Рабыня Шейха. Пепел надежды

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

РАБЫНЯ ШЕЙХА. ПЕПЕЛ НАДЕЖДЫ

Книга 2

Ульяна Соболева

Аннотация:

Он забрал у меня даже право на голос, но не смог забрать мою волю. Он думает, что может приходить ко мне, заявлять свои права, причинять мне боль и снова уходить, будто я ничтожное НИКТО. Но даже теперь, когда моя надежда превратилась в пепел, во мне горит слабый огонёк. Я должна найти способ выжить… ради себя, ради тех, кого я люблю, и ради ребёнка, который растёт внутри меня.

Я буду бороться. Даже если это значит стать никем и ползать в грязи. Даже если мне придётся смотреть в глаза своему мучителю каждый день, пока я ищу выход. Они думают, что я сломлена, но я буду продолжать сражаться. Я найду способ доказать свою невиновность. И если мне придётся пройти через ад, чтобы вернуть себе право на счастье, я это сделаю.

Его руки жёсткие, неумолимые. Хватают меня, дергают, прижимают к стене, и я чувствую, как крошится штукатурка у меня за спиной, как этот холодный камень впивается в кожу, оставляя на ней следы, как метки его власти. Моя голова откидывается назад, глаза на мгновение закрываются, и я вижу тьму — такую же, как эта комната, такую же, как он сейчас. Я снова открываю глаза и вижу его перед собой. Он близко, так близко, что я чувствую тепло его дыхания, но это тепло не приносит утешения, оно жжёт, как огонь, обжигает кожу.

Я смотрю на него, и не могу найти ничего, что могло бы остановить этот поток боли, что вырывается из его глаз. Я хочу попросить его остановиться, хочу сказать, что я не виновата, что я ничего не делала. Но он не услышит. Он не захочет услышать. В его глазах я уже предала его, и теперь он должен доказать свою власть, должен почувствовать, что может уничтожить меня, если захочет. И я не знаю, как справиться с этим, как заставить его поверить.

Он схватил меня за шиворот и разодрал ночнушку так что я осталась голой.

- Не надо…, - прошептала я, а он взмахнул хлыстом и тот просвистел возле моего уха. Потом одной рукой сдавил мои волосы на затылке, а другой расстегнул штаны. Еще секунда и властная, жестокая рука ухватила меня за волосы на затылке и дернула к себе.

- Соси, сука! Ты умеешь! Или я этим хлыстом сдеру с тебя шкуру!

От унижения защемило сердце, но мне не дали передышки и огромный, горячий член Амирта ворвался в мое горло до упора. Я удавилась им, поперхнулась, но он сдавил мою голову обеими руками и бешено трахал меня в рот. До рвоты, до боли, до слез и соплей. Его член поршнем врезался в меня короткими толчками, не давая продохнуть, я металась, хватала скрюченными пальцами воздух, царапала его, но ему было плевать. Он рычал и долбился как ошалелый. Потом схватил за волосы, швырнул на живот, подтянул к себе за ноги, раздвинул мне ноги коленом и резко вошел в меня. Я закричала от боли. Потому что его член буквально разодрал меня на части. Растянул так, что казалось я лопну, разорвусь на куски. Ничего подобного я никогда не ощущала. Огромная, горячая кувалда, которая достает до матки и толкается в нее так что темнеет в глазах. Он больше меня, он такой большой, что я понимаю – весь в меня не вошел. И никакой передышки, вдавив мою голову в пол он бешено трахал меня. Со всей жестокостью, грубостью, безжалостностью. Трепал за грудь, сдавливал соски, оставляя на мне синяки. Он превратился в зверя, в бешеного голодного, безжалостного. И я уже не кричала, я скулила, заливаясь слезами и мечтая, чтобы это скорее прекратилось…Но это тянулось бесконечно долго. Он зажал хлыстом мое горло притягивая спиной к себе и бешено дико драл меня. Выкрикивал что-то на арабском…скорей всего ругательства. Потом с ревом кончил внутри, делая последние толчки.

Мое тело предательски сотрясается, как натянутая струна, которая вот-вот порвётся, и я не могу это контролировать. Боль проходит через меня, как электрический разряд, заставляет мышцы дёргаться, изгибает меня. В этой темноте уже кричать бесполезно — её не пробить криком. Оставил меня, перевернул на спину, поднялся на ноги, возвышаясь надо мной. Застегивая штаны и заправляя рубашку.

- Тебя закопают в землю и забьют камнями…Как последнюю шлюху.

Слёзы застилали мне обзор, размывая его лицо, превращая его черты в тени. Я чувствовала, как внутри что-то обрывается, разлетается на осколки, которые нельзя собрать. Это не была просто боль физическая. Это была боль предательства, боль утраты — как будто весь мой мир разрушился за одну ночь, и я ничего не могла сделать, чтобы его вернуть.

Он отстранился, резко, словно это я причинила ему боль. На его лице мелькнуло что-то, что я не успела понять — гнев, разочарование, презрение, — и он развернулся, уходя, оставив меня в этом подвале, будто я была грязной использованной тряпкой, которую нужно вышвырнуть. Его шаги стихли где-то вдалеке, гулко отдавшись в стенах, и только тогда я позволила себе осесть на пол, как раненая птица, прижав руки к груди, чтобы не дать этому ужасу разорвать меня изнутри. На спине саднит удар от хлыста. Я наверное долго не смогу говорить и сидеть…Но самое жуткое я не смогу дышать после этого кошмара.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, минуту, может, час. Я просто сидела там, дрожа, чувствуя, как по истерзанному телу пробегает волна за волной, и в голове была только одна мысль — я сломана. Он сломал меня. И я не знаю, как собрать себя заново. Теперь только смерть. Когда за мной придут, чтобы убить.

Утро пришло слишком быстро, будто издевательски насмехаясь надо мной. Как можно было спать в этой сырой, пропитанной холодом тьме подвала? Сон был рваный, болезненный, прерываемый тяжёлыми мыслями и острой болью, которая отзывалась во всём теле. Я то и дело вздрагивала, просыпаясь от собственного дыхания, как будто мой организм не хотел позволить мне забыться даже на минуту, а потом снова проваливалась в какой-то вязкий мрак, полный искажённых образов, теней и ЕГО жестоких глаз.

Но всё же утро настало, как нож, воткнувшийся в рану. Словно прокручиваясь в обнаженном мясе и причиняя еще больше страданий. Все тело болит. Промежность горит огнем. На груди синяки, на всем теле синяки. Посмотрела в окно вверху. Сначала это был тонкий луч света, который проник в темноту подвала, заставив меня щуриться. Свет был нестерпимо ярким, колючим, он резал глаза. Я отвернулась, но он пробивался через веки, заставляя снова и снова возвращаться в реальность, от которой я хотела сбежать. Реальность, где всё это произошло на самом деле.

Я не успела даже подумать о том, что будет дальше, как услышала скрип дверей и приглушённые шаги. Две женщины вошли внутрь. Я знала их. Служанки гарема, которые раньше подносили мне изысканные блюда, одевали меня в самые красивые наряды, следили за тем, чтобы мои волосы сияли под лучами солнца. Когда-то они улыбались мне, почтительно склоняли головы, угождали, лебезили и чуть ли ноги не целовали. Теперь на их лицах не было и намёка на те улыбки. Только суровые, холодные выражения, будто это не они видели меня ещё недавно в роскоши и золоте. Будто я была для них чужой, ничем не отличавшейся от остальных.

Для них я больше не существовала как человек. Куда они меня отведут? На казнь? Меня забросают камнями как он сказал?

Они не сказали ни слова. Никаких приказов, никаких угроз. Они просто подошли ко мне — медленно, бесшумно, будто боялись, что я попытаюсь сопротивляться. Но что я могла сделать? Моё тело было тяжёлым, уставшим. Я только смотрела, как они начали снимать с меня украшения, каждое из которых ещё недавно сверкало на моих запястьях, шее, пальцах и ушах.

Их руки касались серьг и браслетов с такой резкостью и грубостью, будто украшения обжигали их. Но это я чувствовала этот огонь, как будто с каждым прикосновением они вытягивали из меня остатки гордости, отбирали всё, что ещё делало меня собой. Они снимали цепочку…мою цепочку с сердечком, которая принадлежала маме... а я почувствовала, как что-то внутри меня оборвалось, как струна, которую натягивали слишком долго. Когда последняя серьга была снята с уха, я почувствовала себя голой. Это было не просто ощущение физической уязвимости — это было ощущение, что они вырвали из меня нечто важное, без чего я уже не могу быть собой.

Это было хуже, чем удар. Это было уничтожение. Они смотрели на меня, но не видели. Для них я была уже не частью этого мира, а лишь пустым грязным сосудом, который можно наполнить чем угодно или оставить гнить в темноте. Я чувствовала, как под их взглядами моя кожа горит, как будто они раздевали меня не только от одежды, но и от последней капли достоинства.

Рваная ночнушка соскользнула с моих плеч, шелестя, как засохшие листья. Я почувствовала, как она сползает вниз. Мне бросили другую одежду, которую они принесли. Ткань царапала кожу, жесткая, как наждачная бумага. Она была чёрного цвета, без единого украшения, и будто специально создана, чтобы причинять дискомфорт. Я ощущала каждое прикосновение этой ткани, как напоминание о том, что я больше не достойна ничего лучшего.

Теперь я была просто частью этой грязной, тёмной реальности, как мусор, который больше не нужен. Меня вывели из подвала, и я чувствовала, как сердце сжимается от боли. Они не смотрели на меня, не говорили со мной, просто вели, словно я была пленницей, которую нужно доставить к месту назначения. Я подняла голову и увидела свет — настоящий, яркий солнечный свет, который резал глаза, и меня захлестнуло ощущение потери. Я вспомнила, как свет ложился на шёлковые подушки в моих прежних покоях, как тёплый ветер шевелил занавески, и я могла наслаждаться видом, который открывался из окна. Вид, который теперь остался где-то далеко, словно в другом мире, к которому у меня больше нет доступа. Я вдруг схватила одну из них за руку, но она ее одернула будто я была прокаженной.

- Скажи…где Амаль? Что с ней?

- Умерла твоя Амаль в лазарете.

Ответила другая по-русски и дернула меня за плечо чтоб я шла дальше. Потрясенная я шла за ними, чувствуя, как горлу подступает тошнота. Амаль убили. Я в этом не сомневалась, убили, потому что она была предана мне.

Меня вели по коридорам, и я чувствовала, как взглядом прощаюсь с каждой деталью, с каждой гранью этого великолепия, которое стало для меня не просто домом, а символом моего положения, моего триумфа, моей маленькой победы над этим миром. Я цеплялась за каждую мелочь — за узоры на коврах, за мерцающие люстры, за запахи дорогих ароматов, которые пронизывали воздух. Но всё это уходило от меня, всё это растворялось, как дым. Как и мечта помочь дочери, привезти ее сюда, увидеть мою девочку я уже не говорю о том, чтобы она всегда была рядом.

Мы прошли через двор, и я поймала на себе взгляды других женщин. Их лица были спокойными, бесстрастными, но я видела в их глазах затаённое удовольствие. Они смотрели на меня, как на падшую звезду, которая сгорела и свалилась в грязь. И я чувствовала, как эти взгляды жгут, как они раздирают меня изнутри, уничтожая последнее, что ещё держало меня на ногах.

Меня уводили в дальний угол гарема, где жили только те, кто потеряли любой статус. Моя новая реальность. Маленькая, тёмная комнатка с низким потолком, с железной койкой и одной грязной лампой, которая едва давала свет. Эта комната была настолько чужой и враждебной, что я не могла поверить, что теперь это моё место. Я вошла внутрь, и дверь за мной закрылась. Я услышала, как она щёлкнула замком, и этот звук был как финальный аккорд — грубый, жёсткий, окончательный. Это была тишина, которая говорила громче любых слов. Теперь я принадлежала не к их миру, не к их роскоши. Я села на жёсткую койку, чувствуя, как её пружины врезаются в тело, и посмотрела на свои руки. На запястьях остались следы от его пальцев, тонкие красные полосы. И я чувствовала, как боль разрывает меня изнутри, как эта новая реальность накрывает, как волна, лишая меня сил бороться.

Это было хуже, чем наказание. Хуже, чем боль. Это было уничтожение, которое не оставляет шанса на восстановление.

Каждое утро начиналось с криков Фариды. Я уже перестала различать, во сколько просыпаюсь. Это было похоже на сон, из которого невозможно вырваться. Всё сливалось в одну бесконечную цепь: холодное утро, грубый голос, запах сырого камня. Меня вытаскивали из жалкой, тёмной комнатки и вели к Фариде, как на казнь. Снова и снова, пока я не стала почти невосприимчивой к её крикам и угрозам. Почти.

«Будешь чистить полы в зале,» — сказала она мне сегодня утром, её голос был хладнокровным, как лёд. Фарида даже не смотрела на меня, когда отдавала приказ, её губы изгибались в жестокой усмешке. Она не давала мне права на протест. Она видела в этом что-то личное, будто бы каждое моё наказание было её маленькой победой. А ведь когда-то я заступилась за нее…Только она наоборот считала, что ее наказали из-за меня.

Я молча взяла ведро и щётку, опустила глаза и пошла туда, куда мне велели. В моём положении не было смысла спорить. Единственное, что оставалось, — терпеть. Но я ненавидела это. Каждая унизительная задача, каждое задание сжимало меня, будто петля на шее. Я опускалась на колени и начинала скрести полы, а Фарида наблюдала. Всегда. Я чувствовала её взгляд, как удар хлыста. Холодный, насмешливый, жестокий. Я пыталась уйти в свою собственную реальность, где я сильнее, чем она думает, где эта щётка — оружие, которым я буду бороться, пока она не осознает, что не сломила меня.

Но пока реальность оставалась прежней. Я терла полы до боли в пальцах, пока кожа не становилась красной и не начинала трескаться. Снова и снова. И каждый раз я слышала её голос, который резал, как нож, заставляя меня сгибаться ниже. Я чувствовала на себе её холодное удовлетворение. Ей нравилось смотреть, как я прогибаюсь, как мои руки дрожат, но я продолжаю. Другие женщины проходили мимо. Они видели меня. И я видела их — тех, кто ещё недавно склонял передо мной головы, улыбался, когда я заходила в комнату. Теперь их взгляды были наполнены презрением и скрытым удовольствием. Это был спектакль, который они хотели наблюдать до конца. Удивительно, как быстро они изменились. Или, может быть, они всегда были такими, а я просто не замечала? Теперь их шепот был подобен яду, который проникал в каждую клеточку моего сознания, даже когда я старалась не слушать.

«Вот что бывает с теми, кто задирает нос выше положенного,» — услышала я однажды. Старая, толстая женщина с кривой улыбкой стояла, прислонившись к стене, и смотрела, как я несу ведро с водой. «Была высоко, а теперь ползёт в грязи, где ей и место.» Я почувствовала, как в груди вспыхивает злость, но я молча прошла мимо. Мне не хватало дыхания, чтобы отвечать. Я не могла позволить себе кричать. Это было бы победой для них.

Но внутри я кипела. Каждое слово, каждый взгляд, который скользил по мне, как лезвие, делал меня сильнее. Я собирала их ненависть, как капли яда, чтобы однажды найти способ использовать её против них. Они думали, что я сломана. Что я больше ничто. Но я не позволю им увидеть, как их насмешки касаются меня. Я не дам им этого удовольствия.

Фарида не упускала случая напомнить мне, что я здесь лишь для того, чтобы служить. Она словно наслаждалась тем, что имела власть надо мной. Каждый мой шаг, каждое действие — всё вызывало в ней придирки. Даже если я всё делала идеально, она находила способ унизить меня.

«Не смотри на меня так, как будто ты имеешь право, — произнесла она однажды, когда я подняла на неё глаза. — Ты будешь смотреть в пол, когда я с тобой говорю, поняла?» Её голос был низким, как гул грозы, медленно приближающейся. Я опустила глаза, сжав зубы, но она видела, что я ненавижу её. И эта ненависть, кажется, питала её, как вино питает жаждущего.

Она заставляла меня мыть полы, потом грязные котлы, потом снова мыть полы, пока мои руки не покрывались язвами от щёлочи. Я чувствовала, как моя кожа горит, но продолжала работать, делая всё, чтобы не думать о боли. А Фарида просто стояла и наблюдала, будто это был спектакль, поставленный специально для неё. Иногда она тихо хмыкала, и это было хуже любых слов. В один из таких дней я стояла у огромных котлов, наполненных кипятком. Мне нужно было нести вёдра с горячей водой для омовений, которые готовились для других женщин гарема. Я всегда делала это быстро и бесшумно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но в этот раз что-то пошло не так. Одно из вёдер выскользнуло из моих рук, и горячая вода пролилась на мою руку. Я почувствовала, как кожа мгновенно обожглась, будто её пронзили раскалённым железом. Боль была такой острой, что я чуть не вскрикнула.

Фарида увидела это. Её глаза вспыхнули, и я поняла, что это момент, которого она ждала. «Неловкая, бесполезная девка!» — закричала она, её голос был резким и громким, как хлёсткий удар. Она подошла ко мне, выхватив ведро из моих рук, и бросила его на пол так, что вода разлетелась во все стороны. Я чувствовала, как обожжённая кожа на руке пульсирует, но молчала, стискивая зубы.

«Ты не можешь сделать даже это, а хочешь, чтобы тебя уважали?» — она произнесла это с ядовитой усмешкой. «Работай. Никто не будет жалеть тебя. И я запрещаю кому-либо помогать этой никчёмной!» — её голос был таким холодным, что я почувствовала, как он пробирается под кожу. Она говорила это всем вокруг, чтобы даже у самых жалостливых не возникло желания предложить мне помощь.

После того, как меня заставили закончить работу с обожжённой рукой, я старалась ускользнуть незаметно, скрыться в коридорах дворца, как ничтожная тварь, которой и стала. Кожа на ладони горела, будто внутри огонь, и каждый шаг, каждое движение отдавалось тупой, мучительной болью. Я чувствовала, как обжигающее тепло расползается по руке, пульсирует в пальцах. Хотелось застонать разрыдаться, но я не могла позволить себе слабость. Здесь, где каждый взгляд цепляется за твою боль, чтобы смаковать ее, любое проявление слабости — это подарок врагам. А потом я увидела КОРОЛЕВУ. Она шла, задрав голову в шикарной одежде, вся в золоте с броским макияжем. Довольная собой в окружении своих шавок.

Я опустила глаза, стараясь пройти мимо, но Лейла заметила меня сразу. Секунда — и я уже услышала её медленные шаги. Она не просто шла ко мне, она подбиралась, как хищница, чьи когти царапают каменный пол. Её губы изогнулись в улыбке, тонкой, как лезвие ножа, хищной, но столь сладкой, что на миг я растерялась. Будто передо мной была не женщина, а сама смерть, красивая и жестокая, завораживающая и беспощадная.

«Бедная девочка…» — её голос был как шёлк, мягкий, тягучий, но я чувствовала, как под этим шёлком скрывается серная кислота. Она сделала шаг ближе, и я уловила знакомый, удушающий аромат её духов — тяжёлый, сладковатый, с горькой ноткой мускуса. Этот запах всегда оставлял за собой шлейф, как тонкий яд, который впитывался в кожу и не исчезал. Я уже знала, что, вдохнув его, не забуду больше ни один момент, когда она будет рядом.

«Ты всё ещё надеешься, что сможешь выбраться из всего этого?» — прошептала она, её глаза блеснули, будто в них мелькнул отблеск света. В этом блеске не было ничего тёплого — только холодная насмешка, таящая под собой бездну злорадства. Её взгляд скользнул вниз, останавливаясь на моей руке, где красовался воспалённый ожог, и я почувствовала, как она растянула свои губы в ещё более широкую улыбку.

Я машинально сжала руку в кулак, чтобы скрыть дрожь, но было поздно — она уже увидела всё. Боль пронзила меня, но я заставила себя молчать, стиснув зубы так, что челюсти свело. Стыд и унижение пульсировали в такт быстро бьющемуся сердцу, но я упрямо держалась, не позволяя ни единому звуку вырваться наружу. Лейла наслаждалась этим зрелищем, как вампир, пьющий кровь своей жертвы.

«Ты думала, что тебе все сходит с рук?» — продолжила она, и её голос напоминал шёпот змеи. Её слова плавно обвивались вокруг меня, душили, сжимали, и я чувствовала, как воздух становится гуще, как будто я тонула в её жестокой, липкой ласке. Лейла медленно наклонилась ближе, чтобы её слова касались только меня, чтобы никто другой не услышал их. Это была её привилегия — унижать меня так, чтобы никто не знал, насколько глубоко она проникает своими словами.

«Теперь ты на своём месте,» — тихо добавила она, наклоняясь ко мне так, что я могла видеть каждую мелкую черту её лица. Она была прекрасна — красота гиены, которая слепит и ранит, но эта красота была ложью, скрывающей мрак её души. Её глаза изучали меня с холодным, ледяным удовлетворением, и я почувствовала, как внутри всё стынет. Я знала, что это её момент триумфа, её миг, когда она может воздвигнуть себя на пьедестал, обратив моё падение в своё торжество.

«И оставайся здесь. Потому что выше тебе уже никогда не подняться,» — она произнесла это так тихо, что её слова резали, как лезвие, скользящее по коже. Она наслаждалась этим зрелищем, её глаза сверкали торжеством. Казалось, что даже воздух вокруг нас стал гуще, насыщеннее её довольством. Я почувствовала, как внутри всё закипает.

- Когда-нибудь он узнает кто это сделал…, - я посмотрела ей прямо в глаза и сжала челюсти.

- Знаешь, Женя… — вдруг добавила она, и её голос стал ещё ниже, почти интимным, как у любовника, шепчущего на ухо. - Иногда я жалею, что тебя не убили тогда, когда всё это началось. Может, было бы лучше для всех, если бы тебя просто стерли с лица земли, а не оставили гнить здесь, как никчёмный мусор.

Она наклонилась ещё ближе, так что её дыхание коснулось моего уха, вызывая мурашки на коже.

- Но нет… Я рада, что ты жива. Потому что теперь я могу видеть, как ты мучаешься. И это — моё лучшее утешение.

Я почувствовала, как её слова жалят, как яд, проникающий в каждую жилку. Это было как удар в самое сердце, как открытая рана, которую она снова и снова царапала, наслаждаясь тем, как я пытаюсь сохранить остатки гордости. Лейла смотрела на меня, и её взгляд был как удавка, медленно сжимающаяся вокруг моей шеи.

- Ты жалкая, — сказала она, отступив на шаг и взглянув на меня сверху вниз. «И мне нравится, что ты это знаешь. Ты никогда больше не станешь тем, кем была. Никогда.

Она произнесла последнее слово с особым нажимом, как будто ставила точку в предложении, которое означало конец моей жизни.

Я молчала. Не потому что не могла сказать что-то в ответ. А потому что знала, что любой ответ — это её победа. Мои слова не могли бы её ранить, не могли бы сокрушить её самодовольную уверенность. И от этого внутри меня всё разрывалось, но я держалась, стиснув зубы до боли, чтобы не дать ей увидеть, как она меня ранит.

Но когда она ушла, я осталась стоять посреди коридора, чувствуя, как меня окутывает удушающая пустота. Я смотрела ей вслед и видела, как её силуэт постепенно растворяется в полумраке, но её слова продолжали отдаваться в моей голове, словно эхо. «Ты на своём месте. Ты никогда не поднимешься выше.»

И я поняла, что эти слова были для неё заклинанием, как мантра, которую она повторяла себе, чтобы удержать свою собственную власть. Она боялась, что я снова поднимусь. И именно этот страх, как ядовитая змея, жил внутри неё, заставлял её нападать на меня, когда я была слабее всего. Она хотела, чтобы я поверила, что не смогу выбраться. Что я больше никогда не поднимусь.

Но если в её словах был яд, то в моём молчании — была сила. Она пыталась раздавить меня, стереть, но каждый её удар лишь заставлял меня крепче сжимать руки в кулаки, будто я держала там последний осколок своей гордости, который не могла позволить себе потерять.

Я должна была терпеть. Но я знала — я ещё поднимусь.

Несмотря на всё это, внутри меня что-то ещё жило. Как будто теплилась маленькая, упрямая искра, которая не позволяла мне просто сдаться. Я знала, что если однажды поддамся, если позволю себе сломаться, то всё будет кончено. Я стану такой, какой они хотят меня видеть — пустой оболочкой, без воли, без надежды. Но даже когда боль и усталость выжимали из меня последние силы, я находила что-то, что держало меня на плаву.

Каждый раз, когда я опускала щётку или выливала очередное ведро воды, я клялась себе, что найду способ доказать свою невиновность. И не важно, что для этого потребуется. Моё оружие сейчас — терпение. Я собирала свои силы, свою гордость, превращала её в щит, который защищал меня от их насмешек и ударов.

В ту ночь, когда я вернулась в свою маленькую, тёмную комнату, ко мне пришла девушка из гарема - Зухра. Её тёмные глаза смотрели на меня с мягкостью, которую я давно не видела ни у кого из них.

- Ты не должна терять надежду, Женя, — тихо сказала она, и села рядом со мной.

Я не могла говорить. У меня не было сил ни на слова, ни на слёзы. Но её слова проникали в самую глубину моего сердца, заставляя меня почувствовать, что я не совсем одна. Я боялась, что если буду общаться с Зухрой, то втяну её в свои проблемы. Но её поддержка была тем светом, который позволял мне не сойти с ума.

Когда я осталась одна в своей комнате, я легла на жёсткую койку и закрыла глаза. Воспоминания захлестнули меня волной. Я вспоминала дом, Лизу, свою дочь, которую я, возможно, больше никогда не увижу, если не найду способ вырваться отсюда. Я знала, что должна найти выход. Если я не сделаю этого ради себя, я сделаю это ради неё. Я подожду…все должно измениться. Мои раны заживут, я поднимусь из пепла. Я смогу. Мне просто надо время.

Я не знала, сколько времени прошло с тех пор, как меня низвели до уровня прислуги. Дни и ночи сливались в одно бесконечное мучительное существование, где каждое утро начиналось с криков и унижений, а заканчивалось изнеможением и болью в теле. Меня заставляли делать всю самую грязную работу: чистить полы, выносить мусор, таскать тяжёлые вёдра с водой, и всё это время я ощущала на себе презрительные взгляды, словно удары хлыстом.

Сегодня меня отправили в коридор, который вёл к личным покоям шейха. Я стояла на коленях, склонившись над холодным мраморным полом, и скребла его щёткой, как могла, но мои руки дрожали от усталости. Каждый раз, когда я наклонялась, чтобы окунуть щётку в воду, ожог на ладони пульсировал, обжигая кожу новой волной боли. Я старалась не обращать на это внимания, стиснув зубы так, что казалось, челюсть вот-вот лопнет. Я должна была продолжать. Это была моя новая реальность — скрести пол, словно грязь можно было бы стереть вместе с унижением. Здесь, в коридоре, мне не нужно было видеть людей. Только слышать их голоса, их торопливые шаги, иногда — смешки, которые звучали за моей спиной. Они проходили мимо, игнорируя меня, как будто я была частью интерьера, как будто меня больше не существовало. Но иногда кто-то нарочно замедлял шаг, чтобы кинуть в меня унизительное слово или злобную насмешку. "Смотри, как упала наша королева," — услышала я недавно от одной из служанок, её голос прозвучал, как плевок. Я стиснула щётку крепче, до побелевших костяшек, чтобы не сорваться.

В очередной раз, когда я склонилась над ведром, чтобы выжать щётку, я почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи. Коридор вдруг стал тихим, слишком тихим. Это была не та привычная тишина, что сопровождает каждую мою работу, это было нечто другое — тяжелое, давящее, которое, казалось, опускалось на плечи, заставляя их дрожать под невидимым грузом. Я подняла голову, и тут наши взгляды встретились.

Он стоял там, в конце коридора, шейх Амирт, окружённый своей охраной, как всегда величественный и непоколебимый. Ещё недавно я бы отвела глаза, склонила голову и прижалась к полу, как к спасительному островку, чтобы скрыть свой страх. Но сейчас что-то внутри меня вспыхнуло. Может, это была гордость, может — чистое упрямство. Я не отрывала от него взгляд, даже когда почувствовала, как сердце пропустило удар и замерло, прежде чем вновь забиться с неистовой силой.

В его глазах не было ни малейшего намёка на жалость. Только холодное, колючее презрение, как иней, который обжигал сильнее, чем огонь. Секунда длилась вечность, и мне казалось, что весь коридор поглотила эта тишина, этот беззвучный диалог между нами. Я пыталась найти в его взгляде хоть что-то — намёк на смятение, на ту теплоту, которую видела когда-то. Но всё, что там было — это ледяная стена, которую невозможно разрушить. Не ненависть…нет. Именно адский лед.

«Ты получила, что заслужила,» — это не было сказано вслух, но я чувствовала это в его взгляде, как острый нож, который вонзается под рёбра и медленно поворачивается, причиняя нестерпимую боль. Он не произнёс ни единого слова, но каждый миг, пока его глаза были прикованы ко мне, был невыносимым. Ещё хуже, чем крики Фариды, чем удары, чем презрение остальных. Это был его молчаливый приговор, и он резал больнее всех слов.

Я сдержала дыхание, чтобы не заплакать, не сорваться. Мои пальцы сжали щётку до боли, и я знала, что если сейчас отведу глаза, если хоть на миг покажу слабость, то он победит окончательно. Я не могла позволить себе этого. Я должна была выстоять, даже когда под этим взглядом мне хотелось упасть и исчезнуть, раствориться в этом мраморе, чтобы никто и никогда не нашёл моё тело.

