоя, сидя за столом, дошивала мешочек. Перед ней лежали еще четыре-пять уже готовых.

— Нам Василий Егорович старые простыни отдал, — сообщила она, увидев нас. — Шьем вот. Мы все равно уснуть не могли.

— Все пересушили, можно ссыпать в мешки и убирать, — спокойно, будто и не было моего ареста, и всей этой суеты с проверяющими, сообщила оперная дива. — Булку свежего оставила на завтра. Закваску подмолодила. Завтра надо еще будет печь, — она посмотрела на меня, — если у тебя, Коленька, очередной экскурсии на Лубянку не запланировано.

— Да ладно вам, Зинаида Ованесовна, подначивать, — я сел на стул, взял один льняной мешочек и начал аккуратно складывать коричневые сухарики в него. — Я же сам не напрашивался.

Закончили с сухарями скоро, уже через час. Когда вошли в свою комнату, часы показывали два. Наш Вова все так же безмятежно спал, просунув ноги в шерстяных носках сквозь прутья кроватной спинки.

Утро началось почти обычно, если бы не одно «Но»: Вова нашел оркестровые тарелки…

Я подскочил от звона, дребезга и грохота — Иосиф Самуилович первым свалился со своей кровати, запутавшись в одеяле.

— Вова! — колоратурное сопрано Зинаиды Ованесовны вдруг превратилось в контральто, опустившись до «фа» второй октавы.

А Вова, счастливый до невозможности, вдруг расплылся в улыбке и пробасил:

— Спасибо! Это такой подарок! Как от деда Мороза!

— Таки дед Мороз сейчас сожалеет, — Иосиф Самуилович глянул на меня сердито, — таки он признает, что погорячился.

Я вздохнул.

— Не, ну а что? Будильника же у нас все равно не было. А теперь есть.

— Теперь у нас есть не будильник, а наша тетя Циля с Привоза. Она когда ругалась, пожарная бригада выезжала, думали, горит где. Теперь так мы будем жить, как будто у тети Цили на Привозе кошелек украли — звук она издает очень похожий, только громче, — и он, вздохнув, пошел умываться.

А Вова сидел такой счастливый, так ласково гладил медные музыкальные тарелки, что у меня просто рука не поднялась отобрать их.

— Вова, пока оставь инструмент, — попросил его. — Потом я научу тебя на нем играть, договорились?

— Ага! — согласился Вова. — А сейчас что?

— А сейчас мы завтракаем. Хлеб, чай. И потом на Белорусский вокзал, — напомнил ему.

— И я буду бить чечетку? — Вова разулыбался.

— Обязательно, Вова, будешь, — ответил ему как можно добрее.

Хотя, после такого подъема уж точно бодрым себя не чувствовал, а добрым — тем более. Хотелось дать этому паршивцу подзатыльник за такой бешеный подъем. Хотя… меня никто не толкал под руку взять эти оркестровые тарелки из кладовки Егорыча. Лежали они себе там спокойно, ржавели, не мешали ни кому…

На Белорусском вокзале отыграли концерт.Сегодня вокруг нас не было толпы. Река солдат и ополченцев текла мимо, мы создавали фон своими песнями. Отметил, что стало больше организованности, что нет толкучки у вагонов. Москва приходит в себя. В этот раз большая нагрузка в концерте пала на духовой оркестр. Вова, поскольку у него на этом концерте его монолога не было, остался с комендантом, выполняя обещание Иосифа Самуиловича. Он, впрочем, даже не возражал. Ему главное было, быть с кем-то. Одиночество, как я заметил уже, наш Вова не переносил вовсе. Порой казалось, что отсутствие звуков он компенсирует движущимися картинками перед глазами.

Отыграв концерт, мы уже собрались идти к нашему грузовику, когда вдруг из толпы возник Корзунов.

— Николай, быстро за мной. Нас ждут!

— Таки я тоже быстро за вами, — тут же влез Иосиф Самуилович. — Я совсем не зря сделал голову нашему Лёве. Это вы сейчас с ним же едете разговаривать?

Взгляд, которым старший политрук одарил нашего дядю Ёсю, не описать словами! Наверное после такого взгляда каменели жертвы Медузы Горгоны, но с нашего Иосифа Самуиловича — как с гуся вода.

— Так это вы мне такое «бодрое» утро помогли организовать? — рыкнул, было, старший политрук, но Иосиф Самуилович ответил философски:

— Таки, а что делать, если вопросы надо решать не отходя от кассы? Нас проверяют какие-то проверяющие, нашего командира везут в комендатуру и там допрашивают, словно он шпиён, нам ставят палки в колеса нашего еще не поехавшего коллектива. И что вы предлагаете сделать бедному Ёсе? Пустить все на самотек как тот камень доброго мальчика Сизифа, которого все бросили и смотрели потом с Олимпа, как он за своим камешком вниз скатывается?

Здесь Корзунов вытянул руку с растопыренными пальцами так, будто хотел схватить старенького еврея за шею, пошевелил пальцами, потом сжал их в кулак, потом убрал кулак в карман шинели. Потом с большим трудом, почти спокойно произнес:

— Пошли. Нас ждут у Мехлиса.

«У Мехлиса» нас ждали в ГПУ…

До улицы Фрунзе доехали не так быстро, хотя от Белорусского вокзала ехать примерно минут тридцать. Нас несколько раз останавливали для проверки документов, несколько раз мы пропускали воинские колонны.

Главное политуправление находилось в здании Генштаба. Было видно, что за безопасность отвечают очень серьезно. Корзунов показывал документы, их читали очень внимательно, сверяли фотографию с лицом.

— А эти товарищи? — спрашивали несколько раз.

— А эти товарищи со мной, — отвечал Корзунов, каждый раз во время ответа зло зыркая на Иосифа Самуиловича, который наотрез отказался остаться с ансамблем.

Когда поднялись в приемную, нас уже ждал капитан — тот самый, что присутствовал на наших выступлениях с блокнотиком.

— Льва Захаровича нет, подождите, подойдет буквально с минуты на минуту, — сообщил он, показав рукой на длинный ряд стульев.

Мы расселись.

— Ваши песни — это просто что-то невероятное! — сказал он. — Я доложил, что репертуар нестандартный, но тематический и патриотический. Что ваш эксперимент, товарищ Корзунов, увенчался успехом. Признаться, я не ожидал, что такой маленький коллектив будет иметь такой успех!

— Спасибо. Сам озадачен, — ответил Корзунов, снова зло глянув на дядю Ёсю.

— Таки, а что удивляться? — не удержался от комментария старый еврей. — Талант всегда найдет себе дорогу.

Распахнулась дверь приемной и в нее буквально влетел Мехлис — высокий, с характерными еврейскими чертами лица и густой черной шевелюрой вьющихся волос. Я даже не удивился — этот вполне мог кушать биточки из тюлечки вместе с нашим дядей Ёсей у какой-нибудь тети Софы или тети Хаи в Одессе.

— Ёся! Ну таки как если надо кому-то сделать нервы, так тут обязательно твоя морда! — рявкнул он и коротко бросил:

— В кабинет!

В кабинете Мехлиса было все точно так, как в любом кабинете любого военного руководителя: портреты Ленина и Сталина на стене, стол буквой «Т», графины с водой и стаканы на столе, стулья — жесткие.

Мы уселись с одной стороны стола — с дядей Ёсей. Корзунов занял место напротив. Рядом с ним устроился капитан с блокнотом — я не знал его фамилии, называл так, по-простому. Мехлис прошел к главному столу и плюхнулся на свое место.

— Так. Времени очень мало, буквально три, максимум пять минут. Докладывайте, кто вам мешает и что нужно сделать, чтобы мешать стало себе дороже? — сразу перешел к сути вопроса Лев Захарович.

Корзунов открыл папку и начал доклад:

— Бригада сформирована непрофессиональная, то есть не связанная с Всероссийским Театральным Обществом, работа ведется.

— Товарищ политрук, — обратился к человеку с блокнотом Мехлис, — что скажете?

— Отзывы самые положительные, справку я уже предоставил, она в секретариате, — ответил чекист.

— Прекрасно, товарищ Павлов, — кивнул Мехлис. — В чем трудности?

Тут выступил Корзунов:

— Вчера был задержан и доставлен в комендатуру руководитель агитбригады «Огонек» Николай Шестаков. На основании совершенно надуманных обвинений, таких как несогласованный репертуар, жизнь в неприспособленном помещении, и выпечка хлеба в домашних условиях.

— Таки, а что делать? Лева, таки ж ты должен понимать, что голодный артист — это не артист! Даже канарейки голодными не поют! — возмутился Иосиф Самуилович.

— За канареек будем разговаривать после войны, — Лев Захарович махнул рукой в сторону нашего настройщика. — Желательно под биточки из тюлечки на кухне тети Софы.

Лев Захарович поднял трубку и коротко бросил:

— Соедините меня с Щербаковым. — с минуту ожидал соединения, потом заговорил — резко, как, видимо, делал все — разговаривал, двигался, решал вопросы. — Александр Сергеевич? Физкультпривет. Мехлис. Кто у тебя занимается агитбригадами? Понятно… Почему мою агитбригаду «Огонек» прессуют всеми способами? Вплоть до задержания? Не в курсе? А кто должен быть в курсе? Вы понимаете, что немцы в шестидесяти километрах от Москвы, а я занимаюсь такой чепухой? Разгребаю дрязги завистливых бездарностей? Мои люди работают, и работают хорошо. Чтобы больше не отвлекали меня на такие мелочи, скажи пожалуйста своим, кто там у тебя занимается пропагандой, чтобы дали этим людям работать. Если надо, я им индульгенцию выпишу. Как дела на фронте, спрашиваешь? Только что из-под Наро-Фоминска вернулся. Дивизия Лизюкова разворачивается. Думаю, остановят немцев, — и резко добавил:

— Уверен в этом.

И грохнул трубку на телефонный аппарат.

— Это ты нас, Лева, назвал чепухой и мелочью? — подал голос дядя Ёся, очень обиженно и даже с претензией.

— Ёся, я тебя очень уважаю и как человека, и как одессита, — ответил ему Мехлис. — Я думаю, что после победы мы с тобой не раз покушаем тараньку в Одессе, у тети Софы. Но сейчас не делай мне голову. Если немцы войдут в Москву, то мы с тобой будем висеть на соседних фонарях.

— Таки да, — вздохнул Иосиф Самуилович, — всю жизнь вместе, что ж мы, за фонари ссориться начнем?

— С-сссу… — едва не сказал Лев Захарович, но погасил звук. — Ёся, не каркай, а? Сейчас мы с тобой, Ёся, не евреи, мы с тобой коммунисты. Евреями будем после войны. Иди, работай. Все свободны. Вас больше не тронут, — и Мехлис махнул в сторону дверей.

Корзунов доставил нас до госпиталя, где проходил следующий концерт. В этот раз основную нагрузку взяла на себя Зинаида Ованесовна. Она пела:

— Черноглазая казачка, подковала мне коня. Серебром с меня спросила, труд недорого ценя. Как зовут тебя, молодка, а молодка говорит: «Имя ты мое услышишь из-под топота копыт»…

Не знаю, почему Зинаида взяла эту песню со своим колоратурным сопрано, ее лучше исполнять обладателям контральто, но низы у нашей Зины выходили виртуозными. Все-таки она кокетничала, когда говорила, что для больших залов ее голос мал.

Я взял аккордеон, вышел на импровизированную сцену и запел:

— Играй мой баян, скажи всем врагам… — песня довоенная, старая, многие ее знали.

И подпевали. А потом вышел Вова.

— Иду я, морда красная, никого не трогаю. После бани…

И люди смеялась. До слез.

Уже когда уходили меня остановил раненый.

— Братишка, откуда ты знаешь нашу пограничную песню? Про нашу заставу? Я с самого Буга отступаю. Мы держались, сколько можно было держаться. А потом отошли. По приказу отошли. Да нас-то и осталось пятеро. Пока отходили, осталось вообще трое. А до Москвы один я дошел, — он вздохнул и тихо произнес:

— Спасибо, что про нас помните.

Я пожал ему руку, похлопал по плечу и ничего не сказал. Любые слова сейчас были бы фальшивыми.

Душу рвало каждое выступление в госпиталях… Порой казалось, что все, больше не выдержу. Но брал аккордеон и пел — для людей, которые приняли на себя основной удар, для людей, которые кричали: «В атаку!», которые говорили, что враг не пройдет — и враг не прошел.

Словно на контрасте с настоящим, по возвращении в общежитие, мы снова столкнулись с чиновниками. Точнее — с чиновницами. Те две тетки, что приходили с начальничком в каракулевом пирожке, поджидали нас у стола дежурного. И начали сразу лебезить:

— Ну что ж вы так сразу-то? Что ж вы так сразу с руководства зашли? Могли бы на месте решить, поговорили бы с нами по-человечески… — затянула одна из чиновниц.

— Я тоже когда-то артисткой была, в оперетте выступала — ведущей, — подключилась другая.

— От нас-то что надо? — устало спросил я.

— Да вот репертуар надо было согласовать. И зарегистрироваться у нас. Вы вот от какого общества? — вступила в разговор первая.

— Идите на хр… гм… к Корзунову, с ним согласовывайте, — ответил я.

— Нет, ну так нельзя делать! — воскликнула первая. — Нам докладывают, что вы каждый раз поете разные песни и по разному подаете материал. А мы должны точно знать, что вы будете исполнять и в каком порядке. Есть же, в конце концов, утвержденный порядок проведения концертов, есть регламент. Есть, в конце концов, авторы исполняемых произведений. А они задают вопросы.

— Это народное творчество, — ответил я. — Мы собираем фольклор, и претензий у народа нет. Поверьте на слово.

— Хорошо, — включилась вторая тетка. — А мелодии? Где вы их берете?

— Вот здесь! — я хлопнул рукой по груди. — Из сердца.

— А вы член союза композиторов? У меня вот есть справка, что вы закончили только первый курс Московской консерватории, и то не все экзамены сдали за первый курс. Кто вам разрешил, кто дал право писать музыку?.. — все больше входя в раж, требовала чиновница.

— Ёся, я сейчас убью её… — прошептал я.

— Понял, — кивнул Иосиф Самуилович.

Он тут же взял дамочек под локотки и повел к дверям, мурлыкая:

— Ну что ж вы таки не вовремя? Люди устали, люди кушать хотят…

Я поднялся наверх, вошел в нашу комнату и рухнул на кровать — как был, в одежде. Ко мне подошла Зоя.

— Коля, ну что ж ты так расклеился? — тихо спросила она. — Соберись. Поесть надо. Ты не вставай, если сильно устал. Сейчас приготовим и я тебе принесу.

Добрая девочка. Но я ничего не ответил, просто закрыл глаза. Чиновницы меня просто выключили. То ли это какой-то отдельный подвид людей? Им бесполезно объяснять про войну, про страдания, про то, что немцы под Москвой. У них все должно быть под роспись. Да ёлки-палки, кто мне разрешил писать музыку? С одни курсом консерватории? И говорить им, что музыка не требует корочек об образовании, бесполезно.

Я заснул. Крепко, как после работы на огороде, в той моей прошлой жизни, где все было четко, понятно, спокойно. Снилась Валентина. Будто она хлопочет на кухне, готовит новогодний ужин и обращается ко мне с вопросом: «Ваня, а ты свеклу на селедку под шубой натер?»… И горят гирлянды, и по телевизору идет очередной «Огонек», полный пустых певичек и певунов типа Киркорова и иже с ним.

Было ли это вообще?.. Та, другая жизнь?.. За которую сейчас бьются советские люди? Чтобы она была счастливой, правильной и безбедной. Наверное, я слишком стар, потому что все, что было в моей прошлой жизни, взывает отторжение. Даже больше — отвращение. Не за это бьются сейчас сейчас полки и батальоны под Москвой. Просто за то, чтобы выжить.

Уже не знаю. Ничего не знаю и не понимаю…

Проснулся резко, от запаха гречки. Рядом со мной, на краю кровати, сидела Зоя.

— Каша готова. — сказала она. — Коля, поешь. Ты со вчерашнего вечера крошки маковой во рту не держал.

Она смотрела на меня своими васильковыми глазами так заботливо, с такой любовью, что я с трудом подавил желание прижаться к ней и поплакаться — как в жилетку. Сел, взял в руки тарелку. Начал есть. Аппетит, как известно, приходит во время еды. Под конец и сам не заметил, как сметелил кашу. А Зоя все это время сидела рядом и смотрела на меня.

— Спасибо, Зоя, — я отдал ей пустую тарелку.

Она встала, посмотрела на меня как-то долго, со значением, и ушла. Раздался дребезг оркестровых тарелок. Я сел на кровати. Вова уронил тарелки на пол. Одна покатилась в угол, под кровать Зинаиды Ованесовны. Вова побежал за ней, по пути смахнув тумбочку у одной из пустующих кроватей.

— Вов! Иди сюда, — позвал я и тут же выругался — все время забываю, что Вова глухой.

Я встал, подошел к нашему богатырю и похлопал его по плечу.

— А⁈ — радостно вскинулся Вова.

— Пошли, — кивнул ему и прошел к своей кровати. — Садись, указал ему на соседнюю.

Потом взял его руку и приложил к своему горлу.

— Слушай, — произнес четко, раздельно. — Ты когда слух потерял?

— Так мне уже много лет было! Четырнадцать, — ответил Вова.

— А петь ты умел? — задал следующий вопрос.

— Ага! И петь, и чечетку бить! — все так же, со счастливым выражением лица, ответил Вова.

— Тогда давай споем. Я буду петь, а ты слушай. Руками. Был такой композитор — Бетховен. Он оглох, но не перестал писать музыку. Он прикладывал руку к боку рояля и слушал, как вибрирует звук. Ты сейчас тоже будешь слушать руками, а потом повторять — голосом. Понял?

— Ага! — разулыбался Вова.

И я запел:

— Не печальтесь о сыне, злую долю кляня…

— Не печальтесь о сыне, злую долю кляня, — повторил Вова, уверенно попадая в ноты.

— По бурлящей России он торопит коня. Громыхает проклятая война, — здесь я заменил слово «гражданская» на «проклятая», — от темна до темна…

Вова повторял, голос у него был шикарный, если так можно сказать — бархатный. Приятный баритон, глубокий, красивый.

Уже через полчаса мы с ним пели дуэтом:

— И над степью зловещей ворон пусть не кружит, мы ведь целую вечность собираемся жить…

После этой строчки у меня перехватило дыхание. Да зачем мне эта вечность⁈ Мне бы сейчас прожить, как человеку. Не струсить, не расплыться амебой, не юркнуть в безумие. Я — человек. Может быть, не такой счастливый, как Вова. Но мне дан шанс спасти мою Родину. И как бы не была тяжела ноша, люди должны видеть в нас будущее. А каким оно будет — это будущее — не мне судить. Пусть даже я в нем и жил…

Вечер прошел спокойно. Мы с Вовой на десять раз отрепетировали песню из «Неуловимых мстителей» Потом все вместе пели песню из фильма «Белорусский вокзал». Завтра на выступлении она будет к месту.

— Я тут гитару настроил, — дядя Ёся подал мне инструмент. — Помнится, ты неплохо играл, — сказал он.

Я взял гитару. Пальцы привычно перебрали струны. Играть я умел и в своей прошлой жизни, но не так виртуозно, как Коля Шестаков. Завтрашний концерт обещает быть интересным.

Я не ошибся.

— А нам нужна всего одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим, — пели мы и слушатели аплодировали — в такт мотиву.

Духовой оркестр быстро подхватил мелодию и получилось вполне себе. Потом мы с Вовой под аккордеон спели песню из «Неуловимых». Потом я взял гитару.

Гитару Иосиф Самуилович настроил так, что она отзывалась на самое легчайшее прикосновение. Я тронул струны. Заговорил. Сначала речитатив:

— Перрон вокзальный, звучит гармошка, смех, табачок, и чей-то плач на всю страну. Давай присядем-ка на дорожку, ведь мы сегодня уходим на войну. Ну, что ж, прощайте, пора прощаться, состав разрежет черной лентой целину…

Я поменял слово «уезжаем» на уходим. Слово «уезжаем» здесь, на белорусском вокзале, в окружении этих людей, звучало бы фальшиво. Эту песню в моем прошлом (будущем?) исполнял Денис Майданов. Странно, когда ее слушал тогда, всегда усмехался: слишком уж фальшиво звучала она в устах демонстративно маскулинного певца. Мужественный, да, но эта мужественность была какой-то уж показушной, какой-то взлелеенной. Сейчас меня окружали люди. Бойцы. И каждый из них был более мужиком чем тот, ряженный, который форму надевал только на сцене. И вон тот совсем зеленый мальчишка, которому восемнадцать будет завтра. И мужчина лет пятидесяти, по виду интеллигент в котором колене. И старик, седой, как лунь, который, кажется, застал еще гражданскую — с винтовкой в руках.

Я пел сегодня эля этих людей, которые идут защищать свою Родину:

— Мне будет завтра лишь восемнадцать, а я сегодня уезжаю на войну. Мне будет завтра лишь восемнадцать, а я сегодня уезжаю на войну. Учитель школьный, сосед-историк, целует дочку и молчит, обняв жену. Ему в июле всего лишь сорок, а он сегодня уезжает на войну. Ему в июле всего лишь сорок, а он сегодня уезжает на войну. И над полями стаей птиц летят слова: знай, я вернусь, Победа будет, только жди и верь мне только…

Люди вокруг нас молчали. Слушали. Ловили каждое слово. А я пел, словно про себя самого:

— Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. А военком наш суров и краток, он воевал еще в гражданскую войну. Он разменял свой седьмой десяток, но он сегодня едет биться за страну. Перрон вокзальный, звучит гармошка, смех, табачок, и чей-то плач на всю страну. Давай присядем-ка на дорожку, ведь мы сегодня уезжаем на войну. А над полями стаей птиц летят слова: «Знай, я вернусь, Победа будет, только жди и верь мне только»…

Женщина средних лет обняла своего мужа. Тот наклонил голову и поцеловал ее куда-то в макушку, замотанную пуховым платком…

— Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Я уезжаю воевать за всю отчизну и за Русь, но я вернусь, жди меня, мама, сын твой Колька. Но я вернусь, ты жди, родная, муж твой Колька. Но я вернусь, дождитесь, внуки, дед ваш Колька…

Длинный паровозный гудок. Люди задвигались. Бойцы Красной армии начали грузиться в вагоны. Они ехали воевать. За всю Отчизну… За Советский Союз…

Следующие дни превратились в сплошную череду концертов. Мы пели в госпиталях. Мы пели на вокзале. На эвакуационных пунктах.

Тяжелее всего было перед ранеными. Пропитанный чужой болью воздух невозможно было разбавить никакими песнями. Тяжелее всего концерты в госпиталях давались Зинаиде Ованесовне. В каждом госпитале она спрашивала о своем сыне. Каждый раз надеялась его найти и каждый раз не хотела расставаться с надеждой.

После концертов она потом долго сидела на своей кровати в комнате, покачивалась взад-вперёд и плакала, плакала. Смотрела на фотографию сына — и плакала, плакала. Иосиф Самуилович пытался ее успокаивать, но все было бесполезно.

Срыв случился в Тушинском госпитале, куда доставили обгоревших летчиков.

— Ашот! Ашотик! — кинулась она к одному из замотанных бинтами бойцов и начала что-то горячо говорить по-армянский.

— Мама… — прошептал боец и потерял сознание.

— Вы его мать? — тут же подошел к нам врач. — Иванова Владимира? — он заглянул в карту.

— Какой Иванов? Это мой Ашотик! — рыдая, произнесла наша певица.

— Да нет же, Иванов Владимир Владимирович, доставлен с Тушинского аэродрома сегодня утром. Дотянул до взлетной полосы, из горящего самолета вытащили, — врач кивнул медсестре и та накапала валерьянки в стакан.

Я взял у девушки стакан, поднес к губам нашей примы, подождал, пока она выпьет.

— А у вас не было Ашота? Казарян Ашот Анастасович? Вот его фото, — и она сунула второму летчику фотографию.

— Нет, мать, такого с нами не служило, — ответил летчик, возвращая фотографию. — Хотя армяне у нас в полку были, хорошо воюют. Храбро. Злые до врага.

Мы увели Зинаиду Ованесовну в коридор, попытались успокоить.

Вечером, когда она сидела на кровати, покачиваясь, плача, я отвел в сторону Иосифа Самуиловича.

— Дядя Ёся, ты по своим связям ничего не можешь узнать про ее сына? — спросил его.

— Таки ты плохо думаешь про Иосифа Самуиловича, — проворчал старый еврей. — Уже узнал, — так же тихо ответил он мне. — Не вернулся он из боя. Видели, как его подбили. Ведомый видел. Видел, что планировал его самолет, но горел очень сильно. И видел, что летчик с парашютом не выпрыгнул. В Калининской области. И больше никаких сведений. Ну ты посмотри на неё, — он вздохнул, тяжело, долго. — Ну как я ей смогу это сказать? Я что, совсем без сердца что ли? Лишить женщину надежды… — и он, махнув рукой, вышел из комнаты.

Я подошел к Зинаиде Ованесовне, сел рядом, обнял ее за плечи.

Слов не было и я просто напел:

— Жил да был сынок у мамы, славный маленький буян, любопытный и упрямый и весёлый мальчуган. То он влезет на окошко, то на улицу уйдёт, то штурмует храбро кошку, то синяк себе набьёт. Взбудоражит целый дом, всё поставит кверху дном. Говорила часто мама,

Наблюдая за сынком…

Тут Зинаида Ованесовна перестала плакать и запела — тихо, но очень чувственно:

— Ах, малыш, малыш, ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Вот попробуй, поди, за тобой уследи, ах, какой ты бедовый, малыш!

Я улыбнулся и продолжил песню:

— Пролетели за годами быстрокрылые года. Бравый лётчик в гости к маме приезжает иногда.

«Представительный мужчина», — говорит о нём народ, — и с трудом уж мама сыну до петлицы достаёт.

Вошел Иосиф Самуилович и, услышав, как мы с Зинаидой поем песню Клавдии Шульженко, взял гитару. Подошел к нам, перебирая гитарные струны, и подхватил:

— Поднимает мать сынок на руках под потолок. В этих случаях бывает голос мамы очень строг…

И снова Зинаида Ованесовна:

— Ах, малыш, малыш! Ты опять шалишь, ты опять шалишь, мой малыш! Забываешь, что мать не умеет летать! Ах, какой ты бедовый, малыш!..

Мы переглянулись с Иосифом Самуиловичем и дальше запели дуэтом:

— Летний день — такой чудесный, зноем дышит синева… На Тушинском поле тесно — здесь сегодня вся Москва. Прихотливые узоры в небе чертит самолёт… Приковал к себе все взоры… Люди шепчут: «Кто пилот?»

Зинаида Ованесовна пропела:

— Мама думает: «Ой, ой, ну конечно — это мой. Сколько раз его просила: не летай вниз головой»…

Зоя, отвернувшись к окну, утирала слезы. Она старалась делать это незаметно, но я видел, как она украдкой подносила руку к глазам.

— Вот мой Ашотик таким был. Маленьким был. А все говорил, что у него крылья вырастут. Что он в небе летать будет, — Зинаида Ованесовна еще раз посмотрела на фото, убрала карточку и сказала:

— Все, хватит. Мой сын жив!

Иногда я сомневаюсь, что Вова у нас глухой — именно этот момент он выбрал, чтобы ударить в оркестровые тарелки.

Зинаида Ованесовна рассмеялась.

— Жизнь продолжается, — сказала она. — Что-то я впала в уныние, а это плохо действует на всех. Вера пропадает…

— Таки да, уныние — самое дорогое оружие дьявола, — как-то отрешенно произнес Иосиф Самуилович. — Притчу вспомнил. Дьявол продавал свое оружие. Украшенный драгоценными камнями меч ненависти, шикарный таки для любого еврейского ювелира кинжал злости, сделанное из золота шило зависти. И так скромно в конце лежит деревянный ножичек, и написано: «Уныние». А цена… Я таки имею вам сказать, что цена была заоблачной, как будто тот дьявол был еврейской национальности. Но когда его спросили, а почему так дорого, он ответил, что когда к праведнику не с чем подобраться, он использует уныние. Как только человек унывает, он открыт для всего спектра грехов. Таки не нужно терять надежду, дорогая вы наша Зиночка.

— Я вас тоже люблю, — ответила Зинаида Ованесовна и, обняв нас с Ёсей, прижала к себе. — Родные вы мои!

Мы действительно сроднились за эти дни. Понимали друг друга с полуслова. Кроме Вовы. Тот понимал с полпинка. Но с ним, как с ребенком — ласково, разжевывая, порой показывая на пальцах. Порой до подзатыльника доходило.

— Не обижайте его, он хороший! — часто сердито произносила Зоя, когда я или дядя Ёся ругались на Вову за гром, грохот или ранний подъем с оркестровыми тарелками.

А Зинаида Ованесовна старалась положить ему в миску побольше каши или отрезать кусок побольше. Я тоже часто отдавал Вове свою порцию, видел, что ему не хватает — он был большим и еды ему требовалось куда больше, чем всем нам, вместе взятым. Посмотрев на это какое-то время, Иосиф Самуилович покачал головой и — как уж ему удалось, не знаю, — выбил еще один паек.

— Нет, я таки не понимаю всех этих расчетов. Во мне росту метр пятьдесят, весу пятьдесят килограммов. Было. До войны. А посмотрите-таки на Вову? Он же напоминает гиппопотама из Московского зоопарка! Я так и сказал: вы что, таки хотите мне сказать, что паек у мартышки и гиппопотама составляет одинаковое количество граммов? Я задавал этот вопрос в институте питания, и они пошли мне навстречу. У них разработано более двадцати пяти категорий планов питания — в зависимости от конституции сложения, веса и роста. И это только не считая лечебных планов! Я как только сказал, что вырос наш Вова аж на высоту два метра восемнадцать сантиметров, а весит сто двадцать килограммов, и это еще непонятно, сколько весил он до войны… Таки мне сразу пошли навстречу. Особенно, после того, как Сева… товарищ Каганов… лично приказал.

Во всем его монологе ключевыми были слова «товарищ Каганов лично приказал», но говорить дядя Ёся любил, и мы слушали его, не перебивая.

А Вова кушал — так, что за ушами трещало.

Перемены начались с сообщения Совинформбюро. Девятого декабря, еще с вечера Корзунов заехал к нам.

— Включайте радио. Завтра будет важное сообщение, — сразу с порога огорошил нас. — И завтра готовьтесь в дорогу. В Москве у вам больше концертов не будет.

Нормально так мотивировал — мы всю ночь не могли уснуть, ждали. Десятого уже были собраны вещи и дядя Ёся провел инструктаж.

— Это таки НЗ, — сказал он, раздавая нам по мешочку высушенной хлебной закваски. — Достаточно одной горстки, чтобы получить питание на целый день, — он посмотрел на Вову и добавил, четко артикулируя:

— Берешь щепотку и кушаешь. Тебе больше нельзя, у тебя горсть — как у моей тети Софы половник. Но только когда совсем кушать нечего будет. Ты понял меня, Вова?

— Понял, — улыбнулся Вова и тут же закинул горсть высушенных дрожжей в рот.

— Ой-вэй, на кого я таки трачу слова и продукты? — покачал седой головой старый еврей и забрал у Вовы мешочек с сушеной закваской. — Захочешь поесть — иди ко мне. Я тебя накормлю. Если жив буду.

— Ага! — улыбнулся Вова. — Будешь жив, дядя Ёся. Как же иначе я без еды?

Я заржал — самым натуральным образом, как лошадь. Нормально дядя Ёся себе телохранителя обеспечил!

А в восемь утра заговорило радио. Торжественный, ликующий голос Левитана разорвал тишину комнате.

— Внимание, внимание! Говорит Москва! Последний час! Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув потив западного фронта тринадцать танковых и тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий начали генеральное наступление на Москву. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок, — здесь голос Левитана поднялся до крешендо. — В результате этого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери. После перехода в наступление с шестого по десятое декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов. Теперь уже несомненно хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском!

Сообщение длилось две минуты, но я за эти две минуты заново родился. Хотя, казалось бы, в который раз? Зойка обнимала Вову, Зинаида Ованесовна дядю Ёсю. Я выбежал на улицу. Людей, не смотря на ранний час, было много. Люди обнимали друг друга. Плакали. И я тоже плакал.

И совершенно не стеснялся этого.

Мы отстояли Москву!

