XV век. На Пиренейском полуострове медленно умирает Реконкиста. Но католические короли, судьба которых объединить под собой королевства Кастилии и Леона, Арагонское королевство, Гранадский эмират и Наваррское королевство уже родились и вскоре будут готовы заявить о себе во всём мире.
И хорошо, если рядом с ними будет человек из будущего, миссия которого найти те самые 30 сребреников, которые могут изменить весь мир или же судьбу всего одного человека.
Copyright © Распопов Д. В.
Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не
призывает к употреблению наркотиков, алкоголя, сигарет, нетрадиционным
отношениям, педофилии, смене пола и другим действиям, запрещенным законами РФ.
В описанном мире другая система времени, возрастов и система исчисления. Все герои при пересчете на нашу систему совершеннолетние. Автор и издательство осуждают употребление наркотиков, алкоголя и сигарет, нетрадиционные отношения, педофилию, смену пола и другие действия, запрещенные законами РФ.
Имена, персонажи, компании, места, события и инциденты являются либо продуктами воображения автора, либо используются фиктивным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, или фактическими событиями является случайным.
— В общем всё началось так, — Валеран де Ваврен, как настоящий рассказчик стал дополнять слова жестами, — как вы и приказали, сеньор Иньиго, мы подошли к Дамьетте ночью, и встали подальше от гавани, дожидаясь начала рассвета, после чего спустили лодки с десантом, который доплыл до гавани и перерезал спящую стражу, позволив остальным занять крепость порта, отрезав её от города. Пока солдаты размещались в крепости, зачищая её от стражников, корабли первой группы прошли в порт и тут же забил колокол тревоги. Мы стали захватывать корабли, стоявшие в гавани, и отбили первую атаку, организованную наместником Дамьетте, ещё не понимающим, что наши силы весьма велики. Понеся большие потери, мавры отступили, и мы начали грабить порт, обнаружив там огромные запасы сахара и зерна. Как было условлено, мы забрали только самое ценное и подпалив остальное, отступили сразу же, как только весь сахар перегрузили на корабли. Так что пряностей и остального там было очень мало, наша основная добыча из Дамьетты, как раз таки сахар.
— То есть всё прошло успешно? — обрадовался я.
Рыцарь покачал головой.
— Мамлюки явно готовились к нашему прибытию сеньор Иньиго, и оставили нам несколько неприятных сюрпризов. Ночью один наш корабль пытались поджечь с помощью старой лодки, гружёной смолой, но дозоры заметили и застрелили тех, кто на ней плыл, а также в гавани стали появляться неприятные сюрпризы в виде нескольких брёвен, скреплённые канатами. Они явно пытаются сделать в гавани, лишь несколько судоходных фарватеров.
Реакция мамлюков была ожидаемая, они же не идиоты, чтобы позволить нам безнаказанно грабить себя и дальше, так что я спокойно воспринял такие новости.
— Нужно будет усилить охрану кораблей, увеличив ночные вахты, — приказал я и рыцари кивнули, соглашаясь, — также у нас есть теперь пираты, будем их первыми отправлять на разведку, до подхода наших основных сил.
— Вы хотите придать их к первой группе, сеньор Иньиго? — поинтересовался у меня Валеран де Ваврен.
— И да, и нет, они будут использоваться там, где будут нужнее всего, — покачал я головой, — будем разделять их и соединять по мере надобности.
— Весьма разумное решение, — заметил Жоффруа де Туази.
— Это не все плохие новости на сегодня, — заметил граф Латаса, и когда все повернулись к нему, он добавил, — склады в Тире и Сидоне, переносятся вглубь территорий мамлюков. В Бейруте эти работы так же уже начаты. Боюсь таже ситуация после Дамьетты будет теперь везде.
— Нас хотят лишить добычи, — я покачал головой, — а мы не можем уходить далеко от кораблей.
В зале воцарилось напряжённое молчание.
— В Триполи прибыл султан Абу Умар Усман, — задумчиво произнёс Аймоне ди Савойя, — вы наверно видели в гавани его корабли, он наверняка прибыл сюда ради вас, сеньор Иньиго. Может быть у него можно будет получить больше поддержки?
— Сомневаюсь, — пожал я плечами, — наверняка мамлюки шлют к нему уже послов с требованиями изгнать нас со своей территории, так что я был лично не рассчитывал на то, что он пойдёт на открытый конфликт с ними.
— Тогда, если все товары будут убирать с прибрежных городов, — задумчиво проговорил Пьер д’Обюссон, — у нас остаётся только перехват торговых судов?
— Как сказал граф Латаса, работы только начаты, сеньор Пьер, — ответил я ему, — так что давайте все три группы отправим по разным городам, вместе с пиратами, чтобы захватить то, что ещё не успели перенести.
— Мысль хорошая, сеньор Иньиго, но как нам командовать пиратами? Мы не знаем их язык, а они латынь, — поинтересовался у меня Валеран де Ваврен.
Я широко улыбнулся бургундцу, заставив его вздрогнуть.
— У меня для вас отличная новость, сеньор Валеран, — вкрадчиво ответил я ему, — вы сдадите командование первым отрядом сеньору Жоффруа, а сами возглавите флот пиратов, переводить же вам будет мой секретарь — Джованни да Кастро.
— Не будет ли проблем с субординацией между мной и ими? — поинтересовался он, не сильно обрадованный подобными новостями, — это же пираты, да ещё и нехристи.
— О, я уже придумал, как решить этот вопрос, — успокоил его я, — так что после встречи с султаном, когда я пойму, ради чего он прибыл в Триполи, мы начнём готовиться к большому рейду по нескольким городам сразу. Тактика, с появлением у нас разведки поменяется, сначала пираты будут разведывать ситуацию в городе, и лучше всего именно их будем использовать для доставки десанта в порт.
— Хорошо, сеньор Иньиго, — согласились со мной остальные участники совещания, — тогда ждём, что скажет нам султан.
— Всё верно, — кивнул я, переводя взгляд на бургундца, — а вы сеньор Валеран, прикажете своим оруженосцам принести вам полэкс, мы идём к пиратам.
Он прикрыл глаза, показывая, что понял и мы, поднявшись с мест, пошли на выход. Валеран кликнул одного оруженосца и поместив полэкс на плечо, в сопровождении остальных рыцарей направился в нашу гавань, где на волнах покачивались фусты пиратов.
На берегу стояли шатры, горело множество костров, на которых что-то варилось и смолилось, так что наше приближение заметили и когда мы подошли ближе, к нам выдвинулись пять групп пиратов, численностью каждая до десяти человек. Двух глав этих групп я знал, это были капитаны пиратов, которым я лично вручил золотые помеченные монеты. Они тоже меня узнали, так как руки с оружия убрали и сказали своим людям, успокоиться.
— Эмир Инико, — когда я подошёл ближе, они спокойно приветствовали меня.
— Приветствую доблестных воинов Аллаха, — ответил я также ровно, — я только вернулся из поездки, и сразу отправился к вам, чтобы поинтересоваться, всем ли вы обеспечены? Продовольствие и припасы вовремя ли доставляются моими людьми?
— Всё отлично, эмир Инико, — ответил один из капитанов, — всё как ты и говорил. Мы ждём только когда, ты укажешь нам на добычу.
— Прекрасно! — воодушевился я, — для координации вас с моим основным отрядом я поставлю вашим общим командиром, своего доблестного рыцаря сеньора Валерана. Он прекрасный моряк и командир.
— Мы не знаем его, — безразлично пожал плечами один из арабов.
— Для этого я и привёл его, познакомиться, — показал я на хмурого бургундца с полэксом на плече, — выставляю его против вашего самого сильного воина. Кто не струсит сразиться с ним?
Пираты удивлённо переглянулись, затем стали переговариваться и один из капитанов сказал.
— Джафар — наш сильнейший воин, сейчас он прибудет сюда. Какие условия этого поединка?
— Никаких, как и нет никаких правил, — заверил я их с широкой улыбкой.
Пока мы ждали их воина, я заметил Валерану де Ваврену.
— Сеньор Валеран, вы главное не убивайте его, а в остальном можете делать всё, что захотите.
На лице бургундца появилась довольная улыбка.
— Вы уверены, сеньор Иньиго? Я могу быть весьма жёстким бойцом.
— О, это я полностью прочувствовал на себе, сеньор Валеран, — заверил я его, — так что понимаю, что говорю.
— Тогда Господь, помоги этому мавру, — хмыкнул он.
Вскоре с одного из кораблей пришла лодка и к нам вальяжно подошёл настоящий гигант, с большим топором. Он был выше и крепче моего рыцаря, но я, зная таланты сеньора Валерана, никогда бы в жизни не поставил на мавра, так что пригласил их встать друг напротив друга и сказал на двух языках.
— Проиграет тот, кто не сможет встать с земли.
Тот радостно заорал, его криками подбодрили остальные пираты и по знаку, он бросился к рыцарю, спокойно стоявшему с полэксом в руках, чтобы смести его со своей дороги.
Едва видимое смещение влево, удар древком по коленной чашечке здоровяка и вот уже мавр упал лицом в песок, под спокойный вопрос сеньора Валерана, который я тут же конечно перевёл.
— И это ваш сильнейший воин?
— Джафар не позорь нас! — все подумали, что тот споткнулся и стали криками заставлять его встать, что тот, впрочем, и сделал, но уже чуть прихрамывая, уже более осторожно пошёл на рыцаря.
Колющие удары, от которых пират уклонялся, заставили его держаться на расстоянии от длинного полэкса, а бургундский рыцарь с такой лёгкостью менял своему оружию положения для атаки, словно оно было невесомым. Даже мне, открыв рот, оставалось только поражаться его таланту и возможностям. Впрочем, скоро и алжирцам стало понятно, что франк просто играется с их воином, как кошка с мышкой. Он ронял его на песок, подбивал ноги, заламывал руку в болевом приёме, отчего тот орал от боли, и последним ударом железного бойка полэкса, отправил того в беспамятство.
Смотря на лежащего на песке гиганта, пираты угрюмо молчали и смотрели на даже не вспотевшего рыцаря.
Я вышел вперёд, с лёгкой улыбкой обратился к ним.
— Теперь вы знаете, сеньора Валеран, — представил его я им снова, — и если у вас есть ещё сильные воины, он готов сразиться с любым.
— Мы поняли эмир, что твой воин очень силён, — глухо ответил один из пиратов, — мы признаём его силу.
— И командование, — добавил я, — поскольку он будет на своей фусте впереди вас всех, и будет передавать вам, что нужно будет делать. Возражения есть?
— Возражений нет, эмир, — заверил меня второй капитан.
— Тогда пара приятных новостей для вас, чтобы сгладить вот это, — я показал на всё ещё лежащего в беспамятстве соперника сеньора Валерана, — кроме ваших долей в добыче, которую я вам гарантирую, я решил организовать призовой фонд в тысячу пятьдесят флоринов. По результатам каждого месяца, по триста пятьдесят флоринов будут получать лучшие корабли в следующих категориях: первая — наибольшая польза для всего рейда, ей будет награждаться корабль, принёсший максимальную прибыль, вторая категория — больше всего абордажей, ну тут понятно, кто захватит больше всего купеческих судов, тот и выиграл, ну и третья категория — лучший разведчик, кто принесёт больше и качественней информации по тем городам или портам, на которые мы собираемся напасть, то и получит этот приз. Условия понятны для всех?
Пираты очень удивились, услышав такое необычное соцсоревнование, которое я для них придумал, чтобы ещё больше простимулировать их сражаться за добычу, но услышав сумму и главное понятные для себя условия, мне ответил один из капитанов.
— Да эмир, понятно и даже более, команды будут рады получить эти призы.
— Тогда до встречи, — ответил я, — готовьте корабли, не сегодня завтра, мы выступаем.
— Будем ждать вашей команды эмир, — кивнули они и пошли к кострам, откуда вскоре раздались радостные крики. Пиратам видимо рассказали о дополнительном фонде вознаграждений.
— Чего эти нехристи так радуются, сеньор Иньиго? — поинтересовались у меня мои рыцари, когда мы отправились обратно в нашу крепость.
Я кратко пересказал им то, что только что придумал, заставив их задуматься.
— Если такое вознаграждение вы решили сделать пиратам, то правильно наверно будет сделать такой же фонд и для нас? — поинтересовался у меня Фелипе Вивес де Каманьяс.
Поняв, что он прав, я тут же сделал лицо, как будто оскорбился.
— Ну конечно же, сеньор Фелипе! — вскрикнул я, всплеснув руками, — приказ об этом уже лежит у меня на столе! Просто я решил потренироваться сначала на пиратах.
— А с чьей доли будет организован этот фонд, сеньор Иньиго? — справедливо заметил Аймоне ди Савойя, — с общей?
— Конечно нет, сеньор Аймоне, — покачал я головой, — с моей доли. Я хочу поощрить команды кораблей, которые внесут наибольшую пользу для рейда.
— Да за эти деньги, каждый месяц будут нешуточные драки разгораться, сеньор Иньиго, — задумчиво проговорил француз, — триста пятьдесят флоринов на экипаж, очень неплохой заработок.
— А солдаты? — поинтересовался у меня Валеран де Ваврен, — они получат что-то? Или только команды кораблей в этом участвуют?
И тут я понял, что изначально казавшаяся хорошая идея уже перестаёт быть таковой. Фонд и выплаты стремительно разрастались, ударяя по моему кошельку, но отступать всё равно было некуда, давая стимул одним, было бы несправедливо лишать его других.
— Разумеется, сеньор Валеран! — бодро ответил я, — я правда ещё не придумал критерии наград для солдат, может вы поможете мне в этом?
Все рыцари как один радостно заверили меня, что они ради доброго дела на всё готовы.
— Да здравствует, сеньор Иньиго! Самый щедрый и добрый командующий! — в воодушевлении закричал Жоффруа де Туази, и его вопли подхватили все рыцари, которые вроде были солидными и взрослыми мужчинами, но идея дополнительного призового фонда, да ещё и с моей доли им так понравилась, что мы вернулись в мой дом и засели оформлять всё письменно, чтобы приказ прикрепить к доске, на которой вывешивались по моему приказу всё, что касалось нашего рейда: доли распределения добычи от капитана, боцманмата до солдата и матроса, сколько захватил каждый корабль, и сколько он принёс в общий вклад, сколько и когда будут выплаты за это. В общем любой, кто знал латынь и счёт, мог подойти и подсчитать, сколько в конце месяца получит лично он с учётом своего жалования, а также вклада своего корабля в общее дело.
Рыцари сначала отговаривали меня делать настоль прозрачные расчёты добычи, но я наперекор им сделал это и как показало время, люди, видя, что никто их не обманывает, а каждый получает ровно столько насколько он заработал, стали сами следить за тем, чтобы добыча учитывалась верно. Приписки на кораблях тут же закончились и мне меньше требовалось теперь времени, на повсеместный контроль всего и вся. Конечно все эти расчёты и приказы, приходилось сначала делать мне самому, но я постепенно всё больше это делегировал Джованни да Кастро, который становился понемногу и бухгалтером.
Султан Абу Умар Усман ибн Масуд сидел на малом троне, взятом в дорогу из Туниса, а перед ним склонились его сын, вали Триполи Абу-Салим, и его кровный брат, регент Абу-Абдаллах.
— Значит, — тихо сказал он, когда услышал весь их рассказ о произошедшем в городе, — вы дали чужеземному командиру гавань, склады и право действовать против мамлюков?
— Временно, отец, — ответил юноша, сильно волнуясь под грозным взглядом султана.
— Временно, — повторил халиф, — так обычно начинается то, что потом требует оправданий.
Регент, в защиту вали города, а также и своего решения помочь племяннику, спокойно заметил.
— Он не получил от нас ни знамени, ни договора, ни титула, правитель, только возможность действовать под нашим присмотром.
Халиф повернул взгляд на брата и справедливо заметил.
— И всё же он действует из Триполи. Почему вы ему это разрешили, не дождавшись моего ответа?
Абу-Салим сделал шаг вперёд.
— Отец! Мы писали, четырежды! Но ответа всё не было, а время утекало стремительно, грозя последствиями для нас самих.
Халиф медленно покачал головой.
— Справедливое замечание, но этого мало, для тех последствий, какие нам грозят со стороны мамлюков.
Регент снова вмешался.
— Тогда позвольте добавить в эту сделку расчёт, мой господин.
Халиф вернул взгляд на наиба города.
— Он без споров, допустил на свои корабли наших учётчиков добычи, чтобы наша доля всегда была учтена, и в казне города уже стоят сундуки, полные золотом от пятнадцати процентов добычи, которую он добывает, — продолжил Абу‑Абдаллах.
— Он пустил учётчиков на свои корабли? — удивился султан, — не боится, что мы прознаем его секреты?
— Видимо нет, повелитель, но как мы успели узнать с вашим сыном, он в целом ведёт свои дела иначе, не так, как мы привыкли с другими франками.
— Иначе — это как? — поинтересовался Абу Умар Усман.
— Он нигде надолго не задерживается, соединяет и делит свои силы, когда это выгодно ему и всегда уходит до того, как его могут ударить, даже если добыча ещё не вся загружена на корабли, — спокойно перечислил Абу-Абдаллах, — это необычный налётчик, я никогда не сталкивался с мышлением, какое увидел у него.
Юноша добавил, уже увереннее, видя, что султан больше не злится, а внимательно их слушает.
— К тому же, он договорился с пиратами и привлёк к себе на службу тридцать алжирских фуст.
Халиф удивлённо вскинул брови и показал рукой в сторону гавани.
— Их?
— Да повелитель, — подтвердил регент, — лёгкие, быстрые суда, которые дадут ему глаза, скорость и возможность бить в нескольких местах сразу.
В зале на мгновение повисла пауза.
— Значит, — после раздумий, халиф продолжил разговор, медленно цедя каждое слово, — вы впустили в Триполи не одного человека, а силу, которая может держать в напряжении всё побережье Магриба?
— Именно, государь, — тихо ответил Абу-Абдаллах, — но именно мы дали ему убежище, а не другие. Именно поэтому мы не могли больше ждать, видя его нестандартные шаги и решения. Ответ нужно было давать сейчас, пока он не отправился искать себе другую базу, а под его ударами оказалось бы уже наши города.
Халиф посмотрел на регента при младшем сыне внимательно.
— Ты странно рассуждаешь брат, по-твоему, он нам полезен, потому что опасен?
— Он опасен для мамлюков, а не для нас, — уточнил Абу‑Абдаллах.
Юноша тут же добавил.
— Он не просто грабит, отец, он ломает торговлю, уходит до ударов и возвращается туда, где его не ждут.
Халиф всё ещё не мог понять, правильное ли решение приняли его сын и брат, или же нет. Последствия от такого шага могли быть слишком непредсказуемыми. Он даже не сомневался, что мамлюки рано или поздно узнают, где именно находится база этого дерзкого франка.
— Почему вы решили, что такой человек не повернёт эту силу против вас?
Абу-Салим ответил честно.
— Мы решили, отец, что, если он будет не у нас, он будет намного опаснее.
Регент согласно кивнул.
— В Триполи мы его видим, его корабли заходят в наши воды, его люди покупают у наших купцов товары, мы знаем его силу и его слабости. Если бы он был вне города, он был бы для нас лишь тенью и внезапным ударом.
Халиф усмехнулся, брат говорил в целом разумные вещи.
— Вы предпочли риск под крышей, риску за стенами? — уточнил он.
— Да, повелитель, — сказал регент, — и ещё эта история с чумным городом сделала его приемлемым для города, люди не видят в нём опасность, его воины не устраивают дебошей, за всё платят звонкой монетой, так что это сильно снижает напряжение между правоверными и франками.
Халиф внимательно посмотрел на сына.
— Ты дал ему базу ещё и потому, что он спас детей?
— Я дал ему базу потому, что он не бросает тех, кто слабее, повелитель, — твёрдо ответил юноша, — и способен держать своё слово.
— Или умеет произвести впечатление, — холодно сказал халиф, пожав плечами.
Абу‑Абдаллах снова пришёл на помощь смутившемуся племяннику, которого расстроила холодность отца.
— Возможно, повелитель, но даже это становится инструментом, поскольку такой человек умеет удерживать дисциплину среди разных людей, включая алжирских пиратов.
Халиф медленно провёл рукой по бороде.
— Тридцать фуст… — вернулся он к численности пиратов, — это и правда уже не просто рейд, а постоянная подвижная угроза.
— Да, мой господин, — с поклоном ответил Абу-Абдаллах, — и мы с Абу-Салимом сделали так, чтобы она была направлена не на нас.
Тишина снова затянулась, но доносившиеся даже несмотря на позднее время громкие звуки работы порта, показывали всем, что Триполи уже жил принятым решением.
— Вы понимаете, — сказал халиф наконец, — что если мамлюки свяжут это с нами, это станет не выгодой, а причиной долгой войны?
— Прямой связи в этом нет, поскольку всё оформлено как торговля, аренда и обычное морское движение, — пожал плечами Абу‑Абдаллах, — мы не идиоты, чтобы оформлять письменные договоры с нашими подписями и печатями.
Султан задумался. Решение было сложным и вело к непредсказуемым последствиям, но то, что он услышал и сундуки с золотом в подвале дворца было слишком сильным аргументом в пользу неизвестного пока ему командира франков. Тот совершенно точно умел вести свои дела, если убедил помогать себе не только его пылкого юного сына и осторожного прагматичного брата, но еще и алжирских пиратов, которых кроме добычи вообще больше ничего не волновало.
Халиф Абу Умар Усман, наконец кивнул своим мыслям, принимая решение.
— Моё решение будет таким, — он поднял взгляд на вали и наиба города Триполи, — пребывание в городе франка ограничено сроком договора, без знамени, без письма и без наших людей.
— Будет исполнено, повелитель, — быстро ответил Абу‑Абдаллах, обрадовавшись тому, что султан подтвердил их решение.
Абу Умар Усман продолжил.
— Также его корабли и фусты не заходят в гавань Триполи все сразу, поскольку я не хочу видеть здесь его силу целиком. Пусть стоят в гавани его временной базы.
— Понимаю и принимаю, мой господин, — поклонился регент.
Халиф перевёл взгляд на сына.
— Ты дал ход этому делу, и ты же будешь первым, кто его остановит, если оно выйдет из-под контроля, иначе ответишь за это.
Юноша спокойно кивнул.
— Да, отец, я понимаю.
Халиф улыбнулся, впервые он был горд младшим сыном, поскольку тот становился не только мужчиной, но и хорошим правителем.
— Вы сделали опасный выбор, — продолжил он, но уже без холода в голосе, — но неглупый. Пусть он бьёт по мамлюкам, но если вдруг решит, что Триполи тоже берег для его грабежей…
— Мы остановим его отец, — продолжил Абу-Салим то, что недосказал султан.
— И устройте мне встречу с ним, — кивнул тот, — я хочу лично с ним поговорить.
— Да, мой господин, — поклонился Абу‑Абдаллах, — завтра же я отправлю ему приказ явиться к вам.
— А теперь, — Абу Умар Усман лукаво посмотрел на обоих, — я хочу увидеть то, ради чего вы рисковали.
Абу-Салим и Абу‑Абдаллах переглянулись и на их лицах появились широкие улыбки.
— Ваше золото, ждёт вас внизу, повелитель, — с усмешкой ответил наиб Триполи, — позвольте мы вас к нему проводим.
Халиф довольно кивнул и поднялся с трона. Золото ему определённо не помешает, траты последнее время для отражения атак мамлюков, которые были не сильно довольны его усилением в тех регионах, где раньше правили они, становились только больше, так что неожиданно свалившееся на него словно с неба, золото от добычи франка, было как никогда кстати.
Приказ прибыть во дворец принёс мне лично глава гвардейцев личной охраны Абу-Салима, с которым я не раз уже встречался, он с поклонами и извинениями попросил не обращать внимания на приказной тон этого письма, поскольку по-другому просто не могло быть. Всё же это я гостил в Триполи, в котором султан был полновластным правителем, а не наоборот.
— Эмир Абд ар-Рахман, — остановил я поток его извинений, — я всё прекрасно понимаю, вам не стоит говорить больше.
— Благодарю за понимание, эмир Инико, — улыбнулся мне араб, — и простите, но мне приказано подождать вас и вместе явиться во дворец.
Я снял с пальца перстень и протянул ему, а видя непонимание в его взгляде, сказал.
— Вы давно на службе у султана, явно служили ему ещё в столице, уважаемый Абд ар-Рахман, — вежливо сказал я, — не подскажите мне, чтобы порадовало его, в качестве даров?
Воин взял перстень у меня и задумался.
— Из того, что я знаю о нашем повелителе, сахиб Инико, — он явно размышлял, желая мне помочь, — ему чужда погоня за женщинами, красота лошадей ненадолго пленит его взгляд, блеск стали тоже лишь на мгновение порадует его взор. Трудно, очень трудно угодить султану, я с трудом припоминаю послов, которые его по-настоящему радовали.
Я молчал, не мешая ему перебирать варианты.
— Наверно всё же редкое и ценное оружие, достойное султана или что-то научное, сахиб Инико, — наконец вздохнул гвардеец, — ничего другого не приходит мне на ум.
Времени на то, чтобы ехать на «Синко Льягас» и искать там оружие, которое мне натаскали рыцари, из того, что мы захватывали, времени конечно не было, а потому я вздохнул и пошёл в зал переговоров, откуда взял нарисованную мной лично карту Средиземноморья. Я потратил много времени на её рисование, она приводила всех моих рыцарей и капитанов в священный восторг, особенно когда они видели степень точности береговых очертаний и расстояний, но видимо другого варианта у меня сейчас как будто и не было. Идти к султану с просто золотом или драгоценностями изначально зная, что он отнесётся к ним с прохладой, явно не стоило. Всё же от этой встречи многое зависело, в том числе и наше дальнейшее нахождение в Триполи.
— Джабари! Укутай шёлком карту, — приказал я негру, отдавая её ему, — и пусть позовут рыцарей, мне нужна свита.
— Всё сделаю, сеньор Иньиго, — кивнул тот и побежал к оруженосцам, чтобы они позвали своих рыцарей, и только потом убежал искать ткань, для карты.
— Щербет? Сладости? — я вернулся к ожидавшему меня Абд ар-Рахману, поскольку ещё самому нужно было переодеться во что-то приличное для встречи с султаном.
— Благодарю, сахиб Инико, — вежливо оказался он, — с вашего разрешения я подожду вас на этом диване.
Он показал на мебель, рядом с которой стоял.
— Конечно, — кивнул я ему, но не доверяя, чтобы оставить его одного в своём доме дождался, когда появится Сергио, и только после того, как оставил их вдвоём, отправился переодеваться сам.
Так, через час, в сопровождении свободных от дел рыцарей я отправился во дворец наместника, который бурлил из-за приезда султана и его многочисленной свиты. Я видел много новых людей, которые с большим любопытством смотрели на нас.
Абу Умар Усман не стал держать нас долго у дверей зала, и мы вошли почти сразу, как он сам вошёл в зал для переговоров.
— Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного. Да приблизится сахиб Аликанте ва-джазаир аль-Баляяр Инико ибн Мендоса к стопам повелителя всех правоверных, — представили меня тут уже привычно, устав выговаривать мои кастильские имена и титулы, поскольку просто эмир — это было бы умаление моего ранга дворянина и полководца, под началом которого такой большой флот, а вот владыка Аликанте и островов Балеарских самое то в местной табели о рангах, это мне объяснили сразу, чтобы я понимал, что ни у кого нет желания меня принизить или обидеть. Да и в целом ко мне в Триполи относились, как почти своему, поскольку я говорил на их языке, цитировал Коран, и в целом, мне уже не раз делали намёки, что почему я, зная так много об исламе, ещё сам не стал правоверным.
После того, как меня огласили, я вошёл в зал, в сопровождении своей многочисленной свиты, ведь кроме рыцарей, нас сопровождали ещё и оруженосцы, поскольку для такого человека, как я, шесть сопровождающих было мало, так что мы добирали из тех, кто хотя бы выглядел прилично.
Остановившись перед троном, на котором сидел мужчина сорока пяти лет, с волевым лицом, очень цепкими глазами и взглядом, который словно говорил — «я не верю никому». Позади него стояли кадии и охрана, а визири и остальные советники находились по правую руку.
Поклонившись султану, я поприветствовал его крайне учтиво, подчёркивая его не только главную роль на территории, где нахожусь, но и ещё главы всех правоверных, раз уж его так представил сам глашатай.
— Ас-саляму 'аляйкум ва рахмату-Ллахи ва баракатуху, — проговорил я на арабском языке, — да продлит Всевышний дни Амира аль-му’минина, опоры веры и покровителя правосудия среди народов его владений. Я, Инико ибн Мендоса, слуга короны Кастилии, прибыл по вашему приказу и имею честь предстать перед вашим благородным лицом и прошу принять моё почтение и слова мира.
Наместник и регент, привыкшие к тому, что я свободно говорю на арабском, а ещё могу и на магрибском наречии, на котором разговаривали в городе, улыбнулись, увидев реакцию тех, кто приехал с султаном. Придворные из Туниса были, мягко говоря, ошарашены моими словами, но не сам султан.
Абу Умар Усман спокойно кивнул и ответил мне.
— Ва 'аляйкум ас-салям ва рахмату-Ллахи ва баракатуху. Мы принимаем твоё приветствие и даруем тебе безопасность на наших землях.
— Благодарю вас Амир аль-му’минин, — склонил я голову, — ваш сын, достопочтенный Абу-Салим и ваш брат уважаемый Абу‑Абдаллах, приложили много усилий, чтобы наше соглашение о торговле было заключено ко всеобщей выгоде и процветанию.
— Я обсудил уже это с ними, — кивнул султан, — они тоже были высокого мнения о тебе.
— Пошли Аллах им здоровья и процветания, — я едва сдержался, чтобы не перекреститься, поскольку многолетние привычки иногда были сильнее меня, — если мне будет дозволено, я бы хотел преподнести халифу дар.
Абу Умар Усман безразлично кивнул, словно его это не очень интересовало, но я уже знал, что его мало что способно заинтересовать, так что вперед вышел Сергио и отдал одному из визирей султана замотанную в шёлк карту.
Тот донёс предмет до трона, размотал ткань и развернул рулон, показывая карту Средиземноморья. Кто-то стоявший рядом ахнул, а с султана тут же слетело спокойствие, его глаза зажглись интересом, и он показал принести её ближе. Когда визирь встал перед ним, держа карту на раскрытых в сторону руках, Абу Умар Усман жадно стал всматриваться в очертания берегов и названия на латыни. Найдя Тунис и Триполи, он поднял на меня взгляд.
— Это поистине ценный подарок, сахиб Инико, — сказал он, — и он был бы бесценным, если бы был на арабском.
— Если так пожелает Амир аль-му’минин, — я склонил голову, — я нарисую её заново и сделаю подписи на арабском.
В зале приёмов раздались изумлённые возгласы, а султан наклонил голову.
— Хочешь сказать, что её нарисовал ты?
Я вместо ответа, лишь скромно поклонился.
Абу Умар Усман задумчиво посмотрел на меня.
— Я хотел уехать из Триполи сразу, как завершу это дело, — сказал он, — но теперь у меня появился повод остаться. Будет ли тебе удобно рисовать её в моём присутствии?
— Все нужные знания, у меня здесь Амир аль-му’минин, — я постукал пальцем себе по голове, — конечно, если султану будет удобно, я могу рисовать её во дворце наместника Триполи.
— Можешь приступать завтра, — кивнул он, показывая, что приём закончен.
С поклонами и пожеланиями здоровья, я попятился назад, уводя свою ватагу за собой, за весь приём не проронившей ни слова. Только когда мы вышли из зала приёмов, на меня устремились любопытные взгляды.
— Султан попросил нарисовать ему карту на арабском, — объяснил я, — так что завтра готовьтесь к отплытию, а я на несколько дней задержусь в Триполи.
— Не слишком опасно отдавать нехристям подобные знания, сеньор Иньиго? — задумчиво спросил у меня Валеран де Ваврен.
— А кто вам сказал, сеньор Валеран, — улыбнулся я ему, — что я рисую вообще всё, что знаю?
На лицах рыцарей появились хитрые улыбки.
— Получается, мы получили одобрение у султана? — поинтересовался у меня Сергио.
— Да, официально они, конечно, ничего подтверждать не будут, — подтвердил я, — но добро дано. Ещё раз проинструктируйте тех, кого по графику отпускают в город, первая же драка и зачинщики до конца этого рейда останутся на корабле.
— Зная ваш характер, сеньор Иньиго, — хмыкнул Пьер д’Обюссон, — никто не хочет это проверять на себе.
— Отлично, значит сеньоры — по делам! — обратился я сразу ко всем, — завтра вы выходите, ваша цель Тир, Бейрут и Сидон. Постарайтесь выгрести оттуда максимум, пока все склады не перенесли в глубь территории.
— Конечно, сеньор Иньиго, — заверили меня рыцари.
Мы, обсуждая дальнейшие планы пошли из дворца, а ко мне подошёл ближе Сергио.
— Ты не сказал, что делать мне, — напомнил он, — опять куда-то ехать?
Я усмехнулся.
— В этот раз мой друг, ты поедешь со мной. Или я с тобой, это уже как мы придумаем.
— Куда? — лаконично поинтересовался он.
Я прижал палец к губам.
— Тише. Пока рано об этом говорить, но я хочу последним городом, перед отплытием назад выбрать тот, что принесёт нам много золота.
Прислушиваясь к нашему разговору, рыцари перестали говорить друг с другом.
— Что за город, сеньор Иньиго? — удивился Валеран де Ваврен, — он что богаче Александрии?
— Он и есть Александрия, — улыбнулся я, видя, как вытягиваются в удивлении лица рыцарей, — я хочу на неё напасть второй раз.
— Это чистой воды самоубийство, сеньор Иньиго! — покачал головой Жоффруа де Туази, — нас там будут ждать и переловят как крыс.
— Именно поэтому я хочу сам поехать и посмотреть, будет ли эта операция безопасна, — заверил я его, прерывая разговор, — но об этом пока никому, может быть и правда охрана будет слишком серьёзной, и мы не станем нападать.
Рыцари недоверчиво качали головами, а Сергио у меня поинтересовался.
— Ты серьёзно хочешь напасть на Александрию второй раз? Несмотря на риски?
— Тут мой друг слишком много плюсов, — я стал загибать пальцы, — там нас не ждут, склады снова будут полными перед концом навигации, и также мамлюки под нашими атаками на другие города сильно распылили свои силы. Это слишком лакомая цель, чтобы я мог спать спокойно.
— Ты безумен, — граф покачал головой, и поинтересовался, — когда мы с тобой отплываем?
— Сначала нарисую карту султану, потом обсужу эту поездку с венецианцами, и только после этого мы решим с тобой, поедем туда или нет.
— Дай-то Бог, — вздохнул он и перекрестился.
Я последовал его примеру.
Следующим утром гавань как Триполи, так и нашей базы опустела, все корабли кроме двух резервных ушли, а я же, помывшись и переодевшись, отправился во дворец, справедливо полагая, что уж бумагу и кисти с красками там мне точно найдут. И правда, всё было уже готово, мне выделили солнечную большую комнату с прямоугольным столом, где лежали большие листы бумаги, а также целые корзины кистей и красок.
Отобрав только то, что мне нужно, я расстелил большой лист на столе и принялся за работу. С моими навыками плоттера, я рисовал не как обычные люди, а сразу несколькими слоями, держа в голове конечный результат.
Вскоре дверь в комнату открылась и сначала вошла охрана, затем визири и только после этого султан, который сел напротив меня, на возвышении, и перед ним слуга открыл Коран. Я видел, как он читал его, и косился на мою работу, явно не понимая, почему рисуемая карта выглядит как-то странно. Наконец он не выдержал.
— Сахиб Инико, может сделаешь перерыв? — поинтересовался он, отодвигая от себя Коран, — я вижу твоё усердие, но Аллах завещал и давать себе отдых.
— «Он сделал для вас ночь покровом, сон — отдыхом, а день — временем пробуждения и деятельности», — процитировал я со вздохом аят из суры Аль-Фуркан, откладывая при этом кисти, — кто мы, чтобы противиться его заветам.
Султан удивлённо покачал головой, и пригласил меня к дивану, который стоял у другого стола, на который стали приносить закуски. Я дождался, когда он прикоснётся к еде первым, только потом стал аккуратно отщипывать мясо и заедать его лепёшками, запивая фруктовым соком.
— Мои купцы, сегодня утром пожаловались мне, — он тоже стал есть и начал разговор, — что все свои товары, ты продаёшь только венецианцам. Скажи, справедливо ли это, когда на склады города, которые принадлежат им, разгружается твой товар, также эти люди привозят тебе провизию и припасы, а когда приходит время продажи, ты неизменно обращаешься только к Венеции, словно других покупателей для тебя не существует?
Я спокойно пожал плечами.
— Я продаю тем, кто платит сразу, и берёт всё, — ответил я, — ваши купцы султан, не смогут выкупить у меня всё разом.
— Никто и не говорит о том, чтобы брать всё, сахиб Инико, — улыбнулся Абу Умар Усман, — речь лишь о справедливости.
— Мы говорим с вами открыто, повелитель? — поинтересовался я у него, — или в рамках придворного этикета?
Абу Умар Усман хмыкнул и жестом отправил всех из комнаты, кроме троих визирей, которые остались.
— Теперь мы говорим открыто, — прокомментировал он то, что мы остались почти одни.
— Меня интересует информация, государь, — я прямо посмотрел на него, — города мамлюков, в которых есть забитые склады товаром, время отхода караванов и богатых купцов, охрана городов, насколько там готовы к нападению и прочее, что я не могу добыть сам. В общем на это и восемьдесят процентов от реальной цены товаров, я готов рассмотреть их просьбу.
Абу Умар Усман поманил к себе визиря и что-то тихо сказал ему, тот поклонился и вышел, а скорее вернулся со стариком в богато украшенной одежде.
— Абу Яхья, присоединяйся к нашей трапезе, — пригласил его султан за наш стол.
Тот низко поклонился султану и проговорил.
— Для меня огромная честь быть рядом с повелителем и вкушать еду за одним столом с ним.
— Сахиб Инико — это Абу Яхья Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, один из тех, кто помог с переходом Триполи под мою власть, — представил мне он старика, чтобы я понимал, с кем я говорю и его уровень влияния в этом городе.
— Как я уже сказал Амир аль-му’минину, меня интересует информация о портах мамлюков и восемьдесят процентов от цены товара, — кратко сказал я, беря виноградину и отправляя её в рот, — это минимум, на который я согласен, уважаемый.
— Венецианцам вы продаёте за семьдесят пять процентов, сахиб, — улыбнулся мне старик, поняв, для чего его позвали, — почему такая несправедливость к нам? Только потому, что мы не той веры?
— Оставьте это уважаемый, монахам и имамам, — скривился я, — мы честные торговцы мыслим только понятиями «прибыльно или нет», никакие другие критерии нас не интересуют.
Старик сухо рассмеялся.
— Ваши люди говорят о вас с таким восхищением сахиб, — польстил он мне, — особенно то, как справедливо вы делите всю добычу, так что я готов вам поверить и даже предложить больше.
— Больше? — заинтересовался я и султан тоже.
Абу Яхья кивнул, став серьёзным.
— Вы привязаны к морю, мы же люди берега. Вы не можете отойти далеко от своих кораблей, мы легко.
— Намекаете уважаемый, что мы можем пощипать мамлюков не только на море? — удивился я, — как это возможно?
— Слава о вас идёт не только на море, сахиб Инико, — серьёзно заметил мне арабский купец, — берберы и бедуины также слышали о вас и том, что вы отмечены Аллахом. Особенно после той истории с городом Мисурата. Так что ко мне обратились старейшины трёх больших племён с вопросом, не могли бы и они как-то поучаствовать в захвате добычи у мамлюков.
Султан Абу Умар Усман был явно удивлён не меньше меня, услышав такое, но он молчал и лишь слушал.
— Хм, всадники пустыни, — я задумчиво погладил подбородок, — быстрые, неутомимые, они есть везде.
— Они могут быть вашими глазами и ушами, где нужно сахиб, — с лёгкой улыбкой подтвердил мои слова Абу Яхья Ибрахим, — если вы договоритесь с ними о цене.
— Мамлюки стали переправлять товары вглубь территории, боясь наших атак с моря, — задумчиво продолжил я, — мне бы не помешали знания о том, куда именно они их переносят, а главное, насколько эти племена готовы участвовать в моём рейде? Одно дело просто информация, другое, совместные действия на море и на суше.
— Вы можете встретиться с ними и обо всём переговорить сами, они разбили шатры неподалёку от Триполи, — заметил старик.
— Передайте им уважаемый, что я встречусь с ними, — кивнул я, — мне это интересно.
— А что касается нас? — поинтересовался он.
— Если вы поедете со мной к ним, и поможете заинтересовать их быть не только моими информаторами, то цена продажи части товара будет такой же, как и у венецианцев, — спокойно ответил я, — а если вы готовы будете мне постоянно приносить очень ценную информацию по всем городам мамлюков, то получите и право первого доступа к товарам.
— Я обсужу эти условия с другими купцами и принесу вам ответ, сахиб, — он поклонился мне и посмотрел на султана.
— Можете говорить уже без моего присутствия Абу Яхья Ибрахим, — кивнул тот.
Купец поднялся, низко поклонился халифу и задом вышел из комнаты.
— С вашего разрешения повелитель, я продолжу работу, — поднялся и я с дивана, на что султан кивнул, и мы разошлись, он обратно к Корану, я к столу с кистями и красками.
Ближе к обеду он встал и тихо ушёл, я же неутомимо трудился до самого вечера и только когда село солнце, прервал работу и отправился к себе, чтобы завтра вернуться сюда обратно.
Смотря на готовую карту, полностью с арабскими названиями и девственно-чистую от потёков вина, чем страдала прошлая, Абу Умар Усман поднял взгляд на меня.
— Воин, моряк, учёный, торговец, как много в тебе переплелось, сахиб Инико, — уважительно сказал он, показывая на результат моего труда, — это настоящий бриллиант, которого нет ни у кого.
— И не будет, повелитель, — улыбнулся я, чуть склонив голову, — это дань моего уважения к правителю, который предоставил моему флоту убежище. Никто другой не удостоится подобной чести.
— Мы за эти дни, пока ты был во дворце не говорили с тобой только об одном, сахиб, о будущем, — Абу Умар Усман пристально посмотрел на меня, — мне не помешали бы такие люди как ты. Я дам тебе должность визиря, земли, осыплю золотом.
— Как говорил один мой знакомый, повелитель, — я покачал головой, — для сахиба Инико — это было бы слишком много, а для султана Инико — слишком мало.
Абу Умар Усман с таким изумлением посмотрел на меня, что я улыбнулся и поклонился ему.
— Не думал, что ты таких высоких кровей, — он сделал совершенно не те выводы, какие хотел сказать я, но я не стал его переубеждать, так как это было бы странно.
— Тогда понятно, мне нечего предложить тебе, — вздохнул он, — что же, я узнал и получил в Триполи всё что хотел, так что завтра отбываю обратно в Тунис.
— Пусть Аллах даст вам спокойное море и гладкую дорогу, — поклонился я ему.
— Напоследок, я бы хотел наградить тебя, за эту работу, — он показал мне на карту, — чего ты хочешь? Проси, я разрешаю.
Я задумался. Просить банальности, после прозвучавших слов было принижать себя, так что я улыбнулся и показал на его Коран, с которым он не раз приходил ко мне.
— Если будет на то ваша воля, повелитель, — сказал я, — я бы предпочёл эту книгу, вместо золота, наложниц, коней и оружия.
Глаза Абу Умар Усмана распахнулись так широко, что он сначала удивлённо посмотрел на меня, затем на Священную книгу и тихо сказал.
— Ты ведь знаешь, что просишь.
— Да, повелитель, — качнул я головой.
— Это не просто вещь.
— Именно поэтому я и прошу её у вас, государь, — улыбнулся я, — не всё берётся мечом, и эта книга тому пример.
Султан не стал звать слуг, лично подошёл к постаменту, на котором лежала Священная книга и взял её в руки. Вернувшись ко мне, он протянул её мне двумя руками, не даря, а передавая. Я тоже взял её в две руки, наклонился, прикоснулся лбом к кожаному переплёту и поцеловал её.
— Ты достоин её, — султан довольно кивнул, поскольку я всё сделал правильно, — если в будущем воля Аллаха приведёт тебя в Магриб, Триполи снова предоставит тебе убежище.
— Я благодарен Аллаху, за тех людей, которых он посылает мне на моём пути, — поклонился я султану, и процитировал аят, — «И Мы сделали одних из вас испытанием для других…».
Абу Умар Усман кивнул.
— Так и есть, — произнёс он, — Аллах делает одних людей испытанием для других, и ни одна встреча не приходит к человеку просто так, без смысла, даже если этот смысл не сразу ясен тому, кто его проживает.
Я продолжил его слова с поклоном.
— Один приходит, чтобы научить терпению, другой, чтобы проверить жадность, третий, чтобы показать человеку границы его собственной силы, я согласен с вами повелитель.
Султан внимательно посмотрел на меня.
— Ты и правда хорошо понимаешь Священные тексты, сахиб Инико, — вздохнул он, — только помни, главное — тебе нужно уметь различить людей, чтобы понять кто из них приходит как дар, а кто, как испытание, даже если внешне они выглядят одинаково.
— Мудрость Амир аль-му’минина, просто невероятна, я благодарен Аллаху, что он послал мне вас, как дар, — я низко поклонился халифу.
Тот улыбнулся и показал жестом, что я могу идти. Аккуратно обернув подарок тканью, я пошёл из комнаты к себе, поскольку накопилась уйма дел, пока я рисовал карту и общался с султаном, которому было крайне интересно видеть весь процесс её создания.
Вернувшись из города в свой дом, я положил Коран на стол и развернул ткань, чтобы лучше рассмотреть подаренную книгу. Тяжёлый переплёт из тёмной кожи был туго натянут на деревянные дощечки и украшен золотым тиснением, образующим строгий геометрический узор. В центре книги поблёскивал медальон, слегка потускневший от времени и частых прикосновений.
Я пошёл помыл руки и вернувшись, легко потянул за кожу переплёта, открывая Коран, чтобы посмотреть, как выглядят страницы. Они были плотные, с ровными линиями магриби-каллиграфии, где буквы вытягивались уверенно и спокойно, написанные определённо профессиональной рукой. Сами заголовки сур выделялись золотом и киноварью, а поля каждой страницы оставались широкими и чистыми, подчёркивая важность содержащегося внутри них.
Это определённо был Коран не для повседневной полки, а для власти, которая показывала через него, что её порядок опирается не только на меч, но и на священный текст для всех правоверных мусульман.
— Дорисовал? — прерывая мои мысли о книге, в комнату вошёл Сергио, и застыл, когда увидел меня рядом с Кораном.
— Только не говори мне, что решил стать мусульманином, — полушутя, полусерьёзно сказал он, подходя ко мне ближе и тоже рассматривая книгу, — такого даже я от тебя не ожидаю.
— Подарок султана, — ответил я, аккуратно коснувшись орнамента на обложке, — с ним мои переговоры у берберов и бедуинов пройдут намного более успешнее.
— А-а-а, — облегчённо вздохнул он, — опять всех надул?
— Это не отменяет того факта, что это и правда для них Священная книга, — заметил я, — как и для нас с тобой Библия. Мы не можем не уважает их веру, особенно пролив столько их крови.
— Ты главное смотри, чтобы ты её читал не чаще, чем Библию, — улыбнулся он, — а то здесь ладно, а дома этого могут и не понять.
— Твоя идея, кстати, хорошая, — покивал я, — надо попросить будет сеньора Веспазиано да Бистиччи купить мне дорогущую Библию, чтобы всегда теперь лежала рядом с Кораном.
Граф Латаса застонал.
— Я не это тебе сказал, Иньиго!
Я улыбнулся ему.
— Всё равно, идея хороша.
— Султан уезжает? — сменил он тему.
— Да, завтра, — ответил я, — ты переговорил с купцами?
— Да, я согласовал все пункты вашего соглашения, мы отправимся в Александрию с ними, на их корабле, — кивнул он, — также они вскоре отправят свои глаза и уши в другие города, которые ты озвучил.
— Как они нас там представят?
— Как своих партнёров, трудно скрыть тот факт, что мы не местные.
— Ну мы так с тобой тут загорели за это время, — я покачал головой, смотря на свою тёмную кожу, и это притом, что я в основном возился в доме с бумажками, бухгалтерскими книгами и отчётами, сам же Сергио, рыцари и моряки, были уже давно, как коричневые головёшки, — что уже и не понять.
— Завтра в обед, за нами заедут, — предупредил он меня.
— Я буду готов, — заверил его я.
Три огромных племени заняли гигантскую территорию, расположившись далеко за городом, там, где верблюдом, овцам и лошадям можно было найти пропитание. Мы ехали тайно, переодевшись в арабские одежды в сопровождении всего двадцати человек охраны.
Ехавший рядом со мной Абу Яхья Ибрахим, тихо рассказывал мне о старейшинах, их характерах и тому, с чего лучше было начать разговор.
— Времена сейчас сложные, сахиб Инико, дождей давно не было, — говорил он так тихо, чтобы слышал один я, — так что пастбища хиреют, скот начинает голодать, а впереди зима.
Зима в Африке была конечно не чета зиме в Кастилии, всё же тут сезоны были более сглаженными, чем у меня на родине, но это не отменяло того факта, что берберы и бедуины беспокоились о будущем.
— То есть старейшины будут заинтересованы? — поинтересовался я у него.
— Только в том, чтобы получать, — улыбнулся мне купец, — но не давать. Никому не нравится, когда его соплеменники умирают.
Я помолчал, потом поинтересовался тому, что меня волновало больше, чем разговор со старейшинами.
— Сергио сказал вам, что меня интересует в Александрии помимо информации о войсках?
— Да, сахиб Инико, — улыбнулся купец, — не волнуйтесь, я уже отправил письмо своим партнёрам, они перевернут весь город, но найдут вам ваши книги.
— Я лишь примерно знаю, что в них и где они могут храниться, — вздохнул я, — и поскольку у нас не так много будет времени на то, чтобы искать их, я и попросил вас снять копии всех первых страниц древних коптских книг, которые хранятся в их храмах.
— Плата, которую вы предложили за них, слишком велика сахиб, — улыбнулся Абу Яхья, — так что поверьте мне, искать будут все.
— Я благодарен вам, — склонил я голову перед сединами собеседника, — кстати, если уж за это зашла речь, то почему вы не пришли с предложением о сотрудничества ко мне сразу, а решили действовать через султана?
Абу Яхья внимательно на меня посмотрел, но видя, что я и правда заинтересован, он ответил.
— Вы не такой, как остальные франки, сахиб Инико, — старик покачал головой, — чем больше я узнавал о вас, тем больше боялся. Так что осторожность, вот, что не давало мне поговорить с вами напрямую.
— Боялись? Почему? — удивился я.
— Вы ведь заболели чумой, там в Мисурате, — он не спросил, а утверждал.
— Да, но поправился, — пожал я плечами, — сейчас, как видите, я здоров.
— Многие до конца жизни благодарили бы Аллаха за то, что остались в живых, вы же воспринимаете это, как будто просто один из эпизодов своей жизни, — осторожно заметил он, — и что более странно, все ваши люди говорят об этом так же. Будто для вас это действительно пустяк.
— Ну не пустяк, — покачал я головой, — я тоже усердно молился своему Богу, чтобы он защитил меня, но вы правы Абу Яхья, моя вера и правда сильна, чтобы я воспринимал случившееся, словно чудо.
— Сахиб, — старик споткнулся о свои же слова, — а вы не могли бы посмотреть мою маленькую внучку, когда мы вернёмся в город? Она медленно умирает и ни доктора, ни имамы не могут помочь моей семье. Я не знаю, к кому могу ещё обратиться за помощью, если Аллах не слышит мои молитвы. Я в таком отчаянии, что готов заплатить вам за это сколько скажете…
— Абу Яхья, остановитесь, — я поднял руку, — я посмотрю вашу внучку, бесплатно и только потому, что она ребёнок.
В глазах старика показалась влага и он кивнул, меняя тему.
Переговоры со старейшинами двух племён бедуинов и одного берберского оказались настолько лёгкими, что даже Абу Яхья слушал нас, открыв рот. Я не сказал ему причину того, что старики кочевников увидев меня, стали вести себя, словно маленькие, скромные мышки, а всё потому, что мне сразу же при приезде в становище встретился старый знакомый — Саид аль-Бадри. Увидев меня, без горба, спокойно слезающего с лошади посреди купцов из Триполи и собственной охраны, он стрелой помчался в шатёр своих старейшин и уже через пять минут, меня с глубокими поклонами и великим почтением провели в большой шатёр, где мы всего за час обо всё договорились. Я посмеивался про себя, когда при разговоре с ними, словно невзначай дотрагивался до орнамента Корана, который лежал под моей правой рукой, и при виде него, все до одного, становились послушнее овечки. Нечестно? Возможно, но зато я здорово сэкономил себе время, поскольку не жадничал, не давил на них, разговаривал как с равными и давал большие возможности заработка, особенно упирая на то, что зима близко.
Результатом этих переговоров было то, что в обратный путь со мной отправился Саид аль-Бадри, которого назначали связным между мной и племенами. Мужчина, который хотел меня изначально обратить в рабство, сейчас был страшно горд доставшейся ему миссией, и это он ещё не знал, сколько у меня кораблей и воинов точно.
Старейшины просили меня остаться у них, хотя бы на день, но я посмотрев на купца, который беспокоился о своей внучке и почему-то решил, что я могу ей помочь, ответил.
— Мне нужно ещё сегодня осмотреть больного ребёнка, уважаемые, она умирает от неизвестной болезни.
Все просьбы и вопросы ко мне тут же исчезли, мне выдали Саида аль-Бадри и с почестями проводили за изгородь их стойбища.
— Едем к вам домой, Абу Яхья, — обратился я к старику.
— Но уже поздно, сахиб Инико, — он лишь попытался проявить вежливость, но я видел, с какой радостью вспыхнули его глаза.
— Если я не потревожу сон ваших близких, я готов осмотреть ребёнка ночью, — ответил я и он тут же сказал, что любой сон ничто против жизни невинной души.
До Триполи мы добрались действительно сильно за полночь и сразу направились к дому купца, который находился неподалёку от дворца наместника и сам выглядел словно небольшой дворец, с кучей построек, конюшен и даже большим садом с фонтанами. Только сейчас, когда я это увидел, то понял, насколько Абу Яхья богат.
Абу Яхья Ибрахим вошёл в дом первым, и отметая слуг, словно пыль, зашагал к женской половине, я следом за ним, а всем остальным с нами прибывшим, внутрь было запрещено входить, и они остались на мужской половине дома. Богатый купец двигался быстро, и в этой спешке я видел отчаяние человека, который боится опоздать.
— Это ведь женская половина, Абу Яхья Ибрахим, — попытался остановиться его я, когда мы вошли на половину дома, где на стенах висели одни ковры, но старик отмахнулся, словно была причина, много важнее этого.
В глубине дома, куда он меня привёл, в окружении кучи женщин, лежала девочка — пятилетняя, хрупкая, тонкая, словно веточка граната, на которой уже почти не держатся листья. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени, которые не должны были появляться у ребёнка её возраста. Даже стоя рядом, я видел, что она дышит неглубоко, и дыхание её было неровным.
Я приказал принести мне воды и чистое полотенце, а также всем выйти из комнаты, кроме конечно купца. Женщины попытались возмутиться, но под тяжёлым взглядом хозяина дома, поклонились и исчезли.
Вымыв руки и вытерев их о полотенце, я опустился к девочке. Абу Яхья сел рядом, не как купец, привыкший распоряжаться караванами и кораблями, а как старик, у которого из рук выскальзывала последняя надежда. Его пальцы перебирали чётки, и я видел, как он шепчет молитву.
— Давно это с ней? — начал я опрос, сам в это время осматривая проснувшуюся девочку, осторожно её переворачивая.
— Третий месяц, сахиб, она гаснет, как лампа, в которой ещё есть масло, но фитиль будто не хочет гореть.
— Как её зовут? — поинтересовался.
— Аиша, — ответил Абу Яхья Ибрахим.
Я, закончив первичный осмотр, осторожно взял её руку и почувствовал тонкий, слабый пульс. Приложил ладонь к её лбу, я почувствовал, что её кожа была тёплой, но жара не было, что меня удивило.
— Она жалуется на боль? — я посмотрел на купца, считая пульс.
— Чаще всего на живот, — быстро ответил Абу Яхья, — иногда она плачет, и никто не понимает, почему. Иногда не ест, иногда просит еды, но потом отворачивается. Иногда пугается без причины.
Он говорил слишком много, слишком быстро, как человек, который надеялся, что среди всех его слов найдётся для меня нужный ключ к загадке болезни.
Я слушал не перебивая, а сам полез в нейроинтерфейс и задал ИИ-помощнику все параметры и состояние девочки, а также то, что сказал мне купец.
Ответ был быстрым и однозначным, поразившим меня.
И дальше перечень мер, как его устранить.
Выйдя из нейроинтерфейса, я стал оглядываться, переводя взгляд по всему, что видел: по подушкам, по кувшинам с водой, по блюду с финиками, которое стояло нетронутым.
— Она много пьёт, — не спросил, а утвердительно сказал я, чтобы окончательно проверить предположение от ИИ-помощника.
— Постоянно, — ответил мне купец, смотря на меня расширившимися от появившейся искорки надежды глазами, — она просит воду чаще, чем раньше.
Я наконец нашёл взглядом стоящий у стены кувшин с водой. Он был красивый, высокий, с зелёной глазурью, с блестящими узорами, привезённый явно из Европы, как дорогая статусная вещь, которая должна радовать глаз ребёнка.
— Из него? — поинтересовался я, показав на кувшин.
Абу Яхья нахмурился, поскольку мой вопрос показался ему странным.
— Да. Он дорогой, его привезли с кораблём из западных земель. Как раз незадолго до того, как Аиша…
Старик недоговорил и открыл рот. Я хмыкнул, поднялся и подошёл к кувшину, вылив из него воду в ближайший ночной горшок, и поднёс его к свету лампы, чтобы внимательно осмотреть внутренние стенки. Зелёная глазурь внутри была густой и блестящей, но в одном месте она была более потёртой, чем в других, будто её много раз касалась вода и чьи-то губы.
Я поднёс горлышко к носу, вдохнул, затем коснулся пальцем внутренней поверхности и поднёс палец к языку, затем к своему кресту. Движение было почти незаметным, но купец увидел и вздрогнул.
— Что ты делаешь? — спросил он с тревогой.
Выдал мне результат анализа Транслятор, и я вернул кувшин на стол, снова сполоснул руки и медленно вытер пальцы полотенцем, посмотрел на взволнованного купца.
— Я понимаю, что не могу забрать твою внучку с собой, это будет урон дому и твоей чести, — сказал я, — поэтому выдели мне отдельно стоящий гостевой домик, на одной половине буду жить я, на второй твоя внучка. Всем вашим слугам и родным вход будет запрещён, найдите в трактире у нижнего рынка служанку, которая присматривала за детьми, с которыми я прибыл в город, наймите её, она будет кормить и переодевать девочку, поскольку я мужчина. За всем остальным буду присматривать я сам.
— Но Аиша? Она будет жить? — с едва слышимым дыханием, спросил у меня Абу Яхья Ибрахим.
— Я не Бог, чтобы твёрдо гарантировать успех, но шансы у неё ещё есть, — на всякий случай сказал я, подстраховываясь от неожиданностей, всё же я не был врачом, — ты принимаешь мои условия?
— Да конечно! — он тут же поднялся на ноги и пошёл отдавать приказы, я же, видя, как на меня смотрит любопытным взглядом девочка, подмигнул ей и сказал.
— Не переживай, ты будешь жить.
Ребёнок тепло мне улыбнулся и кивнул.
Сидящий напротив меня граф Латаса был недоволен, или точнее сказать, взбешён и не скрывал это.
— Иньиго, — он цедил слова, — я конечно всё понимаю, но ты хочешь сказать, что я, фуста, два купца и ещё сорок человек всё это время ждут, пока поправится одна маленькая девочка?
Я, лёжа словно халиф на диване, и поедая виноград, к которому пристрастился здесь, лениво кивнул и кратко ответил.
— Ага.
— Мы могли бы уже быть в Александрии и найти там твои чёртовы книги! — продолжал возмущаться он, — если хочешь, жди здесь, но мы тут при чём?
— Я так хочу, — снова спокойно заметил я.
— Да ты понабрался уже этой восточной мудрости здесь столько, что я уже боюсь с тобой возвращаться обратно! — взревел он словно раненый слон, — ты и раньше был не подарок, сейчас же вообще стал просто невыносим.
Я отложил виноград и сел на диване, начав разговаривать с ним нормальным тоном.
— Так нужно мой дорогой, но такой вспыльчивый друг.
Мои слова и тон оказали на него эффект холодного душа. Граф Латаса с изумлением посмотрел на меня.
— Ты опять придуряешься?
— Ну что за слова такие, граф, фу, — я поморщил нос, — провожу политическую и религиозную пропаганду среди мусульман, так звучит много лучше.
Сергио сделал несколько тяжёлых вздохов, затем пересел на мой диван и сам взял виноград.
— Объясни, я не понимаю.
— Девочку умышленно или нет, отравили свинцом, — кратко ответил я, — я это увидел и лечу её. Аиша явно идёт на поправку и это видят все, даже доктора, которые её осматривают, они теперь смотрят на меня, со священным ужасом в глазах.
Сергио успокаиваясь, посмотрел на меня, поедая новую ягоду.
— Ты не мог сразу мне об этом сказать, чтобы не бесить всех своим молчанием?
— Сергио, я только минуту назад тебе сказал, что провожу политическую и религиозную пропаганду, — лениво пожал я плечами, подтягивая от него к себе ближе чашку с виноградом, — все думают, что я отмечен Аллахом, так что зачем мне звать тебя и разрушать всё тут происходящее?
— Там этот твой бедуин молится уже по пять раз в день, — буркнул он, — особенно когда узнал, что ты лечишь умирающую внучку купца и представляешь, моё удивление, что об этом я узнал от него, а не от тебя.
Дверь комнаты открылась и внутрь вошла, опираясь на руку служанки, Аиша, выглядящая значительно лучше от того, какой я нашёл её неделю назад.
— Дяди Инико! — улыбнулся мне ребёнок, — мы погуляли, как вы и сказали, и ели много фруктов! Очень много!
На моём лице расплылась похожая широкая улыбка и я засюсюкал, видя, как расширяются глаза у Сергио. Да, он слабо понимал арабский, но ласковые интонации трудно было не понять.
— Да ты же радость очей моих! Какая послушная и хорошая девочка! — поднялся я с места и подойдя, поцеловал её в прохладный лоб, заодно убедившись, что у неё нет температуры, — дедушка уже приехал? Видел, что ты идёшь на поправку?
— Папа говорит, что должен вернуться вот-вот, дядя Инико, — закивала она, — я так по нему соскучилась!