Его присутствие давило, как груз, и когда он отвернулся, этот момент показался мне бесконечно долгим. Казалось, что прошло целую вечность, прежде чем он пошёл дальше, величественно шагая по коридору, как если бы меня там и не было. Как если бы всё это время он смотрел не на меня, а сквозь меня, как через пустое место. Но я видела, что даже этот его уход — часть унижения, которое он мне дарит так же щедро как дарил подарки. Я стояла там, едва дыша, пока он не исчез за углом, и только тогда позволила себе выдохнуть. Боль в груди разрывала меня изнутри, но я заставила себя сдержать слёзы. Нет, я не могла показать слабость. Не перед ним. Не перед этими стенами, которые видели слишком много.

Этой ночью за мной пришли

Ночь опустилась на дворец, окутывая его мрачными тенями, и я, уставшая и измученная, сидела в своей комнате, чувствуя, как каждая клеточка моего тела отдаётся тупой болью. Казалось, что весь день я пронесла на себе огромный груз, который всё никак не мог сбросить, и с каждым движением он становился только тяжелее. Я легла на жёсткую койку, пытаясь закрыть глаза, но не могла уснуть. Мои мысли возвращались к шейху, к его холодному взгляду, к тому молчаливому приговору, который он вынес мне в тот момент.

Когда дверь тихо открылась, я сначала не поняла, что происходит. Тени скользнули по полу, заполнив комнату, и в следующее мгновение я увидела фигуры, чьи силуэты казались частью этой ночи. Охранники. Двое из них шагнули внутрь, даже не взглянув на меня. Я села, чувствуя, как страх пронзается иглами через позвоночник.

«Вставай,» — произнёс один из них, его голос был глухим, как удар в стену. Я не могла спросить, куда меня ведут. Я не могла ничего сделать, кроме как подчиниться. В этот момент я чувствовала себя ещё более маленькой и беспомощной, чем когда скребла полы.

Я встала, чувствуя, как дрожат колени, и позволила им увезти меня из комнаты. Коридоры, по которым они вели меня, были тёмными, тихими, и каждый их шаг отдавался эхом, как удар сердца. В этой тишине было что-то зловещее, что-то, что предвещало беду. Я шла, стиснув зубы, зная, что меня могут привести куда угодно. Наказание? Пытка? Смерть? Я готовилась к каждому из этих вариантов, но в глубине души знала, что должна быть готова к чему-то ещё.

Её привели ко мне под покровом ночи, в комнату, о существовании которой почти никто не знает. Никому не следовало видеть, что я снова поддался этому безумному желанию, снова позволил ей войти туда где грязи не место. Мне ненавистна сама мысль, что кто-то мог бы узнать, как глубоко её предательство всё ещё отравляет меня, как сильно оно тянет меня к ней, словно я не властелин, а простой смертный, пленный собственных чувств.

Она стоит передо мной, слегка дрожа — от страха или от ожидания, не знаю. Я ненавижу её за то, что она заставила меня вновь пойти на это. Моё сердце сжимается от злости на самого себя, но я всё равно не отрываю взгляда от её лица, от её глаз, в которых всё ещё горит этот непокорный огонь. Она не знает, какой я сейчас. Она не понимает, какую власть имеет надо мной, и я не допущу, чтобы она догадалась.

— Смотри на меня, — требую я, едва сдерживая ярость. Она не поднимает взгляд сразу, и я чувствую, как терпение на исходе. Каждый миг её молчаливого упрямства разжигает во мне огонь, который я не могу затушить. Я шагнул ближе, так, что расстояние между нами исчезло, и почувствовал, как она задержала дыхание, но всё-таки подняла глаза, полные той же дерзости, что и прежде.

Она думает, что всё ещё имеет какую-то силу. Думает, что я здесь ради неё. Глупая. Я здесь, потому что мне нужно стереть её из своей памяти, забрать каждый миг, каждую эмоцию, которую она когда-либо вызывала. Я сам её вызвал сюда, потому что хочу уничтожить это влечение, подавить его, как сорняк.

Мои пальцы скользнули к её шее, сильные, властные, и я чувствую, как её пульс бьётся под моей ладонью. Она слишком близко, слишком настоящая, и всё, что я хочу — это заставить её понять, что она для меня ничто. И всё же её тело, это проклятое, предавшее меня тело, разжигает внутри меня пламя, которое я не могу загасить.

Я наклоняюсь к ней, чувствуя запах её кожи, её дыхание, и этот момент сводит меня с ума. Как же мне ненавистно, что я по-прежнему хочу её, что её предательство не смогло разрушить эту тягу, не смогло убить во мне это безумие.

— Ты для меня — ничто, — шепчу я, хотя сам едва верю в свои слова. Она смотрит на меня, и в её глазах нет страха, нет покорности. Этот взгляд говорит, что она всё понимает, что она чувствует мою ярость, мою жажду, мою слабость. Она осознаёт, что даже в этой комнате, где никто не увидит нас, где моя власть абсолютна, — я тоже пленник.

И это только усиливает моё желание. Сдавил ее горло ладонью.

Она всхлипнула, но не вырвалась, и это только больше подогрело моё раздражение. Мне нужно было увидеть, как этот огонь в её глазах гаснет, как её гордость рушится подо мной. Моё дыхание было тяжёлым, каждый вздох давался с трудом. Как же она меня злит, как же она сводит меня с ума.

Я притянул её к себе, не позволяя ни на секунду сомневаться в моей власти, в том, что она — лишь тень той женщины, которая когда-то осмелилась обмануть меня. Я вижу её губы, сжатые, как будто она пытается скрыть свои мысли, свою слабость. Вижу, как её глаза закрываются. Она пытается остаться спокойной, но я знаю, что внутри неё бушует тот же вихрь, что и во мне. Увидел ее сегодня днем и ошалел понял, как дико хочу эту дрянь эту суку. Хочу до сумасшествия.

Желание и ненависть борются во мне, и я не знаю, что сильнее. Каждый её вдох, каждый её вздох раздражает меня, но я всё равно прижимаю её крепче, жадно, будто хочу поглотить её, растворить её в своей ярости. Она больше не та гордая, дерзкая женщина, а всего лишь моё приобретение, то, чем я могу распоряжаться, как мне угодно. И всё же… эта её упрямость, её молчание, её взгляд, полные чего-то невыразимого, заставляют меня забыть о всём, кроме этого момента.

Мои руки скользят по её телу, чувствуя, как её кожа поддаётся мне, и в этот момент я понимаю, что моя ненависть к ней — это всего лишь обратная сторона этого проклятого желания.

Мои руки крепко сжимают её плечи, и на долю секунды я вижу, как она морщится от боли, но не отводит глаз. Её молчаливое сопротивление и эта дерзость сводят меня с ума, заставляют забыть, зачем я здесь. Всё, что я хотел — это доказать себе, что она больше для меня ничего не значит. Лишь напомнить ей, что она изгой, что она больше не имеет никакого права на меня. Но её близость… её проклятое дыхание рядом… заставляют меня терять контроль.

- Давай, скажи что-то, не молчи…— мои слова резки, почти шипение. Я тянусь к ней ближе, не давая ей ни шанса отвернуться, не оставляя ей ни пространства, ни права отступить. Она здесь только потому, что я этого захотел, но почему-то мне кажется, что именно она управляет каждым моим движением.

Она не отвечает, но в её взгляде есть нечто, что я не могу вынести. Смешанные чувства, смесь презрения и едва заметного укора. Как будто она видит во мне не шейха, не хозяина, а человека, сломленного своим же собственным желанием. Этот взгляд разрывает меня, и я снова прижимаю её к себе, слишком сильно, как будто пытаясь выдавить из неё даже тень этой дерзости.

Я наклоняюсь к её лицу, нашёптывая прямо у её уха, так тихо, что она может слышать только меня: — Ты — ошибка. Ошибка, которую я должен был давно уничтожить.

Она вздрагивает, но её глаза по-прежнему полны этой безмолвной дерзости, этого молчаливого вызова. Она заставляет меня чувствовать себя слабым, разоблачённым, и эта мысль будоражит меня ещё сильнее. Я не хочу видеть её взгляд. Не хочу чувствовать, как её дыхание касается моей кожи, как её тело отвечает на мои прикосновения. Но чем больше я сопротивляюсь, тем сильнее становлюсь её пленником.

Мои пальцы сжимают её талию очень грубо, и я чувствую, как её тело поддаётся моему напору, но всё ещё не сдаётся. Она остаётся неподатливой, и в этом её сила. Я знаю, что она ждёт этого момента — момента, когда я наконец сорвусь, когда моя ярость уступит место чему-то более тёмному, чему-то, что я сам боюсь признать. И в то же время я ненавижу её за это. Ненавижу её за то, что она понимает меня лучше, чем я сам.

— Почему ты так смотришь на меня? Думаешь, знаешь меня? Думаешь, понимаешь, что я чувствую? — Я хватаю её за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Если бы ты знала, как я презираю тебя… как я презираю себя за то, что до сих пор хочу тебя, — говорю я, вцепившись в её волосы и наклоняя её голову ближе, как будто в этом жесте можно выместить всё моё раздражение, всё моё отчаяние. Она не отводит глаз, и я чувствую, как под её взглядом каждая моя защита рушится, как лед трескается под палящим солнцем.

Всё, что остаётся — это это желание, грубое, первобытное, невыносимое. Она должна быть моей — не ради удовольствия, не ради власти, а ради того, чтобы понять, почему её предательство так мучает меня. Почему она всё ещё сводит меня с ума, разрушая мой внутренний мир, ломая всё, что я так тщательно строил.

Её дыхание прерывисто, и я чувствую, как оно отражается на моей коже, проникает в каждый нерв. Её тело сдерживает себя, но в глубине я чувствую ответ. Она не сломлена, не покорна, и именно это, возможно, делает её такой… притягательной. Я склоняюсь к ней, не в силах больше противиться, и в этот миг вся ненависть сливается с желанием, вся ярость переплетается с притяжением.

Ненавижу её за это. И в то же время хочу, как никого и никогда.

Я склоняюсь к её губам, уже не контролируя себя. Мой поцелуй — жёсткий, тонущий в ненависти растворяющий мои нервы как серная кислота, я насилую ее рот, я впиваюсь в него укусами, кусаю ее нежные губы. Она сжимает зубы, сопротивляется, и это только больше разжигает моё желание. Мои пальцы скользят по её лицу, ощущая тепло её кожи, эту её проклятую, непробиваемую стойкость.

Она принадлежит мне, но в то же время я чувствую себя её пленником. Это чувство настолько болезненно, что я не могу выдержать, и всё равно не отпускаю её.

Я не отрываю взгляда от её лица, пытаясь понять, что же я сделал. Какой чертой я пересёк границу между ненавистью и этой невыносимой потребностью в ней, в её присутствии. Мне ненавистно, что она заставила меня так поддаться, так потерять контроль, и я знаю — это не конец. Эта борьба, эта боль, это желание... они станут моей тенью, преследуя меня, пока она рядом. Я скользнул рукой вдоль её спины, заставляя её прижаться ближе, чтобы чувствовать её тепло, её трепет. В этом акте не было места для нежности — только жёсткая, властная жажда обладать ею, стереть её гордость, заставить её понять, что она никогда не сможет уйти от меня, никогда не сможет выбросить меня из своей жизни. Каждое моё движение было насыщено яростью, но где-то глубоко, под слоями гнева, я знал, что эта ненависть к ней — лишь обратная сторона безумного, непримиримого желания.

Её пальцы напряглись на моих плечах, как будто она пыталась держаться, сохранить равновесие, но я не дал ей ни секунды покоя. Схватил, придавил животом к стене, задирая ее грубое платье, сдирая с нее трусы.

Дернул молнию на штанах и с рыком вошел в ее тело, одним мощным ударом. И это охренеть как хорошо, войти туда где так тесно, горячо и все же сухо…Плевать. Я здесь не для того чтобы доставлять ей удовольствие. Прелюдий не будет, ласк не будет. Я просто хочу ее трахать. Так хочу, что меня всего трясет. Никакого удовольствие шармуте.

- Больно? Тебе теперь всегда будет больно! Я здесь только для того чтобы убивать тебя! - прохрипел ей в затылок, прижимая ее голову к стене, оттопыривая округлый красивый зад, впиваясь в него пальцами и делая первый толчок. – Как тебя трахал твой муж? А этот ублюдок? Думаешь его не нашли? Думаешь он остался жив…Его тело жрут черви…точнее те куски которые остались.

Толкаюсь внутри нее, ощущая членом матку и зверея от этого Она настолько маленькая, что мой член в нее с трудом помещается. Даже девственницы не были настолько мелкие и узкие как она. Этот сын шармуты тоже в нее входил и орал от удовольствия как я сейчас ору от каждого толчка. Мне до бузумия хочется ее ласкать, хочется терзать пальцами ее клитор, сосать соски, лизать все ее тело. Но она не достойна даже моих прикосновений. Только боль для нее. И пусть ей все это не нравится. Мне насрать. Потому что мне хорошо.

Вдираюсь почти по самые яйца, удерживаяза волосы и смотрю, как искажается от каждого толчка ее лицо,

Как же я хотел узнать что такое когда она кончает…Но она этого не достойна. Сжал ее затылок вбиваясь все сильнее и сильнее, осатаневая от ее стонов, крикв, от ее слез, от следов своих пальцев на нежной коже. Ни с одной женщиной я не был таким, никогда не брал силой…Она первая. Другую бы уничтожил, а эту не могу.

Толчки сильные, рваные, она вертится ей больно принимать меня так глубоко…. А я…. Я кончаю, да… я адски остро дико кончаю внутри ее тела, рыча и содрогаясь, задирая голову и закатывая глаза от сумасшедшего наслаждения. Так и оставил у стены. Она сползла на пол, а я переступил через нее застегивая штаны и вышел в коридор.

- Уведите ее…

Приходите в мою горячую новинку! Лютый. Муж моей сестры

https:// /shrt/hzqZ

Лейла вернула себе привилегии и влияние в гареме, скрытом от внешнего мира в роскошных залах старинного дворца. Этот дворец, унаследованный шейхом от его предков, хранит на своих стенах следы многих поколений. Высокие арки, мраморные колонны, покрытые изящной резьбой, старинные зеркала в золотых рамах, персидские ковры, сотканные вручную много десятилетий назад, — всё здесь говорит о древней, уважаемой династии и богатой истории, сокрытой от любопытных глаз современности. Шейх скрывает этот дворец, словно драгоценную реликвию, но для Лейлы это место стало домом, и теперь, наконец, она снова его полноправная хозяйка. Страх потерять все начал отступать…Но съедало то, что русскую сучку не покарали как следует. Не закидали камнями, не отдали на съедение псам, как некоторых других шармут посмевших развратничать. А еще…происходило нечто весьма странное. Шейх не приходил по ночам ни к Лейле, ни к кому-то еще из своих рабынь. Зная его темперамент Лейла не могла понять что случилось? Неужели шейх так страдает из-за этой дряни.

Но все же она наслаждалась тем, что ее место возле шейха больше не ставилось под сомнение.

Её покои залиты мягким светом старинных светильников из резного стекла, наполняющих комнату теплым, янтарным сиянием. Мягкие бархатные подушки, тяжёлые шёлковые занавеси, пахнущие ладаном и мускусом, — здесь каждая деталь напоминает о роскоши, о статусе, который она сумела вернуть. В этот момент Лейла сидит на широком диване, обитом глубоким пурпурным бархатом, и её лицо светится от едва сдерживаемого удовольствия.

Вокруг неё, на коленях, тихо склоняются несколько преданных служанок, почтительно опустив головы. Они приносят ей скромные дары — фрукты и сладости на низком столике перед ней, а сами шепчут слова благодарности и восхищения. Эти женщины — те немногие, кто остался верен Лейле в трудные времена, и теперь они понимают, что сделали правильный выбор.

«Вы — истинная госпожа этих покоев, сайида Лейла. Благодаря вам гарем снова обрел мир и порядок,» — произносит одна из служанок с осторожным благоговением, избегая встречаться с её взглядом. Она чуть склоняется вперёд, словно бы осмеливаясь коснуться края её платья, но замирает, так и не решившись.

Лейла отвечает ей едва заметным кивком. Она принимает эту дань уважения, эту робкую лесть, как нечто само собой разумеющееся. В конце концов, она заслужила это своим умом, выдержкой и упорством. Она вновь завоевала своё место в этом тайном мире и теперь наслаждается ощущением полной и безоговорочной власти. Евгения, её главная соперница, та, кто когда-то посмела бросить ей вызов, теперь повержена, унижена и сведена до роли простой прислуги, поломойки. От одной мысли об этом Лейла чувствует внутри сладкое, тёмное удовольствие.

Она подносит к губам бокал с красным вином, редким и дорогим, и делает небольшой глоток. Этот момент триумфа для неё — как это вино, тягучее, насыщенное, с долгим и горьковатым послевкусием. Каждый миг этого вечера она смакует, как бокал лучшего выдержанного напитка, отдаваясь во власть торжественного спокойствия и уверенности.

«Ах, Женя…» — мысленно произносит Лейла, позволяя себе лёгкую усмешку, — «где теперь твоя гордость? Где твоя дерзость? Ты думала, что можешь сравниться со мной?» Перед её мысленным взором возникает образ Жени: подавленной, бледной, с потупленным взглядом, вынужденной смиренно выполнять поручения тех, кого она когда-то пыталась превзойти. Это зрелище дарит Лейле чувство тихой, почти зловещей радости, как будто её победа стала воплощением справедливости.

Одна из служанок, Самира, осторожно поднимает голову и добавляет: «Сайида Лейла, с вами наш гарем снова под защитой. Теперь вы — единственная госпожа, и все это знают.»

Лейла кивает, впитывая её слова, как нечто абсолютно естественное. Она ощущает, как её триумф становится всё более осязаемым, как каждый шёпот почтения, каждая склонённая голова только усиливают её уверенность. В этот миг она — не просто фаворитка, не просто доверенное лицо. Она — настоящая хозяйка этого древнего дворца, полного загадок и роскоши, наполненного тайной историей рода шейха, которая теперь принадлежит ей, как наследие, которое она завоевала сама. Придет время и ее сыновья будут править Аль Музафией.

Она закрывает глаза, позволяя себе на мгновение погрузиться в это ощущение. Её победа — как тягучий аромат ладана, окутывающий её, погружающий в спокойное, глубокое удовлетворение. Гарем, эта спрятанная жемчужина богатства и тайного могущества, теперь окончательно под её контролем. Евгения повержена, и теперь Лейла знает, что её место рядом с шейхом отныне непоколебимо. Но нужно укрепить свое положение… и утопить соперницу в грязи, добиться ее полного уничтожения.

Шахид. Тень, которая всегда следовала за братом, как незримая угроза, как нож, спрятанный в потоке шелков и золота этого дворца. Младший брат. Второй. Всегда на шаг позади, всегда за кулисами. Амирт был героем, шейхом, тем, кто приковывал к себе взгляды, тем, кому все внимали и кланялись. А Шахид был тем, кто скрывался в темноте, вынужденный глотать собственные амбиции и улыбаться, когда его брат собирал лавры.

Но внутри него всё горело. Ненависть, острая и яркая, как кинжал, застрявший в груди. Зависть, кипящая в крови. Он знал, что по праву достоин большего, но Амирт всегда стоял на его пути, словно непробиваемая стена, и год за годом заставлял его жить в своей тени. В детстве Шахид ещё пытался восхищаться братом, пытался быть таким же — гордым, уверенным, почитаемым. Но со временем восхищение превратилось в злобу. Он был не хуже, нет, лучше — хитрее, умнее, более изощрённый, способный на такие ходы, до которых его брат никогда бы не додумался. А значит, заслуживал большего. Намного большего.

Шахид привык прятать свои амбиции за ледяной маской, но каждый раз, когда он видел, как Амирт стоит во главе зала, принимает почести, отдаёт приказы — каждый раз, когда его брат бросал на него чуть свысока пренебрежительный взгляд, Шахид ощущал, как внутри него всё закипает. Этот взгляд… брат смотрел на него, как на слугу, как на исполнителя, как на пса, который всегда будет рядом, всегда будет поддерживать, всегда останется верным. Но Амирт ошибался. Шахид был верным только самому себе и своим желаниям.

Он не хотел власти ради власти. Ему не нужно было пустое величие. Он хотел сломать Амирта, опустить его с небес на землю, показать ему, что значит быть вторым, быть ничтожеством, которого никто не замечает, которое все игнорируют. Он хотел видеть, как его брат рухнет, как из его глаз исчезнет эта дурацкая, самоуверенная искра, как он останется один, преданный, униженный. Только тогда, когда Амирт потеряет всё — дворец, своих союзников, свою уверенность — только тогда Шахид сможет сказать себе, что добился своего.

И тут была Лейла. Амбициозная, хитрая Лейла, с глазами, полными ледяного огня. Он понимал, что для неё это тоже не просто игра. Она хотела не просто стать единственной фавориткой. Она хотела уничтожить ту жалкую, никчёмную Женю, выбросить её за пределы этого мира, словно сорную траву, которую вырывают с корнем. И она была готова заключить с ним союз ради этой цели.

Но Шахид не собирался делиться с Лейлой своими истинными желаниями. Она была полезной, да, умела манипулировать Амиртом, нашёптывать ему на ухо свои ядовитые слова, посеивать сомнения. Она могла сыграть ключевую роль, чтобы разрушить этот монолит доверия, который Амирт построил вокруг себя. Но она была лишь пешкой, пусть и хитрой, пусть и изворотливой. Он доверял ей ровно настолько, насколько доверяли змеи друг другу.

И был ещё один барьер между ним и его целью — Халид, советник Амирта. Этот старый шакал был ближе к его брату, чем он сам. Халид знал каждый тайный уголок дворца, каждый шёпот, каждую тайну. И его присутствие рядом с Амиртом было как кость в горле для Шахида. Пока этот советник оставался в игре, Шахид не мог приблизиться к брату. Халид был не просто преданным человеком. Он был преградой, железным барьером, который защищал Амирта от реальности, от любого нападения, от любой интриги. И это бесило его. Шахид был уверен: убери Халида — и Амирт останется уязвимым, ослеплённым, лишённым своего щита.

Шахид не мог не признать — Амирт был достойным лидером. Умный, твёрдый и рассудительный, он управлял дворцом и его секретами с железной рукой. Но именно эти качества и порождали в Шахиде глубокое, едва сдерживаемое презрение. «Почему именно он?» — задавал он себе этот вопрос снова и снова, с тех пор, как осознал, что будет всегда стоять на несколько шагов позади. «Почему все права, вся власть и уважение принадлежат ему, а я вынужден лишь следовать за ним и покорно кивать на каждое его слово?»

Каждый раз, когда Шахид видел, как Амирт идёт по залам дворца с гордо поднятой головой, его сердце сжималось от злости. И хотя он мастерски скрывал свои чувства, его взгляд иногда выдавал истинную природу его замыслов. Он мечтал о дне, когда сможет стать тем, к кому обращаются с почтением, кто принимает решения и раздаёт приказы, кого боятся и уважают не из-за родства, а из-за силы.

***

Шахид стоял в полутёмном зале, прислушиваясь к шёпоту древних стен и тихим шагам, приближающимся к нему. Лейла появилась, как всегда, бесшумно, её силуэт сливался с мраком, и лишь слабый свет, пробивающийся сквозь высокие окна, едва очерчивал её лицо. Она остановилась напротив него, не говоря ни слова. Шахид знал, что они оба понимают — они здесь не для пустых разговоров.

— Ты прекрасно знаешь, что Амирт ошибается, — произнёс он, не тратя времени на приветствия. — Он окружил себя людьми, которые ему не так уж и верны, которые преследуют свои цели. Это только вопрос времени, когда его доверие обернётся против него.

Лейла смотрела на него внимательно, не перебивая, её глаза были спокойны и холодны. Шахид понимал, что она его слушает, что её интересует не столько сама интрига, сколько её личная выгода. Лейла не была женщиной, которая вступала в союзы ради дружбы или симпатии. Её мотивы были так же прозрачны, как и его собственные.

— Ты говоришь о Евгении? — спросила она наконец, с лёгким прищуром, который выдавал её неприязнь. Но Шахид покачал головой, и его губы тронула ледяная усмешка.

— Евгения — это только часть проблемы, — ответил он, сдержанно, но с тенью презрения. — На самом деле, не она представляет главную угрозу для меня. Как ты знаешь, мой брат окружён советниками. Но один из них — как нож, который торчит из моей спины, и, возможно, из его тоже.

Лейла приподняла бровь, едва уловимым жестом показывая интерес. Шахид знал, что этот разговор не обойдётся без рискованных откровений, но игра стоила свеч.

— Халид, — произнёс он, чуть понизив голос, — его советник и правая рука. Этот человек ближе к моему брату, чем я сам. Он знает все его мысли, все слабости. Амирт доверяет ему настолько, что почти забывает о моём существовании. Пока рядом с ним Халид, я всегда останусь в тени.

Имя главного советника прозвучало, как тяжёлый удар, висящий в тишине. Лейла чуть кивнула, и Шахид видел, как её взгляд стал ещё более сосредоточенным. Он знал, что она понимает, насколько важен для него этот шаг.

— Ты хочешь убрать его? — тихо спросила она, её голос был ровен, но в глазах мелькнул блеск понимания. — Ты понимаешь, что это непросто. Халид — не тот, кого можно устрашить или подкупить. Он… хитёр.

— Я это знаю, — сдержанно ответил Шахид, скрывая раздражение. — Но и ты знаешь, что его присутствие между мной и Амиртом усложняет все планы. Пока Халид у него под боком, я для него — не больше, чем младший брат, должный беспрекословно подчиняться. Нужно пошатнуть доверие шейха к Халиду…Сильно пошатнуть.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за её лицом. Лейла была человеком, который умел манипулировать, и если кто-то мог подорвать доверие Амирта к Халиду, то это была она.

— Помоги мне устранить его влияние, Лейла, — сказал он, медленно и чётко проговаривая каждое слово. — Только после этого я смогу сдержать свою часть сделки и избавиться от Евгении раз и навсегда. Пока Халид рядом с моим братом, твоя победа над рыжей не будет полной. Этот человек защищает интересы Амирта и всех, кого Амирт считает достойными доверия… А еще…возможно это он нашептывает чтоб он помиловал русскую.

- Зачем ему это?

- Иметь союзницу. В твоем лице это вряд ли ему удастся, а вот Рыжую можно вылепить так как ему угодно. Подложить под Амирта, вытягивать информацию, укрепить свои позиции. Так что он не только мой враг, но и твой тоже.

Лейла пристально смотрела на него, обдумывая его слова. Она понимала, что это предложение несёт для неё немалый риск, но также осознавала, что союз с Шахидом может открыть перед ней новые возможности. Устранение Халида — ключевой шаг. Если они избавятся от советника, то смогут манипулировать Амиртом куда легче.

— Халид… — медленно повторила она, будто примеряя его имя на вкус. — Твой брат считает его преданным. Устранить его без подозрений будет непросто. Но ты прав… это, пожалуй, можно устроить.

Она сделала паузу, и Шахид увидел, как её взгляд смягчился, но только на долю секунды — почти незаметное, но искреннее признание того, что она рассматривает его предложение всерьёз. Он знал, что Лейла умела играть на чувствах, но сейчас в её глазах сверкнул холодный расчёт, и это устраивало его.

— Допустим, я смогу поколебать доверие Амирта к Халиду, — медленно сказала она, не отрывая взгляда от его лица. — Я посею в нём сомнения, заставлю его увидеть в своём советнике угрозу… Но что ты предложишь взамен? Можешь ли ты гарантировать, что после того, как Халида не станет, ты избавишь меня от Евгении навсегда?

Шахид чуть наклонился к ней, так что она могла видеть его лицо и чувствовать его присутствие почти физически. Он позволил себе короткую усмешку, ледяную и мрачную.

— Если Халид исчезнет, — прошептал он, — я помогу тебе избавиться от неё так, чтобы от нее не осталось даже воспоминаний…Тебе не нужно будет больше опасаться её присутствия. Я обещаю, Лейла, но только если ты сдержишь свою часть сделки.

Лейла изучала его взглядом, её лицо оставалось спокойным, но Шахид видел, что её ум лихорадочно работает. Она взвешивала риски, оценивая его готовность пойти до конца. В этот момент она была ему равной — такой же хищник, способный на всё ради достижения своей цели.

— Хорошо, — наконец произнесла она, слегка кивнув. — Я сделаю так, чтобы Амирт усомнился в Халиде.

- Если ты не сдержишь слово, Лейла, или задумаешь вести двойную игру…— его голос стал твёрдым и холодным, — я не буду столь милосердным, как мой брат. Я не прощаю предательства.

Она улыбнулась, отвечая ему таким же холодным, насмешливым взглядом.

— Взаимно, Шахид. Взаимно.

Союз был заключён. Это была сделка двух людей, которые не доверяли друг другу, но были связаны общей целью. Шахид знал, что Лейла — не союзник в привычном смысле. Она — инструмент, средство достижения цели. Но и он для неё был тем же. Когда она скрылась в темноте, оставив его одного в пустом зале, он знал, что шаг за шагом приближается к своей мечте.

Амирт потеряет всё, — подумал он, глядя в пустоту. И тогда этот дворец, его власть и эта страна будут принадлежать мне.

Когда Халид окажется вне игры, Лейла, конечно, захочет получить своё вознаграждение. И он ей его даст. Рыжая исчезнет так же быстро, как появилась, и Лейла получит свою долгожданную корону.

Но Шахид знал, что после того, как их общий враг падёт, она станет его следующим препятствием. И он уберёт её так же, как уберёт Халида и Амирта, когда придёт время. Она была удобна, но не более. Этот союз был лишь шагом к его цели — окончательному падению его брата.

С этими мыслями он покинул зал, его лицо оставалось холодным и непроницаемым. В нём не было радости, не было возбуждения. Только твёрдое, мрачное удовлетворение. Всё шло по плану.