Отъезд нашей агитбригады был назначен на завтра. Куда именно мы поедем давать концерты, пока не сообщили. Вообще на линии фронта выступать нам еще не приходилось. Как себя поведут мои друзья? Как будет чувствовать себя Зоя? Она в госпитале плакала каждый день, я видел — над каждым раненым. Такие девочки лечат котиков и спасают собак, в мое время люди с большой душой и тонкими нервами чаще всего идут в волонтеры или работают в приютах для животных. Они делают мир чуть-чуть лучше, пусть по немногу, но — каждый день. Это у них лучики добра, которые они посылают всему миру. А здесь…

А здесь волны ненависти, ужаса и страха. Человек в пылу боя способен на героизм. Но война — это всегда боль и слезы, это страдания. Планов у врага было много, и одним из них был план, разработанный Гербертом Бакке: уничтожить уже до Нового года тридцать миллионов советских граждан. Этот план называли еще планом голода…

Таких людоедских планов было много, один изощреннее другого. Но именно план Бакке был закреплен решением верховного командования Вермахта, как экономическая часть плана «Барбаросса».

А сегодня предстояло выступить перед летчиками — на аэродроме Тушино. Там комплектовались новые полки для отправки на фронт. И там же находилась база санитарной авиации.

— Может, там что-то про сына удастся узнать? — заволновалась Зинаида Ованесовна, пряча фотографию Ашота в карман.

Мы с Иосифом Самуиловичем переглянулись, но ничего не сказали — ни он, ни я. Язык не поворачивался озвучить страшную весть о судьбе сына матери, которая верит.

Выступление, как нас предупредил до концерта Корзунов, должно было быть «искрометным». Он так и сказал:

— Не побоюсь этого слова, но выступить вы должны искрометно! — потом немного помолчал и добавил:

— Хотя, уже зная вашу бригаду, можно не напоминать было. Вы по-другому не умеете…

Ну мы и выступили — с огоньком!.. Дядя Ёся, прежде чем представить Вову с его «мордой красной», травил минут десять одесские анекдоты. Народ практически лежал. Потом танцевала Зоя, помахивая платочком. Потом чечетка — опять Вова. Потом мы пели — и «Белорусский вокзал», и «Синенький скромный платочек» — эту песню исполняла Зинаида Ованесовна. Последние слова проняли людей до слез: «Строчит пулеметчик за синий платочек, что был на плечах дорогих». Закончила она под шквал аплодисментов. Стихи Симонова проняли до слез. А потом выступил я. Экспромтом.

Не знаю, с чего меня прорвало, может, так подействовала новость о том, что враг отброшен от Москвы? Может быть. Я вышел, поднял руки, привлекая внимание. В красном уголке Тушинского аэродрома наступила тишина.

— Летчики — героические люди! Но про каждую профессию есть анекдоты и байки. И я их собираю. Вот, к примеру, хотите байку про моряков?

В зале раздались смешки, крики: «Давай, трави!».

— Рассказывает старый моряк: как-то перевозили груз кукол, полторы тысячи штук. Море, начинается шторм. Корабль качает с борта на борт. Именно тогда я испытал самый страшный страх в своей жизни, когда все эти куклы в трюме одновременно запищали: «Мама»…

Зал грохнул. Видимо, слишком живо представили эту картинку и состояние морского волка. Хотя я сильно преувеличивал, в это время говорящие куклы были чем-то запредельным, большим дефицитом.

— А про летчиков? — крикнул кто-то из зала.

— А вот про летчиков вам… Итак, самолет в воздухе, турбулентность, самолет резко падает вниз, пассажиры готовятся умирать. Но в последний момент вдруг крылатая машина взмывает вверх, выравнивается. Из кабины выглядывает довольная физиономия второго пилота, и он спрашивает бледных, до зелени пассажиров:

— Ну что, товарищи, оленей на поляне успели рассмотреть?

Хохотали минут пять. Байка простенькая, но людям зашла. И я понимал их. Смех снимает напряжение, помогает справиться со страхом тогда, когда адреналин не бурлит в крови.

Я взял аккордеон, пальцы привычно прошлись по клавишам, руки растянули меха.

Я запел:

— Мы, друзья, перелетные птицы, только быт наш одним не хорошо: на земле не успели жениться, а на небе жены не найдешь, — летчики кивали, слушали с улыбкой. — Потому, потому что мы пилоты, небо наш, небо наш родимый дом. Первым делом, первым делом самолеты. Ну а девушки? А девушки потом!

Когда спел последний куплет, припев после него подхватили все.

— Мы все вместе отогнали фашистов от нашей столицы. Теперь нужно гнать их до самого Берлина!

Ответом были аплодисменты — долгие, искренние. Нас не хотели отпускать.

— Расскажи еще что-нибудь? — выкрикнул из зала кто-то из пилотов.

Его поддержали техники, диспетчера.

— Хорошо, еще одна байка, которая могла произойти, а могла и не произойти, — и я рассказал одну из историй Задорнова.

— Животных в зоопарки распределяют планово. Все это знают. Так вот, через снабженцев в славный город Новосибирск выбили двух бегемотов. Привезли их, а вольер еще не готов. Что делать? Отгородили в небольшой речке-вонючке запруду — сетью. Вы бегемотов видели? Они ту сеть прожевали и не заметили. И поплыли по речушке. Хорошо, не в Обь их запустили, на этом бы история закончилась. В речку Каменку. А в это время два мужика поехали на рыбалку. Утро, тишина, лето, рыбалка, ну как водится, — я щелкнул пальцами по горлу, в зале понимающе засмеялись. — Представили? Так поплавки качаются, мужики уже довольные, дремлют. Тут у одного удочка задергалась. Он подскочил, тянет — а там… — я сделал паузу, чтобы народ сам додумал.

Пилоты смеялись так громко, что мне кажется, их услышал даже наш глухой Вова. Он смотрел на публику и тоже улыбался. Я закончил монолог, поклонился.

Вова уносил инструменты в машину, Зинаида Ованесовна с фотографией Ашота подходила к летчикам. А ко мне подошла дамочка в коричневом костюме, с папкой.

— Добрый день! Я из главреперткома, — сообщила она. — Мы же с вами договаривались, что вы предоставите свой репертуар на утверждение. А вы нам какую-то отписку отправили.

Она достала листок, на котором я вчера написал сухой перечень наших номеров.

— Репертком занимается пропагандой песен наших композиторов, мы заботимся о том, чтобы агитбригады пели правильные, выскохудожественные песни. Которые, между прочим, пишут поэты и композиторы с документами членов Советских творческих союзов.

— Борис Мокроусов: «Мы не дрогнем в бою за Отчизну свою». А «Артиллеристы, Сталин дал приказ»? — влез вездесущий Иосиф Самуилович. — Достойные песни, всем очень нравятся.

— Как⁈ — возмутилась ответственная за репертуары дама. — Мы же их еще не утвердили⁈ Откуда вы их можете знать.

— Ой-вэй, плохо вы работаете! — дядя Ёся всплеснул руками. — Песни до народа быстрее доходят, чем ноты и слова до вас. Бюрократия потому что, а с ней таки надо бороться, как неоднократно указывал нам товарищ Сталин!

Крыть чиновнице было нечем и она переключилась на другой вопрос:

— А что это за история с бегемотами? Если это правда, то почему вы не сообщили в соответствующие органы? Кто позволил распоряжаться экзотическими животными вне очереди? Тем более, бегемоты были куплены, по-видимому, за валюту. Где они сейчас? И кто понес наказание за то, что они сбежали? Это возмутительно, в военное время бегемотами разбрасываться!

— Бегемоты добежали до линии фронта и там давили фашистов, — сказал под смех невольных слушателей нашего разговора старый настройщик.

А я вспомнил известную историю о том, как Кёнигсбергском зоопарке хотели расстрелять бегемота. Вот только не мог вспомнить, как ему удалось спастись? История давняя, случилась еще в моей прошлой жизни. Великую Отечественную удалось пережить всего четырем животным: лани, ослу, барсуку и бегемоту по кличке «Ганс».

Начальствующая дамочка все-таки выдала:

— Бегемот — друг человека!

Я закатил глаза. Завтра. Завтра мы уезжаем. На фронт. Скорее бы.

Тетка из реперткома очень напомнила мне одновременно и «Мымру» из фильма «Служебный роман», и девушку-активистку из свиты Швондера, и домуправа в исполнении великой Нонны Мордюковой. Как это получилось, я не знаю, но она походила на них всех сразу. Если вы увидите людей без чувства юмора — бегите от них со всех ног! Они вынесут мозг вам, вынесут мозг всем присутствующим и уйдут искренне уверенные, что они с благими намерениями, а их послали.

Я услышал возглас Зинаиды Ованесовны и поспешил распрощаться с навязчивой дамочкой:

— Все вопросы к товарищу Корзунову! — я «перевел стрелки», совершенно не стесняясь этого.

— Мы ждем вас на заседании комиссии Главреперткома! — с нажимом, почти крикнула вслед она.

— Ага! Как вернемся с фронта, так сразу к вам — на комиссию, — ответил, не оборачиваясь.

— Обязательно! Дело очень серьезное! — вот ведь привязчивая какая: она пробиралась за мной, порой отталкивая летчиков.

— Да угомонитесь вы! — не выдержал кто-то из командного состава. — Прекрасный концерт. У людей прекрасное настроение — дух боевой подняли. Что вы привязались к артистам? Товарищи, кто командир агитбригады «Огонек»? — и командир посмотрел почему-то на Вову.

— Николай Шестаков, — я выступил вперед. — Слушаю вас, товарищ военлет.

— Дайте такой же концерт нашим асам? На Калининском фронте. Мы давим фашистов, взяли Калинин, дальше пойдем в наступление. А вот авиации у нас мало, собрали с бору по сосенке, мои парни из боев не выходят, вижу, что сами рвутся, но и что с ног падают, тоже вижу.

Зинаида Ованесовна со своей армянской непосредственностью сунула ему фотокарточку почти в самое лицо.

— Вы моего сына не видели? Ашот. Казарян Ашот Анастасович? — и она с надеждой посмотрела на военлета.

Командующий авиации Калинского фронта не сразу ответил. И я его хорошо понимал — глаза у нашей певицы были большими, черными и такими выразительными, что порой казалось: она может говорить без слов.

— Я недавно назначен, всех летчиков в лицо не знаю, — ответил он и несколько старомодно поклонился нашей приме. — Позвольте представиться: Трифонов Николай Константинович. У нас служат товарищи из Армении. Когда прилетим в Сележарово — мы там базируемся — то сами поговорите с ними.

— Хорошая весть! — и Зинаида крепко обняла генерала.

Тот смутился, покраснел.

— Если вы готовы, то давайте полетим прямо сейчас? — генерал посмотрел на часы. — Время у меня поджимает, а согласования займут минимум сутки. Ну как вы?

Мы-то двумя руками «За», но дядя Ёся выкрикнул:

— Ой-вэй, а у нас паек в общежитии!

— Да что вы такое говорите? Мы вас на довольствие поставим, как воюющую эскадрилью. На полк вы, конечно, не тянете, а вот на эскадрилью — в самый раз, — он рассмеялся, как-то легко, открыто.

— Таки мне все равно надо позвонить, — и дядя Ёся метнулся к телефону, который находился на столе дежурного.

— Я воспользуюсь средством связи? — попросил он разрешения.

— Да пожалуйста, товарищ артист.

— Девушка, соедините меня… — и он связался с комендантом общежития.

Через полчаса мы вылетели из Москвы.

Летели на «Дугласе». очень низко над землей. Пилот порой закладывал такие виражи, что захватывало дух. Генерал Трифонов вдруг расхохотался:

— Оленей на поляне все рассмотрели?..

Мы сидели на металлических лавках вдоль стен. Самолет «Дуглас», американский, полученный по ленд-лизу, был плохо приспособлен для перевозки пассажиров. Но для санитарной авиации в самый раз. Надо было забрать раненых на аэродроме под Калининым, и с оказией доставили генерала Трифонова и нас. Два двигателя гудели довольно громко, но разговаривать можно было. Зоя иногда оглядывалась, смотрела в иллюминатор. Для этого ей приходилось выворачивать и спину, и шею. Но — гимнастка, для нее проблемы не было. Когда так же попыталась посмотреть Зинаида Ованесовна, она крикнула и схватилась за шею.

— Таки прострел, дорогая? — тут же вскинулся Иосиф Самуилович. — Надо замок сделать, вот так!

И он ловко сцепил руки за спиной — одну сверху, другую снизу.

— Что вы говорите, я со своей фигурой так никогда не смогу, — простонала Зинаида.

Один из медиков, сидящих на скамье у другого борта, встал, стараясь держаться за поручни, подошел к нашей приме, осторожно взял ее за голову и как-то неуловимо повернул.

— Не благодарите, — улыбнулся врач. — И постарайтесь больше так резко не поворачиваться.

— Совсем не болит, — певица улыбнулась. — У вас руки волшебные!

Врач усмехнулся и, сложив руки на груди, задремал. Хотя — как можно спать на жесткой скамье в условиях дикой тряски низко летящего самолета, я не представлял.

— А что эта женщина из Главреперткома к тебе привязалась? — вдруг спросила Зоя.

— Таки, а что? Вот, например, я недавно с одним своим родственником разговаривал, — ответил вместо меня Иосиф Самуилович, — таки он мне сказал, сколько стоит написать песню для войны. Сигизмунд Кац, внучатый племянник дяди Изи, моего троюродного деверя… — не знаю, наверное у меня глаза были как чайные блюдца размером, я в уме попытался вычислить степень родства. Но Иосиф Самуилович, заметив мое удивление и растерянность остальных, снизошел до объяснения:

— Не берите в голову, я уже говорил, что ваша большая Москва — это одна наша маленькая Одесса.

— А Подмосковье — Бердичев? — ухмыльнулся я.

— Таки за Бердичев я ничего не скажу. Был там проездом и слышал, что Бердичев и таки ЖмЭринка имеют большие претензии за Нью-Йорк. Намекают на что-то таки. Там у меня родственников нет. Но может быть и есть, если покопаться, но кому надо делать себе нервы?

— Так что с Сигизмундом Кацем? — напомнил ему, возвращая разговор в прежнее русло.

— О, это очень хороший композитор! Да он же у нас в консерватории учился, в тридцать седьмом году окончил. Коля, ты его, возможно, и видел, он как-то приходил ко мне. Таки что недавно рассказывал своему дяде Ёсе? Хорошие у него песни. «Два Максима» — тоже надо будет включить в репертуар. «Дай руку товарищ далекий» — тоже песня греет душу. Таки что я имею сказать? Это для души написано. А есть таки халтура. То есть ему дают заказ, оплачивают авансом гонорар. А это, таки, хорошие деньги. Страшно подумать, пятьсот рублей за песню! А за цикл из семи песен который надо сделать за три месяца… но он сделает их за месяц… таки ему три тысячи рублей заплатили в музфонде союза композиторов. Я имел разговор чтобы тебя приняли туда. Но ой-вэй, что там началось, что началось!.. Хотя они за твои песни тебе должны были дать зарплату, но дают пока только паек. А ведь за твои песни кто-то отчитывается, смею заметить.

— Ой! — пискнула Зоя. — Я таких денег даже представить не могу!

— Так это ж член союза композиторов! Он такие деньги не представляет, он их зарабатывает. Таки что имею сказать? Нехорошо, конечно, считать чужие деньги, но таки наши поэты и композиторы очень хорошо зарабатывают во время войны, — и дядя Ёся со значением поднял брови.

У меня невольно вырвалось:

— Так всегда, кому война, а кому мать родна… Та же тетка в коричневом… Женщины на фронт идут. Совсем девчонки, как ты, Зоя. И те, кто в матери или даже бабушки нам годятся. А попробуй такую вот грымзу, из Главреперткома, выгнать на фронт?.. Да ладно, тема какая-то неприятная, — и я, сев боком, повернулся к иллюминатору.

Внизу была обезображенные воронками поля, брошенная немецкая техника. Мы пролетели над колонной сожженных немецких автомобилей.

Заметил, что напеваю под нос:

— Будешь ты стрелком-радистом, а в душе пилот. Будешь ты летать со свистом задом наперед…

Быстро достал лист бумаги и записал:

— Спи младенец мой прекрасный, баюшки-баю,

Тихо светит месяц ясный в колыбель твою.

Будешь ты в аэроклубе на ПО-2 летать,

А потом с винтовкой будешь ИЛов охранять.

Вот пройдет немало — с годик, станет свет не мил,

И тогда тебя посадят на горбатый ИЛ,

Будешь ты стрелком-радистом, а в душе — пилот,

Будешь ты летать на ИЛе задом наперед.

Полетишь ты на заданье в боевой полет

И услышишь как зенитка жалобно поет.

ИЛ войдет в пике послушно, ты не будешь знать,

Что пилот убит и ручку некому добрать.

Спи младенец мой прекрасный, баюшки-баю,

Тихо светит месяц ясный в колыбель твою.

Не думаю, что спою эту песню на концерте. Не буду бередить душу бойцам.

В годы войны эта незатейливая песенка была очень популярной. Штурмовик Ил-2 выпускался в одноместном и двухместном вариантах. Отличная машина, но совершенно незащищённая сзади, слишком уязвимая для немецких истребителей.

Самолет года с сорок второго или сорок третьего стали выпускать двухместным, с кабиной для стрелка. Началась подготовка воздушных стрелков, которым предстояло занять места в экипажах «Илов». Выживаемость Ил-2 зависела во многом от мастерства стрелка. При этом его кабина из-за особенностей конструкции была защищена хуже, чем кабина пилота. И потери среди стрелков были куда большими, чем среди лётчиков. Но был еще один момент: стрелку было невозможно, или очень сложно выпрыгнуть с парашютом — тоже в силу конструктивных особенностей стрелковой кабины ИЛ-2.

«Хроника пикирующего бомбардировщика» — этот фильм в шестьдесят седьмом году прогремел на всю страну. И строчка из песни известна всем и каждому. Но я когда-то озадачился и нашел полный текст песни. Признаться, был изрядно удивлен тем, что оказывается, это частушки, написанные во время войны. И пели их на мотив «Казачей колыбельной» Михаила Лермонтова. Но вот год выпуска двухместного ИЛ-2 я точнл не помню. И здесь-то рисковать не буду.

Все знают эти строчки из песни, а слова песни — единицы. Я читал, что время войны на одного погибшего летчика приходилось семь убитых стрелков-радистов…

Приземлились мы на полевом аэродроме. К нам сразу же подбежали техники: все-таки прилетел командующий авиацией фронта. Тут же появился адъютант, начал что-то докладывать — тихо, но быстро.

— Стойте, ребята! — воскликнул генерал Трифонов. — Я же вам артистов привез! Хороших артистов. А ну-ка быстро их накормить, напоить и определить. Время к вечеру, уже темнеет.

И пошел с летного поля в штаб, в сопровождении все так же докладывающего адъютанта.

Мы хотели выгрузить инструменты, но нас буквально, как говорится, взяли «под белы рученьки»:

— Товарищи артисты, ваши вещи будут доставлены. Пойдемте ужинать.

Нас проводили к землянке.

— Вы уж простите, принимаем вас в таких условиях. Но — куда деваться, приходится закапываться в землю, — сказал один из сопровождающих, низкорослый техник с приветливым, открытым лицом.

Послышался звук, напоминающий звук работающей бензопилы — высокий, режущий уши.

— Товарищи артисты, в сторону, в сторону! Рама летит, — и, заметив наши непонимающие взгляды, пояснил:

— Немецкий разведчик. Давайте скорее, сюда, за маскировочную сетку!

Тут же гул. С нашего места было видно, как взлетели два истребителя.

— Ну сейчас догонят, наваляют ему! — воскликнул техник.

Звуки воздушного боя стали удаляться.

Землянка, в которой находилась столовая, была большой, крыша в три наката, стены обшиты деревом. Мы прошли внутрь и оказались в окружении летчиков, техников и связистов. Сразу посыпались вопросы:

— Как там Москва?..

— Что слышно о наступлении?..

— Что на фронтах?..

Пока мы отвечали на вопросы, девушки-связистки взяли в оборот Вову. К тому времени, как я уселся за стол, наш Вова уже наворачивал вторую порцию каши.

— Садитесь, товарищи артисты! — это сказал тот техник, который привел нас в землянку. — Так, девчоночки, нам велели накормить и напоить гостей.

Перед нами появились тарелки, ложки, тут же запахло чаем — настоящим. И уж совсем удивился, когда увидел масло.

— Летный паек, — пояснил кто-то, заметив мой удивленный взгляд. — Вас велено на летное довольствие поставить.

Разговоры за столом постепенно смолкли. Слышался только стук ложек по металлическим мискам. Разговоры начались за чаем. Я заметил, как нашу Зою буквально «клеит» молодой боец, красивый, синеглазый щатен с гусарскими усиками. Зоя смущалась, отвечала что-то тихо, потом и вовсе пересела поближе ко мне.

Вошел генерал Трифонов и сразу направился к Зинаиде Ованесовне.

— Вот списки, — сказал он, положив на стол несколько листов бумаги. — Здесь все, кто погиб в бою, кто пропал без вести. Не хочу быть тем, кто принесет вам плохие новости, но надеюсь, что ваш сын жив.

Я придвинулся к нашей приме и заглянул в списки. Один лист, второй, третий, четвёртый…

— Можно мне взять ненадолго? — попросил генерала. — После концерта верну.

— Конечно, — кивнул он.

— Здесь списки только пропавших и погибших с семнадцатого октября. А мой Ашотик пропал двадцать второго сентября, — заметила Зинаида Ованесовна, но глазами продолжала читать имена, фамилии, обстоятельства смерти или взятия в плен.

Зоя еще раз пересела от жгучего «гусара», на этот раз к Иосифу Самуиловичу. Летчик тоже переместился за ней.

Наш дядя Ёся — это нечто! Прекрасно понимая ситуацию, он сразу «пошутил»:

— Таки вы имеете жениться на нашей девочке?

Спросил в лоб, чем, надо сказать, смутил больше Зою, чем «орла» в лётной форме. Парень… хотя, какой парень, ему лет двадцать пять — по нынешним временам это уже взрослый мужчина. Сейчас вообще взрослеют рано — сразу, как наденут военную форму…

Он рассмеялся и так открыто, бесшабашно выкрикнул:

— А хоть и жениться! — и тут же к Зое:

— Пойдешь за меня?

Зоя посмотрела в мою сторону, с вызовом и, не дождавшись моей реакции, вдруг ответила:

— А пойду! Тебя как зовут?

— Серега я, Иванов! Из Холмогор, — ответил летчик. — Земляк Ломоносова, между прочим!

Генерал вздохнул и по-доброму заметил:

— Вроде северный парень, почти из тундры. Помор, наверное? А кровь горячая, как будто откуда-то с Кавказа. Но — ты летчик, ты ас, как нужно мессера завалить, так это, — он посмотрел на пунцовую «невесту» — это к Сереге. Как на разведку слетать, это тоже к Сереге. Транспортник сопроводить — тоже к нему. Его в эскадрилье любят, и я к награде уже представил. Так что, молодые люди, как говорится, совет да любовь, но вам надо к политруку, написать заявление, я заверю подписи. Политрук даст справки, что у вас нет заключенного брака. Потом документы отправят в тыл, и в ЗАГСе зарегистрируют брак, — он улыбнулся. — вот и совместим ваш концерт со свадьбой!

Парень поднялся, протянул Зое руку. Они вышли из землянки, а у меня почему-то заныло сердце. Я вспомнил фильм «В бой идут одни старики», и две могилы влюбленных — в один день, рядом…

— Ой-вэй, таки мама говорила мне: «Ёся, я когда тебя рожала, сначала язык вышел, а потом остальной ты». Надо было этот язык таки оторвать, — он покачал головой.

— Ничего удивительного, Зоенька — она молодая, а здесь смерть кругом. Вот так погибнет от шальной пули или от взрыва снаряда, а она ведь ни разу не целовалась, — и Зинаида Ованесовна вздохнула. — Я своему Ашотику тоже говорила, женись мол, уже даже невесту присмотрели — хорошая девушка. А тут война. И он воевать пошел, и она тоже…

Я мужик, мне до хренища лет, но сейчас едва сдерживался — прошибало на слезы.

А вокруг сидели в основном зеленые сержанты, закончившие ускоренные курсы летной подготовки. Техники постарше, но в основном состав авиационного полка, где нам предстояло дать концерт, был не старше двадцати пяти — тридцати лет.

— Ну что, начнем? — я взял скрипку, положил рядом с собой на стол, и расправил лист со списком погибших.

— Я хотел прочесть несколько имен из этого списка, но у летчиков плохая примета — поминать перед боем погибших. И перед боем нужен смех. А смеяться надо над врагом!

— Таки это моя территория — смеяться над другими, — тут же выступил вперед Иосиф Самуилович. — Таки что имею рассказать? Если вы хотите, чтобы беда ушла — посмейтесь над ней! — в землянке зааплодировали. — Немецкая крестьянка, таки совсем неграмотная старушка, спрашивает, с кем воюет Гитлер? Ей показывают глобус, показывают территорию Советского Союза. Она спрашивает: «А еще с кем?». Ей на глобусе показывают другие страны: Польшу, Англию, Америку. Старушка удивленно спрашивает: «А где наша Германия?». Собеседник тыкает пальчиком в ма-а-аленькое пятнышко на карте. Таки что вы думаете? Старушка надолго замолкает, крутит глобус, рассматривает. А потом спрашивает: «А у Гитлера есть глобус?»…

Тишина была ответом на это выступление. Но потом кто-то воскликнул:

— Мужики, а может, у него правда глобуса нет? — и зал грохнул.

— Таки я продолжу? — полувопросительно, полуутврдительно произнес Иосиф Самуилович.

— Давай! Продолжай! — кричали со своих мест летчики.

Гитлер со своим советником стоят на крыше башни. Гитлер говорит: «Что бы мне такого хорошего сделать для народа?»… — тут он выдержал паузу, зрители тоже затаили дыхание, ожидая развязки. — Таки прыгни вниз, — отвечает ему советник.

Снова аплодисменты, смех. Я решил поддержать тему:

— Вот на аэродроме в Тушино я рассказывал летчикам санитарной авиации про моряков. А вам я расскажу про работников нашей железной дороги… — и я рассказал знаменитый фельетон Задорнова — про девятый вагон.

Когда дошел до слов: «Железнодорожные рабочие тоже умели считать. Они знали, что девятый вагон — это тот, который после восьмого, а не перед десятым», народ уже лежал на столах от смеха.

— Эх, хорошо было до войны… — вдруг произнес кто-то задумчиво и смех стих. — И ведь не понимали тогда, как мы хорошо, оказывается, жили… Я бы сейчас дров бы уже нарубил, скотине корму задал, баньку бы растопил… А жена бы блинов напекла… У нас, В Сибири зимой хорошо, да без бани никуда.

Дядя Ёся тут же подхватился:

— Таки и на войне без бани никуда! Наш Вова вам сейчас расскажет…

Вова вышел вперед, слегка расставил ноги, скосолапив их, и, покачивая руками, начал:

— Иду себе такой, никого не трогаю… Не, а я после бани — морда красная…

Нужно было закончить на лирической ноте, но тут в землянке появился Серега Иванов, он держал за руку Зою, которая так и старалась спрятаться за его спину.

— Товарищи, можете поздравить! Мы с Зоей расписались! Ну — почти. Документы завтра отправят в Москву.

Поздравления, крики «Ура!», и я вдруг — не знаю, что уж меня прошибло — заиграл на аккордеоне «Увезу тебя я в тундру». Может, потому, что эта песня чаще других звучала на нашей с Валентиной свадьбе?

— Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам,

Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.

По хрустящему морозу поспешим на край земли —

И среди сугробов дымных затеряемся вдали…

Тут включился Вова с барабанами. Он взял манеру последнее время, когда я играю, подойти, подержаться рукой за мой аккордеон и так сосредоточенно, так серьезно кивнуть: «Мол, понял». Припев пели уже под его барабаны, и скрипку дяди Ёси. Хотя мне казалось, что он умеет играть на всех инструментах без исключения, скрипку Иосиф Самуилович все-таки любил больше.

— Мы поедем, мы помчимся

На оленях утром ранним —

И отчаянно ворвёмся

Прямо в снежную зарю.

Ты узнаешь, что напрасно

Называют север «крайним»,

Ты увидишь: он — бескрайний,

Я тебе его дарю!

— Зойка, да это про меня песня! Я весь Север тебе подарю! Ты посмотришь, как у нас красиво! — почти выкрикнул счастливый жених, подхватил на руки невесту и закружил. А я пел дальше:

— Увезу тебя я в тундру, увезу тебя одну,

Ярким Северным сияньем твои плечи оберну.

Звёздный иней загорится на ресницах серебром,

Сколько хочешь, самоцветов мы с тобою соберём.

Второй припев уже поддерживали не только Зинаида Ованесовна, но и летчики в зале. Я спел третий куплет:

— Увезу тебя я в тундру — и тогда поймёшь ты вдруг,

Почему к себе так манит, так зовёт Полярный круг.

Ничего, что здесь метели, не беда, что холода,

Если ты полюбишь Север, не разлюбишь никогда!

— Я тебя никогда не разлюблю, — вдруг очень серьезно произнесла девушка, глядя на Серегу Иванова. — Ты только возвращайся всегда с вылетов.

Распахнулась дверь землянки, заглянул дежурный и выкрикнул:

— Иванов! Ахметов! — срочный вылет.

Девушки-связистки увели с собой Зою и Зинаиду Ованесовну. Нас пригласили в свою землянку летчики. Вова, как всегда счастливый, особенно, когда ему удавалось хорошо покушать, сразу уснул. Иосиф Самуилович что-то тихо бубнил себе под нос, беседуя сам с собой, но скоро тоже засопел.

Мне не спалось. Я развернул списки погибших, которые забрал у Зинаиды, начал читать.

«27 октября 1941 года. Архаров Василий Петрович. Старший лейтенант. Заместитель командира эскадрильи 193-го истребительного полка на самолете ЛаГГ-3 не вернулся с боевого задания в районе города Калинин», — прочел я и вспомнил, что читал уже эти списки — именно эти, летчики, погибшие и пропавшие без вести во время боев на Калининском фронте. В моем времени под этой строчкой была приписка: «Попал в плен. Освобожден после войны»…

Читал дальше: «27 октября 1941 года. Дубров Пётр Савич. Старший сержант. Стрелок-бомбардир 132-го скоростного бомбардировочного авиационного полка. Не вернулся на самолёте Пе-2 из боевого вылета по нанесению удара по переправе через реку Волга в городе Калинин», — и этот жив. Насколько помню, вернулся в полк…

Но не всем так везло. Хотя… язык не поворачивался назвать везением ни плен до сорок пятого года — до самой Победы, ни то, как человек, выпрыгнув из горящего самолета, приземлился на территории, занятой врагом и потом пробирался к своим.

Надеюсь, и Иванов, и Ахметов, вылетевший на втором самолете, вернутся сегодня живыми.

Я прочел список до конца: Рассадкин, Швидский, Фиттерман, Савин, Бут, Порпуро, Дубовой… Фамилии, много фамилий. И это только бои за Калинин. В этих списках каждая строка заканчивается либо «погиб при выполнении боевого задания», либо «не вернулся из боя».

Я вдруг вспомнил, как в моей прошлой жизни, в один из Дней Победы, когда давали концерт под городом Калинин, еще во времена СССР, я видел два обелиска. Даты рождения разные, а день смерти — сегодняшний. На обелисках таблички: «Ахметов Марат Ильясович» и «Иванов Сергей Архипович». Один геройски погиб, протаранив вражеский мессер, а второй посадил самолет, но не смог выбраться, сгорел заживо…

Сейчас уже работают похоронные команды. Предают земле тех, кого нашли, забирают личные медальоны… Адская работа…

Искать тех, кто пропал без вести начали в пятидесятые годы, а в шестидесятые образовалось целое движение поисковиков. Именно тогда в подобных списках начали появляться слова: «попал в плен», «был спасен партизанами», или «упал на занятую врагом территорию, был захвачен в плен и отправлен в концлагерь»…

Я не смог заснуть, вышел из землянки и сразу наткнулся на Зою. Она сидела у входа в свою землянку, метрах в десяти от того места, где я стоял. Девушка плакала. Тяжело, навзрыд. Я подошел ближе и тихо произнес:

— Зоя, ты простудишься. А еще лучше попробуй уснуть. Завтра будет долгий и, скорее всего, тяжелый день.

— Я сегодня, кажется, сделала глупость, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Так скоропалительно не выходят замуж. Не знаю, что там щелкнуло в голове, но я не думала. А теперь я не откажусь, нечестно будет.

— Зоенька, а счастливыми люди так и становятся — не думая. Поступая согласно порыву, чувству, эмоциям. Не грызи себя поедом. Что-то мне подсказывает, что парня ты себе выбрала хорошего, и мужем он будет добрым.

— Тебе хорошо говорить, не тебе же его ждать. Вот вернется он… или не вернется… — и она снова заплакала.

Я присел рядом, обнял ее за плечи, начал слегка раскачиваться, будто убаюкивая.