— Я пока разговариваю с одним сердитым дядей, так что иди пока, поиграй радость моя, — покивал я, — я тебе там ещё игрушек купил, проверенных и экологически чистых!
— Ура! — ребёнок радостно закричал и хоть не понял половины того, что я сказал, но поволок улыбающуюся служанку в комнату, которую я отвел для её игр.
Едва она вышла, я повернулся к графу, меняя выражение на лице с придурошно-радостного на обычное недовольно-хмурое.
— Я начинаю тебя бояться, — неожиданно признался он, увидев эту трансформацию, — ты словно та местная ящерица, которая меняет свой цвет под то, что её окружает.
— Главное Сергио, что это работает, — спокойно ответил я и добавил, — я вернусь, как только приедет Абу Яхья Ибрахим, и сам убедится, что ребёнок выздоровел, не раньше. Иначе мои усилия будут напрасными.
— Я уже понял, — кивнул он, — хорошо, жду тебя на нашей базе.
С этими словами он повернулся и покинул отведённый нам с Аишей гостевой домик.
Едва он ушёл, как с улицы послышался громкий шум, затем радостные вопли и уже через десять минут счастливый и заплаканный старик, держа внучку на руках, зашёл ко мне. Внучка, тараторя, вываливала ему всё, что было за эту неделю, пока он отсутствовал: прогулки на свежем воздухе с няней, обильное питьё, а также много фруктов и винограда, которые она очень любит. Добрый дядя Инико, в отличие от родителей, разрешал их ей есть в любом количестве. Абу Яхья слушая её, кивал и косился на меня, но я лишь легко улыбался. Аиша пошла на поправку и это было видно всем, а не только докторам.
— Отец, поговорите, а я пока заберу Аишу, — к нам вошёл отец девочки и забрав недовольного этим поступком ребёнка с рук старика, вышел из комнаты, оставив нас одних.
Вытерев рукой слёзы с глаз, Абу Яхья посмотрел на меня.
— Причина болезни, тот кувшин? — тихо спросил он.
— Он и ещё три чашки, которые я нашел в вашем доме, — кивнул я, — продайте их и не держите в своём доме такую посуду.
— Посуда, — старик покачал головой, — кто бы мог подумать.
Он остро посмотрел на меня.
— Чем я могу вас отблагодарить за спасение Аиши? У меня нет слов передать вам, свою благодарность.
— Выполняйте условия нашего с вами договора Абу Яхья Ибрахим, — улыбнулся я, — это всё, что я у вас прошу.
Он тяжело вздохнул, вернусь к больной для него теме.
— Но внучка, она уже поправилась?
— Выздоровление будет очень долгим, — не стал я его заверять, что всё хорошо, — я оставил свои рекомендации к тому, что ей можно есть, что нет, а также чего лучше не делать. Соблюдайте режим и думаю через год всё вернётся в норму.
— Год⁈ — изумился он, — так долго⁈
— Отравление свинцом медленное, но очень коварное, — ответил я, — вам просто повезло, что я уже встречался с похожим случаем.
— Вы врачевали? — он остро посмотрел на меня.
Я хотел ответить, что нет, я же дворянин, а не доктор какой-то, но вспомнив случай с девочкой и корью, я не стал ему врать.
— Я почему-то спасаю всё время только детей, — улыбнулся я, — похоже Аллах дал мне такое поручение в этой жизни.
— Это не худшее поручение, сахиб Инико, — серьезно ответил мне старик, — и я рад, что Аллах привёл вас на порог и моего дома.
— Я тоже, Аиша хорошая девочка, вырастит, станет настоящей красавицей, — улыбнулся я и встал с дивана, — я ждал только когда вы вернётесь Абу Яхья, чтобы передать вам её из рук в руки, как и обещал.
— А я выполнил то, что вы у меня попросили, — ответил он с поклоном, — все купцы прибрежных городов присоединились к нашему договору. Условия те же, что и у нас, приоритетный доступ к захваченным товарам и семьдесят пять процентов от реальной цены в Европе.
— Отлично, — кивнул я, — будем держать с ними связь через вас.
— Конечно, сахиб Инико, — кивнул он, — двери моего дома отныне навеки открыты для вас. Приходите, когда заходите.
— Постараюсь не злоупотреблять этим, — кивнул я, — если только навестить Аишу.
Купец мягко улыбнулся.
— Когда отплаваем? — поинтересовался он.
— В Александрию? — удивился я, — вы ведь не хотели плыть туда.
— Теперь хочу, — просто ответил он, — я должен хоть чем-то отблагодарить вас за помощь.
— От этого не буду отказываться, — я склонил голову, благодаря его, — с учётом того, что вы только что вернулись, даю вам ещё два дня на то, чтобы поиграть с внучкой.
— Я буду у вас на рассвете третьего дня, — просто ответил он и мы с ним простились.
— Сеньор Валеран, снова тот купец, которого мы ловили в море неделю назад, а до этого две недели назад, а до этого ещё раз на выходе из Сирта, — к задумчиво стоящему у борта бургундцу подошёл смущённый Джованни да Кастро, — даже пираты уже стесняются его грабить, послали к вам, спросить, что с ним делать.
Валеран де Ваврен изумлённо посмотрел на учёного.
— Пираты стесняются грабить? — удивился он, — Солнце взошло на западе?
— Ну он никогда не сопротивляется, всегда отдаёт груз добровольно, а его корабль так плох, что пираты его всегда с миром отпускают, — пожал плечами Джованни да Кастро, — но четыре раза подряд! Это просто у него какое-то огромное невезенье.
Бургундский рыцарь согласился с учёным и пошёл к борту, где пираты начали таскать груз с захваченной галеры, команда которой и правда спокойно ждала, когда их ограбят. На палубе же, сидя на коленях, рыдал старик.
— Бадр ад-Дин, — подсказал бургундцу Джованни да Кастро имя несчастного старика.
— Уважаемый, — Валеран де Ваврен попросил переводить, когда он обратился к купцу, — ну вы же видите, что вам не везёт, зачем вы выходите в море?
— О великий эмир, — тот, не переставая рыдать горючими слезами, ответил ему, — это были мои последние деньги и последняя надежда выдать мою Захрию замуж.
Бургундец заинтересовался ответом и жестом приказал пиратам перестать таскать товары и не шуметь. Те, зная его силу, тут же послушались. Желающих получить от него по спине полэксом резко поубавилось с последнего недавнего случая, когда он в одиночку избил целую команду фусты, капитан которой решил ему не подчиниться.
— Почему вы с такой настойчивостью пытаетесь выдать свою дочь замуж, Бадр ад-Дин? — крикнул он и Джованни да Кастро всё быстро перевёл, — что ради этого не боитесь выйти в море полное нас и других опасностей.
— Ах, добрый эмир, — всплакнул тот, — Аллах не дал моей дочери ни красоты, ни стройного тела, так что только богатое приданое может привлечь к ней хоть каких-то женихов. Я уже нашёл даже одного, но он загнул столь много, что только успешная торговая поездка могла мне позволить достать столько денег.
— А у вас есть её портрет или изображение? — Валеран де Ваврен настолько проникся историей старика, что сам уже не хотел его грабить.
Тот кивнул, сходил в трюм и уже скоро стоял рядом с бургундцем, протягивая ему небольшой портрет, сделанный эмалью на серебре. Валеран де Ваврен только глянув на эту красавицу, которая была страшнее его жизни и ростом видимо под два метра, судя по широким плечам, что он вздрогнул сам и задумался.
«Этот карлик точно бы отчебучил в такой ситуации что-то невероятное, — пришла в голову ему шальная мысль, — а я чем хуже?».
— Вот что уважаемый, — решил он, забирая себе портрет дочери купца, — я верну вам ваш груз, идите куда шли, но обещайте мне больше в этом году не выходить в море.
Мир вокруг бургонского рыцаря замер, и даже вездесущие чайки попадали с неба, видимо услышав то, что невозможно было услышать с палубы пиратского корабля. Даже сам купец подумал, что Джованни да Кастро ошибся с переводом.
— Что эмир? Я не понял? — переспросил он.
— Эй вы лентяи! — Валеран де Ваврен, веселясь в душе от того, как будет рассказываться эту чудесную историю друзьям, повернулся к пиратам, — грузите всё обратно! Я отдам вам за груз этого старика со своей доли!
Алжирские пираты переглянулись, кто-то покрутил пальцем у виска, показывая, что их командир видимо перегрелся на солнце, но поскольку денег они не теряли, они стали носить товары обратно. Уже через десять минут, кошки были сняты с борта купеческого корабля и оставляя его в полном недоумении, как впрочем и всю команду, пиратская фуста, не взяв себе ничего, кроме портрета восточной красавицы, рванула словно стрела за следующим караваном в попытке отбить у него корабль, где гребли слабее всего.
— О Аллах, что это сейчас было? — без сил произнёс Бадр ад-Дин Бектут аль-Турки, опускаясь без сил на колени на палубу своей старенькой галеры.
— И представляете себе уважаемые…
Мы, сидя в дорогом караван-сарае, где могли позволить себе остановиться только солидные купцы, слушали удивительную историю старика, который взахлёб рассказывал то, что с ним случилось, но ему никто не верил.
— Этот франк отпустил меня и оставил весь груз! — закончил он, пересказывая её наверно уже в десятый раз, тем кто только подошёл к общему столу, — чудеса и только!
— Вы, конечно, простите меня уважаемый Бадр ад-Дин, — сказал хмурый египтянин, который вернулся с моря без товара и без корабля, чудом выжив, — но я в это не поверю. Пришлые франки объединились с алжирскими пиратами и обнаглели настолько, что нападают даже на целые караваны. Я лично видел, как три военные галеры, сопровождавшие нас, были взяты на абордаж, и всех воинов на них убили, не пощадив никого.
— Слава Аллаху, хотя бы нас не убивают, если не оказывать им сопротивление, — вздохнул ещё один потерявший груз и корабль купец, — когда же это уже закончится?
— Я слышал у них база в Триполи, — заговорил молчавший до этого купец, — так что боюсь, если султан больше ничего не предпримет, они здесь надолго.
— Нам уже сказали переносить склады дальше от берега, — хмуро заметил купец из Египта, — теперь ещё тратиться на караваны и перевозку товаров.
— О, Аллах, дай нам сил пережить всё это, — стали причитать большинство купцов, сидящих с нами за столом.
Мы с Сергио и Абу Яхья сидели и слушали эти разговоры, поскольку три дня назад прибыли в город, который отошёл от первого грабежа порта и походив якобы в поисках склада для своего товара, увидели, что он снова забит товаром, поскольку в Александрию, везли всё из других городов, считая её сейчас самым безопасным местом в нынешний непростой период. Так что я своими глазами видел, как битком набитые склады, иногда не могли вместить в себя больше. Видел это и Сергио, начавший понимать, почему я хочу в качестве финального аккорда нашего рейда, посетить второй раз именно Александрию. Но с другой стороны, город и правда сильно укрепили, на портовой крепости находился усиленный в три раза гарнизон, так что о том, чтобы взять его с наскока, как прошлый раз не могло быть и речи. И это я уже не говорю про сам город, в который пригнали до пяти тысяч солдат. Так что Александрия была заманчивым, но всё же крепким орешком, лезть сюда просто так и правда было равносильно самоубийству.
— Уходим, — тихо сказал я своим спутникам и мы, расплатившись, пошли на улицу.
— Морские караваны всё больше усиливают, господин Инико, — заметил Абу Яхья, когда мы пошли в сторону города, — весь флот мамлюков уже выведен на патрулирование. Я впервые такое вижу.
— Надеюсь наши пустынные друзья не подкачают и начнут перехватывать те товары, которые переносят из портовых городов, — задумчиво ответил ему я, — иначе здесь нечего будет больше делать.
— Вы не хотите рисковать кораблями, — кивнул головой купец, — это разумно.
— Каждый стоит пятнадцать тысяч золотых, — пожал я плечами, — редкая добыча может перекрыть потерю хотя бы одного.
Он кивнул и мы, пройдя через охраняемые ворота, вышли с широких портовых улиц, на узкие городские улочки. Город словно сомкнулся вокруг нас, а дома нависли сверху, закрывая небо. Мы шли медленно, стараясь не задевать прохожих, но поток людей был таким плотным, что я начал жалеть, что рядом нет моей привычной охраны. Меня толкали, обходили, задевали плечом и ни один человек не обернулся и не извинился.
— Сейчас будет центральный базар, — предупредил нас Абу Яхья, — берегите свои кошельки.
Только он это сказал, как дома резко раздвинулись и цвета ударили мне прямо в глаза: холмы специй, красных, жёлтых и почти чёрных. Многочисленные рулоны различной материи свисали с лавок, торгующих тканями, переливаясь при каждом движении воздуха. После тёмных городских улочек, здесь всё казалось слишком ярким.
— Мне нужно купить много подарков, — вздохнул я, — и очень недешёвых.
— Вам не стоит беспокоиться, господин Инико, — улыбнулся мне старик, — как только вы окажетесь в лавке, торгующей дорогими вещами, к вам будет особое отношение, поверьте мне. Вы сможете обо всём договориться, даже об оплате на корабле, и доставке туда товара.
— Хорошо бы, — вздохнул я, — а то ходить с сундуком золота было бы весьма накладно.
— А что вы хотели купить? — поинтересовался он у меня.
Я тяжело вздохнул и стал загибать пальцы.
— Для короля Арагона нужно какое-то статусное арабское оружие, для короля Кастилии, что-то блестящее, золотое и пафосное, для их жён красивые драгоценности, для принцев и принцесс, тоже нужно что-то подобрать. Ещё не забыть для папы и Родриго найти подарки.
— Что ваш отец предпочитает? — глаз у Абу Яхья Ибрахима задёргался, когда я перечислил королей, королев, которым нужно найти подарки.
— Римскому папе, уважаемый Абу Яхья, — поправил его Сергио с улыбкой, — а тот, кого наш юный сахиб называл просто, Родриго — это кардинал Борджиа, вице-канцлер Святой Римской церкви.
— Знакомства господина Инико, просто поражают, — склонился передо мной купец из Триполи.
— Да, и ещё нужно герцогу Милана что-то купить, — напомнил мне граф Латаса, — я ему обещал, что ты приедешь к нему в гости.
— Траты, одни лишь траты, — горестно вздохнул я, — что думаешь ему понравилось бы?
— Я точно знаю, поскольку спросил об этом его секретаря — Франческо Симонетто, — с улыбкой ответил мне Сергио, — он сказал, что астролябия мамлюков, была бы лучшим подарком для герцога, который любит полезные подарки.
Я повернул взгляд на Абу Яхья, который кивнул.
— Можно начать с неё, я знаю, где продают лучшие.
Мы пошли вдоль многочисленных рядов, где гомон человеческих голосов на разных языках мира сливался в единый гул. Внезапно среди сотни различных запахов, мой обострённый нюх уловил то, чего я никогда ещё не слышал ни у себя в Европе, ни здесь.
Понюхав воздух, словно собака, я отмахнулся от удивлённых взглядов своих спутников и пошёл на чудный запах обжариваемых кофейных зёрен, и он привёл меня в небольшую лавку, где молодой человек, как раз и жарил кофейные зёрна. Как они попали сюда, я даже себе не представлял, поскольку ни чая, ни кофе, на рынках Александрии ещё не было. Войдя внутрь, я сразу понял, что запах был правильный, а от всё остальное нет. Память Евгения Орлова, который обожал кофе и знал о нём всё, тут же возмутилась, видя, как портят столь ценный продукт.
Молодой человек сидел у жаровни, склонившись над чашей с зёрнами. Он торопился и жарил прямо на пламени. Зёрна внутри лежали неровно: одни уже потемнели до почти чёрного цвета, другие оставались бледными, поскольку их едва коснулся жар. К тому же он мешал их слишком резко, время от времени подбрасывая, не следя ни за цветом, ни за звуком. Видеть такое и не вмешаться, оказалось сильнее меня, поэтому я шагнул к нему ближе.
— Ты что творишь? Ты же их сжигаешь! — возмутился я.
Он вскинул голову, удивлённо глядя на незнакомца, который мало того, что вошёл без спросу в чужой дом, так ещё и возмущался при этом. На лице восемнадцатилетнего юноши мелькнуло раздражение.
— Кто ты и чего тебе нужно? — спросил он.
Я подошёл к нему и внаглую забрал лопатку, которой он мешал зёрна. Затем протянул руку к жаровне и, тоже не спрашивая разрешения, раздвинул угли железным прутом, приглушив пламя. Остался ровный, глубокий жар, который работает лучше всего для обжарки зёрен.
— Смотри, как нужно, — я скосился на ошарашенного парня и на Сергио с Абу Яхья Ибрахимом, которые были в шоке от моего поступка.
Я взял его чашу и пересыпал зёрна, отобрав часть тех, что ещё не были испорчены, остальные просто выкинул. Юноша нахмурился, открыл было рот, но видя, что я всё делаю уверенно, промолчал.
Хмыкнув, я вернул чашу на угли, но не прямо на них, а чуть выше, чтобы тепло обволакивало, а не обжигало и начал медленно перемешивать зёрна.
Зёрна сначала были тихими, потом, спустя время, я услышал лёгкий, сухой треск — первый знак, того, что я был на правильном пути. Я наклонился ниже и вдохнул.
— О да! — едва не простонал я от удовольствия непривычного вкуса.
Юноша невольно тоже подался вперёд и вздохнул этот самый первый, тревожащий ноздри запах правильной обжарки.
Цвет зёрен тем временем стал меняться, теперь уже он был более равномерным, без пятен. Запах стал глубже, мягче, без горелой резкости. Когда треск стал чуть чаще, я сразу снял чашу с жара и пересыпал зёрна в широкое глиняное блюдо, которое стояло рядом.
— Почему так рано? — не выдержал он.
Я не отвечал, а быстро перемешивал зёрна руками, остужая их.
Дав зёрнам немного остыть, я взял ступку. Не стал дробить их в пыль, я перетёр их лишь до состояния крупного песка.
— Сосуд, — я показал ему на медную посуду для варки, и он уже безропотно принёс её мне. Я высыпал в него смолотое кофе и по моему знаку он потом налил туда воду, поставив на угли, где до этого жарились зёрна.
Юноша смотрел, не отрываясь за моими точными и выверенными движениями рук.
Пена поднялась медленно, тонким краем. Я снял сосуд прежде, чем она перелилась, дал ей опасть и снова вернул к жару.
— Готово, — наконец вздохнул я, когда, сняв повторно и дав напитку минуту отдохнуть, я разлил напиток по чашкам и протянул одну ему, вторую взял сам.
Он сделал глоток и замер.
На его лице мелькнуло сначала недоумение, потом удивление. Он посмотрел на чашу, затем на меня.
— Он другой! — его глаза округлились, — лучше!
Я чуть улыбнулся, поскольку сил отвечать не было, я пил свежесваренный кофе мелкими глотками и мир вокруг меня практически остановился.
— А можно и нам попробовать? — попросили мои спутники и получив чашки себе в руки, сделали по глотку. Трипольский купец замер, чувствуя во рту новый вкус, а Сергио сразу выплюнул и стал удивляться, как мы можем пить эту невкусную гадость.
— Он не понимает, — я улыбнулся парню, который смотрел на меня словно на святого.
Как и всё в мире, всё когда-то заканчивается, кончился и мой кофе, который я с сожалением допил и поставил чашку на стол, повернувшись к парню.
— Как тебя зовут? — поинтересовался я у него.
— Ахмад аль-Мухави, господин, моя семья из города Моха, — ответил он.
Память мне тут же подсказала, что это за город такой и я понял, что видимо сама судьба привела меня сюда, в эту небольшую лавку, вдали от основного базара. Люди, торговавшие здесь были явно не богаты, торговали мелкой ерундой, на которой не остановился бы взгляд взыскательного покупателя, а потому это было мне тоже на руку.
— Ахмад аль-Мухави — ты хочешь стать богатым? — поинтересовался я у него.
Юноша удивлённо на меня посмотрел, но ответил.
— Кто же этого не хочет, господин.
— Поговори с отцом, — продолжил я, — вам нужно будет съездить в Моху и купить там все зёрна кофе, которые есть на продаже у всех продавцов. Денег на это я вам дам.
Лица как у парня, так и у моих спутников вытянулись от удивления.
— В-в-ссё, господин? — он даже начал заикаться.
— Все и даже скажи им, что и следующий раз выкупишь у них тоже всё, — кивнул я, — ещё лучше, чтобы они садили больше деревьев с кофе.
— Но это огромные деньги, господин, — тихо сказал он, — вы не боитесь давать их мне?
— Мы, разумеется, заключим договор, подтвердим его у кадия, — отмахнулся я от его слов, — чтобы всё было честно. Но главное, я хочу, чтобы вы привезли эти зёрна сюда в Александрию, это возможно?
— Да, но потребуется много времени чтобы скупить всё, господин, — продолжил он удивляться.
— Завтра, найдите меня в караван-сарае у первого ряда складов в порту, — сказал я, вставая на ноги, — мы заключим договор, и я оставлю вам инструкции, как нужно правильно перевозить зёрна, чтобы они не испортились. Буду ждать тебя Ахмад аль-Мухави.
— Я буду у вас господин, — закивал он и потрясённым взглядом смотрел за тем, как мы уходим.
Выйдя из лавки, я поймал на себя два изумлённых взгляда.
— Только не говори мне Иньиго, что ты кому-то сможешь продать эту горькую гадость, — поинтересовался у меня граф Латаса, — это просто невозможно.
— Мой друг, — улыбнулся я ему, похлопав его по руке, — только что ты лицезрел начало новой эры в торговле. Запомни хорошо этот поистине исторический момент.
Абу Яхья Ибрахим, видя, что я ничуть не шучу, скромно у меня поинтересовался.
— Господин Инико, а можно и я стану ещё богаче?
— Конечно можно, — я повернулся к нему, — ведь именно вы будете тем поверенным, кто будет вести в Александрии мои дела, принимая кофе у этих купцов, и отгружая его затем на корабли венецианцев.
Купец вздохнул.
— Я так люблю Триполи.
— Тот огромный поток золота, который вскоре пойдёт через ваши руки, вы полюбите ещё больше, уважаемый Абу Яхья, — усмехнулся я, — и я абсолютно не шучу.
— Тогда я не могу сопротивляться подобному искусу, — вздохнул от тяжко, — я ваш, господин Инико.
— Вечером обсудим подробности, — кивнул я, — а сейчас вернёмся к покупкам. Подарки сами себя не купят.
Купец оказался прав, во всех богатых лавках, где стоимость товара начиналась от ста динаров, при виде меня и моих перстней на пальцах, хотя я сам был одет в скромную одежду, двери передо мной открывались, и продавцы низко стелились, предлагая скидки, доставку товара, а также любую удобную мне оплату. Закупив в разных лавках подарков на гигантскую сумму, я договорился со всеми о доставке их на наш корабль и там же расчёт за всё, после чего налегке отправился в таверну, где должна была состояться встреча с купцами, которые искали для меня в Александрии нужные книги.
Нас уже ждали в глубине зала, подальше от любопытных глаз.
— Мы нашли то, что вы искали, господин, — поприветствовав нас, перешли они сразу к делу, — самые древние трактаты на греческом хранятся в трёх действующих коптских церквях Александрии. Монахи отказались продавать их нам, но сделали для нас копии с первых листов книг. Вот они.
На столе появилась большая стопка рукописных листов, написанных с большим количеством ошибок, поскольку те, кто их переписывал, определённо точно не знали древнегреческого, а просто старались воспроизвести буквы так, как было в первоначальном варианте.
Наконец нужный мне текст попался на глаза. Отложив остальные листы, я показал на него.
— Откуда этот?
— Патриархальная церковь святого Марка, главный храм Коптской православной церкви, — тут же ответил мне один из них.
— Купить книгу нереально? — я поднял задумчивый взгляд на араба.
— Боюсь, что нет, господин, — с досадой покачал он головой, — монахи не дадут даже вынести её за порог храма. Конечно, можно это обойти…
Тут он внимательно посмотрел на меня.
— Кража будет не лучшим выходом, — покосившись на Сергио, ответил я, — тень пропажи столь древнего текста не должна упасть на меня.
Граф Латаса облегчённо выдохнул, показывая этим, что вести мне подобные разговоры с арабами в его присутствии весьма опасное занятие. Он частично понимал разговорный арабский, и каким бы другом он мне ни был, но кражу священных реликвий из церкви, пусть и православной, он бы точно не понял, я ведь в его глазах был настоящим фанатиком веры, чтобы даже думать о подобном.
— У вас есть связи, чтобы меня приняли в церкви и за щедрое пожертвование разрешили переписать эту книгу? — я показал на нужный мне лист.
— Смотря насколько щедрым оно будет, господин, — улыбнулся мне один из купцов, — Александрия — мусульманский город, копты здесь живут весьма скромно. Паствы у них практически нет, а нет паствы — нет и пожертвований.
— Суфийские ордена есть в Александрии? — поинтересовался я у него.
— Да, господин, Шазилия самый известный и у нас есть хорошие знакомые в нём, которым мы покровительствуем.
— Найдите тогда через них ключи к тем, кто принимает у коптов решения, — попросил я, — представьте меня, как путешественника, который ищет редкости и заинтересовался этой книгой. Я не прошу её продать, лишь переписать за щедрое вознаграждение.
— Хорошо, господин, не думаю, что с этим будут проблемы, — кивнул мне араб.
— И конечно, — улыбнулся я ему, — не забудьте о своих комиссионных за эти труды.
— Можете не волноваться господин, всё уже оплачено уважаемым Абу Яхья, — он вежливо поклонился сидящему рядом со мной старику, — мы давно знакомы.
— Отлично, тогда последнее, раз уж мы заговорили о доверии, — я понизил голос, — ближайший месяц-два проведите время со своими семьями вдали от Александрии.
Глаза всех купцов тут же сузились, и стали колючими.
— Можем мы ли узнать причину этого отдыха? — осторожно поинтересовался у меня один из них.
— Я даю лишь добрый совет, — я пожал плечами, — последовать ему или нет, решать только вам.
— Мы поняли, господин, — они все мне поклонились, так что я встал, и мы пошли из таверны и города, обратно в порт.
— Благодарю вас, сахиб, что дали моим друзьям такой совет, поскольку я не посмел нарушить вашу тайну, — тихо проговорил купец, когда мы пошли по темнеющим улицам обратно, — теперь никто из них потом не сможет обвинить меня в том, что их не предупреждали.
— Думаете, они ему последуют? — удивился я.
— Все до единого, — тот остро улыбнулся, так что его скулы заострились, — они знают кто вы, и знают, что за сила стоит за вами. Не прислушаться к вашему совету они не могут, поскольку глупцов среди людей, достигших такого положения и богатства, как они — нет.
Я улыбнулся ему.
— Может быть тогда им прибыльнее сдать меня властям? Если они знают, кто я.
— Они не настолько безумны, господин Инико, — улыбнулся мне в ответ Абу Яхья, — сейчас они единственные из торговцев, которые почти ничего не теряют, поскольку после того, как они стали сотрудничать с вами через меня, вы заранее предупреждаете их, куда плыть не нужно. К тому же, все сильно переживают, как бы вы не приплыли к нам и в следующем году.
Купец посмотрел на меня явно с вопросом, ответа на который у меня пока не было и самого. Все мои радужные мысли о богатстве, добыче, грабеже портов и кораблей, разбились о суровую реальность — содержание кораблей и команд, выплаты венецианцам, Хафсидам и пиратам, съедало почти всё, что мы добывали, я ещё пока не подводил общих расходов, но уже сейчас видел, что я балансирую на пределе окупаемости. Потеря одного-двух кораблей или пара неудачных нападений на города, и всё, весь бюджет полетит в минус, как и мои траты. Если честно, я уже начинал подумывать о том, что после этого рейда, либо продать все корабли и распустить команды, либо заняться простыми морскими перевозками. Риски существенно ниже, чем военные действия, а прибыль явно больше. Но, конечно, ни с кем подобными мыслями я не делился.
— Я сам пока этого не знаю, — ответил я старику честно, — но я зарабатываю здесь значительно меньше, чем у себя на родине. Так что буквально ищу причины, которые позвали бы меня снова в подобный поход.
Глаза купца от такого признания расширились.
— Вы вывели весь флот мамлюков в море, вы заставили целое государство напрячься, чтобы отражать ваши набеги, — ахнул он, — купцы впервые за десятилетия боятся выйти в море даже в составе каравана, а вы говорите, что ничего не зарабатываете?
Я развел руки в стороны.
— Увы, без сухопутной армии мои успехи весьма скромны.
Абу Яхья качал головой, явно не веря мне, а Сергио поинтересовался, чего это старик вдруг запричитал. Я ему пересказал наш разговор, и вот он сразу мне поверил.
— А я тебе говорил, что корабли — это недешевое увлечение.
— Лучше тебе не знать, сколько я потратил до того, как стал сам всё считать, — тяжело вздохнул я, — мы могли бы на эти деньги точно тебе купить герцогство где-нибудь в Неаполитанском королевстве.
— Сейчас уже лучше идут дела? — поинтересовался он.
— Ещё не считал, на пути домой выведу общую сумму доходов и расходов, — ответил я.
— Расскажешь потом, мне прям интересно, — попросил он и мы дошли до караван-сарая, где остановились в Александрии.
Церковь, а точнее сказать Собор святого Марка, несмотря на размеры, был пуст. Мы, сопровождаемые одним из суфиев ордена Шазилия, прошли внутрь и заметили только братьев, которые занимались работой. Прихожан внутри не было, хотя опять же, яповторюсь — это был центральный храм Коптской православной церкви. Мне сказали, что община тут есть и по праздникам храм полон людей, но сейчас, он будто вымер и наши шаги по каменным плитам, отражались гулкими звуками по стенам и пололку.
Едва мы прошли ближе к алтарю, как к нам поспешил навстречу грустного вида сорокалетний мужчина, в облачении священника.
— Сахиб Инико — это ал-куммус Гиргис, настоятель церкви святого Марка, — представил мне суфий мужчину.
— Я сайиди абуна Гиргис, — вежливо обратился я к священнику на арабском и склонил голову, и тот изумлённо на меня посмотрел.
— Приятно видеть столь образованного человека в нашем скромном храме, — ответил он мне также на арабском, который был для всех здесь разговорным языком.
— Это тот самый сахиб Инико, о котором я вам говорил при встрече, ал-куммус, — продолжил наше знакомство суфий, — он хочет получить доступ к вашей библиотеке.
— Мы всегда рады людям, тянущимся к знаниям, — склонил голову священник и показал в сторону жилых помещений, — прошу в мой кабинет.
— Тогда я вам больше не нужен, — суфий поклонился и получив от меня утвердительный кивок, пошёл по своим делам.
Я с Сергио и Абу Яхья прошли за настоятелем храма и сели на предложенные нам стулья внутри небольшого, по-спартански обставленного кабинета с минимумом мебели и украшений.
— Я сайиди абуна Гиргис, — начал я, видя, что он готов меня слушать, — прежде чем обсуждать вопросы доступа к вашей библиотеке, я бы хотел сделать два пожертвования.
По моему знаку Сергио встал и вытащив из перекинутого через плечо кожаного мешка, два кошелька, один побольше, второй поменьше и поставил их перед настоятелем, который вскинул брови, когда услышал звук монет.
— В первом, — я показал на больший кошель, — пятьсот динаров, пожертвование вашему храму.
— Во втором, — мой палец перевёлся на чуть меньший кожаный предмет, — сто динаров, на ваше усмотрение для нужд братии, переписчиков и других бедных людей.
Я так привык уже давать взятки, ой, то есть конечно же пожертвования, что у меня это получалось так легко и непринуждённо, особенно подбирая нужные формулировки, чтобы взятки взятками не казались, что даже отец Георгий, с изумлением посмотрел на меня, затем потянулся к завязкам и развязав их убедился, что речь идёт действительно о золоте, а не серебре.
Сумма была огромная, по любым меркам, но для местной Коптской церкви она была просто запредельной. Это было видно и по его виду, поскольку он вспотел, смотря на целое состояние перед собой и вытер лоб рукавом сутаны. Затем прокашлявшись, он поднял на меня ошарашенный взгляд.
— Не скрою сахиб, я впервые вижу столько золота, — осторожно ответил он, — но, вы должны понимать, что даже несмотря на такое щедрое пожертвование, я не могу оставить вас без присмотра при работе в нашей библиотеке, всё же там есть весьма ценные книги.
— Я сайиди абуна Гиргис, — я склонил голову, — я с уважением отношусь к знаниям и тому, что их несёт. Поэтому не прошу вас о каких-либо поблажках или нарушениях устава. Всё, что я хочу — это прочесть книги и переписать то, что меня заинтересует.
— Вы знаете древнегреческий? — с ужасным акцентом спросил он меня.
— Да, мой учитель, кардинал Виссарион Никейский, — ответил я ему, вызвав ещё большее удивление.
— Поразительно, — он вернулся на арабский, — тогда, если вы будете читать книги, хранящиеся у нас, могу я попросить вас об одном одолжении?
— Всё, что в моих силах, — склонил я голову.
— Вы не могли бы переписать хотя бы названия тех книг, что вы прочитаете и перевести их на арабский? — он молитвенно сложил руки, — я давно хотел этим заняться, но всё хлопоты о храме не давали этого сделать.
— Конечно, я сайиди абуна Гиргис, — кивнул я, — это меньшее, что я могу для вас сделать в благодарность за такую помощь.
— Что вам для этого будет нужно? — поинтересовался он у меня.
— Чернила, бумага и письменные принадлежности у меня будут свои, — я показал на сумку, за спиной у Сергио, — так что только отдельную комнату, где меня не будут отвлекать и, собственно говоря, доступ ко всей библиотеке.
— Еда и келья для сна вам потребуется? — поинтересовался он.
— Чтобы не стеснять вас и братьев, еду будет приносить мой друг, — я показал на Сергио, — а спать я буду в той же самой комнате, где и трудиться, так что попрошу вас поставить ещё к стулу и столу, скамейку или кровать.
— Всё сделаем сахиб, — наклонил он голову, — когда вы хотите приступить к работе?
— Прямо сейчас, — улыбнулся я ему, — к сожалению у меня не так много времени, чтобы надолго у вас остаться, так что всё отведённое мне Господом время в Александрии, я бы хотел провести с пользой.
— Конечно, я сейчас всё для вас организую, — он убрал оба кошеля в стол и поднявшись, показал мне идти рядом с ним.
— Ну и? Как тебе наш благодетель?– на столе настоятеля впервые за долгое время стояли роскошные блюда. Его конечно не обманули слова чужеземца, о предназначении второго кошелька с золотом, так что он пустил его ровно на то, что и хотел — впервые за долгое время купил себе столько дорогой еды и напитков, сколько хотел.
Так что молоденький переписчик, стоявший с поклоном напротив его стола, мог только облизываться от запахов, которые исходили от пиршества настоятеля.
— Он прочитал все книги, отец Георгий, — парень тяжело вздохнул, — абсолютно все, что были. Всего за неделю и составил, как вы и просили, перечень прочитанного на древнегреческом и арабском.
— Как это возможно? — жареная ножка нежного цыплёнка зависла в воздухе, — может быть он просто их пролистал, ища нужное себе?
— Я спрашивал его, отец Георгий, — переписчик покачал головой, — он с лёгкостью цитирует то, что я читал и о чём могу его спросить. Впервые вижу столь учёного человека, настоятель.
— Чем он занят сейчас?
— Переписывает работу какого-то греческого автора, помните такая большая книга на дорогом пергаменте с золотыми буквами.
Отец Георгий пожал плечами.
— И как у него получается? — поинтересовался он.
Парень покраснел.
— Что? Так плохо? Я говорил ему, лучше бы доверил переписку кому-то из наших переписчиков, — улыбнулся настоятель.
— Наоборот, отец Георгий, — вздохнул монах, — он делает это на такой отличной бумаге и так идеально, что все бегают смотреть за тем, как он работает. Ни одной помарки, ни одного пятна, словно неутомимый раб на галере, он работает без отдыха, создавая настоящий шедевр.
— Ты серьёзно? — удивился настоятель, — он так хорош?
— Никто из нас и близко не сможешь так сделать, — огорчённо вздохнул парень, — поэтому мы и подглядываем за ним украдкой, пытаясь перенять навыки.
— Ты меня заинтриговал, — еда больше не лезла в рот, так что отец Георгий поднялся и пошёл вместе с переписчиком в библиотеку, где в отдельной комнате и трудился их гость.
Книга, которую он переписывал лежала на постаменте слева, но казалось, что он даже её не смотрел, записывая всё на чистые листы, которые потом получат обложку. Стараясь не шуметь, отец Георгий подошёл ближе и заглянул на то, что выходило из-под пера чужеземца. Ровные, идеальные буквы древнегреческого просто стелились потоком из-под кончика пера, а переведя взгляд на оригинал, настоятель не смог увидеть отличия, если только то, что буквы были тут не золотыми. Челюсть у священника медленно опустилась вниз, переписчик был прав, тот работал на чистовую, не совершая ни одной помарки или лишнего движения, словно всю жизнь только и занимался, как переписыванием книг.
Услышав движение позади, сахиб дописал страницу и только после этого повернулся, а увидев настоятеля, легко ему поклонился.
— Отец Георгий, — он обратился к нему не торжественно, а как и остальные монахи, — рад вас видеть. Пришли посмотреть, как я работаю?
— Да, сахиб Инко, — настоятель улыбнулся, всё ещё не веря тому, что видит перед собой, — чем вас заинтересовала именно эта книга?
— Мне кажется она древнее, чем думают ваши братья, — задумчиво ответил тот, — но сам я не уверен в этом, поэтому хочу показать копию своему учителю.
— Древнее? Насколько? — удивился отец Георгий, поскольку книга и раньше считалась весьма ценной, но с новыми данными, можно было и написать патриарху об этом.
— Возможно даже написанная при императоре Константине, но опять же, я не уверен в этом, — ответил тот, снова изумляя священника своими познаниями.
— Если это так, то наверно мне стоит написать об этом самому патриарху, — задумчиво проговорил настоятель, — это важная находка для всей нашей церкви!
— Отец Георгий, — чужеземец задумчиво посмотрел на него, — если вы всё равно будете писать патриарху, то можно как-то получить от него подтверждение того, что эта книга, которую я прописываю, подлинная и всё время хранилась только в вашем храме? Мне бы это сильно помогло в Риме доказать то, что я не придумал о её древности.
— Хм, — настоятель задумался, — патриарх живёт в Каире и обычно сильно занят, я не уверен, что он прочитает ваше письмо так быстро, как и моё.
— Если бы вы взяли на себя заботу о том, чтобы такое письмо было им написано, — улыбнулся понятливой улыбкой чужеземец, — то я готов пожертвовать на нужды настоятеля этого прекрасного храма двести динаров, что же говорить о патриархе, разумеется сумма пожертвования может дойти и до тысячи.
— Тысяча динаров за простое письмо? — ахнул настоятель, с трудом представляя себе подобную сумму.
— За время уважаемого патриарха и, разумеется, на благо Коптской православной церкви, — благочестиво перекрестился на католический манер чужеземец.
— Хм, — отец Георгий задумался, и с прищуром заметил, — если честно признаться, я давно хотел посетить Каир.
— Тогда если вы лично возьметесь за столь ответственное дело, думаю сумму пожертвования для настоятеля этого храма можно будет увеличить, — тут же ответил сахиб, а глаза отца Георгия расширились.
— Давайте так, я сайиди абуна Гиргис, — продолжил чужеземец, — если я, закончив работу по переписке этой книги, буду иметь письмо от вас и патриарха, что эта книга оригинал и хранилась только у вас, и что я именно с неё переписал эту копию, мы с вами договоримся о размере моей признательности. Вы сами видите, что я человек не бедный, и главное нежадный.
— Именно так сахиб, — улыбнулся настоятель.
— Тогда договорились, — кивнул тот, возвращаясь к работе, а отец Георгий в глубокой задумчивости поспешил к себе. Нужно было продумать, как лучше заинтересовать патриарха суммой в пятьсот динаров.
Проснулись мы с Сергио от залпов аркебуз и громких звуков колоколов. Караван-сарай, где мы ждали нападения моего флота на Александрию, почти сразу пришёл в движение, купцы, хватая только самое ценное побежали наружу, мы же с ним переглянувшись, стали ждать.
Абу Яхья и Саид аль-Бадри, давно уплыли в Триполи, увозя собранные нами знания о городе, а также распорядке караулов и нахождении войск, не говоря уже о том, что прибывшие после этого по моему приказу в город берберы должны были этой ночью подпалить город с разных сторон, усиливая всеобщую панику. Так что нападение на порт послужило им сигналом и выглянув в окно, я увидел, как зарево многочисленных пожаров в самом городе, начинает разгораться сразу в нескольких местах.
— И не жалко тебе город? — поинтересовался у меня граф, одеваясь и вооружась.
— Корабли ещё жальче, — я пожал плечами, делая то же самое, — сам знаешь сколько мамлюки нагнали войск, нам нужно создать панику и усилить эффект нападения, пока берберы и бедуины будут делать вид, что на город напали с суши и изнутри.
— Думаешь им удастся открыть ворота? — скептически поинтересовался у меня граф.
— Это не важно Сергио, — вздохнул я, — они лишь отвлечение от моря.
Ждать нам пришлось недолго, уже скоро загрохотали тяжёлые шаги, и в дверь вломились солдаты.
— Сеньор Жоффруа, сеньор Иньиго здесь! — увидев меня, они радостно оскалились и заорали в коридор, подзывая к нам рыцаря.
Вскоре передо мной оказался бургундец, одетый в свой латный доспех, но с открытым забралом бацинета.
— Маркиз, прошу! — шутливо поклонился он мне, показывая на дверь, — ваша свита прибыла.
Я ему улыбнулся и подошёл ближе.
— Признайтесь, сеньор Жоффруа, что это была наверно самая странная часть моего плана, что именно так, вы будете забирать меня из города? — поинтересовался я у него.
— О, сеньор Иньиго, — стал отмахиваться он от меня, — все уже перестали удивляться, когда дело касается вас. Вы и порядок, вещи несовместимые. Все приняли как должное, увезти вас на корабле из Александрии, при самом нападении, а не до него.
— Идём, — я ещё раз посмотрел на свои вещи, убедившись, что переписанная книга и купленное мной недавно, лежат в мешке у Сергио.
Выйдя из караван-сарая, я направился к лодкам, которые должны были увести нас с графом Латаса на мой флагман, поскольку здесь моего участия больше не требовалось. Рыцари благодаря мне знали, что где хранится, куда идти, куда нет, так что в этот раз грабёж был целенаправленным и более того, целевым. Я нарисовал карту порта и пометил крестиками, куда им идти при нападении, чтобы они тратили меньше времени на грабёж, и поэтому сейчас идя по пристани среди грохотов выстрелов, криков сражающихся и начинающих подниматься и здесь зарева пожаров тех складов, в которых лежал ненужный нам товар, я улыбался. Дело было сделано полностью: духовная энергия из Александрийского кодекса перекочевала на Станцию и Оракул №5 был настолько рад тому, что всё случилось так быстро, а книга дала ему столь большой прогресс в навыках, что меня даже повысили до должности смотрителя за роботами-уборщиками №9. Так что я уже не был самым младшим сотрудником на Станции, если этим вообще можно было хоть как-то гордиться.
Лидер №10, тоже очень довольный тем, что Оракул приказал ему продолжать сотрудничество со мной, дал мне новое задание и новую цель — найти в этом времени Синайский кодекс, а узнав о его существовании, я искренне обрадовался, поскольку он нужен был и мне самому, ведь в Александрийском я не нашёл ничего, что касалось бы моей основной цели — поиска всех тридцати сребреников, и лишь намёки, что в книгах, которые реально заказывал император Константин были отдельные главы, посвящённые этому. Так что моя следующая цель на будущее посещения Синая — это поиск следующей важной книги, но когда я туда отправлюсь, было под большим вопросом, поскольку я сильно сомневался, что после того, что я устроил тут у мамлюков, смогу где-то путешествовать, не привлекая к себе большого внимания. Как мне поделился Абу Яхья Ибрахим, перед тем как отплыть из Александрии, имя человека, который был ответствен за весь случившийся здесь бардак — графа Аликанте и маркиза Балеарского, Иньиго де Мендосы, стало известно мамлюкам и как следствие этого, представляться мне своим настоящим именем было на этих территориях больше небезопасно.
Погрузившись в лодку, я сел лицом к горящему порту и городу, которые оставлял за собой.
— М-да, не так я себе представлял паломничество на Святую Землю, — вздохнул рядом со мной Сергио под плеск вёсел.
— Ничего мой друг, мы ещё поедем с тобой в Иерусалим, — попытался успокоить его я.
— Главное, чтоб он пережил наше появление, — хмыкнул он, показывая рукой на зарево разгорающихся пожаров.
— За это, я ручаться не буду, — тоже вздохнул я и перекрестился.
Сергио покосился на меня и тоже осенил себя крестом. Так молча мы и доплыли до «Синко Льягас», где нас радостно встретили капитан и Джабари.
Вся временная база замерла в ожидании, поскольку до моего возвращения и проверки ведомостей и отчётов квартирмейстеров, доли с добычи не выплачивались, потому что я лично подтверждал каждую платёжку. Так что меня в прямом смысле ждали, словно евреи Моисея.
Захваченные товары в Александрии тут же разобрали местные купцы и венецианцы, не сильно кстати довольные тем, что перестали быть единственными скупщиками краденого, но я им прямо сказал, что только благодаря местным у нас и появилось столько добычи, так что Марко Контарини был вынужден принять это.
В дверь постучали и заглянул Сергио. Я оторвал взгляд красных, воспалённых от недосыпа глаз от сотни бумажек и четырёх уже толстенных бухгалтерских книг.
— Что-то срочное? — хмуро поинтересовался я у него, — я тут немного занят.
— Прибыл Абд ар-Рахман, — ответил граф, — говорит наместник просит тебя прибыть к нему во дворец. Срочно.
Посмотрев на тонну бумаги, лежащую у меня на столе, я вздохнул.
— Не сказал зачем?
Сергио развёл руки.
— Скажи Джабари пусть несёт одежду, — попросил его я, — и пусть кто из рыцарей свободен, сопроводит меня.
— Да Иньиго, все свободны, ждут только тебя, — улыбнулся он, — ты же у нас главный, кто раздаёт золото.
— Ну, теперь пусть ждут ещё, — хмуро ответил я, — видишь же, постоянно все отвлекают.
— Поручил бы кому, — предложил он, — Джованни да Кастро например вроде толковый у тебя.
Я поднял на него удивлённый взгляд.
— Ты предлагаешь доверить всё добытое за последний месяц человеку, который не отличит приход от расхода? — поинтересовался у него я, — к тому же я доверяю только тебе, а ты не хочешь мне помогать.
— Упаси Господь, — открестился от меня Сергио, — я не хочу как ты сидеть безвылазно, закопавшись в бумажки.
— Тебе хорошо, у тебя есть я, — проворчал я, когда негр принёс мне одежду и стал меня переодевать, — а у меня просто нет другого выбора.
Закончив переодевание, мы пошли наружу, где меня ждал глава охраны наместника Триполи Абд ар-Рахман и все рыцари, которым и правда было скучно, поскольку ждали окончания моих расчётов по разделу последнего из захваченного. Впрочем, не они одни, пираты тоже уже пару раз вежливо интересовались, когда будет выплачена их доля и конечно же награда с призового фонда.
— Приветствую вас, эмир Абд ар-Рахман, — поздоровался я с арабом, — я готов.
— Благодарю вас, сахиб, за понимание, — он склонил голову, — вали вас ждёт.
Мы сели на лошадей и поехали к дворцу наместника, и я поинтересовался у него по ходу.
— К чему такая срочность?
— Из Туниса прибыл посланник султана Абу Умара Усмана, вместе с послом от мамлюков, — тихо ответил мне Абд ар-Рахман, — они взбешены вашим последним налётом на Александрию.
— Это да, добычу мы там взяли знатную, — улыбнулся я, — конец сезона, склады ещё не опустели, так что мы хорошо там порезвились.
— Как я понял, ещё при этом сгорела половина города, тысячи жертв среди мирного населения, — намекнул мне он причину недовольства посла от мамлюков.
— Они сами виноваты в этом, — ответил я, — нагнали войск, усилили охрану, мне нужно было их как-то отвлечь от высадки десанта.
— Спалив город и его жителей? — воин иронично посмотрел на меня.
— Предлагаете мне рисковать кораблями и моими людьми? — поднял я бровь.
Он вздохнул.
— Ваше сердце сахиб и правда вырезано из камня, — он покачал головой, — мы не поймём друг друга.
Я пожал плечами, на одной чаше весов здесь были человеческие жизни, на другой окупаемость рейда и моя репутация, как командира. Выбор для меня лично был слишком очевиден, и явно не в пользу первого.
Завершив на этом разговор, дальше мы ехали молча и вскоре предстали перед наместником и регентом, которые ждали нас не в зале приёмов, в небольшой комнате, за столом с едой, вместе с двумя хмурыми гостями.
— Присаживайтесь, — нас также позвали присоединиться к застолью, но я тихо сказал всем своими, чтобы они ничего не ели и не пили. Это было слишком подозрительно, что нас позвали на ужин, вот так сразу, без предварительного приглашения.
— Прошу простить нас, сахиб Инико, — обратился ко мне юноша, — что позвали вас без приглашения и так поздно, но у нас сложилась ситуация во время разговора с гостями, которая не разрешается без вашего присутствия, а помня наши с вами хорошие отношения я решил не дожидаться утра, и позволил себе пригласить вас на ужин.
— Благодарю, это честь для меня, — ответил я, краем глаза замечая, что мамлюк, буквально сверлит меня взглядом, запоминая мою внешность, — а что за проблема, уважаемый вали?
— Султан обещал вам предоставить Триполи в качестве временной базы, и в следующем году, — ответил мне Абу-Салим, — это ведь так?
— Халиф был добр ко мне и даровал такую честь, — склонил я голову.
— Именно поэтому он и прислал своего посланника к нам, вместе с гостем из Каира, — продолжил наместник, — это эмир Яшбак мин Махди, один из самых приближённых людей при дворе султана Аз-Захир Хушкадама.
— Эмир, — я вежливо склонил голову в сторону мамлюка.
Тот явно с трудом заставил себя мне ответить.
— Сахиб.
— В общем, ситуация следующая, — продолжил Абу-Салим, — султан не может взять обратно своё слово, так что оставил право за вами, сахиб Инико дать ответ, по вашим планам на следующий год.
— Если честно, мне у вас понравилось, — ответил я, хоть и не планировал ещё один рейд на следующий год, с этого бы ещё получить прибыль, — ласковое солнце, вкусный щербет, красивые кони, отличное оружие, что ещё может себе пожелать мужчина?
— Султан Аз-Захир Хушкадама, да прославит его имя в веках Аллах, — хмуро ответил мне Яшбак мин Махди, — хочет вас убить за сотворённое зло, но…
Тут он сделал паузу и понизил голос.
— Многие мамлюкские семьи, имеющие в государстве власть, решили попробовать договориться с вами, если это конечно возможно.
Я удивлённо посмотрел на него и вспомнил, что да у мамлюков султаны были условной единицей, поскольку вся полнота власти принадлежала полководцам, представляющим различные родам мамлюков. Яшбак мин Махди был видимо представителем именно такой.
— Возможно всё, — ответил я, — главное, чтобы условия понравились обоим сторонам, или не понравились, такое тоже может быть.
Военачальник остро посмотрел на меня и ответил.
— Ваша деятельность сахиб, нанесла большой вред экономике, султанат недополучит треть налогов за этот год, и многие семьи, пострадавшие от вас, крайне не хотели бы, чтобы вы прибыли к нам с повторным визитом, а те, кто ещё не пострадал, предложили направить вашу деструктивную деятельность подальше от нас, куда-нибудь на северо-запад.
— Вы предлагаете мне напасть вместо вас, на Османскую империю? — изумился я, словно мне предложили купить Троянского коня, — да она меня в порошок сотрёт и не подавится.
— Мы уверены в ваших талантах, которые вы нам недавно так ярко продемонстрировали, — сухо ответил он, показывая тем, что и этот вариант развития событий их тоже устроит, — к тому же, в этом году мы не были готовы к подобной необычной тактике, что показали нам вы, но на следующий год, поверьте мне, вас ждёт достойный отпор. Так что наше предложение простое, оставьте нас в покое, взамен мы готовы договориться на то, чтобы вы получили свободный доступ ко всем портам султаната с пятнадцати процентной скидкой всех портовых сборов, отсутствием досмотра ваших кораблей, а также беспрепятственный проход в Иерусалим. Как нам стало известно, вашей первой целью было — паломничество.
— Конечно, — соврал я, глядя ему прямо в глаза, — мы прибыли как мирные путники, с глазами горящими от миссии, посетить Священный город, но в нас начали стрелять и нам ничего не оставалось, как только обороняться.
Наместник и регент подавились шербетом, который пили, а Яшбак мин Махди посмотрел на меня с таким видом, что и без слов стало понятно, что никто в здравом уме в это не поверит.
— Вы отправились в паломничество на двадцати четырёх кораблях с тремя тысячами воинов? — ехидно поинтересовался у меня Абу‑Абдаллах.
— Времена нынче опасные, господин наиб, — тяжело вздохнул я, — всегда нужна надёжная охрана.
Арабы и мамлюк мне, конечно, не поверили, но по факту я был прав, первыми стрелять начали именно они.
— Как вам такое предложение, сахиб Инико? — поинтересовался у меня мамлюк.
— Меня в дополнении к прозвучавшим пунктам, интересует ещё и следующее, чтобы я подумал про второе ваше предложение, про Османскую империю, — ответил я, выкатив целый список пунктов, от которые лица у всех присутствующих вытянулись от удивления.
— Льготная продажа добычи через доверенных факторов,
— Негласная защита от ареста и конфискаций в мамлюкских портах,
— Дешёвое снабжение в мамлюкских портах (вода, лес, смола, зерно, канаты и прочее),
— Возможность ремонта кораблей в портах султана,
— Право скрытого сбыта добычи без полной уплаты пошлин,
— Тайный кредит через купцов и посредников, для подготовки рейда на осман,
— Предоставление кораблям убежища в случае неудачного рейда,
— Разрешение зимовки флота в подконтрольных мамлюкам портам,
— Передача сведений о маршрутах османской торговли,
— Невмешательство мамлюкских гарнизонов и чиновников в дела рейда,
— Помощь посредников в перепродаже османских трофеев,
— Неофициальное право охоты на османские суда в водах султаната,
— Закрытие глаз на контрабанду,
— Гарантия сохранения всех договорённостей при смене власти в султанате, при соблюдении моего нейтралитета к Египту.
Мамлюк долго молчал, пытаясь оценить масштаб моих хотелок. Пока наконец не ответил.
— Это слишком много сахиб Инико, мы не можем на такое согласиться.
— Как я понял, за этим вы меня сюда и позвали, чтобы торговаться, — я радостно потёр руки о друг друга.
— Я думал, вы воин, а не торговец, сахиб, — в ответе мамлюка прозвучало слабо скрытое презрение.
— Я, многогранная личность эмир, — я ласково ему улыбнулся, — если вы хотите решить этот вопрос, как воин, то я предлагаю поединок между вами и мной. Если победите вы, то я буду согласен только на те условия, что озвучили вы, если я, то вы выполните все мои условия. Согласны? Ну разумеется, если вы боитесь меня, то мы можешь продолжить говорить и дальше.
Это был шах и мат. Он сам загнал себя в эту ситуацию, пытаясь принизить меня, а сейчас если откажется от моего предложения, значит выставит себя трусом в глазах всех присутствующих, ведь он сам начал разговор о воинской доблести, а если согласиться, то как потом объяснять султану то, что он согласовал такое количество уступок? Это понял он, а также вали и наиб, которые заинтересованно посмотрели на мамлюка, ожидая его ответа.
Тот поджал губы.
— Я согласен, — сухо произнёс он, чтобы не потерять своё лицо.
— Отлично, — я поднялся из-за стола и следом поднялись мои рыцари, — приготовьте к завтрашнему утру два варианта договора, мы подпишем оба перед поединком, победитель возьмёт нужный ему.
— Да будет так! — заключил Абу-Салим, с усмешкой смотря на мамлюка, который уже не выглядел столь уверенно, как тогда, когда пытался оскорбить меня.
— До завтра, — я поклонился наместнику, и вышел из зала.
— Что случилось, сеньор Иньиго? — поинтересовался у меня Валеран де Ваврен, — чего у этого мавра стала в конце разговора такая кислая рожа?
— Завтра утром мы с ним деремся, — сообщил я эту новость будничным тоном, — победитель получит всё.
— Всё, это что? — повисшей тишине раздался голос Сергио.
— Мамлюки предложили мне мир, чтобы я держался как можно дальше от их берегов, также ещё попросили рассмотреть вариант нападения на Османскую империю, — ответил я, — я поставил ряд условий, и предложил обсудить их. Мамлюк имел наглость усомниться в том, что я хороший воин, за что я вызвал его на поединок. Ставки, как раз условия этого договора.
— Вы снова сильно рискуете, сеньор Иньиго, — вздохнул Жоффруа де Туази, — с виду он крепкий воин.
— Мне нужно было проглотить оскорбление, сеньор Жоффруа? — изумился я, — вы в своем уме?
Бургундец мне не ответил, но все рыцари пригорюнились.
— Иньиго, ты ведь понимаешь, что не уснёшь сегодня, пока не рассчитаешь все выплаты? — раздался задумчивый голос графа Латаса, — если ты погибнешь завтра в поединке, эти расчёты никто кроме тебя правильно не произведёт.
— Об этом я как-то не подумал, — мои глаза расширились, признавая его правоту, — ладно, придумаю что-нибудь.
Благо большинство расчётов я уже провёл, так что по факту мне оставалось лишь не поспать до двух ночи и закончить всё распределение добычи, подведя для себя лично итоги этого рейда.
Всего мы захватили добычи на четыреста тысяч флоринов, продав всё со скидками венецианцам и местным купцам на триста тысяч, а дальше пошли только расходы: доля Хафсидов, комиссия фактории, доля пиратов, жалования, доли капитанов, доли рыцарей, фонд призов, санитарный фонд, плюс выплаты семьям погибшим.
Деньги после каждого вычета стремительно уменьшались и когда я посмотрел на остаток, который уйдет лично мне, как бенефициарию этого рейда, у меня перед глазами всё внезапно расплылось. Коснувшись рукой глаз, я понял, что плачу. Весь тот кошмар что я пережил, едва не умерев от чумы, терпя все лишения и невзгоды, лишая себя минимальных условий жизни и комфорта, всё это я делал за какие-то тридцать три тысячи флоринов, из которых я уже потратил на подарки всем своим знакомым правителям почти тридцать тысяч. Поэтому получалось, что все мои труды стоили всего три тысячи флоринов, деньги, для многих сейчас показались бы сказочным богатством, но не для меня. За потерянные месяцы здесь, я мог заработать намного больше, занимаясь развитием, например, серебряных шахт.
Мысли об этом заставили слёзы градом покатиться у меня из глаз и в таком виде меня застал Сергио, который зашёл напомнить мне, что пора спать, поскольку завтра утром у меня вообще-то поединок.
— Иньиго? Ты плачешь? — искренне удивился он, — что случилось?
Я показал на ведомости.
— Я заработал за все эти месяцы всего лишь три тысячи флоринов, — горько признался я.
— Ого, огромные деньги! — удивился он, — а я?
— Сергио, — я посмотрел на него сквозь слёзы, — ты не видишь, у меня горе?
— А, да? То есть для тебя три тысячи золотых, не деньги?
— Друг мой, я ради трёх тысяч жопу от дивана даже не оторвал бы, — с тяжёлым вздохом признался я, — больше на квасцах и серебре заработал бы.
— Зачем ты тогда согласился подумать про осман?
— Я ведь ничего конкретного им не обещал, просто на мамлюков я и так не собирался больше нападать, поскольку с такими результатами, даже и не знаю, зачем мне теперь весь этот флот, — признался я ему честно.
Граф Латаса подошёл ко мне и заглянул в ведомость, найдя там взглядом фонд рыцарей.
— Ого! Я заработал почти тысячу триста флоринов, всего за несколько месяцев? — удивился он, увидев цифры, — для меня это очень много Иньиго! Ты просто уже зажрался по моему мнению, привыкнув к лёгким деньгам.
— Чуть не умереть от чумы, это, по-твоему, было легко? — изумился я.
— Иньиго, — граф Латаса тяжело вздохнул, — поверь мне, если ты сейчас выйдешь из дома и любому человеку скажешь, что у тебя горе из-за того, что ты заработал всего три тысячи флоринов за несколько месяцев, на тебя посмотрят, как на сумасшедшего. Многие люди, даже дворяне, таких денег за всю жизнь не видели.
— Ты предлагаешь мне ровняться на других людей? — скептически посмотрел я на него, — чтобы меня радовала эта мелочь?
— Ты не выносим Иньиго, и вообще иди-ка ты уже лучше спать! — он подошёл и чуть ли не силой утянул меня из-за стола, передав в руки Джабари, который занялся моей безвольной тушкой и переодев, уложил спать, заботливо подоткнув одеяло.
Проснувшись раньше всех, я приказал со всех кораблей позвать мне капитанов вместе с их командами квартирмейстеров. То же самое касалось и пиратов. Так что позавтракав и позёвывая, я сел за свой стол, начав заполнять бланки расчётных платёжек. Через двадцать минут к моему дому выстроилась огромная очередь ничего не понимающих людей.
Первым вошёл капитан моего флагмана, не зная, чего от меня ждать.
— Сеньор Адемар, — я подвинул ему ведомость о приёмке денег, — здесь последние выплаты за долю добычи на весь ваш корабль. Посмотрите, распишитесь и раздайте людям по списку.
Рыцарь-госпитальер потрясённо посмотрел на сумму, затем на меня.
— Вы хотите сказать, вы со всеми рассчитываетесь прямо сейчас, сеньор Иньиго? — спросил он.
— У меня через пару часов поединок, — объяснил я, лениво позёвывая, — если меня убьют, то я хотя бы никому не буду должен.
Адемар де Пюи на мгновение замер, так что я его поторопил.
— Подписывайте, забирайте золото, но сами не уходите, мне ещё лично с вами нужно рассчитаться, вы ведь помните, что у капитанов отдельный фонд?
Он закивал, позвал своих людей и они, отсчитывая количество золота из моей кладовой, погрузили его в сундук и пошатываясь от тяжести, пошли на улицу.
— Так, теперь вы, сеньор Адемар, — я протянул ему новую платёжку, — с учетом премии и предыдущих выплат, я вам остался должен двести пятьдесят флоринов, отчитайте из того сундука.
Я ткнул пальцем в отдельно стоящий сундук и снова зевнул.
— И зовите следующих.
Капитан, словно сомнамбула отсчитал деньги и потрясённо смотря на кошель в своих руках переспросил.
— Сеньор Иньиго, вы уверены? Вы мне уже заплатили двести флоринов.