Шахид прекрасно знал, что этот момент — редкий шанс, возможно, единственный, когда он может спокойно действовать, не боясь, что его разоблачат. Амирт и Халид отсутствовали в стране, уехали в деловую поездку, о подробностях которой никто не знал, кроме самых близких доверенных лиц. Они должны были заключить важное соглашение с одним из зарубежных партнёров, и Амирт взял с собой Халида — своего верного советника, свою тень, свой щит, за которым всегда скрывался.

Для Шахида это была идеальная возможность. Брат и его правая рука были далеко, оставив дворец и всю страну в его руках. Пока шейх и его советник занимались своими делами за границей, Шахид начинал свою игру здесь, в их отсутствие, словно хищник, оставшийся на охоте без надзора. От одного осознания этого его губы тронула едва заметная, ледяная усмешка. Всё было слишком удачно, чтобы быть совпадением. Он знал, что время сейчас на его стороне.

Он тщательно подбирал слова, намёки, обращённые к советникам, и его голос был одновременно мягким и настойчивым, как ядовитый шёпот, разъедающий спокойствие. Каждый раз, когда он упоминал о слабостях шейха, о его личной драме и отвлечённости на гарем, он делал это так, будто заботился исключительно о стабильности страны. Ему не нужно было прямо говорить, что Амирт стал слишком мягким, слишком уязвимым. Он лишь осторожно подталкивал советников к тому, чтобы они сами делали выводы.

— Вы ведь понимаете, — говорил он как-то раз, когда обсуждение коснулось планов на ближайшие месяцы, — что в наше время мы не можем позволить себе отвлекаться на личные дела. Сейчас нужно думать о будущем страны, о том, чтобы защитить её от внутренних и внешних угроз. Но разве мы можем позволить себе такую роскошь, когда наш правитель… поглощён другими заботами?

Он замолчал, будто сам не решаясь продолжить мысль, но видел, как его слова, как яд, медленно растворяются в сознании его слушателей. Советники переглянулись, кто-то осторожно кивнул. Отсутствие шейха и его советника создавало в воздухе особую атмосферу, почти тревожную. Их не было, и никто не знал, когда именно они вернутся. Это породило в сердцах советников и приближённых неосознанное беспокойство, которое Шахид с удовольствием усиливал.

В их отсутствие он мог делать то, о чём давно мечтал. Он мог показывать себя как достойного и надёжного руководителя, чьи слова звучат трезво и рассудительно, кто, в отличие от шейха, не увлекается личными страстями и не позволяет эмоциям затуманивать разум. Он видел, что его слова попадали в цель, как хорошо наточенные стрелы.

— Амирт — справедливый правитель, никто не спорит, — продолжал он, делая вид, что защищает брата. — Но разве не было бы разумно иметь… дополнительную опору, пока его нет рядом? Сильное плечо, на которое можно опереться, если вдруг понадобится. Вы ведь понимаете, как это важно для нашей страны.

Он говорил это почти как бы между прочим, бросая короткие взгляды на лица советников, проверяя их реакцию. Ему не нужно было настаивать, ему даже не нужно было задавать прямые вопросы. Он видел, как старшие советники переглядывались, как кто-то кивал едва заметно, как их взгляды начинали полниться тревогой, пока не оборачивались к нему — к Шахиду, младшему брату, который, как всегда, стоял в тени. Но теперь эта тень начала казаться им надёжной.

Пока Амирт и Халид отсутствовали, Шахид был готов играть свою роль до конца. Он выглядел как заботливый младший брат, верный своей семье и стране, но его настоящая цель была куда мрачнее. Он хотел, чтобы советники и приближённые начали видеть в нём не просто «резерв», не просто подстраховку на случай непредвиденных обстоятельств. Он хотел, чтобы они видели в нём того, кто сможет вести их вперёд, когда наступит кризис. Того, кто спасёт страну, когда её правитель окажется слишком слаб.

Шахид понимал, что его слова распространяются по дворцу, словно туман, наполняя сознание всех, кто их слышит, лёгкой тревогой и одновременно странным успокоением. Он знал, что через какое-то время его образ заботливого младшего брата, готового стать «резервным правителем», закрепится в умах советников и придворных. Его план был медленным, но верным. Он не собирался действовать в открытую. Наоборот, он хотел, чтобы его влияние росло изнутри, тихо, незаметно, пока не станет частью самого дворца.

Когда Амирт и Халид вернутся, Шахид не сомневался, что они ничего не заподозрят. Он снова примет свою привычную маску покорного и благоразумного младшего брата, который всего лишь заботится о благополучии семьи и страны. Но когда наступит время, когда придёт день, которого он так ждал, — у него уже будет достаточно влияния, чтобы одним точным ударом сорвать Амирта с трона.

Шахид усмехнулся, оставшись один в своём кабинете. Он видел, как тонко и изящно плетутся его сети, и как каждый из советников, каждый из приближённых понемногу попадался в них, как муха в паутину.

"Я до сих пор помню её лицо. Странно, как память цепляется за детали, будто не хочет отпускать то, что уже давно должно раствориться в темноте. Длинная, чёрная коса, туго стянутая, как петля на моей шее. Глаза — пустые, но с каким-то затуманенным блеском, словно она смотрела сквозь меня. И улыбка. Чёртова, вежливая, бездушная улыбка, которая в тот момент показалась мне настоящей. Я ведь даже не задумалась. Просто пошла за ней."

Эти воспоминания возвращаются ко мне в самые неподходящие моменты. Они проникают в сознание, как змеи, шипящие где-то на краю разума. Я помню, как тусклый свет падал на её лицо, как она наклонилась ближе и прошептала слова, от которых у меня перехватило дыхание. "Я знаю, кто может помочь найти вашу дочь." Эти слова были как спасительный круг в бушующем океане отчаяния. Я схватилась за них. Как дура. Как отчаянная, сломленная дура, которая готова была поверить кому угодно, лишь бы получить шанс.

И теперь эта девушка стала призраком, который следует за мной. Её образ вспыхивает перед глазами, стоит мне закрыть их хоть на секунду. Я вижу, как её коса блестит в лунном свете, как её взгляд скользит мимо меня. "Кто она? Зачем она это сделала?" Эти вопросы как цепи, которые тянут меня вниз. Ведь если я найду её, если смогу заставить её говорить, я, возможно, смогу разрушить эту паутину лжи, которая поглотила меня. Иногда я ловлю себя на мысли, что хочу вонзить пальцы в её плечи, встряхнуть её до тех пор, пока она не начнёт говорить. Пока она не признается, кто она и зачем это сделала. Может быть, она пешка. Может быть, она сама жертва. Или, что ещё хуже, она знала, что делает, каждую секунду, каждую деталь продумала заранее. Она знала, как сломать меня. И сломала.

"Где ты, чёрт побери? Кто ты?" Я сжимаю руки до боли, пытаясь успокоиться, но это не помогает. Я должна найти её. Каждое мгновение моего унижения, каждая капля боли, которую я испытала, начались с неё. Она привела меня к нему. Она смотрела, как я сопротивлялась, а потом исчезла, как тень, оставив меня гнить в этм дерьме. Это она снимала на сотовый и она показала видео и фото шейху.

"Ты улыбалась, когда шептала мне, что всё будет хорошо. Ты смотрела мне в глаза, когда отправляла меня в пропасть, сука. Я найду тебя. Я заставлю тебя рассказать мне всё. Даже если придётся сорвать вытрясти из тебя правду. Даже если придётся сломать тебя, как сломали меня."

Я хотела схватить её за волосы, за эту тугую, блестящую косу, которая качалась у неё за спиной, как змея, — хотела дернуть так сильно, чтобы она завопила и выдала мне всё, что знает. Хотела заставить её говорить, кричать, выкрикивать имена, тайны, причину того, почему она это сделала. Я видела это в своей голове так ясно, что даже ощущала, как под пальцами скользит её коса, как она корчится от боли. Но это были только мысли. Бредовые, бессильные, но настоящие. Потому что я сейчас не имею никаких прав. Не та, кто может заставить мир крутиться вокруг себя…я потеряла этот шанс. Теперь я — тень. Простая прислуга, которая убирает туалет для персонала. Ничто.

Я стояла у окна в своей комнате, глядя на сад, утопающий в лунном свете. Здесь, во дворце, всё было одновременно прекрасно и лживо. Каменные стены хранили столько грязи, что, казалось, если провести рукой по мрамору, на ладони останется налёт интриг и предательства. В этом саду, под этой серебряной луной, могли зарождаться заговоры, рушиться судьбы. Здесь каждый шаг, каждый взгляд, каждое слово могли стать ловушкой. И я знала: если я хочу добраться до правды, мне придётся играть по этим правилам. Или умереть.

"Теперь я могу только спрашивать и слушать. Собирать крупицы, которые оставляют за собой другие. Молчат все. Круговая порука. Но каждое моё слово, каждый взгляд — это риск. Начну копать – и тот, кто отправил меня на дно поднимет свою голову"

Я начала искать информацию осторожно, как человек, который крадётся по тонкому льду, чувствуя, как трещины под ним медленно расходятся в стороны. Никто не должен был понять, что я делаю. Никто не должен был догадаться, что я копаю. Иначе я стану жертвой ещё одного заговора. Или просто исчезну — тихо, бесследно, как все те, кто осмеливался идти против правил.

Слуги в этом дворце говорят шёпотом. Они умеют прятать истину между вдохами, умеют улыбаться так, будто реально хорошо к тебе относятся а на самом деле это лживые змеи. Я наблюдала за ними, слушала, старалась быть одной из них. Простая. Незаметная. Но внутри меня бушевала буря.

Каждый раз, когда кто-то упоминал новое имя, новую деталь, я делала вид, что не слышу. Но в моём разуме уже складывалась картинка. Обрывки фраз, невинные слова, случайные взгляды — всё это начало превращаться в дорожку, ведущую к ней. Ханан…ту, что подставила меня, звали Ханан.

Когда я задавала вопросы, моё сердце билось так сильно, что мне казалось, его это дикое биение слышат все. Слуги смотрели на меня подозрительно, но я улыбалась, изображая безобидное любопытство.

— Кто эта девушка, Ханан? — однажды спросила я у кухарки, просто между делом, пока подавала ей поднос. — Кажется, она служит в гареме?

Кухарка едва заметно напряглась, но я увидела это. Маленькое движение, едва уловимая искра страха. Она знала что-то.

— Ты много спрашиваешь, Евгения, — ответила она, не глядя на меня. — Любопытство очень часто оканчивается плохо. Особенно здесь. Меньше знаешь – дольше проживешь. Видимо, урок ты усвоила очень плохо. Иди лучше помой таз и подмети пол на кухне.

Я знала, что она права. Каждый мой вопрос — это шаг по краю пропасти. Но я продолжала. Потому что, если я не найду её, я никогда не смогу вырваться из этой тьмы. Эта девушка знала всё. Она была ключом к клетке, в которой меня заперли.

Я начала с мелочей. С вопросов, замаскированных под банальное любопытство. Не слишком частых, не слишком прямых — так, чтобы никто не догадался, что я ищу что-то большее, чем просто имена и сплетни. Прислуга во дворце была осторожна, словно их языки были скованы цепями. Здесь слишком хорошо знали, что одно необдуманное слово может стать петлёй на собственной шее.

— Ханан? — спросила я у прачки, когда мы вдвоём складывали постельное бельё. Я говорила тихо, как будто случайно вспомнила имя, услышанное где-то в мимоходом. — Она ведь всё ещё работает здесь?

Её пальцы на мгновение замерли. Она не взглянула на меня, её глаза продолжали смотреть на белоснежную ткань в руках.

— Почему ты спрашиваешь? — совершенно спокойно, но напряженно. Кто такая эта Ханан? Почему о ней не хотят говорить?

— Просто любопытно, — я улыбнулась, стараясь сделать голос беззаботным. — Слышала, что она хорошо справляется с работой. Наверное, служит кому-то важному?

— Если хочешь сохранить свою голову, меньше говори о тех, кто служит важным, — резко оборвала она, не поднимая глаз. И всё же этого было достаточно. Она знала, кто такая Ханан. И она боялась.

Такая реакция не была случайной. Каждый раз, когда я упоминала это имя, я видела едва уловимое изменение в лицах людей. Одни напрягались, как будто я открыла ящик, полный змей, другие просто уходили, не отвечая. Но мне не нужны были прямые ответы. По этим кусочкам, обрывкам, взглядам и тишине я начала складывать картину.

"Она всё ещё здесь. Она одна из тех, кто служит Лейле. Вот почему ее боятся, она близка к самой главной, ядовитой твари"

Конечно же, Лейле. Куда же ещё ей было податься? Если кто-то и мог так искусно плести интриги, используя людей как пешек, то это только Лейла. Ханан была её правой рукой. Невидимой, но опасной.

"Работать на Лейлу — значит быть её пешкой. А пешки часто становятся жертвами своей же королевы."

Я стояла у окна своей комнаты, глядя на сад, который казался безмятежным. Ветви пальм шевелились под лёгким ветром, а где-то вдалеке доносился плеск воды из фонтана. Всё это было обманом. Прекрасной иллюзией, под которой скрывались кровь, грязь и страх. Здесь, во дворце, не было места для слабости. Ни в стенах, ни в сердцах людей. И я знала, что Лейла — главная хищница этой клетки. Если Ханан была с ней, то это делало её ещё опаснее. Но если она действовала по принуждению…

"Страх делает людей послушными, но он также делает их слабым звеном." Так говорила моя бабушка…моя бабулечка…ее уже нет. Я даже не смогла похоронить. Я не знаю где моя дочь и никто больше не станет искать мою девочку.

Я должна была выяснить, что двигало этой Ханан. Если это страх — значит, я могу заставить её говорить. Но если это было что-то большее, если она действительно предана Лейле, тогда её молчание будет стоить мне жизни.

Я сжала пальцы на подоконнике так сильно, что ногти впились в дерево. Я ненавидела это чувство — беспомощность, эту необходимость взвешивать каждый шаг, каждое слово, будто я балансирую на канате над пропастью. Но если я ошибусь, если Лейла узнает, что я пытаюсь копать под неё…

"Конец. Просто конец. Не медленный, не мучительный. В этом дворце смерть приходит тихо, словно шёлковая петля затягивается на шее. Тебя просто больше нет. И никто даже не спросит, куда ты делась. Шейх не спросит…он меня ненавидит и приходит только для того чтобы причинить боль и унизить еще сильнее на мне не проходят синяки от его жестоких пальцев"

Я снова посмотрела в сад. Казалось, что сама земля здесь хранила шёпот слуг, шаги тех, кто исчез бесследно, следы предательства. Эти мысли были словно камень, тянувший меня вниз, но я понимала, что отступать нельзя. Лейла может быть королевой на своей доске, но любая королева нуждается в пешках, чтобы защитить себя. Ханан была одной из них.

И если я найду её слабое место, если доберусь до правды, тогда я смогу ударить по самой Лейле.

"Но сначала… сначала нужно продумать всё до мелочей."

Я оторвалась от окна и сделала шаг назад. Луна заливала комнату холодным серебряным светом, превращая её в тюрьму из теней. Эта комната, эти стены — всё это должно было сломать меня, превратить в такую же пешку. Но я была другой. Я была тем, кого невозможно уничтожить так просто.

"Ты думаешь, что я проиграла, Лейла? Ты думаешь, что это твоя игра? Ничего. Очень скоро я переверну твою доску вшивая королева. И, возможно, начну с Ханан."

Когда я увидела её снова, время будто замедлилось. Она. Та самая. Девушка с косой, которая преследовала меня во снах, шепча слова лжи, утянувшие меня в бездну. Та же туго стянутая тёмная коса, которая качалась за её спиной, словно петля, ждущая своей жертвы. Тот же взгляд, осторожный, чуть испуганный, но при этом... покорный. В её глазах читалась привычка подчиняться. Она не выглядела сильной, но её слабость была обманчивой. Она умела быть невидимой.

Моё сердце забилось так громко, что я едва слышала собственные мысли. Это была она, я не сомневалась. Каждая черта её лица, каждое движение говорили мне, что это та, кто в ту ночь превратила мою жизнь в руины. Я хотела подойти, схватить её за плечи, вглядеться в её глаза и выкрикнуть: "Почему ты это сделала? Кто тебя заставил?!" Но вместо этого я остановилась. Нельзя было показывать слабость. Нельзя было показывать, что я её узнала.

Я сделала глубокий вдох, выровняла дыхание и осторожно шагнула ближе. Она стояла возле фонтана, её руки машинально теребили край кофты. Она не замечала меня, занятая чем-то своим, но её напряжённая поза выдавала внутренний страх.

— Ханан? — позвала я её мягко, словно случайно, словно мы были просто двумя служанками, которые хотят обсудить что-то незначительное.

Она обернулась медленно, слишком медленно, как будто знала, что увидит меня, и готовилась к этому. Наши взгляды встретились. Её глаза… округлились. Она посмотрела на меня ровно на долю секунды — не больше, не меньше. Этого хватило, чтобы я поняла: она знала, зачем я подошла.

— Да? — её голос прозвучал ровно, но я почувствовала в нём холод.

— Я хотела спросить… — я сделала паузу, пытаясь подобрать нейтральные слова. — Тебя ведь зовут Ханан?

— Да, а что ты хотела?

Я попыталась продолжить, сделать разговор лёгким, невызывающим подозрений. Как будто я ее не помню.

— Кажется, я видела тебя раньше. Ты давно служишь здесь?

Но её взгляд стал ещё более отстранённым, почти чужим. Она молчала, а затем резко отвела глаза.

— Здесь не положено слоняться без дела и болтать, — произнесла она тихо и ушла. Она даже не ждала моего ответа, её шаги были быстрыми, будто она убегала.

Я смотрела ей вслед, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она знала. Она знала, кто я, и знала, о чём я хотела её спросить.

"Просто так она со мной говорить не станет, она прекрасно поняла, что я ее узнала" — подумала я, чувствуя, как ярость смешивается с отчаянием.

Я не могла заснуть. Это было невозможно. Её образ снова всплыл передо мной. Этот взгляд. Это пустое, отрешённое лицо. Но под этим стеклом, под маской страха, было что-то ещё. Что-то, что она прятала. Я должна была понять, что именно.

Поздно ночью, лежа в своей комнате, я услышала шёпот. Голоса доносились из соседней комнаты прислуги, такой же бесправной как и я, приглушённые, но достаточно чёткие, чтобы разобрать слова. Я приподнялась, затаив дыхание, и прижалась ухом к тонкой стене.

— Ты слышала, что Ханан опять пыталась уйти из дворца без разрешения Лейлы? — голос был низкий, немного насмешливый, но в нём чувствовалась доля сочувствия.

— Да, — ответил второй голос, чуть резче. — Но кто её отпустит? Она принадлежит Лейле. Ты знаешь, что она угрожала её сестре?

Я затаила дыхание, услышав это.

— Сестре? — переспросил первый голос, и в нём прозвучал шок.

— Да. Маленькая девочка. Живёт где-то за пределами дворца. Лейла сказала, что если Ханан попробует уйти снова или, не дай Аллах, скажет лишнее, то девочке не поздоровится. Кажется угрожала, что ее продадут кому-то.

— Как жестоко… — прошептал первый голос, но быстро добавил: — Хотя, это же Лейла. Что с неё взять?

Моя голова закружилась. Лейла угрожала её сестре. Значит вот она тайна. И многие ее знают, но не все готовы о ней говорить.

Она манипулировала мной, когда заманивала в ловушку, а я заманю в ловушку ее саму такими же методами.

Лейла угрожает её сестре. Если я доберусь до этой правды, если надавлю на эту точку, Ханан не сможет молчать.

Это чувство — жалось, сжатое и острое, словно осколок стекла, застрявший в сердце, — оно появилось неожиданно. Но долго не задержалось. В этом дворце жалость была роскошью, которую никто не мог себе позволить. Здесь слабость пахла кровью, и если ты её показывал, то становился жертвой. Это место давно научило меня, что либо ты используешь слабости других, либо они используют твои. Третьего не дано.

Я решила, что должна поговорить с ней. Один на один. Без свидетелей, без лишних глаз и ушей. У меня было слишком мало времени и слишком много врагов. Если я не узнаю правду сейчас, я больше никогда не смогу восстановить свою честь. Я должна была дать ей понять, что я знаю. Я знаю о её сестре. Я знаю, что Лейла держит её в страхе.

Но в этом дворце нельзя просто так подойти к человеку и начать говорить. Если Лейла узнает, что я хоть словом перекинулась с Ханан, это будет нашим концом. Она уничтожит нас обеих, как мусор. Я знала это. Чувствовала каждой клеткой своего тела. Но отступать я не могла.

В ту ночь я стояла в своей комнате, глядя в окно. Небо было чёрным, безлунным. За окном тихо шелестели пальмы, ветер играл с листьями, но этот обманчивый покой только сильнее давил на меня. Всё вокруг было слишком тихим, слишком спокойным, и от этого становилось невыносимо.

Я сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала мне сосредоточиться, не дать панике разорвать меня изнутри.

"Больше я не позволю, чтобы меня топтали.Я хочу, чтобы шейх знал, что он рвал на части ту, кто ни в чем не виновата…мне нужно вернуть свое место, иначе я никогда не увижу мою Лизу"

Каждый раз, когда перед глазами вставал образ Лейлы с её холодной улыбкой, каждый раз, когда я вспоминала, как шейх смотрел на меня с презрением, которое, казалось, выжигало мою душу, я чувствовала, как гнев вспыхивает внутри меня.

Нет. Я больше не та наивная, сломленная женщина, которая доверилась какой-то пешке. Я выберусь из этой тьмы. Даже если мне придётся использовать Ханан. Даже если мне придётся вытрясти из неё всю правду силой.

"Я не лучше Лейлы, правда?" — эта мысль промелькнула в моей голове, как тень. Но я тут же её отбросила. У меня не было времени жалеть себя. Не было времени для сомнений. Я не лучше… Я могу стать даже хуже. Потому что здесь никому не нужна доброта и великодушие. Амая поплатилась за свою привязанность ко мне, за свою верность. В этом мире нет такого понятия как законы, справедливость. Здесь царит своя конституция.

Я должна была найти правильный момент. Я должна была выждать. Когда мы останемся вдвоём. Когда она не сможет сбежать. И заставить говорить…

"Но каково это — быть ею?" — Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. — Каково это — жить с цепью на шее, боясь за сестру, зная, что твоя жизнь принадлежит кому-то другому?

На мгновение мне стало мерзко от самой себя.

"Примерно так же как мне…потому что я тоже боюсь за свою дочь," — подумала я снова. И тут же отбросила это чувство жалости. Я разжала кулаки и почувствовала, как кровь прилила к онемевшим пальцам. Только разговорить ее недостаточно…мне нужно нечто другое. И я уже знала что.

— Ты думаешь? — я приподняла бровь, словно принимая вызов. — Ты думаешь, что я ничего не могу? Но ты пришла сюда, Ханан. Ты пришла, потому что знаешь, что я знаю.

Она замерла. Её дыхание стало чуть быстрее.

— О чём ты говоришь?

— Ты боишься за неё, правда? — мой голос стал мягким, почти сочувственным, но в нём звучала угроза. — За свою сестру. Я бы тоже боялась. Лейла не просто хищница, Ханан. Она не просто ломает тебя. Она ждёт, пока ты не сломаешься полностью, чтобы потом растоптать всё, что тебе дорого.

Её глаза расширились, она резко отступила на шаг назад, как будто я ударила её.

— Ты не знаешь… — начала она, но её голос сорвался.

— Я знаю, — перебила я, сделав шаг ближе. Теперь её спина почти касалась стены, а я стояла прямо перед ней. — Я знаю про твою сестру. Я знаю, как она использует её, чтобы держать тебя в страхе.

Её губы дрожали. Она хотела что-то сказать, но не могла. Её руки вцепились в край платья, как будто она пыталась удержаться, чтобы не рухнуть на пол.

— Ты думаешь, что у тебя нет выбора, — продолжала я, мой голос был тихим, но каждое слово било в цель. — Ты думаешь, что если ты будешь молчать, то всё останется, как есть. Но это не так. Ты знаешь, что Лейла никогда не отпустит тебя.

— Заткнись, — прошептала она, сжимая кулаки.

— Она уничтожит тебя, — я не отступала, не смягчала удар. — Тебя и твою сестру. И ты это знаешь.

— Зачем ты мне это говоришь?! — её голос сорвался, и она резко посмотрела на меня, её глаза блестели от слёз. — Я не могу… я ничего не могу сделать!

Я остановилась, выровняла дыхание, позволила ей немного перевести дух.

— Ты можешь, — произнесла я, мой голос теперь стал мягче. — Ты можешь рассказать мне правду. Я могу помочь тебе, Ханан. Но только если ты скажешь всё. Я приближусь к шейху… я умею быть благодарной. Я спасу твою сестру если у меня появится возможность. Никто другой не сделает этого для тебя.

Она качала головой, слёзы текли по её щекам.

— Это бесполезно… Она убьёт меня.

— Если ты будешь молчать, она сделает это всё равно. Только сначала она заберёт твою сестру.

Мои слова были жестокими, но именно они заставили её рухнуть на колени. Она закрыла лицо руками, всхлипывая, как загнанное животное.

— Я не хотела… Я не хотела этого! — вырвалось из её груди. — Она заставила меня!

Я стояла над ней, сжимая руки в кулаки. Моё сердце колотилось так сильно, что я едва дышала.

"Ещё немного. Ещё чуть-чуть."

— Расскажи мне всё, — сказала я твёрдо. — Расскажи, как всё было.

Её голос дрожал, когда она произнесла первые слова. Тонкий, слабый, как треск льда под ногами. Но я знала, что трещина превратится в обвал. И я ждала. Ждала, когда страх сломает её до конца, когда боль и отчаяние заставят её говорить всё, что она так долго пыталась скрыть.

Ханан сидела напротив меня на полу, обхватив колени руками. Она больше не пыталась притворяться. Её лицо было белым, глаза распахнуты, но взгляд блуждал где-то в пустоте. Она словно потерялась внутри себя, затопленная эмоциями, которые рвали её на части.

— Я… я не могла отказаться, — прошептала она, но её голос был почти неслышен. Она качала головой, как будто это могло стереть всё, что произошло. — Она бы убила меня. Или… её.

Я не ответила. Я просто смотрела на неё, глядя прямо в её затравленные глаза, позволяя её собственному страху добивать её. Лишние слова сейчас могли всё испортить. Ей нужно было сломаться самой.

И она сломалась.

— Лейла, — выдохнула Ханан, её голос задрожал сильнее. — Это был её приказ. Всё это. Она сказала мне… что я должна заманить тебя.

Я почувствовала, как холод пробежал по моей коже, но снаружи осталась спокойной.

— Продолжай, — сказала я тихо, стараясь быть спокойной, чтобы не выдать, как сильно внутри я хотела услышать каждое слово.

— Она сказала, что… что если я не сделаю это, она заберёт мою сестру. Заберёт её сюда, во дворец. Ты понимаешь, что это значит? — её голос сорвался на полувсхлип, она смотрела на меня с отчаянием, словно пытаясь оправдаться.

— Да, я понимаю, — холодно ответила я.

— Она заставила меня подойти к тебе той ночью. Сказать, что есть кто-то, кто знает про твою дочь, — её голос становился громче, торопливее, слова вырывались из неё, как поток, который невозможно было остановить. — Это была ложь. Всё это было ложью. Я… я знала это, но не могла ничего сделать.

Каждое слово, каждая деталь были как ножи, которые вонзались в мои раны, снова открывая их. Но я молчала. Молчала, чтобы она продолжала.

— Они подговорили охранника, — Ханан закрыла лицо руками, как будто это могло скрыть её от реальности. — Он должен был… схватить тебя. Поцеловать тебя. Всё это… это должно было быть записано. Лейла хотела показать запись… чтобы ты стала в глазах шейха грязной, дешёвой… шлюхой.

— И ты сделала это, — я произнесла слова медленно, холодно.

Она посмотрела на меня с ужасом.

— Я не могла… Я не хотела, но… — её голос сорвался, и она снова начала рыдать. — Ты не знаешь на что она способна. Она заставляет тебя делать то, что… то, что превращает тебя в грязь… в убийцу, воровку, лживую суку.

Я хотела кричать. Хотела подняться, схватить её за плечи и трясти, заставить почувствовать хотя бы часть той боли, через которую она провела меня. Но я заставила себя оставаться неподвижной. Я просто слегка сжала руки в карманах, где телефон всё ещё записывал её каждое слово.

"Это моя победа. Но я не могу дать ей понять, что она уже проиграла."

— Ты всё рассказала? — спросила я, стараясь говорить ровно.

Ханан кивнула, снова утирая лицо руками.

— Всё, — пробормотала она. — Всё.

Я медленно поднялась, стараясь держаться хладнокровно, хотя внутри меня всё дрожало.

— Ты сделала правильный выбор, — сказала я, глядя на неё сверху вниз. — Но я бы советовала тебе забыть, что мы говорили. Забыть о том, что произошло здесь, иначе Лейла тебя разорвет на куски.

Она посмотрела на меня с выражением испуга и мольбы, но я уже отвернулась.

— Иди, — приказала я, голос был твёрдым. — Если ты хочешь защитить свою сестру, забудь.

Она быстро поднялась, поправила косу, которая теперь выглядела взъерошенной, и бросилась к выходу, будто за ней гнались демоны.

Как только она ушла, я быстро вытащила телефон из кармана фартука и остановила запись. Моё дыхание было рваным, как после бега. Руки дрожали, но я стиснула их в кулаки.

"У меня есть доказательство. У меня есть правда. Теперь у меня есть оружие."

Но радость была мимолётной. Вместо неё пришёл страх.

"Если Лейла узнает… Если она поймёт, что Ханан проговорилась… она уничтожит нас обеих."