— Вернется. Обязательно вернется, — прошептал я. — У них запас горючего маленький, больше часа вряд ли продлится полет.

— А тебе я, значит, совсем не нравилась никогда? — вдруг спросила она.

— Нравилась. Как сестренка, — я не стал ее обнадеживать. — Пойми ты, я был ранен, а у тебя работа такая — любить всех больных и сирых. Ты по-другому не можешь. Ну и прибавь мой… — тут я запнулся немного, подбирая слово. — Мой ребяческий вид… У тебя, скорее всего, сработал инстинкт к защите слабого. Но я не слабый, Зоя, совсем не слабый.

— Я иногда думаю, вернется ли та, прежняя жизнь? — прошептала девушка. — Порой кажется, что всегда будет так — взрывы, разрушения, раненые, убитые. Уже сейчас нет этому ни конца, ни края. Та жизнь кажется такой сказочной, как будто ее и не было вовсе.

— Все будет, Зоя. И платья красивые у тебя будут. И дом свой будет. И ребятишек орава. И твой Иванов вернется, а после войны он тебе покажет свой Север. Помнишь, с какой любовью он говорил о своем доме?..

Она кивнула.

Я уже хотел отправить ее спать, но раздался гул моторов, вспыхнули прожектора, освещая взлетную полосу. Мы с Зоей вскочили одновременно и побежали к группе техников, которые встречали самолеты.

Первым приземлился ЛаГГ Ахметова, изрешеченный пулями. Самолет одноместный, цельнодеревянный, буквально пропахал снежную кашу и завалился на бок. Фюзеляж, склеенный из дельта-древесины, был испещрен рваными пробоинами — следы от попаданий крупнокалиберным пулеметом, следы осколков.

Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но — только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.

Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.

— Марат! Ранен⁈ — закричал кто-то из встречающих.

— Одна царапина! — ответил Ахметов, вскакивая на ноги. — Чепуха, — и утер кровь с щеки.

Потом повернулся, посмотрел на самолет.

— Братцы, так не бывает, — пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.

— Бежим, сейчас взорвется! — его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.

— Да, Ахметов, ты в рубашке родился, — воскликнул кто-то.

Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.

— Маратка, ты как? Жив? — закричал он.

— Да живой я, живой, командир, все нормально, — ответил Ахметов.

— А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, — Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.

— Так не бывает, — выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.

Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:

— Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..

Но сразу же отвлекся на напарника.

— Повоюем еще, командир, — пробормотал Ахметов и потерял сознание.

— Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, — Иванов помог техникам поднять напарника. — Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?

Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.

— Думал пропущу первую брачную ночь, — сказал он, улыбнувшись.

— Нашел время шутить, — сердито ответила Зоя и обняла его. — Я ждала, — тихо прошептала она.

— Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? — спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.

— Архипович, — ответил он, не оборачиваясь ко мне.

Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…

Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое — это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но — не могу в силу независящих от меня обстоятельств. Сейчас любая моя попытка пробиться к руководству страны закончатся в лучшем случае сумасшедшим дом, а в худшем — расстрелом.

Но — история, как оказалось, меняется только благодаря моему присутствию? Эти двое остались живы, хотя должны были геройски погибнуть. Что там кто-то из знаменитых фантастов говорил про раздавленную в прошлом бабочку? А если, как в моем случае, бабочку наоборот, не дали раздавить?..

Да, Коля Шестаков, готовься, кажется, ты действительно становишься талисманом. Ты и твоя бригада «Огонек»…

Отметил, что думаю о себе как о другом человеке. Надо привыкать думать: «Я». Я — Николай Шестаков…

— Коль, ты чего? — услышал голос Зои.

Поднял глаза, выдавил из себя улыбку и сказал:

— Да что-то вырубаюсь, сплю на ходу. вы не обращайте на меня внимания…

Не стал мешать людям, вернулся в свою землянку. Летчики спали, Вова, естественно, тоже. На дальней от входа кровати посапывал Иосиф Самуилович. Крепкий сон — следствие нервных перегрузок. Не удивительно, столько всего произошло за последние два дня.

Я — не исключение. Лег и вырубился — вот буквально. Спал без снов, но когда проснулся от серии глухих ударов и рева моторов, было такое чувство, словно закрыл глаза — и тут же открыл их.

Я спрыгнул с кровати — в валенки, схватил полушубок и выбежал из землянки.

Но поздно. Бой был шумным, но коротким. Один бомбардировщик врага падал куда-то за лес, еще один рухнул недалеко от аэродрома.

Меня остановил какой-то штабной и сообщил:

— Товарищ артист, мы будем перебазироваться, срочно. А вы готовьтесь к отъезду. Ваша агитбригада отправляется в Калинин. Еще вчера сообщили, что добили остатки немцев, там выступите перед бойцами, — передал он новости и уже собрался уходить, но обернулся, подмигнул и тихо, даже как-то заговорщицки, сообщил:

— Сам первый просил! И вот еще что — ваш водитель уже прибыл из Москвы на вашем транспорте.

«Господи, еще бы знать, кто именно этот „Сам первый“? Даже мыслей никаких нет», — подумал я и пошел будить своих.

В землянке почему-то задержался у кровати Иосифа Самуиловича. Впервые подумал: «А сколько же ему лет?»…

Он выглядел и на шестьдесят, и на семьдесят, а то и на все восемьдесят. Но когда шутил, лицо его становилось молодым, глаза — яркими, а шутил он почти всегда. Но — будить надо, хотя и было желание дать старику выспаться. Я потряс его за плечо раз, другой — ноль реакции.

— Дядя Ёся, — позвал старого настройщика.

Не реагирует. Позвал еще раз — спит. Меня вдруг осенило. Я усмехнулся и совсем тихо произнес:

— Михал Михалыч из Москвы приехал…

Договорить не успел, еврей тут же вскинулся и затараторил:

— Таки с этой хорошей и надо было начинать подъем! Ты уже имел ум выяснить, привез он наш паек или нет? Столько времени хлеб пекли, сухари сушили. А тушенка? А шоколад? И таки спрашивается, для кого это все осталось? Я не хочу радовать ни коменданта, ни мышей, какие в его общежитии имеют таки курорт благодаря нашим сухарям!

Вову будить было проще, просто пихнул — и все. Тот сначала улыбнулся, потом открыл глаза, потом задал вопрос, ставший уже традиционным для него:

— Что, уже кушать пора?

— Пора, Вова.

Когда оглянулся, дяди Ёси уже в землянке не было.

С Вовой мы вышли буквально через пять минут. Один из летчиков, присутствовавших вчера на концерте, проводил нас в землянку, которую использовали под столовую.

За столами было оживленно. Обсуждали вчерашний и сегодняшний бои.

Вошел генерал Трифонов.

— Сидите, сидите, товарищи, — громко сказал он остальным.

Подсев к нам, спросил:

— А где ваша певица?

Я хотел ответить, что не пришла еще, но Зинаида Ованесовна вплыла в землянку с видом королевы. В принципе, она и есть королева — сцены. Я порой смотрел на нее и думал, как наша прима умудряется, не смотря на оперные габариты, быть такой грациозной?

Зинаида Ованесовна легко опустилась на скамью и, посмотрев прямо в глаза генералу Трифонову, спросила:

— Николай Константинович, что вы можете рассказать мне про моего сына? Есть какие-то новости?

— Есть. Но вот будут ли они для вас хорошими, я не знаю, — ответил генерал. — Ашот Казарян служил в четыреста восемьдесят четвертом полку. Этот полк входил во вторую резервную авиагруппу. Я лично не знал вашего сына, уважаемая Зинаида, сам до Калинского фронта командовал первой резервной группой. Что такое резервная группа, чтобы вы представляли? Это остатки разбитых частей. То есть, сборная группа, которой дают новую технику и бросают в бой. Я кое-что выяснил о вашем сыне, — здесь генерал замолчал, а Зинаида Ованесовна подалась вперед, с нетерпением ожидая новостей. — Вторая авиагруппа действовала в составе Ленинградского авиафронта. Это на север от нас. Новгородская область, север Тверской области, да Бологое — между Ленинградом и Москвой. Слышали наверняка?

Зинаида кивнула.

— Так что с моим Ашотиком? — выдохнула она.

— Он не вернулся на свой аэродром, но сведений о его гибели нет. Числится пропавшим без вести, — ответил генерал.

Мне показалось, он ожидал слез, горя, но Зинаида Ованесовна вдруг обрадовалась:

— Он жив! Никто не видел его мертвым, значит, он жив!

В этот момент ее лицо светилось такой надеждой, что ни один человек не посмел бы сказать: «Вряд ли». Мы, во всяком случае, никак не прокомментировали новости.

— Спасибо, товарищ генерал, спасибо! — радостно поблагодарила Трифонова певица.

— Завтракайте, товарищи артисты и вам пора в дорогу — в Калинин. Ехать недалеко, но с учетом того, что дороги плохие и местами забиты сгоревшей техникой, думаю, часа за три доберетесь. Я распоряжусь, чтобы вас сопроводили. Кстати, о вас там уже наслышаны, и ждут с нетерпением. Сам просил!

Да кто такой этот «Сам»?..

Не мог же Сталин прибыть в Калинин? Может быть, Рокосовский? Он принял личное участие в моей судьбе. В Москве, в госпитале он посоветовал Корзунову определить меня в агитбригаду. Или, «Сам» — это Жуков?..

Решил не ломать себе голову, быстро поел, встал, похлопал по плечу Вову, жестом попросив его следовать за мной.

Вернувшись в землянку, закинул на плечо аккордеон, взял в руку скрипку. Вова вышел следом, в обнимку с тамтамами и двумя вещмешками на плече. К нашему грузовичку подошли в самый разгар скандала. Дядя Ёся стоял в кузове нашего ЗИСа, и потрясал полупустым мешком.

— Таки что ты мне делаешь нервы? — говорил он громко, быстро, почти без пауз. — Я тебе говорю, что не хватает сухарей, всего пол ящика тушенки, и несколько плиток шоколада вместо целого мешка. Куда таки все растворилось? — возмущался Иосиф Самуилович.

— Куда-куда, да куда бы не дел, а на дело, — отмахивался от назойливого еврея шофер.

— Таки Михаил Михайлович, как вы мне объясните такой вопиющий перерасход наших пайков7 — не отставал дядя Ёся.

Он спрыгнул и подбежал к Михалычу, подергав того за полу меховой куртки.

Михалыч со злостью захлопнул капот, спрыгнул на землю, и навис над низкорослым евреем.

— Что я тебе объясню? — заорал он. — Что после немцев все в руинах? Что в остатков домов остатки семей? Что дети чудом выжили и голодные? Да ты скажи спасибо, что я хоть что-то привез. Вообще бы все раздал и не хватило бы.

Иосиф Самуилович посмотрел на перекошенное лицо Михалыча, на его сжатые кулаки и вдруг, шагнув к нему, погладил нашего водилу по рукаву.

— Так это ж дело совсем другого рода, — еврей выпустил мешок из рук, вскинул ладони так, будто обращался к самому Господу Богу. — С этого и надо было начинать! Отдать часть нашего избытка — это прямой путь получить еще больше избытка. Думаю, в Калинине кто-то из моих родственников обязательно найдется, — и он стал шептать, загибая пальцы, видимо, вспоминал степень родства со всем воюющими на Калинском фронте.

Я не ошибся. Буквально через минуту Иосиф Самуилович радостно воскликнул:

— Таки да! Кацнельсон, троюродный брат жены племянника двоюродной тетки Изи Рабиновича. А Натан Кацнельсон… то есть Анатолий — он начальник штаба фронта. А его таки любимый брат Илья — начальник тыла Калининского фронта. Разве ж они оставят голодным своего любимого родственника и его друзей?

Я только покачал головой: все люди — братья… И братья нашего дяди Ёси, кажется.

Вова уже загрузил инструменты в кузов. Поднял и посадил в кабину Зинаиду Ованесовну. Влез сам и подал руку мне. Иосиф Самуилович спрыгнул, поспешив занять место рядом с водителем. Мы ждали только Зою.

Она появилась через минуту, за руку с Серегой Ивановым. Оба светились счастьем.

— Ты пиши мне, Зоенька. И жди, — и летчик поцеловал жену в губы.

— Я дождусь, — ответила она. — Ты только возвращайся из полетов. Каждый раз возвращайся!

Выехали на Ленинградское шоссе, но проехали по нему немного. Забито брошенной немецкой техникой. Горелой, разбитой. Вроде бы удалось объехать первые «пробки», и уже вроде бы вышли на направление, но — воронка, немецкий танк с развороченной башней…

Михал Михалыч махнул рукой и свернул на обочину. И тут же был остановлен сапером, одетым в заляпанный полушубок.

— Аккуратнее езжайте, — предупредил сапер усталым голосом. — Смотрите внимательно, где расположены флажки. Флажками отмечена безопасная дорога. У нас уже два автомобиля подорвались.

— Спасибо, браток! — крикнул я, свесившись через борт кузова.

— Спасибо скажешь, когда живой доедешь, — ответил он и пошел дальше.

Подумал, что с моей юношеской внешностью обращение «браток» слишком уж панибратским получилось, но сапер оглянулся, махнул рукой и на его усталом лице мелькнула улыбка. Он не старше меня, подумалось вдруг. Точнее — не старше Коли Шестакова.

Все-таки Михалыч — ас! Как он лавировал, как умудрялся проехать по узким коридорчикам, отмеченным красными флажками, как объезжал воронки…

Женщины вскрикивали, когда наш ЗИС опасно кренился. Зинаида Ованесовна что-то шептала быстрым речитативом на армянском языке, подозреваю, что молилась. Не за себя, в ее жаркой речи то и дело звучало сына: «Ашот»…

Зоя сидела бледная, каждый раз, когда грузовичок подпрыгивал на кочках, она закрывала испуганное личико ладошками. А Вова держал свои тамтамы, чтобы не покатились. Прижимал их к груди, как младенцев.

Чтобы как-то успокоить своих «бойцов» я начал разучивать новую песню. Ну, как новую? Для меня очень старую и очень знакомую. Она будет написана в начале семидесятых годов и какое-то время цензура будет ее запрещать.

Причиной для запрета станет совершенно идиотское замечание: якобы, песня не вписывается в формат «патриотических» песен, не влезает в идеологический шаблон. Мол, как так, Ленин — это памятник, это икона, на которую нужно «молиться», а здесь песня, для которой достаточно просто три аккорда на гитаре⁈ Так же цензоры прицепились к выражению «юный Октябрь».

Я, вспоминая об этом, сейчас представлял такую же тетку в коричневом, похожую на ту, из Главреперткома, которая пронзительным голосом вопрошает: «А почему это Октябрь „юный“, вы что имели в виду? Что будет новая революция?», и вряд ли можно ответить адекватно на бессмысленный вопрос чиновницы от культуры.

Но на концерте в Калинине, только что отвоёванном у немцев, вряд ли окажется хоть один цензор.

Я запел. Вова, глядя на меня, поставил один тамтам между колен — чтобы не укатился, другой взял на латиноамериканский манер, зажав под мышкой, и начал отбивать простенький ритм. Этого хватило.

Я запел:

— Неба утреннего стяг… В жизни важен первый шаг. Слышишь: реют над страною ветры яростных атак!

Ухнув колесом в колдобину, грузовик качнулся, но тут же выправился и ухнул другим колесом — в другую колдобину… Зоя едва не свалилась на Зинаиду Ованесовну. Наша прима поймала ее, прижала к себе и обняла…

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

В небе, низко над нами, гудя моторами, пронеслись самолеты с красными звездами. Один из самолетов покачал крыльями. Зоя, прошептав: «Это Сережа, это точно он», — вскочила и замахала руками. Зинаида дернула ее за ремень, которым был перетянут полушубок девушки, усадило ее обратно. «Это все равно Сережа», — прошептала Зоя. «Конечно, он», так же тихо ответила певица, погладив товарку по щеке — с какой-то материнской лаской…

Вова отстукивал ритм на тамтаме, потом начал тихонько притопывать ногой. Я пел:

— Весть летит во все концы: вы поверьте нам, отцы — будут новые победы, встанут новые бойцы!

Красные флажки напоминали об опасности, о том что под снегом таится смерть и следующий поворот колес может стать последним… Но Михалыч вел грузовик уверенно, объезжая воронки от попаданий бомб, притормаживая перед особо большими ухабами и идеально вписываясь между коротких колышков, на которых трепетали на ветру красные флажки…

— С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой жизни только с правдой по пути!..

Навстречу, точно так же, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, ехали машины с ранеными. Красных крестов на бортах не было — немцы били по красным крестам целенаправленно…

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Последний куплет я не смог на ходу переделать. Пока Зоя и Зинаида Ованесовна записывали слова и учили, я пересел рядом с Вовой и, приложив его ладонь к своему горлу, напел песню — куплет и припев. Потом. Четко произнося слова, попросил:

— Теперь давай попробуем вместе?

Мы спели раз, другой, все так же с его рукой на моем горле. Он кивнул и уже припев спел сам:

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Михалыч остановил грузовик, из кабины выпрыгнул Иосиф Самуилович и, постучав по борту, начал ругаться:

— Таки кому нужны охрипшие певцы, спрашиваю я? — затараторил он. — Ваше оружие — исключительно ваши голосовые связки! Мороз, холодный ветер, а вы имеете глупость рот открывать! Мне летчики дали гусиного жира, теперь каждый день будете иметь удовольствие его кушать и благодарить дядю Ёсю!

Он вскарабкался к нам и, открыв банку с желтоватым жиром, скормил каждому из нас по ложке. Мерзость еще та, но Вова попросил добавки.

На въезде в Калинин на уже ждали. Проводили сразу в штаб, который расположился в чудом уцелевшем крыле путевого дворца Екатерины Великой. Немцы когда уходили, подожгли здание, но огонь быстро потух.

К нам подбежал молодой адъютант, щеголеватый, в ладно подогнанном полушубке.

— Пойдемте, вам согреться надо, — и он провел нас в одну из комнат с мощной печью, горячей, даже раскаленной. — сто грамм наркомовских вам налить? К обеду. Сейчас принесут еду. Есть трофейный коньяк — французский. Немцев так быстро выбили из Калинина, что они тут все бросали. Намародерили они по Европам, а мы у них конфисковали.

Обед принесли в армейских котелках, по-простому, без изысков — каша с тушенкой. Наморозившись в пути, ели с удовольствием. Лично у меня аппетит был зверский. Про Вову вообще молчу. Не успели доесть, вернулся адъютант с двумя бутылками. Налил коньяка, протянул Михалычу. Тот сморщился:

— Баловство. Мне наркомовских плесни.

Зинаида и Зоя отказались вообще, а Вова, тот и не понял, что ему предлагают.

— Детям таки вредно, а вот я с удовольствием оценю трофейный коньяк, — дядя Ёся взял протянутую ему железную кружку, покрутил ее перед носом, втянул воздух и проворчал:

— Божественно даже в этом металлическом сосуде.

Я тоже отказался и от наркомовских, и от коньяка — возникло подозрение, что организм коли Шестакова вряд ли хорошо перенесет выпивку. Оказалось, что подозрение верное. Только уловив запах «ста граммов наркомовских», почувствовал рвотный позыв и тут же в голове всплыло воспоминание самого коли: он бледно-зеленый, над тазиком после того, как друзья уговорили его «обмыть» успешную сдачу первой сессии. Да и все-таки, хотя я пока не знаю, кто здесь «Первый», но встреча с ним предстоит. Хорош же я буду с таким «амбре» изо рта.

Женщины устроились в креслах отдыхать. Вова, пообедав, растянулся прямо на старом ковре и заснул. Адъютант вышел. Принес сторожевой тулуп — тот, который с высоким воротом и аж до самых пят — и укрыл нашего богатыря. Вова повернулся на бок, сложил ладошки и сунул из-под щеку. И, улыбаясь во сне, засопел.

— Я к автомобилю, — Михалыч хлопнул себя по коленям. — Посмотрю, как там что. Вдруг ехать куда-то срочно нужно будет. И да, горючее… — он посмотрел на адъютанта.

— Все решим, — кивнул тот и направился к выходу, Михалыч за ним следом.

— Таки я имею беспокойство за моего родственника, — увязался за ними Иосиф Самуилович. — Где мне найти Илью Нисуновича Кацнельсона? — услышал я уже из коридора.

Ну да, запас карман не тянет, а дядя Ёся по части запасливости даст сто очков форы всем хомякам и белкам мира.

Я не стал суетиться, закрыл глаза и тоже задремал, прямо в кресле, которое, кажется, еще видело великую задницу самой Екатерины.

«Сам» появился спустя полчаса после обеда. К нему пригласили меня, как командира агитбригады. Я пошел за адъютантом. Мы немного попетляли по коридорам и вышли к большому двусветному залу. Ум, гам, обычная штабная работа. Трещит телеграф, звонят телефоны, связистки что-то говорят одновременно. В углу, возле большого стола, группа военных, что-то оживленно обсуждают над развернутой картой. Прямо по центру стоит генерал Конев… Я едва не хлопнул себя ладонью по лбу — мог бы и догадаться, кто здесь «Первый».

Генерал Конев перед войной имел много неприятностей от чекистов, органы НКВД с особым рвением искали доказательства его антисоветской деятельности, но не нашли. С начала войны генерал командовал девятнадцатой армией на Северном Кавказе, после его перебросили на Западный фронт. Он оказался в окружении во время Смоленского сражения, сумел не только избежать плена, но и сохранить остатки армии и вывеси к своим.

Сейчас Иван Степанович Конев командует Калининским фронтом.

Мы подошли и адъютант хотел доложить обо мне.

— Товарищ генерал, по вашему приказу… — начал он, но его перебил подошедший начальник штаба.

— Товарищ генерал, поймали все-таки бургомистра Калинина. Не ушел, — доложил военный с высоким лбом мыслителя, светлыми глазами и коротким кудрявым ёжиком.

— Анатолий Анисимович, это его портянка? — и генерал, брезгливо взяв двумя пальцами листовку, прочел:

— «Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо ему поможет „сообщив ему например какие-нибудь сведения“. Тот карается смертной казнью через повешение. Это постановление имеет силу так же и для женщин. Повешение не грозит тому, кто скорейшим образом известит об этом ближайшую германскую часть или местное самоуправление (вспомогательную полицию)»… — он отбросил листовку и, достав платок, тщательно вытер руки. — Как можно, светский же человек был?

— Да какой советский? — возразил ему Кацнельсон. — Я узнавал, этот бывший бургомистр Калинина — Ясинский — давняя вражина. Наши особисты выяснили, что он еще в Колчаковской армии служил. Даже английский орден получил в то время. Его дважды судили и он отбыл ссылку пять лет — в Северном Казахстане. Вернулся перед самой войной, осел в Калинине.

Я понял, о ком они говорят, года упомянули английский орден. Ясинский Валерий Абросимович — военный преступник, который, как ни странно, после окончания войны нигде не был пойман, не попал под суд, а английская награда дала ему возможность осесть вначале в Англии, а потом перебраться в Австралию, где его следы потерялись окончательно. Этот человек будучи бургомистром Калинина, или Твери — как он сам называл город — организовывал казни, запретил переход через Волгу и Тверцу по льду. Нарушивших расстреливали там же — по его приказу. Тела расстрелянных не убирали — тоже по его приказу. В городе на момент захвата немцами и назначения Ясинского бургомистром осталось двести пятьдесят евреев. Двести были расстреляны, и Ясинский лично присутствовал на казнях.

И его поймали? В моей истории, которую я знал, он после Калинина был с большим почетом принят в Берлине министром Восточных территорий Альфредом Розенбергом и награжден железным крестом второй степени. Вплоть до самого взятия Берлина эта сволочь активно работала на нацистов.

А здесь ему не удалось уйти?..

— Расстрелять. Как собаку, — бросил Конев.

— Может быть отправить его в Москву? Для суда? — осторожно спросил Кацнельсон.

— Я сказал расстрелять. Без суда и следствия. Прямо тут же, во дворе, — и Конев вернулся к карте.

Я проводил родственника Иосифа Самуиловича взглядом, повернулся к столу. Конев поднял голову от карты, посмотрел на меня тяжело, как-то по орлиному.

— А, артист, — он оглядел меня с головы до ног и как-то по-доброму хмыкнул. — Такой молодой, а уже командир? — вопрос был, как я понимаю, риторический и отвечать на него я не стал.

— Видишь, каких зверей ловим? — снова риторически произнес он и перешел к делу:

— Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.

Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.

И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.

— В сторону, в сторону, — сказал он жестко и рукой показал расстояние.

За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:

— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!

— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.

— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.

— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.

Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:

— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…

— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.

Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:

— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…

— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.

Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.

— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.

— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.

Два бойца подняли карабины.

— Пли! — скомандовал комендант.

Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.

Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.

— Готов, товарищ полковник, — доложил он Кацнельсону.

— Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, — равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.

Адъютант тронул меня за плечо.

— Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? — и он первым направился к черному ходу.

Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..

И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.

Весь вечер репетировали. Повторили старые песни — те, что я уже разучил со своей агитбригадой, разучили несколько новых. Иосиф Самуилович появился, когда мы уже заканчивали «Смуглянку».

— Эх, опоздал! Коля, ну-ка напой мне все мелодии, я запишу, — попросил он и достал из своего вещмешка пачку нотных тетрадей.

— Это-то откуда у вас, Иосиф Самуилович? — поразился я.

— Ты, Коля, не представляешь, насколько таки сейчас никому не нужны многие предметы, а потому они плохо лежат где попало. Ноты особенно плохо лежали — у истопника. Он их на растопку пускал, — сообщил дядя Ёся и вздохнул.

Я напел одну мелодию, потом другую, потом третью. Иосиф Самуилович схватывал на лету и писал ноты так быстро, как будто рецепт пирога записывал. Потом он потребовал слова песен.

Закончив с ним, я вернулся к остальным. Вова с Зоей репетировали свой номер с лентой и сальто в воздухе, а я подсел к Зинаиде Ованесовне.

— Давайте вот что еще попробуем, — предложил ей и напел:

— Легко на сердце от песни веселой, она скучать не дает никогда, и любят песню деревни и села, и любят песню большие города, — я подождал, пока она повторит, потом продолжил:

— Песня старая, вы должны ее знать, Утесов поет, — Зинаида согласно кивнула. — Дальше припев… Нам песня строить и жить помогает, она, как друг, и зовет, и ведет, и тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!

— Хорошая песня, — прошептала Зоя. Они закончили свои упражнения и стояли рядом, слушали. — Прямо про нас. Мы же тоже с песней шагаем по жизни? Значит, в этой войне мы точно не пропадем?

— Ой-вэй, у кого голова болит за пропасть? Вот что я вам скажу, молодые люди, ложитесь спать, набирайтесь сил, чтобы завтра песней не только нам пропасть не дали, но и всем, кто нас слушать будет, — подал голос дядя Ёся, продолжая шуршать карандашом по нотной бумаге. — Коля, напой мне еще ту чудную мелодию, под которую наш Вова, такой талантливый мальчик, стихи читает? А лучше сыграй. На скрипке. Остальным будут сниться волшебные сны под эту очень приятную колыбельную.

Я достал футляр со скрипкой, вынул инструмент и взмахнув смычком, прикоснулся к струнам… Музыка сначала тихая, становилась все изящнее и тревожнее, взлетала ввысь, опадала сонным покрывалом, кружила… Шостакович напишет этот романс только в пятьдесят пятом году, но — напишет ли теперь? В этой жизни?

Кольнуло чувство вины, душу скрутило и вдруг, неожиданно, нахлынули воспоминания настоящего Коли Шестакова. Вот он сидит за роялем, рядом бабушка, она ставит его пальчики — совсем еще детские, маленькие, на клавиши… Вот он, гордый, счастливый, бежит к родителям, с криком: «Ура!!! Меня приняли в музыкальную школу! Я стану великим музыкантом!»…И ведь стал бы, если бы не взрыв снаряда, осколочное ранение и… смерть.

Вот он с отцом на выступлении планеристов, смотрит, как закладывают широкую спираль и опускаются вниз изящные фанерные «птицы». Вот с ним же на экскурсии на фабрике, слегка потерянный, оглушенный шумом станков, держит отца за руку, крепко.

Вот с классом, вступает в пионеры… Я просто физически почувствовал его гордость в тот момент: «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду твёрдо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича, законы и обычаи юных пионеров»…

Николай Шестаков… Его воспоминания были чисты, наивны, невинны. Впрочем, так же чисты и наивны в своей нерушимой вере в правду и справедливость все советские люди в это время.

Концерт мы давали в Доме Красной Армии. Генерал Конев, сначала распорядившийся сделать сцену на площади Ленина, дал отбой предыдущей команде.

— Во-первых, холодно, — сказал он, — а во-вторых, надо убрать с площади могилы немцев.

Это утром, перед самым концертом.

— А с немцами-то что делать? — уточнил комендант города.

— Захоронить их за городом, — распорядился Конев. — Можно, конечно, подождать до весны, когда земля оттает, но целую зиму жить в такой погани немыслимо.

Я уже уходил, когда заметил Иосифа Самуиловича. Тот о чем-то беседовал с Кацнельсоном, потом передал ему большой пакет — обычная почтовая коричневая бумага, перетянутая бечевкой. Кацнельсон мазнул по пакету клеем, прилепил бумажку, достал печать и, подышав на нее, пришлепнул белый квадратик.

Я не стал его ждать, вышел к нашему грузовику, пода скрипку Вове, потом ухватился за его большую руку и он буквально рывком поднял меня с земли и перенес в кузов. Зинаида Ованесовна сидела в кабине, Зоя пристроилась в углу, рядом с вещмешками. Дядя Ёся подбежал после сердитого окрика Михалыча:

— Иосиф Самуилович, ну сколько вас ждать можно⁈

Дом Красной Армии, где предстояло дать концерт, находился на Театральной площади. Во время оккупации немцы устроили в нем офицерское собрание и планировали встретить новый, сорок второй, год пышным праздником. Украсили его очень пышно, заранее готовясь к празднеству, но город Калинин был так стремительно взят нашими войсками во главе с генералом Поленовым, что снимать портреты фюрера со стен было и некогда, и некому. Этим занимались уже бойцы Красной Армии, и потом жгли нацистские флаги, изображения Гитлера и прочую символику на заднем дворе. К нашему приезду зал Дома Красной Армии был украшен красными флагами, транспарантом: «Под знаменем Ленина — Сталина вперед, к Победе!».

На сцене, возле стола, стоял генерал Конев, рядом с ним член военного совета Леонов, начальник штаба Кацнельсон Анатолий Анисимович. На столе лежали коробочки с орденами и медалями. Конев называл имя и фамилию, на сцену поднимался боец в полушубке, некоторые в шинелях, генерал пожимал руку, вручал награду.

— Хотел бы я приколоть на грудь вам ордена и медали, но куда тут на полушубки крепить? — произнес Конев, закончив награждение. — Наших товарищей, павших при освобождении города, мы наградим посмертно. А теперь почтим их память минутой молчания…

Люди встали.

В зале было не тепло, все сидели в полушубках, в шинелях, гражданские в пальто, в шубах — кто во что горазд. После слов генерала Конева сняли шапки…

Леонов кашлянул, вышел вперед и объявил:

— А теперь вас поздравят с праздником наши замечательные артисты — фронтовая агитбригада «Огонек»!

Я вышел первым, сделал проигрыш на аккордеоне. Ко мне по одному присоединились остальные члены нашего маленького коллектива, встали рядом. В зале раздались аплодисменты. Я снова растянул меха, пробежал пальцами по клавишам и запел, солируя:

— В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, рубеж наш назначен Вождем.

Эту песню мы вчера не учили, она уже написана, так что с меня взятки гладки, но эта песня должна была стать первой на сегодняшнем концерте. Я запел припев:

— Мы не дрогнем в бою за столицу свою, нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим, уничтожим врага!

Вова отбивал ритм, Иосиф Самуилович подхватил мелодию со своей скрипкой.

— На марше равняются взводы гудит под ногами земля, за нами родные заводы и красные звезды Кремля, — спел я второй куплет и сразу припев.

Третий куплет пел почти что в трансе, чувствуя каждое слово, ощущая каждую ноту:

— Для счастья своими руками мы строили город родной. За каждый расколотый камень

Отплатим мы страшной ценой…

И снова:

— Мы не дрогнем в бою за столицу свою, нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим, уничтожим врага!

Пропел последний куплет, снова припев. В зале подхватили, стали подпевать. Когда закончил, зал взорвался криками «Ура!» и аплодисментами.

Следующая песня была поспокойнее, но не менее мощной по своему содержанию. Та, которую вчера разучивали с Зинаидой Ованесовной. Солировала она:

— Остался дом за дымкою степною, не скоро я к нему вернусь обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною, товарищ Правда, товарищ Правда! — пропела наша прима, и мы с Зоей и Вовой подхватили вторую строчку куплета.