— У меня всё, как в аптеке, — шикнул на него я, махая кистью, и выгоняя его. — Кыш-кыш. Следующий!
Адемар де Пюи покачиваясь вышел, и с улицы послышался рёв радости людей, которые узнали, что так рано утром их позвали ради одного, крайне приятного дела. Так что все остальные капитаны, быстро смотрели платёжки, подписывали приёмку денег и забирая золото, счастливые уходили. Вскоре я закончил со своими кораблями и настала очередь пиратов, которые словно скромные студенты, терпеливо ждали, когда их позовут, а получая золото на свои команды конечно много меньше, из-за меньшей численности людей на фустах, чем на вивальди, плюс бонусы из отдельного призового фонда, всё равно радовались словно дети, узнавая какая сумма была им положена. Каждому капитану персонально я вручал ещё по пятьдесят флоринов от себя лично и говорил, что это на укрепление наших отношений, если я приплыву к ним ещё. Все как один меня заверяли, что они без лишних слов встанут под мои флаги, если такое снова случится.
Закончив с большими тратами, я позвал всех рыцарей, и расплатиться с ними тоже, каждый видя конечную сумму своего заработка за несильно большое время рейда, радостно улыбался и благодарил меня за щедрость. Пока они уносили деньги под охрану своим оруженосцам, которые, разумеется, получали свою долю из общей корабельной, я позвал Джабари, чтобы он взял мой доспех и приготовил коня, после чего приказав забрать деньги для наместника и венецианцев, отправился в Триполи.
Заглянув в факторию, я рассчитался с Марко Контарини, который потрясённо смотрел на сундук с золотом, который я ему привёз, и попрощался на всякий случай с Алоизием Када-Мосто, который сказал мне, что уплывает в Венецию, поскольку на этот год Александрия точно не годится для продолжения его торговли.
Простившись с ними, я поспешил во дворец наместника, и из рук в руки передал регенту их последнюю долю, за нашу временную базу.
— С вами всегда приятно иметь дело, сахиб Инико, — второй раз за всё время нашего знакомства, улыбнулся мне он, — а та точность и скрупулёзность с какой вы ведёте свои финансовые дела, выше всяких похвал.
— Зачем мне обманывать своих бизнес-партнёров, господин Абу‑Абдаллах? — я склонил голову, — я ведь рассчитываю, что если на то будет воля Аллаха, продолжить это сотрудничество.
— Вам всегда будут здесь рады, — кивнул он, затем посерьёзнел, — ваш соперник уже ждёт вас. Мы позвали всех знатных людей города, чтобы были свидетели этого поединка, и никто не смог обвинить нас в предвзятости к гостю из Каира.
— Благодарю вас, господин наиб, — снова я чуть поклонился ему, — всегда буду с теплотой вспоминать наше знакомство и ваше гостеприимство с вали Абу-Салимом.
Он поклонился мне и пошёл уносить золото в сокровищницу, а меня слуги провели на площадку на заднем дворе дворца, где уже стояли скамейки и сидели люди, очень много людей к моему удивлению.
Для моей свиты выделили отдельные места, и рыцари сели туда, а Джабари помог надеть мой доспех. Сегодня я решил по совету сеньора Валерана взять полэкс, поскольку он сказал, что он лучше поможет мне противостоять хорошо защищённому мамлюку, да и ещё и с шитом в левой руке. Послушав своего постоянного напарника по спаррингам, поскольку назвать его учителем у меня язык не поворачивался, ведь он меня не учил в прямом смысле этого слова, а показывал во время наших поединков приёмы, чаще всего после того, как я лежал на земли и пытался глотнуть хоть каплю воздуха. Для меня, конечно, обидным и досадным было осознание того, что выкачав все силовые параметры своего тела на максимум, я так и не смог выиграть у него пока ни одного поединка. Проклятый бургундский монстр был слишком силён, слишком опытен в боях, так что приходилось признать, что супер тело подростка, ещё не повод чувствовать себя подобно Богу. Как мне наглядно доказал Валеран де Ваврен, до настоящего воина мне ещё было, ой как далеко.
— Прошу вас, подойдите и подпишите договор, — когда я одоспешился, ко мне подошёл кадий и провёл к столу, где уже стоял мамлюк, одетый в полный кольчужный доспех, усиленный пластинами, и как и говорил сеньор Валеран, с саблей в правой руке и небольшим железным щитом в левой. Едва глянув на него, я тут же стал серьёзным, поскольку, понимая, что стоит на кону, мамлюк пришёл меня убивать.
Поэтому поставив подпись, мы вернулись на площадку и по знаку наместника, встали друг напротив друга.
Впервые я посмотрел на него, как на человека, которого мне возможно придётся сегодня убить. Мой противник был старше меня лет на двадцать. Настоящий мамлюкский воин: сухой, жилистый, с движениями человека, выросшего среди оружия.
Когда наместник подал знак, весь двор затих, а Яшбак мин Махди сразу пошёл вперёд, уверенный, что задавит меня опытом и силой взрослого мужчины. Сабля мелькнула к моей голове. Я встретил удар древком полэкса, усиленного железными полосами и тут же отступил в сторону, не принимая тяжёлого столкновения.
Он ударил снова и снова, но клинок его лёгкой сабли лишь пару раз скользнул бессильно по моей бригантине, пропоров лишь верхний слой ткани и один раз даже звенел о сталь салада. Он явно хотел покончить со мной быстро, так что загнал в оборону, заставить пятиться, и отступать. Я ему не отвечал, а присматривался и привыкал к его стилю боя, тяжёлым ударам и…ждал.
Он усилил давление и тогда я подключил ноги, став кружить вокруг него по начинающим нагреваться от утреннего солнца плитам, вынуждая всё время поворачиваться вслед за мной. Мой полэкс если и двигался, то только коротко и экономно, древко отбивало саблю, нижняя часть топорища иногда цепляла край щита, заставляя мамлюка раздражённо дёргать рукой, чтобы сбросить захват.
Молчавшая до этого толпа начала шуметь, осмеивая мою трусость и подбадривая мамлюка, чтобы он наконец покончил со мной. Они явно определились со своими симпатиями, за кого им сегодня болеть.
От этих криков Яшбак мин Махди стал смелее, он пошёл на меня быстрее, начал вкладываться в удары всем телом. Один удар пришёлся мне вбок так крепко, что я почувствовал боль даже сквозь бригантину, кольчугу и поддоспешник.
Внезапно он отступил на шаг, и споткнулся, потеряв равновесие, я тут же двинулся к нему, чтобы воспользоваться этим моментом, но в тот же миг он выпрямился и швырнул мне в лицо пригоршню пыли, подхваченную рукой в то время, когда он якобы споткнулся.
Чтобы сберечь глаза, я инстинктивно зажмурился, и он тут же воспользовался этим мгновением, когда я на миг потерял его из вида, шагнув вбок и вместо обычного рубящего удара, резко выбросил саблю остриём вперёд, как короткое копьё. Укол пришёлся под левую руку, в раскрытую подмышечную впадину, как раз в тот миг, когда я начал поднимать полэкс, чтобы отреагировать на его удар.
Сталь вошла в рукав бригантины, и я услышал скрип клинка о металл кольчуги. Пришедшая за этим скрипом боль была резкой и горячей, словно мне в тело вогнали раскалённый гвоздь. Я пошатнулся, а под кольчугой быстро стало растекаться тепло от полившейся крови.
Толпа вокруг тут же радостно взревела.
Яшбак мин Махди понял, что ранил меня, и радостно ощерившись, пошёл добивать. Его сабля замелькала ещё быстрее и один из ударов пришёлся по саладу так сильно, что в ушах у меня зазвенело. Внезапный ложный замах и вместо лезвия, я получил удар в шлем краем щита, отчего голову знатно встряхнуло, и я почувствовал, как внутри сердца начинают вспыхивать первые ростки тёмного пламени.
Я поднял взгляд на своего противника, он улыбался, и теперь уже не скрывал этого. Я видел его окрепшую уверенность, что победа уже в его руках.
Тогда я впервые за бой сделал шаг навстречу, показывая ему, что якобы бросаюсь в последнюю отчаянную атаку. Он улыбнулся ещё шире и привычно подставил саблю под удар той части полэкса, что была выполнена в виде топора, но я лёгким движением развернул полэкс в полёте и как учил Валеран де Ваврен ударил ему под рёбра, колющим острием копья на верхушке и довернул древко вверх, усиливая удар. Удар лёг очень хорошо, так что он качнулся и в тот же миг я стороной топора, зацепил его щит и рванул его в сторону.
Ошеломлённый ударом и сразу захватом щита, он не смог удержать его в руке и на одно мгновение его грудь раскрылась, я тут же сделал шаг вперёд и толкнул его древком плашмя в грудь, подставив при этом подножку. Мамлюк стал падать, и я сверху на него, мгновенно переместив древко полэкса ему на шею, закрытой не как у меня стальным горжетом, а лишь кольчужной бармицей и всем телом навалился на него сверху.
Словно два пыльных пешка, мы рухнули на каменные плиты двора вместе.
Боль под левой рукой от этого падения вспыхнула так сильно, что у меня потемнело в глазах, я тут же почувствовал, как кровь сильнее потекла по боку под кольчугой. Мамлюк тоже понял это и лёжа подо мной, он начал бить туда же всем, чем мог дотянуться — локтем, кулаком, краем щита. Один удар пришёлся прямо в рану.
Я вскрикнул от боли, так ярко ударила эта вспышка мне в голову.
Он тут же попытался воспользоваться этим преимуществом, вывернуться и дотянуться до выпавшей из его руки сабли. Чтобы не допустить этого, я отпустил полэкс одной рукой, перехватил его руку в кольчужной перчатке и сильно ударил её о камень. Яшбак мин Махди зашипел от боли, и я видел его глаза напротив своих, они пылали яростью и желанием убить. Тяжело начав дышать, от моего веса на себе и борьбы на земле, мамлюк попытался сбросить меня силой, но я сместился чуть ниже и перпендикулярно, одним коленом заблокировал ему руку с щитом, чтобы он больше не бил меня им, затем, и как учил меня сеньор Валеран переместил древко полэкса ему под шею под самый край остроконечного шлема.
Яшбак мин Махди тут же захрипел и стал сильно дёргаться, а я чисто физически ощутил, как напрягаются мышцы взрослого мужчины под кольчугой, как он пытается перевернуться вместе со мной. Несколько раз ему почти удалось перевернуть меня, но я был быстрее, всё больше усиливая давление на его шею. Если бы он был в латном доспехе, как мои рыцари, конечно, ничего такого бы у меня не получилось, но на этот вариант у сеньора Валерана имелись другие приёмы, так что сейчас я применял то, что было больше всего эффективно против такого воина и такого доспеха, какой был у мамлюка.
Пыль с каменных плит липла к поту и крови, а наше дыхание с ним стало хриплым, тяжёлым и прерывистым, мы оба с ним сильно устали.
Мамлюк внезапно перестал бить меня свободной рукой и дернулся влево, выхватывая неизвестно откуда взявшийся у него кинжал. Я едва успел отпустить древко полэкса и схватить его за запястье обеими руками. Острое лезвие остановилось у самой кромки смотровой щели моего салада. Несколько мгновений мы лежали почти неподвижно, пытаясь продавить кинжал каждый в свою сторону, а толпа вокруг уже просто ревела от восторга, подбадривая сразу меня и мамлюка убить друг друга.
И тогда он сделал ещё одну подлость, как тогда с броском пыли мне в глаза. Вместо того чтобы продолжать давить кинжал вперёд, мамлюк дёрнулся, освободил правую руку и резко ткнул большим пальцем мне в смотровую щель, прямо в глаз. Мир мгновенно вспыхнул белой болью. Я дёрнулся назад, почти выпуская его левую руку из захвата.
Этого мгновения ему хватило, чтобы просунуть кинжал глубже и острое лезвие прошлось прямо рядом с моим левым глазом вскрывая кожу на виске, словно тонкую кожицу апельсина. Тёплая кровь тут же потекла под салад и трепетавшая до этого чёрная ярость внутри сердца, яростно вспыхнула во мне, словно второе солнце.
Оставив любые правила поединка, я дёрнул голову влево убирая из шлема лезвие и оставив любую рыцарскую честь развернулся на его теле, словно гигантский паук, захватывая его руку с кинжалом на излом и тут же ломая её в локтевом суставе. Послышавшийся хруст заставил меня счастливо улыбнуться и несмотря на то, что я едва видел, поскольку кровь заливала мне лицо и обзор, я тут же перехватил его руку и сломал её ещё и в плечевом суставе.
Мамлюк заорал от боли, перекрывая даже крики толпы, а я пользуясь тем преимуществом, которое дал мне его болевой шок, от дважды сломанной руки, нащупал рукой древко полэкса, и стороной молота, взявшись почти за оголовья оружия, ударил ему коротко в переносицу, защищённую лишь небольшой полоской металла.
Раздался ещё более приятный моему слуху хруст, и я стал бить его ещё и ещё, получая наслаждение от каждого удара. Поэтому даже не понял, почему внезапно несколько рук перехватили меня и стали поднимать, отрывая от врага, которого нужно было раскромсать и убить.
— Сеньор Иньиго! Сеньор Иньиго! Хватит, вы его убьёте! — слышал я знакомые голоса, но практически ничего не видя, и с пылающей тёмной яростью в груди, я попытался броситься на тех, кто меня держал.
— Сеньор Валеран, обездвижьте его, вы же видите, он никого не узнаёт, — последнее, что я услышал, это был отчаянный крик Сергио, прежде чем удар по затылку окончательно не выключил мне сознание.
Когда два бесчувственных тела освободили от доспехов и унесли внутрь дворца наместника, чтобы ими занялись лекари, провожавший взглядом носилки, Фелипе Вивес де Каманьяс задумчиво сказал.
— Сеньор Валеран, надеюсь вы отчётливо понимаете, какого монстра вы вырастили из сеньора Иньиго, занимаясь с ним методами, подобным вашим? Он готов был напасть на нас, за то, что мы не дали ему убить посла мамлюков.
Арагонец после этих слов повернул взгляд на совершенно счастливое лицо бургундского рыцаря, который плакал от радости и явно имел противоположные взгляды на этот поединок.
— Мой лучший ученик! — рыцарь, не скрывая, вытирал льющиеся слёзы радости рукой, — вот увидите, он будет блистать на рыцарских турнирах, как огранённый брильянт. Даю вам в этом своё слово! Скорость, ум, холодный расчёт, а вы видели, как он без колебаний сломал мавру дважды руку? Ах, моё сердце просто трепещет, как можно скорее представить его на любом турнире Бургундии. Он произведёт фурор! Обещаю вам это!
Сеньор Фелипе, тяжело вздохнул, он явно не к тому человеку обратился, взывая к его голосу разума. Рыцарь Девы Монтесской повернулся к графу Латаса.
— Не смотрите на меня, сеньор Фелипе, — сразу стал отнекиваться тот, — вы не лучше меня знаете, что остановить Иньиго, когда он чего-то хочет, практически невозможно.
— Поговорите хотя бы с его духовным наставником про это, — сделал рыцарь последнюю попытку, — вы говорили он доверяет отцу Иакову.
— Хорошо, сеньор Фелипе, для вашего успокоения, я это сделаю, — склонил голову Сергио и облегчённо вздохнувший рыцарь ордена Девы Монтесской, улыбнулся.
— Но, в остальном я согласен с сеньором Валераном, бой и правда был потрясающим.
— Предлагаю его обсудить, за кубком славного вина, — заговорщицким тоном тут же сказал Жоффруа де Туази, — я тут закупил как раз парочку бочонков у венецианцев, чтобы было за чем коротать время на пути домой.
— О, сеньор Жоффруа, вы так предусмотрительный! — тут же рыцари, обсуждая перипетии поединка, отправились обратно на базу, приказав Джабари и двум оруженосцам, дежурить у кровати сеньора Иньиго, и дать им знать, когда он придёт в себя. Ни у кого из них даже тени мысли не возникло, что с их предводителем может что-то случиться, поскольку, узнав его лучше, они уже давно поняли, что для его смерти, и правда нужно нечто особенное и уж тем более этим необычным, не являются две колотые раны, одна к тому же всего лишь на голове.
Пробуждение было тяжёлым. Настойчиво мигала красным иконка в углу глаз, голова раскалывалась, а под рёбрами болело так сильно, что я не мог даже пошевелиться и нормально вздохнуть.
Во рту было сухо, так что я облизал губы и открыл глаза, сразу увидев, что надо мной склонился доктор.
— Сахиб, вы пришли в себя? Слышите меня? — поинтересовался он.
— Пить, — прошептал я и он кивнул, сходил за небольшой пиалой и налив в неё воды, приложил к моим губам, давая напиться.
Прохладная влага пробежала по рту и принесла облегчение.
— Как? — поинтересовался я у него, но он меня понял.
— Серьёзная рана на боку, задето лёгкое, — стал перечислять он, — сотрясение и рана на лице. Последнюю я зашил, но останется шрам, кожу пришлось стягивать, так сильно она разошлась.
— Жить-то буду? — прохрипел я.
— На всё воля Аллаха, — развёл он руками.
— Это да, — согласился я с ним, — а мой соперник?
— У него всё намного хуже, — врач вздохнул, — сложные переломы правой руки, будут очень долго заживать, также мне пришлось отрезать ему часть кишок, чтобы залатать то, что вы ему проткнули, ну и лицо пришлось буквально лепить заново. В общем мне пришлось применить все свои навыки, чтобы у него хотя появился шанс на то, чтобы он выжил.
— Хорошо, спасибо доктор, — кивнул я, удовлетворённый тем, что мамлюку хуже, чем мне сейчас.
— Ваш слуга просил уведомить его, как вы очнётесь, пустить его? — поинтересовался он.
— Да, конечно.
Через минуту у моей кровати стоял на коленях Джабари, он взял мою руку и прижался к ней щекой.
— Вы живы, господин! Слава Богу!
— Нашёлся кто-то, кто поставил на мою смерть? — притворно удивился я.
— Рыцари хоть и сильно напились после вашего поединка, — он покачал головой, — но настолько безумных людей среди них не нашлось.
— Жаль, — вздохнул я, — становлюсь слишком предсказуемым.
— Граф Латаса просил сказать ему, когда вы придете в себя, могу я сеньор Иньиго отправить оруженосца сеньора Валерана, в гавань? — поинтересовался у меня Джабари.
— Конечно, — кивнул я, откидываясь на кровати, — мне всё равно нужно отдохнуть.
Спустя две недели, я впервые смог встать с кровати и опираясь на руки Джабари, доковылять до комнат, где лежал мамлюк. На его лицо и правда без вздрагиваний нельзя было смотреть, но и правда, на чёрной и вспухшей поверхности, подобие носа всё же имелось.
Увидев, кто вошёл, он отвернулся от меня. Джабари опустил меня в кресло, и по моему жесту вышел.
— Ах, — вздохнул я, словно не замечая, что он не хочет меня видеть, — прекрасный бой. Вы Яшбак мин Махди были просто великолепны — повредили мне лёгкое, наградили сотрясением головы и распороли висок, так что я надеюсь шрамы от этого боя останутся со мной навсегда. Буду сидеть вечерами, и рассказывать внукам с какими великими воинами я сражался за свою жизнь и показывать им эти шрамы. Ах, как же прекрасно всё, я полностью доволен этим боем!
Голова мамлюка повернулась ко мне.
— Вы уверены, что переживёте все подобные бои? — удивлённо прошепелявил он.
— На всё воля Аллаха, — я пожал плечами и стал серьёзен.
— Расскажу вам небольшую историю, приключившуюся со мной недавно. Я попросил у своего султана награду, которая была по моему мнению достойна того, что я для него делал, и он мне её пообещал, но потом оказалось, что я попросил больше, чем он мог мне дать.
Я замолчал, дальше не продолжая и Яшбак мин Махди проговорил сам.
— Занятная история, прямо как та, что случилась и у нас с вами, тоже недавно.
— Вы первый усомнились в моей доблести, эмир, — напомнил я ему, — и как военачальник вы должны понимать, что я не мог спустить это вам на глазах своих воинов, иначе они перестали бы меня уважать.
Он кивнул.
— Я был неосторожен и поплатился за свои слова, — нехотя сказал он вслух.
Я достал договор, который он подписал и на его глазах порвал его.
— Поправляйтесь и составим новый, который не ущемит ваше достоинство, эмир, — мирно заметил я, — а также позволит сохранить лицо перед султаном.
Мамлюк долго молчал, затем заметил.
— Если бы я знал, кто вы сахиб, я бы приехал к вам, значительно раньше.
— Как будет достаточно сил, позовите и мы перепишем договор, — ответил я и позвал Джабари, который помог мне встать и вернутся в свою комнату.
Когда франк вышел, в комнату мамлюку вошли представитель султана Абу Умар Усмана и регент города Триполи.
Вопрос о том, что здесь делал сахиб Инико они задать не успели, поскольку заметили на полу обрывки бумаги, со знакомыми словами.
— Он порвал договор выгодный себе? Почему? — удивился посланник султана, поняв, что именно лежит на полу, порванное мелкими клочками.
— Чтобы я сохранил лицо перед султаном, — глухо ответил Яшбак мин Махди, — я не смог бы появиться перед ним и своим родом с такими условиями, меня ждала бы позорная смерть.
— Почему он тогда пощадил вас?
— Сказал, что ему понравился наш бой, — хмыкнул Яшбак мин Махди, — я никогда не встречал такого странного франка.
— Ну, мы тоже эмир, — вздохнул регент, — я с ним познакомился, когда он пришёл из зачумлённого города Мисураты, занимаясь там две недели тем, что хоронил трупы и спасал оставшихся людей. Когда я спросил его, зачем он это делал, он спокойно ответил, что так ему повелел сделать Аллах в его сердце.
— Он правоверный? — удивился мамлюк.
— Нет, он франк и поклоняется своему Богу, причём этого ни от кого не скрывает. Но при этом знает Коран, уважает Аллаха и говорит с мусульманами так, словно вырос среди нас, потому люди и не знают, что о нём думать, — пожал плечами Абу‑Абдаллах.
— Скажу более того, что вместо золота, оружия и наложниц, этот франк попросил себе вместо награды, Коран султана, — вздохнул посланник Абу Умар Усмана ибн Масуда, — и как мне рассказали вчера купцы, он лежит у него на столе, рядом с их Священной книгой. Они своими глазами видели это, когда он рассчитывался с ними.
— А его люди? Они как к этому относятся? — удивился и Яшбак мин Махди, — они же против правоверных.
— Его люди, его боятся и в то же время восхищаются им, — ответил уже регент, — поскольку как мне сказали, эта история с чумным городом была далеко не первой в его приключениях.
— Странный франк и опасный, — покачал головой посланник, — нужно держать его подальше от наших берегов. Эмир Яшбак мин Махди, если ваш договор с ним будет переписан, то и наш султан в знак мира между нашими государствами предлагает обменяться посольствами, чтобы обсудить горячие вопросы.
— Я передам султану, слова достопочтенного султана Абу Умар Усмана, — ответил мамлюк.
— Тогда поправляйтесь эмир, мы вас ещё навестим, — оба мужчины кивнули воину, вышли из комнаты, оставляя его в глубокой задумчивости.
— Сеньор Иньиго.
Ко мне, лежащему под навесом, и укутанному в плед, подошли рыцари.
Я повернул к ним голову.
— Что такое?
— Завтра мы отплываем домой, и поэтому хотели у вас попросить об одной милости.
— Слушаю? — удивился я.
— Я от лица Ордена госпитальеров, прошу вас сеньор Иньиго, отпустить всю эскадру, кроме вашего флагмана на Родос, — смущённо сказал Пьер д’Обюссон, — люди давно не были дома, а тут и плыть не так далеко, как из Арагона, и все в приподнятом настроении из-за того, что товары продавать не нужно, а имеются наличные на руках. В общем, люди просят вас разрешения повидать родных.
— Я планировал загнать корабли на ремонт в Венецию, — удивился я его просьбе, — как быть с этим?
— Ремонт кораблей, а также провиант и припасы, обеспечит наш Орден, — ответил он, — а также все дополнительные расходы, связанные с логистикой эскадры до Родоса и обратно в Аликанте.
— Хм, — задумался я, что если и правда так, то мне даже лучше, меньше проблем с ремонтом, — тогда я не против. Сеньор Жоффруа и сеньор Валеран, поплывут со мной?
— Да, мы бы хотели, чтобы вы нас подбросили поближе к берегам Франции, — улыбнулся мне Валеран де Ваврен.
— Конечно, без проблем, — заверил его я, поскольку уж что-то, а помощь двух бургундцев в этом походе была просто неоценимой.
— Тогда я прикажу оповестить всех, что мы идем домой? На Родос? — переспросил у меня Пьер д’Обюссон.
— Да, можно, — улыбнулся я ему и уже скоро в гавани раздался слитный радостный рёв тысяч глоток.
Рядом со мной остался только Сергио, поскольку остальные рыцари пошли собирать вещи и перебираться с флагмана на другие корабли, кроме него, сеньора Фелипе и бургундцев, разумеется, которые плыли со мной на «Синко Льягас».
— Я тут был недавно на рынке, покупал подарки семье, — нейтрально заметил он, — и услышал твоё прозвище, которое дали тебе местные. Как ты помнишь, свидетелей вашего поединка с мамлюком было слишком много, чтобы информация о нём тут же не разлетелась повсеместно.
— Что-то наподобие «лев Арагона»? Или погоди, лучше «Беспощадный франк»? — радостно поинтересовался я у него.
— Они называют тебя Инико Зу-ль-Кальб аль-Асвад, — широко улыбнулся он, — представь себе моё удивление, когда Джованни да Кастро перевёл мне это.
— Обладающий Чёрным Сердцем? — искренне изумился я, — почему? Это прозвище мне совсем не нравится!
— Ну, на это ты повлиять теперь точно не сможешь, — пожал он плечами, — вряд ли тебе дадут решать это самому.
— Чёрное Сердце, — повторил я, пытаясь разжевать прозвище на зубах, — как-то не очень звучит. Я спас столько людей, стольким помог, а они меня — Чёрное Сердце. Это как-то вообще несправедливо.
— Как я уже сказал, у тебя нет выбора, — цинично заметил граф Латаса.
— Ладно, тогда оставим это, — вздохнул я, — прикажи пусть с города привезут повозку, я хочу проститься с детьми перед отбытием.
— Хорошо, распоряжусь, — кивнул он. отходя от меня.
— Да почему — Чёрное Сердце-то? — продолжил недоумевать я, не понимая причину подобного странного прозвища.
Моё прибытие к большому дому купца, который взял на попечение Юсуфа и Фатиму, вызвало небольшой шок у слуг, но хозяин быстро вышел мне навстречу, низко кланяясь.
— Я бы хотел проведать детей, что спас в Мисурате, — объяснил я ему свой визит, — чтобы попрощаться с ними.
— Конечно сахиб, сейчас я их позову, подождите здесь вместе со мной, — он показал на гостевой домик, и мы прошли туда, пока звали детей.
— Аллах не дал нам с любимой женой своих детей, — стал отвечать он на мой вопрос, почему он согласился взять их к себе, — так что просьба наместника была для нас словно воля свыше, мы конечно же согласились принять их, как своих.
— У вас доброе сердце уважаемый, — кивнул я, — благослови вас Аллах за это.
Он кивнул, мы продолжили обсуждать уже новости, а слуги привели Юсуфа и Фатиму, которых явно приодели для нашей встречи. Я внимательно осмотрел их, ища следы побоев или недоедания, но нет, они и правда оба выглядели сытыми, довольными и очень обрадовались, увидев меня. Бросившись ко мне, они обняли меня и стали задавать кучу вопросов, особенно касающихся моего боя с мамлюком, их интересовало вообще всё.
— О вас хорошо заботятся? — на всякий случай спросил я их прямо в присутствии купца, когда закончил рассказ о поединке.
— Да, господин Инико, — дети синхронно кивнули, — не переживайте, у нас сейчас всё хорошо, только много уроков.
Я сделал жест и Джабари сделав два шага вперёд, поставив на стол два кошеля
— Здесь, приданное для Фатимы, — показал я купцу на первый, — двести динаров.
— Там, — мой палец перевёлся на второй кошель, — столько же для мальчика. Когда Юсуф вырастит, купите ему то, что он сам захочет.
Глаза купца расширились, это были огромные деньги.
— Конечно сахиб, я выполню вашу просьбу и сберегу деньги детей, — поклонился он мне.
— Тогда спасибо за гостеприимство, я просто не знаю, когда мы увидимся следующий раз, — я поднялся и ещё раз обнявшись с детьми, поковылял с помощью Джабари к повозке, чтобы сделать последнюю поездку по городу и вернутся на корабль. Завтра мы уже отплывали.
Колокола на колокольнях храмов начали звонить, когда первый корабль вошёл в гавань, но почти тут же перестали, поскольку кроме него не было больше ни одного. Жители города, из тех, что были свободны бросились в порт, чтобы увидеть возвращение их сеньора, и какого же было их удивление и печаль, когда они увезли одинокий вернувшийся корабль и раненого графа с замотанным лицом, которого спустили на носилках с корабля и быстро погрузив в повозку, увезли в его дом.
Горожане подождали ещё, думая, что остальная эскадра появится после флагмана, но время шло, а других кораблей не было и пересуды о том, что всё прошло плохо, пошли по городу, переплетаясь в весьма причудливые предположения, до самых невероятных.
Дворяне города Аликанте тут же напряглись, не понимая, чего им ожидать и отправили на разведку сеньора Арсенио, который вернулся задумчивый и печальный, сказавший, что сеньор Иньиго никого не принимает и что всё очень плохо, он почти разорён и не знает, как дальше жить. Новости об этом тут же стремительно разлетелись во все стороны, в том числе и в столицы обоих королевств.
Прошло три дня с прибытия корабля и люди в городе осторожно опрашивая моряков с «Синко Льягас», которые спокойно тратили деньги в тавернах и не сильно переживали за провал рейда, выяснили, что им всё выплатили до последней монеты и в целом они были всем очень довольны и прославляли воинское мастерство графа. Второй причиной волнений дворян города стало то, что граф Латаса купил себе дом, и тоже спокойно тратил деньги, как будто тяжёлое поражение сеньора Иньиго его не коснулось.
Чувствуя некий диссонанс от поведения самого графа Аликанте и его людей, сеньор Арсенио отправился встретиться уже с самим графом Латаса, который встретил его в своём новом доме, занимающимся его ремонтом, ну точнее, отдавая приказы архитектору, что и где он хочет видеть.
— Сеньор Сергио, могу я отвлечь вас на минуту? — поинтересовался Арсенио Алькальде, у него.
— А, сеньор Арсенио, — повернулся на звук голоса Сергио, — разумеется! Простите что не могу пока принять вас достойно, сами видите какой тут бардак.
— Ничего страшного, я всё равно ненадолго, — ответил тот и осторожно спросил, — сеньор Сергио, а как так получилось, что все моряки и солдаты с корабля довольны этим рейдом, вы тоже тратите весьма солидные суммы, а наш граф заперся у себя и никого не хочет видеть?
— Да он тонны писем разбирает, что скопились у него за время его отсутствия, — спокойно ответил граф Латаса, и сердце у сеньора Арсенио впервые тревожно дрогнуло.
— Это единственная причина? — ещё более осторожно спросил он.
— А какая должна быть ещё? — удивился Сергио.
— Ну, например, — сеньор Арсенио, старательно подбирал слова, — неуспешный рейд, потеря всей флотилии…
— С чего вы взяли, что рейд прошёл неуспешно? — удивлённо посмотрел на бледнеющего дворянина, граф Латаса, — всё прошло просто прекрасно!
— Но…но, сеньор Иньиго сказал мне что всё очень плохо, и он разорён, — попытался дословно вспомнить слова графа, Арсенио Алькальде.
Глаза графа Латаса расширились, и он иронично посмотрел на собеседника.
— Сеньор Арсенио, вы знаете Иньиго, столь же долго, как и я, и вы что, ему поверили?
— Но корабли⁈ Его раны⁈ — бледнеющий сеньор Арсенио, пытался подобрать другие аргументы.
— Остальные корабли пошли на Родос для ремонта и зимней стоянки, — терпеливо объяснил ему граф Латаса, — а раны его вызваны только тем, что он сражался с одним знатным воином мамлюков, за лучшие условия мирного договора между ним и их султаном.
— Он проиграл?
— Он победил, так что я не понимаю, с чего вы вообще взяли, что всё плохо?
— Так сказал сам сеньор Иньиго! — не выдержав, закричал Арсенио Алькальде.
Граф Латаса тяжело вздохнул.
— Сеньор Арсенио, я лично видел, что он заработал с этой экспедиции три тысячи флоринов, так что скажите мне пожалуйста сами, в каком королевстве и уголке мира, заработать столько денег всего за полгода — это бедность и разорение?
Сеньор Арсенио в отчаянии схватился за голову.
— Он мне с этим нытьём о своей бедности, ещё в Триполи надоел, — кивнул граф Латаса, — так что больше его слушайте и верьте тому, что касается его финансов. Сеньор Арсенио, ну что вы как маленький ребёнок, нашли кому верить.
Дворянин, почувствовав, что он опустошён, поскольку новости, отправленные всем знакомым, дожидавшимся прибытия графа, оказались не совсем верными, а точнее сказать полностью противоположными от правды.
— Простите граф, мне нужно срочно рассказать об этом остальным, — сеньор Арсенио откланялся и быстрее стрелы бросился останавливать раскручивающийся маховик плохих новостей и грустных писем.
Я лежал в кровати, терпеливо ожидая, когда оба врача закончат делать перевязки, параллельно рассказывая о своих успехах в больнице, которая за самое короткое время обрела такую популярность, что люди в Аликанте ехали даже из Кастилии, а всё потому, что лечение было в ней полностью бесплатным.
— Вы даже не представляете себе, сеньор Иньиго, — мазал рану на боку какой-то вонючей мазью Хаким Шукуруллох, чтобы она заживала быстрее, — сколь велика очередь в больницу и какая огромная практика теперь у меня с Амирдовлатом.
Армянин, занимающийся моим лицом, согласно кивнул.
— У меня никогда не было столько много возможностей для изучения разных болезней, — согласился он, — я почти закончил второй том своих медицинских записок о глазах.
— Если вы не против мэтр Амирдовлат, то мы и его издадим, — сказал я, показав рукой на стеллаж, где были разложены письма по странам и по степени важности, — мне написал Веспазиано да Бистиччи, говорит пришлось допечатывать дополнительный тираж вашей первой книги, поскольку его заказали ему даже из Османской империи.
— У меня уже столько денег, что не знаю, куда и тратить, — улыбнулся старик, — мне много не нужно, а тут разом столько.
— Тогда, может быть, откроете школу для обучения врачей? — предложил я, — докторов всегда не хватает, а уж хороших и подавно. Если вложите свои деньги, я могу помочь вам с выбором места в городе и покупкой земли.
Руки армянина замерли, он удивлённо посмотрел на меня.
— Вы сейчас серьёзно, сеньор Иньиго? Это была моя вторая мечта, после публикации трудов — передавать свои знания другим.
— Скажу даже больше, я выделю вам землю бесплатно, нанимайте строителей и стройте школу, власти вас поддержат, — пожал я плечами.
— Если так, то да, я согласен, — обрадовался он, — вы снова даёте мне свободу?
— Ну трупы не выкапывайте только на кладбищах, — попросил его я, — а в остальном, да.
— А зачем мне выкапывать трупы? — удивился он.
— А как вы тогда изучаете строение человеческого тела? — в свою очередь удивился я и в тот же миг понял, что похоже совершил ошибку.
В глазах двух врачей появились такие знакомые мне нотки научного безумия, что наверно зря я им про это сказал.
— В общем, начинание хорошее, я поддерживаю, — продолжил я, чтобы отвлечь их от мыслей о выкапывании трупов.
— Благодарю, сеньор Иньиго, я поговорю с сеньором Антонио, — с поклоном заверил меня Амирдовлат Амасиаци.
Дверь в комнату открылась, вошёл Сергио и поинтересовался у меня.
— Ты где деньги хранишь, на мелкие расходы?
Я сначала показал рукой на сундук, а потом спохватился.
— А тебе зачем?
Он молча подошёл, открыл его и стал нагребать себе в кошелёк золото горстями.
— Эй! Сергио! — возмутился я, — это моё золото!
— Было твоё, станет народным, — философски заметил этот революционер, продолжая опустошать мой сундук, — нужно праздник организовать, а то все в городе думают, что твой рейд провалился.
— Так пусть за деньги муниципалитета организуют! — продолжал возмущаться я, — ты берешь мои последние накопления!
— Иньиго, — граф повернулся ко мне, — я разговаривал сегодня с сеньором Арсенио, он сказал сколько серебра чеканят на твоём монетном дворе. Так что можешь о своей бедности, кому-то другому рассказывать, но не мне, а все налоги города и графства идут на твою дорогу, расходы сильно выросли из-за горной местности. Сеньор Арсенио сказал, что сначала они планировали снизить качество, чтобы уложиться в смету, но граф Косентайна, узнав об этом, добавил ещё и свои сбережения, чтобы дорога продолжила строиться такой же, как и в Аликанте.
— А, да? — удивился я, — как хорошо, я ещё не дошёл до муниципалитета, никак письма не разгребу.
— Есть что-то серьёзное? — он наконец набрал два кошеля золота, унёс и передал их кому-то в коридоре и вернулся ко мне обратно в комнату, сев на кресло.
— Из самого печального — умерли Джованни Медичи и Просперо Колонна, — тяжело вздохнул я, — Козимо Медичи и Антонио Колонна просят меня приехать к ним. Так что из ближайших поездок у нас с тобой — это Флоренция и Рим.
— А, ещё Венеция, — вспомнил я о письме дожа, — хотят обсудить со мной недавнее сотрудничество.
— И ещё сеньор Валеран, очень звал тебя посетить Бургундию, — напомнил мне он, — обещал представить тебя на турнире. Также я обещал герцогу Франческо Сфорца, от твоего имени, что ты посетишь Милан.
— Хм-м-м, — я задумчиво потёр подбородок, — как-то слишком много поездок.
— Это да, поездок впереди снова тьма, — согласился он со мной, — но политически правильно будет съездить сначала в Сарагосу и Сеговию, к своим сюзеренам.
— Ещё бы найти время Эстельей заняться, — вздохнул я, — только когда?
Врачи закончили со мной и с поклонами вышли, но вместо них вошли два священника.
— Отец Иаков! Отец Стефан! — обрадовался я, увидев их, — рад вас видеть!
— Эта радость взаимна, сын мой, — тепло улыбнулся мне францисканец и перекрестив меня, сел на кровать, а отец Стефан сел рядом с графом Латаса, — твои люди рассказывают чудные вещи, говорят, ты спас людей в городе, поражённым чумой, после чего излечился от горба на своей спине.
Я спокойно кивнул.
— Моё сердце и вера подсказали мне, что так нужно сделать, отец Иаков.
— И ещё ты спас животных? — он остро посмотрел на меня.
— Вы уже видели Панурга? — обрадовался я, — зверь, а не ослик! Видели бы вы, в каком состоянии я его нашёл!
— Поскольку здесь все свои, — он показал глазами на Сергио и отца Стефана, — также граф рассказал мне о твоём поединке.
— Наябедничал уже, — я перевёл недовольный взгляд на невозмутимого Сергио.
— Просто выполнял просьбу, сеньора Фелипе, — ответил он мне крайне спокойно.
— Сейчас с тобой всё хорошо? — отец Иаков посмотрел мне не в глаза, а в самую душу, так что я не смог ему соврать.
— Не очень, — вздохнул я, — этот мамлюк задел те струны моей души, которые задевать определённо не стоило.
— Мы с отцом Стефаном поможем тебе, — спокойно кивнул отец Иаков, кладя мне на лоб сухую ладонь, — удели пожалуйста время и на себя, пока ты опять куда-то не уехал, сын мой.
— Да с такой раной, — я показал на бок, — я ещё минимум месяц буду здесь.
— Вот и отлично, — кивнул он, — будем молиться три раза в день, и поможем тебе снова обрести себя.
— Хорошо, отец Иаков, — не стал я с ним спорить, — молитвы, значит молитвы. Как у вас кстати дела с собором и монастырями?
— С твоим способом блочного строительства, — запнулся он на сложном слове, — просто прекрасно. Как раз хотели спросить тебя, что поскольку стены и потолки готовы, то кого нам нанять для украшения собора фресками и работой над алтарями, поскольку объём работ будет очень большой.
— Хм, мой собор должен быть лучшим, — задумался я, — так что определённо его должны украшать лучшие. Я еду во Флоренцию и попрошу мастера Донателло — заняться скульптурами и бронзовыми деталями интерьера для храма, фра Филиппо Липпи — заняться фресками, а что касается алтарей, то, пожалуй, попрошу семью Беллини, приехать в Аликанте, мне очень понравилась их работа.
— Это и правда лучшие, — изумился Сергио, услышав имена, — уверен, что они согласятся?
— Я умею уговаривать людей, — хмыкнул я.
— Также, пора принять решение, кого вы пригласите в монастыри, — заметил отец Стефан, — мы с отцом Иаковым, получили более десяти запросов от орденов, но окончательное решение оставили за вами.
— Ну, — заметил я, — мужской, конечно, францисканцы.
Оба монаха мне улыбнулись.
— Женский думаю клариссинки, только у меня ко всем им будет всего одно условие.
— Какое Иньиго? — удивились они.
— Вы видели, те большие помещения, что построены рядом с монастырями?
— Конечно, но их предназначение осталось для нас тайной.
— Это школы, для любых детей, кто захочет учиться, — спокойно сказал я, — любых сословий, и конечно обучение будет полностью бесплатное. Будем обучать их счёту, письму, и конечно Слову Божьему.
Глаза у обоих монахов дрогнули и отец Иаков взял мою руку, и поцеловал её, чем удивил меня.
— Отец Иаков? — попросил я объяснить его столь странный жест.
— Я так люблю тебя, сын мой, — на его глазах показались слёзы, — ты воплощаешь все мои мечты, хотя я ни разу не называл их вслух.
Я улыбнулся.
— Ну вы мой духовный наставник, — пожал я плечами, — и многое для меня делаете, должен же я вам как-то отплатить, а если вы не берёте деньги, то хотя бы так.
— Мы с отцом Стефаном благодарны тебе, — кинул он и второй священник подтвердил это.
— Ладно, отдыхай, набирайся сил, и как будешь готов, зови нас, мы станем вместе молиться, чтобы погасить в твоей груди, это тёмное пламя.
Я так удивился тому, что он угадал, что творится у меня внутри, что даже не попрощался с ними, когда они с поклонами ушли, Сергио же улизнул следом, сказав, что нужно распорядиться о праздновании моего возращения, если я сам от этого отлыниваю.
К сожалению, остаться одному мне не удалось, поскольку в комнату со стуком вошёл Антонио Беккаделли.
— Уделите время, сеньор Иньиго? — поинтересовался он.
— Сеньор Антонио, — вздохнул я, — ну как я могу отказать вам? Вы мои глаза и уши.
Он улыбнулся и сел рядом.
— Я нашёл двух людей, из старой гвардии, — сразу начал он с главного, — один согласен представлять ваши интересы в Венгрии, второй во Франции.
— Что они попросили взамен?
— Два баронства, — спокойно ответил он, — они люди уже не молодые, а титулов так и не нажили, хотя служили своему правителю верно.
— Их выкинул Ферранте? — поинтересовался я.
— Так же, как и графа Латаса, — кивнул тот.
— Ну, у Сергио хоть графство есть, — вздохнул я и наткнулся на недоумённый взгляд неаполитанца.
— Что вы на меня так сморите, сеньор Антонио? — поинтересовался я.
— Вы не знаете? — поинтересовался он.
— Не знаю чего?
Старик тяжело вздохнул.
— Фердинанд почти всех, кто долго служил его отцу отдалил от себя, первыми конечно пострадали ближайшие советники, которые знали слишком много. Граф, был самым первым, у него забрали все земли и ему пришлось искать убежище в Арагоне, где король Хуан, с которым они были давно знакомы, предоставил ему убежище, а чтобы сохранить его графский титул, отдал один небольшой городок в Наварре, сделав новое крохотное графство, которое в обычное время даже на отдельную сеньорию слабо тянуло.
Я замер.
— Городок, без земель? — нахмурился я.
Сеньор Антонио кивнул.
— И насколько он мал? — задал я второй вопрос.
— Боюсь, сеньор Иньиго, что кроме гор и овец, там мало кто живёт из людей, — вздохнул он.
«И Сергио молчал? — я попытался удивиться, но не смог, теперь стало понятно, почему он пришёл ко мне, но всё это время молчал и даже ни слова не говорил, в каком бедственной ситуации находится его семья. Это нужно было исправить, помня сколько он мне помогал и продолжает помогать».
— Я разберусь с этим, спасибо сеньор Антонио, что сказали, — вздохнул я, — насчёт ваших людей, пусть едут во Францию и Венгрию и наводят мосты с королями, а главное заводят полезные знакомства, я планирую вскоре посетить эти королевства, так что к моему приезду, короли должны знать обо мне.
— Хорошо, сеньор Иньиго, я скажу им, что вы согласны, — кивнул он, — что касается всего остального, оно есть в отчётах, на том стеллаже.
Он показал на тот, где лежала и неразобранная почта.
— Благодарю вас, сеньор Антонио, — вздохнул я, — вы очень мне помогли, Бартоло и Бернард говорят о вас только в возвышенных тонах.
— Это моя работа, сеньор Иньиго, — улыбнулся он, и поднявшись, с поклоном вышел.
— Граф Аликанте, маркиз Балеарский, сеньор Иньиго де Мендоса! — огласил мой вход в тронный зал глашатай, и небольшая делегация из меня и моей свиты вошла внутрь, а слуги следом внесли подарки.
Огромный зал, вмешал в себя сотни людей, которые собрались здесь только ради этого визита. Я хотел приехать, по-быстрому всучить королю подарки и отправиться в Кастилию, но он, едва узнав, что именно я хочу подарить ему, решил устроить из этого целое шоу, чтобы другие вассалы и послы видели его значимость, поскольку на приёме находились не только арагонские дворяне, но и послы из Франции и Кастилии, так что стало понятно, почему Хуан хотел подчеркнуть перед всеми, чьим вассалом я явлюсь.
— Маркиз, рады вас видеть, говорят ваш путь был очень нелёгким, — ласково обратился ко мне король, когда я подошёл ближе и преклонил колено.
— Да Ваше высочество, — ответил я и по его знаку поднялся, — но знамя Арагона никогда не падало на землю и всегда гордо веяло на мачтах моих кораблей, неся силу вашего оружия и закона.
На моих кораблях, конечно, всегда были только флаги Арагонской Ост-Индской Компании, но кто это будет проверять?
— Побывав столь далеко на Востоке, — продолжил я, — я хотел бы преподнести вам дары, которые надеюсь будут достойны моего короля.
— Конечно маркиз, мы с радостью их примем, — кивнул он, а Хуана, сидящая рядом с ним, тоже ласково мне кивнула.
— Сабля восточного султана, — продолжил врать я, пока Бернард разматывал из шёлка дорогущее, как по стали, так и по украшениям из золота и драгоценных камней оружие, и преподнёс её ближе к трону на мягкой подушке из бархата.
Любому, даже несведущему в оружии человеку, по позолоченным ножнам, чеканке и драгоценным камням, было понятно, что стоит она не меньше иного городка. Хуан, всегда нуждавшийся в деньгах, бросил на неё такой вожделенный взгляд, что я не сомневался, что тут же после приёма, она отправится прямиком в мой ломбард.
— Также я привёл мамлюкские динары, чтобы Его высочество увидел, какие деньги чеканят на Востоке, — вперёд вынесли небольшой сундучок с пятью тысячами динарами, и Хуан при виде блеснувшего золота, взбодрился ещё сильнее.
— Её высочеству, — я поклонился королеве, — я привёз редкие восточные ткани, дабы она смогла заказать себе платья, достойные королевы.
Бернард натаскал рулоны дорогущего шёлка, бархата, парчи и Хуана благосклонно на меня посмотрела.
— Ну и необычный подарок, — улыбнулся я королю, когда солдаты внесли утеплённый ящик с одной стеклянной стенкой, где находился хамелеон.
— Данный зверь имеет длинный язык, которым ловит мух и кузнечиков, а также меняет цвет своего тела, — объяснил я, и Бернард осторожно открыл вверх, чтобы его не напугать, запустил хамелеону живых мух, пойманных на кухне и тот продемонстрировал то, что я и сказал, вызвав всеобщие ахи и вздохи.
— Содержите его в тепле и без волнений, и он проживёт у вас долго, Ваше высочество, — закончил я дарение подарков, низким поклоном.
Король и королева, я видел, были очень довольны, особенно оттого, что все присутствующие были свидетелями очередного подтверждения их статуса правителей, от их верного вассала, да ещё и с такими дорогими и необычными подарками.
— Благодарю вас маркиз, — благосклонно ответил Хуан, посматривая по сторонам, и видя, какой эффект произвели мои подарки на остальных гостей, — мы конечно всё с радостью принимаем и благодарим вас. Также мы решили, дать ужин в вашу честь, так что завтра ждём вас вечером во дворце.
Я низко поклонился и заверил, что конечно же буду. На этом приём, устроенный только ради одного меня, закончился и люди потянулись на выход, косясь на дорогие подарки.
Мы с Бернардом и Сергио тоже заторопились, так что я едва не сбил мальчика, который бросился ко мне.
— Сеньор Иньиго! — с этими словами в меня врезался Фердинанд.
— Принц, — я скривился от боли, поскольку рана не до конца зажила, — как я рад вас видеть.
— Королевство полнится слухами о вас, — словно заговорщик зашептал он, хватая меня за руку и утаскивая подальше от людей, — то сначала все говорили, что вы не преуспели и потеряли все корабли, то, что всё хорошо, поэтому никто не знает, чему верить. Мне даже инфанта Изабелла написала, с вопросом, не появлялись ли вы у нас.
— С кораблями всё хорошо, — заверил я его, хмыкнув, услышав про Изабеллу, — с деньгами правда не столь отлично, но хотя бы прокатился не в убыток.
— Расскажите, сеньор Иньиго? — глаза мальчика горели фанатичным блеском. — я так хочу услышать обо всём от вас лично!
— Не вы один, принц, — рядом появился барон Марсилья, и поклонился мне, — Его высочество хочет с вами поговорить, маркиз.
Видя, как расстроился Фердинанд, я решил его ещё больше привязать к себе.
— Идём вместе.
— Но меня не звали, — удивился он, — это будет неприлично.
— Вы будущий король, Фердинанд, — я пристально посмотрел на него и взяв за руку потянул за собой, — я заступлюсь за вас, если Его высочество будет ругаться.
Глаза мальчика снова радостно зажглись и так втроём мы вошли в рабочий кабинет Хуана, который ещё даже не переоделся и сидел в кресле в той же одежде, в какой был в тронном зале. Увидев принца, он удивлённо посмотрел на меня, сразу поняв, что это только я мог его привести с собой.
— Он будущий король, Ваше высочество, — напомнил я, показав, где тот может есть, и принц замер тихой мышкой в углу кабинета, — заодно посмотрим, умеет ли он держать язык за зубами.
Хуан улыбнулся и не стал его прогонять, хотя, разумеется, тут мы оба понимали это, особых тайн не могли обсуждать при нём.
— Как съездил? Поклонился Гробу Господнему? — поинтересовался он у меня, когда я сел напротив него, а барон Марсилья замер за его спиной.
— Да какой Иерусалим, Ваше высочество, — вздохнул я, — рыцари сразу проголосовали за то, чтобы начать грабить, так что начали с Александрии, ну и дальше там по всему побережью, куда смогли достать.
— Я почему-то даже не сомневался в этом, — хмыкнул король, — мы тут, смотря на цены пряностей и шёлка, всё время тебя вспоминали.
— Это да, — улыбнулся я, — торговля почти встала, я продавал всё венецианцам, а они как потом я узнал, устроили ещё и дефицит товаров, не продавая всё сразу. Ну кто бы сомневался в этом.
— Я слышал, ты был ранен? — поинтересовался у меня Хуан, — а также болел чумой и после этого у тебя пропал горб?
Я коснулся длинной полоски заживающего шрама на лице и показал на бок.
— Ещё заживает, но доктора что там, что тут хорошие. Что касается чумы, да, как ни странно, но это пошло мне даже на пользу, после выздоровления и правда пропал горб.
— Я заметил, — спокойно кивнул он, будто горбы у людей пропадают каждый день, особенно после смертельной болезни.
— Что-то интересное произошло, без меня? — поинтересовался я у него.
— У меня всё по-прежнему, полыхает гражданская война, — спокойно сказал он, показывая, что для него это уже суровые будни, — впрочем в Кастилии не лучше обстоят с этим дела, в этом мы с Энрике похожи.
— Моя помощь в чём-то нужна? — поинтересовался я у него.
— Если только денег занять, — ответил мне король, уже зная ответ на этот вопрос.
— Занять не могу, но вот я тут на днях, к своему стыду, узнал, что Сергио, имеет крайне бедственный надел, — заметил я, — могу я купить ему какие-нибудь земли из домена короны, размером с баронство или графство, желательно поближе ко мне?
Хуан посмотрел на меня с большим удивлением.
— У тебя есть лишние тридцать тысяч флоринов? Дешевле я тебе сейчас земли размером с графство не продам, сам нуждаюсь, — заметил он.
— На такое дело, я найду, — улыбнулся я ему.
Король оглянулся, посмотрел на барона Марсилья и тот осторожно заметил.
— Сразу говорю, это будут не лучшие земли.
— Я придумаю, чем занять крестьян графа, — рассмеялся я, — главное, чтобы эти земли у вас были.
— Мы тут с мятежниками воюем, земля по немного освобождается, правда там не сильно будут рады его видеть, — хмыкнул король.
— Если Сергио не разберётся сам, я ему помогу, — улыбнулся я такой улыбкой, что даже сидящий тихо в углу принц Фердинанд вздрогнул.
— Оформим конечно не как покупку, а как выделение земель за его верную службу Арагону, — кивнул король, — я не против, но только деньги вперёд!
— Если прямо сейчас принесут наличные, вы подпишите указ тоже сейчас? — поднял я бровь.
Король переглянулся с бароном.
— Иньиго, — наконец вздохнул тяжело Хуан, — ты единственный человек, кого я знаю, кто может предложить принести тридцать тысяч наличными, конечно я согласен!
— Сеньор Педро, могу я вас попросить, передать эту просьбу барону Форментерскому? — попросил я дворянина и тот кивнув, исчез за дверью.
Через двадцать минут в комнату стали затаскивать сундуки с моими талерами, на сумму как раз таки равной тридцати тысячам флоринов. Когда их открыли, и король полюбовался на высокопробное серебро, он вздохнул.
— Почаще ко мне так приезжай Иньиго.
Следом он обратился к Педро де Перальта-и-Эспелета.
— Подготовь всё прямо сейчас, пусть Иньиго уйдёт от нас тоже с бумагой, так будет честно.
— Благодарю, Ваше высочество, — склонил я голову, — я планировал ещё Хуана навестить с Виленой, тоже привёз им подарки.
— Потом сразу в Кастилию? — поинтересовался у меня король.
— Да, потом оттуда скорее всего во Флоренцию, потом в Рим и Венецию, — вздохнул я.
— В общем скоро тебя не ждать, как обычно, — улыбнулся король.
— Это точно, Ваше высочество, — печально согласился я с ним.
Мы с ним еще немного поговорили о моих приключениях в Александрии, пока барон Марсилья не принёс готовый указ, о выделении земли из домена короны и наделения её графу Латаса в пользование, за верную службу Арагону и проявленное мужество.
Низко поклонившись королю, и попрощавшись с ним и Фердинандом, я вышел за дверь кабинета, где меня ждали Сергио и Бернард, которые сгорали от любопытства.
— И на что ты обменял у короля столько серебра, Иньиго? — поинтересовался у меня граф Латаса, — ты ведь хотел потратить его на покупку кораблей у венецианцев.
— Нашлась причина получше, — улыбнулся я, протягивая ему королевский указ, — на, держи, похоже теперь ты с нами не поедешь, у тебя будет чем заняться в Арагоне.
Не понимая меня, Сергио взял свиток, раскатал его и попытался прочитать. Я увидел, как он споткнулся взглядом о своё имя, замер и его глаза расширились, он попытался сделать это ещё раз, но слёзы, потекшие из его глаз, не дали ему этого сделать.
— Что там Сергио? Почему ты плачешь? — удивился Бернард.
— Иньиго купил мне графство, — сквозь слёзы ответил тот, — на это он потратил свои деньги.
Лицо швейцарца вытянулось.
— Наш скромняжка граф, как-то забыл нам рассказать о том, что его феода не хватает даже на то, чтобы он достойно содержал себя, согласно своему титулу, — объяснил я свой поступок Бернарду, — так что я решил устранить этот недостаток, договорившись с королём выделить ему земли из королевского домена за тридцать тысяч флоринов.
Услышав астрономическую сумму, оба ахнули.
— В общем, владей мой друг и служи мне также верно и дальше. Не забывай, что тебя ждёт ещё и герцогская корона! — напомнил ему я и словно подарил безделушку, посвистывая мотив весёлой песенки, пошёл на выход из дворца.
Нужно ли говорить, что вся таверна и люди вокруг неё гуляли целый вечер, отмечая то, что король наградил графа Латаса, ещё одним графством, и только я и Бернардом знали, что одно из них настолько крошечное, что только курам на смех.
— Сеньор Иньиго! — встречали меня прямо у замковых ворот, сеньор Альваро и сеньор Гонсало.
— Сеньоры, — Джабари помог мне спуститься с повозки, поскольку на лошади я ещё не мог ездить из-за раны, а проклятая регенерация, на которую я потратил ценную монету, так и не работала, как я надеялся. Выпрямившись, я улыбнулся встречающим.
Сеньор Альваро, увидев меня, побледнел и показал пальцем на мою спину.
— Сеньор Иньиго, ваш горб! Он пропал!
Гонсало Чакон тоже изумлённо смотрел на мою изменившуюся фигуру, которая без горба и с начавшим изменяться ростом, стала приходить в возрастные нормы обычного ребёнка этих лет.
— Представляете, сеньор Альваро, — спокойно ответил я, — я заболел чумой, а когда поправился, то горб исчез вместе с болезнью.
Оба побледнели.
— Вы болели чумой и поправились?
Я развёл руками.
— Вот так получилось. У вас как дела?
— У нас всё по-прежнему, сеньор Иньиго, — вздохнул Гонсало Чакон и переглянулся с алькайдом королевского замка, — Его высочество пытается пристроить инфанту кому угодно, лишь бы она оказалась подальше от Кастилии, а Хуан Пачеко ищет себе сторонников, чтобы заставить его изменить статус наследника с Хуаны, на Альфонсо.
— Ну хоть у вас, ничего не меняется, — пошутил я, — я привез и вам подарки тоже, но можете сначала через Бельтрана де ла Куэва устроить мне встречу с королём? Хочу подарить ему дары, привезённые с Востока.
— Дары? Кто сказал дары? — раздался сильный, звонкий голос и к нам широко улыбаясь, подошёл человек, которого я только что упомянул.
— Граф, — я повернулся и улыбнулся ему, приветствуя наклоном головы, — вы, как всегда, вовремя.
— Это да, это я могу, — заверил он меня, и продолжил, — Его высочество услышал шум во дворе, послал меня проверить, что случилось.
— Скажите королю, что случился я, — хмыкнул я, — а также не сможет ли он уделить мне время, поскольку я хотел бы засвидетельствовать ему своё почтение, и преподнести подарки, привезённые мной из далёкой Александрии.
— Сеньор Иньиго, — Бельтран де ла Куэва вздохнул, — вы сами знаете, как король любит всё восточное, он с радостью примет вас прямо сейчас.
— Прямо сейчас? — я изумлённо на него посмотрел, — но я с дороги, пыльный и не переодетый!
— Лицо вытрите и хватит, — то ли пошутил, то ли серьёзно ответил он.
— Сеньор Бельтран, не шутите со мной так, — вздохнул я, — вы сами видите, что я только приехал.
Я показал ему на свой длинный караван, полный охраны, слуг, вещей и повозок.
— Да я и не шучу, сеньор Иньиго, — вздохнул тот, — берите дары и идём к королю.
Покачав раздосадованно головой, я тем не менее приказал взять то, что приготовил для Энрике IV и действительно мы поднялись в замок, в личные покои короля, который встретил нас возбуждённый и одетый в домашнюю одежду. Он даже на небольшом троне сидел, нетерпеливо ёрзая, так сильно ему хотелось увидеть, что я привёз.
— Маркиз, — он нетерпеливо махнул рукой, когда я преклонил перед ним колено, — рады вас видеть.
— Благодарю Ваше высочество, что сразу приняли меня, потратив на это своё бесценное время, — склонил я голову, — я прибыл доложить вам, что моё паломничество окончено и я снова готов служить вам.
— Мы рады, маркиз, — кратко ответил он, кидая жадные взгляды на закрытые тканью предметы, которые находились за мной, так что я понял, что нужно быстрее дарить ему всё и выметаться, оставляя его играть с игрушками. Как сильно эта встреча контрастировала с приёмом устроенным мне Хуаном II, что у меня чуть глаз не задёргался, но взяв себя в руки, я начал с первого предмета.
— Помня, что Его высочество страстный охотник, — начал я, показывая Бернарду на первый предмет, чтобы он подал мне его, — я достал прямо из дворца султана мамлюков, прекрасный охотничий лук.
Швейцарец распутал ткань и передал лук мне, а я в свою очередь отдал его королю, который взял его в руки и с потрясением стал осматривать. Тут я не совсем врал про султана, лук явно делали для какого-то правителя, поскольку хоть он был выполнен с накладками из слоновой кости, в красивых восточных рисунках и орнаментах, но всё равно это было оружие, пусть и для охоты.
Я посмотрел на короля, который от этого подарка был в полнейшем восторге, впрочем, лук действительно был хорош и стоил бешеных денег.
— Далее, я обыскал все лавки восточных мудрецов и специально для своего короля, — тихо сказал я, показывая Бернарду принести мне следующую шкатулку, — приобрёл три уникальные и редкие книги, которых нет ни у кого здесь.
Глаза короля только что не загорелись, и он приподнялся на троне, пытаясь заглянуть, что в принесённой шкатулке.
— Здесь цветной Бестиарий различных животных, восточный атлас звёздного неба, — я понизил голос до шёпота, — а также манускрипт с рецептами тайных древних восточных эликсиров, которые говорят способны сделать из мужчины настоящего льва, если вы понимаете, о чём я.
Тут я растянул губы в пошлой улыбке, но король и так всё понял.
— Главное не показывайте его, Ваше высочество, архиепископам, — также тихо заметил я, и он быстро закивал в понимании щекотливости ситуации.
Закрыв коробку с книгами, я показал Бернарду принести следующий подарок, небольшую шкатулку, которую я поднёс королю и открыл её перед ним.
Ахнул не только Энрике, но и Бельтран де ла Куэва, который до этого лишь просто заинтересованно смотрел на подарки для короля.