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить себя.

"Ты справилась с этим. Справишься и с остальным."

Когда я вернулась в свою комнату, ночь уже сгустилась за окнами, словно сама тьма опустилась на дворец. Я спрятала телефон в тайник, под кроватью приклеила его скотчем.

Теперь это мой ключ. Моя правда. Но правда сама по себе бесполезна, если её не использовать. Я использую…

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно на чёрный сад. Моя голова пульсировала от мыслей.

Шейх. Он мне не верил…презирал меня, приходил унижать рвать, оставлять на моем теле раны и синяки. Но запись… Она изменит всё. Это не просто доказательство моей невиновности. Это доказательство того, что Лейла лжива, что она плетёт интриги.

Но мне нужно быть осторожной. Один неверный шаг, и всё закончится.

Я не сразу поняла, что со мной происходит. В этом дворце слишком легко спутать усталость с отчаянием, боль с привычкой, а слабость — с наказанием. Я думала, это просто последствия всего, что мне пришлось пережить. Но потом… потом тело начало говорить со мной. А я начала слушать.

Всё началось с мелочей. Однажды утром я поднялась с постели, и мир вдруг начал кружиться вокруг меня, как будто кто-то резко толкнул меня в спину. Головокружение было настолько сильным, что я схватилась за край деревянного стола, чтобы не упасть. Я подумала, что это просто из-за слабости. Еды в последние дни было мало, а работа во дворце выжимала из меня все силы.

Но это было не всё. На кухне, где я должна была забрать поднос для господских покоев, я вдруг почувствовала резкий запах жареного мяса. Тот же запах, который я прежде любила, теперь вызвал у меня такую тошноту, что я выбежала наружу, задыхаясь, пытаясь не потерять сознание. Меня вывернуло завтраком, выкрутило все внутренности. Я покрылась холодным потом и сползла на землю.

"Что со мной?" — думала я тогда, прислонившись к холодной стене. Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь вернуть себе равновесие. Но внутри меня что-то сжалось, что-то неуловимое, странное, что я не могла объяснить.

На следующий день всё повторилось. Я была голодна, но стоило мне попробовать кусок хлеба, как меня едва не стошнило. Даже вода не приносила облегчения. Запахи вокруг меня стали настолько сильными, что, казалось, каждый из них пытался меня задушить. А затем пришло ощущение… тепла.

Словно внутри меня зажгли крошечный огонёк.

Я чувствовала это всё чаще. Не боль, не резь, не слабость. Это было что-то другое. Тёплое, тихое, но всё же пугающее. Как будто внутри меня билось сердце. Не одно, а два.

Всё стало ясно той ночью, когда я лежала в своей комнате, слушая, как за окном шелестят листья пальм. Я смотрела в потолок, пытаясь найти спокойствие, которого давно лишилась. Но вместо спокойствия пришли воспоминания.

Его руки. Его взгляд. Это рычание…эта жадная и жестокая страсть, это семя разливающееся внутри меня и мое бессилие, когда даже невозможно помыться и я лежу с липкими выделениями между ног, глядя застывшим взглядом в пустоту.

Я зажмурила глаза, но картинки не исчезали. Он приходил часто…Очень часто. И всегда был груб, всегда ломал меня, ставил на колени, брал как животное. Ему было плевать на мои слезы, на крики. Его голос всё ещё звучал в моей голове, шепча что-то на языке, который мне никогда не понять. Я почувствовала, как по моей спине пробежал холод, а затем что-то другое — откровение.

Нет… Это невозможно. Это не может быть правдой. Нет, Женя, ты просто устала. Это всё — стресс. Всё, что с тобой сделали. Всё это просто ломает тебя.

Я резко села на кровати, чувствуя, как меня начинает охватывать паника. Но внутри, глубоко внутри, я уже знала ответ. Он стучал во мне, как пульс.

— Нет… — прошептала я себе в пустоту, качая головой.

Я встала, подошла к зеркалу в углу комнаты. Тусклый свет луны падал на моё лицо, делая его ещё более бледным. Я положила руки на живот, на низ живота, и замерла.

Беременность.

Слово прозвучало в моей голове, как выстрел. Глухо, мощно, бесповоротно. Оно разрезало всё внутри меня, оставив только пустоту и страх.

— Я… беременна, — произнесла я в голос, словно не веря своим собственным словам.

Моё дыхание стало рваным. Я схватилась за стол, чтобы не упасть. Голова кружилась, но теперь уже не от слабости, а от паники.

"Ребёнок. Его ребёнок. Мой ребёнок."

Я посмотрела на своё отражение, но мне показалось, что я не узнаю себя. Кто эта женщина, которая сейчас стоит перед зеркалом? Женщина, которая пережила столько унижений, столько боли, что уже давно перестала надеяться на будущее? Теперь у меня есть будущее. Оно внутри меня.

Но вместе с этим пришёл ужас.

"Что будет с ним? Что будет с моим ребёнком, если я не смогу доказать свою невиновность? Они могут выставить ребенка нагуляным ублюдком и убить его! Если Лейла узнает… Если он узнает."

Моя вторая рука машинально легла на живот, будто я пыталась защитить то, что уже стало самым дорогим для меня.

— Я не позволю. Я не позволю им тронуть тебя, — прошептала я, голос дрожал и срывался. Если я докажу – это мой билет к Лизе. Это моя надежда.

Слёзы катились по моим щекам, но я даже не пыталась их стереть. Впервые за долгое время я чувствовала не только страх. Во мне начала расти решимость.

"Это не просто моя жизнь. Это его жизнь. Это жизнь моего ребёнка. И я сделаю всё, чтобы защитить его."

Я сделала шаг назад, убрала руки с живота и вытерла лицо. Паника сменилась холодной ясностью. Я знала одно: если я хочу спасти его, я должна действовать. Я должна доказать свою невиновность, восстановить своё имя.

"Я больше не одна. Теперь у меня есть причина бороться. Теперь у меня есть ради кого выжить даже здесь."

Я посмотрела в зеркало ещё раз. Лицо женщины, смотревшей на меня, больше не выглядело сломленным. Оно стало жёстким, как сталь.

Шейх стоит напротив меня. Его фигура величественна и пугающа. Это не просто человек, это олицетворение власти, силы, абсолютного контроля. Он не торопится, не суетится, будто каждая секунда его времени принадлежит только ему. В его руках телефон, и я не могу отвести взгляд от того, как его пальцы — длинные, сильные, уверенные — плавно движутся, нажимая на кнопку воспроизведения.

Мир вокруг словно замер. Воздух становится густым, как сироп, и я чувствую, что дышать становится всё труднее. Ни звука, кроме лёгкого шелеста пальм над нашими головами. Его взгляд прикован к экрану. Он не смотрит на меня, будто я — просто часть декорации, как камни этого дворца. Но я знаю: то, что услышит, может разрушить всё. Потому что…потому что может и не поверить мне.

И вот раздаётся первый звук.

— "Я не могла отказаться… Она угрожала моей сестре…"

Голос Ханан, словно разорванная струна, дрожит и звенит в тишине двора. Эти слова падают, как первый удар тяжелых капель ливня по крыше. Я слышу каждую букву, каждую эмоцию, каждую ноту её страха, и они проникают в меня, как острые осколки.

Шейх стоит неподвижно, его взгляд по-прежнему прикован к экрану. Он не двигается. Не моргает. Его лицо остаётся непроницаемым, как будто эти слова ничего для него не значат. Но я вижу, как его пальцы сжимаются на телефоне, едва заметное движение, которое выдаёт напряжение, сжигающее его изнутри.

— "Лейла заставила меня… Она приказала мне заманить её туда…"

Эти слова звучат громче, будто их сила возрастает с каждым новым признанием. Я чувствую, как они отдаются в моей голове эхом, заполняя её до боли. Моё дыхание сбивается, и я невольно делаю шаг назад, пытаясь не потерять равновесие.

"Это всё правда. Это было не моё безумие, не моя вина. Это был их план, их ловушка. Но почему же я всё равно чувствую себя виноватой? Почему каждое слово будто разрывает меня на части?"

Я смотрю на шейха. Его лицо всё ещё каменное, словно высеченное из мрамора. Ни одна эмоция не проскальзывает через эту холодную маску. Но именно это пугает меня больше всего. Мне не на что опереться, я не знаю, что он чувствует, не знаю, как он воспримет это признание.

— "Это был охранник, которого она подкупила, чтобы… чтобы…"

Голос Ханан срывается, дрожит, словно она сама не может вынести того, что говорит. Каждое её слово дрожит, будто едва пробивается из её горла.

Я закрываю глаза на мгновение, но слова продолжают звучать, они заполняют мой разум, вытесняя всё остальное. Вспышка воспоминаний накрывает меня: холодные руки охранника, его крепкий хват, его ненавистный запах. Камера, нацеленная на нас, как оружие. Как топор, который занесли над моей головой.

— "Это всё было записано, чтобы показать шейху. Чтобы выставить Женю… шлюхой… чтобы он её ненавидел…"

Эти слова бьют по нервам. Моя голова откидывается назад, словно от невидимого удара. Ненависть. Они хотели, чтобы он ненавидел меня. И они добились этого. Этих слов оказалось достаточно, чтобы разрушить всё: его доверие, его уважение, всё, что связывало нас когда-то.

Я поднимаю глаза на шейха. Моё сердце стучит так громко, что я больше не слышу звуков вокруг. Только его молчание, это невыносимое, ледяное молчание.

Он смотрит на экран, но его взгляд… Он больше не просто спокойный. Он мрачный, тяжёлый, как тучи перед адским торнадо. Я пытаюсь найти в нём хоть что-то: сомнение, сожаление, гнев, боль. Но его лицо остаётся закрытым для меня…но таким властным, таким каменным.

"Ты слышал это. Ты ведь знаешь, что это правда. Скажи что-нибудь. Пожалуйста, скажи что-нибудь…"

Но он молчит. И это молчание убивает меня.

Лейла была всегда холодной и смертельно уверенной в своей власти. Но сейчас её уверенность начала трескаться, как старый фарфор. Она сделала шаг вперёд, руки чуть подняты, будто этим жестом хотела остановить не только слова Ханан, но и их неумолимый эффект.

— Господин, это ложь! — её голос, обычно звучавший сдержанно, сейчас дрожал.

Но дрожь не была умоляющей. Это была паника, замаскированная под ярость. Её глаза сверкали, как у хищника, пойманного в клетку, а улыбка, которую она пыталась натянуть, больше походила на оскал.

— Эта запись — подделка! — продолжила она, её тон стал выше, резче, как удар плети. — Она купила её! Она обманула вас, господин! Вы не должны верить ни единому слову!

Я наблюдала за ней, как за актёром на сцене, который понимает, что его роль провалена, но всё ещё отчаянно цепляется за аплодисменты. Её движения стали рваными, неуверенными. Лейла пыталась контролировать свой голос, но в каждом её слове звучал страх. Купила? За что? За кусок хлеба, который получала три раза в день с пресной едой?

— Это невозможно! Рыжая только и делает, что лжёт! Это её последняя попытка оправдаться, вы не видите? — её голос стал громче, режущим, но в нём уже не осталось ни капли убедительности.

Шейх. Он стоял так, будто весь этот шум не имел к нему никакого отношения. Его лицо — высеченное из мрамора, его поза — такая неподвижная, что казалось, он не человек, а часть этого холодного дворца. Он не повернул голову, даже не бросил на неё взгляд.

— Господин, — её голос задрожал сильнее, и теперь в нём появилась нотка умоляющей интонации. Она сделала ещё шаг ближе к нему, будто надеялась прикоснуться к его воле, вернуть его внимание. — Вы знаете, что я всегда заботилась о вашей чести, о вашей репутации. Я бы никогда…

— Достаточно.

Его голос разрезал напряженный, до взрыва воздух, как острый нож. Тихий, но такой уверенный, что я почувствовала, как мир вокруг нас застыл.

Лейла замерла. Её рот остался чуть приоткрытым, будто она готовилась сказать ещё что-то, но слова так и не вырвались наружу.

Он не смотрел на неё. Его глаза по-прежнему были прикованы к экрану телефона, где звучали последние дрожащие слова Ханан. Я видела, как Лейла сжимает руки в кулаки, её ногти врезаются в ладони, но она не двинулась.

— Господин, я…

— Я сказал, достаточно. — Его голос стал чуть резче, ледяным, как дыхание ветра в холодной Арктике. Я еще не слышала такого смертельно замораживающего льда.

Её дыхание сбилось, но она сделала шаг назад. Она поняла, что сейчас её слова не имели веса. Они были ничем.

Шейх стоял, как статуя, и его неподвижность была страшнее любых слов. Он слушал до самого конца снова, игнорируя её присутствие.

Он медленно поднял голову. Его движения были почти ленивыми, как у хищника, который знает, что жертва уже в ловушке. Его взгляд направился к Лейле, и, казалось, воздух во дворе стал холоднее. Она стояла неподвижно, но её глаза блестели от страха, ее трясло.

— Иди к себе, — произнёс он тихо. Его голос был почти шёпотом, но в этом шёпоте звучала ледяная ярость, от которой мурашки пробежали по моей коже.

Лейла заморгала, её рот открылся, как будто она не верила своим ушам.

— Господин, прошу вас, это ошибка… — её голос задрожал, она сделала шаг вперёд, словно пытаясь оправдаться, найти хоть одно слово, которое спасёт её.

Но он оборвал её резким движением руки, как будто слова, которые она только что сказала, были для него оскорблением.

— Я сказал: пошла вон, — его голос стал громче, резче, как щелчок хлыста.

Лейла вздрогнула. Она знала, что больше не может говорить. Её лицо исказилось, как у актрисы, которая вдруг поняла, что зритель раскусил её ложь. Страх и гнев боролись на её лице, но она не смела ослушаться.

Она молча повернулась. Её движения были резкими, словно она пыталась сохранить остатки гордости, но я видела, как её плечи опускались с каждым шагом, как будто тяжесть происходящего давила на неё. Она старалась держать голову высоко, но её спина всё равно прогибалась под этим грузом.

Я смотрела, как она уходит, и не могла отвести взгляд. Лейла. Всегда уверенная, всегда опасная, всегда холодная и расчётливая, теперь напоминала мне сломанную куклу, которую выбросили на пыльный пол.

Но страх, который я видела в её глазах, был не утешением для меня, а напоминанием. Напоминанием о том, что в этом дворце каждый из нас может оказаться на её месте. Когда её фигура скрылась за аркой, я почувствовала, как напряжение внутри меня достигло предела. Моё сердце билось так громко, что я боялась, что он тоже его слышит.

Шейх повернул голову ко мне. Его взгляд, как лезвие, пронзил меня насквозь. Я не могла понять, что он видит, что он ищет, но этот взгляд был слишком тяжёлым, слишком глубоким, чтобы выдержать его долго.

"Скажи что-нибудь. Сделай что-нибудь. Кричи, гневайся, вини меня — но не молчи."

Но он молчал. Его глаза оставались холодными, почти пустыми, как замёрзшая поверхность реки, под которой бушует вода.

Я стояла перед ним, сжимая руки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Я чувствовала, как кровь приливает к моим щекам, как дыхание становится рваным, но я не могла отвести взгляд. Его молчание убивало меня.

"Этот взгляд… этот взгляд слишком невыносимый."

Он не был яростным, не был обвиняющим. Но он был таким глубоким, что мне казалось, он смотрит прямо в мою душу, пытаясь найти там что-то, чего даже я сама не знала.

Его лицо оставалось неподвижным, словно застывшая картина. Но в глазах было что-то новое. Что-то тяжёлое, неразгаданное, что я не могла понять. Гнев ли это? Сожаление? Сомнение? Или что-то ещё, что я не могла даже представить?

Я не выдержала и опустила глаза, чувствуя, как внутри меня растёт желание исчезнуть. Молчание тянулось и теперь трясло уже меня.

Он не сказал ни слова. Не сделал ни одного лишнего движения. И когда я снова подняла голову, он отвернулся.

Молча, спокойно он начал уходить, а я осталась стоять на месте, чувствуя, как земля под моими ногами становится зыбкой.

"Он ничего не сказал. Ни одного слова. Это было хуже любого приговора."

Его фигура исчезала вдали, и я могла только смотреть ему вслед. Ветер поднял пыль с земли, закружил её у моих ног, но я не могла сдвинуться. Моё тело словно закостенело от напряжения.

"Что это значит? Верит ли он мне? Или я только что подписала свой смертный приговор?"

Но ответов не было. Только холодный ветер, заполняющий пустоту двора.

Я стояла неподвижно, как будто земля подо мной превратилась в зыбучий песок. Двор опустел, но его тишина только усилила гул в моей голове. Шейх ушёл. Лейла ушла. А я осталась одна — со своим страхом, со своей неуверенностью, с тяжестью, которая давила на плечи, словно целый мир вдруг обрушился мне на спину.

Мои ноги дрожали, как если бы из них вытянули всю силу, и я поняла, что не могу больше стоять. Сделав шаг назад, я нащупала край фонтана и медленно опустилась на холодный камень. Вода лениво плескалась где-то позади, её шёпот сливался с моим рваным дыханием. Я старалась успокоиться, но каждое движение, каждое слово, молчание шейха снова и снова всплывало в моей памяти, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме.

"Он ничего не сказал. Ни одного слова."

Эта мысль разъедала меня изнутри. Я добилась того, что он посмотрел правде в глаза, но его молчание… Его молчание стало ещё одной ловушкой, из которой я не могла выбраться. Это было хуже, чем если бы он разразился гневом, закричал на меня, обвинил меня в очередной лжи. Потому что его молчание не дало мне ничего. Ни прощения, ни осуждения. Только пустоту.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы ещё дрожали, ногти оставили полукруглые кровавые отметины на ладонях. Казалось, даже кровь перестала течь по венам. Мне было трудно дышать, словно весь воздух вокруг стал вязким, как смола.

Подняв глаза, я увидела, как небо над дворцом начинает темнеть. Грозовые тучи собирались на горизонте, медленно, угрожающе. Ещё несколько минут назад солнце ярко освещало этот пустой двор, а теперь его свет исчез, оставив после себя мрачный полумрак. Казалось, сама природа знала, что что-то надвигается, что что-то неизбежное уже маячит на пороге.

Ветер усилился, поднял с земли пыль, и её мелкие частицы закружились вокруг меня, касаясь моих щёк. Холодный порыв тронул мои волосы, обнажил шею. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Шторм приближался. Я могла слышать его вдалеке, в тихом гуле, едва заметном, но всё же реальном.

"Ураган приближается."

Мои губы сами шептали эти слова, будто я не просто думала о них, а говорила с чем-то, что ждало меня за пределами этого двора. Внутри меня всё сжалось в комок, как перед падением в бездну.

"Я чувствую это. И я не знаю, переживу ли я его."

Я опустила голову и закрыла глаза. Ветер продолжал трепать мои волосы, а сердце билось, как барабан, отбивая тревожный ритм. Я сидела там, на холодном камне и боялась пошевелиться. Ожидание казни намного страшнее самой казни. У меня остался только пепел надежды.

Она думает, что сможет выкрутиться. Думает, что её улыбка и сладкий голос спасут её. Но сегодня она ошиблась.

— Лейла, — начал я медленно, холодно. — Ты молчишь. Какого черта происходит? М? Я хочу услышать, что ты скажешь мне теперь!

Она подняла голову, её губы слегка дрожали, но голос оставался ровным.

— Господин, то, что вы услышали… это ложь. Это клевета. Ханан… Она просто пытается спасти себя, поэтому говорит всё, что угодно, чтобы вас убедить. Вы же понимаете, люди готовы продать свою честь, если это спасёт их шкуру.

Её голос звучал мягко, как шелк, но за этим шелком скрывалась паника. Я смотрел, как она делает шаг вперёд, её взгляд умоляющий, а руки сложены на груди, как у святой. Сука. Ненавижу, когда из меня делают идиота. А чувствую я себя именно идиотом.

— Вы слышали её, господин. Этот тон, её дрожь… Ханан всегда была слабой. Её легко запугать, легко заставить говорить всё, что угодно. Это… это уловка. Она винит меня, потому что хочет отвлечь ваше внимание от своей вины. Это она придумала… или другие девки из гарема. Зачем это нужно мне если я и так близка к вам.

Я усмехнулся.

- Ты действительно считаешь меня таким дураком, Лейла?

Она вздрогнула, её лицо дернулось, как будто я ударил её.

— Нет, господин! Я никогда… Я лишь говорю, что вы — мудры. И именно поэтому я знаю, что вы разглядите правду. Они… эти люди, они просто хотят уничтожить меня. Завидуют мне. Вы же понимаете, я всегда была предана только вам.

— Предана? — Я резко шагнул вперёд, и она замерла, как испуганный зверёк. — Ты называешь ложь преданностью? Ты думаешь, твои слова что-то изменят? Что я не вижу, как ты пытаешься выкрутиться?

Я обошёл её, как хищник обходит раненую добычу, каждый мой шаг звучал гулко в напряжённой тишине комнаты. Мне хотелось ее разодрать на куски. Сдерживало только то, что она мать моих сыновей.

— Ханан предала меня. И она за это ответит. Но знаешь, Лейла, что меня больше всего поражает?

Я остановился позади неё, и она медленно повернула голову, её губы приоткрылись в немом вопросе.

— То, как легко ты думала, что сможешь управлять мной. Ты настолько уверена в своей хитрости, что даже не боишься лгать мне в лицо. После всего, что я услышал.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я поднял руку, и её слова замерли в воздухе.

— Заткнись, — мой голос стал холодным, как зимний ветер. — Я не хочу слышать больше ни слова твоей лжи. Каждое из них — это яд, мерзкий, смердящий. Но твоя игра закончилась, Лейла.

— Господин, прошу вас! Вы должны понимать, что…

Я резко развернулся к ней, мои глаза метнули в её сторону такой взгляд, что она замолкла, её голос оборвался, как обрубленная нить.

— Ты думаешь, я не знаю, на что ты способна? Думаешь, я не вижу, как ты пыталась уничтожить её? Ты видела в ней угрозу и решила избавиться от неё. И ты выбрала самый грязный, самый низкий способ. И у тебя получилось! У тебя отлично получилось вывернуть мне мозги! Только сейчас ты зря надеешься, что тебя пронесет. Если я наказал ее, то представь, что я сделаю с тобой! Я все знаю…

- О Аллах, почему вы не верите мне?!

Я подошёл ближе, мои слова теперь звучали тише, но в них звучала сталь.

— Почему? Потому что я вижу тебя насквозь. Ты забыла, кто здесь хозяин, Лейла. И сегодня я напомню тебе об этом.

Её лицо побледнело, её дыхание стало неровным.

— Ты думала, что можешь управлять мной? Ты думала, что твоя ложь и все что ты сделала останется безнаказанным? Нет, Лейла. Сегодня я покажу тебе, что значит мой гнев. Сегодня ты узнаешь, что значит предать меня.

Мой взгляд упал на Лейлу. Она стояла напротив, напрягаясь, как хищник, почуявший угрозу, но её глаза выдали больше, чем она хотела показать. Я видел в них страх, едва заметный, спрятанный за маской уверенности. Она всё ещё надеялась, что её игра не раскрыта до конца.

Наивная. Она не понимает, что её время истекает. Она всё ещё верит, что может управлять мной.

Я поднял руку, и мои люди тут же напряглись, как струны.

— Найдите их, — произнёс я холодно, но в моём голосе уже звенела сталь.

Все замерли.

— Найдите эту трусливую крысу Ханан и того подлого пса, что помогал ей. Переверните весь дворец, если потребуется. Я хочу видеть их здесь. Передо мной. Живыми.

Каждое слово я произносил с таким весом, что их эхом можно было услышать даже за дверями. Мои охранники замерли, а потом, как один, склонили головы и быстро вышли из комнаты. Они знали: когда я говорю с такой яростью, не выполнить приказ — всё равно что подписать себе смертный приговор.

Лейла сделала шаг вперёд. Её движения были осторожными, но в них всё ещё было что-то от её прежней уверенности. Она попыталась заговорить, и я почувствовал, как мои руки сжались в кулаки.

— Господин, такие приказы могут быть… неправильно поняты, — начала она своим мягким, слишком сладким голосом. — Это может вызвать ненужные разговоры. Слухи… Вы ведь не хотите, чтобы дворец…

Я резко поднял голову, и её голос оборвался.

— Слухи? — мой голос прорезал воздух. Я шагнул вперёд, и она инстинктивно сделала шаг назад. — А тебя беспокоят слухи, Лейла? Ты боишься, что твои дорогие друзья начнут шептаться у тебя за спиной? Ты боишься, что их шёпот достигнет моих ушей?

Она ничего не сказала, но я видел, как её лицо напряглось, как её губы слегка дрогнули.

— Не переживай, — продолжил я, и сарказм, как яд, пропитал каждое моё слово. — Пусть шепчутся. Пусть пытаются распространять свои жалкие разговоры. Я заставлю их замолчать. Навсегда.

Лейла молчала, но я видел, как она искала слова. Её губы сжались в тонкую линию, но прежде чем она успела снова заговорить, я добавил, холодно, чётко, без единой эмоции:

— Не смей забывать, Лейла, что я всегда добиваюсь правды. Минута откровения уже близко. Как и приговор.

Её глаза встретились с моими. Она всё ещё стояла прямо, всё ещё старалась выглядеть так, будто она в безопасности. Но я знал: она почувствовала, что земля под её ногами начала гореть.

— Господин… — её голос стал тише, и я почувствовал, как на смену её самоуверенности пришло отчаяние.

— Молчи, — бросил я резко, и она замерла. — Ты говорила достаточно. А теперь пусть говорят они. Эти двое. Пусть они расскажут мне всё, что знают. И когда правда будет передо мной, Лейла, я решу, что с тобой делать.

Я отвернулся от неё, не дожидаясь ответа. Она больше ничего не сказала. Её гордость, её власть — всё это было теперь для меня пустым звуком. Она думала, что её интриги сделают её королевой. Но в моём дворце только один король.

Я подошёл к окну, чувствуя, как моя ярость превращается в ледяное спокойствие. Буря внутри меня готова была вырваться наружу, но я знал: её время придёт. Когда Ханан и охранник окажутся передо мной, я разорву их всех на куски. И тогда эта ложь будет сожжена до пепла.

Когда их ввели, я остался неподвижен. Ни одного лишнего движения. Я просто смотрел, и моя неподвижность была страшнее любого крика. Они это чувствовали. Ханан шла, как будто её ноги подкашивались. Её плечи сгорбились, как у воробья, прижатого к земле тенью хищника. Я видел, как её глаза дрожали, как она избегала моего взгляда, будто это могло её спасти.

А этот охранник? Жалкое зрелище. Его спина, которая должна быть прямой, была согнута. Руки дрожали, как у человека, которого уже привели к плахе, но он ещё надеется на чудо. Глупец. Они оба пришли сюда, чтобы умереть. Они просто ещё не знали этого.

Страх сделал свою работу.

Я дал им несколько секунд тишины. Тишины, которая давила на них, заставляла их дышать чаще, искать слова. Но слова не придут, если ты стоишь передо мной, зная, что твоя жизнь уже не в твоих руках.

Они замерли, боясь поднять глаза. И только тогда я начал говорить.

— Вы оба смотрите на меня так, будто не знаете, за что здесь стоите. — Мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине каждый слог был, как удар кинжала. — Может, мне напомнить вам, как вы предали меня?

Ханан первая не выдержала. Её дыхание сбилось, и она рухнула на колени. Её тонкий, дрожащий голос заполнил комнату.

— Господин, прошу вас! Меня заставили! Я… Я не могла иначе! Лейла угрожала моей сестре! Она заставила меня… Умоляю вас, господин! Я не виновата!

Её слова, разбивающиеся о каменные стены, казались ещё жалче из-за её слёз. Она вся дрожала.

Я склонил голову чуть набок и позволил себе усмехнуться. Усмешка, полная холода и презрения, растянулась на моих губах.

— Твоя сестра? — спросил я, с лёгкой, почти ленивой интонацией. — Ты думаешь, я здесь для того, чтобы выслушивать твоё нытьё?

Она посмотрела на меня, как на своего палача.

— Ты предала меня, Ханан. Ты посмела считать, что можешь сделать идиота из шейха!

Её рыдания стали громче, и я видел, как она сжалась ещё сильнее. Но я больше не смотрел на неё. Я перевёл взгляд на охранника, этого жалкого пса, который пытался сохранить видимость мужества, но под моим взглядом его видимость рухнула.

— А ты? Что ты скажешь? Ты стоишь здесь и молчишь, как будто у тебя нет языка. Или ты думаешь, что молчание спасёт тебя?

Он вздрогнул, его лицо стало ещё бледнее.

— Господин… — начал он, но его голос сорвался, как у мальчишки. Он сглотнул, и я увидел, как крупные капли пота стекают по его вискам. — Я… Я выполнял приказы. Лейла… она… она сказала, что это её воля. Я просто делал то, что мне приказали!

Я шагнул к нему, медленно, спокойно. Но каждый мой шаг был тяжёлым, как удар молота.

— Приказы? Ты стоишь здесь и смеешь говорить мне о приказах? Ты служишь мне, а ты послушался её? Ты выбрал её ложь вместо моей воли? И ты думаешь, что это оправдание?

Он опустил голову.

— Смотри на меня, — приказал я резко, и он тут же поднял глаза.

— Господин, я… — снова начал он, но я поднял руку, заставив его замолчать.

— Ты говорил достаточно. И знаешь, что я понял? — Я остановился прямо перед ним, мои глаза впились в его, не давая ему отвернуться. — Что ты трус. Такой же трус, как она. Вы оба предали меня. И за это вы оба заплатите.

Я резко развернулся, чувствуя, как ярость кипит во мне, но я больше не позволял ей управлять мной.

— Уведите их, — бросил я охранникам, даже не оборачиваясь. — Предательство карается смертью. Они оба знали это.