Слушатели буквально впитывали каждое слово. Они впервые слышали эту песню, которая должна появиться только в семидесятые годы, лет через тридцать после войны.

— Я все смогу, я клятвы не нарушу, своим дыханьем землю обогрею. Ты только прикажи — и я не струшу, товарищ Время, товарищ Время! — акустика в зале была прекрасная, голос Зинаиды сильным и красивым.

Мы снова включились на подпевке и умолкли, когда она начала петь следующий куплет:

— Я снова поднимаюсь по тревоге. И снова бой, такой, что пулям тесно! Ты только не взорвись на полдороге, товарищ Сердце, товарищ Сердце!

Тишина, наступившая в зале стала такой плотной, почти осязаемой. Никто не кашлянул, не скрипнула скамья, не шаркали ногами.

— В большом дыму и полночи, и полдни, а я хочу от дыма их избавить. Ты только все, пожалуйста, запомни, товарищ Память, товарищ Память!

Последний куплет Зинаида допела без нашей помощи, я специально вчера обговорил этот момент. Песня закончилась резко, будто оборвалась, без всяких подпевок и прочих «красивостей» — одновременно с музыкой.

Аплодисменты, овации, крики «Бис!», «Браво!», «Бис!»…

Мы исполнили эту песню еще раз. Потом еще. А потом вышел вперед наш дядя Ёся.

— Наши артисты еще споют, и спляшут, и песен будет много и разных. Но пока давайте послушаем нашего маль… — тут он споткнулся и, посмотрев на Вову, произнес торжественно:

— Мелодекламатора…

Он взмахнул рукой, смычок коснулся струн, зазвучал романс Шостаковича и Вова начал читать:

— Жди меня и я вернусь, только очень жди…

Мы вышли за кулисы.

— Надеюсь, Иосиф Самуилович сообразит, что для монолога про баню не то место, и не те люди, — заметила Зинаида Ованесовна.

— Боюсь, что дядя Ёся не упустит возможности посмешить публику. Он найдет, как вставить баню в контекст, — я вздохнул, подумав, что точно не ошибаюсь.

Иосиф Самуилович был опытным конферансье. И следующим он объявил меня, такими словами:

— Я не буду говорить, кто больше значит в Красной Армии, кто больше сделал для освобождения города Калинина. Но мы хотим, чтобы отметили заслуги самых незаметных. Но самых нужных в Красной Армии бойцов — тех. Без которых не будет боеприпасов на линии фронта. Они возят снаряды и полевые кухни, они перевозят наших бойцов, они эвакуируют раненых, в конце концов! Песня о фронтовых шоферах!

Под аплодисменты Вова вынес на сцену стул, я прошел, поклонился зрителям, сел, поправив на плече ремень инструмента.

Недолгий проигрыш, потом песня:

— Через реки, горы и долины, сквозь пургу, огонь и чёрный дым мы вели машины, объезжая мины по путям, дорогам фронтовым, -спел я куплет.

Во время исполнения припева в зале начали невольно хлопать в такт:

— Эх, путь-дорожка фронтовая не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато есть у нас ещё дома дела. А помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела!

Следующий куплет я немного переделал, чтобы не опережать время:

— Знаем, путь к Берлину, между прочим, будет нам не лёгок и не скор. Дни сменяет ночи, трудно будет очень, но баранку не бросай шофёр!

Набрал полную грудь воздуха и припев:

— Эх, путь-дорожка…

В зале подхватили, слова простые, мелодия запоминающаяся:

— … фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, а помирать нам рановато, есть у нас ещё дома дела…

— Может быть, отдельным штатским лицам, эта песня малость невдомёк. Мы ж не позабудем, где бы жить ни будем, фронтовых изъезженных дорог, — допел я последний куплет.

Припев пели дружно, с чувством, с душой.

— Эх, путь-дорожка фронтовая…

А я думал, насколько простые слова, но насколько они точные, правильные.

Иосиф Самуилович все-таки вставил Вовин монолог про баню, причем начал со слов:

— Если кто не имеет счастье знать, то должен вас обрадовать: в городе Калинине заработала-таки баня!

Дальше Вова рассказывал, как березой загнал в реку немцев. Народ смеялся, наверное, впервые за долгое-долгое время войны… Впервые за те несколько месяцев, которые измерялись не часами и минутами, а реками крови и смертями…

Потом Зоя показывала гимнастические номера и в зале охали, когда она с сильной подачи Вовы взлетала под потолок, когда ее гимнастическая лента рисовала узоры в воздухе, складываясь в петли и спирали. Маленькая фигурка девушки ласточкой замирала в воздухе, потом, вращаясь, летела вниз, в большие сильные руки партнера. А Вова улыбался. Он всегда улыбался.

После Зинаида Ованесовна спела «Синий платочек». Потом мы с ней исполнили: «На позицию девушка провожала бойца». Потом мы с Вовой спели «Два Максима»…

Иосиф Самуилович, как мы с ним договаривались, объявил следующую песню словами:

— Вся наша страна, весь великий Советский Союз в этой большой войне встал плечом к плечу против немецко-фашистской сволочи. Все народы, плечом к плечу, стоят на линии фронта. И об этом следующая песня. В ней может быть сколько угодно куплетов, ровно столько, сколько национальностей проживают в нашей стране. Все они сейчас защищают нашу общую Родину!

Я исполнил песню, которую напишут еще только в пятьдесят шестом году, но она актуальна сейчас, даже более — необходима.

— У нас в подразделении хороший есть солдат,

Он мастер в деле пения, на вид молодцеват,

Он о родной Армении рассказывать нам рад,

Но знает, тем не менее, отлично автомат.

Парень хороший, парень хороший, вот он — тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-армянски — Ованес, а по-русски — Ваня.

Один боец старательный есть друзья у нас.

Он парень зажигательный по части женских глаз.

Но ни теперь, ни ранее, у строгих у старшин

Не получал взыскания веселый наш грузин.

Парень хороший, парень хороший, вот он- тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-грузински, я — Вано, а по-русски — Ваня!

Теперь гармонь велит уже сыграть о старшине,

Воюет он в Воронеже, родился в Фергане.

Ведь он у нас, фактически, во всем передовой:

По части политической, по части боевой!

Парень хороший, парень хороший, вот он- тут как тут.

Все его любят, все его хвалят не без основанья!

Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут?

— По-узбекски я Вахит, или просто Ваня!

А в зале сидели бойцы разных национальностей. Я видел узкие глаза якутов и бурятов, гордые профили грузин и мясистые носы армян, скуластые лица коми-пермяков, зырян, татары не сильно отличались от русских, но они были в зале.

— Эту песню можно продолжать бесконечно, — повторил я слова Иосифа Самуиловича, — и вы продолжите ее сами. Споете о своих друзьях, о своих боевых товарищах. О тех, кто сейчас рядом с вами, и о тех, кого рядом нет…

Когда запели последнюю песню, ее слушали стоя:

— Забота у нас простая, забота наша такая — жила бы страна родная, и нету других забот…

Напишут эти строки только в конце пятидесятых, но сейчас, глядя на лица бойцов, командиров, всматриваясь в лица людей, переживших немецкую оккупацию, я вдруг понял, что впервые не чувствую вины за то, что беру чужие песни. Они нужны здесь, они нужны сейчас, и если песня — единственное, чем я могу приблизить Победу, то я буду петь!

— Пока я ходить умею, пока глядеть я умею, пока я дышать умею, я буду идти вперед. Не думай, что все пропели, что бури все отгремели, готовься великой цели, а слава тебя найдет…

После концерта нас долго не отпускали. Вокруг сгрудились бойцы Красной Армии, каждый старался пожать нам руку, что-то подарить на память, хоть какую-то мелочь, хоть пустую гильзу на память.

Когда все-таки вышли на воздух, то сразу увидели Михал Михалыча. Наш шофер сидел возле сложенных прямо на снегу вещмешков и коробок, на которых лежали оркестровые тарелки.

— Ой-вэй, это все нам? — воскликнул Иосиф Самуилович. — И кто таки это принес?

Михалыч затянулся, бросил окурок, затоптал его и сердито ответил:

— Это все наше. Я принес, — он нечаянно задел коробку, тарелки с дребезгом упали с нее и покатились по утоптанному снегу.

Вова тут же поставил тамтамы и кинулся ловить тарелки. А Михалыч, глядя куда-то под ноги, сообщил:

— У нас грузовик забрали.

— Как забрали⁈ Ты же за него головой отвечаешь⁈ — всплеснул руками Иосиф Самуилович.

Он тут же нагнулся, проверил, все ли мешки на месте, посчитал коробки, одну даже открыл, пересчитал банки с тушенкой. Разогнувшись, дядя Ёся сердито спросил Михалыча:

— И кто таки это все будет нести? Вова у нас мальчик не только талантливый, но и очень сильный, но это таки не значит, что на нем можно всем ездить.

Михал Михалыч сердито нахмурился, ноздри раздулись, на щеках заходили желваки, он уже открыл рот и я даже смог представить, какими словами он сейчас отчехвостит старого еврея.

— Иосиф Самуилович, вы дайте объяснить человеку, — я прекратил в зародыше готовую начаться перепалку.

— По правилам забрали, — Михалыч сунул руку куда-то за пазуху, достал сложенные вчетверо листы бумаги, развернул, показав нам подписи и печати. — По приказу генерала Конева. Вот начальник тыла фронта подписался — Кацнельсон.

— А… тогда это дело другого рода, это все хорошо, это все замечательно, это значит все правильно! — обрадовался дядя Ёся. — Илья Несунович таки знает, что делает, а он плохого не делает никогда. Если он документы сделал — комар муху не подточит, и твоей голове в ближайшее время абсолютно ничего не угрожает.

— Так-то оно так, только вот на чем мы дальше поедем? — я вздохнул, присел на вещмешки.

Послышался звук мотора, работающего на предельных оборотах. Из-за угла буквально вылетел автобус и, обдав нас снегом, притормозил рядом. Я сразу вспомнил фильм «Место встречи изменить нельзя» — Шарапов и Жеглов ездили примерно на таком же. Во всяком случае, на очень похожем.

Открылась мощная дверь, из салона выскочил веселый военный в ладном полушубке, с портупеей через плечо и в лихо заломленной на бок шапке-кубанке.

— Товарищи артисты, принимайте трофей! Подарок самого командующего! — радостно сообщил он. — Кто у вас тут старший? Распишитесь!

Он открыл планшет, достал документы. С минуту озадаченно посмотрев сначала на Иосифа Самуиловича, потом на Михалыча, все-таки протянул бумаги на подпись дяде Ёсе. Тот замахал руками, затараторив:

— Ой-вэй, таки куда старому еврею в начальники? Хотя, конечно, спасибо!

Я встал, подошел и, взяв у «дарителя» непроливашку, откинул крышку, ткнул туда перо и расписался внизу документа. Это были бумаги на трофейный «Оппель Блиц» и я передал их Михалычу.

Шофер никак не отреагировал. Он замер и, кажется, перестал дышать: смотрел на автобус примерно так, как дети смотрят на деда Мороза, протягивающего им подарок на Новый год — недоверчиво, но в то же время с восторгом. Усы Михалыча топорщились, губы шевелились, но он не мог произнести ни слова. Когда же, наконец, способность говорить вернулась к нему, он тихо выдохнул:

— Твою ж дивизию!..

Со стороны водителя открылась дверь, послышался крик:

— Ну кто тут хозяйство принимать будет? Давайте скорее. Тут еще инструмент и оборудование внутри…

Михалыч быстро побежал к водителю автобуса — принимать «хозяйство».

— Имею наглость спросить, а что за оборудование? — дядя Ёся посмотрел на военного с вопросом.

— Печь, на бензине работает. Чтобы вам тепло было. Там еще отсек — две кровати стоят, в два яруса и стол для совещаний. Автобус штабной, враг не успел забрать, бросили немцы при отступлении. Так быстро драпали, только пятки сверкали, — он оглянулся, посмотрел на автобус так, будто сам его обил у нацистов. — А вообще немцы шикуют. Таких автобусов днем с огнем не сыщешь, этот единственный был, — и военный сделал приглашающий жест рукой.

Иосиф Самуилович подхватил скрипку, другой рукой поднял со снега свой вещмешок и первым вошел в автобус.

За ним женщины. Потом подбежал Вова с оркестровыми тарелками, водрузил их на коробку, сгреб остатки вещей и тоже пошел к автобусу.

— Агитбригада «Огонек» благодарит вас, — я протянул руку веселому военному, он пожал ее и со смехом ответил:

— Мое дело маленькое, приказали — выполнил. Мне-то за что спасибо? Это вы генерала Конева благодарите, он распорядился. Сильно ему ваш концерт понравился, передал, что редко так бывает, чтобы агитбригада прямо на фронт приехала. Обычно к линии фронта артисты почти не приближаются, все больше в тылах концерты дают, — сказал он, улыбаясь и, не сдержавшись, добавил:

— Но самое главное — погнали немцев! Наконец-то погнали!

И он, козырнув, пошел прочь.

Мне понятен его боевой настрой, понятна его радость, но разделить их я, к сожалению, не мог. Просто потому, что слишком много знал. В начале января сорок второго года войска Калининского фронта прорвут новую линию обороны противника, с запада и юго-запада охватят Ржев и завязнут на долгие тринадцать месяцев в изматывающих боях. Фронт остановится. Город Ржев возьмут только в сорок третьем году, после страшных боев, которые в будущем назовут Ржевской мясорубкой.

Но глядя вслед бойцу Красной Армии, который помахал мне рукой и быстрым шагом направился дальше, я от всей души пожелал ему удачи.

Рядом с автобусом остановилась «Эмка». Шофер вышел, открыл заднюю дверцу и вытащил прямо с сидения два больших мешка.

— Кто здесь Кушнер? — спросил он, заглянув в автобус, но тут же пробормотал:

— Мог бы и сам догадаться… — и, передав дяде Ёсе мешки, снова нырнул в свой автомобиль. Вернулся к нам с небольшим, литров на десять, бочонком в руках.

— А это личный подарок от товарища Кацнельсона товарищу Кушнеру. Еще Илья Несунович лично распорядился передать вам паек в дорогу и горячий привет.

— Таки просто привет? — уточнил дядя Ёся.

— Таки нет, — передразнил его водитель «Эмки», — не просто, а с тушенкой и сгущенкой в придачу. Забирайте, — и он кивнул на свой автомобиль.

Забирал Вова, естественно, под чутким руководством дяди Ёси. Когда, наконец, погрузились, Михалыч, погладив руль, воскликнул:

— Ну, родная, поехали!

— А почему «родная»? — тут же поинтересовалась Зоя. — Автобус же мужского рода?

— «Блиц» с немецкого переводится как «молния», — просветил ее Михалыч. — И вообще для настоящего шофера машина — она как женщина: и мать, и жена, и любимая подруга. Моя девочка… — он нежно погладил железный бок, и разве что только что не поцеловал автобус.

Я прошел в салон.

Пока суть да дело с пайком, остальные сборы, Михалыч уже затопил печурку, тепло равномерно расходилось по всему автобусу. Зоя даже скинула полушубок и вздохнула:

— Как хорошо-то!

— Куда уж лучше, — согласилась с ней Зинаида Ованесовна.

Она прошла в конец салона, присела на нижнюю кровать, скинула валенки и прилегла, со стоном наслаждения вытянув ноги. Не смотря на то, что на нашей приме были надеты толстые шерстяные носки, я заметил, что ноги у нее сильно отекли. Руки, кстати, тоже как подушки, и не из-за полноты. Она прикрыла глаза и тут же заснула.

Вова устроился на переднем сиденье и с удовольствием смотрел в окно. Я присел рядом с Иосифом Самуиловичем.

— Как будем в Москве, у меня к вам просьба, — сказал я.

— Любой каприз за ваши деньги, — усмехнулся дядя Ёся. — Ой-вэй, таки не подумай, что мне непременно надо платить. Это я пошутил неудачно. Что надо достать?

Я вздохнул.

— Достать надо врача для Зинаиды, — тихо сказал ему. — Не знаю, что у неё, почки или давление, но не нравятся мне ее отеки.

— Таки да, я тоже заметил. И круги под глазами черные. Но ничего, я найду с каким доктором договориться, чтобы посмотрели быстро, а вылечили еще быстрее, — он покачал головой. — Ой-вэй, нехорошо, как нехорошо болеть…

Я ничего не сказал про его здоровье, про то, как он морщится, когда бежит по ступеням. Морщится, а все равно бегом — не может иначе. Но суставы — это, скорее возрастное, а вот здоровьем нашей оперной дивы надо заняться в первую очередь.

— Иосиф Самуилович, все хочу спросить: а сколько вам лет? — задал вопрос, который можно было не задавать, у меня же доступ к личным делам каждого члена агитбригады.

— В тысяча восемьсот восемьдесят девятом году я имел неосторожность появиться на свет в один день со Львом Захаровичем. Наши мамы так хорошо дружили, так дружили, что рожать в одно время собрались. Так и живу в этом несовершенном мире. Сколько я живу, сколько живу, сам удивляюсь, что так долго, — ответил Иосиф Самуилович. — Мама всегда говорила: «Ёся, не будешь прикусывать язык, тебе его оторвут вместе с головой, чтобы другим нервы не делал».

Он вдруг отвернулся к окну, поднял воротник, шапка съехала на брови. В этот момент дядя Ёся стал неуловимо похож на маленького воробья. Я пересел на свободное сиденье, понимая, что меньше всего сейчас ему нужна компания: еврей вспомнил свою маму…

Мы ехали по улице, застроенной на удивление уцелевшими деревянными домами. Если центр Калинина был разрушен в ходе боев, то на окраинах порой даже невозможно вот так, на взгляд, предположить, что здесь шли бои. Город так быстро взяли, что немцы не успели поджечь все, что горит, как делали обычно при отступлении.

Навстречу тянулись вереницы людей, предусмотрительно прижимаясь к обочине. В основном женщины и дети. Многие тянули за собой санки, груженые скарбом, многие несли узлы. Кто-то сидел на обочине, на узлах или прямо на снегу, отдыхая.

— Смотри, люди возвращаются в город, — тихо сказала Зоя, присев рядом.

— Это не столько люди, Зоя, сколько жизнь в город возвращается, — ответил ей.

Михалыч сбросил скорость, потом и вовсе притормозил.

— Что случилось? — подошел к нему.

— Пост, — шофер кивнул на троих бойцов впереди. — Автобус немецкий, так что лучше самому остановиться. Могут выстрелить, не разобравшись.

На нас действительно направили карабины, но Михалыч спрыгнул с кабины, протопал по снегу к посту и показал документы.

— Все в порядке, товарищи, агитбригаду везу, — пояснил он.

До Москвы нас останавливали еще три раза. Еще три раза Михалыч притормаживал, едва увидев пост, выскакивал из кабины, осторожно прикрывая за собой дверь, показывал документы. Два раза вошли в автобус с проверкой. Мы показали документы, ничего особенного, обычные проверки в военное время.

В столицу въехали, когда уже начинало темнеть, со стороны Ленинградского шоссе. Еще один пост сразу за заставой. Замерзшие красноармейцы, к которым Михалыч подскочил с документами в руке, равнодушно глянули на него и махнули рукой:

— Проезжайте. Учтите, до комендантского часа совсем немного осталось.

Город за несколько дней нашего отсутствия неузнаваемо изменился. Да, дороги иссечены гусеницами танков; да, воронки повсюду, из воронок торчат балки и валяются листы кровельного железа, свернутые в невозможные узлы; да, стекол в большинстве в домов нет — повылетали во время бомбежек. Но тротуары уже расчищены, завалы местами разобраны и, главное, люди! Людей на улицах не то, чтобы много перед комендантским часом, но они есть.

На углу улицы Горького суета. Грузовик ЗИС, с кузовом, до верху наполненным битым кирпичом, медленно полз в сторону по дороге.

Женщины в фуфайках, перетянутых ремнями, разбирали завал у дома, где прямым попаданием бомбы снесло угол. Работали в основном молча, спокойно, но я обратил внимание, что изредка, перебрасываясь словом, улыбаются. Кирпичи летят по цепочке из рук в руки. Она из женщин остановилась, поправила платок, проводила взглядом наш автобус и помахала вслед рукой.

Михалыч затормозил у общежития. Первым вышли женщины, я следом, с аккордеоном и скрипкой, остановился рядом с Михал Михалычем. Шофер поглаживал рукой капот автобуса, на лице блуждала улыбка.

— Поднимешься с нами? — спросил его. — Мы как-то сегодня про обед забыли, поешь, горячего приготовим.

— Нет, я в гараже перекушу, — ответил Михалыч. — Я свою малышку теперь одну не оставлю, — и снова погладил капот. — Мотор — зверь! Это еще сегодня в треть силы ехали, хотя так и подмывало полную скорость выжать! Но, сам понимаешь, дороги какие… Моя «Молния»!

Я хмыкнул, про себя усмехнувшись: «Ну-ну, „Молния Маквин“, прямо!», но вслух ничего не сказал. Да и сказал бы — не поняли.

В автобусе зашумели. Я вернулся к двери, заглянул внутрь. Дядя Ёся махал руками и разорялся:

— Вова, ну что, скажи, сделается твоим тамтамам? Таки что ты с ними таскаешься, как кошка с чужим куском сала? И тарелки оставь, — уговаривал Вову Иосиф Самуилович. — Завтра Михалыч приедет, привезет в целости и сохранности.

— А вы свои скрипки с собой носите, — резонно заметил Вова.

— Так то скрипка, она нежная, — ответил настройщик, прижимая к груди свой инструмент.

— Барабаны тоже нежные, я их люблю, — ответил Вова и, подхватил тамтамы и пошел на выход.

Я улыбнулся. Забрать «барабаны» у этого большого ребенка нереально.

Женщины уже поднялись в нашу комнату, а мы с Иосифом Самуиловичем задержались у стола дежурного.

— Егорыч просил передать, чтобы вы, как вернетесь, сразу доложили Корзунову, — сообщил нам парень. — Тот несколько раз о вас справлялся.

И протянул мне трубку телефона.

Я попросил соединить с Главполитуправлением, потом сказал внутренний номер и ждал, пока соединят с Корзуновым.

— Вернулись? Отлично! — в голосе старшего политрука не слышалось радости, только огромная усталость. — Шестаков, завтра с утра жду тебя в Главреперткоме. Всю плешь проели по поводу вашего репертуара. Совещание будет. И писателя с собой захвати.

— Какого писателя? — не понял я.

— Того, который письма Мехлису строчит. Нашелся мастер эпистолярного жанра на мою голову! — прорычал мне в ухо Корзунов и отключился.

— Иосиф Самуилович, — я положил трубку и повернулся к старому еврею.

Но он уже топал по лестнице, поднимаясь на второй этаж. Быстро догнал его и спросил:

— Дядя Ёся, там Корзунов кажется очень зол на вас. Что за письма вы Мехлису отправляли?

— Какие письма? Разве это письма? Так, одно маленькое письмецо с нотами и словами твоих песен, — ответил мне дядя Ёся. — От себя только просьбу добавил: передать в Союз композиторов, — он притормозил, серьезно посмотрел на меня и воскликнул:

— Вот таки скажи мне ответ на один простой вопрос: если Иосиф Самуилович тебя человеком не сделает, то кто сделает⁈

Я растерялся, впервые не зная, что ему ответить. Управлять дядей Ёсей можно было примерно так же успешно, как погодой.

Он постучал в дверь нашей комнаты.

— Входите! — послышался из-за двери голос Зинаиды Ованесовны.

Пока я разговаривал по телефону и потом выяснял у Иосифа Самуиловича, что он отправлял Корзунову, женщины уже скинули полушубки, валенки и разбирали вещмешки. Зоя перекинула через плечо полотенце и упорхнула в душевую. Вова сидел у стола и гипнотизировал взглядом подаренный Кацнельсоном боченок.

— Ой-вэй, кушать надо хорошо и часто — по возможности, — запричитал дядя Ёся.

Он быстро снял полушубок, повесил его на вешалку у двери, потом устроил скрипку на одной из пустых кроватей.

— Кто сегодня назначит себя дежурным по кухне? — спросил он.

— Наверное, я, — ответил ему.

— Тогда готовься к трудовым подвигам! — Иосиф Самуилович вручил мне бочонок, прошагал к одному из мешков, которые привезли после концерта от Ильи Несуновича, поднял его и быстро покинул комнату.

Я тоже не стал задерживаться, присоединился к нему буквально через пять минут. Вошел на кухню и невольно остановился.

— Ничего себе! Это откуда? — вырвалось у меня.

— Я бы ответил, что от верблюда, но эти звери вряд ли когда-нибудь кушали ту амброзию, которую мы сейчас приготовим, — ответил Иосиф Самуилович.

Бочонок уже был открыт и я заглянул — квашеная капуста! Скулы свело от предвкушения, во рту собралась слюна. Рядом, на столе лежали клубни картофеля, морковь и две свеклы — слегка дряблых, но на борщ пойдут. Тут же, завернутый в пергаментную бумагу, лежал шмат сала. Рядом краюха хлеба, от которой Иосиф Самуилович ловко отрезал несколько ломтей. То же самое проделал с салом, соорудил бутерброды и, уложив их на фаянсовую тарелку, скомандовал:

— Коля, тебе доверяется покормить наших женщин и Вову. И сам перекуси. Потом возвращайся, чистить картошку.

— А вы, Иосиф Самуилович? — спросил его.

— Ой-вэй, юноша, таки разве можно быть на кухне и одновременно быть голодным?

Я не стал спорить.

Вова, заглотив свой бутерброд, тут же отправился «помогать» на кухню. Мы посидели чуть дольше с Зинаидой Ованесовной, но потом тоже отправились к дяде Ёсе. Он колдовал над кастрюлей, словно волшебник. Скоро непередаваемый аромат борща заполнил кухню, поплыл по коридорам.

Я первым налил в миску и, заметив взгляд Иосифа Самуиловича, сказал:

— Пойду дежурному отнесу. Парень сидит там, слюнки глотает.

Осторожно держа на весу тарелку с горячим супом, спустился вниз.

— Вот спасибо! — не сводя взгляда с угощения, поблагодарил дежурный.

— На здоровье! — ответил ему.

Он взял ложку, зачерпнул, но не успел поднести ко рту — зазвонил телефон.

— Общежитие Главполитуправления, — ответил дежурный. — Да. Есть!

И передал трубку мне.

— Николай Шестаков, командир агитбригады «Огонек», — сразу по всей форме представился я.

— Шестаков, планы меняются, — услышал я в трубке голос Корзунова. — С утра собирайтесь в дорогу. Завтра после Главреперткома сразу выдвигаетесь в Наро-Фоминск… Ты ведь из Наро-Фоминска? Вот заодно родной город посмотришь.

После ужина я набросал слова еще одной песни. Не помню, когда она была написана точно, то ли в сорок втором году, то ли в сорок четвертом, но даже не стал заморачиваться этим вопросом. Её исполнял Утесов, и не удивлюсь, если он уже репетирует.

— Иосиф Самуилович, тут песня для вас, — я передал листок дяде Ёсе. — Доставайте свои волшебные нотные тетради.

Напел ему мелодию, Иосиф Самуилович быстро записал ноты.

— Я где-то это уже слышал, кажется, Лазарь Ёсифович ее готовится хорошо спеть.

— Лазарь Ёсифович? — не понял я.

— Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! — он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. — Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.

— Вы сейчас про Утесова говорите? — догадался я.

— Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса — кузница больших талантов, — сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. — Хорошая песня… — он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. — В этом есть что-то настоящее, — кивнул он. — Но почему я? Голос у меня не ахти какой.

— Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, — успокоил его. — И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.

— Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! — воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. — Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? — и он хитро посмотрел на меня.

— Думаю, что спеть он сможет только одну песню — про его новый автобус, — я рассмеялся.

— Тихо, люди уже спят, — дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. — Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.

Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз — уже без музыки.

На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.

— Мне показалось, что Утесов поет, — сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.

— Вам неправильно показалось, молодой человек, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.

Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.

Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил:

— Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, — он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. — Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет — барабан таки лучше убрать.

— Почему? — удивился я.

— Вова плакать будет, придется ему отдать, — и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. — Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.

Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии — просто попросили выступить.

Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.

— Я пить хочу, — сообщил он нам.

Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:

— Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.

— Барабаны⁈ — тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. — Я сейчас принесу!

— Ой-вэй, Вова, иди спать, — покачал головой Иосиф Самуилович. — Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.

Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.

— Ты тоже иди, Коля, — дядя Ёся расправил перед собой ноты, — я посижу еще немного, запишу.

Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…

Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…

С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.

Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.

Снилась бабушка Коли Шестакова, её лицо было размытым, сквозь него проступали черты моей покойной матери. Потом вдруг увидел Валентину — в шинели и со снайперской винтовкой за плечами. Во сне я почему-то называл свою супругу, оставшуюся в другом времени, Тамарой…

Утром, наскоро позавтракав, я пошел в Главполитуправление. Иосиф Самуилович догнал меня, когда я был уже на улице Фрунзе.

— Дядя Ёся, а вы тут как? — удивился, увидев его.

— Неужели я оставлю тебя одного перед этими акулами, которые кушают малолетних неопытных юношей и ни разу не подавились? Таки хорошие песни они тоже кушают, запрещая все, что им непонятно, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Вот всю жизнь удивляюсь некоторым категориям людей, — философски заметил он. — Если тебе непонятно, таки разве трудно сообразить, что это ты сам дурак? Нет же, это песня плохая, или книга, или картина. В старые времена люди честнее были, они просто жгли культуру на кострах. А сейчас что делают? Сейчас вытаскивают из себя все дерьмо, что отложилось в душе и сердце, и с умным видом льют его на творца. Что за времена… — в голосе старого еврея звучала такая горечь, такое разочарование жизнью, что я невольно вздохнул вместе с ним — в унисон.

И подумал, что действительно язык у дяди Ёси без костей, и как он еще с такими высказываниями вообще на свободе? Любой донос — и примут меры. Люди куда серьезнее него пострадали от репрессий.

Совещание Главреперткома в том же здании, где располагалось Политуправление. Мы сначала зашли к Корзунову.

— Отлично, — сказал он и, посмотрев на меня, вдруг нахмурился:

— У меня такое чувство, что я сейчас ягненка к волкам поведу. Коля, ты бриться уже начал или еще нет?

Я машинально потер подбородок, на котором росли жидкие волоски. Назвать их бородой язык бы не повернулся, да и не заметно было — белые, редкие.

В кабинете Главреперткома нас уже ждали. Стол буквой «Т», портреты на стенах, стеллажи с документами вдоль стен — обычный чиновничий кабинет. Увидев нас, со своего места тут же встала дама в коричневом, которая доставала меня в общежитии.

— Ну наконец-то соизволили появиться, — заметила она едким, как уксус, голосом. — из-за ваших выходок пришлось побеспокоить начальника, потому что решить вопрос и принять меры без Ивана Алексеевича Бурмистенко мы не правомерны.

Бурмистренко, начальник Главреперткома, сидел за главным столом. У него была внешность киношного молодого активиста, из тех, что организовывали первые колхозы. И вместо строгого пиджака, белой рубашки и галстука ему больше бы подошла ситцевая рубаха и фуражка. Убрать из этого кабинета куда-нибудь на поле зрелой пшеницы, а там хоть фильм снимай.

— Как я уже устал от этих склок, — начал он вместо приветствия. — Война идет, вы работаете всего неделю, а на вас уже жалобы поступают. Причем в письменном виде.

Он поднял исписанный лист бумаги, потряс им и бросил обратно на стол.

Корзунов ответил сразу же:

— И вам всем здравствуйте, — сказал он.

Прошел к столу, со стуком отодвинул стул, сел.

— Присаживайтесь, — пригласил он нас и тут же посмотрел на Ивана Алексеевича, спросив его:

— Так в чем суть доноса?

— Ну зачем вы так грубо? — поморщился Бурмистенко. — Не доноса, а сигнала о нарушении. Здесь неравнодушный человек сказал, что вы вчера вечером пели чужую песню. И не чью-нибудь, а самого Леонида Осиповича Утесова!

— Вы таки арестовываете всех, кто на улицах поет песни нашего дорогого Лёни? Вот иду я, предположим на минуточку, по улице Горького и пою: «Легко на сердце от песни веселой» — и в этом случае нарушаю? — дядя Ёся обвел членов комиссии таким невинным взглядом, что тетка в коричневом не выдержала и возмутилась:

— Если вы поете как простой гражданин, то да, имеете право петь без разрешения Главреперткома. Но если вы поете как член агитбригады, то без разрешения нельзя! Так ведь, товарищ Бурмистенко?

Начальник потер рукой глаза и ничего не ответил.

— Я не могу понять сути ваших претензий, — Корзунов начинал злиться. — Бригада только что вернулась из Калинина, с благодарностью от командующего фронта генерала Конева. С большим успехом выступили перед бойцами Красной Армии и жителями города. В чем сложности?