Внутри, на бархатной красной подушечке, лежал золотой браслет, сплошь усыпанный рубинами, сапфирами и изумрудами, которые составляли картинку охоты на слонов. Браслет стоил просто немыслимых денег и долго не продавался у торговца, у которого я его купил. Тот так впечатлился моими тратами, что сделал мне огромную скидку на все купленные в его лавке предметы, ведь я сразу заприметил этот браслет, поскольку Энрике любил именно такое — блестящее и безумного дорогое.
Я не прогадал и в этот раз, король счастливо вскрикнул, встал с трона, подошёл ко мне и взяв с подушечки браслет, тут же надел его себе на руку, подняв её вверх и смотря как заиграли камни на солнце.
— Ну и последнее, но не менее важное, Ваше Высочество, — я показал на клетку, с которой Бернард скинул ткань и король тут же забыв про браслет, кинулся к ней, поскольку там испуганный шумом, сидел прижавшись спиной к стенке, небольшой котёнок гепарда.
Король словно большой ребёнок несмотря на то, что тот шипел на него, засюсюкал и переключился только на него. Нам пришлось ждать, когда он наиграется.
Встав с пола, Энрике выглядел самым счастливейшим человеком в мире, было видно, что я сделал его день и возможно даже месяц. Счастливо щурясь, он вернулся на трон и посмотрел на меня.
— Маркиз, — обратился он ко мне, — вы превзошли себя, все подарки крайне ценны, и достойны меня. Мы с радостью принимаем их и готовы рассмотреть любую вашу просьбу.
— Ваше высочество, — я поклонился королю, — служить вам, это всё, что мне нужно.
— Всё равно, — закачал он головой, и задумался явно думая, чтобы мне такого вручить, не сильно для него затратного.
— Вот, вспомнил! — он обрадованно вскрикнул. — Я видел, вы прислали мне налоги с Эстельи в виде прекрасных серебряных монет. Поговорите с архиепископом Толедо, на какие ещё рудники, корона может выдать вам лицензии на использование, можете взять вообще всё, что есть сейчас и у чего заканчивается срок аренды.
— Благодарю вас Ваше высочество за щедрость, — я, разумеется, не стал отказываться от подобного, — конечно, я с радостью выполню ваш приказ, чтобы ещё больше обогатить вас.
«Ну и себя немножко, — хмыкнул я про себя».
Он кивнул и перевёл взгляд на подарки, и я понял, что мне самое время уйти.
— Простите Ваше высочество, но мне нужно устроить моих людей, — я поклонился ему, прося разрешения уйти, и король довольно закивал, показывая графу Ледесма проводить меня.
Когда мы вышли из покоев короля, который тут же бросился к котёнку гепарда, едва за нами закрылась дверь, Бельтран де ла Куэва задумчиво посмотрел на меня.
— Граф? — я вопросительно посмотрел на него.
Он вздохнул, прежде чем ответить.
— Вы угадали со всем, сеньор Иньиго, король только вчера жаловался мне на беспросветную скуку, а тут вы с такими дорогими и главное полезными подарками.
— Я не стал дарить Его высочеству то, что купил для Её высочества, — ответил я, — подарю ей лично, если она завтра меня примет.
— Мне договориться? — он прищурил глаз.
— Граф, — я заинтересованно посмотрел на него, — вы тоже хотите восточный подарок?
Бельтран де ла Куэва удивлённо на меня посмотрел, а затем громко рассмеялся.
— Скажу честно, сеньор Иньиго, я бы не стал отказываться.
— Тогда давайте так, — предложил я ему, — я отдохну, завтра встречусь с Её высочеством, а потом мы поговорим с вами наедине. Я поищу, что могу подарить вам.
— Если можно, сеньор Иньиго, какую-нибудь умную и красивую книгу, — скромно попросил он меня.
— Поищу для вас, — улыбнулся я ему, поскольку чего-чего, а вот книг я вывез из Александрии целую кучу, мне самому нечего было уже читать, так что новые знания для меня были сродни эстетическому удовольствию.
Идя в окружении своей сильно уменьшившейся свиты, поскольку сеньор Аймоне уплыл на Родос, сеньор Фелипе остался в Аликанте с женой и ребёнком, Сергио же уехал в своё новое графство, и у меня, по сути, стался только Бернард, ну и сейчас в Сеговии ещё, сеньор Альваро.
— Есть какие-то интересные новости, сеньор Альваро? — поинтересовался я у него.
— Загляните обязательно к Иосифу Колону, сеньор Иньиго, — улыбнулся мне барон, — у нас тут цены на пряности и шёлк достигли безумных высот, так что он стал продавать всё, что вы поручили ему купить до своего отъезда.
— А, да? — удивился я, поскольку забыл про это, за круговертью дел с рейдом, — спасибо за совет, обязательно навещу.
— Принц Фердинанд, прислал два письма инфанте, и она ему ответила, — продолжил перечислять он.
— Это хорошо, — кивнул я, — не видели, что там было?
— Видел, одним глазком правда, — мой барон немного покраснел, — в основном о том, чем они занимались, ну ещё обсудили немного вас.
— Какой я замечательный? — улыбнулся я, на что сеньор Альваро смутился ещё сильнее и быстро ответил.
— Ну, почти, сеньор Иньиго.
— Что-то ещё?
— Епископ Калаорры трижды спрашивал, когда вы вернётесь, — продолжил вспоминать он, — ещё архиепископ Сантьяго-де-Компостела вами интересовался, когда ненадолго приезжал в Сеговию.
— Поговорю с дядей, — кивнул я.
— Архиепископ Толедо тоже спрашивал, не знаю ли я, когда вы вернётесь, — сказал он об Каррильо де Акунья.
— К нему второму загляну, сразу после королевы, — заверил я его.
— В остальном, — задумался он, — всё как обычно. Только что королю не стало хватать денег на покупку пряностей из-за высоких цен на них.
— Купите с моих запасов, по прежним ценам, сеньор Альваро, — спокойно заметил я, — нам не нужно, чтобы Его высочество был вами недоволен.
— Он и был недоволен, сеньор Иньиго, — со вздохом признался мне барон, — к счастью, мне помог Авраам Сениор, сказав, что вы сделали запасы.
— Надо будет тоже к нему заехать, — решил я, — раз он помог вам.
— Хороший человек, — кивнул в подтверждении моим словам, сеньор Альваро.
За разговорами мы дошли до апартаментов, что выделил мне сеньор Альваро, и я увидел, как Марта и Аньес уже распаковали вещи, приготовили мне сменную одежду и также торопили королевских слуг, чтобы те несли деревянную ванну и горячую воду.
На руке флорентийки был виден браслет, который я привёз для неё, и она плакала несколько дней после того, как я ей вручил его, а Аньес красная, словно спелый виноград тискала в руках колечко, которое она носила на бечёвке на шее, боясь его потерять, тоже мой подарок. Впрочем, я всем своим близко знакомым, или тем, кого я знал давно, не забыл привезти хоть маленькие, но подарки, чем удивил всех просто неимоверно своим поступком. Но видя удивлённые и счастливые лица, я лишь внутренне хмыкнул. На подарки для слуг я потратил очень мало, зато пользы от этого будет явно больше, чем от подарка тому же королю Энрике.
— Сеньор Иньиго, почти всё готово, — с улыбкой встретила меня Марта, — мы с Аньес можем вас помыть.
— Приготовь мне лучше чего-нибудь вкусного дорогая, — стал раздеваться я, — с мытьём справиться и Аньес.
Женщина поклонилась и пошла с сеньором Альваро, который допускал её на королевскую кухню без слов, зная, как она вкусно готовит.
Аньес, когда горячая вода в кувшинах была доставлена, сняла с себя платье и осталась лишь в лёгкой льняной нижней рубашке.
Я поднял бровь.
— За эти месяцы я смотрю, ты осмелела?
Девушка покраснела ещё сильнее.
— Платье стоит денег, сеньор Иньиго, — она тем не менее с вызовом посмотрела на меня, — к тому же мы уже спали вместе, что мне от вас скрывать?
Я мог бы ответить, что, но не стал смущать её ещё больше, а сняв с себя одежду, опустился со вздохом в деревянную широкую бадью.
К моей спине прикоснулись узкие девичьи руки, и стали катать по моему телу твёрдый кусок кастильского мыла, сделанного на основе оливкового масла и золы.
— Сеньор Иньиго? — руки перешли на мою грудь.
— М-м-м? — промычал я, поскольку наслаждался горячей водой и спокойствием.
— Могу я стать вашей любовницей? — услышал я её голос, заставивший слететь с меня всё умиротворение.
Я открыл глаза, поймал её руку и завёл из-за спины, поставив перед собой.
— Это ты чего ещё придумала? — я изумлённо посмотрел на крайне смущённую девушку.
Она снова подняла на меня взгляд и выпалила.
— Я вас люблю и жить без вас не могу!
Смотря на её заострившееся лицо, и напрягшееся тело, ожидавшее моего ответа, я понял, что всё и правда видимо слишком серьёзно и шутить тут определённо не стоило.
— Я подумаю, но ничего не обещаю, — сказал я, отпуская её руку, снова закрывая глаза.
После секундной паузы, к моим губам ненадолго прикоснулись чужие губы.
— Аньес, не наглей, — ответил я, не открывая глаз, на что девушка пискнула и снова зашла за спину, продолжив меня намыливать.
Когда вернулась Марта, с подносом чего-то одуряюще вкусного, то нашла меня в кровати, а Аньес делал вид, что вытирает пол, находясь в мокрой нижней сорочке, которая вообще всё просвечивала.
— Бесстыжая девка! — ахнула флорентийка, поставив поднос и схватив мочалку, стала бить ею Аньес, — а ну оделась быстро и не смущай мне, сеньора Иньиго.
Та под её ударами стала уворачиваться и умоляюще смотреть на меня, но я отвернулся и сделал вид, что меня это вообще никак не касается, и при этом старался не рассмеяться. Так что, заставив её надеть платье, Марта выгнала Аньес из комнаты, и ворча на то, что у современных девушек нет ни капли стыда, стала кормить меня, сев рядом с кроватью.
— Ко мне подходили служанки знатных кастильских женщин, — рассказывала она мне, — интересовались вами, сеньор Иньиго.
— Говори всем, мы здесь ненадолго, — буркнул я, открывая рот и получая на ложке кусочек мяса с бульоном, — к тому же сама знаешь, от этих девиц одни проблемы.
— Совершенно точно, сеньор Иньиго, — поддакнула мне флорентийка, уже весьма сносно разговаривающая на кастильском языке, — я от одной Аньес, устала, а там ещё и вторая на подходе.
— Это кто? — удивился я,
— Ну та, из Генуи которую вы привезли, — объяснила она мне, — спелась с Аньес на фоне того, как попасть к вам в койку.
Я покачал головой.
— Лучше бы с таким усердием работали по дому, — буркнул я.
Марта посмотрела на меня с умилением.
— Вы говорите сеньор Иньиго, точь-в-точь мои слова.
— Дальше мы отправимся во Флоренцию, — продолжил я, — если хочешь, могу снова дать тебе выходные на несколько дней там.
— Если можно, сеньор Иньиго, — покраснела она, — я была бы очень вам признательна.
— Так и сделаем тогда, — кивнул я, — у Бернарда по приезду возьмёшь двадцать флоринов, скажешь от меня тебе на расходы.
— Спасибо, сеньор Иньиго, — женщина мне поклонилась, промокая мне губы полотенцем, — вы лучший сеньор, какого я знаю. Нам все так завидуют, что мы у вас служим.
— Ты знаешь, для меня главное верность, — ответил я серьёзно, — за неё я готов поощрять людей, которые мне служат.
Марта кивнула, собрала чашки и ложки на поднос и подав мне книгу на арабском языке, которую я показал ей, тихо вышла.
Следующим утром когда я умылся и оделся в весьма поношенный костюм, очередной раз поняв, что свой гардероб нужно обновить, а то уже становится неприличным ходить в поношенном и отправился к королеве, чья фрейлина отиралась у моих покоев с самого утра, говоря Марте, что Её высочество с нетерпением ждёт маркиза на завтрак, а та говорила, что маркиз устал с дороги и она не пойдёт меня будить. Так они и спорили, в итоге меня разбудив. Поняв о чём речь, я не стал испытывать терпение Жуаны, с которой у меня установились вроде бы ровные отношения и выполнив обязательные утренние процедуры, пошёл, позёвывая в её покои, сопровождаемый португалкой, которая кидала на меня весьма заинтересованные взгляды.
— Сеньора? — улыбнулся я ей, перейдя на португальский, — я вас чем-то заинтересовал?
Девушка мне кокетливо улыбнулась и поправила локон волос, прежде чем ответить.
— Ах, ваше сиятельство, после тех поистине королевских подарков, которые вы привезли Его высочеству, из своего далёкого путешествия, — заметила она, — вы интересуете всех.
— Даже вас?
Она кинула на меня заинтересованный взгляд и ответила.
— Конечно, ваше сиятельство.
Я покачал головой и сменил тему.
— Как здоровье у принцессы Хуаны?
— Всё хорошо, ваше сиятельство, — немного разочарованно ответила она, видя, что не заинтересовала меня собой, — растёт крепкая и здоровая.
— Отлично, короне сейчас нужна именно такая наследница, — вздохнул я, и мы поболтали о мелочах, пока не пришли в крыло дворца, отведённое королеве и её свите.
Зайдя внутрь личных покоев, фрейлина поклонилась королеве и по её знаку покинула комнату, и мы остались с Жуаной Португальской одни. Челюсть у меня едва не упала на пол, поскольку то, в чём меня встречала Жуана, с большим трудом можно было назвать приличным, даже для обычной женщины, что уж говорить про целую королеву.
— Ваше высочество, — низко поклонился я ей, — вы только встали, и ещё не оделись? Я могу подождать вас снаружи.
Жуана Португальская рассмеялась, подошла ко мне и взяла меня под руку, так что у меня по всему телу побежали мурашки.
— Ах, маркиз, как же я скучала без вас и вашего остроумия, — с придыханием сказала она, провожая меня за столик, с уставленными на нём лёгкими закусками, фруктами и травяным настоем.
— У вас закончились деньги, Ваше высочество? — понял я возможную причину столь тёплого приёма.
— Это же не отменяет того факта, что я по вам соскучилась? — португалка нахально посмотрела на меня, — к тому же вы давно доказали, что настоящий рыцарь и можете держать язык за зубами.
— По поводу чего? — удивился я.
Королева неопределённо поводила рукой вокруг.
— Весь дворец только и говорит о ваших подарках Его высочеству, — она сменила тему и с придыханием наклонилась ближе ко мне, показывая верхнюю часть своей открытой груди.
Я сглотнул слюну, поскольку Жуана явно провоцировала меня, ведь за подобное легкомысленное поведение в присутствии чужого мужчины, её бы всё местное дворянство осудило за распущенность и чесало бы языками потом ещё год про это. Но я был не они и королева это поняла ещё с момента нашей первой встречи.
— Я и вам привёз подарки, Ваше высочество, — заметил я, — как и обещал.
— Простите за моё нетерпение маркиз, — едва не замурлыкала она, — но могу я их увидеть?
— Прямо сейчас? — удивился я и видя, что она кивнула, вздохнул и послал её фрейлину за Бернардом и подарками.
Через десять минут молчаливых переглядок с королевой, внутрь стали заносить сундуки и коробки, вскоре снова оставив нас одних.
Я поднялся со стула и стал открывать всё, рассказывая, что в них.
— В этом шёлк, тут парча, тут тончайший египетский хлопок и восточные накидки, — тыкал я рукой в рулоны тканей, — закажите себе любые платья, какие захотите Ваше высочество, вся материя только превосходного качества.
Королева тоже встала, подошла ко мне и дотронулась до пары рулонов.
— Да, вижу, — покивала она головой, поскольку была явно знатоком дорогих тканей.
Я поднял небольшую шкатулку, открыл её и достал ожерелье из крупного морского жемчуга, вставленного в тонкие ажурные золотые оправы.
При виде него, глаза королевы засияли.
— Ах, оно по виду такое безумно дорогое, маркиз, вы меня балуете, — промурлыкала она, подходя ко мне ближе, так что я почувствовал запах её кожи, — наденете же скорее его на меня.
Она присела на стул, и я зашёл за её спину, и стал застёгивать ожерелье на шее. Внезапно её руки поднялись и задержались на моих.
— Ваше высочество? — замер я на месте.
— У вас такие крепкие, мозолистые руки, — задумчиво сказала она, отпуская меня, — вы хороший мечник, маркиз?
— Ещё только учусь, Ваше высочество, — честно признался я, — а что, есть кто-то кто вам докучает?
— Признаюсь да, — вздохнула она, трогая крупные жемчужины рукой, — я просила Бельтрана наказать его, но он сказал, что ему запретил это делать король.
Я замер на месте, королева только что сказала о графе Ледесма, как о близком человеке, назвав его только по имени.
— Что вы так замерли маркиз? — она повернулась ко мне, внимательно посмотрев на меня, — да, мы близки с ним, не делайте вид, будто этого не знали.
Я закашлялся и покачал головой.
— Ваше высочество, это не та информация, о какой я хотел бы знать.
Жуана Португальская пожала плечами, и показала на себя.
— Я взрослая женщина маркиз, я хочу страсти, любви, плотских утех со своим законным мужем, который не может мне всего этого дать, — неожиданно продолжила она откроенный разговор, который затеяла непонятно зачем, — и не хочу жить жизнью монахини.
— Вы ею обязательно станете Ваше высочество, если продолжите действовать так неосмотрительно, — вздохнул я, — гранды Кастилии не простят вам измены королю.
— А вы? — она пристально посмотрела на меня, — теперь, когда я открылась вам? И полностью в вашей власти? Как поступите вы?
— Пока мы соблюдаем заключенные, между нами, договорённости, мы с вами друзья, Ваше высочество, — я пожал плечами, — я останусь нем в любом случае, поскольку это ваша жизнь, а не моя. Вы сами совершаете поступки и несёте за них ответственность.
Жуана Португальская лукаво посмотрела на меня.
— И что, вы даже не воспользуетесь тем, что я вам рассказала? Сейчас я полностью беззащитна перед вами. Одно ваше слово отцу или королю, и я пропала.
Я вообще не понимал смысла этого разговора и главное, её откровенности, а потому был предельно осторожен в своих ответах.
— Ваше высочество, давайте закроем эту опасную тему, — предложил я, возвращаясь к шкатулкам, — я не буду вмешиваться в вашу жизнь, пока вы не вмешиваетесь в мою, давайте на этом с вами и условимся. Что же касается того дворянина, что вас обидел, скажите мне кто это?
Королева пристально посмотрела на меня и не сказала, а выплюнула имя.
— Архиепископ Толедо, выставляет меня перед всеми в плохом свете, интригует против меня и моей дочери.
— Я поговорю с ним, — улыбнулся я ей, и доставая тончайшую шаль из сундука и накидывая её на плечи королевы, добавил, — не беспокойтесь об этом.
Королева снова взяла мои руки в свои и ласково их погладила.
— Я бы ещё не отказалась от пяти тысяч флоринов, — призналась она, — король и правда забыл про меня.
— А как же Бельтран? — удивился я, — он не обеспечивает вас?
— Помогает, — пожала она плечами, — но этого мало.
— Ладно, будут вам деньги, Ваше высочество, — вздохнул я, — только не тратьте быстро, я нескоро вернусь в Сеговию.
Жуана отпустила мои руки и встав, села на другую сторону стола.
— Маркиз, — она снова стала обычной, холодной королевой, — я благодарю вас за подарки, они много для меня значат.
— Был рад вас порадовать, — удивился я её столь быстрому переходу к другому состоянию, а потому поклонился и пошёл на выход, и она меня даже не остановила.
Едва дверь за маркизом закрылась, из соседней комнаты вышел задумчивый Бельтран де ла Куэва, который подошёл, сел на место, которое предназначалось для маркиза де Мендосы, и взяв с блюда яблоко, захрустел им.
— Он не перейдёт на мою сторону и Хуаны, если с королём что-нибудь случится, — спокойно обратилась к мужчине Жуана Португальская, — вычёркиваем его из наших союзников.
— Но и из врагов, слава Богу, тоже, он слишком самостоятелен, — кивнул граф.
— Он стал бы в моих руках идеальным оружием, — согласилась королева, — но увы.
— У меня вопрос, зачем ты была с ним настолько мила? — поднял бровь Бельтран де ла Куэва, — я конечно понимаю, что без горба он уже смотрится не так некрасиво, как раньше, но всё же.
— Ты ревнуешь? — королева удивлённо посмотрела на мужчину, который только утром сношал её фрейлину прямо рядом с её спальней.
— Ну, было немного неприятно, — признался он.
— Подумай об этом следующий раз, когда будешь сношать моих служанок, — мстительно заметила королева, на что граф лишь развёл руками.
— Я не виноват, что они все на мне виснут, — спокойно заметил он, — и слишком хорошо воспитан, чтобы отказывать девушкам.
— Ну тогда не обижайся, если я затащу к себе в кровать маркиза, — спокойно посмотрела королева на своего любовника, — крайней мере денег с него за это получу побольше, чем от тебя.
— В порту бы вас назвали, одним нехорошим словом, Ваше высочество, — покачал головой Бельтран де ла Куэва, на что королева поднялась, подошла к нему и спросила на ухо.
— Скажешь, каким?
Мужчина улыбнулся и с силой сжал королеве грудь, она застонала и сильнее прижалась к нему.
— Не только скажу, но ещё и сделаю то, что обычно делают с такими женщинами, — пообещал он и Жуана Португальская, растворяясь в руках сильного и уверенного в себе мужчины, позволила отнести себя в спальню, хотя было утро и много желающих встретиться с ней.
Выйдя в глубокой задумчивости из покоев королевы, поскольку не понимал, что это сейчас было, я попал в руки дяди, который увидев меня, страшно обрадовался.
— Иньиго! Твой горб! — изумлённо вскрикнул он, обнимая меня.
Я в сотый раз за сегодня стал ему рассказывать историю, как спас чумной город, как заразился чумой и как у меня пропал горб после того, как я излечился от неё.
Он слушал, качал головой, крестился и ахал.
— Сеньор Альваро сказал мне, что вы хотели меня видеть с архиепископом Сантьяго-де-Компостела, — вспомнил я, когда закончил рассказ и перешёл к делу.
— Да, если ты не занят, я бы хотел поговорить с тобой, — закивал он.
— Для вас дядя, я всегда свободен, — улыбнулся я и мы пошли в его покои.
— В общем, дело касается моего друга, Алонсо, — начал он рассказ, когда мы закрылись в комнате и сели друг напротив друга, — ты его знаешь.
— Алонсо де Фонсека-и-Ульоа, архиепископ Севильи, — кивнул я, — только я не понял почему он вдруг стал архиепископом Сантьяго-де-Компостела.
— Сейчас объясню, — вздохнул он, — собственно из-за этого и случилась проблема.
— Я внимательно слушаю, — улыбнулся я ему.
— В общем у него есть племянник, Алонсо, — епископ Калаорры тяжело вздохнул, — которого он воспитал, дал образование, посодействовал в его назначении архиепископом Сантьяго-де-Компостела, в общем дал всё, что тот имеет.
— О, я обожаю эти истории, — перебил я его, — поскольку то, что обычно начинается заботой о ближнем, потом заканчивается чёрной неблагодарностью.
— Этот случай не стал исключением, — кивнул дядя, — в Галисии, его вздорный племянник за весьма короткое время поссорился со всеми феодалами и священниками, и более того, воспользовавшись своим духовным саном, совратил дочь одного из баронов, который пожаловался на это королю.
— Ваша история, ваше преосвященство, всё больше и больше мне нравится, — улыбнулся я ему, на что он скривился.
— Его высочество проигнорировал эту просьбу, и тогда терпение феодалов Галисии стало стремительно кончаться, — продолжил он, — чтобы спасти непутёвого племянника, Алонсо предложил ему временно поменяться кафедрами. Он поедет и успокоит знать в Сантьяго, а племянник пока побудет в спокойной Севилье.
Против моей воли на лице стала расплываться широкая улыбка. Я поднял руку и спросил.
— Дядя, дайте я дальше сам догадаюсь, что произошло. Ваш друг умиротворил всех в Галисии, а когда настало время поменяться обратно кафедрами, его племянник отказался это сделать?
Педро Гонсалес де Мендоса тяжело вздохнул.
— Всё так Иньиго, теперь Алонсо не знает, что ему делать. Затевать войну с племянником и всеми родственниками? Жаловаться королю? Нанимать войска?
— Я, конечно, тронут этой историей, но чем, я могу ему помочь? — удивился я.
— Севилья — богатый, процветающий город, — снова тяжело вздохнул он, — Сантьяго-де-Компостела конечно духовный центр паломничества, но очень уж нищий и зависящий от количества паломников, потому восстания феодалов там вспыхивали с завидным постоянством даже без плохого архиепископа, который всех сплотил против себя.
— Всё ещё не вижу своей роли в этом, — улыбнулся я, и правда не понимая.
— Ты умеешь делать деньги буквально из воздуха, — он остро посмотрел на меня, — я и Алонсо, знаем это и просим тебя сделать что-то, чтобы мой друг увеличил свой доход. Ему остро сейчас нужны деньги на противостояние с племянником и остальными родственниками, которые не хотят, чтобы тот уезжал из Севильи.
Я почесал затылок и полез в нейроинтерфейс, чтобы узнать о двух городах побольше. И правда Севилья, огромный шестидесятитысячный город на юге королевства был жемчужиной Кастильской короны, чего не сказать о Сантьяго-де-Компостела, который хоть и был третьим духовным центом католического мира после Рима и Иерусалима, благодаря захороненным там остаткам апостола Иакова, но вот с остальным ему точно не повезло. Вся экономика пятитысячного города строилась только вокруг паломников и обслуживающей их инфраструктуры. И в те года, когда их было мало, как раз и вспыхивали мятежи местных феодалов, поскольку денег всем переставало хватать, так что я прекрасно понял причину возмущения друга моего дяди, которого так нагло кинул любимый племянник. Кафедры были совершенно несоизмеримы по богатству и значимости.
Пока я думал, дядя скромно молчал, но, когда я вынырнул из нейроинтерфейса, он сложил даже руки, умоляюще смотря на меня.
— Появилась у меня одна идея, но она потребует полного доверия ко мне, моим словам, а главное полное сотрудничество от вас двоих, — сказал я, — проблема только одна, мне некогда этим заниматься самому.
— Неужели у тебя нет никого, кто мог бы нам помочь, кроме тебя? — удивился он, — например, твой друг граф Латаса?
— Он сейчас занят в своём новом графстве, — отрицательно покачал я головой.
— Сеньор Алонсо?
— Он занят на Мальте, — вздохнул я, — ещё одно место, куда мне нужно будет поехать.
— Сеньор Альваро, здесь в Сеговии, его не отпустит король, — забраковал и второго кастильца дядя, — Бернард?
— Слишком прямолинеен, — я отрицательно покачал головой.
— Иньиго, ты же такой умный! — подлизался ко мне родственник, — неужели ничего нельзя сделать?
Я почесал затылок, но что-то свободных крутых исполнителей под этот весьма непростой глобальный проект у меня под рукой и не было. Паула тоже не годилась, поскольку мне нужен был человек, не занятый проблемами с роднёй бывшего мужа.
— М-м-м, — перед глазами отчего-то всплыла Орнелия Лоредан, которая была просто идеалом в выполнении распоряжений, но имела один громадный недостаток для XV века — она была женщиной.
Дядя умоляюще продолжал на меня смотреть.
— Плохой вариант, она женщина, — вздохнул я, но дядя вцепился в меня.
— Паула?
Я отрицательно покачал головой, на что он ещё больше взбодрился.
— Замужем? Дети есть?
— Да и да, с этим всё в порядке, — кивнул я.
— Знатная?
— Ну венецианские нобили приравнены к аристократии, — задумчиво покивал я, — она из знатного рода Лоредан.
— Иньиго, мы с Алонсо согласны на неё, если ты говоришь, что она справится! — тут же сказал он мне, — и конечно поможем ей во всем!
Я скептически посмотрел на него.
— Другой вопрос, захочет ли она променять Светлейшую на ваш Сантьяго-де-Компостела, — иронично заметил я, — тот ещё вопрос.
— Иньиго, ситуация настолько критическая, что я могу сам поехать с тобой в Венецию и встать перед ней на колени, — твёрдо сказал он, — Алонсо и правда в отчаянии, а я так многим ему обязан, что не могу не помочь.
Я тяжело вздохнул. Видя, как отчаянно дядя пытается помочь своему давнему другу, я понял, что и правда им нужна моя помочь, иначе он бы не стал соглашаться на женщину во главе этого пока ещё сомнительного проекта, да ещё и венецианку. Их дела с этим обменом кафедрами видать и правда были плохи.
— Никуда вам ехать не нужно, и становится на колени тоже, — решил я, — я поговорю с Орнелией и попробую её убедить.
— О, Господь Всемогущий, благодарю тебя! — радостно выдохнул он, подняв руки к полотку и стал креститься, — напишу Алонсо тотчас, о том, что ты согласился, дам ему надежду!
Я хотел было сказать, что пока рано радоваться, но не смог ему об этом сказать, а потому переключился на другую тему.
После разговора с дядей, забот у меня добавилось, и я отправился на встречу с архиепископом Толедо, который с момента нашей последней встречи стал ещё больше и сильнее, это я почувствовал по его объятьям, в которых он меня едва не задушил.
— Ваше преосвященство, — придушенно промычал я, — вы меня задушите.
— Ничего страшного, — радостно заверил меня Каррильо де Акунья, отпуская и приглашая внутрь дома, — проходи, ты здесь тот гость, которому всегда рады.
— Да? — удивился я, его хорошему настроению, — а почему?
— Потому что ты хороший человек, Иньиго, — ответил он с улыбкой, — а ещё больше, потому что твой друг — кардинал Родриго Борджиа.
— А-а-а, — протянул я в понимании, — он вам в чём-то помог?
Каррильо де Акунья улыбнулся и кивнул.
— Сразу же, как только узнал, что мы с тобой близкие друзья! Сказать, что я был удивлён и поощрён, ничего не сказать!
— Вы ездили в Рим? — удивился я.
— Пришлось, король попросил меня лично привести ему буллу папы, разрешающую брак с несовершеннолетней инфантой, — кивнул он, — он хотел иметь козырь на переговорах, чтобы Изабелла опять не учинила скандала.
Я удивлённо открыл рот.
— За кого в этот раз? И что она сделала?
— Король хочет выдать её за Эдуарда IV, короля Англии.
— А что Изабелла сделала? — повторил я.
— В присутствии посла португальского короля, сказала, что не выйдет за Его высочество Афонсу V, — покачал головой Каррильо де Акунья, — представь себе, как все были шокированы и какой был скандал после этого.
Я представил, а ещё более того был удивлён, что инфанта послушала моего вредного совета и правда сказав при всех, твёрдое «нет». Сказанное прилюдно, оно связывало королю руки, поскольку церковь не одобряла брак, заключенный без согласия обоих сторон. Это «нет», имело огромные политические риски, если бы он всё же силой выдал Изабеллу за португальского короля, и Энрике не рискнул этого сделать.
— Именно поэтому Его высочество и решил озаботиться буллой, чтобы иметь больший вес на переговорах? — понял я и Каррильо де Акунья кивнул.
— Булла, подписанная папой, делает любой проект брака Его высочества Энрике канонически готовым и подтверждённым церковью, имеет сильное давление на инфанту, которая пойдёт теперь не только против короля, но и папы, тем самым лишая её части юридических аргументов против брака, предложенного королём.
— М-да, дела, — покачал я головой.
— А ты с чем приехал? — поинтересовался у меня Каррильо де Акунья, когда мы вошли в его логово и он закрыл дверь на засов, — весь двор гудит от подарков, что ты привёз королю.
— Как всегда, по делу, ваше преосвященство, — улыбнулся я ему, — король в благодарность за эти подарки предложил мне аренду любые серебряные шахты, а поскольку я несколько занят сейчас, визитами по всем своим знакомым, то не могли бы вы с маркизом де Вильена выбрать самое ценное, что принесёт нам ещё больше денег?
— Конечно, не беспокойся, я слышал об этом и сам хотел предложить тебе помощь, — кивнул он, — эти твои новые талеры просто прекрасны, мы с племянником очень довольны сотрудничеством с тобой, так что с радостью отберём лучше, после того, чем мы владеем сейчас.
— Только в этот раз мы не будем отбирать шахты у текущих владельцев, — предупредил его я, — точнее не так, мы предложим им партнёрство за то, что они дадут деньги на ремонт шахт под наши стандарты, а также поддержание их работы и охраны, за это они будут получать от нас прекрасные, свеже отчеканенные серебряные монеты.
— А-а-а, не хочешь как в случае своей семьи влезать в конфликт с их нынешними владельцами, — мгновенно понял он мой замысел, — хочешь оставить им процентов десять? Чтобы они радовались, что у них не отобрали всё?
Я улыбнулся, приятно было разговаривать с умным человеком.
— Не совсем так, ваше преосвященство, — покачал я головой, поскольку уже много раз думал об этом, — я предлагаю создать «Серебряную лигу», где главными партнёрами будем мы с вами, Хуаном Пачеко и Педро Хироном, и также пригласим других вкладчиков. Мы вкладываем в дело доходы уже с существующих наших трёх основных шахт, а также королевские лицензии на аренду других, то есть козырь, которого нет ни у кого. Другие вкладчики же вкладывают свои нынешние шахты, охрану, рабочих и всё что понадобиться, чтобы руда переправилась из Кастилии на наш рудный комбинат в Аликанте.
— Ты хочешь разделить даже текущие доходы на всех? — изумился Каррильо де Акунья моему предложению, — но зачем?
— Я предлагаю делить тридцать на семьдесят на все доходы Лиги, — кивнул я, — это разово даст нам небольшую потерю доходов, но зато работает на перспективу. Мы с вами можем получить вообще целиком монополию на королевские лицензии аренды рудников и принимать в Лигу всех, у кого есть шахты.
— Не только наших друзей, но и врагов? — архиепископ наконец стал понимать размах моей задумки.
— Именно, ваше преосвященство, наша задача принимать в Лигу всех, у кого есть серебряные шахты. Доходы мы будем делить так: нам четверым, как главным держателям основных шахт и королевских лицензий пятнадцать процентов за переработку, десять процентов за лицензии, пять процентов за использование нашей ртути, и всё это от всего добытого. Вкладчики же обеспечат работу своих шахт, логистику, охрану и будут получать на всех семьдесят процентов, согласно своим долям вклада в общее дело. Это убьёт сразу несколько зайцев, главный из которых — мы из врагов, отнимающих собственность, превращаемся в партнёров, с которыми лучше договариваться, чем ссориться. Поскольку лучше иметь семьдесят процентов со всего и спокойно, чем сто процентов, которые могут в любой момент отнять. К тому же это ведь поможет вам, в том числе, навести мосты даже с теми людьми, которые вас сейчас на дух не переносят. Согласитесь, это стоит небольшой временной потери денег?
Змий-искуситель по имени Иньиго де Мендоса, со знаниями о совместном распределении рисков и экономики двадцать первого века, посмотрел наивным взглядом на архиепископа Толедо, который явно понял весь размах и суть предлагаемой идеи, но даже для такого умного человека как он, размах показался слишком грандиозным.
— Это как-то слишком масштабно Иньиго, и я не уверен, что Хуан на это согласится, — покачал он головой.
— Тогда я сразу говорю, что в этот раз я не буду втягиваться в противостояние с другими грандами, — просто ответил я, — оставим текущие доходы и будем смотреть, как истощаются со временем наши шахты.
Каррильо де Акунья задумчиво посмотрел на меня.
— Я не спорю, твоя идея безусловно хороша, — вздохнул он, — но уж как-то слишком нова, не знаю, согласятся ли на это остальные держатели шахт.
— Первыми позовите своих друзей, — подсказал я ему, — потом, видя то, как их не лишают шахт, подтянутся и все остальные. Прелесть ещё будет в том, что нам и следить не нужно будет за тем, как они делят свои проценты, они сами будут за друг другом следить лучше любой собаки.
— Это да, эти за серебро глотки порвут любому, — согласился со мной священник.
— Ну и не стоит забывать о двух важных моментах: первый — у меня в Аликанте всё производство и я беру пятнадцать процентов от всего переработанного из руды в металл, чтобы обеспечить работу завода, второй — ртуть, нужная для производства серебра, тоже у нас, — заметил я с улыбкой, — так что используя два этих рычага мы в случае чего, не просто будем задерживать выплавку серебра самым строптивым, но ещё я готов поделиться с вами частью процентов от переработки, если вы будете активнее привлекать владельцев серебряных шахт в образуемую нами «Серебряную лигу».
— Сколько именно процентов ты готов уступить мне за каждого приведённого владельца шахты? — тут же заинтересованно спросил он у меня, услышав о возможности раздела моих процентов по переработке руды в серебро.
— По два процента с каждой шахты, которую вы лично приведёте в Лигу, ваше преосвященство, и по три, если её владелец поможет привлечь новых участников. Разумеется, это только с тех рудников, что войдут в Лигу по вашему посредничеству.
Каррильо де Акунья удивлённо смотря на меня, покачал головой.
— Твой ум, Иньиго, — тяжело вздохнул он, — с каждым годом изобретает всё новые и новые способы заработка денег. Страшусь уже что будет, когда ты вырастешь.
— Мы с вами тогда будем ещё больше зарабатывать? — предположил я, на что он усмехнулся.
— Я в принципе не против попробовать, — ответил он, после минутного раздумья, — главное теперь убедить в этом Хуана.
— А вы намекните ему, что привезли буллу от папы, сильно развязывающую королю Энрике руки в выборе кандидатов на роль мужа инфанты, — я понизил тон, — а также то, что, например свадьба Педро Хирона на инфанте королевской крови, здорово бы способствовала укреплению связей вашего рода с династией Трастамара и не только в Кастилии
Архиепископ Толедо с таким изумлением посмотрел на меня, что мне даже на мгновение стало стыдно, что я торгуюсь Изабеллой налево, и направо, хотя точно знаю, что она достанется только Фердинанду. Главное конечно, чтобы инфанта меня потом за такое не убила.
— Ты серьёзно? — произнес он с волнением, — это была бы огромная победа для нашей семьи и честь, породниться с королевским домом!
— Ну, Арагон не сильно торопится со свадьбой Изабеллы и Фердинанда, почему бы ей не выйти за моего достойного партнёра? — соврал я, — сеньор Педро показался мне порядочным человеком и хорошим феодалом.
Каррильо де Акунья покивал головой, его моя идея поразила и попала в самую цель.
— Всего десять минут с тобой и ты полностью перевернул мой мир, — наконец с тяжёлым вздохом, он вернулся ко мне, — да, в таком случае нам нужны будут союзники и много денег. Я поговорю с Хуаном и попробую убедить его, к тому же Педро явно будет на твоей стороне, ему давно нравится корона Кастилии.
— К счастью, это не всё, чем я могу вас ещё порадовать, ваше преосвященство, — лукаво улыбнулся я, протягивая руку к шее и доставая оттуда две монеты на цепочке.
Каррильо де Акунья напрягся и даже придвинулся ко мне чуть ближе.
— Горб⁈ — не спросил, а утвердительно поинтересовался он, — этим ты смог его убрать?
— Конечно, ваше преосвященство, — кивнул я, — неужели вы поверите в рассказы про какую-то чуму, которыми я потчую всех, кто про него спрашивает.
Он улыбнулся и довольно покачал головой, показав пальцем на одну из монет, поскольку вторая, как он думал, усиливала мой ум.
— Что она может? Будет полезна мне?
— Я ещё не до конца разобрался с её свойствами, ваше преосвященство, — чуть расстроенно покачал я головой, — из того, что смог найти, это при сильном стрессе, можно чуть улучшать своё тело, поскольку чумой я всё же болел и исчезновение горба было приятной неожиданностью после того, как я едва не умер.
— Хм, она не так проста, — задумчиво покачал он головой.
— В любом случае, ваше преосвященство, — заверил его я, — я продолжаю эксперименты, и если монета будет иметь свойства, которые помогут достичь вам то, чего вы хотите, я вам её просто отдам. Наш уговор с вами в отношении монет, разумеется, действует.
— Конечно Иньиго, у меня в этом нет сомнений, — спокойно кивнул он, подтверждая наши прошлые договорённости.
Пока я прятал монеты обратно под одежду, он остро посмотрел на меня.
— Хотел ещё тебя спросить об одной вещи, если мы уж затронули в разговоре политику, почему ты отказался присоединиться к принцу Альфонсо? Мальчик так тяжело переживает вашу разлуку.
— Как я вам сказал ещё при первом нашем разговоре, ваше преосвященство, политика меня мало интересует, поскольку я хочу стать очень богатым человеком, — легко снова соврал я, — а ввязываясь в дрязги и интриги, я не зарабатываю и теряю время. Не спорю, когда-то мне придётся делать выбор, на чьей я стороне, но пока я не могу себе этого позволить.
— Я так и думал, — кивнул он, словно мои слова подтверждали его мысли, — и полностью поддерживаю.
— Да, я тоже кстати хотел попросить вас, — вспомнил я разговор с королевой, — понятное дело, что вы хотите убрать Хуану, как наследницу короля, сделав при этом принцем Астурийским снова Альфонсо, но можете это делать хотя бы не так прямолинейно и враждебно по отношению к Жуане, как сейчас?
Каррильо де Акунья заинтересованно посмотрел на меня.
— Причина твоей поддержки этой португальской распутницы?
— Король меняет свои решения в зависимости от своего настроения, — объяснил я, свои мотивы, — если с ним что-то случится до того, как Альфонсо официально утвердят наследником короны Кастилии, королевство расколется на две половины: часть грандов будет поддерживать королеву и Хуану, вторая принца Альфонсо. Вы понятное дело будете на стороне принца, я же хочу остаться на стороне короля и королевы, чтобы знать, что они задумали и говорить потом об этом вам.
— Как коварно, — улыбнулся Каррильо де Акунья, — но понятно мне, хорошо Иньиго, не буду прилюдно больше её обличать.
— Спасибо, ваше преосвященство, — склонил я голову, — пусть королева думает, что я на её стороне.
— Да, кстати, — я засуетился и достал из внутреннего кармана камзола небольшой кожаный мешок и протянул его архиепископу Толедо, — чуть не забыл, привёз вам подарок из Александрии.
Он удивлённый, взял его и раскрыл, затем стал вытаскивать чётки, сделанные из жемчуга среднего размера, и венчал чётки небольшой золотой крест со вставленными в него рубинами по краям каждого луча.
— Принадлежал кому-то из правителей Византии, — соврал я, — попал к маврам после падения Константинополя.
Каррильо де Акунья изумлённо рассматривал дорогую вещь и поднял на меня взгляд.
— Спасибо Иньиго, я вижу, что предмет очень дорогой.
— Не дороже того уважения, что я испытываю к вам, ваше преосвященство, — серьёзно ответил я, — так что примите от меня на память.
— Конечно, — он сразу надел их на запястье и крутанул жемчуг, явно испытывая удовольствие от прикосновения к нему, — ещё раз благодарю тебя.
— Тогда, — заключил я, — жду от вас вестей по созданию «Серебряной лиги».
Архиепископ кивнул и встал проводить меня до коридора, а дальше уже меня провели вниз его слуги.
— Во дворец? — поинтересовался у меня Бернард.
— Нет, заедем сначала поблагодарим Иосифа Колона и Авраама Сениора, — решил я, — сегодня всё равно уже поздно с кем-то во дворце встречаться. Продолжим лучше завтра.
Швейцарец кивнул и помог мне сесть в повозку, сам вернувшись на лошадь.
Поздно вечером, вернувшись во дворец и войдя в свои комнаты, я с изумлением посмотрел на сидящую на моей кровати Изабеллу, которая, скрестив руки, тут же надула губы при моём появлении.
Я повернул взгляд к Марте, а та лишь развела руками.
— Как я могла отказать инфанте Кастилии, сеньор Иньиго? — спросила у меня флорентийка.
— Инфанта, если кто-нибудь увидит вас в покоях мужчины, будет скандал и вас ждут большие неприятности, — сказал я, обращаясь к юной девушке.
— Не больше, чем когда я отказала королю Португалии, — фыркнула она.
Я тяжело вздохнул и повернулся к флорентийке.
— Скажи сеньору Альваро, чтобы он предупредил, сеньору Клару Альварнаэс, что инфанта у меня и пусть она придёт и подежурит у двери, а то и правда будет большой скандал, если Изабеллу кто-то увидит у меня.
— Хорошо, сеньор Иньиго, — женщина поклонилась мне и вышла, а за ней также тихо вышел Бернард, оставляя нас с Изабеллой наедине.
Вернув взгляд на сердитую девушку, я спросил.
— А вы почему обижены на меня инфанта?
Глаза Изабеллы широко распахнулись.
— А мне быть довольной оттого, что ты приехал, встретился уже со всеми, кроме меня? Почему я должна узнавать о том, что у тебя пропал горб и про твои приключения, не от тебя? Весь двор уже гудит от твоих похождений на Востоке.
Я подошёл ближе и сел в кресло, как раз напротив кровати.
— Я разговаривал только с королём, королевой, своим дядей и примасом Кастилии, — покачал я головой, разумно опуская встречи с евреями, — кто все-то? К тому же я планировал встретиться с вами завтра, оповестив вас заранее, как и положено по правилам и всё подробно рассказать.
— Иньиго, я скучаю! — возмутилась она, — а ты игнорируешь меня, занимаясь своими делами.
— Хорошо, следующий раз, когда я приеду, приду к вам, сразу после посещения короля, — примирительно ответил я, — как у вас дела? Готовитесь к поездке в Англию?
Изабелла изумлённо на меня посмотрела.
— Какая Англия? Ты о чём?
— А-а-а, — протянул я, — ваш брат не сказал вам, что отправил послов к Эдуарду IV, чтобы он рассмотрел вас в качестве своей будущей жены?
Инфанта посмотрела на меня изумлённо, но поняв, что я не шучу, стала возмущаться и грозить королю различными карами.
— Ну ничего, я и ему откажу, как и королю Португалии, я не хочу уезжать из Кастилии, — закончила она возмущаться.
— Боюсь в этот раз ваше «нет» будет гораздо тяжелее сделать, — обрадовал я её, — архиепископ Толедо съездил в Рим и привёз буллу, разрешающую брак с несовершеннолетней.
Девушка посмотрела на меня удивлённо, замолчала и на её глазах появились слёзы.
— Почему ты так спокойно об этом говоришь мне? — сквозь слёзы спросила она.
— А чего мне переживать, если и эту свадьбу я тоже сорву, — сказал я, зевая, словно это было для меня пустяком, — как, впрочем, и многие другие.
Изабелла изумлённо посмотрела на меня, слёзы на её глазах мгновенно высохли, и она поинтересовалась.
— А что? Есть ещё и другие кандидаты на мою руку? — холодно поинтересовалась она.
Я кивнул.
— Педро Хирон — говорят хороший любовник, хотя и немного жесток со своими женщинами, — ответил я.
— Кому в голову пришла подобная идиотская мысль, что мы можем быть с ним мужем и женой? — инфанта изумлённо посмотрела на меня и когда я с гордостью показал пальцем на самого себя, она с громким криком гнева, бросилась на меня с явным желанием расцарапать мне лицо.
— Изабелла! Остановитесь! — я с трудом держа её на вытянутых руках, стал укорять её, — вы же девушка! Инфанта королевства! Ребёнок королевский кровей!
— Я ненавижу тебя, Иньиго! — она пыталась дотянуться до моего лица хоть одним пальцем, — я сижу, переживаю тут, а он меня сватает всяким сволочам!
— Педро Хирон — отличный рыцарь, храбрый человек и вообще, родственник влиятельных людей, — стал я рекламировать ей предполагаемого жениха.
На устроенный инфантой шум, в комнату заглянула Клара Альварнаэс, но увидев, как Изабелла пытается всего лишь меня убить, обречённо вздохнула и снова скрылась за дверью.
Наконец устав и выдохнувшись, инфанта злобно посмотрела на меня и вернулась на кровать.
— И зачем? — хмуро поинтересовалась она у меня.
— Мне нужно, чтобы он был на моей стороне, при создании «Серебренной лиги», — не стал я скрывать от неё правду, — а с вами на крючке, он заглотит наживку целиком.
Изабелла, услышав ответ, попыталась на меня рассердиться, но затем хмуро поинтересовалась.
— А если эта твоя шутка зайдёт слишком далеко? Ты не подумал о последствиях? Ты же тогда не сможешь выдать меня за принца Арагона.
Я посмотрел на сердитую Изабеллу, и моё лицо на мгновение окаменело.
— Боюсь в таком случае, сеньору Педро придётся отправиться к праотцам.
Девушка посмотрела на меня с широко распахнутыми глазами и поёжилась, словно от холода.
— Я иногда тебя по-настоящему боюсь, — вздохнула она, мгновенно остывая, — мне вообще все мои знакомые и учителя, советуют перестать общаться с тобой, поскольку ты двуличная, бездушная сволочь.
— Почему двуличная-то? — искренне изумился я, — у меня много личин, каждая под свои задачи!
— Иньиго, я серьёзно, — девушка внимательно посмотрела на меня, — даже твоя семья тебя опасается, я узнавала.
Я пожал плечами.
— Мне всё равно, — признался я.
— Ответь тогда мне честно, — она пристально посмотрела на меня, — ко мне ты хоть капельку теплоты испытываешь? Или просто используешь в своих играх, так же как и мой брат.
Я сделал вид, что задумался, но видя, что она начинает снова закипать, сдвинул большой и указательный палец вместе, оставив малюсенький зазор между ними.
— Ну, если только вот на столечко, — ответил я.
— Ты — бездушная сволочь, — констатировала она, осуждающе при этом смотря на меня.
— На том и стоим, — склонил я перед ней голову.
— Ладно, хотя бы ты один из немногих, кто говорит мне правду, хоть она и ранит меня, — Изабелла тяжело вздохнула, меняя тему, — куда поедешь дальше? Видишь, я даже не спрашиваю, останешься ли ты у нас, поскольку знаю, что это невозможно.
— Флоренция, Рим, Венеция, — перечислил я города, — пока планы были такими.
— Ах, как бы хотела ненадолго уехать с тобой, — вдохнула она, — повидать разные страны, города, людей, а потом вернуться в Кастилию и понять, что я люблю её больше всего остального.
— Ну, это только в рыцарских романах, юная и красивая принцесса влюбляется в прекрасного рыцаря и уезжает с ним, жить в шалаше, — я пожал плечами, — реальность же совершенно другая.
— Король меня никуда не отпустит, — кивнула она, поскольку мы оба это знали.
— Сейчас, — уточнил я, — но это не может продолжаться вечно.
Изабелла замерла, затем удивлённо посмотрела на меня.
— Ты что-то знаешь? — осторожно поинтересовалась она.
Я лишь улыбнулся ей и промолчал.
— Опять, одни тайны, — вздохнула она, меняя внезапно тему, — подарки мне хоть привёз?
— Это да, конечно, — закивал я и позвал Бернарда и Клару Альварнаэс заодно.
Женщина вошла, тепло со мной поздоровалась, и швейцарец стал затаскивать, открывать сундуки и вытаскивать подарки, которые я купил для Изабеллы. Разумеется тут были ткани, для пошива платьев, разные ювелирные украшения под её возраст и под конец я подарил ей миниатюрный изогнутый кинжал, в серебряных ножнах и усыпанный драгоценными камнями.
— Смотрите только не порежьтесь, он очень… — начал я говорить, но Изабелла уже вытащила клинок и коснувшись его пальцем, конечно же порезалась, — острый.
Клара Альварнаэс засуетилась, чтобы перевязать инфанте палец, а я добавил.
— Выглядит как детская игрушка, но способна вспороть горло любому.
Посасывая рану, Изабелла зло посмотрела на меня.
— Жаль, что ты мне его не подарил десятью минутами раньше.
— Я такой предусмотрительный! — с гордостью сообщил я девушке.
Её наставница перевязала девушке палец, и сообщила ей, что время позднее и пора ложится спать. Я показал Бернарду, чтобы он с моей охраной перетаскал подарки в покои инфанты, и девушка, захватив с собой кинжал, взяла с меня слово, что завтра прямо утра мы с ней встретимся и я ей всё подробно расскажу о своём путешествии, гордо удалилась из моей комнаты.
Великий визирь вошёл в покои султана, когда над Константинополем уже сгущались сумерки. Мехмед II стоял у длинного стола с картами, но на этот раз его взгляд был обращён не к Египту, а к Эгейскому морю.
— Есть новости с Родоса? — спросил султан, ещё до поклона визиря.
— Да, повелитель.
— Говори, — Мехмед II сделал нетерпеливый жест.
Махмуд-паша приблизился ближе к султану и ещё раз низко поклонился, прежде чем начать доклад.
— Наши лазутчики подтвердили сообщения купцов, что в гавани Родоса стоит большой латинский флот. Двадцать три тяжёлых корабля.
Мехмед медленно поднял тяжёлый взгляд на великого визиря.
— Те самые?
— В этом нет ни малейших сомнений, государь, — кивнул великий визирь, — именно те, что участвовали в походе против мамлюков.
Султан некоторое время молчал.
— Они пришли всем флотом? — наконец спросил он.
— Нет, повелитель, с ними нет алжирских пиратов и нет флагмана, по слухам полученных от матросов, он ушёл домой в Аликанте.
— Сколько они уже там стоят?
— Несколько недель, государь.
Мехмед нахмурился и подошёл ближе к карте.
— Ты говорил, что их зимняя стоянка обычно в Арагоне?
— Да, государь, — подтвердил визирь, — об этом давно говорят генуэзцы и венецианцы. Потому появление этих кораблей возле наших берегов вызывает тревогу среди купцов.
— Они готовятся к новому походу?
— Пока этих признаков нет, государь.
— Тогда чем они заняты?
Визирь позволил себе едва заметную усмешку.
— Чинят корабли и… тратят деньги.
Султан поднял удивлённый взгляд на великого визиря.
— Объяснись, Махмуд-паша.
— Родосские трактирщики, купцы и хозяева складов начали жаловаться, что цены в порту выросли. Матросы и солдаты сорят серебром так, будто у них нет счёта добыче. Покупают вино, оружие, ткани, женщин, дорогую еду. Некоторые расплачиваются золотом мамлюкской чеканки.
Мехмед тихо хмыкнул.
— Значит, их поход действительно был удачным.
— Более чем, повелитель, — согласился Махмуд-паша, — говорят, что Александрия была разграблена ими дважды.
Султан медленно выпрямился.
— Дважды? — снова удивился он, — как такое возможно?
— Да, государь, — ответил визирь, — наши люди не могут подтвердить всё наверняка, но эти разговоры повторяются слишком часто. Солдаты говорят, что перед уходом на родину, флот атаковал Александрию второй раз, снова взяв богатую добычу, других подробностей у меня пока нет.
Несколько мгновений Мехмед молчал, а затем подошёл к окну, смотря на свой город.
— Мамлюки позволили одним и тем же людям дважды ударить по Александрии… — в его голосе не было и тени насмешки, только холодная констатация факта.
— Я приказывал ещё узнать об их командире, ты это сделал? — поинтересовался он у визиря, не поворачиваясь к нему.
— Наши люди на Родосе узнали имя, повелитель, — произнёс Махмуд-паша, — он арагонский дворянин, граф Аликанте и маркиз Балеарский, сеньор Иньиго де Мендоса.
Султан повторил имя медленно.
— Мендоса…Что говорят о нём?
Визирь немного помедлил с ответом.
— Разное, но есть одна вещь, которая показалась мне необычной, и пришла эта весть, как ни странно, из Каира, государь.
Султан заинтересованно повернул голову.
— И какая?
— У мамлюков за ним закрепилось одно странное прозвище, — осторожно произнёс великий визирь, — Инико Зу-ль-Кальб аль-Асвад.
Мехмед II изумлённо посмотрел на своего визиря.
— Обладающий чёрным сердцем?
— Да, государь.
На несколько секунд в комнате повисла тишина, но потом Мехмед медленно усмехнулся.
— Очень необычное имя для франка, — задумчиво произнёс он.
— Именно это и удивило меня, повелитель, — признался визирь, — такое прозвище редко появляется случайно. Обычно чужеземцам на юге дают имена проще: по земле, откуда они пришли, по цвету волос, иногда по вере.
— Да, — согласился с визирем султан, — Чёрное Сердце звучит так, будто его дали не за один поступок.
Султан прошёлся по комнате и снова остановился возле карты.
— Как думаешь, Махмуд-паша, за что могли дать такое прозвище?
— Возможно, за жестокость, повелитель?
— Нет, — сразу возразил султан, — для одной жестокости имя слишком странное. На юге хватает жестоких людей, тогда его звали бы иначе.
Визирь слегка склонил голову, принимая замечание.
— Может быть тогда за хладнокровие и злопамятность?
Султан задумчиво провёл пальцем вдоль побережья Египта.
— Что ещё говорят о нём? — спросил Мехмед, так и не прейдя к единому выводу по поводу крайне странного прозвища для франка.
— Ещё говорят, он умеет удерживать порядок среди людей, привыкших жить грабежом, и очень щедр с теми, кто встал под его знамёна. Рыцари Родоса тоже довольны его появлением повелитель, слишком много золота пришло вместе с этим флотом.
Султан медленно кивнул, соглашаясь.
— Золото всегда создаёт тебе друзей быстрее, чем вера.
В комнате снова стало тихо, было слышно, как за окнами шумел Константинополь.
— Но меня тревожит другое, государь, — наконец осторожно произнёс визирь, прерывая тишину.
— То, что они стоят так близко к нашим водам? — хмыкнул султан.
— Да, и то, что никто не понимает их дальнейших намерений.
Мехмед задумчиво посмотрел на великого визиря.
— Ещё ты сказал, что они чинят свои корабли?
— Да, государь, — кивнул великий визирь, — закупают дерево, канаты, смолу, железо, но при этом не ведут себя как люди, спешащие домой.
Султан задумчиво провёл пальцем вдоль Эгейского моря, остановив свой палец на острове Родос.
— Значит, либо они ждут… — замолчал он.
— Либо выбирают, куда идти дальше, — тихо закончил фразу за султаном Махмуд-паша.
Мехмед поднял взгляд от карты.
— Усиль наблюдение за ними. Мне нужны сведения о каждом их шаге, а также о каждом капитане этого флота. Кто, откуда, какие есть слабости.
— Будет исполнено, повелитель, — склонился в низком поклоне великий визирь.
Султан ещё некоторое время смотрел на Родос на карте, потом тихо произнёс.
— Человек, которого в Магрибе назвали Обладающим Чёрным Сердцем, который дважды ударил по Александрии и после этого спокойно стоит возле наших берегов, либо очень самоуверен, либо очень опасен. И то и то, опасно уже для нас.
— Я пошлю больше лазутчиков на Родос, государь, — поклонился великий визирь султану, — и узнаю больше.
— Да будет так, — кивнул Мехмед II, возвращаясь за стол, где продолжил размышлять над тем, как лучше осуществить летний поход.
Солнечный город продолжал жить своей радужной и весёлой жизнью, и визуально никак не изменился со времени моего последнего его посещения, а вот то место, куда наш длинный караван направился, изменилось очень сильно. Усталые, с потухшими взглядами солдаты на воротах, неспешно куда-то бредущие слуги, и главное, меня никто не встретил на пороге дома, где раньше всегда с радостью принимали.
Только спустя десять минут появился дворецкий, узнал меня и стал распоряжаться, чтобы вместить мой караван внутри.
— Простите, ваше сиятельство, — извинился он за то, что меня никто не встретил, — но в этом доме поселилась смерть и никого уже ничто не радует. Со смертью синьора Джованни, наш синьор сильно постарел, перестал интересоваться делами и всё идёт наперекосяк.
Это меня сильно удивило, чтобы несгибаемый Козимо Медичи сдался? Хотя два последних удара, такие как смерти любимого внука и сына, на которого у него была большая ставка, и правда были тяжёлыми. Остался старший сын Пьеро, но он давно был прикован к постели из-за подагры, так что я отчасти понимал мысли Козимо Медичи о том, что всё, что строил он и его предки сейчас может угаснуть.
Меня устроили в знакомых комнатах и Марта отправилась узнавать насчёт горячей воды, чтобы я помылся и переоделся с дороги.
Я разделся и в нижней одежде лёг на кровать, чтобы её дождаться. Дверь моих комнат скрипнула я и повернув голову, увидел глубокого старика, с потухшим взглядом, который зашёл ко мне и поздоровался.
— Приветствую тебя во Флоренции, Иньиго.
— Синьор Козимо! — я едва узнал в нём того самого энергичного, жестокого и циничного банкира с которым познакомился давним давно.
— Как тебя устроили? — поинтересовался он, садясь в кресло, — хотя места сейчас во дворце хоть отбавляй.
Я поднялся с кровати, подошёл к нему и опустился на оба колена, взяв его сухие, морщинистые руки в свои. Старик посмотрел на меня пустым взглядом.
— Джованни был мне, словно брат, — я посмотрел на него снизу вверх, — мы планировали так много сделать! Смерть забрала его не только у вас, синьор Козимо, но и у меня тоже.
— Она слишком беспощадна оказалась к Медичи, — вздохнул старик, ещё не зная, что он умрёт уже в этом году. Я знал это и с трудом себя сдерживал, поскольку от этого разговора сейчас много что зависело, ведь я не мог после стольких трудов дать случиться тому, чтобы имя банков Медичи у меня забрали, а в таком состоянии, в каком я увидел Козимо Медичи, это вполне себе могло случиться.
— Синьор Козимо, у вас есть Пьеро, Лоренцо, Джулиано, — стал перечислять я и других его наследников, — не всё ещё пропало для семьи Медичи!
— Пропал свет в моих глазах, Иньиго, — вздохнул старик, не отнимая свои руки у меня, — я не вижу больше прежнего солнца впереди, только темноту.
Я понял, что он говорит иносказательно, поскольку он явно видел меня.
— Когда я прочитал о смерти Джованни, я сначала не поверил в это, — покачал я головой, — сначала было больно, но затем мысли о том, что есть ещё вы и ваши внуки, снова придали мне желание трудиться дальше.
— Я переписал завещание, — тихо сообщил он мне, — после моей смерти ты становится главным управляющим внешней сети банков Медичи, до совершеннолетия Лоренцо, Пьеро же будет управлять Флоренцией, чтобы не допустить конфликтов внутри Республики.
— Нет, синьор Козимо! — резко отказался я, — я против!
Старик поднял на меня усталый взгляд.
— Ты этого достоин, — покачал он головой.
— Синьор Козимо! — я сжал его руки, — я тоже не вечен, а с моими опасными путешествиями, ваше распоряжение может вообще привести к катастрофе! Если умру и я, то разрушится вообще всё! Так нельзя поступать! Я против! Не для этого мы с вами и Джованни, столько трудились!
Старик посмотрел на меня, и видя моё волнение сначала задумался, а затем спросил.