Ханан закричала. Её голос, полный отчаяния и страха, эхом разнесся по залу.

— Господин! Умоляю вас! Пощадите меня! Ради моей сестры!

Я остановился у входа и медленно повернулся к ней.

— Ради твоей сестры? Ты должна была думать о ней, когда предавала меня. О твоей сестре позаботятся…Лучше, чем это сделала ты.

Я сделал паузу, давая ей прочувствовать каждое слово.

— Господин, умоляю…это моя кровь, моя сестра. У меня никого больше нет. Разве вы не пожертвовали бы всем ради вашей крови?

- Ты могла прийти ко мне! Но ты предпочла быть трусливой крысой! Я был обманут шестьдесят дней! Я буду милосердным. Каждые три дня – это год! Т отсидишь в тюрьме тридцать лет! А твоя сестра займет твое место при дворце, когда достигнет совершеннолетия, а пока что будет жить в отсеке для слуг.

Она кричала, пока её тащили прочь, но её крики меня не тронули. Они были лишь слабым фоном к моей ярости, которая ещё не утихла.

- А ему…за его трусливое молчание – отрезать язык, за содействие тем, кто плел интриги - раздробить ноги и бросить на центральной площади. Смерть – это слишком просто. Уводите!

Повернулся к бледной, как смерть Лейле. Как я мог когда-то хотеть ее, как мог долго считать ее преданной мне. Лживая тварь!

- Эту увести! Закрыть в комнате до моих последующих решений! Никакого контакта с детьми! Никаких слуг!

- О мой господин! – Лейла протянула ко мне рук, но ее уже тащили прочь.

- Вон отсюда!

***

Я остался один. Эта тишина… Она давила на меня, как тысячи камней. Она должна была принести облегчение. Двое предателей уничтожены. Их больше нет. Их голоса, мольбы, их жалкие оправдания — всё исчезло, рассыпалось в прах. Но вместо этого я чувствовал, как внутри меня разрастается что-то жгучее и тяжёлое.

Я должен был чувствовать удовлетворение. Но нет. Удовольствие я не испытывал. Потому что понимал – я чудовище…глупое чудовище, которое натравливали и водили за нос.

Эта битва только началась.

Они были пешками. Жалкими марионетками. Тряпичными куклами в руках Лейлы. В её спектакле она держала все ниточки, а я стоял среди этого театра и думал, что контролирую ситуацию. Её ложь вползла в мой дворец, как яд, заражая всё на своём пути.

И я позволил этому случиться. Чёрт возьми, я сам открыл ей дверь, сам дал ей ключи от моего мира, сам пригласил её к себе!

Мои шаги гулко отдавались в пустом зале. Пол, ледяной, зеркально-гладкий, отражал меня — но не как правителя. Не как человека, который владеет этим дворцом. Он отражал пустую оболочку того, кем я был.

Она получила доступ туда, куда никто бы не смог проникнуть. Лейла. С её притворной преданностью, с её ядовитой улыбкой. Она пустила свой яд в мои вены. А я… Я выпил его. С удовольствием. Не сомневаясь.

Я остановился у окна, глядя, как кровавое солнце уходит за горизонт. Это не было просто закатом. Это был символ. Что-то умерло сегодня. Что-то важное.

Но что?

Грудь тяжело вздымалась, а в голове метались мысли, как голодные злые волки. Я чувствовал, как ярость рвётся наружу, как она царапает мои внутренности, но я не давал ей выхода. Пока не давал.

И тогда я увидел её. Евгению.

Её образ вспыхнул передо мной и стало больно дышать, свело ребра так что я немного согнулся. Её глаза, полные боли, но непокорные. Глаза, которые кричали мне правду, а слезы катились по щекам пока я рвал ее тело и душу. Терзал ее как одуревший, дикий зверь.

Почему ты не уходишь из моих мыслей?!

Моё горло сжалось. Я стиснул зубы так сильно, что услышал, как они скрипнули.

Она стояла передо мной. Она вся была в крови, в грязи, но не пала. Она держалась. Она смотрела мне прямо в глаза, не молила, не падала на колени, а просто говорила: 'Вы должны знать правду.' И что сделал я? Я отвернулся. Я поверил Лейле. Я поверил этой чёртовой змее, а её… Я ненавидел её.

Я чувствовал, как что-то внутри меня сжимается, ломается, трещит, как старая древесина в огне. Евгения…Женя на ее языке. Она говорила правду. Всё это время. Она боролась, чтобы докричаться до меня. А я… Я сам толкал её всё глубже в пропасть. Я ломал ее, я вдавливал ее в грязь. Я уходил из ее комнаты и злорадно наслаждался ее тихими стонами.

Моё тело вздрогнуло, и я ударил кулаком по оконной раме. Стекло треснуло, а боль от удара прошла по всему моему телу, как ток. Но даже это не принесло мне облегчения.

Я смотрел на неё и видел врага. Врага. Но врагом быа не она. Враг был здесь. Он был рядом.

Я закрыл глаза, чувствуя, как её лицо снова появляется перед моими глазами. Её голос. Её мольба. Но больше всего — её гордость. Она никогда не падала до конца. Она держалась, даже когда я ломал её.

Почему, чёрт возьми, её боль теперь кажется моей? Почему мне невыносимо думать о том, через что она прошла? Почему я не могу забыть, как она смотрела на меня, как стояла передо мной, вся переломанная, но всё ещё живая?

Моё сердце сжалось. Это чувство… Я пытался дать ему имя. Но пока что я не знал как произнести его вслух.

Я открыл глаза и снова посмотрел на солнце, которое теперь почти скрылось. Небо стало красным, как кровь. Оно кричало о том, что я потерял.

Она не предала меня. Она никогда не предавала меня. Но я… Я предал её.

Эта мысль разорвала меня изнутри. Лейла сделала всё, чтобы я ненавидел Женю. И она добилась этого.

И она заразила меня своим ядом.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Лейла думала, что она победила. Что её ложь останется безнаказанной. Но её время истекает. Я вырву её из своего дворца с корнем.

Наказание придёт. Оно будет страшным. Но не сейчас. Ещё не сейчас.

Сжав ладони на подоконнике, я почувствовала, как ногти впиваются в кожу. Лейлы больше нет, но тишина, которая пришла вместо неё, пугает меня больше.

"Что теперь?»

Мой взгляд упал на сад. В темноте он казался диким и пугающим. Я чувствовала себя так же. Всё ещё в этих стенах. Всё ещё в ожидании удара.

"Её изгнание ничего не изменило. Потому что теперь моё внимание приковано к другому хищнику. К тому, кто всё это устроил."

И как долго продлится эта иллюзия?

Когда Зухра принесла поднос в мою комнату, я не сразу поняла, что это. Её движения были такими тихими, что я не обратила на неё внимания, пока она не поставила его на стол.

— Это… для вас, госпожа, — сказала она, опуская голову и быстро уходя.

Я осталась одна.

Мой взгляд упал на поднос. Серебряная крышка, от которой отблескивал слабый свет, казалась чем-то чужим, неуместным в этой комнате. Что-то заставило меня медленно подойти ближе. Пальцы дрогнули, когда я сняла крышку, и запах ударил в лицо, мгновенно разрывая время на "до" и "после".

Запах, который я не чувствовала вечность.

Моя любимая еда. Еда моего детства…еда из моей страны. Еда, которую я не ела вечность. Тарелка борща, запеченный картофель, котлеты, салат «оливье», бутерброды с красной икрой, треугольники блинов с мясом.

Каждая деталь была идеальна. Словно кто-то знал, что именно я люблю. Это не могло быть случайностью.

Я стояла, глядя на поднос, и почувствовала, как что-то застряло в горле.

"Узнал? У кого и как"

Я села на край кровати, уставившись на этот маленький кусочек прошлого, вернувшийся ко мне, как призрак. Простая, вроде бы мелочь. Но она как будто толкнула меня в грудь.

Он… помнит.

Это не служанка решила принести мне это. Это не случайность. Это он.

Я вспомнила, как когда-то, в первые месяцы после моего появления здесь, он узнавал мои вкусы. Как однажды спросил: "Что ты любишь?" — и я, наивная, ответила, даже не думая, что этот вопрос может иметь значение. Я тогда и представить не могла, что он запомнит.

"Но зачем?"

Я подняла чайник и наливала чай, чувствуя, как дрожат руки. Густой аромат жасмина поднялся к лицу, и мне стало больно.

Я сделала первый глоток, и этот вкус, такой знакомый, такой родной, вдруг показался чужим. Он был слишком… правильным. Слишком точным.

"Это его игра. Очередная попытка манипулировать мной."

Я поставила чашку обратно, не успев допить.

Нет. Я не могу позволить себе расслабиться. Я не могу позволить себе снова стать той, кем была когда-то. Снова поверить в иллюзию. Я должна быть умной…сильной. Подняться можно снова, но можно так же быстро опять упасть на дно. У меня …внутри меня живет его ребенок и об этом еще никто не знает.

Я с аппетитом поужинала. От наслаждения сводило скулы и закатывались глаза. Но чувство удовлетворения сменяла тревога.

Он думает, что этого достаточно? Что эта еда может стереть то, что он сделал?

Но почему это так больно? Почему этот жест, такой мелкий, такой…странный, пробивает брешь в моей броне?

Я сжала руки в кулаки.

"Он думает, что может меня сломать? Или он действительно пытается… загладить свою вину? Почему это сейчас? Почему именно это?"

Я поднялась с кровати, не в силах оставаться на месте. Комната казалась мне слишком маленькой, слишком душной, хотя ещё недавно я мечтала о комфорте, который она мне даёт.

Слуги вернули мне всё, что когда-то забрали: мою шикарную одежду, свежие простыни, украшения. Меня окружили еще большей красотой.

Но пока что рано радоваться. Все это легко отнимали и возвращали. Это все равно не мое.

"Они думают, что я могу снова стать прежней? Что я могу снова улыбаться, снова верить? Нет. Этого не будет."

Я подошла к столу, села на край стула и снова посмотрела на поднос. Это не случайность. Я знаю. Это сделано для меня. Всё идеально.

И это пугает меня больше всего.

Чай снова обжёг губы, но на этот раз я проглотила его, закрыв глаза. Вкус заставил моё сердце сжаться. Я ненавижу себя за то, что это заставляет меня чувствовать.

Мелочь.

Это всего лишь еда. Но она возвращает меня в прошлое, в тот момент, когда я ещё могла верить. Когда я ещё думала, что он другой.

Я не знаю, что это значит.

Я не знаю, чего он хочет.

Но я знаю одно: я не могу позволить себе расслабиться.

"Ты не купишь меня этим, Шейх. Ты не заставишь меня забыть."

Этот жест, эта "забота" — она не приносит облегчения. Она только разрывает всё внутри.

Я чувствую себя той, кто стоит на краю. Ещё один шаг — и я упаду.

Но он не услышит моего крика.

Когда я вошла в свою комнату, всё сразу показалось другим. Не таким, как раньше. Воздух словно стал гуще, словно впитал в себя что-то чужое, но одновременно до боли знакомое.

Сначала я не поняла, что именно изменилось. Это было как тонкий шёпот, который ты слышишь краем уха, но не можешь разобрать слова. Я оглянулась. Всё стояло на своих местах, но в то же время казалось... другим.

Мои пальцы скользнули по постельному белью, и меня будто обожгло. Этот цвет... нежный лавандовый с серебряным отливом. Я помнила его слишком хорошо. Это был мой любимый оттенок. Именно таким был текстиль в моей спальне в доме, который я оставила далеко, в своей стране.

"Нет. Это не может быть случайностью."

Я подошла к столу и замерла. На нём лежали книги. На русском языке. Их раньше здесь не было. Я точно знала это. Их не было, потому что никто во дворце не говорил на моём языке в открытую. Это были мои книги…из моего дома. Но как?

Они были здесь. Аккуратно сложенные, с обложками, которые кричали о прошлом. Толстый том Достоевского. Ахматова. Лермонтов. Даже детская книга, которую я читала ещё в школе.

Я села, не в силах больше стоять. Пальцы коснулись шершавой поверхности обложки "Преступления и наказания", и что-то внутри меня сжалось.

"Почему они здесь? Зачем он это делает? Что это значит?"

Каждая деталь в этой комнате, каждая мелочь теперь будто говорила со мной. Говорила на языке моей памяти, моего прошлого, моей боли.

Я подняла взгляд и заметила, что даже шторы изменились. Они больше не были тяжёлыми, тёмными, душными. Теперь это были лёгкие, полупрозрачные занавески, которые пропускали мягкий свет. Белые и голубоватые, такие же, как те, что висели в моей квартире, до того как я оказалась здесь.

"Зачем? Почему именно сейчас?"

Мои ноги сами привели меня к трюмо. На нём стоял небольшой букет. Небольшой, но слишком значимый. Ландыши. Невозможно найти их в этом климате, но они были здесь. Свежие, пахнущие весной и домом.

Я резко развернулась, пытаясь вырваться из этих воспоминаний, и взгляд упал на поднос, который стоял на маленьком столике в углу. Еда. Но не обычная.

Слабосолёная рыба. Борщ. Тонкие блины с творогом. Даже стакан чая с лимоном. Всё это выглядело так, будто его приготовили не здесь, не в этом чужом для меня месте, а где-то там, за тысячи километров, где когда-то был мой дом.

"Он говорит со мной…безмолвно."

Я схватилась за спинку стула, чувствуя, как внутри всё клокочет. Злость, боль, воспоминания, которые я так долго пыталась запереть. Всё разом вырвалось наружу.

Он хотел сказать что-то этим. Я не знала, что именно, но знала одно: это сделано специально для меня. Каждая мелочь, каждая деталь кричала, что он пытается коснуться чего-то внутри меня.

"Но зачем? Чтобы загладить свою вину? Чтобы вернуть меня? Или чтобы снова контролировать?"

Мои пальцы сжались.

Эти вещи, эти книги, эти цвета и запахи — всё это будто говорило мне: "Я помню." Он помнит. Он знает, что именно коснётся меня сильнее всего.

Но эта мысль не приносила облегчения. Она только рвала меня изнутри.

Я подошла к столу и резко сбросила книгу на пол. Она упала с глухим стуком, но мне стало только хуже.

"Ты думаешь, что это поможет? Думаешь, я забуду всё, что ты сделал, только потому, что ты узнал, что я люблю?"

Мои руки дрожали.

Я подошла к окну и уставилась на сад. Где-то вдалеке кричала птица, и этот звук резал тишину, как нож.

"Ты можешь вернуть все эти вещи. Ты можешь украсить мою комнату, как храм прошлого. Но ты не вернёшь мне того, что отнял. Ты не вернёшь мне меня."

Я закрыла глаза, чувствуя, как нарастающий гнев сдавливает горло.

Его жесты слишком громкие. Но я не хотела их слышать.

Когда я услышала стук в дверь, моё сердце оборвалось.

Омар. Я знала, что это он, ещё до того, как дверь приоткрылась. Его шаги всегда тяжёлые, размеренные, как удары маятника. Они звучат так, будто несут приговор. Он никогда не приходит просто так. Его появление — это всегда что-то важное. Что-то значительное.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось, словно меня обхватили ледяные пальцы.

— "Госпожа," — его голос был низким и ровным, но в нём всегда чувствовалась непоколебимость. Он остановился в дверях, но не вошёл, словно ожидал, что я сама приглашу его дальше. В руке он держал тонкий конверт, который выглядел совсем незначительным. Но я знала: это не так.

— Что случилось, Омар? — мой голос прозвучал чуть тише, чем я ожидала.

Он шагнул вперёд и положил конверт на стол, словно это был какой-то священный предмет. На секунду я замерла, не решаясь сделать движение.

— Шейх Амирт велел передать это вам.

Его слова были короткими, холодными, как сталь. Но в них был скрытый смысл, который я почувствовала сразу. Это было больше, чем просто "передать".

— Что это? — я сделала шаг к столу, но не притронулась к конверту.

— Билеты…На балет.

Я застыла. Билеты? На балет? У меня было ощущение, что я неправильно его поняла.

Омар продолжал:

— Господин ждёт вашего решения. Вечером машина будет готова, если вы решите пойти.

Он смотрел на меня так, словно хотел прочитать на моём лице, какое решение я приму. Но я молчала. Моё лицо осталось неподвижным, но внутри всё дрожало.

Это не был приказ. Это был выбор.

"Выбор."

Он оставил это решение за мной.

Я отвернулась от Омара, чувствуя, как руки начинают дрожать.

— Это всё? — спросила я, пытаясь вернуть себе твёрдость в голосе.

— Да, госпожа, — ответил он коротко и быстро вышел, оставив меня одну в комнате, где тишина вдруг стала невыносимо тяжёлой. Не Рыжая а госпожа…вот как.

Я повернулась к столу. Конверт лежал там, будто смотрел на меня. Его тонкая бумага выглядела такой хрупкой, но я знала, что внутри этого конверта что-то, что может изменить всё.

Я осторожно взяла его в руки, чувствуя, как сердце начинает стучать быстрее. Это не страх. Это не гнев. Это было что-то другое. Что-то, что я не могла объяснить.

Я открыла конверт, и внутри были билеты. Два. Аккуратные, словно только что напечатанные.

"На балет."

Я пробежала глазами по названиям, и моё дыхание сбилось. Это была труппа из моей страны. Моя родина. Те, о которых я мечтала. Те, чьи выступления я хотела увидеть ещё тогда, когда моя жизнь была другой. Когда я могла позволить себе мечтать. Но не могла позволить себе купить билет в театр.

Два билета.

"Два."

Он хочет, чтобы я пошла с ним.

Эта мысль ударила меня, как гром. Он хочет, чтобы я вышла с ним. Чтобы я показалась на людях. Чтобы я… Чтобы мы были вместе.

Я положила билеты на стол и обхватила себя руками, чувствуя, как внутри поднимается ураган.

"Почему? Почему он это делает? Он думает, что это что-то изменит? Он думает, что я могу забыть?"

Я снова посмотрела на билеты. Мои пальцы дрогнули, но я протянула руку и коснулась одного из них. Его поверхность была гладкой, но я чувствовала в нём что-то обжигающее.

"Я не могу больше убегать."

Это была первая мысль, которая прорвалась сквозь шум моих эмоций.

"Я не могу прятаться. Я должна сделать это. Не ради него. Ради себя. Это мой шанс вернуться к себе. Вернуться к тому, кто я есть. Вернуться к своей родине, хотя бы мысленно."

Я глубоко вдохнула, сжимая билеты в руках. Моя голова поднялась, а плечи выпрямились.

"Я пойду. Но не ради него. Ради себя."

И с этой мыслью я положила билеты обратно на стол, уже зная, что этот вечер станет началом чего-то нового.

- Зухра…приготовь для меня одежду на вечер.

Машина ждала у ворот. Я видела её отсюда, через занавесь окна. Чёрный силуэт, строгий и неприступный, как страж, которого никто не осмеливается потревожить.

Но мне не нужно было смотреть на машину, чтобы её чувствовать. Моё сердце уже давно стучало так, будто эта машина стояла не снаружи, а внутри меня.

Я стояла перед зеркалом. Казалось, время застыло.

Мои руки дрожали. Я старалась не обращать на это внимания, но даже самый тонкий шов моего платья, когда я касалась его, казался колючим, как игла.

Это был не просто выход. Это была встреча с ним. Первая за долгое время. Первая, в которой я не была жертвой, но и не была свободной.

Я посмотрела на своё отражение.

Платье было элегантным, но скромным, идеально подобранным Зухрой. Тёмно-изумрудный оттенок обволакивал фигуру, подчеркивая линии, но не открывая ничего лишнего. Ткань была лёгкой, но достаточно плотной, чтобы чувствовать её вес. Она струилась мягкими складками. На запястьях манжеты были украшены тонкой серебристой вышивкой.

Платок — хиджаб, который я надела впервые за долгое время, — был идеально подобран к платью. Шёлковый, глубокого изумрудного цвета, он мягко обрамлял моё лицо, скрывая волосы, но подчёркивая черты. Ткань ложилась так нежно, что её почти не ощущалось. Лёгкая серебряная брошка удерживала хиджаб у подбородка.

Всё выглядело… красиво. Совершенно. Даже слишком.

Но я чувствовала себя чужой.

Это была не я. Это была маска, надетая для мира, для него.

Моё отражение смотрело на меня с таким же напряжением, которое я чувствовала внутри. Глаза были слишком блестящими, слишком тревожными. Их выдавали.

"Почему я так нервничаю? Почему этот вечер значит больше, чем я хочу признать?"

Я сделала глубокий вдох и попыталась сосредоточиться на деталях. На пальце было тонкое кольцо с крошечным камнем — единственное украшение, которое осталось со мной после всего.

Это всё было правильно. Идеально.

Но внутри я была совсем другой.

Я повернулась от зеркала и сделала шаг к окну. Машина всё ещё ждала.

— Госпожа, нам пора, — голос Зухры прозвучал из-за двери.

Она всегда говорила спокойно, но я знала, что ей так же трудно, как и мне. Она смотрела на меня с каким-то странным пониманием, с грустью, которую она старалась скрыть.

Я кивнула ей, хотя знала, что она не видит.

"Пора. Пора идти. Ты должна сделать это. Ради себя. Ради Лизы"

Я посмотрела на себя ещё раз.

Это была другая Женя. Женя, которая не позволяла себе сломаться, даже когда всё вокруг рушилось. Женя, которая не позволит ему видеть её слабость, даже если внутри всё разрывается.

Собрав в кулак всё, что у меня было, я расправила плечи.

Стук каблуков по полу отдавался гулким эхом, когда я вышла из комнаты.

И пока я шла к машине, я чувствовала на себе груз ожидания. Его ожидания. Но я знала одно: какой бы вечер он ни планировал, он никогда не узнает, что этот шаг — мой.

Когда я спустилась к воротам, я заметила его сразу.

Он стоял рядом с машиной, словно статуя, величественный и до боли красивый. Его осанка, его взгляд — всё в нём кричало о силе, о непоколебимой власти, которая принадлежала ему по праву.

На нём была арабская одежда, традиционная, но с тем роскошным изяществом, которое не позволило бы никому спутать его с простым смертным. Белоснежный дисдаш был сшит из лучшего хлопка, настолько мягкого, что ткань казалась шёлковой. Она обрамляла его фигуру идеально, подчёркивая его высокий рост и широкие плечи. Поверх дисдаша был накинут чёрный бишт — лёгкий плащ с тонкой золотой вышивкой по краям. Эта вышивка была не яркой, но достаточно утончённой, чтобы без слов говорить о его статусе.

На голове он носил традиционный гутру, белый платок, удерживаемый чёрным агалем. Всё в его образе было безупречно — ни одной складки, ни единого изъяна. Даже его обувь — чёрные кожаные туфли — смотрелась настолько элегантно, что подчёркивала каждую деталь его внешности.

Но самое сильное впечатление оставлял он сам.

Его янтарные глаза, глубиной напоминающие бездну, были сосредоточены на мне. И этот взгляд… Он не был холодным или пронзающим, каким я его видела раньше. Он был… осмысленным. Как будто он изучал меня.

Когда я подошла ближе, он медленно повернул голову, и этот лёгкий, почти неуловимый жест заставил моё сердце дрогнуть.

Его лицо, суровое и одновременно изысканное, не выражало ничего. Оно оставалось непроницаемым, как пустыня под палящим солнцем. Высокие скулы, чётко очерченная линия подбородка, лёгкая тень щетины — всё это напоминало мне о том, кем он был. Тот, кто ломал судьбы одним словом.

Его спокойствие выводило меня из равновесия.

Когда он двинулся, его движения были плавными, как у хищника. Он подошёл к двери машины и, медленно открыв её, сделал шаг назад, приглашая меня войти.

— Евгения — его голос был низким, словно звук далёкого грома, но в нём слышалась странная мягкость, которой я не ожидала.

Я замерла на секунду. Его взгляд задержался на мне. Я почувствовала, как мои пальцы сжимаются вокруг клатча, который я держала в руках.

Этот человек, этот мужчина… Он был таким спокойным, таким уверенным, что это лишь усиливало мою внутреннюю бурю.

"Зачем ты делаешь это? Почему? Ты ведь не любишь меня, ты получил все что хотел…Зачем все это?"

Я не позволила себе показать слабость. Сделала глубокий вдох и вошла в машину. Его взгляд провожал меня до самого момента, когда он мягко закрыл дверь.

И даже тогда, сидя внутри, я всё ещё ощущала его. Его присутствие. Его силу. Она не угасала, даже когда он обошёл машину и сел рядом.

Теперь я могла видеть каждую деталь его наряда. Этот белоснежный цвет, сияющий даже в тусклом свете салона, и золотая вышивка — они создавали образ не человека, а короля, привыкшего править.

Но я знала, что за этой безупречной внешностью скрывается тот, кто ломал меня, тот, кто превращал мои дни в кошмар.

"Ты хочешь примирения? Или это очередная игра?"

Я смотрела прямо перед собой, чувствуя, как его взгляд касается моего профиля, словно пальцы, невидимые, но осязаемые.

Его тишина, его жесты — они были громче любых слов.

Когда мы вошли в зал, я сразу поняла, что наши места не такие, как у остальных. Вип-ложа. Изолированная, возвышенная над остальным залом, словно отдельный мир, куда пускают только избранных.

Мягкий свет люстр скользил по бархатным занавесям, обрамляющим вход, и от этого место казалось ещё более уединённым, почти интимным. Внутри ложи было роскошно, но сдержанно. Глубокий бархат кресел тёмно-бордового цвета, тонкая золотая вышивка на подлокотниках. Маленький столик в центре с аккуратно расставленными бокалами и графином воды.

Он жестом пригласил меня войти первой, но я замялась. В этот момент мне показалось, что я перешагиваю какой-то порог. Не просто в эту ложу, а в новую часть его мира.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину.

Когда я села на своё место, воздух вокруг будто стал ещё плотнее. Ложа находилась чуть выше центральных рядов, открывая идеальный обзор на сцену. Но я знала: все, кто сидит внизу, могли видеть нас.

"Они смотрят."

Я поймала себя на этой мысли и тут же резко выдохнула, стараясь вернуть себе хоть каплю самообладания. Склонив голову, я поправила платок на плечах, будто это могло скрыть меня.

Он сел рядом, плавно, без лишних движений, словно этот вечер был для него очередным привычным ритуалом.

Я чувствовала его даже без взгляда. Пространство ложи вдруг стало слишком маленьким.

Он сидел ближе, чем я привыкла. Так близко, что я ощущала тепло, исходящее от его тела. Даже его дыхание казалось слишком осязаемым.

Я посмотрела на него украдкой и увидела, как он расслабленно откинулся в кресле. Его фигура, облачённая в безупречно белоснежный дисдаш, казалась настолько гармоничной, что я почувствовала укол зависти. Как он может быть таким спокойным?

Мой взгляд скользнул по его рукам. Одна лежала на подлокотнике — сильная, с длинными пальцами. Даже в этом жесте была власть. Я быстро отвела глаза, чтобы не выдать себя.

Люди внизу смотрели на нас. Я чувствовала это, даже если не поднимала головы.

"Они видят всё. Меня. Его. Нас."

Это было невыносимо. Кажется, воздух вокруг ложи стал гуще. Я взяла бокал с водой, чтобы чем-то занять руки.

Когда свет в зале начал гаснуть, я позволила себе вздохнуть чуть глубже. Темнота укутала зрителей внизу, но ложа всё равно оставалась на виду. Нас продолжали видеть, продолжали обсуждать.

— Ты напряжена, — его голос прозвучал неожиданно. Низкий, бархатистый, он проникал прямо под кожу.

Я обернулась, но не посмотрела ему в глаза.

— Нет, — ответила я, стараясь чтоб мой голос не дрожал.

Он чуть приподнял бровь, как будто собирался что-то сказать, но передумал. Лёгкая улыбка скользнула по его губам, но не задержалась.

Сцена начала оживать. Музыка зазвучала тихо, словно шёпот, но она не могла заглушить тишину между нами.

Он не смотрел на сцену. Я чувствовала это.

Я ощущала его взгляд на себе, как тяжёлое прикосновение. Его внимание давило на меня больше, чем шум зала, чем музыка, чем эти тысячи чужих глаз.

"Почему ты смотришь на меня? Почему не обращаешь внимания на балет?"

Я сделала вид, что полностью сосредоточена на сцене. Но моё тело выдавало меня: плечи были напряжены, пальцы всё ещё цеплялись за подол платья.

В какой-то момент я почувствовала, как он слегка повернулся ко мне. Это было едва уловимое движение, но я знала: он собирается что-то сделать.

И тогда я ощутила его руку.

Он легко положил свою ладонь на мою, его прикосновение было мягким, но настойчивым. Я замерла, словно по мне прошёл электрический разряд.

"Нет."

Я медленно убрала свою руку, так, чтобы это выглядело не грубо, но твёрдо.

Он не двинулся. Я почувствовала, как его напряжение возросло, но он ничего не сказал.

Через мгновение он встал. Его движение было резким, но беззвучным.

Я повернула голову, чтобы взглянуть на него, но он уже покидал ложу.

Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна.

Сцена развернулась передо мной, музыка разрывала воздух, а я смотрела, как лебединые тени скользят по паркету. Их движения были такими лёгкими, такими эфемерными, что я не сразу почувствовала, как по моим щекам начали катиться слёзы.

Это "Лебединое озеро" я когда-то смотрела с Лизой по телевизору. Мы сидели вместе на старом диване, ели блинчики, которые я только что пожарила, и смеялись над сценами, которые казались ей скучными.

"Где ты, Лиза? Как мне тебя найти?"

Я закрыла глаза, но музыка продолжала звучать, как эхо моей боли.

"Если я хочу вернуть её, я должна выдержать это. Я должна быть сильной. Я должна играть в эту игру до конца."