— В словах песен, которые они исполняют, — снова оживилась коричневая чиновница. — Вот например: «Я уезжаю воевать за всю Отчизну и за Русь», — зачитала она. — Объясните, почему здесь вы упоминаете только РСФСР? А остальные республики не нуждаются в защите? Почему в ваших песнях не отражена вся многонациональность Советского Союза?

— Как это не отражена? А песня «Парень хороший, как тебя зовут?», — тут же парировал Иосиф Самуилович.

Дама в коричневом костюме открыла рот, чтобы возразить, но не успела. Дверь распахнулась и широко шагая, в кабинет буквально ворвался Леонид Утесов.

— Здравствуйте! — воскликнул он и, увидев Иосифа Самуиловича, который поднялся ему на встречу, рассмеялся: — И ты, старый плут с Привоза, тут. Что, снимают скальп за музыку? Или скрипку неправильно настроил товарищу начальнику Главреперткома?

— Да вот понимаешь, мы тут хотим песню исполнить, а нам говорят, что нельзя, потому что ты свои музыкальную руку на нее наложил, таки прямо всю пятерню, — сообщил дядя Ёся с некоторой обидой в голосе.

— Да ты что? — удивился Утесов. — Из-за такой ерунды вы меня сюда выдернули перед самым концертом? Да пусть поют все и все, что нравится, — он повернулся к Иосифу Самуиловичу и спросил:

— Мехлиса давно видел?

— Таки да, — ответил Иосиф Самуилович. — Неделю назад он приезжал в Москву.

— Увидишь — передавай привет, — Утесов пожал руку нашему настройщику.

— Ну все, все, — всплеснула ладонями тетка в коричневом. — Леонид Осипович, мы поняли вашу позицию.

— А у нас позиция одна: бей врага всем, чем можно. Мы, артисты, бьем словом и музыкой, — ответил ей Утесов, подмигнул дяде Ёсе и так же стремительно покинул кабинет.

— И все-таки мне хочется услышать, что скажет командир фронтовой агитбригады «Огонек», — начальник Главреперткома посмотрел на меня с некоторой неприязнью в глазах. — Николай Петрович, как вы объясните то, что игнорируете значение остальных советских республик в ваших песнях?

Я встал, посмотрел на него. Наверное, у меня был взгляд человека, прожившего долгую жизнь и таких, как он — молодых, да ранних — повидавшего на своем веку много. Бурмистенко не выдержал, отвел глаза, смущенно кашлянул.

— Республики нужны? Хорошо, — ответил ему и напел:

— Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки Великая Русь да здравствует созданный волей народов единый, могучий Советский Союз!

Чиновница едва не задохнулась от возмущения.

— Да как вы смеете⁈ — она сорвалась на крик. — Вы поете эти стихи на мотив гимна партии большевиков! Это возмутительно!

— Вы можете спеть эти слова на любой мотив, — ответил ей, усаживаясь обратно на стул, — хоть на мотив частушки.

— Так, подведем итоги, — Бурмистенко снова взял лист с доносом. — Я вас не тороплю, работайте, работайте, — «заездил» начальник Главреперткома. Будет свободное время, постарайтесь подавать свой репертуар в Главрепертком, непосредственно на Чистопрудный бульвар шесть, чтобы мы из-за вас не устраивали выездных совещаний. Не согласовывать, ни в коем случае, — его голос, когда он говорил это, просто сочился елеем, — просто нам очень интересно ознакомиться с вашим творчеством. Оно у вас очень незаурядное, я так вижу. Ну в остальном нам все понятно, вопрос снят. А для более тесного взаимодействия с Главреперткомом и, — тут он посмотрел на Корзунова, — Главполитуправлением, мы прикомандируем к агитбригаде нашего специалиста. Он вам будет помогать, вы ему, думаю, сработаетесь. Капитолина Васильевна, подберите кандидатуру.

— Уже подобрала, — скороговоркой ответила чиновница.

— Ну все, на ваше усмотрение, — и Бурмистенко уткнулся в бумаги.

Он был бледен, щека дергалась, я видел, что начальник едва сдерживает гнев.

Мы вышли, и не успели закрыть дверь, как услышали громкий ор:

— Ты совсем охренела? Дур-ра!!! Ты куда лезешь? За ними такие люди стоят! Сам генерал Конев благодарность прислал. И сам Мехлис лично с ними знаком! А Утесов — любимец Сталина⁈ Ты что, хочешь, чтобы нас отправили в Магадан? Проверять репертуар магаданских театров⁈

Дядя Ёся, стоя у неплотно прикрытой двери, ехидно улыбнулся, потер ладони и задумчиво, как бы в сторону, заметил:

— А что, Магадан — таки очень высококультурное место…

И, насвистывая, направился к лестнице.

Корзунов только головой покачал. Я уже хотел проститься с ним, но Виктор Иванович придержал меня за локоть.

— Вот что, Коля… — начал он и умолк, видимо, пытаясь сформулировать мысль.

— Держи язык за зубами, при новом человеке не ляпни лишнего, имей в виду, что каждое слово пойдет доносом в Главрепертком… Вы об этом хотели предупредить? — помог Корзунову справиться с щекотливым вопросом.

— Молодец, парень, зришь в корень, — он усмехнулся. — Не знаю, кого к вам назначат, к сожалению на выбор кандидатуры в этом случае повлиять никак не могу. И вот что еще… — он снова умолк на минуту, — ты мне ту песню, которую на мотив гимна пел, запиши, пожалуйста, полностью? Оставишь у меня в приемной, чтобы лишние люди раньше времени не читали.

Он быстро прошел в приемную, потом в кабинет и тут же зазвонил телефон. Я услышал, как он ответил:

— Корзунов на проводе.

Я быстро записал текст будущего гимна Советского Союза, и протянул лист бумаги секретарю, подумав: «Прости меня, Эль-Регистан, я не специально».

Вообще-то авторов текста было двое — Михалков тоже принимал участие, и потом как-то незаметно оттер в сторону Эль-Регистана, или — Габриэля Урекляна, согласно настоящей фамилии военного журналиста. Вспомнил, как когда-то читал довольно мерзкие воспоминания Михалкова о том, как писался гимн Советского Союза и меня передернуло. Все-таки талант и носитель таланта — порой диаметрально расположенные на этической шкале вещи.

Дядя Ёся ждал меня возле крыльца, подпрыгивая и постукивая ногой об ногу, чтобы согреться.

— Наконец-то! После Одессы Московская зима таки совсем не курорт, — попенял он. — Я от дежурного позвонил в общежитие. Наши уже собрались, Михалыч их забрал, едут за нами. Подхватят с минуты на минуту, — сообщил он и запрыгал дальше, пытаясь согреться.

Автобус подъехал через пять минут. Я хмыкнул: то ли Михалыч всю ночь полировал его? «Опель Блиц» буквально сверкал на зимнем тусклом солнце.

Иосиф Самуилович первым влетел в автобус и сразу к печке. Я уже хотел поставить ногу на ступеньку, как меня бесцеремонно оттолкнул человек в светлом военном полушубке с вещмешком за плечами.

— Что за дела, товарищ? — возмутился я.

— Ты, малец, что столбом встал, давай, грузись и покажи мне, кто у вас старший.

Я прищурился, посмотрел на него с неприязнью и подумал: «Вот ведь жаба коричневая, подложила свинью!»

Чиновница в коричневом костюме прикомандировала к нам единственного человека, которого я бы не хотел видеть рядом никогда.

В той жизни, которую я уже один раз прожил, мой покойный тесть — бывший военный — частенько говорил мне: «Командуют не громкостью голоса, командуют тоном». И фразу «Командный тон» я усвоил хорошо, при случае пользовался, когда надо было приструнить расшалившихся подростков на концерте в сельском клубе или призвать к порядку готовых подраться после игры на похоронах поднабравшихся музыкантов небольшого духового оркестра. Работало без сбоев.

Сейчас, когда я вошел в автобус, наглец уже бросил свой вещмешок на одно из сидений и пытался обнять Зою за плечи.

— Не ожидал такую лапулю здесь увидеть! — воскликнул он, глядя на девушку сальными глазами. — Нам надо познакомиться поближе, очень близко, — и он попытался поцеловать нашу гимнастку.

Звук Зоиной пощечины совпал с моим окриком:

— Отставить!

Он прижал руку к щеке, зло глянул на Зою и прошипел:

— Ты об этом пожалеешь…

Я подошел вплотную к нему, остановился и скомандовал:

— А ну встать!

Тот машинально выполнил команду, но быстро опомнился и тут же расслабился.

— Да ты кто такой, щегол, чтобы мне указывать? — смерив меня презрительным взглядом, развязно произнес новенький.

— Я — командир агитбригады Огонек, — отчеканил в ответ. — Представьтесь по форме.

Он смутился, но выполнил приказ.

— Юрий Нагибин, студент третьего курса ВГИКа. Вам расшифровать, что это означает? — и он с издевкой улыбнулся.

— Да уж разберемся сами, и студент, так понимаю, бывший? — я смотрел на него в упор, не отводя взгляда.

— Ну отчего же? После войны закончу. А сейчас я инструктор седьмого отдела Главного политуправления РККА. Направлен к вам, чтобы проинспектировать работу, — и с вызовом посмотрел на меня.

— В вашу инспекцию не входит близкое знакомство с нашими женщинами, — сразу предупредил его.

— На товарищеские отношения я имею право? — тут же возмутился Нагибин.

— Таки товарищеские отношения не начинают как злейшие враги, — вставил свое слово дядя Ёся. — Вот есть свободное место, занимайте, располагайтесь и инспектируйте на здоровье себе и для спокойствия нам всю дорогу.

— И чтобы без таких вот выходок, нечего девчонку лапать, — услышал я голос Михалыча.

Оглянулся. Тот стоял в проходе, в расслабленной позе борца полутяжелого веса и в одной руке держал тяжелый гаечный ключ.

Инспектор, навязанный коричневой жабой, попятился и уперся спиной в стоящего в проходе Вову — в Вовин живот. Вова добродушно улыбнулся, положил ему на плечо ладонь, больше похожую на ковш экскаватора и радостно сказал:

— Я — Вова.

Ноги перестали держать нашего политически правильного инспектора, он почти рухнул на ближайшее сиденье и залепетал:

— Ну что вы так сразу все на меня, товарищи, я же с лучшими побуждениями, я же от всего сердца, от всей души. Нам вместе работать и жить тут, надо как-то сразу притираться, налаживать связи…

— Таки да, притираться надо, это вы в кои веки заметили правильно, — Иосиф Самуилович прошел к своему месту, сел на сиденье и, оглянувшись на Нагибина, добавил:

— Но связи хамством не укрепляются таки. Особенно, с теми людьми, у которых все нужные связи давно налажены.

И все, новенький притих.

— Михалыч, поехали, — попросил я водителя. — Из графика выбьемся.

Я прошел в отсек с кроватями и тут же вернулся обратно в салон. Присел рядом с Иосифом Самуиловичем и тихо спросил:

— Что случилось? Почему нет Зинаиды Ованесовны?

— Я с утра договорился, её на обследование положили. Она ругалась сильно, но я таки умею быть убедительным. Сказал, что война идет, и ей будет неудобно умереть на фронте от скачка давления, а не геройски от пули, — сообщил мне дядя Ёся.

— Умеешь ты убеждать женщин, — я хмыкнул. — И она согласилась?

— А куда ей деваться? — Иосиф Самуилович пожал плечами. — Я сказал, что если она умрет от давления или потому, что почки откажут, то мы все равно будем искать её Ашотика, и найдем. Он нас спросит: «А где таки моя мама?» — и что мы ему на это ответим?

В наш разговор влез Нагибин:

— Это вы, я так понимаю, сценку для концерта репетируете? Браво, браво! У вас есть талант. Я, знаете ли, завзятый театрал. Ни одной премьеры не пропускал, и в Большом, и во МХАТе, и в Вахтанговском театре…

— Давай сразу расставим точки над «И». Вы — Юрий Маркович Нагибин, спортсмен, человек здоровый физически. Но почему-то вас в военкомате не взяли в Красную армию по причине слабого здоровья…

— У меня мерцательная аритмия, — тут же вставил Нагибин.

— Попрошу не перебивать меня, — сказал холодно, в голосе зазвучала сталь. — Дальше вы, благодаря протекции своего тестя, и не только, устраиваетесь в Главполитуправление.

— Это гнусные слухи, — возразил Нагибин, но глазки его забегали. — Не знаю, кто вам подбрасывает такую информацию, но это гнусная ложь. Я писатель, я член Союза советских писателей!

— Таки не надо тогда делать всем нервы и вести себя как просто член, — едко усмехнувшись, ответил ему Иосиф Самуилович.

— Вы сюда посланы инспектировать деятельность нашей агитбригады. Как я понимаю, с подачи некоего высокопоставленного лица. И как я понимаю, это «лицо» не сообщило вам, что мы даем концерты на линии фронта? — я, сидя в полоборота, смотрел в лицо Нагибина.

В его глазах появилось загнанное выражение, рот приоткрылся, брови приподнялись.

— Как на линии фронта? — проблеял он. — Мне сказали. Что вы ездите по тыловым районам…

— Мы едем в Наро-Фоминск, где еще продолжаются бои. Стреляют, знаете ли. Недавно немцы контратаковали. Дорогу перерезали. Может, пока не поздно, сойдете с автобуса? — предложил ему вполне нормальный выход из неприятной для всех ситуации. — Можете даже на нас свалить вину, мол, не дождались, уехали без вас. Хотя, что я предлагаю, вы и так свалите.

Нагибин крепко задумался. Казалось, что даже слышно, как скрипят шестеренки в его голове.

— Нет, знаете ли, двум смертям не бывать, а одной не миновать! Я еду с вами!

— Таки новый мальчик не только немножко мудак, он таки еще и немножко позер? — заметил дядя Ёся. — А сказать, что с командировочным удостоверением тебя примет первый же патруль и проводит в комендатуру для выяснения обстоятельств, это слишком для тебя сложно?

Нагибин сник. Иосиф Самуилович повернулся к окну и закрыл глаза. Я пересел на свободное сиденье, подальше от нового члена нашей агитбригады.

Юрий Нагибин до перестройки был частой причиной споров с моим тестем. Тесть не понимал, почему мне не нравятся рассказы и повести этого писателя.

— Есть в его текста какая-то скрытая мерзость, — говорил я. — Что-то подленькое.

— Ну почему ты так? Вот его «Чистые пруды», «Школьный альбом» — отличные же произведения! А «Мой первый друг, мой друг бесценный»? Что уж говорить о повести «Переулки моего детства»? Это вообще шедевр!

Да, он писал отличные сценарии, по которым сняты прекрасные фильмы: тот же «Председатель», «Виват, гардемарины», «Директор» — да много. После перестройки, когда стало можно и модно ругать Светскую власть, да и вообще все Советское, из Нагибина полилось такое дерьмо, что не вышептать — просто отборное. Тесть, прочитав «Золотую мою тещу», и потом изданные позже дневники Нагибина, долго плевался.

— Ты был прав, — говорил он. — Гнилой человек. И как он такие правильные книги смог написать?

Вспомнив об этом, я тут же вспомнил, как совсем недавно заметил Иосиф Самуилович, кстати, очень верно, что талант и носитель таланта — это не одно и то же.

В писательской и вообще в творческой среде Нагибин в будущем прославится тем, что ему набил морду Шукшин. А еще долгое время будет ходить в творческих кругах байка о том, как этот хмырь хотел соблазнить свою тещу — жену Лихачева, директора автозавода «ЗИЛ». Как ввалился к ней голый, как на глазах опешившей женщины следом в комнату влетел сам Лихачов с пистолетом в руке. Нагибин выпрыгнул в окно со второго этажа — все так же голый. А разъяренный муж стрелял ему вслед. Говорили даже, что попал таки в мягкое место, но когда спрашивали Нагибина об этом прямо, тот уходил от ответа, но машинально потирал ягодицу.

Он уже сейчас очень выгодно женат на падчерице профессора МГУ, будущего академика Валентина Асмуса. Потом женится на дочери Лихачова и очень грамотно «монетизирует» связи тестя. Третьей женой станет племянница заслуженного артиста Старковского, но — параллельно — Нагибин будет жить с Адой Паратовой, которую так же будет звать женой. Дальше — знаменитая Белла Ахмадулина, именно из-за неё он получит люлей от Шукшина. Кто стал пятой женой, я не помню. Знаю только, что последняя жена будет намного его моложе, будет его буквально боготворить, и именно она отправится с ним в солнечную Италию, на постоянное место жительство.

Подлый человек прожил насыщенную жизнь — тоже подло, но не я ему судья. После выхода фильма «Председатель», как я читал, Кирилл Орловский, с которого Нагибин списывал главного героя фильма, специально поехал в Москву из Белорусии, откуда-то из-под Могилева, чтобы, как он сам говорил, «убить сволочь, которая меня на всю страну опозорила, и не только меня, но и всю мою деревню опозорила». Нагибину тогда позвонили: «Прячься, Орловский в Москву едет». И Нагибин прятался. Как, впрочем, прятался от многих других людей, и много раз за свою жизнь.

Что-что, а шкуру свою этот хлыщ берег всегда. Думаю, что вряд ли он вообще высунет нос из автобуса во время нашей поездки.

Меня передернуло. Я прошел в задний отсек автобуса, устроился за столом и, открыв футляр, достал аккордеон. Хотелось чего-то настоящего, светлого, чистого.

— Зоя, позови сюда Вову с тамтамами, — попросил девушку. — Пока едем, песню отрепетируем.

Сияющий Вова устроился прямо на полу, Зоя села напротив, на край кровати.

— Вова, вчерашнюю песню, — я сделал проигрыш, он выслушал, прижав руку к инструменту, кивнул.

— Ну что, начали? — и я запел:

— Необъятны нашей Родины просторы, и палят «катюши» точно по врагам.

Несколько минут нам дают на сборы, и ревут снаряды тут и там!

И ревут снаряды тут и там!

Нет у нас патронов, нету автомата, арсенал у нас, так скажем, непростой.

Бригада музыкальная, весёлые ребята, и свои мы на передовой!

И свои мы на передовой!

Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!

И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!

Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!

И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!

Едем по дорогам, взрывы ближе, ближе, и в машине нашей пишем песню мы.

Эй, приятель дорогой, сыграй чуть-чуть потише песенку о доме и любви!

Песенку о доме и любви!

Снова вечер, и в затишье безмятежном соберёт уставших боевых друзей.

И споёт всем Клавдия тепло и нежно про платочек синий, что всего родней.

И споёт всем Клавдия тепло и нежно

Про платочек, что всего родней.

Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!

И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!

Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!

И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!

И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!

К нам подошел Иосиф Самуилович.

— Я таки что имею сказать за песню Утесова, — начал он. — Её не столько петь надо, сколько показывать. И вот что мы с вами сделаем…

Он присел рядом с Зоей и, жестикулируя, начал объяснять, как он видит новый номер. Через минуту Зоя уже заливисто хохотала, забыв о недавнем инциденте с Нагибиным.

— Дядя Ёся, это просто отлично! Думаю, людям понравится! — воскликнула она и в порыве чувств чмокнула Иосифа Самуиловича в щечку.

— Ой-вэй, — воскликнул он и вдруг покраснел. — Таки не думал, что старому еврею будет такой гешефт за простую сценку, — все-таки не удержался, съязвил дядя Ёся.

— Я не хотела вас смущать, — тут же начала оправдываться девушка. — Просто порыв, от радости.

— Зоенька, девочка моя, таки если я доживу до встречи с моими детьми, то я не отличу их поцелуи от твоих, — успокоил её настройщик.

Он вздохнул, встал, и бросив:

— Про сценку сами додумайте, — вернулся на прежнее место.

— У него дочка и сын в Бресте живут с семьями, — тихо сказала Зоя, заметив мой непонимающий взгляд. — А жена к своей сестре в Одессу поехала. В гости. Перед самой войной, в начале июня. Дядя Ёся утешал Зинаиду Ованесовну, когда та из-за Ашота плакала, и рассказал ей о своих. Зинаида Ованесовна сразу перестала плакать и сама стала утешать дядю Ёсю. А не спала, слышала. Неудобно было, но уши-то куда денешь?

Вон оно как? И после этого маленький одессит имеет душевные силы шутить, смеяться и оказывать всяческую помощь и поддержку всем вокруг. Я и так уважал Иосифа Самуиловича, но после рассказа Зои посмотрел на него совсем другими глазами. Часто самые маленькие люди оказываются самыми сильными — именно тем «прутиком», который держит на себе всю связку, и не переломить её никакими силами.

— Зоя, а тебе от Сереги не было писем? — спросил девушку.

— Нет. Все жду, но ничего. Зато я сегодня с утра в ЗАГС заехала, дядя Ёся напомнил. Забрала свидетельство о браке.

И она достала из кармана маленький сверток: в чистый носовой платок была завернута бумага. Она развернула документ и дала мне. Я прочел: «Народный комиссариат внутренних дел» — вверху; и ниже: «Отдел актов гражданского состояния».

— Поздравляю! А Серега твой напишет, просто сейчас с почтой сложности, да и всего неделя прошла, как расстались, так что жди.

Вова, разобрав последнее слово, тут же просиял и подхватил:

— Жди меня и я вернусь, только очень жди!

Девушка улыбнулась и тихо сказала:

— Хорошие вы…

Мы еще с полчаса обсуждали инсценировку песни, я очень четко проговорил для Вовы его роль, объяснил, когда встать, когда выйти вперед и что потом сделать.

— Понял? — спросил его.

— Ага! — как всегда с улыбкой во все лицо, ответил Вова.

Возвращаясь в салон, я проходил мимо Нагибина. Обратил внимание, что тот что-то быстро строчит в блокноте редкой и дефицитной в это время перьевой авторучкой. Но останавливаться рядом с ним не стал, прошел в самое начало автобуса.

Нам предстояло дать сегодня четыре выступления — в каждой части по полтора часа. Первое — не доезжая до до города, на батарее знаменитых «Катюш». Там спели «Катюшу». Иосиф Самуилович с большим успехом исполнил песню Утесова «Вася Крючкин».

Как он её пел! Его можно было не слушать, достаточно просто было смотреть на его подвижную мимику и артистичные жесты! Я играл на аккордеоне, Вова стучал в свои тамтамы, а Зоя изображала «Марусю» из песни. Инсценировка получилась настолько уморительной, что смех бойцов заглушал недалекий гул канонады.

— Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,

Вася Крючкин подходяще запевал.

А навстречу безусловно не спеша,

Шла раскрасавица-душа.

Увидала Васю Крючкина она,

Улыбнулась, точно полная луна.

А Василий, он понимает, что к чему, —

Маруся нравится ему.

Здесь Зоя улыбнулась — как всегда бесподобно, заразительно. Иосиф Самуилович, изображая Васю Крючкина, схватился за сердце, будто даже вытащил его из груди и подал нашей «Марусе». Зоя будто взяла сердце и… сунула его в карман. Дядя Ёся изобразил такое удивление, лицо го стало таким ошарашенным, что народ просто грохнул со смеха. А он продолжил песню:

— Позабыла тут Маруся про дела,

Повернула и за нами вдруг пошла.

А наш Вася — он знаток сердечных ран, —

Он разливался, как баян.

Тут возникла эта самая любовь,

Что волнует и тревожит нашу кровь.

Видим, Вася от волненья побелел…

Тут «Вася Крючкин» упал на колени перед «Марусей», стукнулся лбом об землю «Маруся» надменно вздернула подбородок и погрозила «кавалеру» пальцем.

— И снова песенку запел.

Так мы пели, может, два иль три часа,

Захрипели, потеряли голоса,

Не сдаемся: в нас самих играет кровь,

И мы стеною за любовь.

Видит взводный, что плохи наши дела.

Эх, Маруся, до чего ты довела!

Крикнул взводный…

Тут я кивнул Вове. Он, как заранее договаривались, подошел к «Васе Крючкину», поднял его над землей примерно на метр — просто, за воротник тулупчика и прогудел:

— Эту песню прекратить!

Дядя Ёся, прямо на весу, развел руки и с непередаваемым выражением лица продолжил петь:

— Ну, значит, так тому и быть!

Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,

Вася Крючкин загрустил и замолчал.

А Маруся, вдруг сразу вспомнив про дела

В другую сторону пошла.

После шквала аплодисментов, свиста и криков «Браво», Иосиф Самуилович вышел вперед, и начал сначала весело, подстраиваясь под настроение публики:

— Таки мою тетю Соню как-то кавалер пригласил в театр. Тётя Соня возмутилась: «Боря, ви что, слово „рэсторан“ не выговариваете»? А мы с вами выговариваем все слова и говорим их громко, — и он начал четко, без акцента и сценических еврейских образов, произносить:

— Смерть Гитлеру! Смерть немецким оккупантам! Победа будет за нами!

Следующий концерт предстояло дать возле текстильной фабрики, у тех немногих корпусов, что уцелели в ходе боев. Ехали через город медленно, очень медленно — за саперами. Иногда идущий впереди боец поднимал руку, и тогда Михалыч останавливал автобус. Мы ждали, пока саперы обезвредят мину, и только потом двигались дальше.

Наконец, после одной из остановок, к нам подошел командир взвода саперов.

— Ну все, дальше спокойно можете ехать, — сказал он. — Чисто, мин нет, — и добавил:

— Третий раз эту дорогу проходим, и каждый раз обнаруживаем новые подарочки от фашистов. А еще дома не проверяли. Даже представить не могу, сколько этого смертельного барахла в завалах…

— Удачи вам, ребята, — пожелал ему Иосиф Самуилович.

— Бывай, батя! — улыбнулся сапер и спрыгнул с подножки.

Михалыч нажал на газ.

Я стоял возле места водителя, и смотрел на то, что осталось от когда-то уютного, зеленого подмосковного городка. Города фактически не стало. за два месяца боев. Тридцать третья армия генерала Ефремова так быстро взяла город, отбросив немцев на целых тридцать километров, что драпали они, почти не огрызаясь.

Скоро возьмут Боровск в Калужской области и вытеснят фашистов из Подмосковья совсем.

Но я сейчас смотрел на руины и будто сквозь них видел тот городок, из которого родом моя дорогая Валентина…

Мы ехали мимо парка. Повсюду еще не убранные тела врагов, стоит брошенное артиллерийское орудие. А у меня на все это накладывалась совсем другая картинка…

Я видел тенистые тротуары, тетку в белом халате, продающую мороженое, желтые бочки с квасом, скамеечки, на которых по вечерам молодежь бренчала на гитарах. Видел мамочек с колясками. Видел детсадовцев, держащихся за веревочку, они как гусята шли за воспитательницей. Видел стайку пионеров, с барабанщиком и знаменосцем впереди. Видел людей, спешащих на смену, смеющихся, счастливых людей…

Я видел тот город, который помнил еще с семидесятых годов своей прошлой жизни.

Вот здесь, в парке, мы с женой катались на карусели. Я, помню, тогда удивился, сказал, что карусель какая-то нетипичная: обычно лошадки на каруселях, а здесь — олени. Валя звонко смеялась, а потом затащила меня покататься, на этих самых оленях. Я смущался, говорил, что это как-то не солидно, что не по-мужски, но она не слушала, только смеялась. Потом мы с ней катались на качелях, взлетая, казалось, в самое небо.

А вот здесь, в летнем кинотеатре, смотрели индийский фильм. Как сейчас помню — «Бродягу», фильм годов, наверное, пятидесятых. После кино шли по темному парку и напевали:

— Разодет я, как картинка, я в японских ботинках, в русской шляпе большой, сам с индийскою душой!..

В другой раз она затащила меня посмотреть «Есению». Обычная любовная история, но Валентина плакала навзрыд, сопереживая несчастной героине. Я обнимал ее за худенькие плечики, утешая.

Когда шли обратно, она шлепала себя по голым коленкам, ойкая, после укусов комаров. Я спрашивал, почему она не надела брюки, а Валя, смущаясь, тогда сказала, что у нее ноги очень красиво смотрятся в короткой юбке. Потом добавила, что очень хотела мне понравиться и смутилась.

В тот день мы первый раз поцеловались. И тогда же я попросил её выйти за меня замуж. Я никогда не понимал мужиков, которые ходили налево и еще считали это доблестью. Я любил одну женщину, как в песне про лебединую любовь — с первого взгляда и на всю жизнь…

А вот здесь будет стоять магазин «Рыба». Гастроном. Здесь мы как-то с тестем купили ведро живой рыбы. После рыбалки на Наре, которую провели в лучших мужских традициях — в разговорах под пиво. Тесть тогда сказал, что стыдно с пустыми руками домой идти. Схитрили. Моя теща, еще в прихожей учуяв запах пива, внимательно осмотрела рыбу и, подозрительно прищурившись, спросила: «Какие молодцы, руками рыбу из воды доставали? Что-то я отверстий от крючков не вижу?» А потом мы с тестем всю ночь эту рыбу чистили…

Даже не думал, что этот город всколыхнет мои собственные старые воспоминания. Почему-то ожидал, что будут картины из жизни Николая Шестакова.

Второй концерт предстояло дать в уцелевшем корпусе текстильной фабрики, в клубе, который буквально перед нашим приездом немного привели в порядок.

К нам подошел серый от усталости политрук.

— Ребята… — начал он, но поправился:

— Товарищи. Я вас очень прошу выступить прямо сейчас. Бойцы сразу после концерта пойдут в наступление. На Боровск. И просьба, давайте без веселья, из них каждый второй останется на поле боя… — он помолчал и продолжил совсем глухо:

— Если не каждый первый.

В зале уже собирались бойцы. Заметил, что многие бойцы, входя в зал, торопливо стаскивали с голов кубанки. Но — в продуваемом помещении было почти так же холодно, как на улице, и головные уборы возвращались на макушки. Вспомнил, что в боях за Наро-Фоминск участвовал недавно восстановленный казачий корпус. Кавалеристы прошли по снегу сто километров от Серпухова и сразу вступили в бой за Наро-Фоминск.

Сейчас он назывался первым гвардейским кавалерийским корпусом, и звание «гвардейский» было присвоено впервые — в ноябре этого года. Командовал корпусом генерал Белов. Он вошел последним, вместе с генералом Ефремовым, им сразу уступили места поближе к сцене.

Генерал Ефремов был крупным человеком с печальным лицом. Я где-то читал, что Жуков его не просто не любил, а прямо-таки ненавидел, хотя такое отношение было совершенно нетипичным для маршала Победы. И характеристику, которую Жуков дал Ефремову, я тоже читал.

«Оперативный кругозор крайне ограничен. Во всех проведённых армией операциях неизменно нуждался в постоянном жёстком руководстве со стороны командования фронта, включительно тактического применения отдельных дивизий и расположения командного пункта армии. Приказы выполняются не в срок и не точно. Приходится всё время подстегивать, за что имеет выговор в приказе», — написал Жуков.

Зрители стояли плечом к плечу, кто-то взобрался на завал строительного мусора в дальнем углу, чтобы лучше было видно сцену.

Я подозвал своих, быстро подкорректировал программу концерта, пожалев, что с нами нет Зинаиды Ованесовны. Без её песен будет сложно.

— Иосиф Самуилович, сейчас байки травить не надо. Без бани тоже обойдемся, Вова, — дернул за рукав нашего великана, — ты только на барабанах. И стих прочтешь. Начну я, дядя Ёся, вам придется подхватывать мелодию на лету, что называется, экспромтом.

Я достал скрипку и начал играть прежде, чем вышел на сцену. Зрители затихли. Иосиф Самуилович тут же присоединился ко мне со своим инструментом.

Наверное, сильно всколыхнули душу воспоминания о моей Валентине, но сам не ожидал, что спою эту песню.

— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…

Меня слушали, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что получится спеть так хорошо, так чисто. Но слова, кажется, шли из самого сердца…

— Заслонивши тебя от простуды, я подумаю — Боже Всевышний! — я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…

Запоздало подумал, что слова «Боже Всевышний» надо было заменить, но тут же подумал, что пусть будет. В этой песне ничего не надо менять, ни одного слова, ни одного звука…

— Не мигают, слезятся от ветра, безнадежные карие вишни, возвращаться — плохая примета, я тебя никогда не увижу…

Я пел для себя. И, наверное, о себе. О своей Валентине, которую я никогда не увижу… И которую никогда не забуду, до самого последнего вздоха не забуду…

Мой голос обрел силу, влетел, казалось, до предела:

— И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…

Я смотрел в зал, пока Иосиф Самуилович заканчивал проигрыш. Кто-то стоял, прикрыв ладонью глаза, а кто-то вовсе не стеснялся текущих по щекам слез…

Первых захлопал в ладоши генерал Ефремов. Тут же его поддержали остальные. Я положил скрипку, взял аккордеон, плацы привычно пробежали по клавишам.