— Что ты предлагаешь?
— Я возьму у вас на время Лоренцо, покажу ему свой бизнес, обучу всему тому, что знаю сам, — на ходу придумывал я, — и тогда, когда он будет готов, напишу завещание на его имя. Таким образом если не дай Бог умрёте вы, банки перехвачу я, а если умру и я, то это сможет сделать Лоренцо даже до своего совершеннолетия. Я слышал, он очень смышлёный и всё схватывает на лету.
— Он Медичи, — устало улыбнулся мне Козимо Медичи, но моё предложение его явно заинтересовало.
— На сколько лет ты планируешь его ученичество?
— Сколько потребуется, синьор Козимо, — пожал я плечами, — но явно не меньше двух лет.
— Многие будет удивлены тем, что я отпустил своего наследника из Флоренции, — он задумался, — как мне это объяснить?
— Ему нужно показать мир, которым он однажды будет управлять, — пожал я плечами, — иначе если со мной что-то случится, никто не примет, например в Арагоне, какого-то пришлого флорентийца.
— Ты ведь понимаешь, что после стольких смертей, постигших семью Медичи, ты просишь у меня самое ценное, что осталось у моего дома? — старый флорентиец пристально посмотрел мне в глаза и я не отвел взгляда.
— Если бы речь шла о любом другом человеке, синьор Козимо, я бы не стал тратить на него годы своей жизни, — спокойно ответил я, — вы тоже должны это понимать.
На лице банкира впервые появилась тень улыбки.
— В этом случае, мне нравится твоя идея, — закивал он, — если ты обучишь его бизнесу вне Флоренции, о котором не знает никто, кроме тебя, это и правда не даст пропасть нашему банковскому делу зря.
— Синьор Козимо, о том и разговор! — быстро стал поддакивать я, видя, что немного расшевелил его, — после обучения, можно будет его поставить сначала управляющим каким-нибудь крупным филиалом, а там дальше и привлекать к более серьёзной работе.
— Я уверен, у тебя это получиться, — вздохнул он, — тогда меня беспокоит уже другое, как Пьеро справиться с тем бременем власти, которое на него обрушится, поскольку свора свирепых псов только и ждет, когда я ослабну.
— А в чём проблема? — удивился я, — он ведь ваш сын.
— Он не может даже самостоятельно передвигаться, — расстроенно покачал головой Козимо Медичи, — всё проклятая подагра!
— Если я устраню эту проблему, вы передумаете? — посмотрел я на него с лёгкой улыбкой.
— Ты наверно забыл, мой юный друг, — грустно посмотрел на меня старый банкир, — но болезнь королей неизлечима.
— Да, но можно уменьшить боль, — заметил я, — я не врач, но часто встречал в старых трактатах методы её ослабления. Могу попробовать воспроизвести это лекарство, если вы дадите мне в помощь опытного аптекаря и все доступные ресурсы семьи Медичи.
Козимо Медичи с таким изумлением посмотрел на меня, что я снова невольно ему улыбнулся и крепче сжал его руки.
— Синьор Козимо, не всё потеряно для семьи Медичи, — повторил я.
Банкир задумался, но затем пожал плечами.
— Я ничего не теряю, но приобрету столь много, если у тебя получится это сделать, — решил он, — Джованни!
Дворецкий с поклоном вошёл к нам и выслушал приказ хозяина.
— Попроси прийти к нам Джиневру.
— А также синьоров Пьеро и Лоренцо, — добавил я, — пусть знают о наших планах и подержат их.
Козимо Медичи не стал спорить и повторил мои слова, так что вскоре первой вошла Джиневра дельи Алессандри, бросившаяся ко мне за утешением, и я, конечно, крепко обнял заплакавшую при моём виде женщину, а вскоре к нам принесли на носилках явно страдающего от болей Пьеро Медичи, которого сопровождал сын Лоренцо.
Посадив плачущую Джиневру в кресло, я оглядел всех членов семьи Медичи, которые тоже были весьма невеселы.
— Мы с синьором Козимо решили сделать следующее, чтобы величие семьи Медичи процветало и дальше, — громко огласил я, заставив их всех задрогнуть, — синьор Пьеро возьмёт на себя больше обязанностей по управлению Республикой, а Лоренцо проведёт несколько лет рядом со мной, после чего, если покажет себя достойным, всё созданное мной однажды перейдёт к нему.
Все с таким изумлением посмотрели на меня, что я невольно приосанился, показывая, что и горба у меня теперь нет.
— Также я получил разрешение от синьора Козимо попробовать разработать по старым рецептам лекарство, которое облегчает боли при подагре, — я посмотрел на удивлённого синьора Пьеро, и перевёл взгляд на Джиневру дельи Алессандри.
— Дорогая Джиневра, поможешь ли ты мне найти нужное, для этого?
— Конечно Иньиго! — тут же закивала она, вытирая слёзы, — всё чем могу, я помогу тебе.
Я поблагодарил её и перевёл взгляд на старого банкира.
— Синьор Козимо?
Он поднял взгляд и обвёл им нас всех.
— Я благословлю это и пусть Бог поможет тебе в этом, Иньиго.
Пьеро Медичи, который весь разговор мучался от болей, тяжело вздохнул и сказал мне, прежде чем его вынесли из комнаты.
— Синьор Иньиго, если вы сможете хотя бы дать мне возможность спокойно спать по ночам, я буду считать вас святым, заверяю вас.
Я чуть улыбнулся и поклонился ему.
Пока удивление от наших предложений затронуло только одну комнату, но я понимая, что лучше всего будет расшевелить этот угасший дом как можно быстрее, включил ускорение и развил такую бурную деятельность, бегая между комнатами и в целом по дворцу, приказывая, указывая и требуя, что тяжёлый и неповоротливый механизм семьи стал постепенно раскручиваться, а учитывая её финансы и влияние в городе, мне быстро нашли и предоставили только самых лучших профессионалов, каких только можно было найти во Флоренции за деньги.
Из всех предоставленных мне людей, я выбрал двух мужчин и одну ворчливую старуху: молодого алхимика, в лавке которого нашёл самый крепкий спирт, нужный мне для создания настойки, пожилого аптекаря, который со страхом и ужасом смотрел на меня и, собственно говоря, травница, которая продавала самые лучшие корни безвременника, которые были мне нужны.
Тут мне пригодился ИИ-помощник из нейроинтерфейса, который подсказал, какие ветки мне нужно открыть, чтобы приготовить нужную мне Tinctura Colchici. Так что я потратил всего пять тысяч баллов, взяв «Начальную фармакологию» и «Историю лечения подагры», приступив к созданию спиртовой настойки на безвременнике. Само, полезное действие растения давно было известно, но его настаивали на вине или уксусе, что сильно уменьшало его эффективность, а я собирался делать на самом крепком спирте, какой смог найти, что для XV века было инновацией.
— Так, берите четыре луковицы, — скомандовал я травнику, поскольку, не зная нормировки дозы полученной настойки, мне требовалось сделать её в большем количестве, для того чтобы подобрать нужную дозу сначала пропорций спирта и лекарства, а затем нужную дозу под вес Пьеро Медичи. ИИ- помощник подсказал мне примерный состав, но я рисковать не хотел, и собирался проверять это своими методами, от которых даже сам Козимо Медичи поднял седую бровь вверх, когда я их озвучил, но одобрил.
— Тщательно перетри всё в ступке, — продолжил командовать я и когда кашица была готова, я залил её спиртом в разных пропорциях, разлив всё по четырём тёмным стеклянным бутылкам.
— Закрой все вощёными пробками и каждый день встряхивай, — наставлял я старого аптекаря, поскольку я, а не он, был ответственен за конечный результат.
— Я оставлю своего солдата, чтобы за тобой присматривал, встретимся через десять дней, — продолжил я, когда он всё сделал.
Он низко поклонился, и я ушел из его лавки, оставив присматривать за ним Фабио, как самого разумного и ответственного. Сам же вместе с Бернардом отправился в городскую тюрьму, отбирать заключённых. Толстых в одну сторону, худых в другую и первым приказал ничего кроме воды не давать, чтобы они похудели, вторых наоборот откармливать, как на убой. От второй моей фразы многие стали вопить, что не хотят умирать, так что их пришлось усмирить палками. Оставив тюремщикам золото для выполнения моих распоряжений, подтверждённых Козимо Медичи, я отправился по другим делам, поскольку требовалось уговорить мастера Донателло и фра Филиппо Липпи о том, чтобы они поработали в моём новом соборе.
Донателло не хотелось никуда ехать ввиду преклонного возраста, но мне удалось продавить его, пообещав дать работу всем его помощникам и друзьям, если сам он будет делать только восковые слепки, рисунки и наброски, а рубить мрамор и лить бронзу будут его ученики, естественно под его контролем. Старый мастер понимавший, сколько заработают все, кто с ним поедет, дал своё согласие. Я пообещал ему выделить в Аликанте отдельный дом для них всех, чтобы они жили в комфортных условиях, а также оплатить дорогу в Аликанте и обратно. Донателло так впечатлился от моей доброты, что поинтересовался, не может он ещё привлечь для этой работы, ещё одно юное флорентийское дарование, не занятое сейчас ничем? Я ответил, что он может взять вообще всех, кого посчитает нужным, не сильно став углубляться в прозвучавшую фамилию — Верроккьо.
Закончив с мастером Донателло, я отправился домой к фра Филиппо Липпи, обнаружив там только рыдающую красавицу, которая сказала мне, что её муж сейчас сидит в тюрьме за то, что не отдал долги. Пообещав, Лукреции Бути выкупить его и все его текущие долги, я получил не только плачущую у меня на плече красивую, благодарную монашку, но ещё и готового к работе священника, которому пообещал заплатить втрое больше его обычных расценков. Похудевший после тюрьмы фра Филиппо Липпи, который только чудом не стал подопытным в моих последующих экспериментах с настойкой безвременника, тут же сказал, что готов за деньги трудиться где угодно и сколько угодно, лишь бы не разлучаться со своей женой. Что я ему и пообещал, также оплатив дорогу и проживание им в отдельном доме.
Оставив обоим мастерам Ханса, чтобы он занялся их переездом в Аликанте и их там устройством, я оставшиеся дни до готовности настойки, посещал тюрьму и следил за подготовкой пленников к предстоящим им нелёгким испытаниям.
Так что спустя десять дней, когда по рецепту настойка должна была настояться и впитать в себя смертельный яд колхицин, я вернулся в лавку аптекаря и показал ему процедить содержимое всех четырёх бутылок через тройной слой льняной ткани, а затем через промытый речной песок.
Всё это он делал без споров, крайне профессионально и чётко, но смотрел на меня с таким видом, будто я занимаюсь какой-то ерундой. Я же, даже не собираясь его ни в чём переубеждать, захватил полученную жидкость и уехал в тюрьму, где для нас тоже было всё готово.
За прошедшие дни вес отобранных мной людей подогнали к весу синьора Пьеро Медичи почти идеально, так что я занялся тем, что стал проводить опыты на людях, спаивая им настойку и смотря за тем, как она действует на них, чтобы подобрать нужные пропорции.
Два палача, отец и сын, которые в этом мне помогали, смотрели на меня вскоре со священным ужасом в глазах и постоянно крестились. Они видели, что некоторые из пленников, которым доза была больше, чем нужна, кричали и катались от боли в животе, я конечно сразу же переставал им давать снадобье, тщательно записывая всё в журнал, но от этого меня меньше бояться не стали, так что когда я полностью подобрал правильные дозы под разный вес людей, поняв пропорции нужной мне спиртовой настойки, то вручив палачам по десять флоринов, довольный, вышел из тюрьмы на свежий воздух, не замечая, как от меня шарахаются все тюремщики до единого, крестясь при этом от страха.
Отправившись снова к аптекарю, я приказал ему приготовить новый настой, но уже из строго определённого количества луковиц и спирта, и спустя ещё десять дней понёс небольшую бутылку в комнату к синьору Пьеро, который мучался от очередного приступа, а всё остальное приказал Бернарду уложить аккуратно в один из наших дорожных ящиков. Синьор Пьеро встретил меня в кровати, кривясь от болей, а его жена, слушая его крики, сидела рядом и как могла, его поддерживала. При моём появлении, она облегчённо улыбнулась.
— Не знаю, чем вы таким занимались все эти дни, синьор Иньиго, — поприветствовала меня Лукреция Торнабуони, — но о вас по Флоренции пошли такие слухи, что вас теперь боятся все до единого жителя города. Даже наши злейшие враги притихли и боятся высунуть нос из своих дворцов.
— Это хорошо или плохо? — поинтересовался я у неё.
— Ну, вы определённо заставили о себе говорить, — улыбнулась она, показывая на бутыль в моих руках, — это оно, спасительное лекарство?
Я вздохнул, садясь в кресло и протягивая ей листок бумаги, со строгим порядком применения настойки.
— Это — смертельный яд, — показал я на свою бутылку, чем вызвал испуганный вскрик обоих, — именно поэтому вы оба прочитаете внимательно правила приёма ровно нужной дозы, которая принесёт облегчение, а не смерть и поклянётесь мне на Библии, что никому не дадите этот флакон, поскольку им можно убить с той же лёгкостью, как и с помощью любого другого яда.
— Синьор Иньиго, но вы уверены, что он безопасен в малых дозах? — Пьеро Медичи понял моё беспокойство правильно.
— Я выпью первую дозу вместе с вами, для вашего успокоения, — улыбнулся я ему, — запомните трёх врагов настойки — это свет, воздух и тепло. Я перед отъездом приготовлю вам ещё, но лучше того аптекаря, который помогал мне готовить настойку, переведите себе во дворец, пусть делает его только для вас. Я не хочу, чтобы из-за неправильной дозировки или нарушения правил приёма лекарства, начали умирать люди.
— Хорошо, синьор Иньиго, мы так и сделаем, — заверила меня Лукреция Торнабуони.
— А теперь, пора пить яд, — хмыкнул я, вытаскивая пробку и капнув четыре капли в кубок с водой, сначала выпил сам, а потом ровно тоже сделал и для синьора Пьеро.
— Ждем два часа, — сказал я, — а пока принесите мне письменные принадлежности, я напишу меню для синьора Пьеро, что ему с сегодняшнего дня можно есть, а чего нельзя. Будете придерживаться этой диеты, приступы будут реже и не будут такими болезненными.
— Просто от еды? — супруги удивлённо переглянулись.
— Еды и лекарства, — вздохнул я, поскольку понятно, им было трудно поверить в то, что правильная пища уменьшает образование в суставах кристаллов моноурата натрия.
Два часа пролетели быстро, я не почувствовал ничего, а вот удивлённый синьор Пьеро Медичи заверил меня, что боль определённо начинает стихать.
— Так, — я убрал перо и постукав о стол, выровнял стопку написанных мной листов, протянув их Лукреции Торнабуони.
— Не больше четырёх раз в день, будете принимать по две капли, разведённых в таком кубке с водой, — я накапал ровно столько, сколько сказал в кубок и протянул его флорентийцу, который в отличие от первого раза, спокойно выпил этот.
— И синьора Лукреция, — я поднял взгляд на его жену, — как бы вам или синьору Пьеро ни хотелось разом облегчить боль, я хочу, чтобы вы всегда помнили, что это не лекарство, а смертельный яд, который убьёт вас всего за день. Я просто подобрал нужную дозу и нормировку приёма, чтобы он не убил синьора Пьеро. Любое отступление от моих правил, и он умрет. Это понятно?
— Конечно, синьор Иньиго, безусловно, — закивала быстро она головой.
— Тогда на этом всё, — я поднялся с кресла и покрутил затёкшей шеей, — надеюсь уже завтра вы почувствуете облегчение, синьор Пьеро.
Я не знал, как точно подействует лекарство, но, когда на следующий день, мы сидели за общим столом и обедали, к нам спустился Пьеро Медичи, бледный, опирающийся на плечо слуги, но он шёл, причём сам.
Козимо Медичи, увидев это чудо, изумлённо посмотрел на него, затем на меня и вытер разом повлажневшие глаза рукой.
— Иньиго, когда вы с Лоренцо уезжаете? — ко мне повернулся после этого с вопросом, прежний хладнокровный банкир, какого я знал.
Это трансформация, с безвольного старика в прежнего Козимо Медичи так меня обрадовала, что я поклонился ему и спокойно ответил.
— Через три дня, синьор Козимо, прослежу, чтобы синьору Пьеро, стало ещё лучше.
Он кивнул, подтверждая это и сделал это также спокойно и выдержано, словно и не было этих месяцев безнадёжной тоски и грусти. Это тут же заметили все вокруг и на лицах Медичи появились первые робкие улыбки.
Провожать меня и Лоренцо, через указанный срок вышли все, и ещё долго мы видели, как они нам махали вслед.
Когда повозка выехала за поворот и их больше не стало видно я повернулся к пятнадцатилетнему парню, который был явно не очень счастлив уезжать из родного дома.
— Пока едем в Рим, я расскажу тебе о подходах ведения бизнеса в моих ломбардах и банках, твоё дело запоминать и потом мне пересказать, задача ясна?
— Да, синьор Иньиго, — вздохнул он, — конечно.
— Отлично, тогда начнём, — прикрыл я глаза и начала подробный рассказ.
— Синьор Иньиго, а мы заедем к моей невесте? — поинтересовался у меня Лоренцо, когда мы въехали в Вечный город, — а то мы давно не виделись с Кларисой, только переписываемся изредка и присылаем друг другу подарки.
— Конечно, — кивнул я, — мне всё равно нужно будет посетить и Орсини, и Колонна. Так что ты в любом случае поедешь со мной ко всем.
— Почему, синьор Иньиго? — полюбопытствовал он у меня.
— Как я говорил твоему дедушке, — улыбнулся я ему, — ты будущее семьи Медичи, а поскольку я тесно связан с вами совместным бизнесом, то тебе тоже нужно обзавестись влиятельными связями. Быстрее это будет сделать через меня.
Парень понятливо кивнул.
— Я понял, спасибо, синьор И.
За разговорами с ним, мы подъехали к огромному дворцу Родриго Борджиа, который ещё больше расширился с моего последнего визита. Наш караван давно втянулся в быстро открывшиеся ворота, а когда дошла очередь до нашей повозки, меня на входе встречал сам хозяин. Широкая улыбка не сходила с его лица, когда я первым спрыгнул из повозки на землю, не дожидаясь, когда поставить деревянную лестницу и бросился к нему обниматься.
— Родриго! Как же я рад тебя видеть! — мы крепко с ним обнялись, и кардинал довольно кивал.
— Это взаимно Иньиго, — он похлопал меня по спине и удивлённо воскликнул, — ого! А где твой горб?
— На Востоке я заразился чумой, и после многих ночей молитв Святому Себастьяну, Господь избавил меня и от чумы, и от горба, — ответил я ему крайне политически выверено, — так что вера снова спасла меня, мой друг!
— Слушай, да ты и подрос тоже! — продолжил он изумляться, — так скоро станешь таким же красавцем, как и я!
— О нет, Родриго, — я раздосадованно посмотрел, на красивого мужчину, которого не портила даже небольшая полнота, — чтобы стать хоть капельку таким же красивым, как ты, мне и всей жизни не хватит молиться.
Борджиа весело рассмеялся и отнял меня от своей груди, замечая, что из повозки спускается неизвестный ему молодой человек. Кардинал вопросительно посмотрел на меня.
— Лоренцо, подойди, — я поманил рукой парня и когда тот подошёл, благочестиво поклонился кардиналу и поцеловал перстень на протянутой руке, после чего я его представил.
— Ваше преосвященство, позвольте вам представить моего помощника и ученика — Лоренцо Медичи, — сказал я, заставив Родриго Борджиа удивлённо расширить глаза при его фамилии, — Лоренцо — это кардинал-дьякон, вице-канцлер Святой Римской Церкви и епископ Валенсии — Родриго Борджиа.
— Я много слышал о вас от синьора Иньиго, а также от дедушки, ваше преосвященство, — Лоренцо заговорил на неплохой латыни, — и неизменно только хорошее.
Родриго Борджиа широко улыбнулся и показал на свой дворец.
— Прошу вас, будьте моими дорогими гостями.
Все засуетились, разгружать вещи и устраивать гостей, а я перепоручив Лоренцо Бернарду, вместе с Родриго отправился в беседку, находящуюся в его чудесном саду. Нам принесли вино, закуски, а для меня конечно же травяной настой, который всегда был у Родриго в наличии, как раз для меня. Высшая степень его уважения к своему партнёру и другу.
— Ах, мой золотоносный друг, — продолжал он мне широко улыбаться, — хочу тебе сразу рассказать, что даже когда ты отсутствуешь, то приносишь мне деньги. Просто за то, что ты посвятил меня в свои дальнейшие планы, я разбогател на пятьдесят тысяч флоринов, представь себе! Цены на пряности и шёлк до сих пор не отошли от того шока, что ты устроил своей вылазкой на Александрию. Так что прошу тебя, если ты ещё куда-то поедешь с теми же целями, сразу скажи мне.
— Конечно Родриго, — кивнул я с улыбкой, беря виноград из тарелки и промочил горло сладким соком от ягоды.
— Ты надолго? — поинтересовался он, — просто я не смогу долго оставаться в Риме, восемнадцатого числа папа уезжает в Анкону, он просил сопровождать его.
— Кто ещё едет с ним? — поинтересовался я, зная, что оттуда папа вернётся уже в гробу.
— Да почти все, — пожал плечами Родриго Борджиа, — он заставил многих кардиналов вернутся в Рим и сопровождать его, чтобы Крестовый поход наконец состоялся.
— Ну, удачи ему и вам, — хмыкнул, заставив его насторожиться.
— Ты что-то знаешь? Давай делись новостями! — вскрикнул он удивлённо.
— Ну, как мне стало известно из своих многочисленных источников, папа возможно в Анконе, будет один, — улыбнулся я ему, — из остальных правителей помощь ему пришлют только венецианцы, Неаполитанское королевство и Венгрия, и то в сильно усечённом количестве. Другие правители не выслали, и не вышлют свои войска, у них есть дела поважнее.
Улыбка стала сползать с лица Родриго Борджиа, он сначала удивлённо, затем серьёзно посмотрел на меня, и как я лениво пощипываю виноград.
— Это же катастрофа! — покачал он головой, — папу схватит удар, если случится так, как ты и говоришь.
— Вот лучше тогда подумай, кто будет следующим папой, — спокойно пожал я плечами.
— Хм, — он задумчиво посмотрел на меня, — вообще-то я.
— Не угадал, — рассмеялся я, — к тому же, ты не выставишь свою кандидатуру.
— Почему это? — удивился он, изумлённо смотря на меня, — я богат, уважаем и меня многие прочат быть следующим папой.
— Родриго, а папа сейчас так же, как и ты уверен, в том, что ему пришлют войска? — иронично поинтересовался я, — я пусть и не вращаюсь в Риме столько, сколько ты, но даже я знаю, что случись новый Конклав, ты не наберёшь достаточного количества голосов.
— Иньиго, хватит говорить загадками, — стал раздражаться Родриго, — говори, как есть!
— Ладно, — я убрал руку от винограда, — в случае смерти папы, ты не выставишь свою кандидатуру, а скромно и благочестиво сразу поддержишь кандидатуру епископа Виченцы.
— Этого содомита-венецианца? Пьетро Барбо? — изумлённо воскликнул Борджиа, — Иньиго, ты в своём уме?
— Или не послушаешь моего совета, и сделаешь по-своему, — я пожал плечами, — мне в общем-то всё равно, я уже сыт по горло благодарностью королей и римских пап.
Родриго Борджиа тряс головой и возмущался.
— Да почему он? Он вообще никто! Да богат, да имеет связи, но я намного выше его!
— Родриго… — я сделал паузу, — ты слышишь себя? Именно, потому что ты мне сейчас всё это перечисляешь, тебя и не изберут папой. Ты слишком влиятелен и самостоятелен, а Курии кардиналов не нужен самостоятельный папа. Ты сам мне об этом не раз говорил.
Кардинал стремительно стал сдуваться, когда понял, что да, он сам об этом мне много раз говорил. Никто из кардиналов не изберёт сильного кандидата с амбициями.
Родриго потёр глаза.
— У меня было такое хорошее настояние, — вздохнул он, — но ты его напрочь мне испортил.
Я хохотнул.
— Поэтому я и твой друг, чтобы говорить тебе те вещи, которые тебе неприятно слышать.
Он тяжело вздохнул.
— Но ты уверен? Насчёт Пьетро Барбо?
— Ты лучше меня знаешь, что на Конклаве ни в чём нельзя быть уверенным, — покачал я головой, — именно поэтому ты сделаешь первую ставку на самого нейтрального кандидата из всех, а дальше уже сам посмотришь, кто и как будет голосовать. Никто же не запрещает тебе поменять свой голос, если венецианец станет проигрывать.
— Это да, ты прав, — покачал он головой, соглашаясь. — Но этот содомит! Как такое Бог вообще допустит?
— Господь допускал вещи гораздо хуже, — вздохнул я и перекрестился, — но на то и неисповедимы его пути. Ты, надеюсь, с Пьетро Барбо по-прежнему дружен?
— Конечно, я стараюсь поддерживать хотя бы нейтральные отношения со всеми, — кивнул он.
— Ну вот, пока есть время, до смерти папы, сделай его себе обязанным, — дал я ему совет, — пусть, если его изберут, он оставит тебе всё твоё влияние и посты, а главное нашу сделку по квасцам без изменений.
Родриго Борджиа задумчиво посмотрел на меня.
— И откуда ты это всё знаешь, Иньиго? — с прищуром поинтересовался он.
— Я нанял себе человека, который отвечал за сбор информации при Альфонсо V, — не моргнув глазом ответил я, — так что у меня теперь есть свои осведомители в других странах, представь себе!
Кардинал Борджиа покачал головой.
— Если ты ошибаешься, я выставлю себя дураком перед половиной Курии.
— Родриго, я не Господь Бог и конечно могу ошибаться, — я спокойно посмотрел на него, — просто я проанализировал слухи и те сведения, которые пришли ко мне и сделал предположение, поскольку как именно пройдёт Конклав не знаю ни я, ни ты. А что касается моих осведомителей, я планирую ещё больше расширить их состав, включив туда и тех, кто будет больше новостей приносить мне из Рима.
— То есть одним графом Латаса ты решил не ограничиваться, стягиваешь всех, кто служил королю, — вздохнул он.
— Ну, а что, Альфонсо V был не самый худший правитель, — пожал я плечами, — его советники тоже неплохи. Почему бы и нет?
— Где кстати граф? Я не видел его в твоей свите, — поинтересовался у меня Родриго Борджиа.
— Занимается своим новым графством, я купил для него у короля Арагона, — спокойно ответил я, — а то у меня пока с герцогством для него не очень получается, пусть хотя бы новым графством побалуется.
Родриго изумлённо на меня посмотрел.
— Неплохой такой подарочек для друга, — покрутил он головой, — сколько отдал?
— Тридцать тысяч, — спокойно ответил я, — но Сергио этого достоин.
— Без сомнений, — согласился со мной Родриго Борджиа, меняя тему, — с чем приехал к нам?
— По нескольким на самом деле причинам, — вздохнул я, и видя, что Бернард стоит неподалёку, показал ему принести подарки для Родриго. Тот кивнул, скрылся в доме, вскоре принес с солдатами сундук, который поставил перед нами.
— Спасибо барон, — Родриго поблагодарил его кивком головы, а швейцарец с поклоном вернулся на своё место, чтобы видеть меня.
Я поднялся на ноги и стал вытаскивать вещи, отодвигая тарелки со стола, чтобы положить подарки на скатерть.
— Так, тебе я искал подарки долго, чтобы порадовать, — первым достал я небольшой хрустальный флакон, вставленный в золотую оправу с вязью арабских слов, и протянул его ему.
Глаза Родриго расширились, его руки затряслись, когда он принял флакон у меня.
— Иньиго, только не говори мне, что это тот самый александрийский мускус? — взволнованно спросил он, — он так дорог и редок, что его недостать ни в Венеции, ни в Генуе, ни тем более в Риме.
— Говорят, этот запах открывает многие двери, которые обычно остаются закрытыми, — я подмигнул ему, — я решил, что для тебя, это будет хороший подарок.
— Иньиго! — вскрикнул он, — это вообще лучший подарок, который мне дарили!
— Так, дальше, — я вытащил укутанную в ткань мамлюкскую саблю в позолоченных ножнах и с позолоченной рукоятью, всю усыпанную драгоценными камнями, — держи, лично отнял у султана мамлюков, будешь хвастаться ею теперь перед своими друзьями.
Глаза у Родриго Борджиа расширились и аккуратно поставив стеклянный флакон на стол, он взял у меня саблю и выдвинув клинок из ножен, полюбовался на сталь.
— Ах, испорченное тобой настроение, снова ко мне возвращается! — сказал он, с появившейся на его лице широкой улыбкой, — какие прекрасные, а главное редкие подарки!
— Ну и там дальше всякие ткани и пряности по мелочи, — я показал ему на сундук, — подаришь своим любовницам, взял самое свежее и красивое, чтобы порадовать твой и их взыскательный вкус.
Родриго Борджиа положил саблю, поднялся и подойдя, крепко обнял меня.
— Мой друг, — с теплотой в голосе заметил он, — благодарю тебя от всего сердца! Мне правда очень приятно, что ты обо мне мало того, что не забыл, да ещё привёз такие редкости.
Я улыбнулся.
— Я ещё привёз дары папе, чтобы он обо мне не забывал, но теперь даже не знаю, дарить ему или нет? Что скажешь?
— Однозначно дарить, если тебе что-то от него нужно! — заметил Родриго Борджиа, возвращаясь от меня за стол, и снова беря в руки саблю, — а тебе что-то нужно?
Я пожал плечами, но затем вспомнил о просьбе дяди, и, хотя я ещё не поговорил об этом с Орнелией Лоредан, соломку себе уже можно было в принципе постелить.
— Ну в принципе, да, мне нужна булла, чтобы я мог спокойно отремонтировать и благоустроить для паломников «Путь Святого Иакова», а то дороги в таком ужасающем виде, что слов нет, как нет и больниц, и мест, где они могли бы переночевать. Архиепископ Сантьяго-де-Компостела, просил меня помочь ему с этим, а ты знаешь, как я отношусь к церкви, что не смог ему отказать.
Родриго Борджиа слушал внимательно и кивал.
— Это очень богоугодное дело, Иньиго! — сказал он, когда я закончил, — вот что, накидай сегодня мне нужный тебе текст, завтра я его согласую его с Деканом коллегии кардиналов и папа вручит тебе буллу сразу, как ты об этом попросишь. Это покажет его прозорливость и уважение к твоему благому начинанию, ты же получишь хороший аргумент против тех, кто захочет тебе помешать благоустроить путь для паломников
— Спасибо Родриго, тогда так и сделаем. — поблагодарил я его.
— Вот что, ты с дороги, а я сразу на тебя набросился, — спохватился он, — давай иди отдыхай, а за ужином ещё поговорим. Я приглашу своих друзей, и ты им тоже всё расскажешь, я уверен всем будет интересно услышать про твои приключения.
— Как скажешь, — согласился я и мы с ним поднялись, уходя к дому. Остальные вещи он оставил, чтобы ими занялись слуги, а вот флакон и саблю он забрал и бережно прижал к груди, боясь уронить.
Несколько дней я занимался только тем, что встречался с друзьями Родриго, много раз пересказывал одно и то же про выздоровление от чумы и пропадание после этого горба, каждому дарил по какой-то восточной безделушке, вроде перстня или хрустального фужера с арабскими надписями, чем поднимал не только свой авторитет в их глазах, но и также авторитет Родриго Борджиа, который их позвал. Я понимал зачем он это делает и всячески ему помогал устанавливать хорошие отношения с теми людьми, которым в скором времени придётся голосовать на Конклаве.
После чего у меня была личная аудиенция у Пия II, который принял меня, взял дары с Востока, что я привёз ему и вручил мне буллу, когда я заикнулся о ремонте «Пути Святого Иакова». После чего он благословил меня, даже не сильно интересуясь причинами почему у меня пропал горб, и прочими моими приключениями, поскольку я видел в его глазах и поведении, что он был уже далеко от Рима и считал дни до своего отъезда. Пий II был на нервах, постоянно оглядывался и спрашивал у епископов и кардиналов, не пришли ли письма от королей, но ответом всегда было молчание, которое его раздражало. Так что я, получив нужное, откланялся и проститься ним, на этот раз похоже навсегда.
После встречи с папой я наконец смог заняться своими делами, первым же делом конечно посетил Петера Шёффера и Веспазиано да Бистиччи, которые обрадовались моему приезду, устроив большую экскурсию по сильно разросшейся типографии, показали, что у них появились заказы, кроме моих книг и трудов Амирдовлата Амасиаци, которые очень хорошо продавались, не в последнюю очередь потому, что Петер Шёффер трудился над постоянным улучшением и оптимизаций печатного процесса, снижая конечную стоимость одного экземпляра. Я их поблагодарил за работу, каждому подарил по подарку и наградил большой премией в прекрасных серебряных талерах, намекнул им, чтобы готовились к следующей большой работе, поскольку я привёз то, что мы будем печатать в большом количестве. Они обрадовались подаркам, и деньгам, заверив меня, что всегда готовы работать на благо мне и себе.
После типографии, мы с Лоренцо отправились по другим моим знакомым, посетив дом Орсини, где очень обрадовались приезду Лоренцо, кардинал Латино Орсини подтвердил мне все договорённости по свадьбе между отпрыском Медичи и Кларисой, как только они оба станут совершеннолетними, и также мы посетили дворец Колонна, где я познакомил Лоренцо с Антонио Колонна, который стал единовластным главой семьи после смерти кардинала Просперо Колонна.
В общем за несколько дней я выполнил всю обязательную программу, которую был должен выполнить и поехал наконец по делу, о котором говорил в типографии. Во дворце кардинала Хуана де Торквемада, меня уже ждали он, кардинал Виссарион Никейский и Франческо делла Ровере, все трое собирались в дорогу, вместе с папой, так что было не удивительно, что они все были в Риме.
Я их конечно же уже посещал, каждому подарил дорогие книги из Александрии, но сейчас приготовился показать истинный шедевр, о котором сказал в Риме только Родриго Борджиа, который весьма впечатлился моей находкой. И вот сейчас, я поздоровавшись со всеми, а особенно с Франческо делла Ровере, которого мне учитель представил, как недавно избранного Генерала ордена францисканцев, я положил на стол укутанную в ткань, копию Александрийского кодекса. Развернув его, я положил книгу перед ними тремя и отошёл скромно в сторонку.
Первым открыл кожаный переплёт Хуан де Торквемада, увидев вставленные в начало книги письма от настоятеля храма святого Марка, а также письмо патриарха Коптской православной церкви, о том, что данный труд подлинный и был переписан с книги, хранящейся с начала времён в библиотеке Собора святого Марка в Александрии.
С греческого перевёл об этом всем Виссарион Никейский и затем стал читать уже моё предисловие к читателю, но уже на латыни.
— 'Благочестивому и учёному читателю, моё приветствие.
Случилось по милости Божией, что мне, человеку не столько учёному, сколько ревнующему о пользе Церкви, довелось в славном городе Александрии в Соборе святого Марка, обрести древний греческий кодекс, содержащий книги Божественного Писания, хранимый там с великим почтением.
Об этом мне свидетельствовали местные мужи, сведущие в древностях и писаниях, что он принадлежит к числу самых старых кодексов, какие им доводилось видеть. Впрочем, и по самому виду письма, ветхости пергамента и устроению книги можно заключить о его весьма почтенном возрасте.
Видя, что кодекс этот по причине времени или иных превратностей мира может подвергнуться утрате, я счёл должным, насколько позволяют средства и усердие, позаботиться о его сохранении. Посему, с дозволения и при содействии благочестивых мужей храма святого Марка, я сделал точную перепись с упомянутого кодекса.
Не дерзаю утверждать, что мой труд лишён всякого недостатка, ибо рука человеческая несовершенна, однако приложено было большое старание сверять написанное с оригиналом и следовать древнему образцу, как можно точнее.
Я не присваиваю себе никакой славы, а просто хочу содействовать распространению сего полезного труда тем, кто желает пользоваться им во славу Божию.
Прими же, благосклонный читатель, мой труд не как нечто совершенное, а как плод усердия и моего доброго намерения.
Пусть служит этот труд не к тщеславию человеческому, но к пользе Церкви и к славе Бога.
Со всевозможным почтением, Иньиго де Мендоса'.
Закончил чтение моего предисловия Виссарион Никейский, и затем они открыли первую страницу Кодекса, старый грек стал читать вслух выборочно, и чем больше он читал, тем ему и Хуану де Торквемаде становилось понятно, что да, я был прав, написанный греческий текст возможно так же древен, как и тот, что сейчас хранится в Ватикане.
Все трое очнулись только ближе к утру, когда за окнами встало солнце, а интеллектуальное потрясение от древнего текста немного отпустило людей, которые всю жизнь только и занимались, как осмысливали веру в Бога и следы, которые он и его последователи для нас оставили.
Первым поднял на меня красные глаза кардинал Хуан де Торквемада, поскольку всё это время я просто сидел в кресле и ждал, когда они сами ознакомятся с текстом, лишь изредка отвечая на их вопросы, как я его нашёл, правда ли лично получил письма от настоятеля и патриарха, а также лично переписывал, исключая возможные ошибки.
— Я всё ещё не верю, Иньиго, — вздохнул он, — если это действительно не поздняя подделка, ценность этой книги трудно даже представить себе.
— Вы уже слышали, я говорил об этом сегодня, — Виссарион Никейский покачал головой, — такое архаичное письмо невозможно подделать, даже Иньиго, с его опытом в переводах и знанием языка, не смог бы этого сделать, так что я склонен верить, что он действительно нашёл алмаз изумительной редкости и чистоты.
— Главное, зачем мне это делать, учитель? — спросил я, — я сам был в шоке, когда нашёл эту книгу, лежавшую, как одна из многих в коптской библиотеке.
Он улыбнулся.
— Да, только мой ученик мог обнаружить драгоценность там, где её не видел никто.
Франческо делла Ровере задумчиво посмотрел на меня.
— Синьор Иньиго, вы ведь неспроста показали книгу нам? Что вы хотите с ней делать дальше? — поинтересовался он у меня.
— Я хочу, чтобы вы, как самые известные теологи с безупречной репутацией, показали эту книгу всем своим друзьям, — ответил я, — если среди узкого круга знающих лиц подтвердится, что текст действительно подлинный, то я предлагаю нам троим, как и прошлый раз поработать над тем, чтобы эта книга увидела свет для большого количества людей. Мы опубликуем её с нашими комментариями, сравнивая то, что нам известно сейчас с тем, что нового принёс в знания о древних текстах и вере, Александрийский кодекс.
Все трое задумчиво переглянулись.
— Вы поступили очень разумно и осмотрительно, взяв с собой письма от коптских священников, — задумчиво проговорил он, — это серьёзный аргумент в пользу подлинности, но и зная то, что вы всегда работаете крайне аккуратно и без ошибок, могу предположить, что текст был вами переписан со всем старанием и тщательностью.
— Спасибо за добрые слова преподобнейший отец, — улыбнулся я ему, — я действительно хотел, чтобы книгу увидели люди, поскольку это повышает как интеллектуальную собственность Рима, так и в целом авторитет самой Церкви. Мы сможем читать Писание почти так, как его читали древние христиане, для меня лично это бесконечно ценно.
— Тебя не беспокоит, что здесь я нашёл уже десятки отличий от гораздо поздней Вульгаты? — с прищуром посмотрел на меня Виссарион Никейский, — это может многим не понравиться.
— Истина не может нравится или не нравится, учитель, — спокойно улыбнулся я ему, — она просто есть. К тому же, вы помните, что я ещё после прочтения Ватиканского кодекса и Библии Иоганна Гутенберга хотел стандартизировать все Вульгаты, которые существуют на настоящее время, поскольку в каждой есть разночтения и это меня раздражает. По-моему, будет отличный повод это и сделать, конечно для нас троих, как только мы подготовим к печати эту книгу.
Все трое переглянулись.
— Я только за, — первым ответил Виссарион Никейский, — я хорошо разбираюсь в древнегреческом и вижу подлинность этого текста. Само прикосновение к нему для меня уже благодать и потрясение.
— Я пока ещё в сомнениях, — покачал головой кардинал Хуан де Торквемада, — но Иньиго сам предложил провести проверку, так что, если все, кому я доверяю подтвердят подлинность древности текста, я тоже в деле.
— Ну а я, по счастливой случайности оказавшийся среди столь острых умов, — Франческо делла Ровере улыбнулся, — могу только благодарить Бога за то, что в день прибытия синьора Иньиго, оказался в доме его учителя.
Я улыбнулся и поклонился ему, понимая, что он тоже в деле.
— Сколько вам потребуется времени на проверку учитель? — поинтересовался я у Хуана де Торквемада.
— Думаю, не меньше года, — задумчиво покачал он головой, посмотрев на Виссариона Никейского, — нужно будет привлечь и твои связи тоже.
— С горы Афон? — поинтересовался тот и когда Хуан де Торквемада кивнул, грек ответил, — разумеется, они тоже будут в священном восторге, узнав, что ещё одна древняя реликвия спасена от восточных варваров.
Услышав о горе Афон, я навострил ушки, поскольку не раз встречал в книгах, что там хранятся просто залежи всевозможных мощей различных святых, к которым я испытывал по понятным причинам, большой интерес.
— Тогда предлагаю на сегодня закончить, — Хуан де Торквемада снова потёр слезящиеся глаза, посмотрев на меня, — ты оставишь мне книгу, Иньиго?
— Конечно учитель, — кивнул я, скрепя сердце, но не показывая этого, — только прошу вас, не подпускайте к ней никого, кто не видит ценности подобных книг.
— Не переживай, я буду хранить её только рядом с собой, — успокоил он меня.
— Тогда я спокоен, — поклонился я ему.
— Вас подвести учитель? — поинтересовался я у Виссариона Никейского, зная, что Франческо делла Ровере живёт здесь, во дворце у кардинала Торквемады.
— Буду благодарен тебе, — кивнул тот, собираясь на выход.
— Синьор Иньиго, я тоже хотел приватно поговорить с вами, — неожиданно обратился ко мне Франческо делла Ровере, — мы могли бы встретиться с вами на днях?
— Разумеется преподобнейший отец, когда вам было бы удобно? — поинтересовался я у него.
— Завтра было бы отлично, — улыбнулся он мне.
— Я приеду к вам, и мы поговорим, — поклонился я и поспешил следом за уходящим Виссарионом Никейским.
Когда мы забрались в повозку и поехали к его дому, кардинал внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.
— Ты хотел поговорить со мной? Если лично поехал?
— Да учитель, — не стал я скрывать от него своих замыслов, — в разговоре я услышал, что вы поддерживаете связи с православными греками на горе Афон?
Он просто кивнул.
— Не все из них поддержали меня в том, что я принял сан кардинала, но никто не упрекнул меня в этом, — ответил он, — поскольку это помогло мне спасти тысячи жизней соотечественников, которых я выкупил и продолжаю выкупать из плена, и не в последнюю очередь благодаря тебе. То, сколько ты тратишь на выкуп пленных вместе со мной, просто потрясает всех, ведь никто не думал, что это станет твоим постоянным благим делом для моих соплеменников.
Я, сам уже забывший, что ради секретности, на галерах с рудой из Османской империи мы перевозим освобождённых пленников, лишь сделал вид, что, конечно, я помню об этом.
— Гора Афон сейчас под османским владычеством? — поинтересовался я у него, — наверно турки не очень рады православным монастырям.
— Нехристи крайне прагматичны в этом вопросе, Иньиго, — вздохнул Виссарион Никейский, — они просто обложили монастыри непосильным налогом и тянут с братьев последние соки.
— Хм, — я сделал вид, что крайне переживаю за это, — я всегда мечтал поучиться иконописи учитель, мне очень понравились, те, что я видел у вас. А вы можете передать от меня братьям дар в размере пяти тысяч флоринов на поддержание монастырей, и указать, что я ваш ученик, и хотя придерживаюсь католической веры, но всегда мне нравилась Византия и главное, иконопись.
Виссарион Никейский изумлённо посмотрел на меня.
— Ты серьёзно? Хочешь пожертвовать так много? Это станет настоящим спасением для многих, чтобы закрыть текущие долги по налогам.
— Вдруг, я смогу поехать туда? — пожал я плечами, — тогда стану не просто латинянином, который рыщет вокруг их монастырей, а добрым другом и вашим учеником. Мне правда хотелось бы, чтобы они научили меня рисовать иконы.
«А также стырить под шумок пару-другую святых мощей, — мелькнула у меня в голове лукавая мысль».
Старый грек, к моему удивлению, прослезился, так что мне стало даже немного стыдно за свои крайне практичные мысли.
Он протянул руку и встряхнул мои отросшие волосы.
— Ты каждый раз, меня поражаешь своей благочестивостью Иньиго. Конечно, я напишу им и передам от тебя этот дар. Братья будут точно рады ему.
— Тогда я завтра передам вам вексель, — кивнул я.
— Лучше сразу банка Святого Георгия, — попросил он меня, — османы не очень привечают другие, так что, если у тебя есть вклад в генуэзском банке, мне было бы проще передать туда вексель, через них.
— Есть учитель, завтра я вам всё привезу, — заверил его я, поскольку мой огромный вклад, а также оплату кораблей, которые я раньше строил в Генуе, я переводил через них, фактически спасая банк от разорения. Ситуация в Генуе тогда была настолько печальная, а дела банка настолько плохи после того, как османы лишили их почти всех внешних колоний, что меня управляющие банка встретили словно миссию, и заверили, что всегда будут помогать мне в любых начинаниях. Так что получить в Риме вексель от банка Святого Георгия на пять тысяч флоринов, для меня не составляло ни малейших проблем.
Отправив Лоренцо с охраной, в римский филиал банка Медичи с наказом провести там первый самостоятельный аудит, выявив все нарушения, которым я его научил, сам я направился на встречу с генералом ордена францисканцев.
Дворец кардинала Торквемады с самого утра гудел словно улей, десятки людей, обложенные свитками что-то писали, обсуждали и спорили. Причина этого была мне понятна, поэтому лишь улыбнувшись, я поспешил на встречу с Франческо делла Ровере.
— Отец-генерал, — я поклонился и поцеловал перстень, всё же глава такого ордена, как францисканцы, имел очень большую власть, и переборщить с вниманием и вежливостью в его отношении было трудно, особенно учитывая то, кем он станет в будущем.
— Тут немного шумно, благодаря привезённому вами Александрийскому кодексу, — улыбнулся он, показывая мне на боковой выход, — поговорим в саду.
Я пошёл чуть за ним, показывая, что чту его выше себя и он это не только увидел, но и оценил.
Мы прошли к беседке в глубине небольшого сада и смогли наконец уединиться.
— О чем вы хотели поговорить со мной, преподобнейший отец? — поинтересовался я у него, когда мы сели на скамейки друг напротив друга.
— Сначала, я хотел бы поблагодарить вас, — улыбнулся он, — ведь моё недавнее избрание главой ордена произошло не в последнюю очередь благодаря выходу книги и работе с вами. Если бы вы тогда не привлекли меня к этому, кто знает, был бы я сейчас тем, кем являюсь.
«Были бы, но я точно не буду вас в этом разубеждать, — усмехнулся я про себя, — к моей пользе именно то, что вы так считаете».
— Вы уже были известны, как теолог, преподобнейший отец, — ответил я вслух, — и ваш вклад в тот труд был значителен, так что многого вы достигли сами, своим упорством и трудом.
— Это так, — спокойно согласился он со мной, — я много работал, но не отметить и ваш вклад, в это, было бы глупо с моей стороны.
— Ваших тёплых слов в мой адрес, уже достаточно, преподобнейший отец, — склонил я голову.
— Добавим в ваши заслуги ещё этот беспрецедентный проект с кардиналом Никейским о выкупе христиан из Османского плена, рассчитанный на десять лет, — тут Франческо делла Ровере перекрестился и покачал головой, — наш Орден принимает всех в Остиии с распростёртыми объятьями, предоставляя купленную вами одежду и небольшие подъёмные, для того чтобы они спокойно вернулись домой.
«Да? — это для меня было новостью, что я оказывается ещё оплачиваю освобождённым одежду и подъёмные, — ну в принципе расходы там вряд ли большие, не буду вмешиваться в то, что уже работает».
— Я рад, что благодаря учителю и Ордену францисканцев, наши единоверцы обретают свободу, — смиренно сказал я, перекрестившись.
Франческо делла Ровере закивал головой, видя мою скромность и смирение.
— Так что после всего, что вы сделали для Церкви за последние годы, синьор Иньиго, я хочу, чтобы вы сказали, что думаете об этом…
С этими словами он достал из своего кошелька небольшой свиток, также простое серебряное кольцо с выгравированным на нём тау-крестом и протянул их мне. Я пока ещё ничего не понимая, развернул свиток и кроме печати ордена, а также своего имени, увидел ещё и следующие строки.
— «…принимаем благородного Иньиго де Мендоса в число confratres нашего святого ордена, дабы он участвовал в духовных благах, молитвах и поминовениях наших братьев…».
Я знал, кто такие «confratres», но чтобы духовным собратом ордена францисканцев сделали меня?
Удивлённый, я поднял взгляд на улыбающегося Франческо делла Ровере.
— Это большая честь для меня, преподобнейший отец, — ответил я, поскольку тут другого ответа просто не могло быть, если ты не идиот конечно, — просто огромная!
— Тогда поставьте свою подпись о согласии, чтобы ваше имя внесли в хроники ордена, — ответил он, — и носите этот перстень с подобающим ордену смирением и скромностью.
Я подскочил с места, вышел наружу, позвал Бернарда, чтобы он принёс мне письменные принадлежности и когда формальности были выполнены, надел на большой палец простой серебряный ободок, с выбитым на нём тау-крестом.
Франческо делла Ровере спрятал подписанный мной лист и заметил.
— Признаюсь честно, синьор Иньиго, это решение не вызвало больших споров, поскольку за последние годы вы сделали для Церкви достаточно, чтобы многие братья воспринимали вас как давнего друга Ордена.
— Вы преувеличиваете, преподобнейший отец, — скромно ответил я.
— Нет, просто констатирую факт, — покачал головой Франческо делла Ровере, — именно поэтому я и хотел вручить вам это лично.
— Благодарю ещё раз за подобную честь, преподобнейший отец, — склонил я перед ним голову.
Он кивнул и сменил тон разговора.
— Что же, теперь, поговорим о делах.
Я тут же напрягся, видя, что он стал серьёзным.
— Многие говорят, что у вас самая доступная типография не только в Риме, но и в Европе, синьор Иньиго, — продолжил он.
— Вы глава ордена, в котором теперь состою и я, преподобнейший отец, — улыбнулся я, — говорите просто по имени.
Он тепло мне улыбнулся и так продолжил.
— Иньиго, я вижу пользу книг, а также то, что при большем распространении и небольшой цене, ими можно обучить большее количество людей.
— Именно поэтому я и привлёк лучшего типографа, для повышения качества книг и снижения стоимости печати, — кивнул я, — книги — это будущее!
Франческо делла Ровере согласно покивал.
— Многие в ордене против них, поскольку опасаются разгула свободомыслия, но я согласен с вами Иньиго, что они, наше будущее.
— Чем я могу помочь Ордену? — я понял, куда он ведёт.
— Я могу попросить вас, отпечатать для Ордена несколько совсем ветхих книг, которые нужны братьям, но они приходят из-за частого пользования в полную негодность?
— Каким тиражом? — поинтересовался я.
— Порядка двадцати экземпляров, — скромно ответил он.
— Преподобнейший отец, — вздохнул я, — я напечатаю вам их все, по сто штук, и если вам потребуется ещё, вы смело приходите ко мне. Я готов помогать своим собратьям и конечно же не возьму с Ордена денег за эту работу.
Услышав от меня, что я сделаю это бесплатно, он облегчённо вздохнул и перекрестил меня.
— Благодарю вас Иньиго, это сильно поможет Ордену.
Я было чуть не заикнулся, чтобы он писал Петеру Шёфферу о своих хотелках, но сразу же пришло понимание, тогда у него может прерваться ассоциативный ряд «книги для Ордена — Иньиго де Мендоса — бесплатная печать», так что оставил всё на себе. Пусть ходит ко мне и просит меня.
— Всегда рад помочь, — перекрестился и я, поклонившись ему.
— Это всё, о чём я хотел с вами поговорить, — закончил он разговор.
Довольные друг другом мы расстались, и я поехал к Виссариону Никейскому, который показал мне письмо, которое он написал старцам на гору Афон, и к которому был приложен мой чек.
— Попросите их обязательно дать вам ответ, — единственное, что попросил я, — если им нужна какая-то ещё помощь, я помогу.
Старый грек улыбнулся.
— Хорошо, конечно, Иньиго.
Попрощавшись с ним, я отправился в банк Медичи, чтобы застать там рыдающего Джованни Торнабуони и хмурого подростка, который тряс перед ним бухгалтерскими книгами. Чтобы им не мешать, я сказал Лоренцо, чтобы он не ждал меня, как закончит, поскольку я поеду в Остию, проверю как там дела на моём заводе. Тот кивнул и я оставив ему Фабио, сам отправился в дорогу, поскольку было интересно, как и правда там обстоят дела на главном производстве, приносящем мне основные деньги, хотя конечно доходы от серебряных шахт неуклонно росли, подбираясь всё ближе и ближе к этим значениям.
Анджело ди Якопо Тани и Андреа Фиораванти выбежали встречать гостя, который неожиданно свалился им на головы.
— Синьор Иньиго! — оба суетились и не знали, чего ожидать от этого внезапного визита.
— Я просто проезжал мимо, и решил к вам заехать, — улыбнулся я, — посмотреть, как идут дела, есть ли просьбы?
Они переглянулись и, кажется, выдохнули.
— Синьор Иньиго, как это ни странно, но всё хорошо, — заметил управляющий, помогая спуститься мне с повозки, поскольку я делал вид, что рана меня всё ещё беспокоит, — имея таких покровителей, как вы, папа, семьи Орсини и Колонна, все проблемы решаются с недоступной другим людям скоростью, так что проходите, мы конечно же вам всё покажем.
Мы прошли внутрь, пройдя высокий забор, огораживающий производство от остального мира, и попадая в атмосферу шума, множественного движения рабочих и деловой суеты.
— Моя шерсть из Аликанте прибыла на производство? — поинтересовался я у них.
— Да, синьор Иньиго, и поскольку цена у неё ниже, чем у той, что мы закупали ранее, — Андреа Фиораванти покачал головой, — мы снизили расходы на фильтры.
— Если нужно будет ещё, только скажите, — заметил я, — это надёжный поставщик и мой сосед.
— Конечно, синьор Иньиго, — заверили меня оба.
Мы прошли все цеха, но везде я видел чистоту, какая только возможна на таком пыльном производстве и главное, везде кипела работа.
— Организованная по вашему приказу общая столовая, синьор Иньиго, — заметил мне управляющий, — и также бесплатные обеды для сотрудников завода, позволили набирать нам рабочих лучшего качества. Количество желающих работать у нас, превысило наши потребности, так что набор пока закрыт, если вы не планируете конечно расширения производства.
Я покачал головой.
— Нет, мастер Анджело, таких планов у меня нет, поскольку для этого не будет достаточно руды, да и заказов что-то я пока не увидел, чтобы увеличилось. Смотрел последний отчёт, что вы мне прислали, на складах начала копиться продукция, а это значит, что расширять производство точно не стоит, когда под него нет спроса.
— К нам приходили французские купцы, — заметил Анджело ди Якопо Тани, — просили заключить с ними контракт, нам пришлось отказать, поскольку есть ваше распоряжение об этом.
— К сожалению, — вздохнул я, — папа всё никак не помирится с Людовиком XI, а продавать большие партии квасцов в обход его запрета, мне не хочется.
— Но я слышал, что король Франции участвует в объявленном Крестовом походе, — сказал мне Андреа Фиораванти, — неужели это не сблизит их?
— Боюсь, папу ждёт большое разочарование, — тихо сказал я, и оба закивали головами, понимая, что я поделился с ними небольшим секретом, — так что пока у нас остаётся всё, как есть.
Мы обошли все цеха, и я не нашёл к чему придраться по серьёзному, все и правда работало, как часы, так что, зайдя в главное здание я обратился к двум сопровождающим меня.
— Я доволен, так что повышаю вам жалование на двадцать процентов.
— Спасибо, синьор Иньиго, — оба довольно поклонились мне, — что цените тот труд, какой мы вкладываем в это дело.
— Также, готов выслушать ваши просьбы, — продолжил я, — есть что-то, что я могу сделать лично для вас?
Управляющий и главный инженер переглянулись.
— Синьор Иньиго, я бы хотел жить в Риме, — признался мне Анджело ди Якопо Тани, — здесь всё же не лучшее место для проживания.
— Найдите себе толкового заместителя, мастер Анджело, — разрешил я, — который может подменять вас, в то время, когда вы сами находитесь в Риме.
На лице управляющего появлялась широкая улыбка.
— Конечно синьор Иньиго, большое спасибо!
— Андреа? — я посмотрел на молодого парня.
Он смутился, сильно покраснел, и за него ответил Анджело ди Якопо Тани.
— У нашего флорентийца появилась девушка, которую он полюбил, синьор Иньиго, — с улыбкой сказал, — она тоже полюбила его, но её родители отказали ему, сказали, что он недостаточно знатен.
— Где они живут?
Управляющий объяснил, а также как зовут саму девушку.
— Бернард, — я повернул голову, посмотрев на швейцарца, — посети пожалуйста эту семью с пяти десятью солдатами, и намекни им, что Андреа — трудолюбивый, честный и порядочный человек, который работает на меня, и что я удивлён, что они считают, что он недостаточно знатен для их семьи. Для маркиза де Мендосы он значит достаточно знатен, чтобы работать на него, а для какой-то семьи в Остии нет, непорядок я считаю.
Барон Форментерский кивнул и вышел из здания.
Андреа Фиораванти испуганно посмотрел на меня.
— Не волнуетесь Андреа, — успокоил я его, — барон может проводить такие беседы, сначала выслушав все аргументы.
Поскольку нам нужно было всё равно ждать его возвращения, я попросил письменные принадлежности и стал накидывать те небольшие недостатки, что я увидел и методы их устранения. Оба слушали меня, кивали и заверяли, что займутся сразу после моего отъезда.
Вскоре вернулся Бернард и спокойно заверил меня и парня, что отец девушки готов выслушать его предложения по отношению к своей дочери.
Андреа посмотрел на меня с таким умоляющим видом, что я отпустил его, и видя, как он умчался со скоростью стрелы, заметил управляющему.
— Мастер Анджело, если у него или у вас возникнут проблемы личного характера, пишите мне смело, поскольку всё, что я хочу, чтобы завод и дальше приносил мне прибыль, а это невозможно, если люди, которые на меня работают, думают не о работе, а о каких-то жизненных неурядицах.
Управляющий поклонился мне с улыбкой.
— Я вас понял, синьор Иньиго, и обязательно последую вашему совету.
— Тогда на этом всё, — я посмотрел за окно, где был уже поздний вечер, — поеду в Рим, к утру доберусь.
— Не останетесь у нас? — удивился он.
— У меня ещё много дел мастер Анджело, — покачал я головой, — так что прощайте.
— До свидания, синьор Иньиго, — попрощался он со мной и проводил до повозки, в которую я забрался, и отправился в обратный путь.
— Как прошли переговоры? — поинтересовался я у Бернарда, который ехал на коне рядом с моей повозкой.
— Я просто пришёл, представился и сказал, что представляю вас, синьор Иньиго, — улыбнулся мне швейцарец, — больше ничего не потребовалось, её отец сразу сказал, что вышло непонимание и он готов рассмотреть Андреа в качестве мужа для своей дочери.
— Прекрасно, что два юных любящих сердца наконец воссоединятся, — вздохнул я.
— Дальше в Венецию, Иньиго? — поинтересовался у меня он.
— Да, Лоренцо должен закончить аудит римского филиала, я указать ему на его ошибки и разобрать, как тщательно он его провёл, — кивнул я, — и больше ничего нас здесь не держит.
— Подготовлю тогда всё нужное для дороги, — кивнул мне швейцарец.
— Спасибо Бернард, — я внимательно посмотрел на него, — не переживай, и из тебя мы рано или поздно сделаем графа.
Он широко улыбнулся.
— После того, как вы, узнав о печальном денежном положении Сергио, даже не моргнув глазом купили для него графство, потратив огромные деньги, у меня исчезли последние сомнения в том, что я могу как-то быть обижен вами.
— Ага! — поймал я его на словах, — сомнения всё же были!
— Иньиго, — мужчина посмотрел на меня снисходительно, — с вашими внезапными поступками, например как путешествие в чумной город, о котором мне рассказал Сергио, у меня, разумеется, были сомнения, что я могу пережить вас, так и оставшись бароном.
Я улыбнулся и постучал себя пальцем по груди, показывая на сердце.
— Пока здесь, мой друг, горит неугасимое пламя веры, чума мне не страшна.
Швейцарец покачал головой.
— Ну, тогда мы все будем надеяться, что кризис этой самой веры вас минует.
— Типун тебе на язык Бернард, — перекрестился я и замолчал.
Он, хмыкнув, отъехал от повозки, объезжая отряд, чтобы убедиться, что всё в порядке везде.
Мой огромный караван даже ещё не въехал в предместья города, как меня уже встречал мой старый знакомый, племянник синьора Джорджо — Антонио Лоредан. Завидев меня, он пришпорил лошадь и уже вскоре остановился у моей повозки.
— Антонио! Рад тебя видеть, — улыбнулся я молодому парню, — почему ты здесь?
— Дядя сказал, что город подготовил вам торжественную встречу, — широко улыбнулся он мне, — так что я распоряжусь, чтобы ваших людей устроили у нас во дворце, а вас же ждут во дворце дожа.
Я повернулся, открыл дорожную шкатулку, отодвинул в стороны книги, которые читал и достал красивую золотую цепь с арабской вязью на каждом звене.
— Я в прошлый раз тебя так и не поблагодарил, — заметил я, возвращаясь к нему и показывая нагнуться ко мне с лошади, и когда он это сделал, я высунулся из окна повозки и повесил на его шею свой подарок, — вот, привёз из Александрии, теперь все друзья будут тебе завидовать, и отбоя в девушках не будет. Главное сочини, что я её снял с какого-нибудь грозного мамлюкского воина и после чего подарил тебе.
Я подмигнул ему, на что парень залился краской, но ответил.
— Спасибо, синьор Иньиго! Спасибо!
— Всё, тогда езжай, выполняй то, что приказал дядя, — отпустил я его.
Он громко свистнул, и к нему тут же подъехал десяток всадников, которые стали договариваться с Бернардом, как, кто и в какой очередности поедет в город, а также будет со мной во дворце дожа, мне же оставалось только ждать, поскольку я всё равно ехал последним.