Но сейчас, сидя одна в этой роскошной, пустой ложе, я чувствовала себя более уязвимой, чем когда-либо.

Они танцевали, словно парили над землёй. Лёгкие, грациозные, невесомые. Казалось, каждый их шаг был выверен до миллиметра, а движения настолько слаженные, что у меня перехватывало дыхание. Это было красиво. Настолько красиво, что казалось болезненным.

Но я не видела сцены. Не видела их.

Я видела совсем другое.

Передо мной всплыли образы, которые я не могла забыть. Мы с Лизой, мой старый диван, запах свежеиспечённых блинов и её смех.

Мы смотрели этот балет по телевизору. Ей было всего шесть. Она сидела на полу, обняв ноги руками, и смотрела на экран с таким восторгом, что я невольно засмеялась.

— Мама, смотри, как они летают! Я тоже так хочу!

— Ты обязательно будешь летать, Лиза. Только не упади с дивана, хорошо? — ответила я тогда, притворно строго, а она захихикала и прыгнула ко мне на колени, как маленький лебёдёнок, которому не терпелось расправить свои крылья.

Смех. Её звонкий смех всё ещё звучал в моей голове.

Я смотрела на сцену, но видела перед собой Лизу, сидящую рядом. Видела, как она восторженно хлопала в ладоши, когда начинался финал. Видела, как её глаза сияли, когда она шептала: "Мама, я хочу стать такой же красивой, как они."

"Где ты сейчас, Лиза? Ты ещё мечтаешь? Или твои мечты у тебя забрали, так же, как забрали тебя у меня?"

Горячая волна поднялась в груди. В уголках глаз защипало, но я не пыталась остановить слёзы.

Они начали катиться по моим щекам, одна за другой, горячие и солёные, как ржавчина, разъедающая изнутри.

Теперь я сидела одна в этой роскошной ложе, в платье, которое должно было возвышать меня, но только напоминало, насколько глубоко я упала. Я сидела, окружённая величием, но внутри меня была только пустота.

И я скучала.

Скучала так, что каждая клетка моего тела кричала её имя.

"Лиза."

Я могла почти услышать её голос, почувствовать её запах, вспомнить тепло её маленьких ручек, обхватывающих мою шею.

"Почему? Почему ты не со мной? Почему я не могу найти тебя? Почему, несмотря на все свои усилия, я всё ещё так далеко от тебя?"

Сцена передо мной наполнилась трагедией лебедей. Музыка, плавная, как слёзы, становилась всё сильнее, превращалась в водоворот звуков, который вырывал из меня всё, что я пыталась спрятать.

"Ты должна выдержать. Ради неё."

Я сидела прямо, но мои руки вцепились в бархатные подлокотники так сильно, что ногти впились в ткань.

"Ты должна быть сильной. Ты должна вернуть её. Любой ценой."

Я не вытирала слёзы. Пусть текут. Пусть видят. Пусть это место, этот театр, эти люди впитают мою боль, если смогут.

Я смотрела на сцену, но внутри уже не было места для жалости к себе. Только гнев.

Гнев на себя за слабость. Гнев на него — за всё, что он сделал. Гнев на этот мир, который позволил всему этому случится.

"Я не отдам свою Лизу. Я не отступлю. Но если я хочу вернуть её, я должна быть умнее."

Музыка взлетела в финальной кульминации. Балерины кружились по сцене, а я сидела в этом кресле, чувствуя, как моя боль превращается в нечто большее.

"Я должна сделать так, чтобы он горел мной. Чтобы он потерял контроль. Чтобы он стал уязвимым. Только тогда я смогу вернуть своё. Только тогда я смогу снова быть собой."

Балет закончился. Аплодисменты взорвали зал, но я их почти не слышала. Я смотрела на сцену, на танцоров, склоняющихся в поклонах, и видела лишь одно: мой путь к Лизе ещё только начинается.

Я встала, вытирая слёзы. Моя броня снова была на месте.

"Я сделаю всё. Всё ради неё."

Всё, что мне нужно было сейчас, — это время.

Сначала я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Всё вокруг стало зыбким, будто я стояла на краю обрыва, а ветер срывал с меня остатки равновесия. Звуки. Они начали меняться, словно кто-то приглушал их, как радио, которое внезапно потеряло сигнал. Шёпот, смех, аплодисменты в театре превратились в далёкое эхо, тонущие в густой, вязкой тишине. Свет. Он словно растворился в сером тумане. Люди, колонны, сцена — всё смешалось в одну размытую картину.

Я сделала шаг вперёд, но ноги предательски подкосились. Руки дрожали, пальцы искали хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, но ничего не было.

"Нет, только не здесь. Не сейчас."

Я услышала свой собственный голос где-то далеко внутри. Он был слабым, словно шёпот маленького ребёнка, умоляющего не упасть. Но тело больше меня не слушалось. Мир начал медленно вращаться. Лёгкое головокружение переросло в воронку, которая засасывала меня всё глубже. Я пыталась вдохнуть, но воздух оказался слишком тяжёлым, будто мои лёгкие отказались работать.

И тогда пришла темнота. Сначала она подкралась мягко, почти осторожно, но вскоре поглотила меня полностью.

Я упала. Или мне показалось, что упала. Мои руки больше не чувствовали опоры, ноги стали ватными, а сознание ускользнуло, как песок сквозь пальцы.

Последнее, что я помню, — это ощущение чьих-то рук. Тёплых, сильных, но не успокаивающих. Они словно держали меня в ловушке.

"Фарида?"

Её голос был где-то рядом. Я слышала, как он звучал — тревожный, с ноткой паники, но одновременно уверенный, как всегда.

— Евгения! Евгения! Слышишь меня?!

Я не могла ответить. Всё вокруг стало таким далёким, таким неосязаемым. Моё имя звучало словно из другого мира, из которого меня вытолкнули. Когда я пришла в себя, первое, что я ощутила, — это запах. Лёгкий аромат антисептика, холодный и резкий. Свет больно резал глаза, заставляя меня зажмуриться.

Я услышала её голос ещё до того, как открыла глаза.

— Госпожа, ты меня слышишь? — Фарида. Значит она сопровождала нас или он прислал ее позже.

— Да… — мой голос прозвучал так, словно принадлежал кому-то другому.

Открыть глаза оказалось сложнее, чем я думала. Моё тело было тяжёлым, как будто меня связали невидимыми цепями.

— Ты потеряла сознание. Всё хорошо. Мы идём к врачу.

Я резко повернула голову, но это движение дало мне почувствовать, как мир снова начинает кружиться.

— Нет… Не надо… Не хочу… — прохрипела я, но она уже знала, что я скажу.

Её лицо, спокойное, но напряжённое, приблизилось ко мне.

— "Ты пойдёшь, Евгения. Это не обсуждается. Ты слишком слаба.

В её голосе не было места спору. Она уже решила за меня, а я просто не могла сопротивляться.

"Я не могу. Я не хочу. Что, если они узнают? Что, если я не смогу скрыть то, что скрывала так долго?"

Меня тошнило, едва я села в машину.

Сначала я пыталась держаться. Уперлась ладонями в колени, опустила голову и старалась дышать глубже, медленнее. Но от каждого толчка машины, от каждого её движения по дороге внутри поднималась такая волна тошноты, что я едва могла сдержаться.

— Дыши, Евгения, — раздался голос Фариды рядом. Он был строгим, но не грубым. Её тон всегда был таким — командным, уверенным.

Я сжала зубы и кивнула, хотя мне хотелось закричать. С каждым мгновением моё состояние ухудшалось. Горло горело, желудок сжимался, а глаза наполнились слезами от напряжения.

Не выдержав, я резко подалась вперёд.

— Остановите машину, — прохрипела я, но, кажется, мои слова были лишними.

Машина остановилась так резко, что я чуть не слетела с сиденья. Открыть дверь удалось с большим трудом, и я упала почти на колени на обочину.

Всё внутри меня восстало. Тошнота захлестнула, вырывая из меня всё, что я старательно подавляла.

Фарида была рядом. Её рука крепко держала меня за плечо, а другой она убрала прядь волос с моего лица, чтобы мне было легче дышать.

— Дыши. Всё уже прошло, — говорила она ровно, но в её голосе я уловила тень тревоги.

Я хотела ответить, сказать ей, что всё в порядке, но новая волна накрыла меня прежде, чем я смогла произнести хоть слово. Когда, наконец, всё закончилось, я почувствовала себя выжатой, как лимон. Ноги подкашивались, руки дрожали, а внутри осталось лишь тяжёлое, болезненное опустошение. Фарида помогла мне вернуться в машину, аккуратно подсунув под мою голову небольшой платок. Её движения были мягкими, но лицо — сосредоточенным. Она что-то обдумывала.

Когда машина снова тронулась, она заговорила:

— Женевьева, сколько это уже длится?

Её вопрос звучал спокойно, но внутри него была скрыта твёрдость. Она смотрела на меня с прищуром, как человек, который уже знает ответ, но хочет услышать его из твоих уст. Я опустила взгляд, притворяясь, что мне плохо.

— Я… не знаю, — прошептала я, закрывая глаза, словно от усталости.

— Не лги, — её голос стал холоднее. "Я видела, как ты держалась за живот. Ты всё это время скрывала что-то, да?"

Меня пронзил страх. Она заметила.

— Фарида, пожалуйста… Я просто устала. Всё нормально, — я попыталась прервать её, но это только разозлило её ещё больше.

— Нормально? Ты теряешь сознание, тебя рвёт, ты отказываешься говорить, и ты называешь это нормально?! — она повысила голос, но тут же взяла себя в руки, глубоко вдохнув.

Я прикрыла глаза, стараясь спрятать всё, что можно было прочитать на моём лице.

— Мне просто плохо… Усталость… — прошептала я, надеясь, что это остановит её.

Но Фарида была не из тех, кого легко обмануть.

— Ты можешь притворяться сколько угодно, но теперь мы точно едем к врачу, — её слова прозвучали как приговор.

Я открыла рот, чтобы возразить, но она уже отвернулась к водителю.

— Быстрее, — приказала она, и машина набрала скорость.

Я снова закрыла глаза, чувствуя, как грудь сдавливает паника.

"Она знает. Она всё знает."

Теперь у меня не было выбора.

Я просто кивнула, не в силах протестовать.

***

Фарида даже не посмотрела на меня, чтобы убедиться, что я не буду сопротивляться. Её хватка на моём плече была достаточно твёрдой, чтобы дать понять: спорить бесполезно. Мы шли по коридору, наши шаги глухо отдавались эхом, и я чувствовала, как в груди нарастает странное, болезненное напряжение.

"К врачу. Врач…"

Сама мысль об этом заставляла меня задыхаться. Что если они узнают? Что мне скажут?

Мы вошли в небольшой кабинет, и я сразу почувствовала стерильный запах антисептика, смешанный с лёгким ароматом лимона. Это была она — врач. Женщина лет сорока в хиджабе, в безупречно выглаженном белом халате. Её взгляд был спокойным, но цепким, как у человека, который привык видеть всё насквозь.

— Садитесь, — сказала она, коротко кивнув в сторону кушетки.

Я сжала пальцы на краю своей накидки, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Фарида, это совсем не обязательно… — мой голос дрогнул, но я даже не закончила фразу.

— Это не обсуждается, — перебила она, смотря на меня с таким выражением, будто я — упрямая девочка, которой нужно вбить разум в голову. – сделай УЗИ. Не будем тянуть. Я хочу убедиться…

- Ложись на кушетку, подними платье. И расслабься, - скомандовала врач.

Я молча села на кушетку, а потом легла. Каждое движение давалось мне с трудом, как будто воздух стал гуще, а тело тяжелее. Врач подошла ко мне с датчиком УЗИ, а я смотрела на неё, словно это был допрос.

— Расслабься, — сказала она, но я только сильнее вцепилась в край кушетки.

Когда она нанесла холодный гель на мой живот, я вздрогнула, но ничего не сказала.

— Это займёт немного времени, — её голос был успокаивающим, но мне от этого было только хуже.

Она провела датчиком по моему животу, и экран загорелся.

Сначала я не поняла, что там происходит. Размытые тени, едва различимые контуры… Но потом врач наклонилась ближе, а её пальцы замерли на кнопке.

Тишина.

И вдруг… звук.

— Сердцебиение, — сказала она спокойно. – Фарида…ты совершенно права.

Я напряглась, но молчала.

— Одно… — она продолжала водить датчиком. И вдруг её голос изменился. Он стал чуть громче, чуть ниже.

— И второе.

Моё сердце замерло.

Я повернула голову к экрану, даже не понимая, что ищу. Но она показала мне.

Два маленьких огонька. Они пульсировали. Жили.

— У тебя двойня, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

Моё дыхание перехватило.

— Что…? — я услышала свой голос, но он звучал так глухо, будто был не моим.

— Мальчик и девочка. Ты уже на шестнадцатой неделе беременности.

Эти слова ударили меня, как молния. Я попыталась вдохнуть, но не смогла. Моё тело застыло, словно всё внутри отключилось. Вот и все…Теперь они знают.

"Мальчик… Девочка… Двойня…"

Я смотрела на экран, на эти две крошечные тени, на эти два сердца, которые бились так громко, что их звук казался оглушающим.

Моя голова закружилась. Радость, шок, страх, паника — всё смешалось в одно, как буря, которая поднималась внутри меня.

Я сжала руку на животе, словно пыталась ощутить то, что только что увидела.

— Это невозможно, — прошептала я, не зная, кому я это говорю — себе или ей.

Но врач посмотрела на меня твёрдо, уверенно.

— Это реальность. Они в порядке. Всё хорошо.

"В порядке."

Я не могла поверить в это. Не могла понять, как я могла не знать, не чувствовать…

И тут пришёл страх.

— Шейх должен узнать первым, — вдруг сказала врач, её голос стал резче, как удар хлыста.

Я повернулась к ней, мои глаза расширились.

— Нет, — это слово вылетело из меня прежде, чем я успела подумать.

Фарида шагнула ближе.

— Евгения, ты должна. Это не только твоё дело. Это его дети.

Я посмотрела на неё, почувствовав, как ноги подо мной снова начинают дрожать.

Нет. Нет. Только не это.

Я закрыла глаза, стараясь найти ответ, но внутри меня была только паника. Я знала одно: это изменит всё. И я не была готова к этому.

***

Фарида вошла без стука. Впервые. Вначале я даже не поднял головы. Её шаги были быстрыми, но я не отреагировал. Если она зашла так, значит, у неё есть причина. Слишком серьёзная, чтобы ждать. Я знал её. Она не позволила бы себе подобного, если бы дело не было… важным.

– Господин, – её голос, как холодный клинок, разрезал воздух. Я почувствовал, как напряжение заползло мне под кожу.

Я медленно поднял глаза. Она стояла прямо, но в её позе чувствовалась какая-то жесткость. Взгляд Фариды был сосредоточен, но в глубине проскальзывала тревога.

– Говори.

Она сделала шаг вперёд, неуверенный, почти осторожный. Я почувствовал, как что-то сжимается у меня в груди. Какого черта она молчит. Ненавижу, когда тянут резину.

– Господин, вам нужно это знать.

– Фарида. – Я сказал её имя с нарастающим раздражением, нетерпение уже закачивалось, – Что.

– Евгения… – она замялась. Я видел, как её пальцы нервно подрагивают, как будто она пытается подавить эмоции. – Она ждёт ребёнка.

Секунда. Две. Мир застыл. Но она не закончила.

– Нет… даже двоих. Мальчика и девочку. Четыре мясяца беременности.

Словно удар в грудь. Мальчик. Девочка. Двое. Я не ответил. Просто смотрел на неё, словно не мог переварить её слова. В горле пересохло, воздух вокруг стал каким-то плотным, тяжёлым.

– Вы услышали меня, господин? – её голос был твёрдым, но я слышал, как она борется за самообладание.

Я кивнул. Медленно. Моя реакция была безупречно спокойной. Даже для неё. Я знал, что Фарида ждёт вспышки – гнева, радости, хотя бы короткого вопроса. Но я не дал ей ничего.

– Ты уверена? – мой голос прозвучал ровно, но мне самому казалось, что я слышу его издалека.

– Да. Она была у врача. Это подтверждено.

Она сказала это так просто, словно сообщила, что дождь идёт. Но для меня её слова были ударом грома. Мальчик. Девочка. Двое. Я поднялся. Медленно. Каждое моё движение наполняло комнату раскалённым воздухом. Фарида чуть отступила. Внутри меня бушевала буря, но снаружи я оставался ледяным. Я хотел кричать. Разорвать воздух на части. Как, чёрт возьми, это могло быть правдой? Как она могла носить моих детей – и я не знал? Я был слеп. Слеп, потому что слишком долго смотрел на неё как на врага. Слеп, потому что позволил своей гордости перекрыть всё остальное. Но теперь… теперь я видел.

– Ты можешь идти. – Мои слова прозвучали резко, коротко. Фарида замерла на мгновение, но затем молча вышла.

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня одного. И тогда буря прорвалась. Я сжал кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Мальчик. Девочка. Она ждёт моих детей. Моё дыхание стало рваным. В голове вспыхивали её образы: глаза, полные слёз и боли, её лицо, её губы, которые дрожали, когда она умоляла меня выслушать её. Она носит моих детей. Мою кровь. Я сделал шаг вперёд, не видя, куда иду. Всё вокруг потеряло значение. Её лицо, её мольбы – всё возвращалось ко мне с такой силой, что я почти почувствовал, как её руки касаются моего лица. Как ты могла молчать, Женя? Как ты могла прятать это от меня? Но с каждой новой мыслью я всё яснее понимал одно: я сам виноват. Я ломал её. Я уничтожал её. Я делал всё, чтобы она перестала быть собой. И всё же… Она носит моих детей. Мальчик. Девочка. Я остановился у окна, глядя на горизонт. Закат превратил небо в море крови и огня. Это были не просто дети. Это была новая жизнь. Новая возможность. Мои дети.

Я закрыл глаза и резко вдохнул.

– Они мои.

Слова прозвучали в тишине, как клятва.

Я развернулся и позвал слугу.

– Лучшие врачи. Лучшие условия. Всё, что ей нужно, должно быть у неё. Сразу.

Мой голос больше не дрожал. Он был твёрдым, как сталь.

И когда дверь снова закрылась, я почувствовал, как внутри всё ещё бушует шторм. Она носит моих детей. Теперь всё будет иначе. И больше она не выдернет свою руку из моих пальцев…Внутри все дернулось, когда я вспомнил как она это сделала. Я испытал боль. Как будто она дернула мое сердце с корнем. Никто и никогда не смел делать ничего подобного.

Она изменилась.

Это слово преследовало меня с той секунды, как я узнал о детях. Она изменилась.

Когда я смотрю на неё, я вижу ту же женщину — но это только оболочка. Её взгляд стал жёстче. Её плечи выпрямились, как будто она теперь несёт внутри себя стержень, который я не смог сломать. Эта мысль меня убивает. Я ломал её. Я унижал её. Я сделал всё, чтобы она сломалась и никогда больше не поднялась. Но сейчас я вижу перед собой не жертву, а другую Евгению. Сильную. Непокорную.

И это бесит меня. И заводит. Ни одна женщина не смела восстать против меня и не понести наказания. Но ее непокорность заводила меня, заставляла гореть, заставляла мое сердце сжиматься. Она заставляла меня жить. Я еще никогда не испытывал таких обжигающих эмоций.

Она носит моих детей. МОИХ. Они — моя кровь. Моя плоть. И эта женщина, которая когда-то стояла передо мной на коленях, теперь смеет смотреть мне в глаза с холодом, который пробирает до костей.

Я сжал зубы так сильно, что боль отдалась в висках.

Я смотрел на неё издалека. Она сидела в саду, её лицо было повернуто к солнцу. Ветер играл с её волосами. Она выглядела спокойной, но я знал: внутри неё пульсировала буря. Это было видно в том, как её пальцы нервно теребили подол платья.

Она притворялась, что не замечает меня.

Хорошо. Пусть играет в эту игру. Но мы оба хорошо знаем кто здесь мышка. Красивая дрянь, сводящая меня с ума своими рыжими волосами и глазами цвета моря. Я хочу видеть в них свое отражение. Хочу, чтобы она смотрела на меня по-другому. Черт, я ловлю себя на мысли. Что готов осыпать ее золотом, бриллиантами, выполнить любое ее желание лишь бы она хоть раз посмотрела на меня со страстью.

Я отвернулся, проглотив гнев, который поднимался, как ядовитый дым. Она хочет, чтобы я держал дистанцию. Она думает, что может управлять мной. Но она ошибается.

Если она думает, что я уступлю…

— Фарида! — мой голос прорезал воздух.

Она появилась в дверях через несколько секунд. Я даже не посмотрел на неё.

— Евгения должна переехать в главные покои. Немедленно.

— Господин… — начала она, но я поднял руку, заставив её замолчать.

— Это не просьба. Это приказ. Её здоровье и здоровье детей — моя ответственность. Её нынешние условия неприемлемы.

Фарида задержала дыхание. Я чувствовал, что она хочет возразить, но не посмела. Она знала: в этом вопросе компромиссов не будет.

— Если она откажется, — я сделал паузу, оборачиваясь к ней и смотря прямо в глаза, — ты убедишь её. Любыми способами.

Она кивнула, но её лицо оставалось непроницаемым.

Когда Фарида ушла, я остался один в тишине.

Это было правильное решение. Я знал это. Я должен был вернуть её. Я должен был показать ей, что она принадлежит мне, что теперь её жизнь — это моя жизнь. Она не может держать меня на расстоянии.

И всё же что-то внутри сжалось.

Я знал, что она откажется. Я знал, что она будет сопротивляться. Она больше не та Евгения, которую можно было сломить приказом или взглядом. Она все это прошла и не боится.

Она изменилась.

Эта мысль вернулась, как нож, который медленно вонзался в меня снова и снова.

Почему я не мог избавиться от этого чувства? Почему меня так злило, что она больше не смотрит на меня так, как раньше?

Мои пальцы сжались в кулак, пока я стоял у окна. Я смотрел на сад, где она всё ещё сидела, и пытался заставить себя успокоиться.

Она моя. Она всегда будет моей. Она может сопротивляться сколько угодно, но я не позволю ей уйти.

Через час Фарида вернулась.

— Она отказывается, господин, — её голос был тихим, но твёрдым.

Я замер. Мои пальцы сжали спинку стула так сильно, что костяшки побелели.

— Она… что?

— Она сказала, что ей комфортно там, где она сейчас.

Фарида продолжала говорить, но я уже не слушал.

Она смеет отказываться? Она смеет противостоять мне, когда носит моих детей?

Я оттолкнул стул, шагнул вперёд.

— Тогда скажи ей, что у неё нет выбора. Если она думает, что может диктовать мне условия, она ошибается.

Фарида кивнула, но в её взгляде я увидел что-то, что заставило меня замереть.

— Господин, — сказала она тихо. — Может быть, вместо силы вам стоит…

— Я решаю, что мне делать, — перебил я её, холодно, резко. — Она будет там, где я сказал.

Я отвернулся, чувствуя, как внутри снова закипает гнев.

Евгения. Эта женщина. Она сводила меня с ума.

Но я знал одно: она будет рядом. Даже если я должен заставить её.

***

Я шла по коридору, чувствуя, как под ногами раздаётся звук моих шагов, глухой, будто я несу на себе всю тяжесть этого проклятого дворца. Здесь всегда было слишком тихо. Тишина, которая словно пожирает тебя изнутри, забирая остатки сил. Здесь каждый угол — клетка. Каждая дверь — замок. И я знала: он снова пытается загнать меня туда, откуда я пыталась выбраться. С каждым его приказом, с каждым жестом, который он считал великодушием, моя злость разрасталась, становясь чем-то больше, чем просто эмоцией. Это был пожар, сжигающий меня изнутри.

Он думает, что победил. Он думает, что может снова вернуть меня туда, где я была. Но теперь всё иначе.

Теперь я мать.

Мои пальцы сжались так сильно, что ногти впились в ладони. Дети. Эти двое крошечных существ внутри меня — моя сила. Моя защита. Он не может так просто разрушить меня, как прежде. Ему нужно, чтобы я была целой. Ему нужно, чтобы я жила. Чтобы я дышала. И это даёт мне преимущество.

Я остановилась у окна и посмотрела на сад. Там, где он был раньше. Всегда, как тень, как чертовое напоминание о том, что я здесь не просто пленница, а его пленница.Моя рука невольно опустилась на живот. Грудь сжалась от странного ощущения — то ли боли, то ли злости. Эти дети — его кровь. Но они также и моя жизнь. Моя возможность.

Если он хочет, чтобы я играла по его правилам, что ж, я буду играть. Но по-своему.

Я приму эту игру. Я буду улыбаться, как он хочет. Буду говорить, что он хочет слышать. Но каждый мой шаг будет продуман. Каждое моё слово будет ложью, за которой прячется правда.

Я не позволю ему снова поставить меня на колени.

Я посмотрела на своё отражение в стекле. Глаза — уставшие, красные, но полные решимости. Он забрал у меня слишком много. Но теперь я не просто женщина в его дворце. Я — мать его наследников.

Я сильнее, чем он думает.

Шаг за шагом я верну контроль. Шаг за шагом я стану той, без которой он не сможет существовать. Я заставлю его думать, что он всё ещё главный.

Я глубоко вдохнула и выпрямилась. Боль в груди всё ещё была. Злость всё ещё кипела. Но теперь это был мой двигатель. Моя сила.

Он хочет игры? Что ж, игра началась.

***

В комнате было слишком много света. Эта роскошь, эта идеальная картинка с тысячей свечей, блеском хрусталя, мягкими отблесками золота в интерьере — всё это было невыносимым. Я смотрела на стол перед собой, на эти идеально выстроенные ряды блюд, каждое из которых кричало о тщеславии, а внутри меня всё кипело.

Он сидел напротив. Расслабленно, но в то же время напряжённо. Его рука лежала на столе, пальцы слегка сжаты в кулак, словно он тоже пытался сдерживать что-то. Или кого-то. Меня.

— Ты ничего не ешь.

Его голос разорвал тишину, слишком глубокий, слишком спокойный. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Не голодна, — мой ответ был коротким, холодным, как лёд.

Он усмехнулся, едва заметно. Этот взгляд, этот тон — будто он знает меня лучше, чем я сама.

— Ты должна есть. Это важно. Для тебя. Для них.

Его взгляд медленно скользнул к моему животу, словно напоминая мне, что теперь моё тело принадлежит не только мне.

Я отложила вилку. Не потому, что хотела показать ему своё отношение, а потому что не могла продолжать это театральное представление.

— Знаешь, Евгения, — он начал снова, его голос стал мягче, но это только злило меня больше. — Я думал, что после всего… ты поймёшь. Ты поймёшь, что мне важны не только они.

Я подняла глаза. Важны не только они? А кто тогда? Я? Смешно.

Он продолжал:

— Всё, что я делаю, — для тебя. Эти подарки, этот вечер, эта забота… Разве ты этого не видишь?

— Я вижу, — сказала я, и мои слова прозвучали тише, чем я хотела, но острее, чем он ожидал. — Я вижу, как ты пытаешься исправить то, что разрушил.

Его взгляд стал холоднее, но он не отвёл глаз.

— Разрушил? — его голос стал ниже, глуше, как будто он сдерживал что-то. — У меня были все права это сделать!

Я сжала руки на коленях так сильно, что ногти впились в кожу. Его обвинение било точно в цель, но не так, как он хотел. Он подался вперёд, его глаза вспыхнули.

— Евгения…

Я не дала ему договорить.

— Не надо. Ты думаешь, что эти блюда, эти свечи, этот фарс могут стереть то, что ты сделал?

Он замолчал. Его лицо стало каменным, но я видела, что мои слова задели его. И именно это дало мне силы продолжать.

— Я не одна из твоих женщин, которые падут перед тобой за золотой браслет. Я не сломаюсь от твоих подарков. И уж тем более я не забуду того, что ты сделал со мной.

Тишина между нами стала невыносимой. Я чувствовала, как её тяжесть давит на грудь, как воздух становится плотнее.

— Ты закончила? — его голос снова стал спокойным, но это спокойствие было опасным.

Я молчала.

Он медленно поднялся, подошёл к боковому столику и взял что-то. Это была небольшая коробка, плоская, обёрнутая в тёмную ткань.

Он вернулся к столу и положил её передо мной.

— Открой.

Я не двинулась. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что он задумал.

— Открой, Евгения, — его голос стал твёрже, настойчивее.

Я протянула руку и дрожащими пальцами сняла ткань. Коробка открылась, и я замерла.

Телефон. На экране горело одно-единственное изображение.

Лиза.

Я узнала её сразу. Её лицо. Её улыбка. Но… что это? Она была в какой-то комнате. На заднем плане — кровати, шкафы.

Детский дом.

Я почувствовала, как дыхание сбилось. Сердце гулко ударило в груди.

— Как… — мой голос дрогнул. — Как ты это сделал?

Он сел обратно, скрестив руки на груди. Его взгляд был пристальным, почти хищным.

— Я нашёл её.

Мир вокруг меня пошатнулся. Голова закружилась, как будто земля уходила из-под ног.

— Что ты сделал? — я прошептала, не в силах поверить в то, что вижу.

— Я нашёл её, — повторил он медленно, отчётливо, словно эти слова должны были пробить стену между нами. — Я знаю, где она.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё разрывается. Это был шок, радость, страх — всё сразу.

— Почему? — наконец выдохнула я.

— Потому что она — твоя, — сказал он тихо, но в этом тоне было что-то, что заставило меня вздрогнуть. — А ты — моя.

Я не знала, что ответить. Не знала, как реагировать.

Лиза. Он нашёл Лизу.

– Нет, – ее глаза вспыхнули злобой. – Я хочу, чтобы все выглядело так, будто это ее ошибка.