Песню «Синий платочек» сегодня спела Зоя. Не так, как Зинаида Ованесовна, та все-таки пела на большой сцене когда-то, но очень душевно, очень проникновенно.

— Молодец, дочка! — крикнул кто-то из зала. — Спасибо, родная!

Поклонившись, она встала позади меня, рядом с вовой и его тамтамами. А я продолжил концерт песней «Казак уходил на большую войну». Слова написал Виктор Гусев, а музыку — композитор Хренников. Хотя, ходили слухи, что они просто обработали народную песню, но кому сейчас до этого есть дело?..

— На вольном, на синем, на тихом Дону

Походная песня звучала.

Казак уходил на большую войну,

Невеста его провожала…

— Братцы, смотрите, и про нас, казаков вспомнили, — сказали в зале громким шепотом, но так, что слышно было даже нам на сцене.

— Мне горько, — сказала, — с тобой расставаться,

Разлука, как пламень, палит.

Но если придется за Родину драться,

Пусть сердце тебя защитит!

Казак говорил, говорил ей: — Прощай! —

Прощай! — отвечала невеста.

Над степью зажёгся печальный рассвет,

Донская волна засверкала.

— Дарю я тебе на прощанье кисет,

Что шила и вышивала.

'Будь смелым, будь храбрым в жестоком бою,

За Русскую землю сражайся.

И помни про Дон, про невесту свою,

С победою к ним возвращайся'

Казак целовал ее в алые губы,

Садился на верного коня,

Вдали прогремели военные трубы,

И скрылся казак от огня.

Когда стихли аплодисменты и крики: «Смотри, про нас, про казаков вспомнили!», я кивнул Вове, и тот, под аккордеон, отстучал чечетку. Потом вышел Иосиф Самуилович, шепнул мне на ухо: «Барон фон дер пшик— слышал такую песню? Тоже Утесов будет петь, не обидится таки», — и заиграл на скрипочке.

Я удивился. Почему-то думал, что эта песня была написана году в сорок втором, сорок третьем, но, оказывается, Утесов её уже репетирует, а дядя Ёся, кажется, наперед знает все песни «нашего дорогого Леонида Осиповича». Но мелодию я играл много раз, песню тоже знал и быстро подхватил проигрыш.

Иосиф Самуилович запел:

— Барон фон дер Пшик покушать русский шпик давно собирался и мечтал. Любил он очень шик, стесняться не привык, заранее о подвигах мечтал.

Петь дядя Ёся любил, и эту песню он пел не менее артистично, чем недавно Васю Крючкина:

— Орал по радио, что в Ленинграде он, как на параде он и ест он шпик.

Здесь я удивился: в том варианте песни, который знал я, был упомянут Сталинград. Видимо, позже изменили первоначальный текст.

А Иосиф Самуилович продолжал под смех слушателей:

— Что ест он и пьёт, а шпик подаёт под клюквою развесистой мужик…

Тут он подошел к Вове, рядом с которым казался совсем крохотным. Контраст разительный, зал грохнул от хохота.

— Барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык. И бравый фон дер Пшик попал на русский штык, не русский, а немецкий вышел шпик!

Здесь Иосиф Самуилович подтанцовывал, приподняв полы своего полушубка, как будто полы юбки.

— Мундир без хлястика, разбита свастика, а ну-ка влазьте-ка на русский штык!

— Так их, гадов! — крикнул кто-то в зале.

Бойца поддержали несколько голосов:

— На штык, на штык, на штык!!!

— Барон фон дер Пшик, ну где твой прежний шик? Остался от барона только пшик — капут!

— Подавятся немцы! — кричали бойцы.

— Смерть фашистам!

— На штык их!

Я смотрел в зал. Тридцать третья армия генерала Ефремова — это такая сборная солянка… Казаки. Остатки дивизии народного ополчения. Лыжные батальоны. Части, которые вышли из Вяземского котла. Артиллеристы, свежесформированные части с новейшими «Катюшами», которые приводили фашистов в ужас…

В моей прошлой жизни в Наро-Фоминске установлен памятник — танк времен Великой Отечественной Войны.Танкист — осетин Хетагуров — первым ворвался в город, когда немцы только заняли Наро-Фоминск. Они не ожидали вообще никакого сопротивления и танк Георгия Хетагурова. Буквально расстреливая врага в упор, прорвался через весь город и был подбит уже на выезде…

Каждый из сидящих, стоящих в этом зале — герой.

И я запел марш дивизии народного ополчения:

— В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, и Кремль, и отеческий дом.

Припев поддержали в зале. Бойцы пели вместе с нами:

— Мы не дрогнем в бою за столицу свою! Нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим,уничтожим врага!

Следующий куплет я пел один:

— На марше равняются взводы, гудит под ногами земля. За нами родные заводы и красные звезды Кремля.

А вот когда дошел до последнего, то его пели все, даже генерал Ефремов и генерал Белов подпевали:

— Не смять богатырскую силу. Могуч наш заслон огневой. И враг наш отыщет могилу в туманных полях под Москвой…

Потом еще пели, плясали Вова с Зоей, и снова песни. Я снова начал играть, и последнюю песню пели хором — и мы со сцены, и слушатели в зале:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой темною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна! Идет война народная, священная война…

После концерта к нам подошел генерал Ефремов. Он не говорил много, не рассыпался в комплиментах. Он просто пожал нам руки и сказал:

— Спасибо, что не побоялись приехать.

И ушел. А я смотрел ему в спину и, как бы это не звучало нелепо, вспоминал будущее… Жуков фактически пошлет армию Ефремова на гибель, в общее наступление на Вязьму. Армия выйдет в Калужскую область, где была возможность выйти с юга к Ржеву. В итоге армия окажется в окружении, и все попытки пробиться к ним будут безуспешны. Сталин пошлет самолет, чтобы вывести из котла штаб и самого генерала Ефремова. Но Ефремов отправил в тыл всех раненых, знамена, связисток — всех, кого вместил небольшой самолет. Сам он останется со штабом и небольшой группой бойцов в окружении. Будет продолжать сражаться. И погибнет он там же, на поле боя. Немцы окружат группу бойцов, которые будут нести с поля боя уже убитого генерала.

Как потом напишет немецкий полковник Артур Шмидт: «Русские несли тело своего генерала на самодельных носилках несколько километров. Документов при нем не было. Я приказал похоронить его на площади в селе Слободка. По моему приказу на могилу установили табличку с русским и немецким текстом»…

Точно в такой же ситуации генерал Власов сдался, даже хуже — перешел на сторону врага…

Эта война, как лакмусовая бумага, проявляет все, что у человека в душе. Каждый показывает себя тем, кто он есть на самом деле. И я не исключение. Да, я живу чужую жизнь, да у меня чужое тело, и, глядя в зеркало, я до си пор не всегда узнаю себя — еще не привык.

Но — это моя война!..

Внезапно замер перед грудой кирпича и балок, воспоминания настоящего Коли накрыли волной. Это его дом. Двухэтажный, построенный перед самой войной. Прошлым летом в нем дали отцу большую квартиру, и переезд был счастливым, веселым. Коля Шестаков уже учился в консерватории, но приехал из Москвы, помочь родителям с переездом. Носили мебель, узлы, коробки. Бабушкино пианино на второй этаж затаскивали вчетвером, помогали соседи. Все с одной фабрики, все знакомы. А потом, за длинными столами, здесь же, во дворе, отмечали новоселье — тоже всем домом. Пели песни, говорили тосты, желали друг другу счастья и долгих лет жизни в новом доме…

Ни дома, ни долгих лет жизни, и бабушкино пианино угадывается в куче обломков, запорошенных снегом.

Я подошел к груде кирпичей, щебня, нагнулся и выудил чудом уцелевшую рамку с фотографией. Она стояла на пианино, бабушка любила смотреть на неё, когда садилась а инструмент. «Мы здесь такие все счастливые», — говорила она. На любительском снимке семья Николая Шестакова тем сентябрьским вечером, за тем столом. Мама и бабушка сидят, Коля стоит за их спиной, рядом отец — усталый, но счастливый. Он положил руку на плечо матери, та накрыла его ладонь своей. Именно в этот момент фотограф сделал снимок.

Я шел к автобусу, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли. Не сразу даже сообразил, когда услышал окрик, что обращаются ко мне.

— Коля! Коля!!! Да стой же ты!

Ко мне бежал долговязый, голенастый парень в ватнике и шапке-ушанке.

Он подбежал, сгреб меня в охапку и приподнял над землей, обнимая.

— Колька! Колька, брат, живой! — приговаривал, похлопывая меня по спине.

А у меня не было никаких предположений о том, кто это. Память Коли Шестакова, только что заполонившая меня — возле кучи щебня на месте Колиного дома — будто отключилась.

Я попытался выбраться из его крепких рук, просипел:

— Поставь меня на землю, — попросил его, но реакции — ноль.

И вдруг руки его разжались, я едва устоял на ногах с трудом сохранив равновесие.

— Нельзя обижать тех, кто меньше, — Вова держал «приятеля» настоящего Коли Шестакова за воротник и теперь ногами в воздухе болтал уже он.

— Вова, спасибо, конечно, но поставь товарища на землю, — попросил я нежданного защитника.

Вова выполнил просьбу, разжал руку. Парень упал в снег, но тут же вскочил и с опаской посмотрел вверх, на Вовино лицо. Вова улыбался.

— Вова, иди в автобус, я сейчас приду, — сказал ему.

— Ладно — добродушно кивнул Вова и тут же спросил:

— А кушать скоро будем?

— Вот ты иди, как раз поможешь дяде Ёсе на стол собрать, — я улыбнулся Вове, тот почти бегом рванул к автобусу.

Я снова посмотрел на «приятеля». Парень проводил моего непрошеного «защитника» взглядом и пробормотал:

— Везет тебе, Колька, на заступников. Один страшнее другого. Когда Тамарка пообещала пристрелить меня, я думал, что хуже быть не может, а оказывается оно вона как… Оказывается, может, — он вздохнул, сунул руки в карманы ватника, повернулся ко мне. — Колька, ты не держи зла. Я ведь что тебе проходу не давал, задирался, в драку лез. Просто завидно было. Ты всегда такой чистенький, со скрипочкой. Отец у тебя вон кто, мать с бабушкой в тебе души не чаяли. Тамарка… та вообще за тебя любому голову отстрелить готова была. Все тебя любили. И дома, и в школе учителя. Что уж говорить, завидовал… — последние слова он произнес, глядя куда-то в сторону. — А у меня что? Отца нет, мать всегда на работе… не до меня всю жизнь было… — он всхлипнул. — В школе учеба тяжело давалась, учителя тебя в пример ставили. А ты такой «добренький», еще меня на буксир взял. Тебе вообще все легко давалось. Вот и казалось, что несправедливо, тебе — все, а мне — ничего, — парень шмыгнул, утер нос рукавом ватника, а я все так и не мог найти в памяти Коли Шестакова имя этого, как я уже понял, местного хулигана.

— Что с моими родителями, знаешь? — спросил его, избегая обращаться по имени.

— Мать и бабушка в эвакуацию уехали. А отец… — он нахмурился, стащил с головы ушанку. — Отец фабрику защищал. Как еще в конце лета встали отрядом народного ополчения, так и стояли. Я с ними был. А потом Петр Иванович, отец твой, меня с донесением через Нару к нашим. Засекли, откуда фрицы бьют, и что подкрепление подтягивают, тоже сообщил. Меня через подвалы к Наре вывели и прикрывали, пока я переправлялся. А вода уже холодная была, вдоль берега ледок. А куда денешься? Надо — значит надо. Ну я переплыл, донесение доставил, да и свалился с воспалением легких. Всю осень в госпитале провалялся. А как на ноги встал, сразу сюда. Вот, с нашими частями пришел, а тут… — он обернулся, посмотрел вокруг и снова утер нос рукавом фуфайки. — Сутки уже ищу, никого. Тебя вот первого встретил из знакомых, обрадовался, как родному.

— Вот что, «родной», ты когда последний раз ел? — я увидел, как парень сглотнул слюну.

— Да кто ж его знает? Уже и не помню. Я-то первым делом к нашему дому пошел, — сообщил он, а я подумал: «Ага, значит, не только одноклассник, но и сосед».

— Да, я тоже там был, — я протянул ему фотографию, найденную среди обломков.

Парень взял, осторожно протер ладонью, вздохнул.

— Отец твой в тот день, когда новоселье праздновали, меня за стол повел, мол, нехорошо от коллектива отбиваться. Сказал, все празднуют, а ты, мол, один сидишь… А я убежал от него, до самой ночи прятался, — он вздохнул. — Мать-то в тот день на работе была, в ночную. Знал бы, что война будет, так по-другому бы вел себя.

— Ладно, пошли в автобус, там тепло. Да и поесть тебе надо, — я махнул рукой и первым пошел к автобусу.

Как его зовут? Коля, вспоминай, черт тебя побери!

— Слушай, а тебя как зовут? Вот хоть убей, не могу вспомнить? — я решил говорить с ним прямо, без обиняков. — У меня на фронте контузия была. Так-то с памятью все в порядке, но иногда случаются провалы. Тебя вот совсем смутно помню.

— Понимаю. Я пока в госпитале лежал, всяких навидался. Бывает, человека землей присыпало в окопе, а он потом вспомнить ничего не может. Доктор говорил, что такая разновидность контузии, — он хлопнул меня по плечу, совсем по-дружески. — Ты не переживай, все лечится. А так-то я Сашка. Сашка Брагин, вспомнил?

Нет, Сашку Брагина я точно не помнил. Колина память на это имя никак не отреагировала.

Но новый «старый» знакомый мне не понравился. Не мог точно определить, чем именно, но чувствовалась какая-то фальшь в его рассказе. Продолжает завидовать? Возможно. Вряд ли вот так, в один момент, пройдут застарелые детские обиды.

Ладно, поживем — увидим.

Когда вошли в автобус, то сразу оказались в центре скандала. Нагибин едва не бился в истерике.

— Это возмутительная наглость! — кричал он, потрясая в воздухе ножом. — Это даже не наглость, это хамство!

Я подошел к нему, перехватил руку и как можно спокойнее попросил:

— Ножичек-то отдайте. Поранитесь ненароком, а мне потом, как командиру, отвечать за вас, — я забрал у него нож. — Что шумите?

— Он забрал мой обед, — как-то по-детски пожаловался Нагибин и кивнул в сторону дальнего отсека.

Я прошел туда.

За столом сидел Вова и, положив руки на столешницу, довольно смотрел на разложенные перед ним продукты: горку пирогов, палку копченой колбасы и лендлизовские американские консервы — банку тушенки с большой звездой на крышке. Совсем не те продукты, что были у нас в пайке.

— И что, сам прямо забрал? — я повернулся к Нагибину.

— Он сказал, что у нас сегодня хороший обед, сел и положил руки на стол. А как ему откажешь? Он же дебил, и не просто дебил, а глухой дебил, — сорвался на визг Наибин.

— Ты язык-то прикусывай, — почти прорычал я.

Хорошо, что Нагибин говорит быстро, Вова разобрать точно не сможет его слова.

Мимо протиснулся Иосиф Самуилович и как-то, будто невзначай, ткнул Нагибина острым костлявым кулаком куда-то под дых, тот согнулся.

— Ой-вэй, мальчик из такой хорошей еврейской семьи, а так плохо воспитан! Таки ж я знал вашего папу, Марика Левенталя, — он подхватил хрипящего наблюдателя от Главреперткома и осторожно опустил его на сиденье. — И отчима вашего, Яшу Шихмана, тоже очень хорошо знаю.

— Он не Шихман, он Рыкачев, — прохрипел Нагибин.

— Ну таки мой друг Вайсбейн тоже на афишах Утесов, и о чем это говорит? Да ни о чем это не говорит. Какое имя ему дала его еврейская мама, под таким именем его и там ждут, — дядя Ёся ткнул указательным пальцем куда-то вверх. — А какое имя вам дала ваша еврейская мама Ксюша Коневская? Арик?

— Моя мать — русская! — слишком поспешно возразил Нагибин.

— Ну-ну, кто имеет время спорить? — ответил Иосиф Самуилович с тем непередаваемым выражением лица, которое я называл «таки да».

— Вы обедать идете? — проворчал Михалыч. — Жрать охота.

Он стоял позади нас, ждал, пока мы пройдем в дальний отсек к столу.

Мы прошли к столу, уселись. Я, дядя Ёся, и мой новый «старый» знакомый сели рядом с Зоей на кровать, Михалыч устроился с другой стороны стола рядом с Вовой, а Нагибин, окинув нас высокомерным взглядом, взял единственный стул и поставил его с торца.

— Я сегодня умствовать не стал, — сообщил Михалыч. — Нас у полевой кухни ждали, так я сразу на всех и взял.

Он поднял из-под стола котелок и поставил на стол. Открыл. По салону автобуса поплыл густой пшенный дух.

— Таки, а кто этот молодой юноша? — поинтересовался дядя Ёся, подозрительно глядя на Сашку.

Я не успел ответить, голенастый парень тут же представился:

— Я Сашка Брагин, друг, земляк и одноклассник вашего командира, — он говорил это, на сводя голодного взгляда с каши, которую Михалыч бухал половником в алюминиевые миски.

Иосиф Самуилович подвинул одну ближе к новенькому, сунул ему ложку и сочувственно вздохнул.

— Ешь, ешь, вижу, что наголодался, — подбодрил он Сашку.

Того два раза просить не надо было, ел так, что за ушами трещало. Впрочем, остальные тоже. Только Нагибин кривил тонкие губы и кашу ел медленно, с видимым отвращением.

Пироги умяли с чаем, благо, заваркой рачительный Иосиф Самуилович, большой любитель попить чайку, запасся основательно. Бутерброды с колбасой тоже пошли на ура. Хотя, когда мы их ели, Нагибин смотрел на нас почти с ненавистью.

Михалыч пододвинул к себе нагибинскую банку со звездой, подкинул её, оценивая на вес.

— Граммов четыреста, — заметил он.

— Ну да, они унциями считают, — дядя Ёся нахмурился. — Четыреста с небольшим хвостиком. Но кто тот хвостик будет считать?

После обеда Зоя взялась мыть посуду, а мы расселись в салоне. В окно постучали. Михалыч открыл двери автобуса. В салон вошел военный и сразу перешел к делу.

— Здравствуйте. Политрук Семенов, — представился военный. — Первая гвардейская дивизия. Двадцать второго ноября присвоили гвардейское звание, самым первым, — похвалился он. — Генерал Иовлев просит дать концерт для его бойцов. Прямо завтра с утра, если можно. Тут недалеко от города, я поеду с вами, покажу дорогу. Пока отдыхайте, — он повернулся к Михалычу, который дымил самокруткой возле дверей. — Курите осторожнее, — он нахмурился. — Вообще светомаскировку соблюдайте. Да, что у вас с оружием? С охраной? Кто вас охраняет?

Посмотрев на наши растерянные лица он выругался.

— Чем ваши командиры думали, когда вас сюда посылали?

Михалыч заглянул в свою кабину и вытащил оттуда карабин.

— Если этого мало, то тут еще запас, — и он, пройдя в конец автобуса, поднял нижнюю кровать, открыв отсек под нею.

Военный даже присвистнул.

— Ничего себе, запасы! — воскликнул он. — Да здесь на целый взвод хватит!

В отсеке лежало немецкое оружие. Я, заглянул в отсек. В первую очередь в глаза бросились автоматы. Их там было штуки четыре, может, больше, но никак не меньше. «Шмайсеры», они были очень известны в нашей армии, хотя только недавно появились у немцев на вооружении. Длинный ствол в кожухе, складная ручка, и рожок на тридцать два патрона. Надежная вещь для ближнего боя. Они лежали на ящике, так понимаю, с патронами. Смазанные, готовые к бою.

Рядом с автоматами, в промасленных тряпках, коробки с патронами к ручному пулемету. Самого пулемета я не разглядел, может, под другой ветошью, на дне отсека.

Политрук нагнулся, выудил со дна ручной пулемет, не стал вытаскивать полностью, осмотрел, держа его на весу одной рукой.

— МГ-34, — сообщил он. — Серьезный арсенал.

Он убрал оружие на место, опустил лежанку кровати и повернулся к нам.

— Пользоваться умеете? — спросил он строго.

Я не знал, что ответить, Зоя точно никогда не брала в руки оружие. Да и Вова, пожалуй, тоже. Я глянул на дядю Ёсю. Его было проще представить с финкой в Одесской подворотне, чем со «Шмайсером» на поле боя. Михалыч, пока я размышлял, усмехнулся и ответил сам:

— Этим хозяйством я командую. Оружие пристреляно, смазано, находится в рабочем состоянии.

— А стрельбы с личным составом проводили? — продолжал задавать вопросы политрук.

— Не успели пока, автобус у нас еще без году неделя. Недавно генерал Конев в Калинине распорядился передать в пользование агитбригады Огонек, — ответил я.

— Щедрый, однако, товарищ Конев, — заметил политрук с белой завистью в голосе. — Ну а что, у него дела идут хорошо, трофеев много. Ладно, — он оглядел нас внимательно, даже с некоторой подозрительностью, — завтра я с самого утра присоединюсь к вам. А пока… все у вас артисты? — и, еще раз внимательно оглядев всех присутствующих, выцепил взглядом Брагина.

— Вот вы, молодой человек, кто такой? Ваши документы, предъявите, пожалуйста, — и протянул руку, ожидая, когда Саша Брагин достанет из кармана свои бумаги.

— Да я… вот… только из госпиталя… — заюлил мой «одноклассник».

— Справку из госпиталя, — тут же, уже гораздо жестче, потребовал политрук.

Справка нашлась, Брагин выудил её откуда-то из-под фуфайки.

— Да меня вон, Коля Шестаков знает, мы с ним в одном доме жили, в одном классе учились, — он кивнул в мою сторону.

— Это он вас до войны «знает». А сейчас время другое, — политрук сунул справку себе в планшет и распорядился:

— Ночевать, к сожалению, вам придется здесь же, в автобусе. Город разрушен, все уцелевшие здания заняты бойцами Красной Армии и уцелевшими жителями. Разместить вас с удобствами негде. Товарищ Брагин, до утра не покидать расположения агитбригады. Говорить будем утром, после проверки, — он приложил руку к шапке с красной звездой и вышел из автобуса.

Михалыч тут же начал опускать тяжелые металлические щитки на окнах. Я кинулся помогать. Вова тоже взялся за ставень с другой стороны, но Михалыч кинулся к нему, схватил за руки и, заглянув в лицо нашему великану, четко сказал:

— Вова, не надо!

Тот пожал плечами, прошел в отсек и, подкинув взвизгнувшую Зою на верхнюю полку, сам улегся на нижней, поджав ноги, чтобы хоть как-то поместиться.

— Уф, — вздохнул Михалыч.

— Вы что? — забеспокоился я. — Плохо?

Он матюгнулся, вытер со лба пот и пояснил:

— Думал, он с корнем эти железки вырвет, — шофер кивнул в сторону окна, которое хотел прикрыть Вова. — Ему эти жалюзи порвать, что лист бумаги скомкать.

— Михалыч, женщин, детей, — я кивнул на отсек, где устроились Зоя и Вова, — стариков и ненадежных элементов из Главреперткома, — показал подбородком в сторону Иосифа Самуиловича, который спорил с Нагибиным, — мы беспокоить не будем. Но нам с тобой ночью надо нести караул. По очереди. И вот что, не нравится мне этот «земляк», будет твоя очередь дежурить, не спускай с него глаз.

«Одноклассник» тем временем, свернувшись на заднем сиденье, мирно посапывал.

Вечером бурно обсудили репертуар. Если раньше споров у нас не было, предложения или принимались, или отметались, то сейчас Нагибин попытался использовать свое положение. Он вставлял реплики к месту и не к месту, пытаясь изобразить из себя знатока искусства.

— Я бы хотел, чтобы исполнили арию из оперы Верди «Трубадур». Вы ведь, Николай, закончили хотя бы один курс консерватории? — презрительно скривившись, прокомментировал он, когда я предложил исполнить частушки.

Мы проигнорировали вопрос, продолжая обсуждение репертуара.

— Ну что-нибудь классическое вы можете исполнить? — не унимался Набоков.

— Таки да, — с ядовитой вежливостью ответил дядя Ёся. — Петр Ильич Чайковскbq «1812 год». Торжественную увертюру под аккомпfнимент немецкой артиллерии. И в качестве контрапункта ответ наших «Катюш».

— Юрий Маркович, вам ведь по сути наплевать и на наш репертуар, и на нас тоже, — я сказал это как-то устало. — Не в обиду сказано, просто констатирую факт. Вы занимайтесь своими делами, вам ведь нужно будет корреспонденцию в газету сдавать. Если не ошибаюсь, вы с «Красной звездой» сотрудничаете. Тем более, книжка скоро выходит. Занимайтесь литературным трудом, дались вам наши песенки?

— Таки да, это не работа, а привычка делать людям нервы, — поддержал меня Иосиф Самуилович. — Вы нас не уважаете, мы вас взаимно…

На этой оптимистической ноте закончили нашу творческую дискуссию. Скоро автобус оглашало только легкое похрапывание и сопение. Все спали.

Михалыч растолкал меня часа в три.

— Ты внимательней. Приглядывайся. Тут «рама» зудела. Вроде далеко, но неприятно. Давай, не засни. До утра твоя смена, — он отдал распоряжения, тут же сунул мне автомат и, забравшись в кабину, тут же захрапел.

Я сидел, прислонившись спиной к металлическому щитку на окне. Закрыл глаза, но автомат держал крепко. Со стороны могло показаться, что я крепко сплю.

Послышался шорох. Я приоткрыл глаза.

Со своего места встал Сашка Брагин и тихо ступая ногами, обутыми в валенки, направился к двери. Шел осторожно, воровато оглядываясь.

Он спрыгнул со ступеней, аккуратно притворив за собой дверь.

Я так же тихо покинул автобус. Первое, что увидел, это спину в фуфайке. Мой «друг, земляк и одноклассник» стоял, задрав голову вверх и размахивал фонариком.

А где-то совсем близко, над нами, гудела «рама».

Я положил палец на курок, но выстрелить не успел. Раздался сухой щелчок и «друг-земляк» упал ничком, прямо на фонарик. Я подбежал ближе, перевернул его на спину. На виске чернело отверстие от пули. Фонарик мигнул и погас.

И тут же мне в затылок уперся холодный ствол.

— Медленно выпрямился. Без резких движений, — услышал я голос, который показался мне знакомым.

— Тамара?.. — неуверенно произнес я.

— Фу-ууу… Вот дурной, я же могла тебя пристрелить за одно с Бражкой! — воскликнула она, убирая ствол от моего затылка.

Она подошла к убитому «другу-земляку-однокласснику», ткнула его носком валенка и выругалась — совсем не по-женски, как сапожник.

— Сука! — зло произнесла она. — Он в нашем батальоне был. Пошли на первое задание, группа пять человек. Я с напарницей, Катей, двойка у нас. Страховал нас Петя Смирнов. Ну ты помнишь его, в третьей школе учился, мы еще на выпускном вместе пели песни. Я с ним дуэтом. Ты еще ревновал, злился. А потом мы поцеловались.

— Со Смирновым? — уточнил я.

— С тобой, дурак, — фыркнула Тамара.

— Давай ближе к Брагину, — перебил её, подталкивая разговор в нужное русло.

— Брагин шел с москвичом. Москвича нам в команду присоединили уже в школе снайперов. Мы разделились, какое у них задание было, я не знаю, но только отошли от места сбора, километра может три — на лыжах хорошо идти, снег ровный, гладкий. Вдруг слышим — щелк, щелк — выстрелы такие сухие. Я назад. На лыжах я быстро хожу… Когда подошла, москвич лежал ничком, в спину ему стреляли. А этот… — тут она снова подтолкнула валенком труп Брагина, — только следы были от лыж. Я сразу хотела за ним идти, да командир группы приказал отставить. Сказал, что задание нужно выполнить в любом случае. А потом, уже когда возвращались, фашисты нас заметили. Немцы за нами погоню пустили, с собаками. Едва ушли. Только вот три дня назад вернулись. Петя Смирнов нас прикрывал, когда немцы совсем уж на хвост сели. Его в ногу ранило, идти не мог. Там и остался… — и Тамара, эта железная девушка с винтовкой, всхлипнула, как маленькая, обиженная девчонка. Но — тут же вытерла лицо ладонью. — А Бражка будто в воду канул. Вот прям среди немцев, под Наро-Фоминском. Судя по лыжным следам, обратно в город ушел. А там немцы…

— Видимо, к немцам и ушел, — заметил я.

— Предатель, — скривилась Тамара. Её лицо под колпаком белого маскхалата стало почти черным — от злости, от негодования. — А сегодня мне политрук приказал, чтобы я всю ночь глаз не спускала с вашего автобуса. Охраняла, — она улыбнулась. — Вот уж не знала, что снова тебе жизнь спасаю!

Тут вдруг ожили воспоминания Коли Шестакова: Нара, купание, он плывет четкими гребками, знает, что плавает очень хорошо. Но — кто-то тянет его за ноги вниз, на глубину. И тут же Тамара, увидела мои судорожные движения и кинулась на помощь — прыгнула с крутого берега в воду.

Через пять минут я лежу на песке, она давит мне на грудь, делает искусственное дыхание. Я переворачиваюсь на живот, кашляю, вода идет горлом, освобождая легкие.

И когда я поднимаю голову, вижу Брагина. Он выходит из воды, снимая редкую в это время маску для подводного плавания, с дыхательной трубкой. И смотрит на Тамару — зло, будто предупреждая о чем-то…

— Тамара тут же оборачивается на него, спрашивает:

— Бражка, ты что? Где ты был? У Коли судорога случилась! — восклицает она. — Еле откачала. Чуть не утонул.

Тот кривится и молча уходит — с ластами в руках и маской для подводного плавания…

Да, если бы это воспоминание возникло чуть раньше — во время первой встречи с Брагиным, я бы поступил по-другому.

— Ты просто мой ангел-хранитель мой, — говорю ей.

— Да что я? Это политрук Семенов приказал выставить пост у вашего автобуса, — он пожала плечами. — Пойду, сообщу о ЧП. Хотя… вон, уже идут. Патруль…

Она, направилась, было, к ним, но тут же вернулась и, достав из-за пазухи стопочку сложенных треугольником листочков, сунула мне.

— Это письма. Тебе. Я стараюсь каждый день писать. Ну… не каждый, а как возможность есть, — горячо зашептала она. — Сегодня хотела тебе отправить, да вон как вышло, в живую встретились.

— Тамар, — прошептал я, голос почему-то дрогнул, — ты, главное, береги себя. Под пули не подставляйся.

— Не дождутся! — она помахала мне рукой и быстро ушла.

Патруль оставил труп до утра, до приезда особиста.

— Хорошо, не успела отреагировать, — командир патруля махнул рукой, показывая куда-то вверх, зудящий звук рамы удалялся, через пару минут его вообще не стало слышно. — Спасибо снайперу скажите, вовремя снял.

— Сняла, — машинально поправил я.

— Что? — не понял командир патруля.

— Снайпер сняла. Девушка, Тамара, — я все еще смотрел в темноту, в ту сторону, где скрылась подружка настоящего Коли Шестакова.

— Да какая разница, кто? — командир патруля пожал плечами. — Если бы еще немного помаячил фонариком, то от вашего автобуса колёс бы не осталось. На раме обычно четыре бомбы по пятьдесят килограммов. Такая дура если прямым попаданием, то все, конец.

До утра было тихо. Я несколько раз обошел вокруг автобуса, потом вошел внутрь. Все стали, не зная, какая беда прошла мимо.

Особист прибыл еще по темноте, часов в шесть. С ним политрук Смирнов. Они о чем-то переговорили, потом я рассказал, что случилось.

— Легостаева уже доложила, — кивнул Смирнов. — Это она фашистского прихвостня сняла. Все то же самое сказала, слово в слово.

Особист кивнул бойцам, те унесли труп Брагина.

— Вот так и бывает, один из школы героем выходит, а другой предателем, — заметил особист.

— Тут школа не причем, в школе доброму учат, светлому. А если у человека в душе дерьмо, оно в любом случае наружу полезет, — ответил ему Семенов. — Еще неизвестно, сколько немцы нам таких «подарочков» оставили, как этот Брагин. Но вычислим, всех вычислим — и к стенке поставим.

Они пожали друг другу руки и особист ушел. Семенов повернулся ко мне.

— Формируется пополнение, маршевые роты. Остатки дивизии народного ополчения, сейчас это двести двадцать вторая дивизия. И сто десятая дивизия там же. Бойцы пойдут на фронт, вот перед отправкой маршевых рот надо дать концерт, — сообщил мне политрук. — Буди своих, — он глянул на часы. — Скоро выдвигаемся. Я подойду в девять утра.