И правда, когда меня посадили на знакомую позолоченную галеру с огромным красным знаменем с золотым венецианским львом на нём, и повезли по знакомым каналам к дворцу дожа, то все берега были забиты людьми, которые радостно кричали, видя меня и бросали в воду цветы. Так что да, определённо Венеция меня встречала не так, как обычно и это меня не обрадовало, а насторожило, поскольку подобные большие подарки, требовали не меньшего ответа. Так что, когда на пристани у площади святого Марка меня встретил ещё и лично дож, в окружении венецианских нобилей, а затем прижал к своему сердцу в присутствии огромного количества народа, моё сердце тревожно забилось. От меня явно за подобное, захотят большую услугу. В то, что это было организовано просто, чтобы меня порадовать, я не верил. Мало кто из правителей удостаивался подобных почестей, посещая Светлейшую и уж точно подобный праздник не стали бы устраивать ради одного заштатного маркиза, каким был я, что значило, что мне нужно было готовиться к худшему.
Так что, когда за нашими спинами закрылись двери дворца, отрезая нас от ликующего народа, я повернулся к Кристофоро Моро и хмуро поинтересовался у него.
— Вы уверены ваша светлость, что мне хватит возможностей оплатить всё это?
Дож весело рассмеялся, а идущие рядом с ним нобили хитро улыбнулись.
— Иньиго, вот почему с тобой всегда так легко разговаривать, — заметил он, отсмеявшись, — что тебе не нужно ничего говорить словами, ты и так всё прекрасно понимаешь.
— Да у меня в голове крутились цифры потраченных денег, пока я сюда плыл, — также хмуро ответил я ему, — я считал каждый лепесток, каждый цветок, кинутый в воду, каждый вывешенный отрезок ткани с моим гербом, а также стоимость того, чтобы раздать такому количеству народа вина и хлеба, чтобы они оставались приветствовать меня и не разошлись, так что моё скупое сердце кровью обливалось, понимая, что за всё это вы в конечном итоге выставите счёт мне.
Теперь уже рассмеялись все венецианцы до единого, поскольку я говорил на понятном им языке — языке цифр и старики смотрели на меня уже не столько хитро, сколько добродушно.
— Мы хотели устроить для тебя ещё грандиозный ужин, — вытирая слёзы с глаз, заметил дож, — но раз ты не хочешь ещё большего увеличения счёта, то тогда может ты обойдёшься простыми посиделками с нами, стариками?
— Камень с плеч, — вздохнул я, ещё больше рассмешив венецианцев.
Мы прошли в знакомый мне зал, где обедали с кардиналом Виссарионом Никейским прошлый раз и меня посадили на почётное место, рядом с дожем, все остальные сели, по негласному табелю о рангах.
Когда нам подали еду, я повернулся к нему.
— Не томите ваша светлость, что вы хотите у меня попросить?
Кристофоро Моро улыбнулся и не притронувшись к еде, как и я, серьёзно ответил.
— Трезво взвесив и проанализировав последствия для Мамлюкского султаната от всего одного твоего рейда, Светлейшая в моём лице хотела бы попросить тебя осуществить такой же рейд в сторону Османской империи.
— Таких планов у меня не было, — задумчиво ответил я, поняв, что от меня хотят.
— Мы задыхаемся от войны с османами, — неожиданно признался он, — оказавшись не готовы к той мощи, которая нам противостоит, так что один, всего один глоток свежего воздуха, нам просто сейчас жизненно необходим. Так что Светлейшая готова построить для тебя двадцать кораблей бесплатно, а также предоставить все необходимые ресурсы для подобного рейда: начиная от информации о торговых маршрутах османских купцов, силы их флота, местах стоянки боевых судов и заканчивая просто бесплатным ремонтом и пополнением припасов для всех твоих кораблей.
Я серьёзно посмотрел на дожа. То, что он просил, было соизмеримо тому, что они мне предоставляли. Немыслимая поддержка для человека, который не являлся не только венецианцем, но ещё и не был капитаном их республики.
— Под чьим флагом, я должен действовать? — поинтересовался я у него.
— Под своим, — улыбнулся мне дож, — Венеция официально будет отрицать любую помощь пирату.
— Почему вы так во мне уверены? — удивился я, — двадцать кораблей — это огромные деньги, молчу уже про остальное.
— Ну, наши адмиралы, — хмыкнул он, — проанализировав твои действия у мамлюков, развели руками и сказали, что они тоже не знали бы что делать, если бы ты напал на наши города и торговые маршруты, используя столь необычную тактику. Да, со временем мы нашли бы как этому противостоять, но экономика к тому времени сильно бы пострадала, а тебя уже бы и след простыл. Поэтому здраво рассудив, мы общим решением Сената, решили предложить тебе эту ответственную миссию.
— Мамлюки были слабы на море, — заметил я, находясь в глубокой задумчивости, — чего не сказать об османах. К тому же, их империя сейчас в самом расцвете, возглавляемая сильным лидером, в общем это будет не так просто сделать, как там.
— Это мы тоже прекрасно понимаем, Иньиго, — заверил меня он, — было бы это просто, Светлейшая справилась с этим сама, без посторонней помощи.
Я задумался и мне никто не мешал.
«На самом деле всё словно подталкивает меня к тому, чтобы я согласился, — мелькали в голове мысли, — продажу кофе и правда лучше начать с Константинополя, путешествие на гору Афон тоже проще осуществить, находясь там, да и в целом, своего врага лучше знать в лицо, а не по слухам. Так что как будто всё сложилось к этому дню так, чтобы у меня был только один путь — в Константинополь».
Я поднял взгляд на ожидающего моего решения дожа.
— Я не буду ни в чём отчитываться и вести свои дела так, как посчитаю это нужным. Вся связь будет только через Родосских рыцарей и никак иначе.
— Для нас это приемлемо, Иньиго, — кивнул он.
— Также никто не будет знать о времени начала этого рейда, я его начну тогда, когда сам посчитаю это нужным, — продолжил я перечислять свои условия.
— Это затруднит нам планирование, но хорошо, мы тоже на это согласны, — кивнул мне дож.
— Также, двадцати быстрых кораблей мне будет недостаточно, — продолжил я, — в дополнение к тем, что вы предоставите мне вы, я закажу ещё двадцать за свой счёт, поскольку как показал рейд на мамлюков, одних вивальди недостаточно, нужны быстрые и манёвренные корабли, типа алжирских фуст. Так что мы будем строить для этого рейда только их.
— У осман есть подобный тип, называется — галиот, — кивнул один из нобилей, — Арсенал может их строить в кратчайшие сроки, были бы команды под них.
— Команды будут, — задумчиво покивал я, — что насчёт сроков?
Нобили приглянулись.
— Ну, учитывая для чего они нужны, мы можем подвинуть все остальные заказы, — решил дож, — так что реалистичный срок, полгода на все сорок кораблей.
Я изумлённо распахнул глаза, поскольку думал, по примеру прошлой постройки, что на это уйдут годы и моё удивление не стало для них секретом, венецианцы улыбнулись.
— Ты зря мне не веришь Иньиго, — улыбнулся мне Кристофоро Моро, — Арсенал — это чудо инженерной мысли и ничего подобного ты не найдешь нигде в мире. На нём трудятся пятнадцать тысяч человек, имеются огромные склады готового сухого дерева, пеньки, смолы, гвоздей, так что полгода для сорока кораблей в авральном режиме, для нас вполне возможно.
— Не забудь ещё десять больших кораблей, что для тебя уже построены по твоей договорённости с семьёй Дандоло, — напомнил мне молчавший до этого Джорджо Лоредан, — так что твой общий флот после постройки сорока быстрых и манёвренных галиотов превратиться в грозную силу, которой не обладают иные короли.
— Плюс ещё я уверен, что рыцари Родоса окажут вам помощь своим флотом. — произнёс ещё один нобиль, — учитывая ваши тесные с ними взаимоотношения.
— Семьдесят четыре корабля итого, — я задумчиво почесал затылок, — мне будет где развернуться.
— Получается твой ответ, да? — поинтересовался у меня дож.
— Ну надо же как-то оплачивать этот праздник, — показал я рукой за стены дворца, где по-прежнему веселился и шумел народ, выпивая бесплатное вино и поедая бесплатный хлеб, — только умоляю, больше никаких торжественных встреч для меня.
Все сидящие за столом венецианцы стали улыбаться.
— Обещать такое не можем Иньиго, — улыбнулся мне и дож, — один Господь ведает, что нас ждёт впереди.
— Мы бы ещё хотели обсудить условия продажи нам ценностей, захваченных тобой в Османской империи, на всякий случай, — заметил Джорджо Лоредан, — чтобы добыча не утекла, как в Триполи, местным купцам.
— Тогда готовьтесь торговаться, поскольку если мне предложат условия лучше ваших, то не обессудьте, мне тоже нужно на что-то жить, — развёл я руки в стороны.
— Отложим этот разговор на завтра, — решил дож, — мы и так не хотели сегодня обсуждать дела.
Все, услышав его слова, стали подниматься из-за стола, и я тоже, как ко мне неожиданно подошёл пожилой венецианец и представился.
— Синьор Иньиго, меня зовут Никколо Контарини, я отец Марко Контарини.
— О! Синьор Никколо, — я поклонился ему, — ваш сын, просто покорил меня. Отличное торговое чутьё, деловая хватка, он истинный венецианец!
Старик польщёно улыбнулся и поклонился мне, благодаря за столь сильный комплемент в сторону своего сына.
— Из Александрии пару недель назад прибыла галера, с купцом из Триполи, и письмом от моего сына, чтобы я оплатил весь груз, который пришёл для вас. Я хотел узнать, когда вы сможете забрать его и вернуть мне деньги?
— Купца случайно зовут не Абу Яхья Ибрахим? — обрадовался я.
— Он самый, — кивнул тот, — продав привезённый груз, он набирает товар на обратный путь.
— А, так он ещё здесь? — ещё больше обрадовался я.
— Я поселил его в своём доме, поскольку сын написал в письме, что он его и ваш хороший знакомый, — кивнул Никколо Контарини.
— Синьор Никколо, вы разрешите поехать к вам сейчас в гости? Я и правда был бы рад видеть этого человека.
— Конечно, без проблем, — удивился он моей радости, но сразу дал согласие, так что мы вышли из дворца дожа, в который меня попросили потом вернуться, поскольку я как почётный гость города должен быть жить там, и отправились на лодке к его дому.
Поскольку семья была древняя и очень знатная, то конечно у них перед дворцом имелась личная пристань и целая флотилия различных по водоизмещению лодок. Мы подплыли ближе, и я увидел, как на одну из них садится уж слишком знакомый мне человек, в сопровождении других купцов, одетых по восточному.
Поднявшись на ноги, я его позвал на арабском.
— Ас-саляму аляйкум, сайиди Абу Яхья Ибрахим! Вижу, Венеция всё-таки сумела украсть вас у Триполи.
То изумление и растерянность, какая была написана на лице повернувшегося ко мне человека, нужно было видеть. Он выпрыгнул из лодки и поспешил ко мне навстречу, где двумя руками ухватился за мою ладонь и поклонившись, тоже пошутил в ответ.
— Ва алейкум ас-салям, сахиб Инико, если бы Венеция могла украсть моё сердце у Триполи, я был бы уже не аль-Тарабулуси.
— Как ваши дела? Как Алиша? — улыбаясь, стал заваливать я его вопросами о его родине и родных, на что старик со слезами радости на глазах стал мне отвечать.
Мы стали с ним разговаривать, заставляя хозяина дворца и всех сопровождающих купца и меня, изумлённого замереть на месте, скорость нашего общения на арабском языке поразила всех.
— Слава Аллаху, — я поднял руки, когда он заверил меня, что дома у него всё хорошо и внучка здоровая и весёлая, — что я застал вас в Венеции, поскольку думал, что вы уже отплыли обратно, привезя мне груз кофе.
— Аллах милостив, сайиди Иньиго, — улыбнулся он в ответ, — груз кофе я разгрузил, получил полную оплату от господина Никколо Контарини, так что всё, как мы и договаривались с вами.
— Ахмад аль-Мухави, выкупит для меня ещё? — поинтересовался я у него, снижая тон голоса до шёпота.
— Более того, сахиб, — кивнул он, делая то же самое, — мы договорились с его отцом отплыть в Йемен и получить разрешение от правителя, на беспрепятственную торговлю на его территории, и потом посетить город Моха, договорившись с местными продавцами, чтобы они сажали больше кофейных деревьев.
— Абу Яхья, — довольно покивал я, — вы всё делаете правильно, и чем больше кофе привезёте, тем лучше. Я заберу всё в любом количестве.
— Это я уже понял, сахиб Иньиго, — улыбнулся он мне, — а вы с какими делами в Венецию? И как вообще доплыли до дома уважаемого господина Контарини? Все каналы сегодня забиты лодками, поскольку приветствуют какого-то знатного человека, что прибыл в город.
Подошедший к нам Никколо Контарини услышал только последнюю часть, он улыбнулся и на неплохом арабском сказал.
— Так этот праздник дож устроил как раз в честь прибытия синьора Иньиго, господин Абу Яхья Ибрахим, ради него этот общегородской праздник.
Потрясение от этой новости, на лице купца было ещё более сильным, чем при нашей встрече. Он покачал головой и уважительно заметил.
— Я даже не представлял себе, сахиб Инико, что вы настолько знатны, что вас встречают, словно султана.
— Для своих старых друзей и главное деловых партнёров, — отмахнул я, — я всё тот же Инико, уважаемый Абу Яхья.
В глазах старика промелькнула гордость, что он знаком с таким знатным человеком, который ставит взаимные интересы выше знатности, поэтому мы втроём пошли внутрь дома, чтобы переговорить о его путешествии и совместных делах. Пока рядом с нами был Никколо Контарини, который понимал арабский, мы говорили только о том, что ему можно было знать.
Переговорив обо всём с купцом и договорившись с ним пообедать в ближайшие из дней, поскольку у меня для него появилось лучшее предложение, чем просто вернуться домой, я простился с ним и Никколо Контарини, которому вручил вексель на всю стоимость выкупленного им для меня кофе, и отправился в обратный путь.
Бернард, сидевший рядом со мной, хмыкнул.
— М-м-м? — поинтересовался я у него.
— Видели бы вы лица венецианцев, — покачал он головой с улыбкой, — когда вы затрещали на одном с тем мавром языке с такой скоростью, что у меня самого, челюсть чуть не упала, но я-то вас давно знаю, а они такое точно видели впервые.
Я улыбнулся.
— Запомни хорошо Бернард этого человека, он сделает меня богатым, — тихо заметил я.
Глаза у швейцарца расширились.
— А сейчас вы, значит бедный? — иронично заметил он.
Я показал ему на свою поношенную одежду, хоть и из дорогого бархата.
— Хочешь сказать, что это, показатель моего богатства?
— Это показывает, что вы ни дня не можете усидеть на месте, — ответил он, — мы постоянно куда-то едем.
— Не стану тебя расстраивать, но вскоре я уеду один и без тебя, — задумчиво проговорил я, поскольку в голове уже созрел примерный план предстоящей мне военной кампании против Османской империи. И поскольку в этот раз противник достался мне крайне серьёзный, я решил действовать тоже на пределе своих знаний и полученного опыта с первого рейда.
— Один? Или опять с Сергио? — ревниво поинтересовался он, — мы договаривались, что в этот раз будет моя очередь плыть с вами.
— Вы поплывёте скорее всего вдвоём, без меня, — обрадовал я его, — поскольку то, что я задумал, мне предстоит пройти одному.
Наткнувшись на мой взгляд, он застонал.
— Опять вы за старое, — схватился он за голову, — чумной остров, чумной город, опять что-то в этом духе?
Я посмеялся над ним и ситуацией.
— Ну почти, — не стал я ему ничего больше объяснять, вызвав у него этим новые стоны.
Дворец дожа гостеприимно открыл двери, когда я вернулся и, к своему изумлению, я обнаружил на пороге своих покоев знакомое лицо, окружённое служанками и взрослыми женщинами.
— Синьорина? Чем обязан? — я не помнил даже её имени, но это была та девушка, которой я отказал в близости прошлый свой приезд.
Она низко поклонилась мне.
— Я бы хотела поговорить с вами, синьор Иньиго, — скромно сказала она, потупив глаза, — наедине.
— Ну-у-у, — я посмотрел на Бернарда, но тот пожал плечами.
— Ладно, — вздохнул я и хоть время было позднее, я пригласил её войти, и что самое странное, все её служанки остались снаружи, что вообще-то было предосудительно для девушки её возраста, оставаться наедине с мужчиной.
Вот только не успела дверь закрыться, как эта самая синьорина несколькими быстрыми движениями скинула с себя сначала платье, затем нижнюю сорочку, оставшись передо мной в чём мать родила.
— Э-э-э, — я от удивления открыл не только глаза, но и рот.
— Синьор Иньиго, — на меня с вызовом посмотрели нахальные карие глаза, — простите, но отец сказал мне в этот раз, не возвращаться без вашего согласия.
— Согласия на что? — я старательно отводил глаза, от красивой идеальной формы груди и мохнатого холмика внизу её живота.
Девушка подошла ближе и оказалась чуть выше меня. Она взяла мою руку и положила себе на грудь, не давая мне её убрать, я с трудом, но вырвал ладонь, которую обожгла чужая тёплая кожа и заострившийся от моего прикосновения сосок.
— Синьорина, — сглотнул я ком в горле, — я, конечно, удивлён и потрясён вашей красотой, но не настолько, чтобы путать любовные дела с бизнесом. Чего хочет ваш отец?
Девушка вздохнула и неожиданно призналась.
— Мне холодно.
Я кивнул, довёл её до кровати и усадил на неё, укрыв одеялом. Благодарно посмотрев на меня, она продолжила.
— Чтобы вы заключили контракт на постройку своих двадцати кораблей с нашей семьей.
— Зачем мне это? — удивился я.
— У нас, как и у Дандоло, есть реликварии оставшиеся после Крестового похода 1204 года, — она внимательно посмотрела на меня, — зная, что вы это цените, мы готовы предложить вам частичку мощей святого Георгия.
Мои глаза расширились и это не укрылось от неё, лукавая улыбка появилась на её губах, а одеяло словно случайно сползло с плеча, оголив грудь.
— Так, мне нужно будет подумать, — я нагнулся к ней и подтянул одеяло вверх. Девушка тут же воспользовалась этим и поцеловала меня в губы. Меня словно током прошибло от прикосновения чуть влажных, пахнущих почему-то вишней губ.
Я отпрянул от неё и ответил.
— Давайте так синьорина, раз уж вы столь настойчивы, я обещаю подумать?
— Боюсь в этот раз маркиз, — она отрицательно покачала головой, — отец не примет от меня такого ответа.
— И что вы будете делать? — удивился я, — если я вам откажу.
— Буду жить под вашей дверью, — она пожала плечами, — и жалобно смотреть на вас всякий раз, когда вы будете входить и выходить из своих покоев, пока ваше сердце не сжалится надо мной.
Несмотря на ситуацию, мне, честно говоря, нравилась её смелость и упорство, а самое главное, что она не истерила, не пыталась меня шантажировать тем, что выбежит из комнаты голой и станет кричать, что я её изнасиловал. Это конечно будет скандал, который повредит её и моей репутации, но девушка не собиралась опускаться до подобных низостей, просто заверила меня, что будет рассчитывать только на моё благородство и доброе сердце.
— Надеюсь, вы не девственница? — на всякий случай поинтересовался я у неё.
Она изумлённо посмотрела на меня.
— Ваше сиятельство, я дочь семьи Морозини, конечно я девственна и сохраняю себя для своего мужа, — твёрдо сказала она.
— По вашему поведению, не сильно на это похоже. — вздохнул я.
— Вы можете в этом удостовериться сами, маркиз, — она лукаво посмотрела на меня, — ну же, идите ко мне, обещаю, я вас не укушу.
Холодные мурашки пробежали по моей спине, и я возможно впервые подумал о том, что жаль, что ещё не достиг того возраста, в котором сейчас мог бы осуществить обычные мечты любого подростка, который уже вошёл в период полового созревания.
— Если этот город полон реликвариями, то я могу вам обещать только десять кораблей, — наконец решился я, что надо как-то заканчивать эту щекотливую ситуацию, — на остальных десять я подожду другие подобные предложения.
Девушка задумалась, и затем кивнула.
— Хорошо, это уже больше того, что я мечтала получить от вас, когда только собиралась встретиться с вами. Я согласна! Когда подпишем договор?
— Как вас зовут синьорина? — вздохнул я, потрясённый тем, что она сидит голая, в чужой постели и при этом торгуется, вот уж истинное дитя Венеции.
— Анна Морозини, — представилась она, гордо произнеся своё имя.
— Синьорина, придёте ко мне завтра, со своим отцом и мы подпишем договор, — терпеливо объяснил я ей, на что девушка возмущённо фыркнула.
— Вот уж нет, — покачала она головой, — да я только выйду из вашей комнаты, как в этой кровати окажется целая толпа девиц, желающих от вас того же самого. Нет уж, я останусь с вами, до подписания договора.
— Я вообще-то планировал принять ванну, — я посмотрел на неё, — потом поужинать.
— Я вполне могу составить вам компанию и в том, и другом, — не сдвинулась она с кровати ни на сантиметр, — и даже спину могу вам потереть. Она, кстати, у вас стала с последней нашей встречи такой симпатичной, без того ужасного горба.
Поняв, что эту наглую девицу я из своей кровати, кроме как со скандалом не выкину, я тяжело вздохнул и позвал Бернарда.
Швейцарец, зайдя ко мне, округлил глаза, увидев одежду девушки на полу, а её саму в моей кровати, укрытую одним одеялом.
— Как? Уже? — искренне изумился он, — прошло всего десять минут.
— Я не буду это обсуждать, — проворчал я, — зови Марту, без Аньес только, пусть готовит мне ванну и ужин…на двоих.
— Слушаюсь, — он вышел, удивлённо качая головой.
— Синьорина, — вздохнул я, поворачиваясь к девушке, — теперь, когда мы всё решили, может быть, вы оденетесь? Я не дам вам меня мыть, поскольку это будет уже перебор.
— Нет, — просто сказала она, — пока я в таком виде, вы ничего со мной не сделаете, а как только я оденусь, вы можете приказать своим слугам выкинуть меня из комнаты.
— Я дал слово! — возмутился я.
— Ваше сиятельство, — она иронично посмотрела на меня, — если бы каждый раз, когда мужчина обещал, что женится на мне, если я проведу с ним ночь, мне давали один флорин, я была бы уже самой богатой женщиной Венеции. К тому же про вас идут такие истории, что я лучше останусь нагой.
— Какие такие истории? — изумился я.
— Что вы после проведённой ночи с девушкой, дарите ей подарок и навсегда про неё забываете, — пожала она плечами, — я не хочу быть у вас такой же девушкой на одну ночь.
Я открыл рот, чтобы опровергнуть её слова, но по факту, ведь так оно и было, хоть сексом я ни с кем из них не занимался, просто спал вместе. Поэтому я закрыл рот обратно.
— Ага! — обрадовалась она, показывая на меня пальцем, — ага!
Я собирался оправдываться, но тут вошла Марта, хоть уже видимо и подготовленная Бернардом, к тому, что она может увидеть, но всё равно зрелище явно голой девушки, укрытой одним лишь одеялом в постели своего сеньора, было для неё нечастым событием, поэтому она старательно отводила глаза от кровати, общаясь со мной.
Так что и купание, и вытирание, Анна Морозини заинтересованно смотрела с кровати, задумчиво осматривая моё тело.
— Сейчас принесу вам ужин, синьор Иньиго, — Марта показала Бернарду вынести ванную, не впуская внутрь других слуг, и обратилась ко мне, — у синьорины есть какие-либо предпочтения?
— Буду то же, что и мой мужчина, — мурлыкнула та с постели, и Марта, краснея от щёк до ушей, выбежала из комнаты.
Я лишь тяжело вздохнул от этой сцены.
Ужинали мы в кровати, она по-прежнему голая, лукаво посматривающая на меня, я же был в растерянных чувствах. Мной совершенно точно манипулировали, но Анна делала это так ненавязчиво и приятно, что я не знал, что с этим делать. Одно дело если бы она пыталась меня шантажировать или угрожать, тут уж я без колебаний выкинул бы её из комнаты, несмотря ни на какие последствия, но так? Я впервые встретился с подобной тактикой, против которой не знал, что делать.
— Предлагаю перейти на ты, — видя, что я молчу, погружённый в свои мысли и лишь ем, сказала она, — могу я называть вас просто Иньиго?
Я иронично на неё посмотрел и обвёл вилкой контур её фигуры.
— Завтра о том, что между нами было или не было, будут говорить все, — сказал я, — называй ты меня Иньиго при этом или не называй.
— Ну так, зато, я отважу от вас других хищниц, — рассмеялась Анна, — к тому же у нас впереди вся ночь, можем обсудить это.
Я тяжело вздохнул, рассмешив её этим.
— Я как-то уже отвыкла, что находясь в обществе мужчины, мне не говорят комплименты, не хвалят мои глаза и волосы, — девушка с лёгкой усмешкой посмотрела на меня, явно про это намекая.
— Волосы, как волосы, ничего необычного, — мстительно ответил я, чем ещё больше рассмешил её.
— А глаза? — она специально придвинулась ко мне ближе, чтобы я посмотрел в них.
Я посмотрел и впервые со смерти Жюльетты, моё сердце вздрогнуло. То странное, давно забытое чувство снова робко встрепенулось и дало о себе знать. По телу от этого взгляда девушки у меня пробежали мурашки.
— Анна, вы зря так сильно стараетесь, — я покачал головой, — даже если я влюблюсь в вас, это никак не повлияет ни на стоимость кораблей в договоре, ни на их количество.
Карие глаза напротив меня расширились, и девушка внезапно закатилась таким звонким смехом, что наверняка это слышали и снаружи.
— Хорошо, — кивнула она, говоря сквозь смех, — буду с вами холодной стервой, как обычно.
— Слава Господи, — облегчённо перекрестился я, чем снова вызвал её смех.
Мы поели, Марта унесла поднос с посудой и тем, что мы недоели, затем принесла мне книгу.
— Спокойной ночи, синьор Иньиго, — она осуждающе посмотрела в сторону венецианки, которая даже не шелохнулась под этим взглядом.
— Спокойной ночи, Марта, — кивнул я, открывая новую для себя книгу и начав читать.
— Эй! — тут же возмутилась моя соседка, — а я? Я тоже хочу знать, что в книге!
— Вы знаете арабский, синьорина? — я с удивлением на неё посмотрел, — это «Канон врачебной науки» Авиценны, он явно будет вам неинтересен.
— Иньиго, — она придвинулась ко мне ещё ближе, — я сейчас начну вас целовать, и сам Господь не будет знает, где я остановлюсь.
От слов и тона, по моему телу снова побежали мурашки и я, вздрогнув, стал читать.
— Бисми-Лляхи-р-рахмани-р-рахим.
— Кала аш-шейх ар-раис Абу 'Али аль-Хусайн ибн 'Абдуллах ибн Сина: — Ат-тиббу 'ильмун ю’рафу минху ахвалю бадани-ль-инсан мин джихати ма йасихху ва йамрад, ли-юхфаза хасылю-с-сыххати ва юстарадда за’илюха.
Острый кулачок с силой ударил меня вбок, а Анна грозно зашипела.
— На понятном мне языке!
— Больно же, — поморщился я и стал читать уже на венецианском наречии итальянского, переводя всё с ходу.
— Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного.
— Сказал глава мудрецов Абу Али аль-Хусайн ибн Абдуллах ибн Сина: — Медицина есть наука, посредством которой познаются состояния человеческого тела — когда оно пребывает в здравии и когда поражается болезнью, дабы сохранить имеющееся здоровье и вернуть утраченное…
Взгляд карих глаз заглянул на пергаментные страницы рукописи, убедился, что там только арабская вязь и затем девушка переместилась ниже, положив свою голову мне на колени, чтобы видеть моё лицо.
Я читал и видел, что она находится в каком-то глубоком потрясении, словно перед ней под мой монотонный бубнёж раскрываются какие-то древние восточные тайны. Слушала она довольно долго, но вскоре пристальный взгляд смущавших меня глаз погас и я услышал сладкое посапывание, но стоило мне замолчать, как сонный голос заметил.
— Я всё слышу!
Мне ничего не оставалось как продолжить переводить, хотя юное создание сразу после этих слов явно погрузилось в объятья Морфея.
Утром нас разбудила Марта, сказав, что слуги дожа попросили передать, что меня ждут на завтраке, и я могу прийти не один.
— Ещё там служанки синьорины принесли ей новые платья, — показала флорентийка на коридор.
— Нам приготовьте ванну, мы с Иньиго, помоемся, — словно хозяйка, Анна потянулась рядом со мной, беря мою руку в свою.
Марта с каменным лицом посмотрела на меня.
— Марта, сделай пожалуйста то, что попросила синьорина Анна, — подтвердил я просьбу девушки, и та, поклонившись вышла.
— Ваши слуги, все такие своевольные? — поинтересовалась у меня недовольно девушка.
— Преданные, — поправил я её, и Анна задумалась над моими словами.
Вскоре ванна и горячая вода была доставлена, мы купались с Анной вдвоем, больше разбрызгивая воду по полу, чем моясь, так что, когда Марта вернулась и увидела, тот бардак, который мы учинили с девушкой, она позвала слуг дожа, чтобы они всё убирали сами.
— Мне может выйти? — сказал я, когда она позвала своих служанок, чтобы её одели в новые платья.
— Стоять! — она показала на меня пальцем, — не для того я отдала вам свою первую ночь, чтобы вы меня обманули на рассвете.
— Ничего же не было! — возмутился я.
— Вот это обязательно расскажите моему отцу, — довольно сказала она, позвав служанок и я присутствовал при всём процессе её одевания и украшения косметикой. И только когда она посчитала, что красота наведена полностью, подошла ко мне, взяла меня под руку и сказала, с покорностью в голосе.
— Я готова.
Я тяжело вздохнул и пошёл с ней из комнаты, сразу попадая под прицелы десятков взглядов. Кто-то смотрел со злостью, кто-то с плохо скрываемой досадой, но большинство с завистью. Анна, полностью игнорируя всех людей, о чём-то мило ворковала и мне приходилось ей отвечать. Так мы и вошли в зал, где сидел дож, и пять нобилей, которые восприняли моё появление с девушкой, как само собой разумеющееся.
Кристофоро Моро, поздоровавшись, пригласил нас присоединиться к завтраку и с усмешкой спросил меня.
— На сколько кораблей тебя раскрутила наша прекрасная Анна?
Я тяжело вздохнул.
— Десять, ваша светлость, но в своё оправдание скажу, что я почти влюбился в неё. Светлейшая, конечно, рождает таких своих дочерей, что их красота покоряет меня раз за разом.
Девушка изумлённо посмотрела на меня, а старые нобили стали посмеиваться.
— Всего десять? Я, наоборот, удивлён, — смеялся по-доброму и сам дож, — у вас твёрдое сердце, маркиз.
— Оно вообще выточено из камня, ваша светлость, — вздохнула рядом со мной девушка, — зато, я узнала многое из трудов арабского доктора Авиценны, синьор Иньиго был так добр, что переводил мне то, что читал.
— У вас есть труды Авиценны? — взгляд дожа загорелся.
— Купил себе всё, что смог достать, но они на арабском, ваша светлость, — ответил я с усмешкой.
— Как жаль, — расстроено вздохнул он.
— Я могу перевести и переписать вам на латыни или венецианском, как пожелаете, — предложил я с такой лёгкостью, что нобили переглянулись, — для меня это не составит большого труда, поскольку я буду стараться для вас, ваша светлость.
— Да, конечно, Иньиго, — тут же закивал головой Кристофоро Моро, — лучше всего на латыни, я буду очень тебе благодарен!
— Тогда решено, я берусь за работу, а синьорина Анна проследит, чтобы я не ленился над переводом, — легко улыбнулся я.
Нобили за столом понимающе улыбнулись и посмотрели на девушку, только что не с гордостью.
Когда завтрак был закончен и я сказал дожу, что сейчас поеду во дворец семьи Морозини, чтобы заключить контракт на десять галиотов, после чего буду в полностью их распоряжении, он кивнул и сказал, что, разумеется, они будут готовы поговорить со мной.
Под руку с Анной мы вышли из зала, и она, затащив меня быстро в какой-то закоулок, прижала к стене.
— Зачем вы при всех сказали, что влюбились в меня? — на меня требовательно посмотрели карие глаза, — и ещё, что хотите со мной работать над переводом? Вы же вчера сами сказали, что хотите избавиться от меня, как только мы подпишем договор.
— Брак между нами невозможен, — я задумчиво посмотрел на неё, — я будущий герцог, вы венецианка, но… что, если я и правда вас полюбил?
Девушка изумлённо посмотрела на меня.
— Зачем вы тогда говорите мне о своих чувствах? — потрясённая, спросила она.
— Я не успел сказать о них той, кого полюбил до вас, — я спокойно посмотрел ей в глаза, — это до сих пор, не даёт мне спокойно спать, поэтому я решил сделать это сразу, как только почувствовал симпатию к вам.
— А что случилось с той, первой вашей девушкой? — заинтересованно спросила Анна.
— Её отравил, её же брат, — ответил я спокойно.
Венецианка схватилась за лицо от страха, затем взяла меня снова под руку.
— Ладно, — стала говорить она явно сама себе, — ладно, Анна, будь сильной и стойкой.
Я хмыкнул и дал вывести себя из-за угла, где нас ждал молчаливый Бернард и он показал в сторону выхода.
— Лодки готовы.
— Спасибо Бернард, — вздохнул я и пошёл под руку с девушкой, так и доплыв до огромного дворца её семьи.
Меня встречал её отец — Сильвестро Морозини, как представила мне его Анна, и мы с ним уединились, поскольку я хотел с ним обсудить то, что все заказываемые мной галиоты будут содержать ряд улучшений, которые я якобы подсмотрел у пиратов Алжира, так что за дополнительные деньги, он пообещал взять на себя труд объединитьвсе проекты в один, когда я предоставлю ему свои чертежи.
Поскольку это были не огромные вивальди, а привычные для венецианцев галеры, пусть и небольшие, то и стоимость их строительства была много ниже. Единственное, если бы это были галиоты, которые уже мог строить Арсенал, они обошлись бы мне в две тысячи за штуку, но по моим проектам, он настоял на трёх тысячах флоринов за корабль, и я с ним согласился. Также мы обсудили передачу мне мощей святого Георгия, что в этот раз это будет тихая передача из одних рук в другие, но с подтверждением подлинности от венецианского патриарха.
Поскольку он обещал взять и это тоже на себя, то закончив со всем, что касалось дел, я выписал ему вексель на всю сумму разом, как за корабли, так и за его помощь мне с проектом улучшений всех галиотов, которые Арсенал будет строить для меня. Венецианский нобиль потрясённо покачал головой, видя проставленную в документе сумму.
— Редко мне доводится видеть в одном векселе такую сумму, синьор Иньиго, — признался он мне, — даже для нашей семьи, она огромна.
— Синьорина Анна, доказала мне, что Морозини могут быть весьма настойчивы в достижении своих целей, — с лёгкой улыбкой ответил ему я, — ожидаю и от вас, подобной настойчивости в том, чтобы ни одно моё улучшение не прошло мимо глаз мастеров Арсенала.
Он улыбнулся.
— Конечно, синьор Иньиго, я тоже не посрамлю свою семью, — иронично ответил он мне.
— Что касается самой синьорины Анны, я пообещал дожу сделать для него перевод трудов Авиценны, — продолжил я, — могу я попросить вас, чтобы ваша дочь мне в этом помогла? Его светлость, не был против этого.
— Разумеется, синьор Иньиго. — удивился моей просьбе Сильвестро Морозини, — я, конечно, тоже не буду против.
— Тогда вечером она может переехать во дворец дожа, — улыбнулся я ему, — с вещами. Ей выделили там отдельные комнаты.
— Конечно, синьор Иньиго, я скажу дочери, — кивнул он и мы с ним простились.
Уезжал я от него сильно облегчив свой кошелёк и без Анны, но так было нужно, хотя бы для минимального соблюдения приличий, которые соблюдали даже в Светлейшей.
После того, как маркиз ушёл, Сильвестро Морозини сразу позвал к себе дочь.
— Что у вас с ним случилось? — удивлённо спросил он, — он хочет сделать тебе предложение? Если так тобой заинтересован?
— Он прямо сказал мне отец, что брака не будет, — печально вздохнула девушка, — причём сразу, как только признался в своих чувствах. Он сказал, что идёт по пути, который сделает из него герцога, и венецианка рядом с ним, может ему в этом помешать. Так что нет, он не женится на мне.
— Зачем тогда тебе продолжать с ним отношения? — удивился он, — он получил, что хотел, мы получили, что хотели от него, так что хватит с него одной ночи с тобой.
— Ты будешь удивлён, — Анна задумчиво посмотрела на отца, — но теперь я сама хочу быть рядом с ним.
Сильвестро Морозини с таким изумлением посмотрел на дочь, будто видел её впервые. Анна всегда была равнодушна к своим ухажёрам, рассматривая только тех, кто мог принести пользу их семье, и даже нынешний её жених, с которым было условлено о помолвке, не вызывал у неё никаких ответных чувств.
— Я не узнаю тебя, дочь, — Сильвестро Морозини покачал головой.
— Я сама себя не узнаю, — усмехнулась Анна, — но я хочу быть рядом с ним, пока он здесь. Ты не против?
Отец покачал головой.
— Как я могу быть против? Ты будешь жить во дворце дожа, быть рядом с человеком, на которого у Сената такие огромные ставки! Да ещё он принёс семье огромную сумму денег, заплатив мне за все вперед! Я сошёл бы с ума, если бы отказался от подобного.
— Предупреди семью Барбариго, — холодно сказала Анна, — чтобы Альвизе не вздумал появляться рядом со мной, поскольку речь идёт о больших деньгах и контрактах, так что он будет только мешать.
— Хорошо, но боюсь тогда он, сойдёт с ума от ревности, — вздохнул Сильвестро Морозини.
— Это уже его проблемы, — Анна поклонилась отцу, — прости, но мне нужно собрать вещи.
— Конечно, иди, я провожу тебя вечером до дворца, — кивнул глава рода Морозини.
Вечером, когда я, уставший от переговоров и охрипший от ругани с венецианцами, выгрызавшие из меня даже доли процентов от пока ещё даже несуществующих прибылей, вернулся в свои комнаты, то меня встретила одетая по-домашнему Анна, которая помогла мне раздеться, протерла мне руки и лицо влажными полотенцами и повела за стол, где уже стояла еда, пусть и немного остывшая.
Я, удивлённо смотря за тем, как она накладывает мне еду, а затем садится рядом, и словно маленького начинает кормить с ложечки, в перерывах между глотками спросил.
— М-м-м, что с тобой?
— Хочу почувствовать, как это, быть заботливой женой, — проворчала она, — не мешай мне, а просто ешь!
Я смирился и позволил ей делать со мной всё самой, даже когда нас помыли в раздельных комнатах, она пришла ко мне в постель в широком плаще, под которым была только она нижняя сорочка, и я встретил её с книгой в руках. Анна забралась под одеяло и тесно прижалась ко мне, так что я почувствовал её дрожащее от волнения тело.
— Почитаешь мне? — в глаза мне посмотрел омут карих глаз.
— Тебе не кажется, что это как-то странно? — поинтересовался я у неё.
— Завтра будет твоя очередь показать мне, что такое, когда меня по-настоящему любят, — сказала она, — так что готовь свой кошелёк, поскольку я очень люблю драгоценности.
Я тяжело вздохнул.
— А как же стихи? Объятья под луной и признания быть вечно друг с другом? — попытался я спасти свои богатства.
— Не позорь свою щедрость, Иньиго, — вздохнула она, — я хочу всего и сразу, пока ты не уехал.
— Ладно, плакали мои денежки, — опечалился я.
— Да ты моему отцу заплатил за десять кораблей сразу! — возмутилась она, — мне сказать сколько это или сам вспомнишь?
— Ну, ты нашла что сравнить, — галиоты позволят мне….
Тут я осёкся.
— В общем, корабли — это сила!
— Всё, хватит на сегодня разговоров, читай мне книгу, — потребовала она, снова кладя голову мне на колени, — и не халтурь! Я слышала, как ты вчера перестал читать, едва я на секунду закрыла глаза!
— Ты спала, — ради справедливости заметил я.
— Чи-та-й!
— Если у меня будет такая же жена, как ты, — вздохнул я, — я заведу себе десять любовниц.
— Только посмей! — возмутилась она, — я тебе житья тогда не дам.
Я открыл рот, сказать, что она не моя жена и никогда ею не станет, но затем здраво подумав, просто продолжил читать книгу.
Утром мы поработали над переписыванием книги для дожа, ну как сказать поработали, работал один я, а Анна прихорашивалась, вслух мечтая о том, что она сегодня купит, заставляя меня вздрагивать от сумм, которые она озвучивала.
— Барон, может вы подскажите мне, — подлизалась эта лиса к Бернарду, когда он зашёл доложить, что лодки для нас готовы.
— Если смогу, синьорина, — он, видя, что я спокойно отношусь к нахождению её рядом с собой, позволил себе тоже расслабиться.
— Насколько богат маркиз? — прищурилась она, — никак не могу решиться на одну дорогую покупку, и думаю, разорит ли она его, или нет.
— Как говорит граф Латаса, — философски заметил швейцарец, — слушать нытьё Иньиго о том, что он нищий, можно так же бесконечно, как смотреть ночью на звёзды.
— Бернард, ты должен был ответить, что я едва свожу концы с концами! — возмутился я.
— А кстати, ещё, он буквально на днях, купил у короля Арагона графство своему другу, — тут же сдал он меня с потрохами, — за тридцать тысяч флоринов.
Анна ахнула, услышав сумму, а я злобно посмотрел на смеющегося швейцарца.
— Как говорил один мой друг, покойничек, — заметил я, — я слишком много знал.
Бернард тут же ретировался куда подальше, а Анна с восторгом посмотрела на меня.
— Тридцать тысяч флоринов!
— Успокойся! Ты не настолько красива, чтобы я потратил на тебя столько денег! — пытался я обидеть её, чтобы она на меня обозлилась, и мы никуда не поехали.
— Ха, — фыркнула она, — вы такой наивный маркиз, я не куплюсь на столь дешёвую подначку. Едем, тратить ваши деньги!
Делать было нечего, я отложил работу, и мы отправились с ней по лавкам ювелиров, где её все знали, как и её вкусы, вынося такие вещи, что у меня щемило сердце от цен и хотелось рыдать…но, я исправно выписывал вексели, ни слова не говоря при этом.
К моему глубокому изумлению, после третьего ювелира, Анна раздражённо бросила пенал с дорогущим браслетом в сумку к Бернарду.
— Да, что за ерунда такая! — возмутилась она, — мне обычно нравится разорять своих ухажёров, а ты хоть бы для приличия возмутился, или сказал, что вещь дорогая!
— Ты же сама хотела это купить, — удивился я её возмущению.
— А ты мог сказать, что дорого и отказать мне! Тогда мы бы мы поскандалили, я бы тебя уговорила и осталась бы довольна этим!
Я удивлённо на неё посмотрел.
— Знаешь, если у тебя такие отношения с твоими парнями, то мне как-то даже жаль их.
— Их? Не меня⁈ — тут же возмутилась она.
— Тебя-то что жалеть? Ты вздорная женщина!
— Ах так! — Анна злобно на меня посмотрела, потом повернулась к невозмутимому Бернарду, — барон, прошу вас отвернуться или закрыть глаза, я сейчас столкну с лодки и утоплю этого нахала.
— Прошу прощение, синьорина Анна, — тяжело вздохнул он, — синьор Иньиго обещал делать меня графом, так что я не могу позволить его утопить, раньше, чем это случится.
— Эй! — тут уже возмутился я, — а потом значит можно⁈
Он неопределённо пожал плечами, но тут его взгляд привлёк один дом.
— О, это же мастерская тех художников, синьор Иньиго, — заметил он, — вы хотели с ними поговорить насчёт Собора.
Я перевёл взгляд на дом, на который он показывал и закивал.
— Да, если мы так рядом, — я посмотрел на Анну, — ты не против, если мы ненадолго заглянем?
— Конечно нет, — тут же согласилась она, — кто откажется побывать в доме у знаменитых художников Беллини.
Наша лодка и лодки моей охраны, стали сближаться с ближайшей публичной пристанью и вскоре уже мы стояли на пороге дома венецианских художников.
— Синьор Иньиго! — ахнул Джованни Беллини, когда мы вошли внутрь, а он стоял за холстом.
— Джованни, — улыбнулся я, приветствуя его. — Отец дома?
— Да, сейчас позову, — бросился он на второй этаж и вскоре, кроме Якопо Беллини пришёл ещё и Джентиле Беллини, все трое дружно поприветствовали меня.
— В общем у меня к вам дело, ко всем, — обвёл я взглядом художников, чувствуя, как тесно прижалась ко мне Анна, которая с восхищением смотрела на них, — синьор Леон Баттиста Альберти построил для меня в Аликанте Собор и монастыри, теперь пришла очередь их украшать. Мастер Донателло из Флоренции, а также фра Филиппо Липпи уже согласились на работу по тройной ставке, теперь я приехал к вам, как признанным мастерам алтарей. Согласитесь ли вы на время переехать в Аликанте и украсить мой Собор?
Все трое Беллини изумлённо переглянулись.
— Мастер Донателло согласился? — осторожно поинтересовался у меня Якопо Беллини, — говорят он отказывает сейчас всем.
— Мастер Якопо, — я строго посмотрел на него, — я, по-вашему, все?
— Нет, простите, синьор Иньиго, — тут же бросился извиняться он, — но это конечно потрясающе, что он взялся за работу, как и мастер фресок Филиппо Липпи.
— У меня ещё есть булла от папы, говорящая о том, что Собор под его особым покровительством, поскольку там хранятся частички цепей святого апостола Петра, — продолжил соблазнять я их, — так что тройная цена конечно пустяк по сравнению с тем, что о Соборе будут говорить все. Представляете себе? Тот Собор, чудо Пиренейского полуострова над которым работали мастера сразу двух великих школ — венецианской и флорентийской? Да все другие мастера от зависти к вам передохнут!
Удар был нанесён ниже пояса. Если бы я говорил про деньги, пытался их просто купить, то максимум на что они согласились бы, отправить кого-то одного из них, скорее всего Джованни, как самого молодого, но… такой грандиозный проект, слава о котором пойдет по всей Европе, обеспечит художникам ту известность, которая поможет им в ещё больше обессмертить своё имя и конечно добавить большую цену в свои будущие заказы.
— Хм, а дорога, синьор Иньиго? До Аликанте неблизко, — острожное поинтересовался у меня Якопо Беллини.
— Оплачиваю дорогу, охрану и доставку любого груза, — тут же ответил я, — туда и обратно, а также отдельный дом и мастерскую, чтобы вы жили в комфорте.
Этот удар окончательно уже добил их.
— Ну, если ещё и тройная цена, — задумчиво проговорил Джентиле Беллини, — то мы согласны.
— Конечно, я не смогу поехать, — тут же поправил его Якопо Беллини, — за мастерской нужен присмотр, но Джентиле и Джованни, конечно поедут.
— О большем я не мог и мечтать, — тут же заверил я его, к полному взаимному удовольствию.
Юного Джованни отправили за нотариусом, чтобы составить и подписать договор, а его старший брат стал показывал Анне их текущие проекты, пока я обсуждал с мастером Якопо их переезд.
— Ах, — вздохнула она, смотря на большие полотна, которые предназначались куда-то в дома богатых людей или церкви. — Мастер Джентиле мне так нравится тот портрет, который вы с меня нарисовали три года назад, и как жаль, что у вас всё время нет времени на ещё один.
Джентиле Беллини украдкой, думая, что я этого не вижу, показал на меня пальцем.
— Синьорина Анна, а почему вы не попросите об этом синьора Иньиго? Он прекрасный художник, да ещё и обучался у нас. У него точно времени…хм…хм…много.
Анна ахнула, прикрыв рот руками, чтобы я этого не услышал.
— Как это? — удивилась она, — как рисует?
— Сейчас, минутку, — он поднялся наверх и вскоре вернулся с цветной репродукцией моей картины, написанной в Сиене, — вот — это малая копия его работы. Оригинал находится в Сиене.
Я краем глаза видел, как девушка с таким потрясением смотрит на небольшую доску, что начал понимать, чем я займусь дальше. Так оно и вышло. Она прибежала ко мне и показывая портрет, возбуждённо сказала.
— Синьор Иньиго, пожалуйста!
Я тяжело вздохнул, показав ей свои ладони: грубые, мозолистые, давно уже руки не художника.
— Я давно не рисовал, синьорина Анна, посмотрите на мои руки, они уже забыли, как держать кисти.
Она наклонилась ко мне и жарко зашептала на ухо.
— Проси чего хочешь, я хочу картину!
Я тяжело вздохнул, и она пристально на меня посмотрела, показывая, что не отстанет.
— Ладно, но рисовать будем здесь, чтобы мастера Беллини правили меня, и давали новые уроки, — решил я, — я правда забыл всё, чему они меня учили.
— Синьор Иньиго, — заверил меня слушающий наш разговор Якопо Беллини, — мы с огромным удовольствием предоставим вам свою мастерскую и не возьмём с вас в этот раз за уроки, ни монеты. Для нас это будет честью.
— Ладно, тогда завтра…
— Сегодня, сейчас! — Анна смотрела на меня так требовательно и умоляюще, что я развёл руками.
— Ладно, сделаю наброски, — снова сдался я, поскольку было непривычно себя чувствовать в роли простого парня, которым крутит как хочет, его девушка. Обычно я был именно таким человеком, который манипулировал другими людьми, так что оказаться на другой стороне, было даже познавательным опытом для меня.
Вернулся Джованни с нотариусом, и мы сначала закончили мои общие дела и только потом усадили Анну на солнечный свет и все три мастера встали за моей спиной, видя, что я взял уголь.
— Сначала я нарисую так, как хорошо могу, — заметил я, — а дальше уже расскажу вам про композицию, свет и свои планы, хочу, чтобы вы поправили меня, если я ошибаюсь.
— Конечно, синьор Иньиго, приступайте, — кивнул мне Якопо Беллини с улыбкой.
Я недавно уже рисовал углём, когда нарисовал портрет Изабеллы принцу Фердинанду, но тут, на холсте, да ещё и хорошим углём, это было уже другое. Я посмотрел на Анну, которая робко улыбнулась мне, видя, что я задумчиво смотрю на неё, и перевёл взгляд на холст.
Руки сами стали действовать, поскольку мысль, которая сформировала желаемый образ Анны в моей голове передала им команду, и вот, точный, скрупулёзный, рисующий мельчащие детали, плоттер заработал.
Я надеялся, что во время моего рисования мастера будут поправлять меня или как-то комментировать, но те молчали, так что я ещё глубже ушёл в проработку рисунка, остановившись только тогда, когда нанёс шесть слоёв глубины, а лицо Анны перестало быть просто рисунком и стало смотреть на нас с холста в виде Мадонны, склонившейся над ребёнком: слегка усталая, нежная, смотрящая не в вечность, а на сына. При этом свет мягко падал на неё сбоку, из-за чего лицо казалось объёмным, а ткани одежды тяжёлые и реальные и всё это было передано лишь двумя цветами.
В мастерской царила полная тишина, поэтому я повернулся к мастерам, чтобы услышать от них комментарии или критику.
Якопо Беллини с трудом оторвав взгляд от моего наброска, пусть и весьма большого, хрипло сказал.
— Синьор Иньиго, приходите завтра прямо с утра, мы подготовим вам темперу и доски.
Анна тут же сорвалась с места, пытаясь увидеть то, что я нарисовал, но я быстро повернул холст обратной стороной и замахал на неё руками.
— Кыш! Кыш!
Девушка разочарованно и зло посмотрев на меня, сказала.
— Конечный результат, синьор Иньиго вы мне хоть покажите?
— Покажу, не волнуйтесь, синьорина Анна, — заметил я и поблагодарил молчавших мастеров.
— Тогда до завтра, я буду рано.
— Приезжайте, синьор Иньиго, — иронично заметил мне Джентиле Беллини, — мы всё равно сегодня вряд ли рано ляжем спать.
Простившись с ними, мы с Анной вышли на улицу, чтобы сесть в лодки и продолжить свой путь. Девушка оставшееся время до дворца дожа молчала и лишь изредка косилась на меня, но отказывалась говорить, что думает.
— Не покажешь?
— Не покажу.
— Ну расскажи хотя бы!
— Анна, — я оторвался от книги, которую переписывал и повернулся в сторону девушки, которая сидела на кровати и ела что-то вкусное, приготовленное для меня Мартой, — ты мне мешаешь.
— Я могу уйти, — она перестала есть и возмущённо на меня посмотрела.
— Слава Богу! — вздохнул я и перекрестился.
— Ах, ты! — девушка вскочила с кровати, бросилась ко мне, но неожиданно обняла и тесно прижалась сзади.
— Анна? — удивился я, не понимая, чего от неё ожидать.
— Ты будешь ревновать, если я скажу, что у меня есть жених и даже назначена дата помолвки? — тихо спросила она.
По моему сердцу словно провели раскалённой кочергой. Я вздрогнул, отложил перо и повернувшись к ней лицом, взял её за руки.
— Было бы наивно с моей стороны ожидать, что такая красивая девушка, да ещё и из дома Морозини будет не занята в твоём возрасте, — попытался я отшутиться.
— Иньиго, не виляй! Ты ревнуешь или нет⁈ — на меня требовательно посмотрели карие глаза.
— Если ты о моём состоянии, то мне неприятно это слышать, поскольку я тот ещё собственник, — вздохнул я, отвечая ей правду, — но поскольку у нас с тобой нет будущего, то я не хочу разрушать твою жизнь. Так что есть жених, значит хорошо, поженитесь после моего отъезда. Я не думаю, что из-за того, что ты принесла в семью такую огромную сумму денег за постройку моих кораблей, его семья отменит помолвку.
Мой рост ещё только приходил в норму, так что Анна без труда смогла приблизить ко мне лицо и поцеловать в губы.
— Анна! А если кто-то войдёт⁈ — трудно было оставлять голову холодной в такой ситуации, но я держался из последних сил.
— Отдаю тебе свой первый настоящий поцелуй, — она с томным взглядом целовала меня ещё и ещё.
— Их уже три, какой из них был настоящим? — попробовал пошутить я.
Карие омуты, в которых я только большим усилием воли не тонул, на секунду сверкнули злостью.
— Теперь ты меня целуй! По-настоящему! — приказала она, и мне ничего не оставалось, как выполнить этот приятный приказ.
Наши губы начали побаливать, мне трудно было дышать, когда она наконец отошла и вернулась на кровать.
— Целоваться я тебя, конечно, подучу, тут определённо есть, над чем работать, — заметила она с прищуром, — но ничего, в моих руках вы расцветёте маркиз, обещаю вам!
— Хочешь, чтобы мной заинтересовались другие девушки? — удивился я, — у меня ведь есть ещё десять кораблей!
— Святых мощей мало, вряд ли кто-то ещё решит их отдать тебе, — вздохнула она, прищурившись, — к тому же я всем ясно дала понять, что ты только мой!
— У тебя точно не будет проблем с женихом? — поинтересовался я.
— А ты его уже испугался? Он больше и сильнее тебя, — иронично посмотрела она на меня.
— Чем больше шкаф, тем громче он падает, — пожал я плечами, — я о тебе же забочусь, а не о нём.
— Моя репутация, благодаря одному нахальному, с некрасивым лицом, но очень богатому чужеземцу… — закатила она глаза, но затем невольно рассмеялась, — Иньиго, не переживай, ты в Светлейшей, здесь правят деньги, корабли и контракты. На всё закроют глаза, пока не будет публичного скандала.
— Про лицо вот сейчас обидно было, — нахмурился я, — я не виноват, что с таким родился.
«Хотя виноват, но не объяснять же это ей, — промелькнула к голове быстрая мысль»
Она спрыгнула с кровати и подошла ко мне снова.
— Готовьтесь маркиз, сейчас я буду вымаливать у вас прощенье за все свои обидные слова, — она снова потянулась ко мне губами, и я не смог, да и не захотел её останавливать.
Была в этом всём только одна ма-а-а-аленькая проблема. Чем больше я погружался в её глаза, в которых всё чаще вспыхивали огоньки страсти, когда она с силой прижималась ко мне, тем страшнее мне становилось. Если до сегодняшнего вечера ещё можно было как-то с натяжкой назвать наши отношения невинной шуткой или лёгким флиртом, то сегодня мы этими длительными поцелуями явно с ней пересекли ту невидимую черту, после которой мне нужно было сделать такой трудный выбор, который меня пугал. Причём пугал настолько, что даже несмотря на близость девушки, по моей спине бежал холодный пот.
Чередуя работу в Арсенале с мастерами корабелами, которые попросили синьора Сильвестро Морозини привлечь меня к работе, поскольку те чертежи и записки с пояснениями, которые я передал с ним, настолько их удивили, что они захотели со мной познакомиться лично, а также работу над неожиданно оказавшимся сложным проектом, изображения Анны, как Мадонны с ребёнком, я не высыпался, встречался с девушкой только ночью в постели, продолжая читать ей книгу Авиценны, а также утром на завтраке у дожа, но оба проекта тем не менее медленно и со скрипом шли вперёд, поскольку и там, и там я работал с величайшими профессионалами.
Техническое задание моё было простое, поскольку опиралось лишь на знания открытого мной ранее навыка «Кораблестроение 16 века», а как следствие этого Арсенал мог всё это легко сделать и сейчас, просто у них не было того опыта, какой Венеция приобретёт позже, за время войны с Османской империей и придет к тому, что задумал сейчас я. Вот его лишь краткое его описание:
I. Корпус
1. Удлинённый и облегчённый корпус (Рисунок 1 приложен):
— сделать корпус более длинным и узким относительно обычного галиота;
— длина: 30 м, ширина: 3,2 м, пропорцию соблюсти строго: 1:9,4
— уменьшить высоту носовых надстроек.
2. Улучшенная подводная часть:
— повысить требования к подгонке досок,
— повысить требования к обстругиванию досок для днища,
— повысить требования к смолению корпуса.
3. Усиление носовой части:
— усилить носовые шпангоуты,
— установить дополнительные продольные балки.
II. Носовая часть
4. Низкий вытянутый форштевень (Рисунок 2 приложен):
— выполнить нос судна низким и вытянутым вперёд.
— убрать все декоративные конструкции, не несущие функционала,
5. Усиленный абордажный клюв:
— усилить нос дубом и железными накладками.
— предусмотреть крепления для абордажных крюков (Рисунок 3 приложен).
III. То, что вам не нужно знать:
6. Крепление под 700 кг веса по оси корпуса.
— вес будет располагаться в носовой части (Рисунок 4 приложен)
7. То, что вам не нужно знать:
— сделать деревянный жёлоб (Рисунок 5 приложен).
— выполнить центральную дорожку усиленной (Рисунок 6 приложен)
8. То, что вам не нужно знать:
— деревянный ящик разместить ближе к центру корпуса (Рисунок 7 приложен).
IV. Управление
9. Улучшенный руль (Рисунок 7 приложен):
— увеличить площадь руля.
— усилить рулевые крепления железом.
10. Запасные элементы управления:
— предусмотреть хранение запасного румпеля,
— предусмотреть запасные рулевые крепления.
V. Вёсла и гребная часть
11. Облегчённые длинные вёсла:
— использовать только качественную ель,
— сделать вёсла более длинными и упругими.
12. Единый размер вёсел
— все вёсла должны быть взаимозаменяемыми.
VI. Боевая часть
13. Отдельный отряд стрелков:
— аркебузиры не должны сидеть на вёслах,
— предусмотреть место для стрелков в носовой части и вдоль центральной дорожки.
14. Защитные щиты:
— установить съёмные павезы для прикрытия стрелков.
VII. Якорное и палубное оборудование
15. Дополнительные лёгкие якоря:
— помимо главного якоря иметь два лёгких вспомогательных.
16. Усиленные канаты
— использовать только лучшие доступные канаты для якорей и абордажа.
Особо взбесили мастеров мои пункты «То, что вам не нужно знать», они, цедя слова говорили, что немаленькие дети и должны точно знать, что и для чего делают, на что я им ответил, спокойно глядя в глаза, что их дело сделать так, как я этого хочу, не больше, но и не меньше.
Они ругались, жаловались на меня Сильвестру Морозини, другим нобилям, и даже дож был вынужден приехать в Арсенал и выслушать их нытьё, после чего сказав.
— Делайте, как просит синьор Иньиго.
Он отбыл, ещё больше заставив мастеров Арсенала меня возненавидеть.
Но, несмотря на споры по каждой букве, каждому рисунку, и каждой моей придирке к качеству их работы, дело всё равно шло, они были слишком большими профессионалами, чтобы делать плохо, так что первую пробную фусту, я решил изменить привычное им название корабля, чтобы не раздражать их больше галиотами, которые им были хорошо известны, а оставить так полюбившиеся мне название корабликов алжирских пиратов, на которое мастера хотя бы не плевались, говоря что «ВОТ ЭТО» недоразумение, никакой не галиот и потонет при первом же шторме или сильной боковой волне.
Так что, сменив название с раздражавшего их галиота на фусту, я на время прекратил споры, которые разгорелись с новой силой, когда речь зашла за вес на носу, да ещё и под семьсот килограмм. Тут уже их слюнями было забрызгано всё на сотни метров вокруг, но я был не умолим, ничего не объясняя, лишь показывал какие места укрепить железом, чтобы свинцовые чушки с подобным весом, просто не улетели в канал Арсенала.
Вот так, шаг за шагом я и двигался вперёд, переламывая своими деньгами, авторитетом и полной поддержкой Сената и дожа, любые возражения корабелов, которые ненавидели меня самой искренней, самой чистой ненавистью, какая вообще только может быть возможна. И слухи о ней прокатывались по всей Светлейшей, заставляя моих соседей на завтраках и ужинах, подшучивать над моими усилиями, заставить всех работать так, как я хочу. Дож и нобили, были явно заинтересованы тем, что я строю, поскольку, не понимая, как и корабелы, зачем мне это, они явно признавали мой опыт в пиратских рейдах и понимали, что я не стану просто так рисковать их и своими деньгами, ведь половину кораблей я собирался строить за свой счёт. Кстати, дельных предложений мне с нужными реликвариями мощей святых, так больше и не поступало, хотя и красивых девушек, а также предложений сотрудничества поступало массово, но я сразу всем сказал, что меня в первую очередь интересуют мощи значимых святых, так что у кого их нет, даже ко мне не подходите со своими предложениями. Поэтому вакантное место на заказ ещё десяти кораблей всё ещё было открыто и на него облизывались все значимые венецианские семьи до одной, особенно когда стало известно, что я заплатил синьору Сильвестро Морозини сразу всю сумму.