Шахид молчал, но она почувствовала, что он слушает.

– Мы подсыплем это ей в еду, – продолжила Лейла. – Достаточно, чтобы она потеряла детей. Но это не должно выглядеть, как отравление. Пусть все выглядит так, будто она сама сделала что-то неосторожное. Съела что-то не то. Может быть, лекарство…

Она встретилась с его взглядом.

– Амирт будет думать, что она сама уничтожила своих детей. Он отвернется от нее. И тогда ты сможешь сделать свой ход.

Шахид задумчиво провел пальцами по подбородку.

– Ты хочешь, чтобы я прикрыл тебя, если что-то пойдет не так.

–Ты хочешь этого так же сильно, как я, – ее голос стал почти шепотом, но в нем была такая уверенность, что он не стал возражать.

Он взял бокал с вином и сделал медленный глоток, не отрывая взгляда от Лейлы.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Но помни, Лейла, если ты ошибешься, я не стану твоим щитом.

Лейла слегка кивнула.

– Мне не нужен щит, – прошептала она.

На следующий день Лейла сидела в своей комнате, склонившись над телефоном. Она ввела сообщение на экране, а потом долго раздумывала, прежде чем отправить. Это сообщение было адресовано Наиме, пожилой служанке, которая когда-то работала на нее во дворце. Наима ненавидела Женю так же сильно, как Лейла, и это делало ее идеальной пешкой.

«Наима. Нам нужно поговорить. Приезжай ко мне. Это важно.»

Ответ пришел быстро: короткое «Да, госпожа».

Когда Наима приехала, Лейла встретила ее в своей гостиной. Старуха выглядела усталой, но в ее глазах все еще был огонь, тот самый, который Лейла когда-то так ценила.

– Наима, – начала Лейла, медленно подаваясь вперед. – Ты помнишь, как я всегда заботилась о тебе?

– Конечно, госпожа, – ответила та, склоняя голову.

– Тогда я прошу тебя об услуге, – ее голос был сладким, как яд. – Ты все еще работаешь во дворце?

Наима кивнула.

– Отлично, – Лейла взяла ее за руку, сжимая пальцы чуть сильнее, чем нужно. – Я хочу, чтобы ты помогла мне вернуть мою жизнь.

Наима смотрела на нее, затаив дыхание.

– Эта Евгения, – продолжила Лейла, ее голос наполнился ненавистью. – Она разрушила все. Но ты можешь это исправить.

Она передала старухе тот самый пузырек с беладонной.

– Подсыпь это в ее еду. Так, чтобы никто ничего не заметил.

Наима замялась, но Лейла сжала ее руку сильнее.

– Это наш шанс, Наима. Ты же хочешь вернуть меня во дворец?

– Да, госпожа, – сказала та, ее голос дрожал.

Лейла отпустила ее и улыбнулась, но в этой улыбке не было ни капли тепла.

– Тогда сделай это. И я позабочусь о тебе.

Наима поклонилась и ушла, а Лейла осталась одна. Ее взгляд был холодным, но в нем горело удовлетворение.

– Евгения, – прошептала она, глядя на пузырек, который остался у нее в руках. – Скоро ты узнаешь, что значит лишиться всего. Меня лишили детей и ты их лишишься…Только мои будут живы!

***

Шахид шагал по тускло освещенному коридору, его шаги были ровными, но в каждом ощущалась скрытая ярость. Его фигура тонула в полумраке, но глаза, полные решимости, горели, как два уголька. Камаль ждал его в дальней комнате, в своем "убежище" — роскошном кабинете, где тишина была такой густой, что казалось, ее можно потрогать. Камаль всегда был хладнокровным, хитрым и расчетливым, человеком, который предпочитал смотреть со стороны, пока другие рисковали своими головами. Но сегодня Шахид намеревался втянуть его в игру.

Он остановился у двери, сделал глубокий вдох и вошел, даже не потрудившись постучать. Камаль, как всегда, сидел за своим массивным деревянным столом, аккуратно раскладывая бумаги. Его пальцы неторопливо перебирали страницы, и только едва заметный взгляд поверх очков говорил о том, что он заметил Шахида.

– Шахид, – сухо произнес он, откладывая документы в сторону, – твой визит, как я понимаю, не из праздного интереса.

Шахид подошел ближе, его движения были плавными, но в них чувствовалась угроза. Он уселся напротив Камаля, не торопясь говорить. Это была игра, которую он знал хорошо: создать напряжение тишиной.

– Камаль, – наконец произнес он, его голос был низким и ровным, – ты знаешь, что происходит во дворце.

Камаль прищурился, но ничего не сказал.

– Евгения, – продолжил Шахид, произнося ее имя, как будто оно было отравлено, – беременна. Мальчик и девочка.

Глаза Камаля едва заметно сузились, но его лицо осталось непроницаемым.

– Прекрасные новости для семьи шейха, – ответил он с легкой усмешкой.

Шахид ударил кулаком по столу, заставив бумаги взлететь в воздухе.

– Это не новости, Камаль. Это угроза. Эти дети — конец.

Камаль не сдвинулся с места, но его взгляд стал жестче.

– Конец чего, Шахид? Твоих иллюзий о том, что ты когда-нибудь будешь стоять рядом с братом на равных?

Эти слова были как нож. Шахид на мгновение замер, но быстро взял себя в руки.

– Если ты думаешь, что эти дети укрепят дворец, ты ошибаешься, – сказал он, резко выпрямившись. – Они сделают Евгению нерушимой. Она станет матерью наследников, а ее влияние может разрушить немало судеб…Она очень умная и хитрая. Она устранит всех неугодных. Даже тебя, Камаль.

Советник откинулся на спинку кресла, его пальцы переплелись перед ним, а взгляд был пристальным, словно он просчитывал каждый ход Шахида.

– И что ты предлагаешь? – спросил он, наконец, его голос был холодным и отточенным, как лезвие.

Шахид слегка улыбнулся, но это была улыбка хищника.

– Мы должны убрать ее.

Камаль нахмурился, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах загорелось любопытство.

– Убрать? Ты хочешь убить ее?

– Нет, – отрезал Шахид. – Это было бы слишком просто. Мы сделаем так, чтобы она потеряла детей.

Камаль наклонился вперед, его лицо теперь было всего в нескольких сантиметрах от лица Шахида.

– Продолжай.

Шахид оперся локтями о стол, его голос стал тише, но напряжение в нем только возросло.

– У нее будут осложнения. Дети умрут в утробе. И мы сделаем так, чтобы все думали, что это ее вина.

– Ее вина? – переспросил Камаль, приподняв бровь.

– Да, – подтвердил Шахид, его глаза сверкнули. – Мы представим это так, будто она сама виновата. Ее дурная голова, ее непокорность, ее слабость. Все это станет ее приговором. Нам нужны люди, которые подтвердят ее вину. Нужен договор с врачом. И это можешь сделать только ты. У тебя есть нужны связи. Ты же советник.

Камаль на мгновение задумался, его пальцы начали медленно постукивать по столу.

– Интересно, – протянул он, наконец. – Но я помогу тебе только на одном условии.

– Каком?

– После ее падения я хочу, чтобы мое влияние на шейха возросло. Мне нужна гарантия, что я стану его правой рукой. Женщина — это мелочь. Мое дело – нести ответственность за дворец.

Шахид кивнул, не задумываясь.

– Ты получишь то, что хочешь, Камаль. Но мы должны действовать быстро.

***

Камаль приступил к своей части заговора. Он знал, что главное оружие – это сплетни. И это было то, в чем он был мастером. Он начал с мелочей. Подкупленные слуги говорили о том, что Евгения часто отказывается от пищи, которую ей готовят. Другие шептали, что она пьет странные отвары, которые могли бы навредить ее беременности. Кто-то "случайно" упомянул, что она не слушается рекомендаций врачей.

Эти слухи начали распространяться, словно яд. Камаль умел сеять сомнения так, чтобы даже самые невинные детали выглядели подозрительными.

– Убедитесь, что эти слухи доходят до ушей шейха, – сказал он одному из своих людей. – Мы должны убедить его, что Евгения сама виновата во всем.

Тем временем Шахид держал связь с Лейлой. Они обговаривали каждую деталь, каждая их встреча была наполнена ядом и ненавистью к Евгении.

– Ты уверен, что Камаль справится? – спросила Лейла, ее голос дрожал от напряжения.

– Он справится, – уверенно ответил Шахид. – У него есть свои амбиции, и он хочет видеть ее уничтоженной так же сильно, как мы.

Лейла сжала бокал с вином, ее глаза сверкали.

– Тогда пусть он торопится, – прошипела она. – Потому что я хочу видеть ее конец. Я хочу, чтобы шейх вернул меня. И я хочу, чтобы это произошло прямо у нее на глазах.

Шахид ничего не ответил, но внутри он чувствовал ту же ярость. Эта игра только начиналась, но он был уверен, что они победят. Это лишь вопрос времени. Сучка Лейла права – русская представляет большую опасность. Та, кто снова из дерьма поднялась до спальни шейха – слишком умна и хитра.

Камаль сидел за своим массивным столом, пальцы медленно постукивали по его поверхности, словно отмеряя ритм очередной интриги. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел ледяной огонь — холодный расчет человека, который привык контролировать всё, что происходит вокруг. В руках у него был список слуг, тех, кто находился ближе всего к Евгение: служанки, повара, охранники. Камаль знал, что именно эти люди станут его главным оружием.Он наклонился вперёд, внимательно изучая каждое имя. Его цель была проста: убедить всех вокруг, что Евгения сама разрушила своё будущее. И для этого ему нужно было только одно — создать сеть лжи, которая будет достаточно правдоподобной, чтобы обмануть даже самого шейха.

Слеп тот, кто думает тем, что ниже пояса. Слеп и глуп ибо похоть слепит его и лишает разума. Шейх помешан на этой русской. Никогда и никого он так не обхаживал. Камаль поднял взгляд на стоящего рядом слугу, молодого мужчину с напряжённым лицом.

– Ты понимаешь, что нужно делать? – спросил Камаль, его голос был тихим, но в этом тоне было что-то, от чего по спине парня пробежал холод.

– Да, господин, – ответил слуга, поклонившись.

– Хорошо, – продолжил Камаль, слегка наклоняясь к нему. – Убедись, что ты говоришь это только тогда, когда надо. Никаких лишних слов, никаких вопросов.

Слуга кивнул и поспешно покинул комнату. Камаль провёл рукой по подбородку, погружаясь в размышления. Это была только первая деталь его плана.

На следующий день Камаль отправился в нижние уровни дворца, туда, где работали повара и служанки. Он выбрал одного из старших поваров, мужчину с добротным телосложением, но слабым характером. Камаль всегда находил слабости людей — это был его дар. Первым он встретился с Касимом, молодым слугой, который работал на кухне. Его карие глаза бегали из стороны в сторону, когда Камаль встал напротив него, сложив руки за спиной.

– Тебе известно, что я могу устроить твоему отцу операцию, которую ты не можешь оплатить, – начал Камаль, его голос был мягким, но от этого ещё более угрожающим. – И ты просил меня о помощи, верно?

Касим кивнул, не осмеливаясь поднять взгляд.

– Тогда слушай, – Камаль склонился ближе, его лицо было пугающе спокойным. – Мне нужно, чтобы ты подтвердил кое-что. Ты работаешь на кухне. Ты видел, как Евгения ест, что она пьёт. Скажи мне, было ли что-то странное?

Касим замялся.

– Я… я не замечал ничего необычного, господин…

Камаль улыбнулся, но это была улыбка, от которой мороз шёл по коже.

– Подумай ещё раз, Касим. Твоя память может быть обманчива. Может быть, ты видел, как она отказывалась от еды? Или, может быть, ела что-то неподходящее для беременной женщины? Перченное, сладкое, дурманящее. Морепродукты…Особенно суши. То, что врач запретил ей есть…

Касим молчал, но Камаль наклонился ещё ближе.

– Подумай, – повторил он, его голос стал ледяным. – хорошо подумай! Что она могла заказывать на кухне в обход приказам врача и шейха…Ты ведь меня понимаешь?

Касим кивнул и судорожно сглотнул так что его выпирающий кадык дернулся.

***

– Хусейн, – позвал он, входя на кухню.

Повар обернулся, быстро вытирая руки о фартук.

– Господин Камаль, что привело вас сюда?

Камаль не ответил сразу, медленно осматривая кухню, будто оценивая её состояние. Затем он повернулся к повару и улыбнулся, но эта улыбка не принесла с собой тепла.

– Я слышал, что вы иногда обслуживаете Евгению, – сказал он, скрестив руки на груди.

Хусейн кивнул, немного удивлённый этим вопросом.

– Да, господин. Иногда.

– Отлично, – Камаль сделал шаг ближе, его голос стал тише. – Мне нужно, чтобы вы… были внимательны к тому, что она ест.

– Внимательны?

– Да, – Камаль наклонился ближе. – Если кто-то спросит, скажите, что она часто просит блюда, которые могут быть вредны для её состояния. Что она пренебрегает советами врачей, которые составили для нее меню.

Хусейн нахмурился, чувствуя подвох, но Камаль не оставил ему времени на раздумья.

– Это всего лишь слова, – продолжил Камаль, его голос стал мягче. – Но они могут помочь защитить дворец. Помочь защитить шейха.

Хусейн поколебался, но Камаль уже знал, что тот согласится.

– Я заплачу тебе достаточно, чтобы ты мог закрыть глаза на свои сомнения, – добавил Камаль, и эти слова стали последним гвоздём.

Повар кивнул, не глядя Камалю в глаза, и вернулся к работе.

Следующей была служанка, которая убиралась в покоях Евгении. Камаль нашёл её у входа во дворец, где она отдыхала после смены. Её имя было Фатима, и она всегда мечтала о лучшей жизни, чем служить во дворце. Камаль подошёл к ней так, будто случайно оказался рядом.

– Фатима, – позвал он, и она обернулась, удивлённая.

– Господин Камаль, – пробормотала она, склоняя голову.

– У меня есть к тебе небольшое дело, – сказал он, останавливаясь перед ней.

Она подняла на него взгляд, в котором читался интерес и настороженность.

– Ты работаешь в покоях Евгении, верно?

– Да, господин.

– Ты ведь наблюдательная, верно? Ты наверняка замечала, что она иногда ведёт себя… странно.

Фатима нахмурилась, но Камаль уже сделал шаг вперёд, его голос стал ласковым, как шелк.

– Ты можешь сказать, что видела, как она ела суши, ела перченную и острую пищу…Но особенно суши, что она заказывала их из города, когда на кухне отказывались готовить…Но ты не знаешь, кто их приносил. Скажи… Как она игнорирует рекомендации врачей.

– Но… – начала она, но Камаль поднял руку, прерывая её.

– Это всего лишь слова, Фатима. Никто не будет знать, что они исходят от тебя. Но если ты поможешь мне, я сделаю так, чтобы твоя жизнь стала проще и…богаче.

Служанка замолчала, её взгляд метался из стороны в сторону. Она понимала, что отказываясь, она может потерять больше, чем получить.

– Хорошо, – наконец сказала она, её голос был тихим.

Камаль улыбнулся и слегка наклонил голову.

– Отлично.

Камаль продолжал плести свою сеть. Он подкупал тех, кто был рядом с Евгенией, запугивал тех, кто сомневался, и убеждал тех, кто хотел заработать. Каждый из них добавлял в общую картину мелкие детали: кто-то говорил, что она ела слишком много сладкого, кто-то утверждал, что она пренебрегала врачами, а кто-то намекал, что она слишком часто выглядела усталой, как будто не заботилась о своём состоянии. Кто-то говорил, что ей приносят еду из города, а не из кухни. Что она ест запрещенные во дворце продукты.

Всё это было ложью. Но ложь, повторённая многими голосами, легко превращается в правду.

Камаль вернулся в свой кабинет, удовлетворённый результатами. Он сел за стол и сложил руки на поверхности, глядя на свои записи. Теперь у него был компромат. Теперь у него были слова, которые могли уничтожить Евгению. И эта паутина будет разрастаться. Как эхо. Кто-то крикнул, а пустота повторяет его снова и снова.

– Когда всё закончится, – произнёс он тихо, словно сам себе, – никто не станет её защищать.

Его глаза сверкнули холодным блеском. Это была его игра, и он намеревался выиграть её.

***

Саида поднималась по мраморной лестнице, держа поднос с вышитыми полотенцами для Евгении. Её смена только началась, и всё было, как обычно: ровные, размеренные шаги, тихие поклоны охранникам, едва слышное позвякивание браслетов на её запястьях. Саида была одной из тех, кто недавно начал работать в покоях Жени. Её тихий характер и внимательность сделали её незаменимой для хозяйки, особенно после того, как шейх начал настаивать на улучшении условий для Евгении.

Но сегодня было иначе. Что-то в воздухе казалось неправильным, словно всё вокруг было пропитано тайной, которую она не могла понять. Когда Саида проходила через задний двор, ведущий в служебные помещения, она заметила что-то странное. Наима стояла за воротами, рядом с неизвестным мужчиной. Это было нелепо: пожилая служанка, которая редко покидала пределы дворца, вдруг шепталась с чужаком. Саида замедлила шаг, прикрываясь углом стены, чтобы остаться незамеченной. Наима выглядела напряжённой, её плечи были сгорблены, а жесты — резкими. Она часто оглядывалась, будто боялась, что её кто-то увидит. Мужчина, напротив, выглядел спокойным. Он что-то передал ей — маленький, плоский свёрток, который Наима тут же спрятала в карман фартука. Саида нахмурилась. Она знала, что старуха была приближённой Лейлы, ещё до её изгнания. Но что Наима могла делать с этим человеком? И почему их встреча проходила так тайно?

– Всё должно быть сделано быстро, – услышала Саида низкий голос мужчины, который прозвучал, словно удар хлыста. – Ты знаешь, что будет, если она это заметит.

Саида не услышала ответа, только видела, как Наима нервно кивнула и поспешила вернуться в дом. Мужчина же растворился в тени, как будто его здесь и не было. Саида почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дрожь в руках, но не смогла выбросить этот образ из головы. Что-то происходило. Что-то неправильное. Когда она принесла полотенца в покои Жени, её взгляд был затуманен мыслями о том, что она видела. Женя, сидевшая в кресле у окна, обернулась, заметив её.

– Саида, ты что-то хотела сказать? – спросила она, её голос был мягким, но внимательным.

Саида быстро покачала головой, отводя взгляд.

– Нет, госпожа. Всё в порядке.

Но внутри неё всё кричало: это не так.

Позже, за ужином, Евгения сидела за столом, рассматривая блюда, которые ей принесли. Саида невзначай наклонилась, принюхиваясь к еде. У нее был острый нюх, настолько сильный, что она не могла пользоваться духами ее тошнило от всех резких запахов. Еда выглядела аппетитно, но в воздухе витал странный, едва уловимый запах. Это была смесь чего-то горького, растительного, чего-то, что не должно было быть здесь.

- Не ешьте это, госпожа…Не ешьте!

– Саида, – её стал настороженным. – Это готовил Хусейн?

Саида кивнула, но заметила, как Женя отодвинула тарелку в сторону.

– Почему не есть? – спросила она спокойно, но её глаза сверкнули подозрением.

- Еда странно пахнет…и…мне не нравится этот запах. Я бы принесла вам что-то другое, госпожа. Со второй кухни.

- Хорошо, Саида, принеси что-то другое…Меня последнее время от всего воротит. Слабость какая-то.

Саида поспешно кивнула и забрала тарелку. Но даже в этот момент она не могла избавиться от ощущения, что что-то очень не так.

Поздно ночью, убирая на кухне, Саида снова увидела Наиму. Та стояла у плиты, что-то перемешивая в маленькой кастрюле, хотя её смена давно закончилась. Это выглядело странно.

– Наима, – позвала Саида, подходя ближе.

Старуха резко обернулась, её глаза сузились, а лицо стало напряжённым.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила она, пытаясь прикрыть кастрюлю своим телом.

Саида замерла, чувствуя, как её подозрения усиливаются.

– Что ты подмешала в кастрюлю с кипяченным молоком?… – начала она, но Наима перебила её.

– Убирайся, девчонка! Это не твоё дело! Вон отсюда! Забыла свое место?

Саида поклонилась и поспешила выйти из кухни, но её сердце бешено стучало. Что бы Наима ни скрывала, это было связано с Евгенией. Она была в этом уверена.

В ту же ночь Саида решилась. Она подошла к покоям Жени, где всё было тихо. Постучала, и когда Евгения открыла дверь, её лицо было серьёзным.

– Госпожа, – начала она, опуская взгляд. – Я не уверена, но мне кажется, что кто-то хочет вам навредить.

Женя молчала, но её глаза блеснули. Она жестом пригласила Саиду войти, а потом тихо закрыла за ней дверь.

– Рассказывай всё, что знаешь, – сказала она, её голос был спокойным, но твёрдым.

И Саида начала говорить. Она рассказала о Наиме, о встрече с мужчиной, о странных запахах в еде. Евгения слушала молча, но по её лицу было видно, как её напряжение нарастает.

Когда Саида закончила, Женя глубоко вдохнула.

– Спасибо, Саида, – тихо произнесла она. – Будь осторожна. И если заметишь что-то ещё, сразу скажи мне.

Саида поклонилась и ушла, но её сердце было тяжёлым. Она знала, что это только начало.

***

Саида всегда старалась держаться в тени, не привлекать к себе внимания, быть незаметной. Она выросла в мире, где таких, как она, всегда игнорировали, но с Евгенией всё было иначе. Эта женщина никогда не смотрела сквозь неё. Женя замечала её, её присутствие, её усилия, и это пробуждало в Саиде тихое восхищение, смешанное с лёгкой, почти детской завистью.

Саида искоса посмотрела на Женю, которая сидела у окна, легко придерживая в руках книгу. На её лице играли отблески солнца, мягкие и тёплые, словно свет находил в ней свою любимую поверхность. Рыжие волосы, которые она собрала в свободный пучок, сияли, как пламя, оживляя каждый её жест. Но не только волосы привлекали Саиду. Её глаза… эти невероятно голубые глаза, как кусочки ясного неба. Они были настолько глубокими, что Саиде казалось, будто Женя видит всё насквозь — и свет, и тьму, и даже самые сокровенные тайны.

Беременность, о которой теперь знали все во дворце, не делала её слабее, как ожидали некоторые. Наоборот, Евгения стала ещё прекраснее, почти неземной. Её фигура, стройная и утончённая, обрела новую мягкость, будто материнство добавило в её образ что-то непередаваемо нежное. Её движения были медленными, но точными, словно каждое действие теперь имело больше значения.

Саида не могла оторвать глаз от её лёгкого платья. Оно аккуратно подчёркивало её небольшую округлившуюся талию, делая её женственность ещё более заметной. И всё же, несмотря на всю эту мягкость, в Евгенией была сила, которую Саида никогда раньше не видела. Эта женщина прошла через что-то ужасное, но её взгляд был гордым, а осанка — прямой как у балерины.

Саида опустила глаза на свои простые одежды, чувствуя, как лёгкая зависть обжигает её сердце. Она никогда не станет такой, как Евгения. Она никогда не сможет носить такие наряды, сиять так же ярко, говорить с такой уверенностью. Но в то же время эта зависть не была тёмной или злой. Саида любила Евгению за её доброту, за её внимание к мелочам.

Ещё утром Женя, заметив, как Саида поправляет хиджаб, подошла и сказала тихо, почти шёпотом: – Тебе идёт этот цвет, Саида. Очень красиво.

Эти слова потрясли её до глубины души. Женя замечала её. Женя, которая могла не тратить на неё ни секунды своего внимания, всегда видела в ней человека.

Саида вспоминала, как однажды принесла Евгенией еду и заметила, что её руки дрожат. Женя посмотрела на неё с лёгкой улыбкой и сказала: – Ты устала? Если хочешь, можешь отдохнуть немного здесь.

Саида чуть не расплакалась от этих слов. В этом дворце мало кто заботился о слугах, и уж точно никто не предлагал им отдохнуть. Но Евгения была другой.

– Ты очень красивая, госпожа, – как-то тихо пробормотала Саида, когда Женя случайно поймала её взгляд.

Евгения улыбнулась, но в её глазах мелькнула грусть. – Красота — это всего лишь оболочка, Саида. Она не спасает.

Саида не понимала этих слов, но чувствовала в них какую-то скрытую боль.

Она продолжала смотреть на Женю, которая перелистывала страницы книги, и чувствовала, как внутри неё растёт тихая решимость. Она не могла позволить этой женщине пострадать. Женя была не просто красивой — она была светом, который не мог погаснуть. Если Женя придет к власти…вместо Назиры и Лейлы в гареме начнутся другие времена.

Саида вздохнула и крепче сжала в руках полотенца, чувствуя, как её сердце наполняется уважением и решимостью. Она не могла защитить Евгению от всего мира, но могла сделать хотя бы что-то.

— Я нашел ее. Лиза жива, — его голос, глубокий и ровный, будто ударил меня прямо в грудь. Я резко обернулась. Все внутри застыло. Эти три слова, эти проклятые три слова, которых я ждала, звучали как эхо в моей голове, снова и снова. Лиза жива. Моя дочь… жива.

— Что? — выдохнула я, пытаясь поверить в услышанное. Мир вокруг перестал существовать. Я вцепилась в край стола, чтобы удержаться на ногах. — Что ты сказал? Где она?

Он смотрел на меня, как всегда, с тем своим бесчувственным спокойствием, которое я ненавидела всей душой. Его взгляд, эти холодные, пронизывающие глаза, казались чужими. Он просто стоял и смотрел, словно проверяя мою реакцию, словно это был тест.

— Твоя дочь в безопасности, — наконец произнес он. Его голос был низким, почти бесстрастным, но в нем все же ощущалось напряжение, тщательно скрытое под маской контроля.

Я бросилась к нему. Мои руки судорожно сжали ткань его джалабеи, я смотрела прямо в его лицо, ища хоть какое-то объяснение.

— В безопасности? Где она? Где она, скажи мне?! — сорвалось с моих губ.

Он не пошевелился, даже не взглянул на мои руки, сжимающие его грудь.

— Это не важно сейчас, — спокойно ответил он, его голос был настолько ровным, что казалось, что он говорит о погоде, а не о моей дочери. – Потом ты узнаешь!

— Не важно? — мой голос дрогнул, и я отступила на шаг, чувствуя, как обида и злость начинают кипеть во мне. — Ты серьезно? Это моя дочь! Это Лиза! Как ты можешь так говорить?

— Женя, — его тон стал резче, словно он пытался остановить меня, но я больше не могла молчать меня трясло.

— Ты даже не представляешь, что я пережила! Сколько ночей я не спала, думая, что она может быть мертва. А ты, — я показала на него, чувствуя, как мой голос дрожит, — ты стоишь здесь и говоришь мне, что «не важно» где она?

Он молчал, но я видела, как его челюсть напряглась, как пальцы на руках сжались в кулаки. Его спокойствие теперь казалось мне искусственным, натянутым.

— Ты узнаешь…когда я решу…просто доверься мне, — сказал он наконец, и эти слова окончательно сорвали с меня крышу.

— Довериться тебе? Ты смеешь мне это говорить? Ты, который месяцами унижал меня, ты, который разрушил все, что я имела? Ты, считаешь, что я могу доверять тебе?!

Я подошла ближе, почти вплотную, чувствуя его тепло, но не замечая этого. Все мое тело трясло от ярости.

— Ты не понимаешь, — продолжила я, уже почти крича, — ты ничего не понимаешь! Потому что ты никогда не терял никого. Ты не знаешь, что это такое, когда твой ребенок… твоя кровь… исчезает, а ты даже не знаешь, жива она или… или…

Мой голос дрогнул, я прикусила губу, чтобы не разрыдаться. Но вместо этого из меня вырвалось шипение:

— Ты не человек.

Он резко поднял голову, его глаза встретились с моими.

— Ты… ты просто машина. Бесчувственная, холодная машина. Власть и вседозволенность убили в тебе человека! Можешь убить меня за эти слова!

Я ожидала, что он разозлится, что снова накинется на меня со своим диким гневом, но его лицо оставалось спокойным. Только в уголках глаз затаилось что-то — будто тень боли или уязвимости.

— Продолжай, — тихо сказал он, его голос был низким и угрожающим, но без грубости.

— Ты даже не мужчина, — выдохнула я, чувствуя, как каждая клеточка моего тела вибрирует от гнева. — Если бы ты был мужчиной, ты бы понял. Ты бы почувствовал…что чувствует женщина…

Мои слова, произнесенные с такой дерзкой уверенностью, повисли в воздухе, и я не знала, что ожидать в ответ. Он медленно шагнул ко мне, его взгляд был наполнен чем-то, что я не могла прочитать — это был не гнев, не холод. Это было что-то иное. Что-то глубже. Прежде чем я успела сказать еще хоть слово, он наклонился и осторожно провел пальцами по моим волосам, словно касался шелка, боясь сломать, повредить.

— Ты не права, — произнес он тихо, его голос был низким, но неожиданно мягким. Он говорил так, словно сам не верил в то, что слова имеют значение, но все же произносил их. – я знаю что ты чувствуешь…женщина.

Я уже хотела отстраниться, сказать что-то еще, но в следующий миг он наклонился ниже и, будто завороженный, прижался губами к моим. Его поцелуй был настолько нежным, что я замерла. Это было не нападение, не жадное притяжение, как раньше, а просьба. Он словно спрашивал, позволяла ли я ему быть рядом, быть с той, кто раньше его отталкивала.

Я захлебнулась вздохом. Его губы были теплыми, мягкими, а его дыхание касалось моей кожи, пробуждая всплеск боли и желания. Слезы, которые я так долго сдерживала, прорвались сами собой. Они катились по щекам, смешивались с нашими поцелуями. Это было так неожиданно, так сильно, что меня разрывало изнутри.

Он отстранился совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть на меня. Его пальцы скользнули по моему лицу, вытирая слезы. Он не говорил ничего, но его взгляд был полон той нежности, которая была мне так нужна. Я никогда не видела его таким…

— Почему ты плачешь? — прошептал он, его голос стал еще мягче, почти хриплым.

— Потому что я... я не верю, что все это по-настоящему, — прошептала я в ответ.

Он ничего не сказал. Вместо этого он снова наклонился и коснулся моего лба своими губами. Его прикосновение было словно обещание, без слов, но сильное, настоящее. Его руки скользнули вниз, осторожно сомкнулись на моей талии, но не сжимали меня, как раньше, а бережно удерживали, словно я была чем-то хрупким, и он боялся причинить мне боль.

Его губы снова нашли мои, и на этот раз я ответила. Я впустила его в себя, позволяя быть ближе, чем когда-либо прежде. Его поцелуи становились глубже, но не грубее. Они были теплыми, медленными, нежными, как волны, которые омывают берег, ласкают его, но никогда не разрушают. Язык бился о мой язык, скользил лаская, пробуя, присваивая. Когда его руки зарылись в мои волосы, я почувствовала, как все напряжение, рвануло наружу. Я позволила ему держать меня, позволила себе быть слабой рядом с ним. Он приподнял меня с легкостью, словно я весила меньше воздуха, и я обвила руками его шею, прижимаясь к нему ближе. Он нес и целовал меня, терзал мои губы наполняя мой рот своим дыханием. Он двигался плавно, уверенно, но в каждом его шаге была та самая бережность, которая заставляла мое сердце дрожать.

Когда он уложил меня на постель, я почувствовала, как его пальцы снова скользнули по моему лицу. Он смотрел на меня, словно видел меня впервые. Его взгляд был наполнен теплом, а не той привычной силой, которую он всегда демонстрировал. Сейчас он был просто человеком. Не властелином, не кем-то недосягаемым — просто человеком, который смотрел на меня, как на что-то самое ценное в своей жизни.

— Женя, — произнес он тихо, словно мое имя было чем-то священным. — Я сделаю так, чтобы ты больше никогда не плакала.

И я вдруг поверила ему.

Я судорожно втягивала воздух, но мне казалось, что его недостаточно. Каждый вздох обжигал изнутри, словно я задыхалась под тяжестью собственных адских желаний. Я не могла больше это выносить — это напряжение, которое, казалось, прожигало меня изнутри. Все мое тело дрожало, каждая клеточка требовала только одного — его. Только его. Его прикосновений, его дыхания, его объятий…таких как сейчас, мужских, сильных. Я словно горела, и без его рук на моей коже, без его губ, разрушающих мое сопротивление, я знала, что этот огонь просто разорвет меня на части.

Я смотрела на него, теряясь в его глазах, которые больше не были человеческими. Они стали темными, как бездонное ночное небо, и в них плясал дикий, неистовый огонь. Я никогда раньше не видела такого взгляда. Это был не просто голод, не просто желание — это было нечто большее, глубокое, поглощающее меня с головой бездна страсти…дикости. В этот момент я чувствовала себя полностью уязвимой, словно он уже проник в самые недра моей души. Словно взял мою душу. Именно сейчас вял ее ладонью и сжал пальцы. Больше не отпустит.

Мои руки сами потянулись к его груди, изучая теплую, твердую кожу под тонкой тканью. Я ощущала, как под моими ладонями пульсировала его жизнь — ритм, созвучный моему собственному. Его дыхание стало хриплым, низким. Этот звук пронзил меня, заставив сердце забиться быстрее. Я не могла сдержаться, не могла больше терпеть. С тихим, надрывным стоном я потянулась к его чувственным губам, впилась в них, будто хотела раствориться в этом поцелуе. Слезы, которые я так долго пыталась подавить, текли по моим щекам, но я не замечала их. Я плакала не от боли, не от страха. Это были слезы счастья, восторга, настоящей свободы, которая приходила только рядом с ним сейчас. Его руки обхватили мою талию, так легко, так естественно, словно мое тело было создано для того, чтобы принадлежать его прикосновениям.

Он оторвался от моих губ, но не для того, чтобы остановиться. Его взгляд опустился вниз, и прежде чем я успела понять, что он собирается сделать, я услышала треск ткани. Мгновение — и платья больше не существовало. Он сорвал его с меня так уверенно, будто это был всего лишь кусок бумаги. Я даже не успела удивиться, только тихо ахнула, чувствуя, как его руки скользнули по моему оголенному телу.

Когда он прижал меня к себе, мои ноги рефлекторно обвили его торс. Мое тело само искало его, тянулось к нему, словно я жила только для этого момента. Мои пальцы запутались в его волосах, и я услышала собственный стон, полный нетерпения и радости. Его кожа была горячей, почти обжигающей, а его прикосновения, хоть и уверенные, были неожиданно мягкими. И меня это жгло, заводило возбуждало…я не знала его таким… я помнила дикого зверя, оставляющего синяки на моей коже.

Когда мои напряженные острые соски коснулись его груди, я вскрикнула, изогнулась ему навстречу, не в силах контролировать себя. Ощущение было таким острым, таким живым, что я не могла сдержать новый стон, который сорвался с моих губ. Я больше не принадлежала себе. Я растворялась в этом моменте, в его руках, в его губах, которые снова нашли мои. Поцелуи становились все глубже, все жаднее, но в них не было грубости, только бесконечная, первозданная дикая страсть.

Его рот медленно спустился ниже, оставляя теплый след на моей коже. Каждое движение его губ было словно прикосновение огня, которое оставляло следы, заставляло мое тело изгибаться, откликаясь на его ласки. Когда он коснулся моего соска, я вскрикнула так, будто меня пронизало тонкой иглой которая распространила ток по всему моему телу. Я почувствовала, как его губы сомкнулись, как его язык мягко прошелся по самой чувствительной точке, и от этого ощущения у меня закружилась голова. Все мое тело напряглось, изогнулось в его руках, как струна, готовая порваться.

Его щетина слегка царапала мою кожу, оставляя тонкие полоски жара, но это было не больно. Наоборот, это только усиливало все, что я чувствовала. Его пальцы оставляли следы на моей талии, его губы оставляли поцелуи на моей груди, и я хотела, чтобы эти прикосновения никогда не заканчивались. Я хотела, чтобы он запомнил этот момент так же, как запомню его я.

Я смотрела на него сквозь полуприкрытые глаза, ловя каждое его движение, каждое прикосновение. Он не торопился, как будто знал, что у нас есть весь мир, вся вечность. И в этот момент я чувствовала, что готова отдать ему все, что у меня есть. Все, что я есть.

- Хочешь меня? Скажи…я хочу знать? Ты хочешь меня? Хаятти…скажи, хочешь?

— Я хочу тебя, — мой голос сорвался на шепот, горячий и надломленный, когда мои губы скользнули к его волосам. Его дыхание касалось моей кожи, его язык, теплый и дерзкий, обводил чувствительные линии моих грудей, задерживаясь там, где я больше всего жаждала его прикосновений, дразнил соски, покусывал их, ласкал языком. Его поцелуи не были торопливыми — он смаковал каждое мгновение, каждый мой вздох, пока я извивалась под его руками, терялась в его прикосновениях.

Это желание, которое я испытывала, было чем-то большим. Оно разрывалось внутри меня, причиняло сладкую, всепоглощающую боль. Мое тело откликалось на каждое его движение, каждая клеточка подчинялась его воле. Я пыталась удержаться, но мои руки тянулись к нему сами, скользили по его груди, изучая эту плоть, твердую, горячую, как расплавленный металл под тонкой оболочкой кожи.

Я посмотрела на него — и меня пронзил его взгляд. Глубокий, темный, будто две вспышки пламени на фоне мрака. Его глаза горели с такой силой, что у меня подогнулись пальцы на ногах. Я никогда раньше не видела в нем столько уязвимости и власти одновременно. Это был не просто голод, это была жажда, которая могла свести с ума нас обоих.

Мои пальцы сами собой потянулись к его рубашке, рвали ткань, чувствуя, как под ней пульсирует его сердце. Мои ногти оставляли следы на его коже, пока он лишь притягивал меня ближе, прижимал меня к себе так, будто пытался стереть пространство между нами. Я почувствовала, как его горячие ладони сжались на моих ягодицах, как мои ноги обвили его торс, и все вокруг перестало существовать. Его движения были уверенными, без суеты, но в каждом из них было что-то почти отчаянное, как у человека, который боялся упустить этот момент.

— Женя, — прошептал он, и это было впервые, когда я услышала свое имя с такой хрипотцой, с таким жаром, что внутри меня будто пронеслась молния.

Я открыла глаза, встретив его взгляд сквозь пелену, и в тот момент он выглядел так, будто мир для него перестал существовать. Его лицо было напряженным, кожа казалась раскаленной, а дыхание — рваным, тяжелым, будто он сам терял контроль.

— Посмотри на меня, — его голос был не просто командой, это был крик души. В нем звучало все: желание, жажда, боль. — Женя, посмотри на меня… сейчас.

Я повиновалась. Мой взгляд метнулся к его глазам, и то, что я увидела, заставило меня замереть. Он не просто смотрел на меня — он будто изучал каждую черту моего лица, пытаясь сохранить ее в памяти. Он побледнел от страсти, и это контрастировало с яркостью, которая горела в его глазах.

— Я поклялся, что больше никогда не позволю этому случиться, — выдохнул он, его голос ломался на хрип. — Я сказал себе, что не трону тебя. Но я не могу. Ты сводишь меня с ума, Женя. Ты моя слабость, мой яд… мой яд…хаятти.

Я слышала, как его голос дрогнул, как напряжение сжало его до предела. Но я больше не могла сдерживаться. Все внутри меня взорвалось. Я потянулась к его плечам, вцепилась пальцами в эту твердую плоть и прохрипела:

— Я хочу тебя. Ты слышишь? Я хочу тебя сейчас. Всего. Полностью.

Я видела, как его лицо изменилось. Его губы приоткрылись, словно он пытался жадно вдохнуть воздух. Его взгляд стал еще темнее, словно его эмоции выплеснулись наружу. В этот момент я услышала, как из его груди вырвался низкий, рваный стон. Он поднял меня выше, его руки держали меня крепко, но бережно, будто я была самым ценным сокровищем.

Я почувствовала, как его губы снова нашли мои, и это было похоже на взрыв. Его поцелуи были жадными, глубокими.

— Женя… — выдохнул он, его голос сорвался, и в тот же момент я почувствовала, как он медленно вошел в мое тело, но уверенно и сильно, наполняя меня до краев. Его член был горячим и пульсирующим и я ощущала каждую вену…ствол медленно прошелся по напряженному клитору и я дернулась вжимаясь в него чтобы это трение не прекращалось. Мое тело выгнулось дугой, мои руки впились в его плечи, и из моей груди вырвался крик, полный восторга. Я чувствовала его. Всего. Он был внутри меня, настолько глубоко, что я не могла дышать.. Этот момент был выше слов, выше боли и выше счастья. Все слилось в один-единственный вихрь, который поглощал нас обоих.

Когда я открыла глаза, я встретила его взгляд. В нем не было триумфа, только восторг и что-то такое, что заставило меня почувствовать, что я не просто его любовница… я больше…я намного больше…

— Я боюсь, что потеряю контроль, — его голос звучал глухо, словно рваный шепот, сдерживающий силу, готовую вырваться наружу. — Что причиню тебе боль… Ты носишь моих детей. Ты даже не представляешь, Женя, как это — жаждать одну женщину так, как жажду тебя я. Это не просто желание, это голод, который разрывает меня изнутри.

Его слова были как удар током. Он жаждет меня? Этот мужчина, всегда сдержанный, всегда властный, как будто отрицающий свои эмоции, сейчас признается, что изнывает по мне? Мое сердце заколотилось так, будто собиралось вырваться из груди. Я не верила своим ушам. Все мое тело отзывалось на его слова, как натянутая струна, готовая порваться от напряжения.

Его мышцы напряглись, как будто он сдерживал себя из последних сил. Я видела, как на его груди и руках проступили вены, как тяжело и горячо он дышал. Его глаза метались по моему лицу, по телу, и это было не просто желание. Это был пожар, яростное пламя, которое невозможно было потушить. Медленные толчки его плоти внутри меня. Один за другим, выворачивающие душу, заставляющие жадно хватать воздух и всхлипывать.

Он слегка отстранился, позволив своей плоти выйти из меня почти полностью, а затем снова вошел, глубже, так медленно, что я зажмурилась, чувствуя, как по моему телу пробегают волны наслаждения. Я не могла думать, не могла ничего сказать — только выгибалась навстречу ему, следуя за его ритмом, как будто мое тело знало, что делать, само собой.

— Женя, смотри на меня, — его голос, низкий, хриплый, проникал в самое сердце. Я подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он был полон страсти, но в нем я увидела нечто большее. Это был взгляд человека, который пытался удержать себя, чтобы не разрушить то, что он так ценил.

Я дрожала от удовольствия, но внутри меня росло другое желание. Я хотела, чтобы он сорвался, чтобы он потерял контроль так же, как я. Я хотела слышать его стоны, видеть, как его сила переходит в эту необузданную страсть, которой он так долго сопротивлялся.

— Женя, — он снова произнес мое имя, так, будто впервые чувствовал его на языке. — Ялла, рухи, халини ашраб минки, халини а’йш бики!*1

От его слов по мне пронеслась волна жара. Я качнулась вперед, и, несмотря на его предупреждения, насадилась на него так глубоко, что на мгновение потеряла дыхание. Его глаза расширились, он хрипло выдохнул, и в следующий момент его руки сжали мои бедра, останавливая меня.

— Не шевелись, Женя… — его голос был полон тревоги и желания. — Я боюсь за тебя… за них… Ты сводишь меня с ума.

Я улыбнулась ему, сквозь жар, сквозь полуприкрытые веки. Мое тело дрожало, все внутри пульсировало, а я прошептала:

— Я беременна, а не больна. Люби меня, Ахмад… Полностью. Пожалуйста.

Эти слова сломали остатки его сдержанности. Он прижал меня к себе крепче, его губы скользнули вдоль моей шеи, оставляя теплый, влажный след. Он двигался во мне глубже, с каждым разом все сильнее, и я чувствовала, как каждое его движение растапливало меня, заставляло забыть обо всем, кроме нас двоих.

— Шу амалти фии?! Ляхсаби, бадди а’колик, рухи!*2, — выдохнул он мне на ухо, его голос обжигал, каждое слово было как ласка, как прикосновение.

Я выгибалась под ним, мои ногти впивались в его спину, оставляя следы на коже, но он не останавливался. Его движения становились все быстрее, все глубже, пока я не почувствовала, как волна наслаждения захватывает меня с головой.

— Амирт… — мой голос был слабым, почти шепотом, когда я вновь закричала, сотрясаясь от экстаза, который накрыл меня. Мое тело дрожало, пульсировало, я задыхалась, но не хотела, чтобы это кончилось.

Его движения становились все резче, а затем он замер, его руки сжали меня так крепко, что я почувствовала его дрожь. Он закрыл глаза, его дыхание было тяжелым, и когда он произнес низким голосом: «Анти рухи, анти кулли ши, бади ашта’тир кулли нафс миннафик!»*3.

Мы лежали, обессиленные, наши тела дрожали в унисон, а я смотрела на него и понимала, что теперь между нами не осталось ничего, кроме любви и этой необузданной страсти. Я могла бы идти за ним куда угодно. Потому что он был моим, а я его.

_____

*1 - Давай, моя душа, позволь мне пить тебя, позволь мне жить тобой!(араб. прим. Автора)

*2 - Что ты сделала со мной?! Клянусь, я хочу съесть тебя, моя душа! (араб. Прим автора)

*3 - Ты — моя душа, ты — все для меня, я хочу украсть каждое твое дыхание! (араб. Прим. Автора)

Мы лежали на широкой постели, опустошенные и безмолвные. В комнате царила такая тишина, что я слышала каждый свой вздох, каждый приглушенный шум снаружи. Только свет от далекого города проникал сквозь приоткрытые шторы, скользя по высоким потолкам и мягким складкам ткани, которая обрамляла нас, будто защищая от всего остального мира.

Я лежала рядом с ним, прислонившись щекой к его плечу. Его дыхание было тяжелым, но ровным, а тепло его тела обволакивало меня, как уютный кокон. Он не говорил ни слова. Только его рука скользнула вдоль моей спины, нащупала мои пальцы и, к моему удивлению, переплела их со своими. Его ладонь была теплой, сильной, защищающей, и этот жест — простой, почти инстинктивный — поразил меня больше всего, что случилось этой ночью.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на него. Его профиль был четким в полумраке — сильная линия подбородка, плотно сжатые губы, расслабленные только на первый взгляд. Он выглядел спокойным, почти отрешенным, но я видела, как его глаза блестели в отражении света. Как будто он думал, возможно, даже боролся с чем-то, что я не могла понять. Потом посмотрел на меня долгим взглядом.

— Почему ты так смотришь на меня? — прошептала я, нарушая тишину.

Наши взгляды встретились. Я ожидала привычной холодности, привычного непроницаемого выражения. Но вместо этого я увидела что-то новое, что-то, что сбивало с толку и разжигало внутри странное тепло.

— Потому что ты меняешь все, — ответил он просто.

Мое сердце дрогнуло. Я не знала, как на это ответить, поэтому просто отвела взгляд, сосредоточив его на наших переплетенных пальцах. Я видела, как он чуть сильнее сжал мою руку, но при этом его прикосновение оставалось таким мягким, что это пугало.

— Расскажи мне о себе, — сказал он неожиданно.

— Что? — я снова посмотрела на него, удивленная этим вопросом.

— Ты прячешь свое прошлое, — его голос звучал мягко, почти интимно, как шелест теплого песка под ночным ветром. — Я бы мог все узнать и сам…но хочу чтоб ты рассказала.

Мое дыхание сбилось, и я невольно попыталась высвободить руку, но он не отпустил.

— Не бойся, — его голос стал еще ниже, еще теплее, и от этого по моей спине пробежал легкий холодок. — Просто расскажи мне.

— Это неважно, — попыталась я уйти от разговора, глядя в сторону.

— Важно. Для меня важно.

Эти слова были произнесены так искренне, что я почувствовала, как что-то внутри дрогнуло. Грудь сжалась, а к горлу подступил ком. Он не отпускал моей руки, переплетенные пальцы словно удерживали меня от побега, и я поняла, что он не отступит.

— Хорошо, — выдохнула я наконец, не поднимая глаз.

Мои слова прозвучали будто издалека. Я боялась говорить, но не могла остановиться.

— Его звали Матвей, — начала я тихо, каждый слог давался мне с трудом. — Мы поженились, когда я была еще совсем юной, наивной девчонкой, которая верила в любовь.

Я услышала, как он сделал тихий вдох, но ничего не сказал, давая мне продолжить.

— Сначала все было… нормально, — я горько усмехнулась. — Он был обаятельным, таким... ярким. Но потом… потом он начал пить. Все больше и больше. Сначала это были только выходные, потом вечера, потом утро. Он играл в азартные игры…уходил по ночам.

Слезы подступали к глазам, но я продолжала:

— Потом появились наркотики. Он мог тратить все, что у нас было, на эту дрянь. А когда денег становилось мало, он начинал злиться. Он бил меня, — я сказала это почти шепотом, будто сама не верила своим словам. — Но не сразу. Сначала это были только угрозы. А потом...

Я почувствовала, как его пальцы сжали мою руку сильнее. Это было как молчаливое напоминание о том, что он здесь, рядом.

— Я пыталась уйти, пыталась начать все сначала, но он... он всегда находил способ вернуть меня. Сначала словами, потом кулаками. А когда родилась Лиза, я поняла, что уже не могу уйти. Мне было страшно. Мне казалось, что если я оставлю его, то он найдет нас и сделает еще хуже.

Мое тело задрожало, и я почувствовала, как его другая рука медленно скользнула вдоль моего плеча, притягивая меня ближе.

— Он угрожал тебе? — его голос был низким, тихим, но я услышала в нем сталь.

Я кивнула, глотая ком в горле.

— Да. Но в какой-то момент я больше не могла это терпеть. Он ударил меня, когда я держала Лизу на руках, и я поняла, что это конец. Что я больше не могу так жить.

Я замолчала, чувствуя, как горячие слезы текут по моим щекам. Он медленно повернул меня к себе, его глаза встречались с моими.

— Ты сильная, Женя, — сказал он.

Я покачала головой, глядя в его непроницаемое лицо.

— Я не сильная, Амирт, — прошептала я. — Я боюсь. Боюсь каждого дня без Лизы. Боюсь, что я больше никогда ее не увижу.

На мгновение он закрыл глаза, будто собираясь с мыслями. А потом снова посмотрел на меня, его взгляд был глубоким, наполненным чем-то, чего я не могла понять.

— Ты видишь только свои страхи, — сказал он наконец. — Но я вижу, как ты держишься, даже когда все против тебя. Я вижу, как ты горишь изнутри, даже если думаешь, что пепел уже остыл.

Его слова обжигали меня сильнее, чем любое прикосновение.

— Я больше не хочу гореть, — прошептала я.

Его пальцы сжали мои снова, крепко, но нежно, словно обещание.

Амирт все еще лежал рядом, его рука невесомо касалась моего живота, но я знала: это только внешнее спокойствие. Внутри него бурлила ярость, которая еще не нашла выхода. Я слышала, как его дыхание становилось все глубже, будто он пытался унять тот шторм, который бушевал внутри. Мысли о том, что я собиралась сказать, не давали мне покоя. Я не знала, как начать. Не знала, как он отреагирует.

– А ведь есть еще что-то, что гложет тебя…Я хочу чтобы ты все рассказывала мне сама. Чтоб я не узнавал от слуг, от Фариды и Омара.

Я сжала в кулак ткань простыни. Этот разговор был неизбежен. Если я продолжу молчать, это может стоить нам слишком дорого. Мне слишком дорого и вот…он момент когда стоит сказать ему.

– Сегодня… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я почувствовала что-то странное.

Он тут же привстал, опираясь на локоть, его взгляд впился в меня, как острый клинок.

– Что именно?

– Еда, – тихо сказала я, не глядя ему в глаза. – Она пахла… странно. Горечь. Слабая, но я ее почувствовала.

– Горечь? – повторил он, его голос стал холодным, словно лед.

Я кивнула, чувствуя, как внутри все сжимается.

– Я не стала есть, – продолжила я. – Просто сказала Саиде, что у меня нет аппетита.

Он молчал, но я видела, как его плечи напряглись. Казалось, воздух в комнате стал тяжелее, плотнее.

– Ты хочешь сказать, что тебе что-то подмешали? – спросил он, его голос звучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

– Я не знаю, – ответила я честно. – Но что-то не так.

Он резко сел, его движения были быстрыми, как у хищника, готовящегося к прыжку. Я смотрела на него, видя, как в его глазах разгорается огонь.

– Кто готовил еду? – потребовал он, глядя на меня так, будто собирался вырвать из меня ответ.

– Хусейн, – сказала я, стараясь не показать, как сильно дрожит мой голос. – Но ты знаешь, что это не только он. Там всегда есть слуги, помощники…

Он резко встал с кровати, будто не мог больше оставаться на месте. Его спина напряглась, кулаки сжались, и я почувствовала, что шторм внутри него вот-вот вырвется наружу.

– Они осмелились? – произнес он, и его голос был таким низким, что я едва его расслышала. – Кто-то посмел…

– Я не уверена, – сказала я, садясь и обнимая себя за плечи. – Но, Амирт, ты знаешь, что это возможно.

Он резко обернулся ко мне, его глаза были полны ярости.

– Саида сказала, что видела Наиму. Она встречалась с каким-то мужчиной за пределами дворца. А потом она видела ее на кухне.

Он замер, его челюсть напряглась, как будто он готовился разбить что-то на тысячи осколков.

– Если это она… – начал он, но замолчал, не закончив фразу. Его голос сорвался на яростный шепот. – Нет…слишком рискованно. За ее спиной есть кто-то другой, сильнее, тот кто обещал ее защитить, тот кто обещал награду!

– Мы не можем быть уверены, – сказала я, пытаясь говорить спокойно, но даже мне было трудно поверить в свои слова. – Может мне показалось и она не виновата.

Его взгляд остановился на мне, темный, тяжелый, словно он хотел разглядеть во мне что-то, что я сама не понимала.

– Я проверю…она сознается, кто ее заставил, – сказал он, его голос звучал напряженно, как натянутая струна. – Я проверю еду, слуг, все. Если хоть один человек замешан в этом, я лично уничтожу его.

Я не знала, что сказать. Его ярость пугала меня, но в то же время она была моей единственной защитой.

Он подошел ко мне, сел на кровать и осторожно положил руку на мой живот.

– Никто не посмеет навредить тебе, – сказал он, его голос стал мягче, но в этой мягкости чувствовалась угроза всему миру. – Никто.

Я закрыла глаза, чувствуя, как моя рука невольно ложится поверх его.

– И я не позволю никому отнять у меня моих детей.

В его словах была такая уверенность, что я на мгновение почти поверила, что все будет хорошо. Но внутри я знала: Лейла не остановится. Она всегда идет до конца. И это значит, что я должна быть готова к ее следующему удару.

***

Все началось с гулкого звука его шагов по мраморному двору. Когда он вошел, воздух словно застыл. Каждое движение, каждый взгляд, каждый вдох вокруг замерли, чтобы не нарушить эту гнетущую тишину. Я стояла в тени колонны, стараясь держать себя в руках, но мои пальцы сжали ткань платья так сильно, что оно могло порваться. Он пришел, чтобы говорить, и я знала, что его слова будут острыми, как клинки.

Шейх остановился в центре двора, его осанка прямая, как будто весь этот дворец был продолжением его воли. Его глаза, тёмные и пронизывающие, скользнули по каждому лицу в толпе слуг, охраны и приближённых, словно ножи. Я почувствовала, как от этого взгляда у меня побежали мурашки по коже, хотя он не смотрел на меня.

– Отныне, – его голос звучал так, словно это не слова, а каменные блоки, падающие с высоты, – каждая тарелка, каждый кусок, каждый напиток, предназначенный для Евшении, будет проверяться до подачи.

Его слова разнеслись эхом по двору. Я видела, как кто-то из слуг вздрогнул, кто-то украдкой бросил быстрый взгляд на соседей, словно хотел убедиться, что они слышали то же, что и он. Но никто не осмелился даже шепотом проронить хоть слово.

– Наима, – он выделил её имя, как удар молотом, и я увидела, как эта пожилая женщина, которую я раньше едва замечала, шагнула вперёд. Её лицо стало белым, как мел, но она подчинилась.

Его взгляд остановился на ней, и я не завидовала ей в этот момент. Это был не взгляд человека, это был взгляд хищника, который сейчас решал, стоит ли ей жить или нет.

– Отныне ты будешь первой, кто пробует еду. Это твоя обязанность.

Наима сглотнула, её губы дрожали, но она сумела кивнуть. Её голос не дрогнул, когда она ответила:

– Да, господин.

Но я видела, как её руки, сложенные перед собой, подрагивали, и как под плотной тканью платья вздымалась её грудь, стараясь втянуть побольше воздуха.

Шейх сделал паузу, и мне казалось, что эта тишина длится целую вечность. Его глаза снова обвели толпу, и теперь я почувствовала на себе этот взгляд. Он знал, что я здесь, знал, что я всё слышу, но не посмотрел на меня ни на секунду. Он защищал меня, защищал наших детей, но в его защите было что-то настолько страшное и яростное, что я не могла понять, успокаивает ли меня это или пугает.

– Если кто-то, – он сделал ещё одну паузу, отчего его голос стал ещё тяжелее, – посмеет угрожать её жизни – он показал на меня пальцем, - или жизни моих детей, я лично найду этого человека. И его смерть будет медленной и очень страшной. Я клянусь!

Эти слова, сказанные с ледяной уверенностью, повисли в воздухе, словно дамоклов меч. Никто не осмелился даже вздохнуть. Я чувствовала, как толпа напряглась, как слуги переглядывались, затаив дыхание. А я стояла там, ощущая, как внутри у меня всё горит.

Он снова обвёл взглядом двор, его глаза холодно оценивающе скользили по каждому лицу.

– Теперь уходите, – резко бросил он, и его голос разбил тишину, как раскат грома.

Толпа начала рассеиваться, слуги уходили быстро, опустив головы, боясь задержаться здесь хоть на секунду дольше. Но я осталась на месте.

Моё дыхание было тяжёлым. Я с трудом могла разобраться в своих эмоциях. Он сказал это ради меня. Ради наших детей. Он сказал это с такой властью, что любой из тех, кто стоял здесь, теперь будет бояться даже думать о том, чтобы угрожать мне. Но было ли в этом только его чувство долга?

Мой взгляд случайно поймал её. Назира. Она стояла чуть в стороне, её руки были сложены, а лицо оставалось непроницаемым. Но в её глазах я увидела холодный огонь. Высокомерие, смешанное с осуждением. Она ничего не сказала, не шелохнулась, но её взгляд был красноречивее любых слов.

Я почувствовала, как мой гнев начинает разгораться. Её недовольство, её снисходительность были как пощёчина. Она стояла там, как будто это она была хозяйкой дворца, как будто её мнение что-то значило.

Когда шейх повернулся ко мне, его взгляд был таким же холодным и сосредоточенным, как и всегда. Но в этот раз я почувствовала в нём что-то ещё. Он смотрел так, как будто пытался понять, что я чувствую.

– Всё будет под контролем, – сказал он, его голос стал мягче, почти успокаивающим.

Я кивнула, но не сказала ни слова. Потому что внутри меня всё кипело. Я знала, что это только начало. Лейла, Назира, Наима – все они хотели увидеть меня на коленях. Но я не собиралась позволить им победить.