И он пошел прочь, скрипя по снегу сапогами.

Я вернулся в автобус. Пару раз выходил, просто проверить ситуацию. В восемь утра растолкал Вову.

— Подъем, — сказал ему.

Не подумал. Вову надо было будить последним. Откуда он выудил оркестровые тарелки, даже не заметил. Только я повернулся спиной к спальному отсеку, как раздался громкий дребезг меди. Вова стукнул тарелками и гаркнул:

— Бригада, подъем! С добрым утром!

Нагибин, который спал, скрючившись на двух сиденьях, свалился, попытался вскочить, стукнулся головой о сидение.

— Придурок! — заорал он.

Остальные, уже попривыкшие к Вовиным выходкам, смеялись. Зоя спрыгнула с верхней кровати и тут же направилась к выходу.

— Я провожу, — предложил ей, чем смутил девушку.

— Ой-вэй, — тут же включился дядя Ёся, — лучше я провожу. У меня таки есть вопросы, которые надо решить до ветру.

Они вышли.

Заглянул в кабину к Михалычу. Тому не мешали спать ни Вовин голос, ни гром оркестровых тарелок. Редкая способность — спать при любом шуме, на мой взгляд, даже очень полезная. Не стал его будить, ему день за рулем сидеть, а он полночи дежурил. И меня разбудил не в два часа, как договаривались, а в три.

Утренняя суета — умыться, позавтракать, залить порцию бензина в печку, вскипятить чайник. Но до девяти утра управились. Когда подошел Семенов, мы уже были готовы. Михалыча я разбудил в половину девятого, сразу поставив рядом с ним кружку крепкого чая и накрыв сверху бутербродом с остатками нагибинской колбасы. Шофер, благодарно кивнув, тут же потянулся за куревом. По автобусу поплыл едкий запах махорки.

— Ой, вы сами травитесь, но нас-то не надо травить⁈ — тут же возмутился Нагибин. — Вы даже не представляете, какой мерзкий запах для некурящих!

Михалыч, выйдя из кабины с кружкой в одной руке и самокруткой в другой, затянулся, выпустил струю дыма и проворчал:

— Привыкай, сигар тут взять негде.

Он вышел на воздух и дымил там, иногда отхлебывая из кружки.

Потом вернулся и сразу сел за руль. Загудел мотор, прогреваясь.

Семенов подошел ровно в девять часов. Он, поднявшись в автобус, заглянул в кабину и о чем-то пошептался с Михалычем. Потом прошел в салон, усевшись рядом с Нагибиным. Тот сразу подобрался, выпрямил спину, но лицо стало растерянным, в глазах мелькнул страх.

Состояние нашего «куратора» заметил не только я. Дядя Ёся подмигнул мне, кивнув в сторону Нагибина, но от комментария воздержался, хотя я видел, что едкие слова готовы сорваться с его языка.

Пока суть да дело, пока Зоя поила политрука чаем, предлагала позавтракать, я поднял щитки с окон.

Автобус тронулся. Михалыч вел автобус очень аккуратно. Семенов встал, подошел к кабине и тихо говорил, куда поворачивать.

Остановились на окраине Наро-Фоминска, на обочине Киевского шоссе. До передовой было километра два-три. Были слышны короткие очереди пулеметов, редкие взрывы.

Пополненные батальоны готовились выдвинуться и вступить в бой. Мы выступали прямо на снегу, перед бойцами, которые окружили нас.

— Товарищи, коротко, — попросил Семенов. — Полчаса, не больше.

Я кивнул дяде Ёсе. Он приложил скрипку к плечу и провел смычком по струнам. Спели три песни: «Синий платочек», «Землянку» и «Брат мой, Колька». Последней исполнили «Казак уходил на большую войну».

На этом концерте аплодисментов не было. Люди слушали молча. Под последние аккорды батальоны один за другим уходили в сторону линии фронта…

— Давайте еще проедем в одно место, там сейчас кавалеристы скоро в бой вступят, — сказал Семенов после концерта.

Мы проехали еще несколько километров по Киевскому шоссе.

Кавалерия. Лошади ржали, люди разговаривали, перекликались. Казаки в бурках и папахах уже были верхами. Нам дали для концерта грузовик, борта откинули и мы быстро забрались в кузов.

Я смотрел сверху на конников и почему-то вспоминал немецкую пропаганду. В интернете как-то вирусился ролик, где польские уланы с шашками наголо, в конфедератках, бросались на танки вермахта, а весело смеющиеся «арийцы» уничтожали их кинжальным пулеметным огнем.

На самом деле кавалерия во время Великой Отечественной использовалась для глубоких рейдов в тылы врага. Конные корпуса генерала Белова, генерала Доватора, а так же партизанское соединение Сидора Ковпака наводили ужас на фашистов, появляясь из ниоткуда, громя тылы, перерезая коммуникации.

Тридцать третья армия, попавшая в котел под Вязьмой почти вся погибнет, но конный корпус генерала Белова выйдет из окружения…

Казаки расступились, освободив место генералу Белову, который провожал их в бой. С репертуаром мы тут даже не мудрствовали, пели казачьи песни.

Казаки куда живее реагировали на концерт. Свистели, хлопали, один из казаков взлетел на грузовик и, обняв меня за плечи, попросил:

— А ну-ка, парнишка, жахни лезгинку!

Я заиграл и парень пустился в пляс под одобрительные крики зрителей.

— Молодец, Петро!

— Покажем фашистам Кузькину мать!

— Давай, наяривай!

Закончив танец, казак снова приобнял меня и сказал:

— Спасибо, братишка, уважил! После победы встретимся, еще спляшем! — и спрыгнул в снег.

Он вскочил на коня, а я растянул меха и запел:

— Шел казак на побывку домой, через речку дорогой прямой. Подломилась доска, подвела казака, искупался в воде ледяной…

Снова свист, снова крики. Я не знаю, что на меня нашло, но я громко произнес:

— Едут, едут по Берлину наши казаки…

— Во! Точно, в Берлине встретимся! — крикнул Петро, показав мне большой палец.

— Я верю… Нет, я знаю, что Красная Армия возьмет Берлин и покончит с фашисткой гадиной в её логове! И там мы вместе споем песню об этом. Но я спою ее вам сейчас!

И я запел:

— По Берлинской мостовой кони шли на водопой. Шли, потряхивая гривой,

кони-дончаки. Распевает верховой: — Эх, ребята, не впервой нам поить коней казацких из чужой реки.

Припев первый раз пел один, в полной тишине, только кони фыркали и ржали. Но повтор припева уже поддержали все:

— Казаки, казаки, едут, едут по Берлину наши казаки!

Песню приняли на ура. Петро снова подъехал к грузовику и, достав из-под бурки подкову, протянул мне.

— Держи, братишка, на счастье! В Берлине встретимся, вернешь! Тебе нужно только допеть до Победы!

Генерал Белов, стоящий чуть поодаль, скомандовал:

— В поход!

Конница двинулась с места, длинной лентой потянулась вдаль. Белов стоял на вытяжку со своим штабом, провожая казаков в бой. Его бурка топорщилась крыльями, и генерал немного напоминал орла.

Я растянул меха и заиграл бодрую маршевую мелодию.

— Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета, ты не спишь до рассвета, всё грустишь обо мне. Одержим победу, к тебе я приеду на горячем вороном коне. Приеду весною, ворота открою. Я с тобой, ты со мною неразлучны вовек…

Собственно, песня старая казачья, её просто перепели для фильма в сорок втором году.

— В тоске и тревоге не стой на пороге, я вернусь, когда растает снег. Моя дорогая, я жду и мечтаю, улыбнись мне, встречая, был я храбрым в бою…

Только что веселые лица казаков теперь были серьезными, сосредоточенными. Они шли в бой. Шли умирать, но побеждать. И они победят. И обнимут своих любимых… те, кто доживут до свадьбы-женитьбы.

Я пытался высмотреть в ряду кавалеристов Петро, так лихо сплясавшего лезгинку, но со спины было невозможно отличить одного всадника от другого. «Твои слова, Петро, да Богу в душу. В Берлине обязательно встретимся!», — подумал я и закончил песню:

— Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы и обнять любимую свою!

Мы стояли возле грузовика, пока последние конники не поскакали мимо. Генерал Белов, ехавший последним, придержал коня.

— Спасибо, товарищи! От всей души спасибо! — сказал он. — Никогда артисты еще нас не провожали в бой. Да еще так душевно, с такими казачьими песнями.

Его адъютант подошел ко мне и вручил складной нож.

— Трофейный, — пояснил генерал. — Золингенская сталь. На память об этом концерте.

И тронул коня. За ним поехали машины — легковые, несколько грузовиков, за одним из грузовиков дымила полевая кухня. Мы пошли к своему автобусу.

— Какая дикость! — брюзжал Нагибин. — Двадцатый век. Век машин, война моторов. И на конях против танков. Мне жалко этих благородных животных.

Он наступил в теплую горку конских яблок и выругался:

— Вот ведь грязные твари!

— Ой-вэй, как быстро у вас меняются предпочтения! — тут же вскинулся дядя Ёся. — Но это хорошая примета, к деньгам, точно к деньгам. Вы будете богаты, Нагибин. Очень богаты, — но дядя Ёся не был бы одесситом, если бы в свою медовую фразу не добавил ложку дегтя:

— Но если таки посмотреть с другой стороны, то свое к своему тянется, — заметил он, обходя Нагибина, который пытался очистить подошву сапога от конского навоза.

Я, с аккордеоном на плече, шел последним. Заметил, как из кармана Нагибина выпал его любимый блокнот. Пока мы пели, он стоял неподалеку и что-то быстро строчил. Блокнот раскрылся на последней странице и я невольно прочел: «Всюду валяются трупы лошадей. Иногда трупы зашевеливаются и даже подымаются на шаткие ноги. Лошадь стоит пять, шесть часов, день; я не знаю, что бывает с ними потом. Верно, снова валятся на снег. Почти все трупы разделаны, мясо снято с ребер, груди. Лошади на дорогах войны — не кавалерийские кони, а тягловые, грустные лошадки, самое печальное, что только можно вообразить. Шкура висит, словно непомерно большой чехол на кукольной мебели, черные мутные глаза на длинных мордах с детской слезой, шаткий шаг, — у людей я пока что этого не видел. Вот в чем загвоздка!»

— Нагибин, вы выронили, — я протянул ему блокнот и потом вытер руку о полушубок.

Такое чувство, что я вымазался в чем-то мерзком. Полностью выдуманная сцена записана так, что создается впечатление репортажа с места событий.

— Читать чужие записи — это низко, — с претензией заявил Нагибин.

— Низко врать, выдавая свою больную фантазию за факты, — ответил ему и поспешил догнать своих.

В Москву возвращались почти не разговаривая. Все устали. Зоя сразу забралась на верх и уснула. Иосиф Самуилович дремал, подняв воротник тулупчика. Вова сидел на заднем сиденье, вытянув ноги на соседнее — через проход и, зажав под мышкой тамтам, тихонько отстукивал спокойный ритм. Нагибин, усевшись на нижнюю кровать, ближе к столу, строчил что-то в своем блокноте.

Я устроился в закутке за кабиной водителя, достал письма Тамары. Аккуратные, сложенные треугольничками. Развернул верхний. Лист исписан ровным, каллиграфическим почерком, строчки не задираются хвостами вверх, не съезжают с линий вниз.

Читал письма медленно, не так, как быстро глотают строчки, получив весточку от дорогого человека. Подумал, что получи я сейчас письмо от своей Валентины, я бы сначала быстро прочел, потом бы перечитал несколько раз, смакуя каждое слово. И самая мелкая мелочь, о которой она бы написала, стала бы для меня важной, наполненной глубоким смыслом.

Сначала я просто пробегал глазами приветы, эти девичьи «скучаю по тебе» и «будем вместе». Но, вчитываясь, я понимал, насколько страшны эти строки, написанные восемнадцатилетней девушкой.

Мне даже показалось, что я слышу её голос: «Вчера я первый раз убила человека. Я смотрела в прицел, видела, как он упал, как вокруг его головы растеклось красное пятно. Только когда покинула позицию, поняла, что я сделала. Меня стошнило. Командир нашего взвода подошел ко мне, дал воды попить и сказал, что я убила не человека, а фашиста»…

Следующее письмо было еще страшнее: «Мы шли через деревню. Немцы сожгли все дома вместе с жителями. Даже детей не пожалели. Пепелища, слегка засыпанные снегом и печи — трубы торчат в небо. И никого нет, вообще. Только собаки и кошки. Еще не все одичали. Ко мне одна подбежала, дала себя погладить. Я ей скормила свой сухпаек. Собака виляла хвостом и скулила. Я обняла ее, уткнулась лицом в её бок и тоже заскулила — плакать ведь нельзя, я же боец Красной Армии. А командир взвода меня сначала отругал, что я свой паек отдала, а потом поделился своим. Он очень хороший, даже когда ругается»…

Следующее письмо было уже другим: «Я привыкла убивать. После той деревни я тоже больше не считаю фашистов людьми. Они не люди — людоеды. Веду счет убитым фашистам. Это мой личный счет — за ту деревню. И за собаку. Она потом долго за нами шла, но отстала. Я снова не плакала, хотя мне было ее так жалко. Но — я же боец Красной Армии»…

Последнее письмо она, видимо, писала совсем недавно. В нем о том, что отбили у немцев Наро-Фоминск и о моем отце: «…рассказали про Петра Ивановича. Он у тебя герой. Они с рабочими и бойцами народного ополчения удерживали фабрику все то время, что немцы были в городе. А ночью через фабричные подвалы выходили к Наре и потом в городе устраивали диверсии. В один из таких рейдов его взяли фашисты. Потом, как мне рассказали, твоего отца и всех, кто был с ним, расстреляли на площади. Но никто не сказал, как пройти от Нары через подвалы на фабрику. Он не дождался всего один день. Следующим утром подошла дивизия Лизюкова, заняли позиции и поддержали защитников фабрики»…

Душу скрутило в узел. Я смотрел в окно и думал: «А сколько таких вот треугольничков написано молодыми парнями и девушками, которым бы учиться, ходить на свидания, танцевать и мечтать о счастье?», — но война перечеркнула все.

«Светлая тебе память, хороший человек и герой Петр Иванович Шестаков», — подумал я, чувствуя глубокую печаль. Хотелось хоть как-то помянуть отца Коли Шестакова… и самого Колю. Я тихонько напел:

— Мне кажется порою, что ребята, с кровавых не пришедшие полей не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…

Послышался тихий, плачущий звук скрипки. Я оглянулся. Иосиф Самуилович не спал, он сидел в расстегнутом полушубке и задумчиво водил смычком по струнам. Скрипка пела и плакала в его руках.

Он кивнул мне, в глазах просьба продолжать.

Я продолжил:

— Они до сей поры, с времён тех дальних летят и подают нам голоса. Не потому ль так часто и печально мы замолкаем, глядя в небеса?

Дядя Ёся прекратил играть, с минуту беззвучно шевелил губами, словно пробуя мелодию на вкус. Потом снова повел смычком по струнам, отыграв на слух — идеально. Я улыбнулся, но улыбка, скорее всего, получилась грустной.

— Продолжай, — попросил Иосиф Самуилович. — Эта песня не о смерти. О жизни. Ты знаешь, Коля, они ведь все живы, пока мы их помним. Ты пой, а ноты я потом запишу.

И снова скрипка…

Я тихо пел:

— Летит, летит по небу клин усталый, летит в тумане на исходе дня. И в том строю есть промежуток малый, быть может, это место для меня… Настанет день, и с журавлиной стаей я поплыву в такой же сизой мгле, из-под небес по-птичьи окликая, всех вас, кого оставил на земле…

Я замолчал, а дядя Ёся сказал:

— Я бы тут первый куплет повторил еще раз, — он убрал скрипку от подбородка и сам закончил песню:

— Мне кажется порою, что солдаты, с кровавых не пришедшие полей, не в землю нашу полегли когда-то, а превратились в белых журавлей…

— Журавли еще не скоро прилетят, — я не заметил, когда к нам подошла Зоя. — Я после этой песни теперь на них совсем по-другому буду смотреть. О, а мы уже почти приехали!

Я посмотрел в окно. Москва была заснеженной, спокойной. Все еще продолжался режим светомаскировки. Дома казались темными монолитами. Осадное положение Комендантский час не отменили, но до его наступления было еще несколько часов, на улицах можно было увидеть не только патруль, но и редких прохожих.

— Меня до дома подбросите? — подал голос Нагибин.

— Михалыч, таки увези его с наших глаз, хоть до дома, а хоть куда подальше, — попросил дядя Ёся. — Можешь к себе в гараж, поможет вымыть автобус.

Юрию Нагибину его предложение не понравилось. Он открыл дверь и выпрыгнул на тротуар.

— Да стой ты, дурной! Он шутит так, — крикнул в след Михалыч. — До Китай-города еще час топать!

Он проехал несколько метров и остановил автобус возле нашего «куратора из Главреперткома».

— Вертайся обратно, — крикнул он. — Вещмешок забыл.

Нагибин, за эти несколько минут на собственной шкуре почувствовав разницу между теплым, протопленным салоном и морозным московским воздухом, быстро заскочил в автобус.

— Мне Подколокольный переулок нужен, — сказал он и, ни на кого не глядя, прошел в спальный отсек, схватил свои вещи и вернулся к кабине.

Так и ехал остаток пути стоя, держась за поручень. Когда он высадился, не попрощался, не поблагодарил Михалыча, за то, что подвез.

— Какой таки не воспитанный молодой человек, а ведь вроде из хорошей семьи, — прокомментировал вслед ему Иосиф Самуилович.

Следующая остановка у общежития Политуправления. Михалыч высадил нас, махнул рукой и уехал в гараж. Я знал, что ляжет он поздно, до полночи будет намывать свою «малышку», полировать бока, приводить в порядок колеса и копаться в моторе, исправляя сотню заметных только ему неполадок.

В общежитии нас ждала плохая новость — арестовали коменданта.

— Вчера его пришли и забрали, — сообщил дежурный. — Василий Егорович ни сном, ни духом, обошел все общежитие перед этим. Везде светомаскировка была нормальной. Кто включил свет и открыл шторы на третьем этаже — никто не знает. Так жалко Василь Егорыча, — дежурный был не просто расстроен, он был раздавлен.

— Ой-вэй! За нарушение режима светомаскировки коменданту теперь плохо придется, — дядя Ёся всплеснул руками и добавил:

— Я слышал, что за это плоть до расстрела.

— Это если повлекло тяжелые последствия, — заметил я.

— Ты не забывай, место тут непростое, рядом Генштаб и Главполитуправление. Но я завтра съезжу, поговорю кое-с кем, может, что выясню, — Иосиф Самуилович покачал головой. — Как раз завтра ты, Коля, Корзунову о поездке будешь отчитываться, пойду с тобой.

— Слушай, парень, а на третьем этаже много народу живет? — спросил дежурного.

— Да там вчера ночью всего три человека было. Остальные кто на дежурствах, кто вон как вы — по командировкам. Общежитие вообще полупустое стоит, — сообщил он. — Теперь вот неизвестно, кого пришлют, поставят вместо Егорыча какого-нибудь злого человека. Или того хуже, заставит тут всех по правилам жить, и ходить по одной плашке. Егорыч-то, хоть и шумел много, кричал порой, но человек-то душевный был, и справедливый.

Мы поднялись к себе и еще не подошли к дверям, как услышали голос Зинаиды Ованесовны. Она распевалась, гаммы чередовались с хлопками там, где должно звучать фортепиано. Но не успели мы подойти к своей комнате, как навстречу, с третьего этажа, прыгая через две ступени, слетел тот военный, что как-то предъявлял нам претензии в том, что мы громко поем. Он снова был в галифе, в исподней рубахе, на шее висело полотенце. Волос черный, мокрый, прилизан, на голове сеточка для волос. Офицерские усики тщательно подстрижены. От него за версту разило одеколоном с резким запахом, переборщил с «Шипром».

Он зло глянул на нас и, обогнав на пару шагов, забарабанил кулаком по двери.

Видимо, уже не первый раз за вечер, потому что в ответ гаммы прекратились, и Зинаида запела в полный голос:

— Поо-о-ю-ууу те-э-беэ бог Ги-ии-ме-эээ-нэээ-ей…

— Я найду на вас управу! — заорал товарищ в галифе. — Я вас всех тут к ногтю прижму!

— Ой-вэй, зачем так шуметь? — Тут же включился в конфликт Иосиф Самуилович. — Время таки совсем детское. Люди не ругаются, песни поют — радость ушам, слушайте таки с удовольствием. Или у вас уши болят?

— Да я вас… Да вы у меня… — задохнулся сосед с третьего этажа.

— Не любите музыку? Имеете полное право. Таки хотите я вам беруши дам? Очень хорошие, патентованные, не использованные. Мне их из Одессы перед самой войной прислали. Вставляешь в уши — и ничего не слышите, даже если вас ваша мама зовет. Полная и безвозвратная тишина.

— Вы еще и издеваетесь⁈ — «усики в галифе» рванулся к нам, сжимая кулаки.

Я как-то автоматически подставил ему подножку и придал ускорения, толкнув ладонью в плечо. Он начал падать и точно растянулся бы на бетонном полу, но Вова — добрая душа — быстро поставил тамтамы на пол и подхватил агрессивного соседа под мышки. Встряхнул — крепко так — и поставил на ноги. Тот не сразу обрел равновесие.

— Ты как, товарищ? — спросил наш великан, слегка нагнувшись, чтобы посмотреть пострадавшему в лицо. — В порядке? Я могу еще раз встряхнуть. Хочешь? А еще я к потолку могу подкинуть, я такие номера показываю.

Несчастный, бочком по стеночке обойдя нашу группу, начал подниматься по стеночке, крепко держась за перила.

— Тебе может помочь подняться? — крикнул ему вслед.

Тот промычал что-то невнятное, зло зыркнул на Вову, который снова поднял с пола свои тамтамы, и побежал вверх, ускорив шаг.

Я толкнул дверь комнаты — закрыто. Постучал, крикнул:

— Зинаида Ованесовна, откройте!

Тут же послышались шаги, повернулся ключ в замке, потом стукнула задвижка и дверь распахнулась.

— Мои дорогие! — воскликнула оперная дива. — Наконец-то! Я уже вся извелась тут без вас. И еще этот, псих в галифе!

Пока мы разбирали вещи. Раздевались, Зинаида Ованесовна рассказывала последние новости. Иосиф Самуилович сразу же спросил:

— Зиночка, а что вы таки не в больнице? Я же договорился с профессором Бакуревым, чтобы вас полностью обследовали и пролечили.

— Я пришла, меня прослушали, анализы взяли все, а потом, вчера вечером, в палату привели, а там люди в коридорах лежат. Девочки совсем молоденькие, после фронта. Я не стала койку занимать. А профессор сказал, что мне просто нервничать нельзя, с сердцем, сказал, сложно все. Ну я ему ответила, что после Победы приду и буду лечиться. Он мне порошки дал, сказал пить. Я вчера уже дома ночевала… — она сбилась на полуслове, оглядела комнату и вздохнула:

— Хотя… какой это дом?

— Ой-вэй! Ну не скажите, не скажите! — тот же возразил ей Иосиф Самуилович. — Дом — это место, где тебя любят и ждут. А здесь, в этой комнате, все всех любят и таки ждут. Так, Коля, Вова, идите ставить чайник и готовить ужин, — распорядился дядя Ёся. — А я пойду, побеседую с дежурным. Имею задать ему пару уточняющих вопросов.

Пока мы возились с ужином, причем Вова помогал больше морально, Зоя сходила в душевую. Они с Зинаидой Ованесовной присоединились к нам раньше, чем вернулся Иосиф Самуилович.

Настройщик появился, когда уже накрыли на стол. Он присел на углу и, взяв ложку, вместо того, чтобы зачерпнуть каши, начал говорить, размахивая ею, как дирижерской палочкой.

— Таки что я выяснил. Вчера Василий Егорович имел неприятный разговор с этим, как вы, дражайшая Зинаида Ованесовна, выразились, «психом в галифе». Ругались таки очень сильно. Какое яблоко раздора прикатилось к нашему Егорычу, дежурный не знает. Но сразу после того, как наш комендант волевым усилием и кулаком заткнул рот товарищу, который нам, таки, совсем не товарищ, и случилось нарушение светомаскировки. А товарищ этот недавно в Москву в командировку приехал. Из Алма-Аты. Он вывозит остатки оборудования с киностудии «Мосфильм». Интендант. Зовут его так же грубо, как он себя позиционирует: Фрол Арнольдович Петухов. Ой-вэй, надо было так назвать ребенка и заранее весь характер ему испортить? — дядя Ёся вздохнул, зачерпнул каши, но не донес ложку до рта. — Надо разбираться, таки очень разбираться, кто свет включил при открытых окнах…

Ночью уснули быстро. Я, во всяком случае, только прикоснулся щекой к подушке, и тут же провалился в сон. Проснулся, как от толчка. В комнате что-то упало, потом покатилось. Послышался звук, какой бывает, когда рвется крепкая ткань.

Темно. Слышится сопение Вовы, легкий храп дяди Ёси, тихое дыхание женщин. Но я буквально почувствовал, что в комнате чужой человек. Запах «Шипра» ни с чем не перепутать.

— Кто здесь⁈ — крикнул я, вскакивая с постели.

Незваный ночной гость кинулся к дверям, по пути хлопнув по стене там, где должен быть выключатель. Загорелся свет. Я оглянулся — плотные темные светомаскировочные шторы раздвинуты.

Я тут же бросился к окну. Задернул шторы. Дядя Ёся уже был у выключателя. Весь инцидент занял буквально несколько секунд.

— Что случилось? — сонно спросила Зинаида Ованесовна.

— Спите, уже все в порядке, — успокоил её.

Мы с Иосифом Самуиловичем вышли в коридор.

— Кто это был? Хотя, таки за ним запах, как за хорьком, сразу понятно, — Иосиф Самуилович сжал кулак и стукнул по стене.

Я первый раз видел его таким злым.

— Теперь понятно, кто Егорыча подставил под молотки, — тихо сказал я и спросил:

— А почему дверь не закрыта? Кто последним выходил?

— Таки наш Вова. Я слышал, как он в уборную выходил, надо было проследить, проверить дверь, но — кто же знал, что этот интендант такой мстительный? — сокрушался Иосиф Самуилович.

— Ладно, не казните себя, — я положил руку на плечо маленькому еврею. — Завтра доложим Корзунову о случившемся, заодно за Василия Егоровича попросим.

— Обязательно, Коля, обязательно, — согласился со мной Иосиф Самуилович. — Таки еще вот что, теперь дуем дежурить с тобой. На случай, если Вова опять будет много чая на ночь пить.

— Да, тоже об этом думаю, — согласился с ним.

Мы вернулись в комнату и я собственноручно закрыл двери, сначала повернул ключ в замке, потом щелкнул задвижкой. Улегся в свою кровать, но уснуть так больше и не смог. Задремал, наверное, уже под утро. И тут же был разбужен полным боли ревом нашего богатыря.

Я соскочил с кровати, кинулся к Вове. Рядом с ним уже сидел дядя Ёся. Зоя подбежала к тумбочке, налила из графина полный стакан воды, и быстро вернулась к нам. Зинаида Иосифовна тоже проснулась. Она завернулась в одеяло и выглянула из-за ширмы.

А Вова сидел на полу и плакал навзрыд. Он прижал к себе тамтам, качая его, как ребенка: на африканском барабане сверху был рваный разрез, крепкая кожа разошлась в стороны.

Успокаивали Вову всей бригадой. Зинаида Ованесовна уговаривала его не плакать, гладила по голове, как ребенка. Зоя сама едва не разрыдалась вместе с ним.

— Да кто ж такое мог утворить? — возмущалась она.

— Какая разница, кто, — я осторожно забрал у Вовы тамтам. — Иосиф Самуилович, это можно хоть как-то отремонтировать?

Настройщик провел пальцем по разрезу.

— А еще говорят, что тамтамы африканцы из кожи носорога делают, — заметил он. — Таки это не носорог, совсем не носорог. Я бы имел радость посмотреть, как носорожью кожу можно перочинным ножичком разрезать. Хотя таки нет, не перочинным. Посерьезнее чем-то резали. Но имею неприятность сообщить, что ремонту этот инструмент не подлежит.

Я сделал большие глаза, дядя Ёся прикрыл рот ладонью, но поздно — Вова заревел по новой.

— Ой-вэй, не надо расстраиваться таки до самой глубины души! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Да чтобы в одной Москве не было ни одного тамтама? Не может такого быть!

— Вова, ты слышишь? Найдем мы тебе новый барабан, — я положил руку ему на плечо и заглянул в глаза. — Мы сейчас с дядей Ёсей сходим к Корзунову, отчитаемся за поездку и сразу начнем искать.

— Правда? — Вова посмотрел на меня, в его заплаканных глазах появилась такая надежда, что мне стало стыдно: а вдруг не получится найти?

Мы собрались быстро, даже не стали тратить время на завтрак. Сразу побежали к дежурному.

— Сегодня ночью Петухов пробрался к нам в комнату. Попытался нарушить светомаскировку, повредил ценный инструмент, — на одном дыхании выпалил я. — Где он?

— Так он уехал два часа назад, — дежурный раскрыл журнал повернул его к нам. — Вот у меня отметка, вот подпись. Сказал, что поезд у него отходит в шесть утра.

Мы вышли из общежития.

— Опоздали! — я зло стукнул по перилам.

— Таки это не наше дело, ловить преступников, — резонно заметил Иосиф Самуилович. — Сейчас мы пойдем к Корзунову и все письменно изложим. Заодно напишем в комендатуру объяснительную, изложим события сегодняшней ночи, дадим свидетельские показания, что наш комендант не виноват в нарушении светомаскировки.

Мы так и сделали. Прежде чем отправиться к Корзунову, зашли в комендатуру, где описали ночное происшествие. С нами побеседовал особист, попросил изложить все письменно, а сам тут же начал звонить на Казанский вокзал. Пока мы писали, он выяснил, что Петухов сел в армейский эшелон, который перевозил оборудование киностудии и еще нескольких учреждений культуры в город Алма-Ата.

— Эшелон идет почти без остановок, первая будет в Муроме. Там его снимут с поезда и побеседуют наши люди, — сказал он, забирая у нас объяснительные.

У Корзунова нас ждал еще один неприятный сюрприз: в приемной сидела жаба в коричневом костюме, положив локоть на край стола и прижимая ладонью исписанный серую картонную папку. Она посмотрела на нас с выражением оскорбленной невинности, потом скривилась и постучала крючковатым пальцем по бумагам, лежащим перед ней, и строго спросила:

— Я вас спрашиваю, что это такое⁈

— Таки и мы вас спрашиваем, что это такое? — тут же ответил ей Иосиф Самуилович.

Но тут в приемную вошел Корзунов.

— А, вы уже здесь, — он кинул нам и пригласил в кабинет. — Проходите.

Мы вошли в кабинет и сели — с одной стороны Т-образного стола мы с дядей Ёсей, напротив нас тетка из реперткома.

— Так, Капитолина Ивановна, быстро, в дух словах, что у вас за ЧП? — сразу перешел к делу Корзунов.

— Виктор Иванович, вот тут нам сигнализируют, — произнесла она, выделив слово «сигнализируют» интонацией и со значением замолчала.

— О чем вам сигнализируют? Говорите быстрее, у меня работы много, — Корзунов начал раздражаться.

— О непорядках в работе фронтовой бригады Огонек, — она открыла папку, достала исписанный лист бумаги.

Я только бросил взгляд. Как сразу же узнал почерк Нагибина, мне даже подпись не надо было смотреть, таким же округлым, очень четким почерком был исписан его блокнот.

— Это отчет о вашей деятельности и о случаях вопиющих нарушений! Тут нам сигнализируют, что вы лично привели неизвестного человека в расположение агитбригады, — и она сурово посмотрела на меня.

Корзунов пробежал глазами бумагу, потом смял её и бросил в урну. Капитолина едва не задохнулась от возмущения.

— Это документ! — воскликнула она.

— Это донос от человека, который имеет личную неприязнь. А у меня имеются благодарности от генерала Конева, командующего Калининского фронта и членов военного совета. Устные благодарности, но если вам так необходимо, они будут в письменном виде. А теперь, Капитолина Ивановна, покиньте мой кабинет и не мешайте работать.

— Но ведь тут… мне сигнализируют… пригрели диверсанта… — не унималась дама из реперткома.

— Знаете, это не в вашей компетенции решать! — рявкнул Корзунов. — У меня есть сведения, что Шестаков Николай лично помог задержать опасного диверсанта. А теперь прошу не задерживать меня, — он показал рукой на дверь и повторил:

— У меня очень много работы.