Пока первая фуста строилась, я закончил картину для Анны в цвете, и все трое Беллини, участвовали в этом процессе наравне со мной. Во время работы мастера всё реже давали советы и всё дольше смотрели на лицо Мадонны молча. Из последнего они посоветовали мне только три вещи: Якопо Беллини посоветовал мне чуть углубить тень рядом с её головой, Джентиле Беллини дал совет как лучше сделать рельефными ткани одежды Мадонны, а Джованни Беллини, смущаясь дал мне совет, который я, разумеется, выполнил, поблагодарив его за это, лучше поиграть со светом, который падал на её лицо.
И вот, совершенно точно последний штрих упал на картину, и я отошёл от неё, поскольку дальше было только портить.
— М-да, — Джентиле Беллини заходил то справа, то слева оценивая игру света и тени.
— В ней есть жизнь, синьор Иньиго, — покачал головой Джованни Беллини, и для меня его краткий комментарий профессионала дорого стоил.
Вот только один молчаливый Якопо Беллини смотрел на картину с пугающей меня грустью.
— Синьор Якопо, что случилось? Вам что-то не нравится? — с волнением спросил я его, поскольку он после своих правок ни разу не говорил, что картина плоха.
Старый мастер снял с головы шапочку, ещё раз бросил на картину задумчивый взгляд и посмотрел на меня.
— Синьор Иньиго, вы ещё юны, как художник, у вас мало картин, так что вы плохо понимаете эффект, от подобных работ, — он покачал головой, — вы уверены, что хотите её подарить девушке, с которой у вас нет будущего?
Они, разумеется, всё знали, так как шила в мешке Венеции было не утаить, и о наших отношениях с Анной, и даже то, что я сказал ей, что брака между нами не будет, знали очень многие, если не вообще все.
— Я вас не понимаю, синьор Якопо, — я удивлённо посмотрел на него, — для меня, это просто картина.
Мастера тревожно переглянулись, и я решил сменить, какую-то совсем уж грустную тему.
— В любом случае, я бы не справился без вас, — я показал на низ картины, — прошу вас всех троих поставить свои подписи, рядом с моей, иначе она не будет завершена.
Все трое ещё раз переглянулись, кивнули друг другу и расписались на картине, а я достал приготовленный вексель.
— Это не деньги, — я протянул его Якопо Беллини, — это моя благодарность за гостеприимство и особое отношение. Купите больше красок, досок, в общем потратьте эти деньги на что-то, что облегчит вам творчество.
— С такой формулировкой, синьор Иньиго, конечно, я их приму, — с улыбкой взял у меня Якопо Беллини вексель, — и позвольте и нам, сделать вам подарок.
Я удивлённо на него посмотрел, и он сказал Джованни принести раму. Тот сорвался с места и вскоре принёс красивую позолоченную раму с несколькими тонкими пластинами дорогого венецианского стекла, которую они явно заказали точно под мою картину. Размер полосок стекла, очень дорогого и качественного меня удивил, они здорово потратились на этот подарок.
— Благодарю вас, всех троих, — низко поклонился я им, не как дворянин, а как их ученик и они это прекрасно поняли.
Затем они помогли мне вставить картину в раму и я, обернув её в ткань, повез сдавать заказчице, которая только что меня не грызла по ночам, выпытывая, что я такого рисую, что пропадаю днём и ночью. Я молчал, чем злил её ещё сильнее.
Когда я вернулся во дворец дожа, уже окончательно стемнело. Венеция за окнами тонула в чёрной воде каналов и дрожащем свете редких фонарей, а из дальних залов дворца доносились приглушённые голоса слуг и звон посуды. Я нёс картину сам, никому, не доверив её даже на короткий переход от лодки до своих покоев, и лишь когда двери за мной закрылись, отрезая от охраны и Бернарда, я позволил себе облегчённо выдохнуть.
Анна ждала меня. Она сидела у открытого окна, поджав под себя ноги, с книгой в руках, но едва увидела у меня большой свёрток, окутанный в ткань, как сразу захлопнула её и вскочила на ноги.
— Наконец-то! — возмущённо заявила она, быстрым шагом подходя ко мне, — я уже начала думать, что ты решил умереть в мастерской Беллини.
— После того, как ты чуть не разорила меня своими вчерашними и позавчерашними покупками? — устало ответил я, осторожно ставя картину к стене, — нет уж, жить я теперь буду долго, но очень экономно.
Она фыркнула, но взгляд её уже был прикован к свёртку.
— Это она? — прищурилась она.
— Нет, — серьёзно ответил я, — я доски для кухни купил.
Анна зло посмотрела на меня
— Иньиго, я сейчас разденусь и буду к тебе приставать!
Она шагнула ко мне, явно намериваясь осуществить свою угрозу.
Я невольно улыбнулся, видя, как её буквально трясёт от любопытства. За эти дни она действительно измучила меня бесконечными вопросами, попытками пробраться в мастерскую и даже подкупить слуг Беллини, чтобы те хоть одним глазом дали посмотреть ей на мою работу. Те, разумеется, по моему совету, брали деньги, но ничего не делали.
Я осторожно поднял картину и поставил её на приготовленный заранее стол у стены.
— Только не кричи, — предупредил я девушку, — ночь на дворе.
— Иньиго, я, по-твоему, ребёнок? — тут же возмутилась Анна.
— Это спорное утверждение, — хмыкнул я и стянул ткань с картины, отойдя от неё.
Даже после всех дней работы, советов Беллини и бесконечных исправлений, картина всё равно ударила по мне неожиданно сильно. Вставленная в рамку, она смотрелась немного по-другому, как я привык видеть её в мастерской, а тонкое венецианское стекло мягко ловило свет свечей, и казалось, будто сама доска светится изнутри.
Анна не сказала ни слова, медленно подошла ближе к картине.
Сначала её взгляд остановился на лице Мадонны, затем скользнул ниже, к складкам пурпурного плаща, к рукам, к ребёнку, которого она держала с такой осторожной нежностью, словно боялась разбудить. Потом девушка снова посмотрела на лицо женщины на картине. На своё лицо, но не то, которое она видела каждое утро в зеркале.
Там не было привычной насмешливости, капризности или холодного расчёта патрицианки Морозини. Художник увидел её иначе: спокойной, усталой, нежной, живой.
Свет мягко ложился сбоку на её щёку и висок, делая лицо почти объёмным, а взгляд был направлен не вперёд, а вниз, на ребёнка, которого она держала так бережно, будто в целом мире для неё ничего больше не существовало.
Я увидел, как девушка остановилась совсем близко к картине и уже собирался отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить внезапно ставшую слишком тяжёлой тишину, но что-то внутри заставило меня передумать, поскольку она смотрела на картину так, словно забыла, где находится.
Наконец её пальцы очень осторожно коснулись рамы.
— Это… я? — впервые тихо спросила она.
— Ну, я надеюсь, — попытался улыбнуться я, — иначе мне придётся искать по всей Венеции другую девушку, с похожим лицом, чтобы отдать ей эту картину.
Анна похоже даже не услышала моей шутки.
Я увидел, как дрогнули её ресницы, а затем она неожиданно повернулась ко мне. В её глазах было что-то такое, от чего мне внезапно стало не по себе. Там не было того, что я ожидал увидеть: восхищения, радости, женского кокетства. Она смотрела на меня так, словно впервые пыталась понять, кто этот человек, что сейчас стоит перед ней.
— Неужели… ты правда меня так видишь? — почти шёпотом спросила она, пристально пытаясь вглядеться в меня.
Я не смог выдержать её взгляд и отвёл свой в сторону.
— Наверное, — ответил я, пожав плечами, — иначе я не смог бы нарисовать именно так.
В комнате снова стало очень тихо, так что я слышал, как за окнами плещется ночная вода каналов, а где-то совсем далеко смеются пьяные моряки.
Анна вдруг бросилась ко мне и так крепко обняла меня, что я удивился, откуда в этом хрупком теле взялась подобная сила.
— Иньиго! Прошу тебя, умоляю именем Господа нашего, останься! — слезы впервые вырвались из её глаз, и я почувствовал, как моя одежда начинает мокнуть, — будь моим! Прошу тебя! Останься со мной!
Её слезы текли, впитывались в мою одежду, и из моих глаз тоже полились слёзы, сначала неуверенно, словно опасаясь, что я покажусь ей слабым, но от её вздрагиваний и слёз, плакал всё больше и я сам.
Тёмное пламя, зажжённое в моём сердце проклятым мамлюком и лишь слегка прибитое ночными молитвами и постом с отцом Иаковом, под напором этих слёз медленно стало гаснуть и наконец полностью потухло.
Я отчётливо понимал, что ни её слёзы, ни мольбы, ни даже наши совместные чувства, не встанут препятствием к моей цели. Если я хочу быть герцогом, если хочу быть человеком, которого уважают и боятся даже короли, то моей женой станет пусть и не любимая женщина, но та, кто даст мне ещё больше власти и связей, поскольку с женой-венецианкой, путь в высший цвет Европы был мне практически закрыт, а делать из Анны свою любовницу, я не мог, просто не мог.
— Анна, я тебя люблю, — сказал я, с силой отодвигая её от себя.
— Иньиго, я тоже тебя люблю! — закивала она, не понимая, почему я вдруг становлюсь таким холодным.
— Я прошу тебя, сегодня собрать вещи и съехать к себе, — спокойно, но твёрдо сказал я, вытирая текущие у меня слёзы, — наши отношения, начавшиеся, как шутка, зашли так далеко, что я вынужден это остановить.
— Но почему? — она широко раскрыла глаза, — мы любим друг друга! Давай поженимся!
Перед моими глазами в дополнение к уже ранее мелькавшим мыслям о герцогской короне, промелькнули ещё поиск монет, долги перед Станцией, противостояние с неизвестными пока ещё мне соперниками по поиску духовных артефактов, и я отрицательно покачал головой.
— Либо уедешь сейчас ты, либо я брошу тебя прилюдно, — жестоко сказал я, — у меня здесь проекты, долг перед дожем и Республикой, я не могу этим заниматься, когда моё сердце разорвано на части.
— Ты ставишь всё это выше меня и нашей любви? — девушка испуганно на меня посмотрела, — да у тебя тогда вообще нет сердца. Там нечему разрываться.
— Анна, уходи. Прошу тебя последний раз, поскольку ты уже хорошо знаешь, на что я способен, — пока ещё спокойно сказал я.
Она действительно знала, так что кивнула, и молча ушла, почти сразу в комнату зашли её служанки, аккуратно закутали портрет в ткань и унесли его, забрав потом книгу и остальные её вещи.
Вскоре двери за ними захлопнулись, и я остался снова один.
— Марта! — позвал я и когда испуганная флорентийка заглянула, явно ожидая увидеть меня в гневе, я спокойно сказал.
— Переодень меня, и принеси книгу, я ложусь спать. Ужинать не буду.
— Слушаюсь, синьор Иньиго, — поклонилась она и вышла, тихо закрыв за собой дверь, а когда вернулась, переодев и оставив меня в постели с книгой в руках, с совершенно спокойным лицом, на котором не было ни единой слезинки.
Утром я сказался больным и не пошёл на завтрак, вот только ближе к обеду, ко мне тихо, словно крадясь в собственном дворце зашёл дож, сел у моей кровати и задумчиво посмотрел на меня.
— Я видел картину Иньиго, — тихо сказал он, — её видела или слышала о ней уже вся Светлейшая.
Я промолчал, и он положил свою руку на мою.
— Я понимаю, и те, кто принимает решения понимаем тебя. Мы подтверждаем все договорённости, которые заключили с тобой ранее. Светлейшая умеет ценить людей, способных ставить дело выше личного, так что строй свой флот так, как ты хочешь, мастерам Арсенала я приказал перестать спорить с тобой не по делу.
— Спасибо, ваша светлость, — ответил я спокойным голосом, — сегодня я отлежусь, а завтра поеду в Арсенал.
— Хорошо, поправляйся мой друг, — кивнул он и убрав руку, тихо вышел.
— Лоренцо, — следующим утром я встал, и не обращая внимания на людей вокруг, без стука вошёл в комнату к флорентийцу, застав его с Аньес в одной кровати.
— Упс, — я тут же вышел и закрыл за собой дверь, а потом подождав пять минут, постучался.
— Войдите, — послышался обречённый голос, и я вошёл, видя, как одетая девушка склонилась передо мной в поклоне.
— Аньес, принеси пожалуйста новую одежду для синьора Лоренцо, — спокойно попросил я служанку, будто и не было недавно от неё ко мне жарких признаний в любви. После того, что вчера произошло с Анной, мне уже было всё равно на человеческую ложь.
Она, поклонившись, стрелой вылетела из комнаты, а юноша посмотрел на меня с волнением.
— Вы не сердитесь? Синьор Иньиго?
— На что мне сердиться, мой юный ученик? — изумился я, так искренне, что его стало отпускать, — ты молодой, здоровый парень, если тебя тянет к девушкам, это даже неплохо… для флорентийца.
— Ай, синьор Иньиго, не нужно опять об этом! — возмутился он, — даже для Флоренции, содомия не есть что-то поощряемое обществом.
— Давай я сделаю её твоей личной служанкой? — поинтересовался я и когда он благодарно на меня посмотрел, я кивнул.
— Скажу Марте, Аньес отныне будет только твоя, чтобы даже не смотрела на других мужчин!
Вскоре девушка принесла одежду и стараясь не смотреть на меня стала помогать Лоренцо одеваться, а я задумчиво посмотрел на его стол, заваленный бухгалтерскими книгами. Даже тут, из-за отношений с Анной я кинул его одного, дав просто свои расчёты по рейду, чтобы он с ними разбирался, а на самом деле, чтобы не мешал моим отношениям с девушкой. Ещё один пункт к тому, что я принял вчера верное решение.
— В общем хватит отлынивать от работы, — сказал я ему, когда он переоделся, — пойдешь сегодня со мной на завтрак к дожу, а потом в Арсенал. Хочешь посмотреть на то, как строятся корабли?
— Конечно, синьор Иньиго! — радостно закричал он, — я столько раз вас просил об этом, но вы всё время были заняты!
— Не помню такого, — нагло соврал я и повёл его в зал, где обычно дож завтракал с несколькими нобилями, которые были приглашены к его утренней трапезе.
Когда я вошёл, разговоры мужчин сразу прекратились, на меня устремились задумчивые взгляды.
— Доброе утро, синьоры, — я поклонился всем, будто ничего не случилось, — простите, но сегодня я с мальчиком.
— Синьор Иньиго! — возмутился тут же Лоренцо, явно ещё не зная, что мы с Анной расстались, — не позорьте меня перед всеми!
— Ну, Иньиго, что поделать, — дож подхватил моё легкое подтрунивание над Лоренцо Медичи, — флорентийцы они такие, да.
— Синьор Лоренцо, а как церковь смотрит на содомию во Флоренции? — тут же задал невинный вопрос Джорджо Лоредан, и из ушей парня тут же, едва не пошёл дым.
Я, посмеиваясь, сел за стол и посадил рядом Лоренцо.
— Тебя так легко вывести из себя, мой юный друг, — покачал я головой, — хорошо, что ты находишься среди друзей.
— Это безусловно так, Иньиго, — подтвердил дож, — семья Медичи всегда получит в Венеции то уважение, какое она заслуживает.
Лоренцо, понимая, что это просто была такая лёгкая его проверка на устойчивость, стал успокаиваться.
— Ваши планы на сегодня, синьор Иньиго? — осторожно поинтересовался у меня один из нобилей.
— Работать в Арсенале, — склонил я голову в сторону венецианца, — вечером продолжу работу над переводом книги, больше ничего.
Старые нобили переглянулись.
— Мы тоже с нетерпением ждём, когда ваш первый корабль выйдет из ворот Арсенала, — кивнул дож, отвечая мне вместо нобиля, — я попросил синьора Сильвестро, найти для тестов лучших моряков и гребцов.
— Я сам с нетерпением жду того мгновения, ваша светлость, когда взойду на борт новой фусты, — с лёгкой улыбкой кивнул я.
— Мы все, этого ждём, синьор Иньиго, — тонко улыбнулся он.
Дальше за завтраком мы разговаривали про корабли, контракты, цены на сырьё, а после завтрака, я повёл Лоренцо на улицу. Тут он внезапно остановился и спросил.
— Синьор Иньиго, а синьорина Анна? Она не поедет с нами? Обычно вы всегда вместе.
Стоявший рядом с ним Бернард, а также солдаты охраны побледнели, отводя от меня взгляды, я увидел, как в нашему разговору прислушиваются даже лодочники, навострившие уши.
— Лоренцо, прошу тебя, не произноси пожалуйста больше это имя, — спокойно попросил я его и несмотря на то изумление, какое было написано на его лице, мы стали садиться в лодку. Краем глаза я видел, как Бернард наклонился к нему и что-то прошептал на ухо, отчего глаза флорентийца округлились, и он посмотрел на меня с грустной обречённостью.
Мы вскоре добрались до Арсенала, и я привычно окунулся в ничем не прикрытую ненависть профессионалов своего дела к полному профану, который мало того, что не говорит им, что и для чего они должны делать, так ещё и прикрывается своими связями с Сенатом и дожем.
И несмотря на то, что да, мастера-корабелы явно получили втык, чтобы не лезли ко мне совсем уж по мелочам, но копившаяся у них ненависть неделями, нашего весьма не мирного общения никуда не делась, так что уже через час, они забыли обо всём, что им говорили и они снова на меня орали, говоря, чтобы я шёл портить служанок, нюхать цветы, но не лез в их святая святых, где они знают всё лучше меня.
Я за словом в карман не лез и покрывал их в ответ таким матом на смеси нескольких языков, что у Лоренцо, который всё это время молча находился со мной рядом и лишь изумлённо разглядывал по сторонам огромный технологически сложный производственный комплекс, горели от стыда уши.
— Да срать я хотел, что вы там думаете, мастер Донато, — орал я на корабела, который отказывался лично для меня переделывать вёсла, которых и так на складах было полным-полно, — найдите ель и из неё делайте одинаковые, взаимозаменяемые вёсла для моих фуст.
— Зачем это делать, когда вёсел и так полно, возьмите себе в десять раз больше и хоть завалите ими весь свой корабль! — орал он в ответ.
Из-за чисто профессиональных споров и их ненависти в мой адрес, границы моего дворянства сильно раздвинулись, и они давно уже перестали видеть во мне заказчика, а лишь наглого, дерзкого и хамоватого неуча, который лезет со своими советами, к корабелам, которые за свою жизнь выпустили больше кораблей, чем тому лет.
Синьор Сильвестро Морозини, который присутствовал обычно при всех таких спорах, был и сегодня, бледнея и краснея от тех матов, которые летели с обоих сторон.
— Всё, я не намерен дальше спорить, найдите мне ель и сделайте вёсла, чертёж с размерами я вам дал! — приказал я мастеру, устав спорить, — или пойду, найду ближайшего плотника к Арсеналу и закажу вёсла для фусты у него, он явно сделает их лучше и быстрее, чем вы.
Услышав подобное святотатство, гастальд вёсельного цеха оскорбил мою матушку и всю мою семью, а затем плюнув от злости, ушёл искать еловые брёвна.
— Синьор Иньиго, — ко мне подошёл Сильвестро Морозини и скромно поинтересовался, — может стоит им как-то напомнить, что вы дворянин? И не стоит им так с вами разговаривать?
— Синьор Сильвестро, — я внимательно на него посмотрел, но не увидел даже тени того, что он зол на меня или недоволен случившимся с его дочерью, — пусть делают свою работу, как я прошу, на остальное мне плевать.
— Как вам будет угодно, — поклонился он, отходя в сторону.
Я повернулся к Лоренцо, уши которого пылали от смущения.
— Я наверно зря взял тебя с собой? — поинтересовался я у него.
— Нет! — тут же замотал он головой, — нет, синьор Иньиго! Мне здесь очень нравится! Я никогда подобного не видел.
— И не увидишь, — хмыкнул я, — это можно сказать восьмое чудо света. Ах, прекрасный мой Арсенал, как я бы хотел запустить сюда свои ручки поглубже.
— Вам их сразу отрубят, Иньиго, — проворчал рядом Бернард, — вас здесь все так искренне ненавидят, что я удивлён, как ещё одежда на вас не загорелась.
Я рассмеялся от его слов, поскольку это была правда.
— Ладно, идёмте обедать, мне понравилась та таверна, которая находится неподалёку от ворот Арсенала, — решил я, — наберусь силами, поскольку мне ещё сегодня с конопатчиками разговаривать.
Расспрашивая Лоренцо о том, что ему сегодня понравилось в Арсенале, мы вышли из ворот и почти сразу наткнулись на небольшой отряд молодых мужчин, все сплошь вооружены и явно кого-то ждали.
— Эй, ты! — сразу услышал я, стоило только мне подойти ближе к ним, — трус несчастный!
— Синьор Иньиго, я разберусь, — Бернард поднял руку и часть моей охраны стала вынимать мечи, часть доставать из-за спин аркебузы, чтобы раздуть фитили, но к моему удивлению, людей, кричавших мне гадости это не остановило, возможно потому, что со мной сегодня было всего двадцать человек, а не как обычно пятьдесят.
— Прячешься за спиной своей охраны? — снова заорал молодой мужчина лет двадцати двух, — какой же ты трус! Смотреть на тебя жалко!
И тут до меня стало доходить, что это не какие-то там обычные бандиты, слишком они были хорошо одеты, а у этого конкретного парня было ко мне явно что-то личное. Чистую ненависть я научился уже распознавать на примере мастеров Арсенала, вот и тут, на меня пахнуло всеми подобными же миазмами.
— Бернард, погоди, тут надо разобраться, — остановил я своих солдат и вышел вперёд.
— Синьор, мы знакомы? — я посмотрел на можно даже сказать красивого парня, который был выше меня, шире в плечах и очень хорошо одет, пожалуй, даже можно сказать, что тоже лучше меня.
— Мне не нужно знать такую поганую собаку, как ты, — он тоже вышел вперёд, нависнув надо мной.
Я видел, как сотни людей, привлечённые шумом начинают стекаться к нам, чтобы услышать разговор. Дело пахло большим скандалом.
— Синьор, — я спокойно вздохнул, — ваши родители не дали вам образование? Вы можете нормально, на человеческом языке объяснить, в чём причина вашей агрессии в мой адрес⁈
— Я пришёл защитить честь моей невесты, которую ты опозорил! — заорал он на меня.
— А ваша невеста, она кто? — я стал догадываться, вспоминая наш разговор с Анной.
— Анна Морозини, — подтвердил он мои догадки, постоянно тиская рукоять своего меча, — я требую судебного поединка! Сейчас! Немедленно!
— Что-то требовать, синьор, вы можете у себя на конюшне… — вздохнул я и почти сразу моя голова мотнулась в сторону, от прилетевшей пощёчины.
Я видел её, мог уклониться, но подумал, что совсем не хочется сейчас расходиться, потом договариваться о месте и времени, потом ещё объясняться со всеми, что я не буду его прощать и проходить долгие беседы, которые будут пытаться нас примирить, а лучше и правда, закончить всё прямо здесь и сейчас.
Народ вокруг ахнул.
— Бернард, расчисть пожалуйста место для поединка, — спокойно попросил я бледного швейцарца, — мы будем с этим синьором сейчас драться.
Тот кивнул, и солдаты, убирая мечи, расчистили круг от людей и мешающих предметов, а я, вытащив из ножен меч и дагу, встал в защитную гвардию болонской школы. Разговаривать было больше не о чем. Это понял и мой соперник, который вытащив и свой меч, бросился на меня в одном лишь желании: сломить, растоптать и унизить, думая, что его рост и вес, дадут ему преимущество.
В обычной драке оно кончено дало бы, но не после того, как надо мной измывался Валеран де Ваврен, называя это обучением.
С полэксом я бы ещё проще справился с этим взбешённым быком, но и так, я отклонился в сторону и по ходу его движения поставил ему подножку, о которую он запнулся и кубарем полетел на землю. Его друзья тут же заорали, говоря ему вставать и всячески поддерживали его криками, я же просто молчал и контролировал дыхание, цепко наблюдая за движением его рук, плеч и ног.
Заорав что-то оскорбительное, он опять бросился на меня, но я снова ушёл с линии атаки, в этот раз пнув его сбоку в коленную чашечку, отчего он снова кубарем улетел на землю.
— Я знал, что ты трус! — заорал он, и кровь так сильно прилила к его лицу, что оно стало красным, просто пылающим, от ярости, — дерись как мужчина!
Я молчал, лишь поманил его дагой к себе, и когда он снова бросился, пытаясь сделать укол, чтобы хоть как-то достать меня.
Поймав его клинок, я закрутил его в классической болонской школе и быстро сблизившись, подставил бедро под него, затем захватив руку, сделал бросок. Мужчина от собственной инерции и веса, с такой силой ударился о каменную мостовую, что несколько секунд хватал ртом воздух, не в силах не то, что встать, но и дышать.
Со стороны зрителей послышались смешки и ему стали предлагать прекратить подметать мостовую и лучше заняться тем делом, ради которого он и вызвал второго синьора на бой. Его друзья стали перекрикивать толпу, что я дерусь нечестно, на что получили в ответ порцию оскорблений, направленную уже и в их сторону.
Соперник, отдышавшись, встал, но по его тяжёлому дыханию и тому, как он бережёт ногу, по которой я ударил сапогом, я понял, что бой им проигран, просто он ещё об этом не знал. Мне осталось довести его в том же стиле до конца, поэтому я перестал работать вторым номером, перешёл в атаку сам, но вместо того, чтобы только фехтовать, я, как и мой бургундский учитель, просто пытался сократить дистанцию и зацепить его руку или ногу, чтобы можно было сделать толчок, пинок или бросок.
Вот и очередной раз, когда он уже едва мог дышать от постоянных падений, я увидел момент и подсёк ему ноги, и заваливая его на землю, захватил его руку на болевой, придавив бёдрами шею.
У него было два выхода, или я ломал ему руку, поскольку я без всяких угрызений совести это делал и ещё миг, и кости бы сломались, но ко мне бросился один из его друзей и криком.
— Мы признаём поражение! Остановитесь синьор!
Его тут же остановил меч Бернарда, который преградил ему путь.
— Он сам вызвал синьора Иньиго на бой, так что сам должен признать поражение, — не дал ему Бернард с помощью такой хитрой уловки избежать честного проигрыша.
Тот остановился и яростно посмотрел на швейцарца, но толпа орала и улюлюкала, восхищаясь бесплатным зрелищем, так что мой соперник подо мной прохрипел едва слышно.
— Я сдаюсь.
Я тут же отпустил его руку, слез с его тела, затем подняв свой меч, я вложил его в ножны, следом последовала дага и я также молча отвернувшись от поверженного соперника, направился к бледному Лоренцо.
— Ну что? — спокойно поинтересовался я у него, — идем обедать?
Он закивал головой, не в силах сказать хоть слово и солдаты моей охраны раздвигая толпы собравшегося народа, стали расчищать нам путь до таверны.
Вечером во дворце дожа было непривычно тихо. Не было слышно музыки, громких голосов и даже слуги двигались осторожно и почти бесшумно. За длинным столом сидело лишь несколько человек: сам дож, Сильвестро Морозини, отец молодого Барбариго и ещё несколько старых патрициев, слово которых было весомым для всех в Светлейшей.
Свечи спокойно горели в тяжёлых серебряных подсвечниках, отражаясь в кубках с вином, а разговор всё никак не начинался, хотя каждый из сидящих за столом прекрасно понимал, зачем его сюда пригласили.
Кристофоро Моро задумчиво смотрел в стоящий перед ним кубок, медленно вращая его в пальцах, затем тяжело выдохнул, прежде чем начать говорить.
— Светлейшая переживала и не такие скандалы, синьоры, но этот будет забыть ей очень непросто.
Никто не стал спорить, слишком много людей видели произошедшее возле Арсенала, слишком быстро разошлись слухи, а хуже всего было то, что каждый новый пересказ делал ситуацию только унизительнее для Альвизе Барбариго. Уже сейчас по тавернам и причалам рассказывали не сам поединок, а то, как высокий и сильный молодой патриций раз за разом летел на мостовую, не в силах достать своего более слабого по виду противника.
Отец жениха сидел мрачный и напряжённый. Он почти не притрагивался к еде, а пальцы его так сильно сжимали свой кубок, что казалось ещё немного и тонкое венецианское стекло лопнет.
— Мой сын защищал честь своей невесты, — наконец глухо произнёс он, — и вместо благодарности, он должен получать насмешки всего города?
— Ваш сын, — спокойно заметил один из старых патрициев, — должен был сначала подумать, где именно вызывать человека на бой. Он разве не знал, что возле Арсенала всегда толпы народа, и там даже драка лодочников к вечеру становится известна половине Венеции?
Барбариго-старший резко поднял взгляд от своего кубка.
— Вы предлагаете мне теперь ещё и обвинять собственного сына?
— Нет, — спокойно ответил нобиль, — я предлагаю вам смотреть на вещи трезво. Скандал уже случился, теперь вопрос только в том, насколько далеко он зайдёт.
Дож медленно поставил кубок на стол и оглядел присутствующих.
— Именно поэтому мы и собрались здесь, синьоры, — негромко сказал он, — Светлейшей не нужна вражда между двумя древними домами, особенно сейчас, когда Республика находится в войне с османами.
После этих слов он перевёл взгляд на главу дома Морозини.
— Синьор Сильвестро, — осторожно произнёс он, — я полагаю, вы уже поговорили с дочерью?
Сильвестро Морозини ответил не сразу, он несколько секунд задумчиво смотрел на тёмное вино в своём кубке, затем наконец поднял взгляд, принимая очень тяжёлое решение.
— Да, ваша светлость, — ровно ответил он, — говорил.
— И что сказала синьорина Анна? — вкрадчиво поинтересовался дож.
После этого вопроса за столом окончательно стало тихо. Даже слуги у стен замерли, понимая, что сейчас могут прозвучать слова, после которых многое уже нельзя будет вернуть назад.
— Анна просила передать, главе дома Барбариго, — спокойно сказал Морозини, — что не намерена выходить замуж за человека, который не способен себя контролировать, особенно после того, как она его об этом попросила.
Джованни Барбариго резко побледнел, но Сильвестро продолжил говорить тем же ровным голосом.
— И который, потеряв над собой контроль, умудрился ещё и проиграть.
Несколько секунд никто не говорил ни слова, все пытались осознать прозвучавшие слова. Джованни Барбариго, начав краснеть, стал медленно подниматься со своего места, ударив по столу рукой с такой силой, что зазвенела посуда. От этого резкого звука вздрогнули все.
— Морозини, между нашими домами заключён брачный договор, приданое вашей дочери уже определено, дата свадьбы назначена. Вы не можете просто взять и расторгнуть всё из-за одной драки!
— Одной драки? — впервые за весь вечер Сильвестро посмотрел прямо в глаза уже было понятно, бывшему партнёру, — я предупредил вас, чтобы Альвизе держался подальше от маркиза, но он вместо этого вызвал его на поединок посреди города и ещё проиграл у всех на глазах, так что теперь половина Венеции смеётся над этой историей, будто Светлейшей и без того было мало разговоров вокруг имени моей дочери! Он мог понять, что сейчас не время и не место для его ревности⁈
— А кто это начал, синьор Морозини? — голос Джованни Барбариго стал заметно жёстче, — это ваша дочь вела себя недостойно патрицианки Светлейшей! Или теперь считается нормальным жить рядом с чужеземцем, пока вся Венеция обсуждает их связь⁈
За столом снова стало очень тихо, а один из старых нобилей едва заметно поморщился, понимая, что разговор начинает заходить слишком далеко, но Сильвестро Морозини неожиданно для всех даже не изменился в лице, продолжив отстаивать честь своего дома и дочери.
— Синьор Джованни, — ровно ответил он, — Анна жила в отдельных комнатах дворца дожа, под защитой и покровительством самой Светлейшей, так что осторожнее пожалуйста со своими словами.
Барбариго хотел что-то ему ответить, но Морозини поднял руку и продолжил говорить, тем же спокойным голосом.
— И за тридцать тысяч флоринов контракта, синьор Джованни, очередь желающих оказаться рядом с маркизом уже выстроилась от дворца дожа до самого Арсенала, включая дочерей половины присутствующих здесь домов. Так что не нужно мне тут говорить, как она себя при этом вела.
Барбариго-старший грозно прищурился.
— Вы что, продаёте честь собственного дома за золото? — тихо поинтересовался он.
Сильвестро Морозини медленно покачал головой.
— Нет, синьор, — спокойно ответил он, — я просто не лицемерю.
Один из старых нобилей осторожно вмешался, пока разговор окончательно не перешёл в ссору, двух старейших и влиятельных домов.
— Синьоры, давайте пожалуйста без взаимных оскорблений, — устало произнёс он, — вопрос приданого можно решить отдельно, поскольку деньги возвращаются, а репутация — нет.
Джованни Барбариго тяжело опустился обратно на свой стул.
— Вы понимаете, что этим решением убиваете моего сына? — тихо спросил он у Сильвестро Морозини, но тот отвёл взгляд. Анна высказалась ему предельно ясно, он свою дочь знал как никто другой, и понимал, что она не изменит своего решения. По его молчанию, это поняли и все присутствующие за столом, а Джованни Барбариго схватился за голову.
Дож медленно провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул.
— Альвизе нужно на время исчезнуть из Венеции, — наконец негромко решил он, — пусть отправится по делам семьи: на Крит, Кипр, Родос, в общем мне всё равно куда. Пусть остаётся там, пока город не успокоится.
— Мой сын не трус, чтобы бежать, — тут же резко ответил дожу Джованни Барбариго.
— Никто и не говорит, что он трус, — спокойно заметил дож, — но если он останется здесь, то либо снова полезет к маркизу, либо окончательно станет посмешищем для всего города. Я пытаюсь спасти вашего сына, синьор Джованни, и вы должны это понять.
Тот ничего не ответил, поскольку дож был прав и это понимал не только он, но и все сидящие за столом. Одно дело, если бы он выиграл бой, или даже проиграл его не так позорно, сам при этом бросив вызов, и подняв руку на маркиза, другое, когда теперь вся Светлейшая смаковала подробности боя, когда небольшого роста и более сухощавого телосложения чужеземец, валял по земле одного из самых знатных отпрысков патрицианских домов Венеции, который был к тому же явно выше него и сильнее.
— Считаю, что мы поговорили, — закончил тяжёлый разговор Кристофоро Моро, показывая жестом, что все могут расходиться.
Зайдя утром за Лоренцо, я повёл его завтракать к дожу, а зайдя в зал, я спокойно поклонился присутствующим.
— Доброе утро, синьоры, — произнёс я ровным голосом.
— Доброе утро, Иньиго, — кивнул мне Кристофоро Моро, — прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.
Я сел рядом с Лоренцо, который после вчерашнего, выглядел подозрительно тихим и старался лишний раз ни на кого не смотреть. Видимо, Бернард всё-таки успел за вечер посветить его во все подробности происходящего, поскольку флорентиец теперь посматривал на меня с каким-то опасливым восхищением.
Я спокойно взял хлеб, намазал на него масло и налил себе немного травяной настойки и только после этого заметил, что за столом до сих пор стоит полная тишина, был слышен только негромкий перезвон столовых приборов, которыми нобили вяло елозили по тарелкам.
— Что-то случилось, синьоры? — поинтересовался я у всех, с лёгким удивлением в голосе.
Несколько венецианцев невольно переглянулись, а один едва не поперхнулся вином. Сам же дож тихо хмыкнул.
— Нет, Иньиго, — ответил он, — мы просто опасаемся, что если будем сильно шуметь, то ты начнёшь на нас орать, как вчера на мастеров Арсенала. Мне даже вчера пожаловались те, кто знает немного арабский, что в твоих речах звучало что-то касающееся ослов и жён тех мастеров, которые с тобой усердно спорят.
За столом послышались осторожные смешки, Лоренцо покраснел до самых кончиков ушей, а я тяжело вздохнул.
— Ваша светлость, вы даже не представляете себе, насколько упрямые люди, эти корабелы. Была бы моя воля, я задушил бы мастера Донато его же веслом.
— Зато вся Венеция теперь знает, что вы Иньиго, умеете обращаться не только с вёслами, — с лёгкой усмешкой заметил Джорджо Лоредан.
Лоренцо рядом со мной с красного цвета стал становиться белым, а я спокойно потянулся к сыру, взял его, положил на бутерброд и только потом поднял взгляд на нобиля.
— Синьор Джорджо, — невозмутимо ответил я, — я тихий и мирный человек, но парень сам вызвал меня на поединок, я лишь постарался не покалечить его сильнее необходимого.
Дож внимательно смотрел на меня несколько секунд, затем осторожно спросил.
— А почему вы этого не сделали? Он ведь вас ударил, а я знаю, что в Арагоне и Кастилии, откуда вы родом, весьма щепетильны в вопросах чести.
— Зачем? — спокойно поинтересовался я, — он не мой враг, не враг Венеции, просто оступившийся молодой человек.
Старые патриции, сидящие за столом, задумчиво переглянулись. Вчерашние рассказы очевидцев теперь окончательно сложились у них в голове в цельную картину, и она нравилась им всё меньше и меньше.
— Надеюсь, Иньиго, — осторожно продолжил он, — что твоё сегодняшнее посещение Арсенала пройдёт более спокойнее, чем вчерашнее.
— Дай Бог, чтобы так и было, ваша светлость, — тяжело вздохнул я, — но если мастера снова начнут рассказывать мне, что одинаковые вёсла делать невозможно, то я ничего не могу вам обещать.
Несколько стариков всё-таки рассмеялись, напряжение за столом немного спало, поскольку начались привычные уже мне разговоры о кораблях, ценах на древесину, а также о войне с османами, а я спокойно продолжил завтракать, будто вчера возле ворот Арсенала действительно не произошло ничего заслуживающего внимания.
После завтрака мы снова с Лоренцо отправились в Арсенал, и я раз за разом ловил его задумчивый взгляд на себе.
— Лоренцо? — я поднял бровь, — в тебе опять пробудились твои флорентийские корни? Иначе не понимаю, почему ты смотришь только на одного меня. Оглянись, смотри сколько вокруг красивых девушек!
Парень покраснел.
— Синьор Иньиго, вам доставляет удовольствие издеваться надо мной, всё время напоминая о постыдном? — хмуро поинтересовался у меня Медичи.
— Я издеваюсь? — изумился я, пристально посмотрев на него, и затем показал пальцем на Бернарда, — смотри, вот барон издевается надо мной? Когда подтрунивает над тем, что девственницы и я, просто несовместимы? И всех нужно сначала отдавать ему, а когда они лишатся девственности, уже только потом передавать мне. Так якобы будет безопаснее для всех вокруг.
Лоренцо Медичи перевёл взгляд на швейцарца, который попытался сделать вид, что его нет с нами в лодке.
— Бернард, у меня хороший слух, — я иронично посмотрел на него, — не нужно тут строить из себя оскорблённую девицу, я всё слышал, что ты про меня вчера говорил Марте.
— А я что не прав, что ли? — огрызнулся раздражённо он оттого, что я поймал его на горячем, — первая послужила причиной войны с Миланом, вторая едва не рассорила вас с Римским папой, про третью я уже вообще молчу, и не буду больше никогда про неё говорить.
Лоренцо Медичи широко раскрыл глаза.
— Бернард, а ты расскажешь мне про это? — тут же поинтересовался он у барона, — я не слышал этих историй.
— Нет!
— Конечно!
Наши голоса с Бернардом прозвучали в унисон, так что даже вёзший нас гондольер, прислушивающийся к разговору, постарался скрыть улыбку.
— Бернард, я запрещаю! — стал возмущаться я, но больше для приличия, поскольку по загоревшимся от любопытства глазам Лоренцо было понятно, что он всё равно всё выпытает у швейцарца, с которым они последнее время весьма тесно общались.
Так, препираясь и споря, мы и доплыли до Арсенала, где у меня снова начинался рабочий день, прямо как у простого корабела.
Утро выдалось тяжёлым и душным, поскольку над Венецией висел густой серый туман, а у дальних причалов уже готовилась к отплытию на остров Родос галера, которая должна была увезти молодого патриция подальше от Светлейшей, пока город не забудет хотя бы часть того позора, которым последние недели жила вся Венеция.
Сам Альвизе почти не спал с того самого дня, когда у него произошла схватка с маркизом у стен Арсенала. Сначала он пил, потом пытался читать, затем просто сидел, обхватив голову руками и смотря в одну точку, но голоса в голове не унимались и ничего не помогало ему их заглушить. Смех корабелов, лодочников, молодых нобилей и даже служанок, весь город друг другу пересказывал, как его раз за разом швыряли на мостовую возле Арсенала, но хуже всего были даже не сами насмешки, а имя маркиза, которое теперь звучало отовсюду: в тавернах, на пристанях, в домах патрициев. Особенно Альвизе сводили с ума разговоры о картине, о том, как все трое Беллини лично стояли за спиной у маркиза, когда тот рисовал Анну, как она каждый день любуется на Мадонну со своим лицом и как весь город уже успел услышать про этот подарок, а некоторые даже и увидеть его.
За несколько часов до отъезда, внутри Альвизе осталось только одно желание, хоть что-нибудь, да уничтожить, прежде чем покинуть, внезапно ставший ему ненавистным город. В какой-то момент, сидя в полной темноте своей комнаты, он даже подумал сначала убить Анну, за её измену, за то, что предала его. Мысль эта вспыхнула в голове коротко и страшно, но настолько ярко, что он сам испугался её. Перед глазами сразу возникло её лицо, её голос, её взгляд в тот момент, когда она говорила ему «да», уславливаясь о помолвке. Альвизе несколько секунд сидел неподвижно, тяжело дыша, затем медленно покачал головой.
«Нет, это было бы уже слишком. даже после всего случившегося, — испугался он собственных мыслей».
Но оставить всё просто так он тоже больше не мог, и тогда Альвизе понял, что именно причинит ей настоящую боль. Не сам маркиз, не очередной вызов на бой, а именно картина, то, что у неё осталось от краткой связи с этим чужеземцем.
«Картина! — наконец впервые за эти дни улыбнулся он, понимая, что наконец-то нашёл нужное решение, — не будет картины, не будет никаких физических доказательств того, что Анна ему изменила».
Он резко поднялся со своего места, вышел из комнаты и приказал позвать слуг. Те появились почти сразу, испуганно глядя на молодого патриция, который за последние дни словно постарел на несколько лет.
— Лодку, — коротко приказал он.
Никто не рискнул задавать ему вопросов и уже через несколько минут Альвизе сидел в длинной узкой лодке, закутавшись в тёмный плащ. Гондольер осторожно вёл судёнышко по ещё полупустым каналам, а молодой Барбариго всё это время молчал, глядя на тёмную воду. Иногда ему казалось, что он сейчас развернётся и всё же просто уедет на галере, как приказали отец и дож, а иногда он снова вспоминал лицо маркиза во время поединка и ощущал, как внутри поднимается удушающая его ярость. Но раз, за разом мысли возвращались к проклятой картине и принятому решению, заставляя Альвизе ещё сильнее стискивать рукоять кинжала.
Когда он вошёл в дом Морозини, слуги попытались его остановить, но одного взгляда молодого патриция хватило, чтобы они растерянно отступили: они знали кто он, из какого дома, и без приказа хозяина дома никто не решился тронуть молодого патриция из рода Барбариго. Альвизе был бледен, небрит, глаза его лихорадочно блестели, а рука так сильно сжимала рукоятку кинжала, что побелели пальцы.
— Где Анна? — хрипло спросил он у слуг.
Один попытался что-то ответить, но Альвизе, понимая, что счёт идёт на минуты, уже шёл вперёд сам, прекрасно зная дорогу. Тут же один из слуг бросился искать хозяина дома, другой, не решаясь силой остановить наследника Барбариго, поспешил следом, но дверь перед его носом закрылась и её подпёрли чем-то изнутри.
Анна, несмотря на раннее утро, уже сидела у окна с книгой в руках, но ещё не переодетая, в одной ночной рубашке с накинутыми на плечи пледом, так что когда двери её комнаты резко распахнулись, она вздрогнула от неожиданности и почти сразу побледнела, увидев его лицо.
— Альвизе? — растерянно произнесла девушка, поднимаясь с кресла, — ты же должен был уехать из Венеции!
Он даже не дал ей договорить, поскольку его взгляд сразу нашёл картину.
Мадонна стояла у стены в мягком утреннем свете, и тонкие полоски венецианского стекла едва заметно сияли, подсвечивая её изнутри мягким тёплым светом.
Альвизе замер, поскольку здесь была точка невозврата, именно здесь его жизнь разделится на до, и после. Анна увидела, как дёрнулось его лицо, увидела, куда направлен его взгляд и неожиданно всё поняла.
Она побледнела, книга выпала у неё из рук, и она бросилась к картине, вставая между нею и тяжело дышащим молодым мужчиной, которого, всего пару месяцев назад, а уже казалось, что давным-давно, лет может быть двадцать назад, она была готова назвать своим мужем.
— Нет, — тихо сказала она, — даже не смей!
Он отрешённо посмотрел на неё так, словно не слыша этих слов.
— Ты любила его? — глухо спросил он.
— Альвизе, уходи! — уже твёрже сказала Анна, чувствуя, как внутри неё всё холодеет от страха, — сейчас же!
Он вдруг коротко усмехнулся.
— Весь город смеётся надо мной, Анна.
— Потому что ты сам устроил этот цирк! — не выдержала она, — тебя никто не заставлял вызывать его на поединок!
Лицо молодого Барбариго исказилось от гнева.
— А что мне было делать⁈ Смотреть, как вся Венеция обсуждает вас⁈ Как ты, словно одна из тех женщин, что встречают моряков у пристаней, продаёшь себя чужеземцу за пригоршню флоринов для своей семьи?
— Я люблю его самого, а не его деньги! — сказала она спокойным и холодным голосом, так как всегда общалась только с теми, кто был её неинтересен, — ты же, после утроенного тобой позора, стал мне безразличен.
Именно эти её послание слова что-то сломали в нём и решение стало окончательным. Альвизе резко шагнул вперёд и с силой оттолкнул невесомую для него девушку в сторону. Анна вскрикнула и попыталась снова встать между ним и картиной, но он уже выхватил кинжал.
Первый удар пришёлся в стекло и тонкие пластины разлетелись по комнате с оглушительным треском, осыпав пол сверкающими осколками.
— Нет! — закричала Анна, испытывая такую боль, словно кинжал ударил не по картине, а прямо в её сердце, но Альвизе больше уже не слышал ничего.
Кинжал снова и снова вонзался в доску, а громкий треск дерева, рвущегося грунта и скрежет металла по краске слились в один страшный для Анны звук.
Каждый новый удар будто наконец давал выход всей той ярости, что душила Альвизе последние недели: лицо Мадонны, плащ, руки, свет, он уничтожал всё, что ещё оставалось между Анной, ним, проклятым маркизом де Мендосой и этой историей.
Анна пыталась схватить его за руку, ударила его, закричала зовя слуг, но молодой патриций словно обезумел, казалось, что это ни закончится никогда.
Наконец кинжал так глубоко вошёл в расколотую доску, что застрял, подёргав его за рукоятку и тяжело дыша, Альвизе замер.
В комнате царил полный погром, на полу блестели осколки стекла, куски краски и дерева, и Мадонны больше не существовало.
Анна медленно опустилась на колени перед тем, что было отколото от картины. Она даже больше не смотрела на Альвизе, только осторожно касалась пальцами полосок изрезанного лица, одежд Мадонны, щепок с телом младенца, словно ещё надеялась спасти хоть что-то. Острые края стекла впивались ей в ладони, но она будто не замечала боли, продолжая дрожащими руками собирать обломки расколотой доски.
Именно в этот момент дверь снаружи выбили и откидывая обломки стула, которым Альвизе подпёр дверь в комнату вбежал Сильвестро Морозини, а за ним тяжело дышали перепуганные слуги и привратники, кто-то пытался что-то объяснять, но глава дома Морозини, увидев комнату, понял всё сам. Он увидел разбитое стекло, изрезанную картину, свою дочь на коленях среди остатков того, что сейчас обсуждали все, кровь на её руках и стоящего рядом Альвизе с кинжалом в руке.
Несколько секунд Сильвестро просто молчал, пытаясь осознать, что произошло. Мысли метались в голове словно безумные, но одна была хуже другой.
Анна подняла на отца взгляд, и он почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Глаза дочери были сухими, но Сильвестро вдруг понял, что никогда ещё не видел её настолько сломленной. Ладони и пальцы девушки были все в мелких порезах, из которых тонкими струйками стекала кровь, пачкая остатки картины.
Альвизе обернулся, увидел хозяина дома, его лицо, затем медленно упираясь локтем, вытащил кинжал из расколотой доски, посмотрев на свои руки, испачканные краской и древесной пылью. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты. Ему никто не стал мешать, поскольку это было уже бессмысленно.
Сильвестро Морозини очень медленно перевёл взгляд на остатки Мадонны и впервые за последние годы на его лице появилось выражение настоящего ужаса. Он наконец понял, что именно сейчас произошло. Уничтожили не просто дорогую картину, подарок маркиза, но и работу всех трёх мастеров Беллини, а также символ всей этой истории и последнее, что связывало Анну с человеком, которого она любила.
Сильвестро стал задыхаться от охвативших его чувств, но кровь на пальцах дочери охладила его разум, нобиль подошёл к дочери, взял её окровавленные ладони в свои руки и приказал слугам.
— Позовите врача! Быстро!
Когда те бросились за их личным врачом, Сильвестро повернулся к другому слуге.
— Езжай к Беллини, — глухо приказал он, — скажи, что пострадала картина.
Когда спустя некоторое время в дом Морозини прибыли мастера Беллини, все трое, задыхаясь от быстрого бега, в комнате снова стало тихо.
Якопо Беллини кинул всего один взгляд на остатки картины, чтобы понять о непоправимости случившегося, затем медленно снял шапочку и тяжело провёл рукой по лицу, вытирая выступившие на глазах слёзы.
Джентиле громко выругался сквозь зубы, а Джованни, увидев изрезанное лицо Мадонны, сильно побледнел.
— Господи… — едва слышно произнёс он, чувствуя, как силы покидают его.
Анна сидела уже на стуле, с перевязанными руками, а рядом с ней на столе лежало всё, что осталось от расколотой доски.
Якопо осторожно взял самый крупный обломок, долго рассматривал трещины, затем перевёл взгляд на Сильвестро Морозини.
— Её можно спасти? — тихо поинтересовался у него хозяин дома.
Старый мастер очень долго молчал.
— Вы умеете воскрешать мёртвых, синьор Морозини? — наконец медленно ответил он, — я — нет.
После этих слов мастера, Анна заплакала уже вслух, и громкий надрывный девичий плач, услышали даже на улице, люди поднимали головы, пытаясь найти взглядом окно комнаты, где явно умер кто-то очень близкий плачущей девушке.
Через полчаса галера семьи Барбариго покинула Венецию, а стоя на корме корабля, пока лагуна медленно исчезала в утреннем тумане, Альвизе думал только об одном, о мести.
Дож сидел за столом, задумчиво глядя на дымящуюся чашу с травяным настоем, когда в зал вошёл один из самых его доверенных людей. Он низко поклонился дожу и нобилям, но несколько секунд не решался заговорить, явно подбирая слова, отчего сидевшие за столом мужчины сразу напряглись, слишком хорошо понимая, что с таким лицом, хорошие новости не приносят.
— Ну же, Андреа! — Кристофоро Моро посмотрел на слугу суровым взглядом.
Тот побледнел, но всё же ответил, стараясь преподнести новость не так ужасно, как она выглядела на самом деле.
— Ваша светлость, как вы уже знаете…этим утром…синьор Альвизе Барбариго явился в дом семьи Морозини.
После этих слов в зале мгновенно стало тихо. Несколько нобилей медленно подняли головы, а один из стариков раздражённо отложил нож, уже понимая, что ничего хорошего дальше они не услышат.
— Андреа, ты испытываешь наше терпение, — холодно сказал дож, торопя слугу и тот понял, как ни подбирай слова, но о новости всё же придётся сказать, как она есть.
— Он уничтожил картину, ваша светлость.
Кристофоро Моро несколько секунд смотрел на слугу неподвижно, словно не сразу понял смысл услышанного.
— Андреа, подбирай пожалуйста свои слова правильно, что значит уничтожил? — медленно переспросил он, — повреждена рама? Часть изображения? Сама доска?
— Боюсь, что он разломал кинжалом доску на мелкие щепки, ваша светлость, — едва слышно ответил тот, — синьорина Анна пыталась его остановить, у неё сильно порезаны руки, но её жизни это не угрожает. Что касается картины, синьор Морозини сразу послал за мастерами Беллини, чтобы попытаться спаси то, что осталось, они сразу пришли, все трое, но лишь подтвердили, что картина мертва и восстановлению не подлежит.
После этих слов кто-то из старых патрициев тихо выругался себе под нос, другой же тяжело закрыл глаза, а сам дож очень медленно провёл рукой по лицу.
— Идиот! — едва слышно произнёс он, — какой же он идиот!
Ни у кого из сидящих за столом не было сомнений в сторону кого предназначались эти слова, поскольку все опытные политики и интриганы мгновенно поняли, что произошло сегодня для Венеции. Это был уже не просто скандал, не просто ревность и даже не история о несчастной любви, теперь в Венеции появился публично уничтоженный образ Мадонны, кровь на руках дочери Морозини и молодой патриций, который в припадке ярости кинжалом изрубил работу целых трёх мастеров Беллини. Отлично начался день!
— Альвизе уехал? — наконец спросил слугу один из нобилей.
— Его галера вышла из лагуны двадцать минут назад, — ответил слуга.
— И слава Богу, — мрачно пробормотал один из стариков, — иначе я даже не знаю, что произошло даже не с ним, а со всем городом.
— Ещё, ваша светлость, — продолжил Андреа, — следом за мастерами, прибыл глава дома Барбариго, он пытается договориться с синьором Сильвестро Морозини, оставить этот случай между двумя домами, не доводя его до разбора на Совете Десяти. Я слышал из разговоров, сопровождающих синьора Джованни Барбариго, речь идёт о большой компенсации и любой помощи синьорине Анне, какую она только захочет.
Сам дож молчал, задумчиво глядя в свой бокал с уже остывшем травяным настоем, пытаясь охватить весь масштаб катастрофы, произошедшей за совсем небольшой по меркам города, временной отрезок.
— Ваша светлость? — слуга, видя, что дож молчит, подумал, что он не расслышал его последних слов.
— Я слышал тебя Андреа, — Кристофоро Моро поднял взгляд на взволнованного слугу, — возвращайся и узнай, принял ли синьор Сильвестро Морозини эти извинения и компенсацию, нам ещё не хватало публично судить дом Барбариго из-за одного их идиота.
— Слушаюсь, ваша светлость, — Андреа поклонился и повернувшись, отправился обратно к дому семьи Морозини.
Один из нобилей осторожно кашлянул и повернулся к слугам, которые обслуживали их стол.
— А синьор Иньиго-то уже знает?
Вопрос был настолько хорош, что даже дожа вывел из раздумий, Кристофоро Моро поднял взгляд на слуг, обычного источника дворцовых сплетен и слухов.
— Нет, — ответил нобилю дворецкий, — о случившемся в доме Морозини мы сказали его слугам, когда это только стало известно, но поскольку других подробностей не было, они ответили, что не осмелятся подойти к нему с этим.
Дож тяжело выдохнул.
— И правильно сделали, — негромко произнёс он, — я не хочу, чтобы подобные новости он услышал не из тех губ.
В этот момент двери зала открылись и словно сама судьба выбрала именно эту секунду, чтобы он появился. Маркиз вошёл внутрь привычным уверенным шагом, а рядом с ним, после расставания с Анной, шёл привычно уже Лоренцо Медичи, что-то оживлённо рассказывающий своему наставнику. Позади них молчаливой тенью шёл огромный швейцарец и неизменная охрана, которая сопровождала маркиза везде, даже при перемещениях внутри дворца дожа.
Оба вошедших были в хорошем настроении, и совершенно очевидно, что они ещё ничего не знали.
— Доброе утро, синьоры, — спокойно поклонился маркиз присутствующим.
Лоренцо, заметив лица сидящих за столом нобилей, сразу замолчал, поскольку совсем недавно он это уже видел, и подобная тишина не сулила ничего хорошего. Почувствовал неладное и маркиз, его взгляд быстро пробежался по лицам присутствующих в зале людей: бледный слуга у стены, напряжённый дож, старые патриции, которые почему-то избегали смотреть ему в глаза.
Он едва заметно нахмурился.
— Мы в этом городе когда-нибудь сможем спокойно позавтракать?
Никто не хотел первым произносить эти слова, все косились на дожа, который понимая, что отдуваться за всё ему, наконец тяжело вздохнул.
— Иньиго, — медленно начал он, — сегодня утром синьор Альвизе Барбариго ворвался в дом семьи Морозини.
Маркиз спокойно слушал, будто это были все незнакомые ему люди.
— Он уничтожил картину, — закончил лаконично своё предложение, Кристофоро Моро.
Лоренцо Медичи резко побледнел и изумлённо посмотрел сначала на дожа, затем на маркиза де Мендосу.
Тот несколько секунд вообще никак не отреагировал на услышанное, только очень медленно перевёл взгляд в сторону окна.
Один из старых нобилей кашлянул и осторожно добавил.
— Синьорина Анна пыталась его остановить, у неё порезаны руки, но угрозы жизни нет.
После уже и этих слов все сидящие за столом смотрели только на маркиза, ожидая от него всего чего угодно: ярости, угроз, мести, или хотя бы хоть каких-то эмоций.
Но маркиз де Мендоса молча подошёл к столу, спокойно отодвинул стул и сел на своё обычное место.
— Лоренцо, ты будешь завтракать? — спокойно поинтересовался он у парня, который смотрел на него с таким потрясением, словно видел его впервые.
Пока Медичи садился рядом, маркиз невозмутимо отрезал себе кусок сыра, затем налил себе немного травяного настоя и показав ножом на тарелку с хлебом, в полной тишине сказал.
— Надеюсь, синьоры, сегодня хлеб будет горячим, а то вчера я не успел попробовать его, пока он не остыл.
Несколько старых нобилей переглянулись, а Кристофоро Моро внимательно посмотрел на маркиза.
— Иньиго, — осторожно произнёс дож, — ты понимаешь, что произошло?
— Разумеется, ваша светлость, — спокойно ответил тот, беря хлеб и намазывая масло на него.
— О, надо же, и правда горячий, — обрадовался он, теплому куску хлеба у себя в руке.
— И что ты намерен делать? — дож не мог оставить ситуацию как есть, поскольку на Иньиго сейчас были возложены слишком большие надежды и планы. Его срыв — это проблемы не только у него самого, но и у всей Республики. Заказы на постройку предоплаченных городом кораблей уже были размещены в Арсенале, под это начались закупки всего того, что Арсенал потратит из своих запасов.
Маркиз поднял на дожа спокойный взгляд.
— Сегодня должны впервые спустить на воду первую пробную фусту, сделанную по моим эскизам, ваша светлость, — ровным голосом ответил он, — я хочу участвовать в её испытаниях, чтобы всё прошло гладко. Ведь от этого будет зависеть, как мы будем дальше строить корабли: по моему проекту, или как привыкли корабелы, так мы с ними по итогу договорились, чтобы не поубивать друг друга.
После этих слов он продолжил спокойно завтракать, не сказав ни слова, ни о картине, ни об Анне, ни об Альвизе и именно это спокойствие напугало старых нобилей сильнее всего.
Сидящий перед ними человек выглядел так, словно только что услышал не о разрушении самой дорогой для него вещи в этом городе, а о случайном ливне над лагуной.
Кристофоро Моро, глядя на спокойно завтракающего молодого человека, впервые за всё время их знакомства почувствовал, что он оказывается многого не знает о маркизе Иньиго де Мендоса.
После завтрака, я, как и планировал до разговора с дожем, отправился в Арсенал. Не стало удивлением, что там уже обо всём знали, поскольку со мной впервые никто не спорил и отводили при разговоре глаза. Все главные корабелы, которые отвечали каждый за своё направление, по сути, местного аналога конвейера будущего, так строили в Арсенале корабли, подошли ко мне.
— Синьор Иньиго, может по чашечке травяного настоя? Перед самим спуском? — поинтересовался у меня внезапно, мастер Донато ди Сильвестро.
Я изумлённо посмотрел на него.
— Мастер Донато, вас утром подменили? — иронично поинтересовался я у него, — а как же предложение мне заняться нетрадиционными способами любовных отношений с определёнными портовыми женщинами, используя при этом предметы, не предназначенные к этому в обычной жизни?
На лицах корабелов показались лёгкие улыбки, это была самая лёгкая форма оскорблений, которой мы ещё совсем недавно обменивались с мастером, отвечающим за вёсла. Он стушевался, но я спокойно заметил.
— Но я не против, если только расскажите мне за чашкой, что за лодырей дал нам в качестве гребцов синьор Сильвестро, они вообще вёсла-то в руках держали?
Мастер Донато, обрадованный тем, что я согласился, повёл меня и всех остальных в их святая святых, бурча при этом.
— Ах, синьор Иньиго, и не говорите, все какие-то хилые, болезненные, как бы не померли по пути.
— Скинем их за борт и сядем за вёсла сами, — хмыкнул я, — я хочу так разогнать фусту, чтобы попробовать разбить её о волны.
Корабелы переглянулись.
— Но тогда вы проиграете наш спор, синьор Иньиго, — заметил мастер плотников, отвечающий за обшивку корпуса.
— Мастер Бортоломио, — я повернулся к нему, — зачем мне дерьмовый корабль, если он развалится уже на испытаниях? Меня впереди ждут серьёзные битвы с османами, так что мне нужен корабль, который не затонет сразу при выходе из Лагуны. Если это будет ваш вариант, что же, я смиренно приму своё поражение.
Корабелы переглянулись, мы вошли в домик, в который меня никогда не пускали, мастер Донато разлил по маленьким глиняным стопкам травяной настой и мы, обжигая губы и дуя на напиток, стали пить, косясь друг на друга.
Когда этот почти священный ритуал был выполнен, мы все вместе отправились к водяным воротам Арсенала.
Там уже стояло столько народа, словно сама Светлейшая собралась сегодня смотреть не на испытание нового корабля, а на массовые казни. Люди толпились на мостах, сидели на причалах, свешивались из окон ближайших домов, а кое-кто даже забрался на крыши складов и мастерских, лишь бы увидеть собственными глазами, ради чего последние недели весь Арсенал едва не переругался между собой насмерть.
Сама фуста уже ждала нас на воде, покачиваясь у широкого выхода из внутреннего канала, и даже среди десятков кораблей вокруг выглядела настолько непривычно, что многие невольно замолкали, когда впервые переводили на неё взгляд. Длинная, узкая, почти хищная, она казалась не творением венецианских мастеров, а каким-то морским зверем, случайно заплывшим в лагуну. У неё не было тяжёлых резных украшений, ярко раскрашенных надстроек и привычной для богатых судов вычурности. Низкий вытянутый нос уходил вперёд почти над самой водой, длинный корпус казался слишком тонким для своей длины, а большой латинский парус, пока ещё свёрнутый вдоль реи, только усиливал ощущение, что это судно строили не для красоты, а исключительно ради скорости и войны.