Тетка из Главреперткома пошла красными пятнами, но молча сгребла свою папку и вышла, осторожно прикрыв за собой двери.

— Теперь вы, — Корзунов посмотрел на нас. — До нового года больше никаких поездок до первого января.

— А таки что у нас будет назначено на этот замечательный день кроме начала нового года? — Иосиф Самуилович просто физически не мог промолчать, хотя видел, что Корзунов не в духе.

Но Виктор Иванович неожиданно рассмеялся.

— Иосиф Самуилович, вот с вами как поговоришь, так будто в цирк сходишь, никаких клоунов не надо! — сказал он.

Дядя Ёся тут же хлопнул себя по лбу.

— Точно! Цирк! Клоуны! — он повернулся ко мне и сказал:

— Там надо спросить про тамтамы!

— Я уже в курсе ночного происшествия, — Корзунов посмотрел на Иосифа Самуиловича. — Но, как я сказал, времени у меня мало, поэтому сразу к делу. В Краснознаменном зале Центрального Дома Красной Армии будет новогодний концерт. Вам надо вставить свой номер в программу. Так же концерт в вашей консерватории, но там вы сами разберетесь. А по поводу Дома Красной Армии вот фамилия, — он вырвал из блокнота лист и быстро черкнул по нему карандашом, — завтра с утра туда.

Мы встали и уже подошли к двери, когда Корзунов окликнул меня:

— Коля, на концерте будет все руководство. Не подведи.

— Понял. Не подведу, — ответил ему.

— Куда теперь? — спросил дядю Ёсю, когда покинули приемную.

— В столовую, — ответил он. — У нас тут продовольственный аттестат, если ты таки забыл. День будет длинным, и нам бы еще позвонить Михалычу. На ногах мы много не набегаем.

Поели быстро, но Михалыча ждали еще минут двадцать.

— Ёся, ты не перепутал мой транспорт с такси? — сердито проворчал водитель.

— Таки, а что делать? Дел много, везде нужно успеть, да и кому сейчас легко? — философски заметил Иосиф Самуилович.

Пока ехали, я рассказал Михаилу Михайловичу о случившемся. Когда он услышал, что Вове испортили тамтам, то задал всего один вопрос:

— Он сильно плакал?

— Ой-вэй, не так сильно, как горько, — ответил вместо меня Иосиф Самуилович.

— Нельзя детей обижать. Он же как ребенок! — и выругался так зло, что попадись сейчас ему Петухов, точно в дело пошла бы монтировка.

Мы выехали на бульварное кольцо. Навстречу шли подтянутые молодые люди в полушубках. Бойцы держали в руках канаты, к которым был прикреплены аэростаты воздушного заграждения.

— Войска ПВО, — вскользь заметил Иосиф Самуилович. — скоро уже не нужны в Москве будут. Фронт дальше пойдет, сюда больше ни один фашистский стервятник не долетит.

Город оживал. Я заметил несколько лотков с книгами, торговля шла живо. Когда подъехали к цирку, сразу бросились в глаза столы с коробками ёлочных украшений. Тут же находился небольшой ёлочный базар. Странно это, рядом еще не убранные противотанковые ежи и вдруг разноцветные стеклянные бусы, собранные в гирлянду.

Мы вошли в здание цирка и я просто растворился в праздничной атмосфере.

— Таки, а что ты хочешь? Цирк — это всегда праздник, — дядя Ёся понял мое состояние, будто прочел мысли. — О, Эдик! Как дела под куполом? Все летаешь? — и тут же:

— Симочка, дорогая, как ты похорошела! И ведь заметь, чтобы ходить по канату, не обязательно быть такой красивой, как ты. Снизу все равно ничего не видно, кроме ног, а ноги у тебя просто таки пример для скульптора, который мечтает увековечить Елену Прекрасную! Ты реквизитора не видела?..

Здесь он был своим человеком и кажется, что знал всех и каждого. Хотя я порой думаю, что этот маленький, седой человек был своим абсолютно везде. Может быть потому, что сам не делил людей на своих и чужих?

Реквизитора мы нашли в подвале, он ругался с ребятами в цирковых костюмах.

— Опять булаву потеряли? — шумел плотный, лысый человек в свитере толстой вязки и шерстяных брюках, заправленных в валенки. — Я теперь что, родить вам булаву должен?

— Ну не ругайтесь, не ругайтесь, — один из жонглеров приобнял реквизитора за плечи. — Вы же все можете, вы же волшебник!

— Волшебник, — передразнил его реквизитор. — Начитались сказок Лагина, теперь меня со стариком Хотаббычем путаете?

Он почти по пояс залез в большой ларь, загремел там чем-то, потом достал мешок.

— Вот вам еще один комплект, потеряете — пеняйте на себя. Будете потом у меня снежками жонглировать! — строго сказал он, но парни рассмеялись и, кивнув дяде Ёсе, быстро покинули реквизиторскую.

— Иосиф, ты тоже что-то потерял, старый мошенник? — сразу с наездом начал реквизитор.

— Ой-вэй, зачем так называть самого честного человека в Одессе? — притворно возмутился Иосиф Самуилович.

— Так то в Одессе, — усмехнулся реквизитор, — здесь другие правила. Так что нужно?

— Вот шел случайно мимо, и подумал: а нет ли у моего дорогого Василия Карловича случайно тамтамов? — сладким голосом произнес дядя Ёся.

— У меня их даже специально нет, — реквизитор даже растерялся. — Умеешь ты, Иосиф, озадачить, право, булаву родить проще.

Всю обратную дорогу по коридорам и переходам цирка Иосиф Самуилович хмурился, иногда загибая пальцы, иногда покачивая головой. Уже когда вышли, он воскликнул:

— Я первый раз не знаю, к кому обратиться, чтобы вернуть нашему ранимому мальчику Вове его игрушку!

— Давайте ёлку купим? — предложил я. — Хоть чем-то порадуем.

— Таки да, и эти замечательные игрушки тоже.

Мы направились к ёлкам, но тут же столкнулись с Михалычем. Он держал в руках пушистую красавицу высотой в полтора метра.

— Вот, хоть чем-то утешить Вову, — сказал он.

Еще минут пятнадцать выбирали украшения. Уже подошли к автобусу, когда услышали крик:

— Иосиф! Стой!

К нам, пыхтя, бежал реквизитор… с тамтамом в руках!

— Василий Карлович, таки родил? — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Тьфу на тебя! Спасибо бы сказал, — проворчал реквизитор, сунув тамтам дяде Ёсе. — Случайно вспомнил, что наш клоун — Карандаш — хотел делать номер, но потом передумал, отдал барабан в оркестр, а там не пригодилось. С тебя причитается, — и он погрозил нашему еврею толстым пальцем.

— Ну это без разговоров, это как полагается! — пообещал ему дядя Ёся и торжественно, на вытянутых руках, внес тамтам в автобус.

— Смотри-ка, повезло! — воскликнул Михалыч.

— Таки да, любят нашего Вову где там, на небе, — согласился с ним Иосиф Самуилович.

Всю обратную дорогу до общежития Михалыч ворчал, жаловался нам на бюрократию.

— Это какой-то бухгалтерский произвол! — громко восклицал он. — Подарили нам автобус, от чистого сердца, поблагодарили за концерт, так и хорошо. Но нет, началось: сдал — принял, где стоял на балансе, у кого подписать. А когда мне всеми этими бумажками заниматься? Когда, спрашиваю?

— Сочувствую, может, как-то можно ускорить этот процесс? — я посмотрел на дядю Ёсю.

Тот пожал плечами и проворчал:

— Как ускорить? А никак не ускорить, тут даже я бессилен, — он нахмурился, будто вспоминая что-то важное. — Кстати, к слову про бюрократов и произвол. Сегодня Корзунов нам помог, но если такой донос или похожий на него попадет еще к кому-то, то к нашему «Огоньку» поднесут таки фитиль от пороховой бочки.

— Да, Нагибина надо убрать из нашей агитбригады, — согласился с ним, — и я, кажется, знаю, как это сделать.

Я вспомнил все тот же «Дневник» Нагибина. В нем он, уже будучи уже маститым писателем, без стеснения выложил все, о чем думал и что чувствовал во время войны и после неё.

— Нагибин трус и не скрывает этого. Ничего не скажу про его душу, но трус он физиологический. Любой намек на возможную смерть вызывает у него сильнейшую панику. Тогда он начинает вести себя мерзко, — произнес я, чувствуя, что в голове начинает складываться план.

— Ну напугать-то мы можем! — хохотнул Михалыч. — Это у нас как за здрасьте!

— Ой-вэй, таки даже боюсь представить, что из него полезет в момент испуга, — покачал головой Иосиф Самуилович, — и как дурно всем вокруг будет нюхать.

— Это вы правильно заметили, — я был полностью согласен с дядей Ёсей. — Когда Нагибин испуган, он готов пройти по головам, сдать всех, лишь бы самому выкрутиться. Тут надо очень тонко преподнести, чтобы он сам от нас сбежал.

— Может, проще ему морду набить? — предложил Михалыч. — Я всегда готов, как пионер.

— И потом сесть из-за такого барахла, как Нагибин? — возразил ему. — Тут надо сделать так, чтобы он сам ушел, еще и спасибо нам сказал.

— Может, забыть его где-нибудь? — выдвинул очередное предложение наш водитель.

— Ой-вэй, Михалыч, на тебя таки дурно влияют бухгалтера, ты становишься кровожадным! — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Что есть, то есть, — не стал спорить Михалыч. — Вот просто как вхожу к ним в кабинет, так руки чешутся, кому-нибудь шею свернуть.

И он тяжело вздохнул.

Высадив нас с елкой, игрушками и тамтамом у общежития, он сразу уехал. Я взял в одну руку ёлку, другой зажал подмышку тамтам. Иосиф Самуилович придержал двери.

В фойе мы сразу обратили внимание на сияющую физиономию дежурного.

— Таки что, в наше отсутствие счастье раздавали? — задал ему вопрос дядя Ёся.

— Василия Егоровича отпустили! — воскликнул дежурный, не обратив внимания на сарказм, или не поняв его.

— Таки да, это повод, — Иосиф Самуилович толкнул дверь в кабинет коменданта.

Тот, видимо, в этот момент собирался выходить, и ему закономерно прилетело прямо в лоб.

— Ёся! — зарычал Василий Егорович, зажимая рукой ссадину на лбу. — Вот думал, если выпустят, я тебя просто расцелую, но скажи мне пожалуйста, почему мне тебя опять придушить охота?

— Таки это признак постоянства и твердых убеждений, — ответил настройщик.

— Вас там в комнате какой-то военный ждет, — сообщил комендант и повернулся к дежурному:

— Что сидишь? Бегом тащи бинт из аптечки. И зеленку не забудь.

Мы уже начали подниматься по лестнице, когда он окликнул меня:

— Николай, потом зайди, у меня на складе где-то есть запасная крестовина для ёлки. Поищем.

На втором этаже звучала лезгинка, ритм бешеный, почти такой же, какой Вова выдал на концерте перед кавалеристами генерала Белова.

— Если меня не обманывают уши, а они меня никогда не обманывают, то наш мальчик стучит на двух барабанах… — он прислушался. — А нет, уже на трех!

Я прислонил ёлку к стене, и толкнул дверь в нашу комнату. Кровати, раньше стоявшие рядами, были сдвинуты к стене. На освободившемся пространстве сидел Вова. На утренние слезы не было и намека, он счастливо улыбался, самозабвенно стуча по тамтамам.

Дядя Ёся не ошибся, тамтамов рядом с Вовой действительно было три: один наш, старый, и два новых — повыше и побольше в окружности. Наш великан, сияя, стучал по ним так быстро, что руки просто мелькали в воздухе.

Зоя и военный, в котором я узнал одного из адъютантов генерала Белова, хлопали в ладоши.

А Зинаида Ованесовна танцевала лезгинку. Может, не так зажигательно, как тот казак, но с такой грацией, с таким жаром и таким выражением лица, что я, поставив тамтам из цирка рядом с Вовой, тоже начал хлопать в ладоши.

— Нашего доброго мальчика где-то там, на небе, действительно-таки любят, — Иосиф Самуилович повторил свою недавнюю фразу и добавил:

— Очень…

Закончив танец, армянка замерла. Военный захлопал в ладоши, подошел к ней и, осторожно взяв её руку, поцеловал. Зинаида с достоинством королевы приняла знак внимания.

Вова не мог налюбоваться на подарки. Тамтам клоуна Карандаша был меньше остальных и замысловато оплетен сверху веревкой: узелки, петельки, завитушки — на манер макраме.

Вова взял наш тамтам в руки, погладил его и сказал:

— Это самый младший, — и осторожно, пальцами, начал потихоньку постукивать.

— Имею нескромность спросить, откуда у генерала Белова появились тамтамы? — поинтересовался Иосиф Самуилович. — Ими, как я правильно имею предположить, не воюют?

— Лейтенант Колесник, — представился военный. — Порученец генерала Белова. Он меня и отправил к вам. Так-то случайно отпуск вышел, всего на два дня в столицу, потом догонять буду, корпус вперед пошел. А барабаны… Они нам в качестве трофеев достались…

Рассказывал Колесник ярко, интересно, иногда приукрашивая реальность для большей убедительности.

— Я командовал отрядом разведчиков тогда. Освобождали Ясную Поляну. Пехота попросила помочь. Место, сами понимаете, особое — Лев Николаевич Толстой там жил, — он посмотрел на нас, потом на Вову и почему-то решил пояснить для него:

— Ну который «Хаджи-Мурата» написал, про казаков.

— Я Толстого в школе читал. Сказки. Так плакал, такие сказки грустные, мне всех жалко было, — сообщил Вова.

Мы переглянулись, а Иосиф Самуилович тихо пробормотал:

— Устами младенца… — и замолчал на полуслове.

— Так что там дальше? — обратился я к Колеснику.

— Писатель хороший, правильно все описал, жизненно. Мы, казаки, шибко его уважаем. А тут немцы в Ясной Поляне… И ведь так серьезно там укрепились, что только бомбить и артиллерия! А как бомбить, если место, считай что, священное? — он развел руки в стороны и пожал плечами. — Пехоту послать, так столько людей поляжет… Генерал Белов вызвал нас и дал задачу: сделать так, чтобы поместье и поселок при нем взять с минимальными потерями.

— Сложная задача, — заметил я. — И как вам это удалось сделать?

— Детали я вам не буду рассказывать, это надолго. Считай три дня провозились, пока все подходы разведали, пока… — он замялся, — ну подготовились, короче. А потом все разом туда ворвались, и пехота, и мы, и кавалеристы. Ничего не успели сделать, хотя пограбили, конечно, знатно. Мебель сожгли, но не всю, книги некоторые тоже. А в Ясной Поляне незадолго до захвата нашими войсками, стоял сам фельдмаршал Гудериан. Заезжал специально, потому что тоже уважает русскую литературу и Льва Толстого. Три дня, говорят, в поместье отирался.

Мы не перебивали, слушали с интересом.

— Бежал, когда наши стремительно захватили Ясную Поляну, часть своего имущества оставил. Да оно и понятно, когда бы там собираться было? Мы захватили его автомобиль — вездеход на гусеничном ходу. Его себе генерал Белов взял, удобный транспорт, мощный. В любой снег, в любое бездорожье по любой погоде пройдет.

— Так, а тамтамы откуда? — напомнил я разговорчивому лейтенанту вопрос.

— Барабаны-то? Так в вездеходе как раз все с Ясной Поляны награбленное было загружено. И не только. Там со всего света диковинки. Генерал Белов даже руки потирал от удовольствия, сказал, что коллекцию Гудериана удалось захватить. А вот барабаны эти, без палочек, велел вам передать. И еще от себя благодарность за то, что боевой дух бойцов поддержали, тоже сказал передать. Вот, передаю: большое красноармейское спасибо! — и он, прижав руку к сердцу, слегка поклонился.

Он огляделся, задержал взгляд на ширме, которая отгораживала кровати женщин от остальной части комнаты, покачал головой и выдал совсем уж неожиданное — для меня, во всяком случае.

— Я всегда думал, что артисты живут во дворцах, с домработницами, сами не готовят, на полном государственном обеспечении, — дядя Ёся, услышав эти слова, закатил глаза. — А вы тут, смотрю, на казарменном положение живете.

— Таки вы в некотором роде слегка правы, — не удержался от замечания настройщик, — полное государственное обеспечение имеется в полном размере. Только у государства сейчас других расходов много, а домработницы все на фронт ушли.

— Простите пожалуйста, — смутился Колесник. — Язык у меня дурной, что вижу — то пою. А подумать, перед тем, как сказать, не успеваю.

— Таки зато понятно, почему вас из разведки в штаб забрали, — Иосиф Самуилович усмехнулся. — Хорошо говорить нужно в штабе, а не в разведке. В разведке молчание таки очень приветствуются.

Лейтенант покраснел.

— Да ладно вам, Иосиф Самуилович, совсем парня засмущали, — заступился я за Колесника. — Кому где воевать, командование решает. А за тамтамы передайте генералу Белову нашу сердечную благодарность!

— Конечно! И как на них ваш барабанщик наяривал, я тоже расскажу! — он улыбнулся — широко, открыто.

— Вова, — встав так, чтобы он видел мое лицо, четко, почти по буквам, сказал я, — давай подарим нашему гостю песню. Чтобы дорога ему легкой стала, и чтобы на фронте с ним песня была.

Я подошел к Вове, взял его руку и приложил к своей шее. Промычал мелодию и спросил:

— Понял?

— Ага, — кивнул Вова.

— А что это он? — удивился лейтенант.

— Глухой он, — тихо сказала Зоя. — Только по губам читает. А музыку пальцами чувствует.

— Вон как оказывается, — Колесник сразу стал серьезным. — Глухой барабанщик…

Пальцы Вовы стали отбивать ритм, быстро стуча по тугой коже, руки летали над четырьмя тамтамами, делая стук самостоятельной мелодией. Я запел:

— На горе стоял казак, он Богу момлился. За свободу, за народ низко поклонился. Ой-ся, ты ой-ся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся…

Видимо, эмоции захлестнули Колесника: он покачал головой, приложил ладонь к лицу, прикрыв ею глаза. А Вовины руки птицами порхали над африканскими барабанами…

— А еще просил казак правды для народа. Будет правда на земле, будет и свобода. За друзей просил казак, чтоб их на чжбине стороною обошли алчность и гордыня…

Дальше песню продолжила Зинаида Ованесовна, её голос, красивый, сильный, звучал, заполняя, кажется, все общежитие без остатка, вырывался на улицу сквозь стекла закрытых окон:

— Чтобы жены дождались, и отцы, и дети, тех, кто ищет правду-мать да по белу свету. Для людей просил казак да благословенья, чтобы были хлеб да соль во мирных селеньях…

следующий куплет мы спели хором:

— Чтобы крови не лилось у отчего порога, чтоб да кривде не жилось, он молился Богу. Так молился тот казак за землю родную, чтоб ни горе, ни беда её не коснулись…

тут я зделал Вове знак, его руки замерли в воздухе. Я в полной тишине пропел:

— На горе стоял казак, он Богу молился. За свободу, за народ низко поклонился…

Когда закончил снова все вместе, под барабаны, грянули:

— Ойся ты ойся…

Тишина после песенного шквала наступила мгновенно, она казалась осязаемой, густой. Первым встряхнулся колесник. Он подбежал к Вове, обнял его за плечи — благо Вова сидел на полу, иначе бы лейтенант не дотянулся.

— Спасибо, братишка, порадовал! — воскликнул он и повернулся к нам. Товарищи! — повторил Колесник. — Вы настоящие артисты.

— Таки и пели мы для настоящего героя, — тут же ввернул свои пять копеек дядя Ёся.

— Да какой из меня герой? — смутился порученец генерала Белова. — Я самый обычный, такой, как все, — скромно сказал он, а я подумал: «Умеет же дядя Ёся похвалить»…

— Генерал Белов еще просил передать, что когда возьмем Берлин, вы первый концерт в нашем корпусе дадите.

Колесник отошел от Вовы, пожал руки мне и Иосифу Самуиловичу, попрощался с женщинами и сказал:

— Тну все, пожелайте мне удачи.

— Вы куда сейчас? — спросиллейтенанта.

— Мне на Красную площадь надо. В музей, — ответил Колесник. — Я к вам к первым заехал. А у меня еще в машине ящик с сувенирами остался, надо в музей передать.

— Позвольте обоснованно проявить любопытство, — брови Иосифа Самуиловича взлетели вверх, голова чуть склонилась к правому плечу, — какие сувениры будут иметь счастье отправиться в музэй?

Он сказал слово «музей» так, что я невольно вспомнил, как в его исполнении звучит: «…ви слово рэсторан не выговариваете?» — и едва сдержал смех.

— Какие? — Колесник передернуло. — Да страшненькие, честно сказать. Мужики с птичьими головами и с собачьими головами. Еще целый ящик черных губастых морд, вырезанных из дерева. Ну и там же какие-то глиняные болванчики. Думал, поколочу их. Довезу одни черепки. А им хоть бы что — коробка на бок пала, они в кузов выкатились и потом на кочках когда машину подбросило — чуть на мине не подорвались, чудом объехал… Так потом полез в кузов, проверить, представляете, ни одна не разбилась. Вот это я понимаю — глина. Хату бы такой промазать!

И он, еще раз попрощавшись со всеми, вышел.

— Сегодня уже поздно, — раздумывая, произнес Иосиф Самуилович. — Поесть надо. А потом таки очень крепко подумать за репертуар. Что мы с вами будем петь на концерте?

— Ой, а где в этот раз? — тут же задала вопрос любопытная Зойка. — Куда поедем?

— В Центральный дом Красной Армии, на площади Коммуны. Но — это после нового года, первого числа, — ответил ей Иосиф Самуилович. — Наша бригада Огонек будет иметь счастье участвовать в большой концерте.

— Кстати, про новый год, — вспомнил я и быстро вышел за дверь.

Вернулся с ёлкой в руках, чем вызвал восторженный визг Зои.

— У нас праздник будет⁈ — она запрыгала и захлопала в ладоши, в этот миг став обычной, молоденькой девчонкой.

Мне показалось, с неё, будто шелуха, слетели все страшные месяцы войны: тревожное выражение пропало с лица девушки, а её ясные голубые глаза засверкали восторгом.

— И праздник будет, и елку нарядим, — дядя Ёся выдвинул в центр комнаты коробку с ёлочными украшениями. — И с подарками что-нибудь придумаем!

— И с залом для репетиций что-нибудь придумайте, — раздалось от двери ворчание Егорыча.

Он вошел в комнату, бухнул на пол крестовину для ёлки, сваренную из обрезка трубы.

— А подарки я вам заранее подарю. Ему вон, — и он кивнул в сторону Вовы. — Принимай, богатырь. Только сразу предупреждаю, чтобы с ними здесь не баловались, а то полы мне проломите. Заноси.

В комнату, волоча за собой мешок, спиной вперед, протиснулся дежурный. Мешок громыхнул через порог, гулко громыхнув железом. Вова подбежал и, взяв у него мешок одной рукой, поднял его к груди и раскрыл.

— Это мне? — восхитился он. — Все мне?

— Это вам, — ответил комендант и закричал:

— Не вздумай!!!

Но опоздал: Вова перевернул мелок, высыпав содержимое. Об пол, разбив пару половиц, грохнулись две гири, каждая на шестнадцать килограмм.

— Егорыч! Дорогой! — воскликнул я, подбежав к Василию Егоровичу. — Мы с гирями такой номер сделаем! Ты даже не представляешь, что ты нам подарил!

— Представляю, головную боль я себе подарил, — сердито ответил он и вышел.

Но тут же заглянул в комнату и прикрикнул на дежурного:

— Что встал столбом? Пост оставил, и стоишь лыбишься? — и, погрозив пальцем почему-то нам, добавил:

— А вы тут потише, а то люди с улицы заглядывают, на концерт просят пустить. Я уже замучился отвечать, что репетиция.

Женщины ушли готовить обед, Вова полировал тряпочкой гири и счастливо улыбался.

— Наш добрый мальчик получил новую игрушку, — тоже с улыбкой, заметил Иосиф Самуилович. — Теперь таки наша задача следить, чтобы он не уронил эти пудовые гири кому-нибудь на ногу.

— Дядя Ёся, по поводу гирь у меня есть мысль. Можно номер под песню сделать, — я вспомнил номер, который как-то видел по телевизору, и как бы еще не в девяностые годы.

Показывали выступление какой-то студенческой команды. Гиревики бросали гири, перекидывая их друг другу, под песню. Получалось очень мощно, очень правильно. Почему запомнил этот номер? Гиривиков было четверо, и с гирями они творили просто чудеса, но один из спортсменов был… пожиже, что ли? К концу номера он устал и что-то тихо сказав напарникам, просто вышел из общей композиции. Но со сцены не ушел. Пока остальные перебрасывали друг другу гири, этот стоял чуть в стороне и подбрасывал свою гирю невысоко, брал размах, раскачивая снаряд между расставленными на ширину плеч ногами, подкидывал до пояса и ловил другой рукой. Лицо у парня было очень усталое.

— Продолжай, ты сделал мне таки любопытство, — напомнил дядя Ёся.

— Вова будет жонглировать, а мы вот что споем, — и я напел первый куплет одной из моих любимых песен:

— То не грозное небо хмурится, не сверкают в степи клинки, это батюшки Ильи Муромца вышли биться ученики.

— Таки в этом есть что-то интересное, — кивнул дядя Ёся. — Как я правильно подозреваю, дальше песня будет становиться лучше?

— Вы правильно подозреваете, — я рассмеялся и продолжил:

— Эх, да надобно жить красиво! Эх, да надо нам жить раздольно Богатырская наша сила — сила духа и сила воли.

— Песня такая же монументальная, как и наш большой добрый мальчик, — он достал бумагу, карандаш, быстро записал первый куплет и припев. — Продолжай, — попросил меня.

Я продолжил:

— За победу их ветры молятся, ждут их тернии и венцы. Разгулялися добры молодцы, распотешились молодцы… Дальше припев, — сказал я, кашлянув.

— Ты мне смотри не простынь перед концертом, — проворчал дядя Ёся. — Напомни, чтобы я опять сделал вам здоровье при помощи того чудного жира, который мне подарили у летчиков.

Я, содрогнувшись, вспомнил вкус того «лекарства», ложку которого пришлось проглотить перед концертом в Калинине и понадеялся, что Вова обнаружил банку с жиром и сел. Ему-то как раз понравилось.

— Ты чего паузы делаешь? Так пообедать не успеем, — поторопил меня Иосиф Самуилович.

— Богатырское наше правило — надо другу в беде помочь, отстоять в борьбе дело правое, силой силушку превозмочь. Расцвела душа от безбрежности, и полей моих, и любви… — здесь я сделал небольшую паузу и закончил:

— Силой мужества, силой нежности воспоём красоту земли!

— Это надо петь на голоса, и только хором, — задумчиво произнес Иосиф Самуилович. — Хор, желательно, большой… — глаза у него были такими, будто он сейчас слушал этот самый хор.

Лицо его, отрешенное от всего, стало вдруг таким красивым, какими бывают лица людей в момент соприкосновения с прекрасным. Он достал нотную тетрадь и тут же записал ноты.

— Да, это таки сделает нам аплодисменты, — он встал и напомнил:

— Пища духовная — это хорошо, но пора таки вспомнить о другой пище. Пойдем, кушать надо не только хорошо и вкусно, но таки еще и во-время.

Пообедав, мы все вместе нарядили ёлку. Пушистая красавица сразу придала комнате праздничный вид. Даже не смотря на войну, ожидание нового года придало сил и бодрости всем.

Иосиф Самуилвич все-таки в этот день съездил в ЦДКА. Михал Михалыч закончил свои бухгалтерские мытарства и примерно к трем часам приехал. Вошел в комнату, сказал:

— Уже нарядили? — и посмотрев на гири, хмыкнул:

— А я ведь когда-то тоже баловался.

Подняв одну гирю с пола, легко подкинул её вверх, потом поймал на лету другой рукой, потом подкинул и поймал уже за спиной, потом взял две сразу и изобразил что-то вроде жонглерского номера.

— Дядя Миша, я тоже так хочу научиться! — воскликнул Вова, глядя на Михалыча горящими глазами.

— Завтра, Вова, все завтра. Завтра Ёся договорится в цирке и мы там с тобой позанимаемся, пока они в Доме Красной Армии репетировать будут, — он повернулся к Иосифу Самуиловичу и прикрикнул:

— Ну и что расселся? Я за тебя буду разговаривать на счет концерта? Поехали!

Я тоже начал собираться, но Иосиф Самуилович махнул рукой:

— Ой-вэй, Коля, ты забыл, мы же договорились, что у нас таки разделение труда? Творческой частью занимаешься ты, а организационные вопросы оставь мне. Все эти скучные, банальные и меркантильные вещи должен решать человек, которому невозможно сделать нервы.

Он быстро собрался и направился вслед за Михалычем. В дверях он оглянулся, напомнив:

— Творчество, Коля, творчество… Вова с гирями — это один номер. Надо еще два. Песни нужны такие, чтобы товарищу Сталину понравились.

— А что, на концерте сам Сталин будет? — охнула Зинаида Ованесовна.

— Я разве сказал «Сталин»? — очень ненатурально удивился дядя Ёся и вышел из комнаты.

Я задумался. Песен знаю много, военных особенно, но что выбрать для такого серьезного мероприятия? Я смотрел на Зинаиду Ованесовну, как-то мимоходом отметив, что фигурой она очень напоминает Зыкину. «Точно, Зыкина!» — осенило меня.

— Зинаида Ованесовна, как вам эта песня? — спросил её и запел:

— Грустные ивы склонились к пруду, месяц плывет над водой. Там, у границы, стоял на посту ночью боец молодой, — встал, выдвинул из-под кровати кофр с аккордеоном.

Вельтмастер звучал идеально, пальцы привычно тронули клавиши, руки растянули меха.

— В грозную ночь он не спал, не дремал, землю родную стерег. В чаще лесной он шаги услыхал и с автоматом залег. Черные тени в тумане росли, туча на небе темна… Первый снаряд разорвался вдали — так началася война. Трудно держаться бойцу одному, трудно атаку отбить. Вот и пришлось на рассвете ему голову честно сложить. Грустные ивы стоят у пруда, месяц глядит с вышины. Сонному берегу шепчет вода имя героя страны. Вместе с победой спокойные дни в эти вернутся края… Ночью на тихой заставе огни снова зажгут нам друзья, — немного передала последний куплет, заменив настоящее время будущим.

— Так и мой Ашотик где-нибудь голову сложил, — прошептала Зинаида и заплакала.

— Теть Зин! — тут же кинулась к ней Зоя. — Да жив ваш Ашот, жив! Даже не думайте плохое!

— Песня хорошая, — певица вытерла слезы, — но очень печальная. Напиши мне слова.

Я выполнил её просьбу и, пока наша оперная дива репетировала свою песню, мы с Зоей заучивали богатырей. Вдрг Зоя вскочила и включила радио, поставив на всю громкость.

— От Советского информбюро, — заполнил комнату голос Левитана. — В преддверии нового, тысяча девятьсот сорок второго года, в течении ночи наши войска вели бои с противником на всех фронтах. Наши части, действующие на одном из участков Западного фронта, сломив упорное сопротивление противника, заняли семнадцать населенных пунктов и захватили много оружия и боеприпасов. Трофеи подсчитываются. На другом участке фронта наши бойцы выбили немцев из одиннадцати населенных пунктов и истребили около двух тысяч солдат и офицеров противника. Военнопленный командир первого батальона четвертого мотострелкового полка шестой танковой дивизии лейтенант Планге Рудольф заявил: «В период подготовки наступления на Москву, немецкие солдаты и офицеры считали, что советская столица будет быстро взята и наступит мир. Но мы столкнулись с необычным сопротивлением русских. Наши части несли огромные потери — как в людях, так и в технике, особенно в танках. В следствии этих огромных потерь, а так же наступившей зимы, боеспособность немецких солдат резко снизилось, ухудшилось их моральное состояние. Я — офицер и член национал-социалистской партии раньше верил Гитлеру и был убежден в нашей победе. Теперь я считаю поражение Германии неизбежным»…

Левитан говорил и говорил, чеканя каждое слово, и я, в отличии от остальных, точно знал, что поражение Германии неизбежно. Но, к сожалению, о том, что до этого поражения еще три с половиной долгих года, я тоже знал.

Но пусть мое оружие скрипка и аккордеон, пусть с меня мало толка в окопе и в бою, но я дойду до Берлина. Моя цель — допеть до Победы!

Совсем не к месту мне вдруг вспомнились сначала Нагибин, потом Петухов, но я отогнал эти мысли. не хотел портить себе настроение перед новым, сорок вторым годом, до которого осталась всего неделя.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.