Я слышал, как за спиной у толпы кто-то негромко пробормотал.
— Да она перевернётся на первой же волне.
— Или переломится посередине, — тут же ответил второй голос.
Стоявшие рядом корабелы зло покосились на говоривших, поскольку фуста за этот месяц уже перестала быть только моим проектом. Они слишком долго с ней мучились, слишком много спорили, слишком часто орали друг на друга, чтобы теперь спокойно слушать подобные слова.
Сильвестро Морозини уже был там, несмотря на случившееся в его доме утром, но правда тоже старался не смотреть мне в глаза.
— Синьор Сильвестро! — позвал я его, показывая на гребцов, — мы с мастерами думаем, что они помрут в дороге. Вы точно уверены, что они хороши?
Венецианец изумлённо на меня посмотрел, словно не веря, что я говорю с ним так спокойно, но взяв себя в руки, ответил.
— Синьор Иньиго, если помрёт хоть один, я оплачу попойку всего плотницкого цеха Арсенала.
— Вы синьор Сильвестро, не разбрасывайтесь так легко подобными обещаниями, — улыбнулся я, — а то под шумок кого-то могут и скинуть за борт, чтобы получить бесплатную выпивку. Давайте остановимся на трёх? Ну потерю-то трёх гребцов мы точно заметим!
Он через силу улыбнулся.
— Хорошо, пусть будет три, синьор Иньиго.
Я повернулся к корабелам.
— Ну что? Вперёд?
— После вас, синьор Иньиго, — меня все пропустили вперёд, а мастер Донато не выдержал и съехидничал, — может она сразу и потонет, как только вы взойдёте на борт, и плыть тогда никуда не нужно будет.
— Ставлю больше на то, мастер Донато, — хмыкнул я, — что вы будете строить для меня ещё тридцать девять таких кораблей, все по моим эскизам.
Он обречённо вздохнул, не сильно торопясь последовать за мной.
Когда мы поднялись на палубу, я впервые смог посмотреть на фусту уже не с причала, а изнутри, ощущая под ногами лёгкое покачивание длинного корпуса. Даже сейчас, стоя неподвижно неподалёку от водяных ворот Арсенала, она ощущалась совсем иначе, чем привычные венецианские галеры или галиоты, на которых я плавал неоднократно: уже, легче, словно вся её конструкция только и ждала мгновения, когда сможет наконец сорваться с места.
Лоренцо, ступив следом за мной на палубу, сразу завертел головой по сторонам, стараясь рассмотреть всё одновременно: длинную центральную дорожку, непривычно низкий нос, новые крепления вдоль бортов и длинные еловые вёсла, которые сейчас ровными рядами лежали над водой.
— Господи, синьор Иньиго, — тихо пробормотал он, — она внутри ещё уже, чем кажется снаружи.
Я хмыкнул и пожал плечами, поскольку любые слова тут были уже излишни, фуста должна была показать себя в деле.
Мастера Арсенала поднимались на борт уже не с тем настроением, какое у них было ещё месяц назад, когда они только получили мои эскизы и чертежи. Тогда они смотрели на будущий корабль, как на дурость богатого чужеземца, который решил учить Венецию строить корабли. Теперь же, мастер, отвечавший за корпус, почти сразу опустился на колено и приложил ладонь к шпангоуту, будто врач, слушающий сердце пациента, другой подошёл к рулю и проверил железные крепления, третий же начал дёргать натянутые канаты так яростно, словно надеялся, что один из них лопнет и тем самым он докажет мою неправоту.
И даже мастер Донато, поднявшись на борт последним, вместо привычной ругани, молча прошёлся вдоль длинного корпуса.
— Не нравится мне это, — наконец проворчал он, — ощущение такое, будто стоишь не на корабле, а на арбалетном болте.
— Это же отлично, — спокойно ответил я, — значит, лететь будет очень быстро.
Несколько корабелов нервно усмехнулись, но по их лицам было видно, что сегодня им уже не до привычных шуток.
Когда последний матрос поднялся на борт и барабанщик занял своё место ближе к центру корпуса, он вопросительно посмотрел сначала на мастеров, потом на меня.
Я медленно обвёл взглядом палубу, гребцов, положивших руки на вёсла, натянутые снасти и стоявших вдоль каналов людей, которых снаружи становилось всё больше и больше.
Казалось, вся Венеция сегодня собралась посмотреть, утонет ли моя безумная фуста прямо при выходе из Арсенала или всё-таки сумеет идти по морю.
— Отдать канаты, — спокойно приказал я.
Канаты с тяжёлым всплеском упали в воду, и пока их втягивали на берег, барабанщик коротко ударил в барабан.
Глухой звук раскатился под сводами Арсенала, гребцы одновременно взялись за длинные еловые вёсла, сделали первое движение и фуста медленно двинулась вперёд.
Первые мгновения она словно осторожничала, будто сама ещё не понимала, чем именно ей предстоит стать. Длинный корпус плавно вышел из тени причалов и начал скользить по каналу к воротам, а вёсла входили в воду почти без всплесков.
— Ровнее! — почти сразу заорал один из мастеров на гребцов, — не дёргайте её! Вы не шлюху в переулке лапаете!
Я хмыкнул, мастера улыбнулись, а барабан снова ударил.
— Раз.
— Раз-два.
— Раз-два.
Постепенно дыхание людей на вёслах слилось в единый ритм с ударами барабана и тяжёлым шипением пенящейся воды вдоль длинного корпуса фусты.
Мы всё ближе подходили к воротам Арсенала и вместе с этим впереди становилось видно всё больше людей. Причалы, мосты, склады, окна ближайших домов, всё было забито народом настолько плотно, что местами люди буквально висели друг над другом, лишь бы увидеть новый корабль, о котором было столько слухов.
Именно в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой я невольно улыбнулся, а поскольку Сергио рядом не было, то и остановить меня было некому.
— Быстрее, — спокойно приказал я барабанщику.
Тот сначала даже не понял, что я сказал.
— Синьор Иньиго? — недоумённо повторил он.
— Быстрее, — холодно приказал я, глядя вперёд на раскрывающиеся перед нами ворота Арсенала, — хочу, чтобы Светлейшая хорошо нас запомнила.
Барабанщик изумлённо посмотрел на мастеров. Те сначала тоже не поняли, что именно я задумал, но затем один за другим начали бледнеть.
— Синьор Иньиго, — осторожно произнёс мастер Бортоломио, — в канале?
— А где ещё? — спокойно поинтересовался я у него.
— Вы с ума сошли⁈ — не выдержал другой корабел, — а если что-то пойдёт не так? А если гребцы дёрнут корабль и фуста зацепит бортом стену? Нас же всех размажет по этим воротам!
Я пожал плечами.
— Значит, вы плохо её построили, — ещё более спокойным тоном ответил я.
После этих слов я перевёл холодный взгляд на барабанщика.
— Я. Сказал. Быстрее.
Тот сглотнул, затем глубоко вдохнул и ударил.
— Раз-два.
— Раз-два.
— Раз-два.
Ритм сразу стал тяжелее и быстрее.
Гребцы навалились на длинные вёсла и фуста начала стремительно разгоняться прямо внутри канала Арсенала. Теперь уже даже люди на берегу начали понимать, что происходит что-то странное. По толпе прокатился тревожный шёпот, кто-то закричал от страха, кто-то, наоборот, замолчал, а длинный узкий корпус уже нёсся вперёд по каменному коридору между стенами Арсенала так быстро, что вода белой пеной расходилась вдоль бортов.
— Господи…
— Да он убьёт их всех…
— Они же сейчас врежутся!
Даже стоя на палубе, я слышал оглушительные вопли людей, стоящих вдоль канала, а мастера вцепились побелевшими руками в борта и снасти, одновременно прислушиваясь к каждому звуку корпуса. Один смотрел на руль, второй на шпангоуты, третий не сводил взгляда с носовой части, которая сейчас буквально летела к выходу из Арсенала, а я один стоял совершенно спокойно, смотря только вперёд.
Ветер начинал тянуть запах моря сквозь всё ещё открывающиеся ворота, а барабан бил всё быстрее и быстрее.
— Раз-два.
— Раз-два.
— Раз-два.
Когда фуста вырвалась из ворот Арсенала, которые, казалось, открылись полностью только прямо перед её носом, это произошло настолько стремительно, что толпа на мгновение просто онемела. Длинный узкий корабль буквально выстрелил из каменного прохода в лагуну, взрезая воду острым носом, а белые брызги взлетели вдоль бортов почти до самой середины палубы, окатив гребцов и нас всех солёной водой.
— Парус! — приказал я.
Матросы тут же рванули снасти и большой латинский парус резко развернулся над палубой, тут же поймал сильный морской ветер и в то же мгновение фуста словно ожила окончательно. Она и так была на приличной скорости, а тут, ещё и с попутным ветром, она не поплыла, а полетела по волнам.
Длинный корпус начал не тяжело переваливаться через волну, как обычные суда, а почти скользить поверх воды, разрезая лагуну с такой скоростью, что даже мастера Арсенала несколько секунд смотрели вперёд совершенно ошеломлённо.
Толпа на берегу взорвалась криками.
— Святая Мария!
— Да она летит!
— Господи Боже…
Лоренцо, стоя рядом со мной, вцепившись обеими руками в борт, смеялся от восторга так искренне, будто увидел настоящее чудо.
— Синьор Иньиго! — почти кричал он, перекрывая ветер и бой барабана, — она безумно быстрая!
Даже несмотря на волну, несмотря на тяжёлый морской воздух и ветер, фуста шла так, как не должен был идти ни один корабль этого времени, и только сейчас я понял, что, пожалуй, перестарался со своими улучшениями и новинками, поскольку фуста в итоге получилась совершенно из другой эпохи. Более поздние пропорции, лучшая гидродинамика, облегчение от ненужного декора сжигающего килограммы веса, лучшие вёсла, более жёсткие требования к обработке корпуса и понимание скорости, как главного оружия, всё это привело к тому, что у меня и Венеции появился корабль из начала XVI века. Абсолютно точно мой личный просчёт.
Осознание этого пришло, и я тяжело вздохнул. Я так старался не ускорять технологический прогресс этого мира, но внезапно возникшие чувства к Анне, выбили меня из душевного равновесия, и я, чтобы задавить в себе любые эмоции, с головой окунулся в работу, а поскольку не хотелось при этом ещё и опозориться перед мастерами, то случилось то, что случилось — я перестарался.
Снова вздохнув, и понимая, что ничего уже не поправить, мне оставалось только наслаждаться результатами своего и мастеров Арсенала кропотливого труда.
Я физически ощущал, как длинный корпус под ногами начинает буквально оживать, подстраиваясь под скорость, волну и ветер. Вместо тяжёлого удара о воду, который обычно сопровождал быстрый ход галер, фуста словно сама проскакивала над гребнями волн, только изредка вздрагивая всем корпусом, когда особенно сильный порыв ветра или волна били в её носовую часть.
Брызги теперь почти всегда долетали до середины палубы, ветер срывал плащи с плеч, а барабанщик, почувствовав ход корабля, сам начал всё сильнее входить в ритм, отбивая удары уже с каким-то почти безумным восторгом.
— Раз-два.
— Раз-два.
— Раз-два.
Гребцы наваливались на длинные вёсла так слаженно, что становилось понятно, что синьор Сильвестро привёл на испытание самых лучших, кого только смог найти. Длинные облегчённые вёсла пружинили под нагрузкой, уходя в воду почти одновременно, и фуста после каждого нового гребка словно ещё сильнее выстреливала вперёд.
Корабелы теперь уже носились по палубе словно обезумевшие. Один прислушивался к скрипу шпангоутов, второй проверял крепления руля, третий почти лёг грудью на палубу, пытаясь почувствовать, как работает корпус на волне.
— Держит! — заорал мастер Бортоломио.
— Пока держит! — тут же заорал ему в ответ другой.
Но по их лицам уже было видно, что они всё поняли, фуста не просто держалась, она шла быстрее всего, что они когда-либо строили ранее.
Когда фуста развернулась обратно к лагуне, на палубе уже не осталось ни одного человека, который бы сомневался в успехе испытаний. Даже мастера Арсенала, ещё утром готовые спорить со мной до хрипоты и доказывать, что подобный корабль либо перевернётся, либо переломится на первой же волне, теперь смотрели на длинный корпус совсем иначе.
Мы ещё некоторое время гоняли фусту по лагуне, заставляя её входить в волну под разными углами, резко менять направление, проверяя руль, поведение корпуса и скорость разгона. Несколько раз мастера специально приказывали гребцам сбиваться с ритма, чтобы посмотреть, как поведёт себя длинный корпус при плохой работе вёсел, затем наоборот заставляли барабанщика разгонять людей до предела, но чем дольше продолжались испытания, тем отчётливее становилось ясно, что фуста выдерживает всё и имеет дополнительный запас прочности. Именно это пугало корабелов сильнее всего, поскольку теперь им предстояло признать, что я, которого они столько месяцев называли упрямым безумцем, внезапно оказался прав.
— Господи, — пробормотал один из мастеров, снова прислушиваясь к корпусу, — да она даже не скрипит толком.
— Не сглазьте, — тут же огрызнулся другой, — а то сейчас треснет посередине, и мы все дружно пойдём ко дну.
— Если бы она должна была треснуть, — спокойно заметил я, стоя у борта, — то сделала бы это ещё при выходе из Арсенала в море, когда вы все чуть не обделались от страха.
Несколько корабелов переглянулись.
— Не наговаривайте на нас, синьор Иньиго, — проворчал мастер Донато, — мы не боялись!
— Конечно нет, — хмыкнул я, — именно поэтому вы три раза читали молитву Деве Марии, а мастер Бортоломио только и делал, что крестился.
Корабелы смутились, но видя, что я так подшучиваю над ними, лишь тяжело вздохнули, не став ничего говорить в ответ. Лоренцо же, который всё это время едва не светился от восторга, громко рассмеялся.
— Синьор Иньиго, — покачал он головой, — я никогда в жизни не видел корабля, который двигался бы так быстро.
— Это потому, что ты Лоренцо — флорентиец, — перевёл я на него стрелы своих острот, — вы там у себя больше телегами интересуетесь, чем кораблями.
— Это неправда! — тут же возмутился он, пытаясь доказать мне, что они тоже моряки.
Корабелы, видя новую цель для насмешек, да ещё и такую вкусную, как флорентиец, тут же стали интересоваться у Лоренцо Медичи, строением колёс, осей и в целом телег, чтобы понять, как хорошо они ходят по морю. Парень злился, огрызался и было видно, что его очень обижает то, что венецианцы не принимают всерьёз его заявления, что они тоже могут ходить по морю.
Когда в очередной раз он хотел ответить что-то колкое, фуста поймала сильный порыв ветра и так резко рванула вперёд, что парень едва удержался на ногах, схватившись за снасти, корабелы вокруг него довольно заржали, тут же став намекать ему, что ходить и ползать, это не одно и то же. Даже ближайшие к нам гребцы и те ухмылялись, слыша, как мы дружески подтруниваем над возмущённым пареньком.
Проведя все испытания, какие мы хотели на первый раз, мы наконец повернули обратно к Арсеналу, солнце уже поднялось высоко над лагуной, разогнав утренний туман, а вдоль каналов народа стало даже больше, чем утром. Новость о том, что новая фуста не только не утонула, но ещё и носится по морю быстрее любого корабля, уже успела разлететься по половине Венеции. Люди стояли на мостах, сидели на причалах, махали руками, перекрикивались между собой и вытягивали шеи, пытаясь лучше рассмотреть возвращающийся корабль.
— Она возвращается!
— Господи, да посмотрите, как идёт!
— Да это же не корабль, а морской дьявол какой-то!
Даже гребцы на вёслах теперь сидели иначе, не как наёмные работяги, которых забрали с их корабля, для каких-то там странных испытаний, а как люди, внезапно понявшие, что стали частью чего-то большего.
Когда показались ворота Арсенала, все взгляды перевелись на меня, но я отрицательно покачал головой.
— Ни к чему рисковать, снижайте ход, мы показали всё, что хотели.
Бой барабана стал стихать и фуста замедляя ход, стала аккуратно подходить к воротам Арсенала.
— Синьор Иньиго, — проворчал мастер Бортоломио, который стоял рядом со мной у борта, — если вы теперь заставите нас строить ещё девятнадцать подобных чудовищ, я лично сопьюсь.
— Мастер, — спокойно ответил я, — сегодня же в Арсенале будет размещён заказ на постройку тридцати девяти таких же кораблей.
Тот посмотрел на меня с таким ужасом, что Лоренцо рядом едва не согнулся от смеха.
Фуста снова вошла в канал Арсенала, и толпа на берегах уже не кричала испуганно, как утром, теперь люди орали от восторга. Несколько молодых корабелов вообще бежали вдоль канала, стараясь не отставать от фусты и продолжая смотреть на неё так, словно перед ними было настоящее чудо.
Наконец корабль мягко ткнулся бортом о причал, и матросы начали принимать канаты, на палубе ещё несколько секунд сохранялась странная тишина. Я медленно оглядел корабелов, затем неожиданно для всех слегка поклонился им.
— Благодарю всех за работу, — спокойно произнёс я, — вы построили прекрасный корабль.
Несколько человек на палубе настолько растерялись, что не сразу поняли, что я вообще сейчас сделал. Поскольку за всё время работы над проектом мы орали друг на друга столько, что многие уже забыли, как вообще звучит нормальный разговор между людьми.
Мастер Донато несколько секунд молча смотрел на меня, затем неожиданно снял шапку и прислонил её к своим глазам.
Хмыкнув, я повернулся и спрыгнул на причал, затем подхватил Лоренцо, который едва не упал в воду и забирая ожидавших нас в волнении швейцарцев моей охраны, отправился на выход из Арсенала, поскольку нужно было доложить дожу, что первые, самые главные испытания прошли успешно и можно спокойно заказывать в Арсенале корабли в моём варианте.
Пока фуста ещё только готовилась к выходу из внутреннего канала Арсенала, во дворец дожа уже начали стекаться первые новости. После утреннего завтрака почти никто из старых нобилей не разошёлся по своим делам, поскольку слишком многое теперь оказалось связано с этим испытанием. За последний месяц новая фуста маркиза де Мендосы успела превратиться для Венеции во что-то гораздо большее, чем просто новый корабль. Слишком много денег уже было вложено в проект, слишком громким оказался скандал вокруг самого маркиза, слишком сильно весь Арсенал переругался между собой, пока строил этот странный корабль, а после сегодняшнего утра, после уничтоженной картины и истории с Анной Морозини, многие вообще не понимали, чего теперь ещё ожидать от Иньиго де Мендосы.
Кристофоро Моро сидел у высокого окна малого зала вместе с несколькими нобилями, задумчиво смотря на площадь святого Марка, когда в зал почти бегом вошёл один из дворцовых слуг. Тяжело переводя дыхание после быстрого бега через половину города, он низко поклонился дожу и собравшимся.
— Ваша светлость, испытания начинаются.
Несколько человек за столом сразу подняли головы от своих кубков с вином.
— Как маркиз? — спокойно поинтересовался дож.
Слуга заметно замялся, словно сам не понимая, как лучше объяснить увиденное.
— Он ведёт себя так, будто ничего не произошло, ваша светлость.
После этих слов старики невольно переглянулись, поскольку после утренних событий в доме Морозини, связанных с уничтожением его картины и ранением рук Анны Морозини, многие всё ещё ждали, что маркиз проявит хоть какие-то эмоции по этому поводу.
— Как именно? — нахмурился один из нобилей.
— Он шутит с корабелами, пил с ними травяной настой, смеётся. Синьор Морозини тоже там, он привёл лучших гребцов для испытаний и… — слуга запнулся, — они разговаривали друг с другом совершенно спокойно.
Джорджо Лоредано медленно покачал головой.
— Господи, — едва слышно пробормотал он, — этот человек вообще умеет вести себя как нормальные люди?
Дож тяжело вздохнул от этих слов и устало потёр пальцами переносицу.
Настоящее напряжение в зале появилось спустя некоторое время, когда двери снова резко открылись и внутрь почти влетел уже другой слуга, запыхавшийся настолько, что несколько секунд он вообще не мог заговорить.
— Ваша светлость…они…они разгоняют фусту прямо в канале Арсенала! — отдышавшись, выпалил он.
После этих слов несколько стариков одновременно поднялись со своих мест.
— Что значит разгоняют? — резко спросил один из нобилей.
Слуга судорожно вдохнул.
— Набирают скорость, находясь в канале Арсенала! Очень быстро! Люди вдоль канала кричали, что они сейчас разобьются о ворота! Маркиз приказал барабанщику ускорять ритм, а корабелы чуть с ума не сошли! Я слышал, как один из мастеров кричал, что их всех сейчас размажет по стенам Арсенала!
Кристофоро Моро медленно закрыл глаза рукой.
— Ну конечно, — устало произнёс он, — разумеется, как могло быть иначе, когда он там.
Нобили теперь смотрели друг на друга уже без всяких улыбок, поскольку слишком хорошо понимали, что может произойти. Если фуста сейчас потеряет управление или врежется в ворота, то погибнут не только люди на борту, но и сам проект вместе с репутацией Арсенала.
Именно в этот момент двери снова распахнулись и в зал буквально ворвался третий гонец.
— Ваша светлость! Она вышла из Арсенала! — радостно закричал он, сияя от восторга.
— И? — резко спросил дож, поскольку если произошла катастрофа, то это затронет и его самого, ведь именно его слово послужило гарантией того, что маркиз де Мендоса способен возглавить рейд на Османскую империю, под который уже были выделены огромные деньги из казны Светлейшей республики.
— Она поймала ветер! — заторопился слуга, глотая окончания, — фуста вылетела из ворот как стрела, ваша светлость! Она пошла ещё быстрее после того, как они подняли парус! Рыбацкие лодки даже рядом держаться не могут! Она обгоняет вообще всё, что сейчас есть в лагуне!
— Господи… — пробормотал кто-то из стариков.
Но гонец уже не мог остановиться, пытаясь рассказать всё, что он видел.
— Корабелы Арсенала носятся по палубе словно обезумевшие! Слушают корпус, всё время что-то проверяют!
— А маркиз? — неожиданно спросил дож.
Слуга на мгновение запнулся.
— Он единственный стоял спокойно и смотрел вперёд, ваша светлость.
После этих слов старые нобили снова переглянулись, поскольку именно это пугало их сильнее всего. Было очень странно не видеть эмоций у человека, которого удар за ударом настигали различные личные трудности. Сначала Анна, потом совместная картина с Беллини для неё, потом резкий разрыв, поединок с её женихом, сегодня так и вообще, уничтожили всё, что он для неё сделал. И вместо того, чтобы как-то на это по-человечески отреагировать, он спокойно идет в Арсенал и занимается испытанием корабля.
Ближе к полудню новости начали приходить уже почти непрерывно. Теперь к дворцу стекались не только слуги и помощники, но и люди самих корабелов, младшие чиновники Арсенала, родственники мастеров и случайные свидетели, перебивая друг друга и рассказывая примерно одно и то же: фуста выдержала всё, легко входила в волну, почти не теряла скорости при манёврах, а мастера Арсенала оставшиеся на берегу смотрели на неё так, словно сами не понимали, как вообще они сумели построить подобное.
Последний гонец прибыл во дворец дожа уже ближе к возвращению фусты и на этот раз, человек едва сдерживал улыбку.
— Ваша светлость, фуста возвращается. — доложил он.
— Как прошли испытания? — поднял на него взгляд дож.
— Всё прошло успешно, ваша светлость, — кивнул тот, — мастера светятся от счастья, а маркиз скоро будет здесь, я опередил его буквально на несколько минут.
После этих слов Кристофоро Моро очень медленно поставил бокал с вином на стол и несколько секунд задумчиво смотрел в сторону окна, где ярко светило солнце.
Джорджо Лоредано тяжело выдохнул и покачал головой.
— Ваша светлость, — задумчиво проговорил он, — может изберём Иньиго в Совет Десяти? Добьём, так сказать, старушку Венецию окончательно?
В другое время сидящие в зале нобили наверняка бы рассмеялись подобной шутке, поскольку сама мысль о том, что чужеземец оказался в столь высоком совете Светлейшей, выглядела совершенно нелепо, но после всего, что произошло за последний месяц в городе, смеяться почему-то не хотелось никому.
Дож поднял взгляд на старого друга и устало потёр переносицу.
— Я думаю, Джорджо, самым правильным выбором, будет как можно скорее отправить его к османам, — тяжело вздохнул он, — пусть теперь страдают они, поскольку ещё несколько недель пребывания Иньиго в Светлейшей, Венеция уже просто не переживёт.
От этой грустной, но слишком похожей на правду шутки, нобили лишь тяжело вздохнули, поскольку почти каждый из сидящих сейчас в этом зале неожиданно и правда понял, что настолько сильно устал от маркиза Иньиго де Мендоса, словно тот прожил в Венеции не месяц, а несколько бурных лет подряд.
Бодрым шагом я вошёл в зал, где казалось никто так и не разошёлся с самого завтрака, и спокойно поклонился дожу.
— Ваша светлость, испытания завершены успешно, — лаконично ответил я.
Кристофоро Моро посмотрел на меня странным взглядом, но не успел он ответить, как его опередил один из стариков.
— Корпус? — спросил у меня один из присутствующих.
— Держит прекрасно, несмотря на скорость, — ответил я, — шпангоуты не повело, обшивка выдержала все манёвры, течи нет. Мастера несколько раз проверяли корпус уже во время хода, никаких опасных звуков тоже не услышали.
— А как держится на волне? — сразу уточнил у меня другой старик.
— Входит легче обычной галеры или галиота, особенно на скорости, — пояснил я, — длинный, узкий корпус режет волну, и не пытается перевалиться через неё всей массой.
После этих слов в зале ненадолго стало тихо, все обдумывали мои слова.
— Руль? — поинтересовался у меня Джорджо Лоредано.
— Значительно лучше обычного, особенно при резких сменах курса, — спокойно ответил я, — усиленные крепления выдержали без проблем, даже когда мы специально несколько раз резко перекладывали румпель на скорости.
— А ветер? — продолжали сыпаться на меня вопросы.
— Новый парус работает даже лучше, чем я рассчитывал, особенно при хорошем боковом ветре. После выхода из Арсенала фуста прибавила ход почти сразу, так что большую часть времени нам приходилось не разгонять её, а наоборот следить, чтобы гребцы не начали выбиваться из ритма.
Один из нобилей задумчиво потёр подбородок.
— Значит, в хорошую погоду она сможет уходить от большинства нынешних галер?
Я хмыкнул, прежде чем ответить.
— Даже от пиратов, — кратко ответил я, — хотя, зачем?
Несколько человек невольно хмыкнули тоже, а Лоренцо рядом со мной едва сдержал улыбку.
— Корпус после испытаний осматривали? — уточнил у меня один из стариков.
— Осмотрят, — кивнул я, — без меня, я больше не нужен в Арсенале.
Кристофоро Моро молча смотрел на меня, затем задумчиво проговорил.
— Значит, Арсенал справился?
— Более чем, ваша светлость, — подтвердил я, — мастера Светлейшей построили прекрасный корабль.
Дож несколько секунд молчал после моего ответа, затем всё же задал мне вопрос, который явно интересовал сейчас всех здесь присутствующих.
— И сколько кораблей мы в итоге строим, Иньиго?
Я едва заметно улыбнулся, поскольку слишком хорошо понял скрытый смысл его вопроса. Все сидящие в зале прекрасно помнили, что двадцать кораблей мне оплачивала Светлейшая, десять кораблей я уже отдал Морозини, осталось ещё десять, которые я говорил, что построю за свои деньги.
— Суммарно сорок, ваша светлость, — спокойно ответил я.
— Сорок? — медленно переспросил у меня Джорджо Лоредано.
— Да, синьор, — подтвердил я, что он не ослышался.
— И кому достанутся остальные десять? — осторожно поинтересовался у меня один из стариков.
Я улыбнулся уже чуть заметнее.
— Скоро вы сами всё узнаете, синьоры.
После этих слов я спокойно поклонился дожу, собравшимся нобилям, а затем развернувшись, направился к выходу из зала.
— Боже, завтра ведь будет ещё один такой же день, — кто-то из нобилей тяжело вздохнул, обратившись к Господу, но никто в зале даже не улыбнулся. Хаос, который маркиз де Мендоса принёс в Светлейшую, кажется, даже и не думал угасать.
Выйдя от дожа, я позвал к себе Бернарда и Лоренцо, оба не понимая, зачем я их позвал, замерли передо мной
— Я могу вас попросить об одной услуге? — спросил я, поскольку для того, что я собирался сделать, мне нужны были хотя бы условные добровольцы.
— Конечно, — первым ответил Бернард, а Лоренцо отстал от него лишь на секунду.
— Всё что угодно, синьор Иньиго! — молодой Медичи, после сегодняшних покатушек на фусте, смотрел на меня, словно на священный идол, мне казалось, что у него ещё даже восторг в глазах не погас, хотя уже полчаса, как мы сошли на берег.
— Лоренцо, никогда так не говорите, когда вас просит Иньиго, — барон покачал головой, — я однажды так сказал, и потом сильно пожалел.
Глаза у парня загорелись ещё сильнее.
— Расскажите, Бернард?
Тот покачал головой.
— Это я не могу, не моя тайна.
Я, догадываясь про что он сейчас говорит, вернул тему на ту, ради которой я их и собрал.
— В общем, садитесь, получите от меня подробный инструктаж, — показал я им на кресла, а сам позвал Марту, чтобы принесла мне письменные принадлежности. Когда флорентийка принесла нужное и с поклоном ушла, я сел за стол и стал писать первое письмо, в дом Морозини.
— С этим, поедешь ты Бернард, — я писал и говорил одновременно, — запоминай главное. Ты не должен сказать синьору Сильвестро ни слова. Вообще! Кивай, мычи, но не говори ни слова. Это понятно?
— А что в письме, Иньиго? — удивился он, переглянувшись с Лоренцо, — можно узнать?
— Это контракт на постройку пяти кораблей, и приложенный к письму вексель, — объяснил я, — если он подпишет контракт, молча отдаёшь вексель, кланяешься и уходишь. Понятно?
— Но почему мне нельзя говорить, Иньиго? — не понимал он, — а вдруг он спросит меня то, на что я не смогу ничего промычать?
— Значит Бернард, мычи понятливо, — раздосадованно ответил ему я, — не справишься, я отправлю тебя в деревню на три месяца, будешь изучать мычание коров.
— Я могу отказаться? — вздохнул он.
— Конечно можешь, — ласково ответил я, вызвав у него ещё больший вздох.
— Так держи, — я поднялся из-за стола и вручил ему письмо и вексель, — смотри не перепутай, что вручать первым.
— Иньиго, я не тупой, — обречённо вздохнул швейцарец, понимая, что я опять втягиваю его в пока ещё непонятную ему авантюру.
— Вот это мы сегодня и проверим, — кивнул я, возвращаясь за стол и начав писать письмо, брата-близнеца первого только с фамилией другого дома.
— У тебя Лоренцо, — говорил я, — тоже задача не из простых, семья Барбариго тоже древняя и знатная, так что ты должен одновременно выглядеть уважительным, но в то же время помнить, что ты, во-первых, Медичи, а во-вторых, мой представитель. Так что тебе подойдёт, что-то вроде холодной вежливости для этой встречи.
Парень вздрогнул, а Бернард открыл рот.
— Но синьор Иньиго, — парень изумлённо посмотрел на меня, — тот мерзавец, что сегодня утром уничтожил вашу картину и ранил синьорину Анну, он же — Барбариго!
— Альвизе Барбариго, — кивнул я спокойно, — я помню его имя, а ты едешь к главе дома, его отцу — Джованни Барбариго. В чём проблема-то?
Лоренцо изумлённо посмотрел на Бернарда, а тот на него.
— Ну как бы… — начал он говорить и замялся под моим взглядом.
— Приедешь домой, расскажешь дедушке, он объяснит, — сказал я, — у меня нет для этого настроения.
— Хорошо, синьор Иньиго, — промямлил парень, уже не выглядящий столь уверено, как в начале нашего разговора.
— А я говорил вам, Лоренцо, — наставительно сказал Бернард, — не соглашаться на всё сразу, когда разговариваете с Иньиго.
— Да вы Бернард, и сами не смогли ему отказать, — огрызнулся юноша.
— Ах, вот вы как заговорили, Лоренцо, — изумился тот, — хорошо, я не буду больше вас тренировать.
— Ну, синьор Бернард, — тут же Лоренцо Медичи дал заднюю, — простите меня, просто я так боюсь опозорить себя, семью и синьора Иньиго, что волнуюсь. Я же обычный человек, в отличие от…
Я оторвал взгляд от векселя, в котором проставлял сумму.
— В отличие от кого? — спокойно поинтересовался я.
— Ой, синьор Иньиго, не слушайте нас, пишите давайте, — замахал он руками, — мы с Бернардом думаем, как лучше выполнить вашу просьбу.
— Ну-ну, — проворчал я, закончив с писаниной, посыпал текст песком и потом нагрев воск запечатал его печатью с гербом дома Медичи, своим я как-то всё и не обзавёлся.
— Так, а это твоё, — поднявшись из-за стола вновь, я вручил письмо и вексель, написанные для дома Барбариго, Лоренцо, — и последнее, берёте лодочников с обычными лодками, не из дворца дожа, а также каждый по пятьдесят человек охраны, чтобы даже слепой вас заметил и сразу, одновременно, плывёте по своим заданиям. Понятно?
— По пятьдесят? — изумился Бернард, — это же целый караван будет из лодок.
— Отлично, так вас точно увидят все, — кивнул я, — всё, мои голуби мира, летите!
Ничего не понимающие, они поднялись и отправились по заданиям, а мне оставалось только ждать, как закончится последняя веха в моих приключениях в Светлейшей. Тяжело вздохнув, я позвал Марту, чтобы принесла мне что-нибудь перекусить.
К тому моменту, когда оба посланника покинули дворец дожа, новости о новой фусте уже разлетелись по всей Венеции. На мостах спорили купцы, у причалов ругались матросы, возле таверн люди перебивали друг друга, доказывая, что лично видели, как корабль вылетел из ворот Арсенала словно стрела и пошёл по лагуне быстрее всего, что вообще сейчас могло плавать по воде. И именно поэтому две отдельные процессии лодок, почти одновременно отошедшие от дворца дожа в разные стороны города, сразу привлекли к себе внимание.
В одной сидел огромный молчаливый швейцарец, мрачно вспоминающий последние слова маркиза о том, что он не должен говорить в доме Морозини ни слова, и чем ближе лодки подходили к дому венецианского нобиля, тем сильнее Бернарду казалось, что-то как слишком быстро он согласиться на это странное поручение, и это могло принести проблемы, причем личного для него.
Тем временем совсем в другой части Венеции лодки с Лоренцо Медичи двигались по каналам в сторону дома Барбариго и молодой флорентиец тоже начинал понемногу понимать, почему синьор Бернард перед отплытием, смотрел на него с таким сочувствием.
Одно дело стоять рядом с Иньиго на палубе новой фусты, слушая восторженные вопли толпы, а совсем другое, ехать в дом одного из древнейших родов Венеции, чей отпрыск стал причиной громкого утреннего скандала и всё это в сопровождении пятидесяти человек охраны на нескольких лодках, чтобы весь город точно увидел, что представитель маркиза Иньиго де Мендосы прибыл именно к Барбариго.
Лоренцо сидел с идеально прямой спиной, мыслено вспоминая всё, что говорил ему Иньиго перед отправлением: не заискивать перед Барбариго, не суетиться, помнить, что он Медичи и представитель самого маркиза, а значит держаться спокойно и холодно-вежливо, словно подобные визиты для него являются привычным делом.
Правда, чем ближе лодки подходили к дворцу Барбариго, тем сильнее молодому флорентийцу казалось, что зря он наверно на это согласился, поскольку ответственность на нём сейчас лежала просто колоссальная.
Дом Морозини встретил барона Форментерского непривычной тишиной. Несмотря на количество слуг и людей внутри, после утренней истории с уничтоженной картиной, воздух в доме словно до сих пор оставался тяжёлым. Когда лодки одна за другой остановились у причала, несколько слуг вышли, посмотрели кто прибыл, а затем почти бегом скрылись внутри.
Бернард молча поднялся по ступеням причала и оставляя солдат на улице, вошёл внутрь дома уже один. Сильвестро Морозини, предупреждённый слугами, появился быстро, словно и ждал чего-то подобного, несмотря на то, что маркиз на испытании фусты говорил с ним сегодня спокойно.
Увидев перед собой вассала маркиза де Мендосы, он несколько секунд внимательно смотрел на него, и наконец устало спросил.
— Синьор Бернард, полагаю, вы прибыли не просто так?
Швейцарец молча поклонился, достал первый документ и протянул его хозяину дома.
— Маркиз не соизволил даже приехать лично? — нахмурился Морозини.
Бернард вместо нормального ответа, просто пожал плечами.
Синьор Морозини несколько секунд пристально смотрел на него, пытаясь понять издевается ли тот над ним, но затем всё понял.
— Господи, он правда приказал вам молчать в моём доме?
Швейцарец, обречённо вздохнув, кивнул.
Несколько стоявших неподалёку слуг невольно переглянулись, а сам Сильвестро Морозини покачал головой так, словно перестал удивляться поступкам Иньиго де Мендоса, а затем взяв письмо из рук барона, начал его читать. Оказалось, что это контракт, уже подписанный самим маркизом, так что чем дальше венецианский нобиль читал, тем сильнее менялось выражение его лица. Когда же он дочитал его до конца, то очень медленно поднял взгляд на Бернарда.
— Он хочет заключить с домом Морозини контракт на ещё пять кораблей?
Швейцарец спокойно кивнул.
— И вексель на это, пойди тоже у вас с собой?
Бернард снова кивнул и вытащив из сумки, показал Морозини второй документ.
Именно в этот момент наверху лестницы мелькнуло светлое платье и послышались лёгкие шаги. Оба мужчины подняли головы услышав их, и Бернард тяжело вздохнул, понимая, что сейчас его задание станет ещё тяжелее.
Девушка медленно спустилась вниз, остановившись рядом с отцом, и перевела взгляд сначала на барона, затем на письмо в руках Сильвестро Морозини.
— Я увидела много вооружённых людей внизу, — тихо сказала она, — что случилось отец?
Сильвестро Морозини несколько секунд задумчиво смотрел на дочь, затем молча протянул ей контракт. Анна взяла его в руки, вздрогнула, увидев такие до боли знакомые идеальные буквы почерка Иньиго и медленно пробежалась глазами по тексту, после чего изумлённо подняла взгляд на отца.
— Он даёт нам ещё пять кораблей? — удивлённо спросила она, поскольку после уничтожения сегодня картины, в написание которой он вложил душу, она ожидала от него чего угодно, но уж точно не контракта на постройку кораблей.
Сильвестро Морозини устало усмехнулся и кивнул в сторону неподвижно стоящего швейцарца.
— А ещё Анна, синьор Иньиго, как обычно, в своём репертуаре, — покачал он головой, — представь, он запретил барону Форментерскому говорить у нас дома хоть слово, чтобы не дай Бог это не выглядело как примирение, извинение или попыткой давить на твои чувства.
Анна удивлённо посмотрела на засмущавшегося после этих слов барона и спросила.
— Он правда вам такое приказал, Бернард?
Тот обречённо вздохнул и кивнул.
Девушка ещё раз посмотрела на бумаги у себя в руках, затем на молчаливого швейцарца, который стоял словно каменная статуя, ожидая их решения.
— Погодите, но ведь после того, как он отдал нам десять, он хотел построить ещё десять кораблей, — вскинулась она и посмотрела на барона, — Бернард, если он даёт нам пять, то кому он отдал остальные пять?
Швейцарец поморщился, затем задумчиво посмотрел сначала на неё, затем на Сильвестро Морозини, словно всерьёз размышляя, нарушать ли приказ маркиза и наконец начать говорить.
Тяжело вздохнув, он полез рукой к поясу и неожиданно для всех вытащил кинжал. Анна мгновенно побледнела, а Сильвестро Морозини схватился рукой за подлокотник кресла.
— Боже, синьор Бернард, только не говорите, что вы сейчас всё-таки решили объясняться именно таким способом! — испуганно вскрикнула она.
Швейцарец же сделал пару шагов вперёд и скорчив настолько злобное лицо, насколько только мог, несколько раз ткнул кинжалом в сторону Анны, но больше не приближаясь при этом к ней.
Девушка от неожиданности вздрогнула, затем медленно перевела взгляд на лезвие, направленное в её сторону, и через несколько секунд она, впрочем, как и отец, всё поняли, поскольку намёк был слишком прозрачным, как и утренние воспоминания.
— Барбариго, — устало произнёс глава дома Морозини вслух, хватаясь рукой за лицо.
Бернард довольно улыбнулся, кивнул и убрал кинжал обратно за пояс.
Несколько секунд в доме стояла тишина, после чего Анна неожиданно тихо рассмеялась, но смех этот получился одновременно усталым и растерянным.
— Этот человек неисправим, — покачала она головой, понимая, что задумал Иньиго.
Сильвестро Морозини взял контракт у дочери, затем медленно подошёл к столу, поставил подпись, подул на бумагу, чтобы высохли чернила и затем вернулся к барону, протянув ему документ.
Швейцарец молча взял его, отдал ему вексель и поклонившись обоим, направился обратно к выходу.
Когда тяжёлые шаги барона начали стихать где-то за порогом дома, Морозини ещё несколько секунд задумчиво смотрел, на закрывшуюся за посланником маркиза дверь.
— Знаешь, Анна, — устало проговорил он, — боюсь, дож сегодня был прав.
— В чём именно, отец? — удивлённо спросила у отца девушка.
Старый нобиль тяжело вздохнул.
— Венеция может действительно не пережить ещё несколько недель рядом с этим человеком.
В это же самое время Лоренцо Медичи уже поднимался по ступеням дома Барбариго, чувствуя, как под дорогим флорентийским камзолом начинает неприятно липнуть к спине нижняя сорочка. Слуги дома встретили его настороженно, видя кучу охраны за его спиной, но стоило им услышать имя маркиза де Мендосы, как его тут же пригласили войти внутрь.
Ждать ему пришлось недолго и Джованни Барбариго спустился к нему лично и один, хотя любопытных лиц в коридорах и в окнах дворца было предостаточно.
Старый нобиль выглядел уставшим и мрачным, а увидев перед собой молодого человека, которого он уже видел рядом с маркизом де Мендосой, несколько секунд внимательно рассматривал его и затем спокойно спросил.
— Синьор Лоренцо Медичи, насколько я помню?
Лоренцо с достоинством кивнул.
— После произошедшего сегодня в доме семьи Морозини, маркиз де Мендоса решил мне всё же что-то сказать? — с лёгкой усмешкой поинтересовался Джованни Барбариго, слегка удивлённый тем, что тот не приехал лично.
Лоренцо вспомнил лицо Иньиго и то, каким спокойным голосом тот говорил, что на этом задании он не просто наследник дома флорентийских банкиров, а ещё и его представитель, так что нельзя было реагировать на подначки, а действовать только с холодной головой.
— Да, синьор, — лаконично ответил он с лёгким наклоном головы, и с огромным облегчением понял, что голос у него при этом даже не дрогнул.
Достав из кожаной сумки письмо, он протянул его хозяину дома. Джованни Барбариго медленно взял бумагу, сломал печать и начал читать документ. По мере чтения, его взгляд становился всё более тяжёлым.
— Маркиз хочет заключить со мной контракт на постройку пяти кораблей нового типа, о котором сегодня все говорят? — наконец негромко произнёс он.
— Всё верно синьор, и если вы подпишете контракт прямо сейчас, то сразу получите вексель на всю сумму.
Парень вытащил и показал второй документ, который достал из той же сумки, что и контракт.
Старик очень долго молчал, затем внимательно посмотрел на молодого флорентийца.
— Я слышал речь шла о сорока кораблях суммарно, и если мне он отдал пять, то кому он отдал последние пять?
Вот теперь Лоренцо впервые за весь разговор наконец понял, почему Иньиго разделил их Бернардом, отправив одновременно в разные дома.
— Дому Морозини, синьор, — лаконично ответил он.
Джованни Барбариго несколько секунд неподвижно смотрел на молодого Медичи, затем медленно спросил.
— И когда, синьор Морозини получил этот контракт?
Лоренцо мысленно поблагодарил Бога за то, что маркиз оказался таким предусмотрительным.
— Прямо сейчас, синьор, — старался отвечать он спокойно и лаконично, — барон Форментерский в эту самую минуту вручает синьору Сильвестро Морозини точно такой же контракт, такой же вексель, на тех же условиях.
После этих слов Джованни Барбариго очень медленно выдохнул и отвёл взгляд от молодого флорентийца куда-то в сторону окна.
Старик был слишком умён, чтобы не понять смысла происходящего. После того, что его сын утром вытворил в доме семьи Морозини, ему огромными усилиями удалось добиться согласия Сильвестро Морозини оставить дело внутри только их семей, и хотя понятное дело, такую картину просто невозможно было написать повторно, глава дома Морозини согласился на компенсацию в размере пятнадцати тысяч дукатов и хотя его дочь отказалась принимать любую помощь от семьи Барбариго и было понятно почему, но всё же, конфликт двух великих семей не вышел на уровень дожа и Совета Десяти, хоть одно светлое пятно во всей этой истории. И вот теперь, после всего случившегося, маркиз прямо давал понять всем, что не настраивает один дом против другого, не попытался извиниться, мстить и не пытается устроить скандал. Наоборот, пришлый чужеземец внезапно оказался даже большим венецианцем, чем они сами, поставив оба дома в одинаковое положение перед всей Венецией, словно показывая, что их мелкие внутренние разборки с картинами и ревностью его вообще не касаются, поскольку его интересуют только контракты и корабли.
— Святая Мария, — негромко пробормотал старик, — а ведь вся Венеция узнает об этом уже через час.
Лоренцо, чувствуя, что всё идет вроде неплохо, позволил себе улыбнуться.
— Думаю, именно этого синьор Иньиго и добивался, синьор Джованни, отправляя нас с бароном одновременно в два дома.
Джованни Барбариго вернул взгляд на молодого парня, несколько секунд смотрел на Медичи, затем неожиданно хмыкнул.
— А вы быстро учитесь, синьор Лоренцо, впрочем, чего ещё можно ожидать от наследника флорентийских банкиров.
— Спасибо, синьор Джованни, — чуть покраснел от неожиданной похвалы парень, — это моя первая, настолько серьёзная миссия, так что благодарю вас за понимание.
После этих слов старый нобиль, посмеиваясь, подошёл к столу, поставил подпись под контрактом и обменяв его на вексель, протянутый Лоренцо Медичи, задумчиво стал смотреть вслед, ушедшему флорентийцу.
Если бы маркиз не послал двух посланников одновременно, если бы не сделал бы это нарочито публично, ещё можно было отказаться, не теряя лицо, а так…
Джованни Барбариго покачал головой, маркиз де Мендоса предлагал всем сохранить лицо, после всего случившегося, а также мирил деньгами два дома, которые обязательно вцепились бы в глотки друг другу, если бы контракт на десять кораблей ушел только одному из них, но делал это так, будто он какой-то король, оказывающий великодушие своему провинившемуся подданному. От подобного благородства у старого нобиля скрипнули зубы в бессильной ярости, что-либо сделать. Теперь придётся делать вид, что ничего не случилось, работать совместно с Морозини и строить корабли для маркиза, поскольку ничего другого Светлейшая бы просто не поняла, когда на кону стояли подобные деньги.
Кристофоро Моро, Джорджо Лоредано и ещё несколько нобилей не разошлись после разговора с маркизом де Мендоса, поскольку были уверены, что тот именно сегодня раздаст заказы на свои оставшиеся корабли, чтобы окончательно этот день в Светлейшей все надолго запомнили. Так что, когда слуги доложили, что от дворца одновременно отошли две большие процессии лодок с людьми маркиза, дож только тяжело вздохнул и поставил кубок на стол.
— Началось, — устало проговорил он.
Джорджо Лоредано хмыкнул, а другие нобили лишь тяжко вздохнули.
Людей за лодками маркиза отправили сразу, хотя даже без этого скрыть подобное в Венеции было невозможно. Слишком много вооружённых швейцарцев двигалось по каналам, слишком демонстративно всё выглядело, чтобы город не начал обсуждать происходящее ещё до того, как лодки достигли нужных им причалов.
Первые новости пришли быстро и стало понятно, что барона Форментерского маркиз отправил к Морозини, а Лоренцо Медичи к Барбариго.
— Боже, — устало перекрестился один из нобилей в грустном жесте отчаянья, — он, что, решил устроить войну между домами?
— Нет, — покачал головой Джорджо Лоредано, который лучше знал маркиза, — если бы Иньиго хотел войны, он поехал бы только лично, так что тут, что-то другое.
Кристофоро Моро задумчиво покивал словам друга, поскольку он был прав.
Подробности начали быстро приходить одни за другими. Сначала сообщили, что швейцарец в доме Морозини вообще не произнёс ни слова, только подписал контракт на пять кораблей, вручил вексель за них Сильвестро Морозини и также молча уехал, а следом стало известно, что оба венецианских дома, куда уехали посланники маркиза, получили одинаковые контракты на пять кораблей и одинаковые векселя.
После этих слов, нобили уже переглянулись совсем иначе. Они уже знали, что Морозини и Барбариго решили не выносить скандал с уничтожением картины и ран на руках синьорины Анны Морозини в публичное поле, и поступок маркиза де Мендосы ещё больше скреплял теперь их невольный союз.
— Вот значит как, — задумчиво проговорил дож.
Джорджо Лоредано раздражённо хмыкнул.
— Сегодня одна половина города ждала, что маркиз поссорится с Морозини, вторая, что с Барбариго, — заметил он, — а он опять всё сделал по-своему.
Один из старых нобилей медленно покачал головой.
— Никто из них не сможет публично отказаться, — проворчал старик, — иначе получится, что дом отказался от больших денег из-за личных обид, а с учетом ранее принесённых извинений так и вообще…
— А если согласится только один из них, — подхватил другой, — второй мгновенно окажется в проигрыше, это прекрасно понимают и Морозини, и Барбариго.
Джорджо Лоредано иронично добавил.
— И вот уже Сильвестро с Джованни снова вынуждены думать не о женщинах, картине и скандале, а о кораблях, деньгах и войне с османами.
Кристофоро Моро задумчиво посмотрел на окружающих его людей.
— Поверь мне Джорджо, — вздохнул и он сам, — они ещё и соревноваться будут друг с другом за его расположение. Потому что теперь каждый из них будет бояться, что второй, следующий раз, получит больше кораблей и больше денег.
Когда все, поняв, что этот бесконечно долгий день наконец-то закончился, они стали подниматься с мест, чтобы разойтись, но прибыли последние, уже дополняющие прошлые новости, что оказывается барон, которому маркиз запретил разговаривать в доме Моризини, чтобы хоть как-то показать, кому достались другие пять кораблей, корчил страшные гримасы и тыкал кинжалом в Анну Морозини, изображая из себя Альвизе Барбариго.
— Ну слава Богу, теперь весь город будет обсуждать это, а не утренний скандал, — облегчённо вздохнул дож, прощаясь с главами других домов до утра.
На следующее утро, когда я вместе с Лоренцо и Бернардом пришёл на завтрак, атмосфера в малом зале оказалась уже совсем иной, чем вчера. Нобили, сидевшие за столом, выглядели не уставшими, а скорее задумчивыми.
Кристофоро Моро встретил нас долгим взглядом, затем неожиданно обратился к Бернарду, который обычно находился за моим плечом во время завтраков.
— Садитесь тоже, синьор Бернард, — совершенно серьёзно сказал дож, — и можете не переживать, сегодня вам официально разрешено разговаривать. Нам всем очень интересно убедиться в том, что вы вообще умеете это делать.
Несколько стариков негромко рассмеялись, а швейцарец после этих слов посмотрел на меня таким угрюмым взглядом, словно всерьёз начал размышлять, не сделал ли я его вчера намерено объектом шуток для всей Венеции.
— Ваша светлость, — проворчал он на корявом венецианском, осторожно усаживаясь за стол, — я всегда это умел.
— Да? — притворно изумился дож, — а мы все до вчерашнего дня думали, что вы просто такая большая тень маркиза.
За столом раздались лёгкие смешки, а Бернард тяжело вздохнул, понимая, что теперь над ним точно будут подшучивать все венецианцы и всё из-за меня.
Лоренцо же, севший рядом со мной, выглядел одновременно гордым и слегка настороженным, видя, что происходит что-то необычное, если за стол с патрициями позвали и Бернарда.
Кристофоро Моро перевёл на него взгляд.
— А вы, синьор Лоренцо, смотрю, вчера тоже неплохо справились.
Парень заметно выпрямился и расправил плечи.
— Благодарю, ваша светлость, — коротко ответил он.
— Вы главное синьор Лоренцо в обучении у Иньиго, берите из его уроков только самое худшее, — продолжил дож, который был сегодня явно в хорошем настроении, — поскольку если будете брать хорошее, то однажды проснётесь маркизом, в неизвестном городе и со странным арагонским именем.
— Кастильским, — совершенно спокойно поправил я Кристофоро Моро и несколько стариков снова беззвучно рассмеялись.
Лоренцо бросил на меня задумчивый взгляд, похожий на тот, которым меня недавно окатил Бернард, так что я решил поддержать подтрунивание дожа, над ним.
— Не переживай, Лоренцо, — хмыкнул я, — если бы ты вчера всё испортил, я бы сегодня привёл на завтрак вместо тебя нового флорентийца, и никто бы даже не заметил разницы.
— Боже, — парень поднял глаза к потолку зала, — прошу тебя, дай мне сил, я ведь ходил в церковь… кажется даже на прошлой неделе!
После его слов смеяться стали уже все. Напряжение последних дней понемногу отпускало даже их, поскольку Венеция по итогу получила главное: новый корабль, новые контракты и отсутствие открытой войны между двумя старейшими парциальными домами.
Джорджо Лоредано покачал головой и задумчиво посмотрел на меня.
— Иньиго, всё-таки объясни нам одну вещь, — проговорил он, — ты вчера вообще хоть раз подумал не о кораблях?
— Джорджо! — тут же укоризненно заметил дож, — нельзя же задавать человеку прямо с утра, настолько сложные вопросы.
Хоть дож и предоставил мне право не отвечать на этот вопрос, своим замечанием, но я видел, как все ждут моего ответа.
— Ваша светлость, я отвечу, поскольку ещё я думал о вёслах, — спокойно ответил я, — и о совете мастера Донато применить их к некоторым женщинам в порту.
Дож хмыкнул.
— И что ты придумал по этому поводу? — заинтересованно спросил он.
— Что оставлю это на совести мастера Донато, — вздохнул я трагично, — всё же он в Арсенале вёсельных дел мастер.
Мой ответ на грани приличий заставил всех легко усмехнуться.
Но Джорджо Лоредано продолжал смотреть на меня без улыбки, его явно беспокоило другое.
— И всё же, Иньиго, — медленно проговорил он, — нам всем было бы значительно проще, если бы ты вел себя чуть более эмоционально.
Я вопросительно приподнял бровь.
— Даже после того, что вчера случилось с твоей картиной, — продолжил он, — ты спокойно идёшь испытывать корабль, будто для тебя ничего особенного вообще не произошло. Признаюсь честно, это выглядит чуточку пугающе.
Несколько стариков молча кивнули, соглашаясь с его словами, я же неожиданно для них улыбнулся.
— Вы слишком многого от меня требуете, синьор Джорджо, — спокойно ответил я, — я так много оставлю в Венеции после своего отъезда, что могу вообще сюда больше никогда не возвращаться.
После этих слов сидящие за столом задумчиво переглянулись, а Джорджо Лоредано тяжело вздохнул и покачал головой. Его мой ответ не устроил, но дальше настаивать было уже неприлично.
— Ваша светлость, простите, — в зал с поклоном зашёл дворецкий, — но прибыл граф Латаса, он сказал, что состоит в свите маркиза де Мендосы, но насчёт него не было никаких распоряжений.
Дож перевёл взгляд на меня.
— Я помню графа, весьма приятный человек, странно, что вы приехали не вместе с ним.
Я тяжело вздохнул.
— Он моя совесть, ваша светлость, я пытался всячески от неё избавиться, но не получилось. Может быть, вы мне поможете с этим? Прикажите пожалуйста его не впускать, а лучше всего вывести куда подальше в лагуну и утопить там.
Дворецкий выпучил глаза от моего ответа, а дож заинтересованно посмотрел на меня и приказал ему сам.
— Устройте графа в комнатах, поближе к маркизу, и если он захочет, то пригласите его к нам на завтрак. Я уже просто жажду узнать у него, что такого случилось между ним и Иньиго.
Я демонстративно простонал, что вызвало ещё большее оживление среди нобилей.
— Кстати, да, — Джорджо Лоредан, который отлично знал Сергио, удивлённо посмотрел на меня, но вопрос задал почему-то Бернарду, — барон, а почему графа Латаса не было с вами изначально? Он рассудительный, умный человек с большим жизненным опытом, такой точно пригодился бы в свите вашего сеньора во время его столь длительного пребывания у нас.
Бернард задумался, мстительно посмотрел на меня и ответил.
— Граф устраивал свои новые владения, синьор Джорджо, поскольку синьор Иньиго, купил ему в подарок на день рождения графство, за тридцать тысяч флоринов.
Те, кто пил вино, подавились им, кто-то закашлялся, Кристофоро Моро же изумлённо посмотрел на барона, затем на меня.
— Становится всё интереснее и интереснее, Иньиго, — иронично заметил он, — что ты такого сделал, что пытаешься откупиться от своей совести за столь огромные деньги.
— Когда маркиз был недавно на Востоке, ваша светлость, — рядом со мной трагично вздохнул Бернард, начав снова говорить, — матросы, пополняя запасы воды, обнаружили брошенный город, который поразила чума, казалось, из него бежали вообще все.
Чтобы лучше слышать его рассказ, вперёд наклонились все, кто находился в зале, а слуги так вообще навострили уши.
— Синьор Иньиго же, сказал, что вера в его сердце подсказывает ему, что в городе есть ещё выжившие люди, — трагичным тоном продолжил Бернард, — так что он, не слушая никого, снял с себя одежду, все драгоценности, переоделся в одежду монаха, бросил все свои корабли и людей, и один отправился в этот город. Обратно он вернулся спустя две недели, переболев чумой, уже без горба и сказал всем, что спас сорок человек, двести овец, девять собак, сорок кошек, ослика и полностью убрал все трупы с улиц и из домов, так что город снова будет жить, и уже без чумы.
Когда он закончил рассказ, в зале воцарилась полная тишина. Молчали все, пытаясь осознать, то, что услышали.
— Синьор Бернард, а мы сейчас точно про одного и того же маркиза де Мендосу говорим? — осторожно поинтересовался у Бернарда, Джорджо Лоредан, — простите конечно, у нас он тоже нечто подобным отличился, побывав на острове Лазаретто Веккьо, но в то, что вы рассказываете, всё же верится с большим трудом.
— Можете спросить у графа Латаса, — тот спокойно пожал плечами, — он был этому лично свидетелем.
Дверь открылась, в зал, сопровождаемый дворецким, вошёл сухой, подтянутый дворянин сорока лет, в дорогих, красивых одеждах, с мечом на боку, в глазах которого светился ум, легкая усталость и спокойствие человека, который слишком многое видел в своей жизни.
Он с идеальными манерами, поприветствовал дожа, всех присутствующих, осыпал мимоходом комплиментами саму Венецию, оценил погоду, красивых женщин на улицах, причём сделал это в одно предложение и затем замер с лёгким выверенным поклоном, ожидая ответа дожа.
У тех нобилей, кто не был с ним знаком, лица вытянулись, они явно ждали сурового монаха или на худой конец глубокого старика, наподобие кардинала Никейского, которого они уже видели рядом со мной, он граф был настолько идеален, что его легко можно было представить в качестве посла, дипломата, советника какого-нибудь короля, и тут такой контраст с молчаливым бароном, преданным маркизу с почти пугающей верностью, и самим маркизом, который перевернув за месяц в Светлейшей всё вверх дном, теперь явно побаивался этого приятного человека, которого к тому же назвал своей совестью.
— Граф, — Кристофоро Моро, приглашающе показал дворянину на стол, — прошу вас, присоединяйтесь, нам барон стал такие интересные вещи рассказывать про Иньиго, что мы бы хотели услышать от вас подтверждение об их правдивости.
Граф Латаса, подошёл к столу, поправил меч, сел на стул, показывая идеальную осанку и удивлённо поинтересовался.
— А что именно вас интересует ваша светлость? Как синьор Иньиго живьём закапывал людей, как уговорил алжирских пиратов помогать себе или как он сжёг Александрию?
Лица венецианцев побледнели, на что граф, видя, как все молча переглядываются, стал волноваться уже и сам.
— Он и у вас что-то натворил? Но как? Меня всего два месяца не было рядом!
Граф растерянно посмотрел на барона.
— Бернард, только не говори мне, что всё опять началось с какой-то красивой, умной и обольстительной девственницы?
Швейцарец, уже явно понимая то, что граф по лицам сидящих за столом венецианцев понял, что в Венеции опять произошло нечто совершенно невероятное и напрямую связанное с Иньиго, тут же подхватил его игру.
— Увы, Сергио, но это так, я ничего не мог сделать, — пожал плечами барон и пригорюнился.
В зале снова воцарилась тишина и было слышно, как где-то плещется в каналах вода, как смеются парочки, а вот в малом зале дворца дожей, никто даже не улыбнулся.
Дож, посмотрев на маркиза, который кашлял, видимо потому, что хлебные крошки попали ему в горло, затем на барона, который выглядел крайне печально, тяжело вздохнул.
— Начните граф пожалуйста с Александрии, нам всё же с ней ещё торговать. До нас доносились какие-то слухи об этом пожаре, но хорошо будет узнать подробности у очевидца тех событий.
А Джорджо Лоредан хмуро добавил.
— И про девственниц граф, тоже не забудьте рассказать нам, пожалуйста.
Граф Латаса перевёл взгляд на меня, смотря строгим взглядом учителя, так что мне ничего не оставалось, как подыграть уже им обоим.
— Сергио, я ни в чём не виноват, меня подставили! — я стал отрицать сразу всё, что мне могли приписать.
Он тяжело вздохнул и вернул взгляд на дожа.
— Жизнь рядом с Иньиго, ваша светлость, напоминает мне житие святого вперемешку с хроникой постоянных чудес и катастроф. Давайте я лучше начну сначала, когда он ещё не мог ни ходить, ни самостоятельно брать в руки перо.
Лица венецианцев после его слов окончательно вытянулись.
— Жили мы не тужили с Его высочеством Альфонсо V, королём Неаполитанского королевства, — начал он трагичным тоном, — пока в Неаполь от Римского папы не приехали инквизиторы, во главе с маленьким уродливым карликом, который не мог даже ходить…
Конец одиннадцатой книги
Май 2026
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: