Архитекторы элитного комплекса «Апейрон», затерянного среди заснеженных пиков Швейцарских Альп, спроектировали здание так, чтобы оно напоминало внутренности гигантской морской раковины. Стены были облицованы матовым био-пластиком цвета слоновой кости, от потолочных панелей лился мягкий свет, имитирующий рассветное солнце. Воздух здесь всегда был по-горному свеж и отдавал едва уловимым ароматом перечной мяты, который подавался через систему вентиляции для мягкой стимуляции нейронов.

Куратор Элизабет Коваль шла по длинному коридору жилого сектора для персонала. Она любила это время суток, когда алгоритмы системы еще только просыпались, а графики на ее рабочем планшете представляли собой ровные линии. Девушка поправила съехавшие на переносицу очки в тонкой оправе и ускорила шаг. Униформа сидела на ней идеально, хоть и казалась немного безликой: бирюзовый костюм-туника из ткани, которая адаптировалась под температуру тела, и бесшумные белые кроссовки на ортопедической подошве. Юная Элизабет не отличалась яркой внешностью — русые волосы, собранные в тугой пучок на затылке, не тронутая загаром кожа, которая почти никогда не видела настоящего солнца из-за постоянной работы в лабораториях, и светло-карие внимательные глаза, которые всегда смотрели чуть ниже лиц собеседников.

Сотрудница «Апейрона» уткнулась в экран планшета, перепроверяя сводку ночных показателей своих подопечных из сектора «Б».

— Палата 412, Мистер Харрис. Фаза глубокого сна — 4 часа 12 минут, кортизол снижен на 14 %. Угу, отлично. Палата 201…

Увлекшись цифрами, Элизабет не заметила, как из-за поворота коридора бесшумно выкатился сервисный дроид — невысокая цилиндрическая машина, развозящая свежие полотенца. Девушка вздрогнула, резко шагнула в сторону, чтобы избежать столкновения, и ее стилус выскользнул из пальцев. Он со звонким стуком упал на глянцевый пол и откатился прямо под колеса дроида.

— Ох, извиняюсь, — пискнула Элизабет, хотя машине было вовсе не до ее извинений. Девушка неуклюже присела на корточки, пытаясь дотянуться до стилуса. В этот момент из-за угла вывернули несколько старших лаборантов из сектора геномики. Они бросили на нее мимолетный удивленный взгляд, и Элизабет почувствовала, как к щекам приливает предательский жар. Она ненавидела быть в центре внимания, ненавидела привлекать чужие взгляды. Любое социальное взаимодействие, выходящее за рамки рабочих инструкций, казалось девушке хаосом, с которым ее нервная система не справлялась.

На левом запястье раздалась короткая предупреждающая вибрация, и Элизабет мгновенно замерла. Она подняла руку и посмотрела на литой браслет из черного гипоаллергенного металла. Трекер «Нейро-Синтез», гордость клиники. Крошечный диод на гладкой поверхности браслета, который обычно светился безмятежным зеленым цветом, сейчас мигал пульсирующим желтым.

Внимание! Пульс: 84 удара в минуту. Фиксируется микро-выброс адреналина. Рекомендация: протокол стабилизации.

Элизабет не испугалась браслета, напротив, она испытала к нему почти детскую благодарность. Внешний мир был непредсказуемым, люди в нем были громкими, жестокими и требовательными. Девушка всегда чувствовала себя там потерянной деталью, которая не подходит ни к одному механизму. Но здесь, в «Апейроне», система понимала ее лучше, чем она сама. Браслет не осуждал ее за неловкость, он просто констатировал факт и предлагал решение. Элизабет закрыла глаза, все еще сидя на корточках посреди коридора. «Вдох на четыре счета. Раз. Два. Три. Четыре…» Холодный воздух комплекса наполнил легкие девушки. «И задержка на семь». Она представила перед собой идеально ровный график синусоиды. Линия поднимается, линия опускается. «Выдох на восемь…» Открыв глаза, Элизабет снова посмотрела на трекер. Желтое мигание замедлилось, а затем диод снова вспыхнул спокойным зеленым цветом. Пульс 62, токсины стресса нейтрализованы. Элизабет с облегчением выдохнула, подхватила стилус и поднялась на ноги. Теперь она была готова к утренней планерке.

Кабинет директора Альдо Сфорцы находился на самом верхнем ярусе комплекса. В отличие от стерильного минимализма нижних этажей, здесь царила атмосфера не в меру дорогого и удушливого уюта. Когда Элизабет вошла, планерка уже началась. Пятеро младших кураторов-физиологов сидели в эргономичных креслах полукругом. Сфорца, как он очень любил делать, сидел на краю своего массивного стола из темного дерева. Мужчина выглядел не как безжалостный руководитель клиники для миллиардеров, а скорее как добрый философ, познавший дзен. Ему было около пятидесяти, густые волосы уже тронула благородная проседь, мягкие черты лица и лучистые морщинки вокруг глаз всегда располагали к себе людей. Вместо медицинского халата на Сфорце был надет кашемировый свитер темно-песочного цвета. От него сегодня пахло молочным улуном и непоколебимой уверенностью.

— Присаживайтесь, Лиззи, — Сфорца тепло улыбнулся девушке, делая приглашающий жест рукой в сторону. Его голос был бархатным, глубоким и обволакивающим, он никогда не повышал тон. — Мы как раз говорили о прибытии новой группы.

Элизабет спешно скользнула в свободное кресло с краю, старательно сливаясь с обивкой. Ее браслет ровно светился зеленым, рядом с Альдо Сфорцей, архитектором этого предсказуемого мира, она всегда чувствовала себя в безопасности. Мужчина обвел взглядом своих молодых сотрудников, в его глазах читалась отцовская забота.

— Вы посмотрели их карты, коллеги, — негромко произнес директор, беря со стола прозрачную чашку с горячим травяным настоем. Кофе, как и алкоголь с сахаром, в «Апейроне» относился к токсинам первого класса и был строго запрещен как для пациентов, так и для персонала. — Что вы увидели? Цифры, банковские счета, громкие фамилии в списке Форбс?

Сфорца выдержал паузу. В кабинете стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением климат-контроля.

— Я скажу вам, что увидел я — глубоко больных, истощенных людей. Этот мир жесток, он требует от них принимать решения, от которых зависят судьбы тысяч сотрудников. Он требует от них быть машинами! Но они ведь люди, а не машины. Их биология не справляется, а нейронные связи сгорают в огне эмоций. Страх банкротства, гнев на конкурентов, разрушающая привязанность к тем, кто тянет их на дно… Эмоции, мои дорогие коллеги, это эволюционный рудимент. Токсин, который заставляет человеческое сердце биться быстрее, изнашивая мышцу, а мозг — принимать иррациональные решения.

Элизабет завороженно слушала. Каждое слово директора отзывалось в ней глубоким пониманием. Она не понаслышке знала, как эмоции могут разрушать. Ее отец был эмоциональным человеком: азартным, вспыльчивым, ведомым страстями. Это привело их семью к колоссальным долгам и разрушило здоровье матери.

— Мы не пластические хирурги и не фитнес-тренеры, — мягко продолжил Сфорца, отпивая из чашки. — Мы дарим этим людям абсолютную свободу. Берем их воспаленные, кричащие от боли умы и помещаем их в тишину. «Нулевой токсин» — это возвращение к базовым настройкам. Мы вычищаем из них тревогу, стресс и пресловутую окситоциновую зависимость. Делаем людей неуязвимыми! Помните об этом, когда кто-то из ваших пациентов будет умолять вас о звонке семье или куске шоколада. Их слезы — это просто химическая ломка, а вы их проводники к полной тишине.

Планерка завершилась на возвышенной ноте. Кураторы, вдохновленные речью, начали тихо подниматься со своих мест, направляясь к выходу, о чем-то беседуя друг с другом. Элизабет прижала планшет к груди, готовая вернуться в свою лабораторию анализа крови, где ее уже дожидались не требующие общения пробирки.

— Лиззи, — мягкий голос Сфорцы остановил у самых дверей. — Задержись на минутку, пожалуйста.

Сердце девушки предательски екнуло. Браслет на руке остался зеленым, но на самой границе восприятия Элизабет почувствовала укол тревоги. Она медленно обернулась, натянув на лицо неестественную улыбку. Сфорца дождался, пока стеклянные двери закроются за остальными сотрудниками, и отложил чашку с чаем в сторону. Он посмотрел на Элизабет с таким искренним восхищением, что ей захотелось зарыться глазами в пол, как страус, прячущий свою голову.

— Я анализировал сводки твоего трекера за последний месяц, — сказал директор, облокотившись о край стола и скрестив руки на груди. — Ни одного красного сигнала. Ни одного нарушения протокола. Феноменально! Твоя эмоциональная амплитуда самая стабильная во всем комплексе. Ты словно рождена для «Апейрона», Элизабет!

— Спасибо, мистер Сфорца, — неуверенно ответила она, перебирая пальцем планшет. — Я просто следую правилам.

— Правила могут сдерживать порывы, но они не могут изменить суть. Ты по-настоящему понимаешь ценность покоя. Именно поэтому я хочу поручить тебе кое-что важное… и, возможно, сложное.

Элизабет напряглась каждой клеточкой своего тела. «Сложное» пугало уже заранее. Ведь это равнялось слову «риск». А она была полной противоположностью своего отца, и рисковать в своей жизни никогда не любила, да и, в целом, даже не пыталась.

Сфорца тяжело, почти печально вздохнул, стирая с лица улыбку.

— Сегодня ночью к нам доставили особенного пациента, прямиком в VIP-сектор, в седьмую палату. Его имя Залман Левин.

Куратор несколько раз моргнула. Левин? Неужели кто-то из «Levin Global», корпорации, занимающейся разработкой нейро-процессоров и квантовых вычислений? Их фамилия последние годы звучала в новостях чаще, чем имена президентов.

— Его отец, Исаак Левин, мой давний друг, — пояснил Сфорца, глядя в окно на заснеженные вершины. — И он в отчаянии. Залман… сложный мальчик. Гениальный, возможно, один из самых блестящих умов поколения, но абсолютно дезадаптированный. Он видит паттерны там, где их нет, страдает от сенсорных перегрузок и совершенно не способен к социальному взаимодействию. Залман саботирует работу совета директоров своими странными выходками. Его отец умолял меня взять его на курс «Нулевого токсина», вычистить этот когнитивный шум из его головы. Сделать из него человека, способного управлять империей, а не городского сумасшедшего.

Элизабет сжала планшет так сильно, что побелели костяшки ее пальцев.

— Но я младший куратор, сэр. Я работаю с легкими стадиями выгорания. Почему не доктор Вейн или…

— Доктор Вейн заходил к нему час назад, — мягко перебил ее директор, вздохнув. — Залман довел его до желтого сигнала за четыре минуты, просто перечисляя статистику смертности от врачебных ошибок. Этот пациент токсичен для окружающих, он провоцирует и выводит из равновесия. Мне нужен куратор, который станет для него глухой стеной. Зеркалом, от которого будут отскакивать все эти его странности. Мне нужна ты, Элизабет, и твоя идеальная кардиограмма.

Сфорца посмотрел на нее в упор с мольбой наставника, просящего о помощи, во взгляде, а Элизабет опустила глаза на свой зеленый браслет. Девушка до дрожи в коленях боялась непредсказуемых и странных людей. Вся ее жизнь была выстроена таким образом, чтобы избегать конфликтов. Но отказать Альдо Сфорце, человеку, который подарил ей эту тихую гавань, она не могла.

— Я поняла, сэр, — голос куратора дрогнул, но Элизабет заставила себя уверенно кивнуть. — Беру седьмую палату на себя.

— Знал, что на тебя можно положиться, дорогая, — Сфорца облегченно улыбнулся. — Инструкции и его досье уже загружены в твой планшет. Прошу, верни этому мальчику его разум.

Путь в VIP-сектор лежал через прозрачную галерею, соединяющую два крыла клиники. За бронированным стеклом бушевала альпийская метель, снежные хлопья беззвучно разбивались о невидимую преграду, но внутри галереи поддерживалась идеальная температура в двадцать один градус по Цельсию. Элизабет шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет ее рабочий планшет. Сектор для особых гостей, или, как его неофициально называли сотрудники, «Золотая клетка», разительно отличался от остальной клиники. Здесь исчезал белый больничный свет, коридоры тонули в мягком полумраке, пол был устлан звукопоглощающим ковролином графитового цвета, а вместо дверей палаты скрывались за матовыми панелями из смарт-стекла. Здесь всегда пахло сандалом и дорогим деревом, а не перечной мятой. Тишина в крыле казалась не умиротворяющей, а давящей, словно находишься на дне океана.

Элизабет остановилась у панорамного окна, чтобы перевести дух, и открыла присланное Сфорцей досье. Экран планшета мигнул, высвечивая фотографию пациента. Девушка невольно задержала дыхание. Люди с такими громкими фамилиями обычно смотрели с обложек журналов о бизнесе, излучая агрессивную уверенность и хищный оскал успеха. Залман Левин явно не вписывался в такие привычные стандарты. Он выглядел вполне себе обычным человеком, если не считать выбеленные до состояния альпийского снега, чуть вьющиеся волосы, небрежно торчащие в разные стороны. Прическа говорила о своем «владельце» больше, чем абсолютно нечитаемый взгляд. На фотографии Залман смотрел не в объектив, а куда-то сквозь него, словно фотограф был лишь раздражающим препятствием на пути его мыслей. Элизабет пролистнула экран ниже, к медицинской карте. То, что она увидела, заставило ее нахмуриться.

Зависимости: отсутствуют. Результаты анализа крови в процентном содержании: алкоголь — ноль, никотин — ноль, запрещенные вещества — ноль.

Зачем отправлять в «Апейрон» человека, которому не нужен детокс? Девушка вчиталась в примечания, оставленные психологами корпорации Левиных:

«Пациент демонстрирует критическую социальную дезадаптацию и одержимость неструктурированными паттернами. Отмечается игнорирование корпоративной субординации. Месяц назад сорвал слияние компаний на три миллиарда долларов, аргументировав это тем, что у генерального директора партнера „асимметричная мимика, указывающая на семидесятипроцентную вероятность скрытой психопатии и склонности к растратам“. Отказывается присутствовать на заседаниях совета директоров, ссылаясь на то, что акустика в зале заседаний резонирует на частоте, разрушающей его мыслительный процесс».

Дальше шли диагнозы, пестрящие терминами «гиперфокус», «сенсорная перегрузка» и «нетипичная нейронная активность». Было очевидно, что отец Залмана прислал его сюда не лечиться. Он прислал сюда своего сына на перепрошивку. Сфорца должен был стереть эту «нетипичность» и вернуть Исааку Левину послушного и удобного наследника. Идеального бизнесмена с отполированным мозгом.

Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком. Она привыкла работать с изможденными трудоголиками, истеричными женами политиков и выгоревшими брокерами. У них были понятные алгоритмы срывов, они плакали, кричали, требовали адвокатов, а потом ломались под действием седативных препаратов клиники и становились тихими. Но Залман Левин был абсолютно другим. Он был хаосом, закованным в строгий костюм логики.

— Протокол 4А, — тихо прошептала Элизабет самой себе, поправляя съехавшие очки. — Дистанция полтора метра, нейтральный тон и никаких оценочных суждений. Он просто пациент.

Девушка подошла к панели палаты номер семь. Смарт-стекло было непроницаемо-черным, сохраняя приватность жильца. Элизабет поднесла запястье с браслетом к сканеру, и система тихо пискнула, распознавая ее биометрию. Стекло мгновенно стало прозрачным, а затем тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону. Куратор шагнула внутрь и сразу же поежилась. В палате было прохладно, вернее даже сказать, откровенно зябко — термостат был скручен на шестнадцать градусов, хотя стандартный протокол требовал двадцати двух. Палата представляла собой роскошный двухуровневый лофт. Огромная кровать с шелковым бельем идеального жемчужного оттенка стояла нетронутой, плазменные панели умного дома были выключены. Залман Левин не спал, и даже не сидел на диване, хотя все жители «Апейрона» в это время обычно отдыхают. Мужчина находился в центре комнаты, сидя на паркете.

Элизабет замерла у входа, не решаясь сделать еще один шаг. Картина перед ней была настолько странной, что ее мозг на секунду отказался ее анализировать. Залман сидел на полу по-турецки, скрестив ноги, на нем были стандартные серые брюки от униформы клиники и простая черная футболка, которая обтягивала широкие плечи. Он не обратил на звук открывшейся двери никакого внимания, так как был полностью поглощен своим занятием. На небольшом кофейном столике перед ним были рассыпаны десятки двухцветных капсул — тех самых мощных нейро-ингибиторов, которые доктор Вейн должен был заставить его выпить еще час назад. Залман методично, с пугающей сосредоточенностью, выстраивал из них сложную геометрическую структуру. Его длинные изящные пальцы брали капсулу за капсулой, балансируя их друг на друге под самыми странными углами. Одно неверное движение или лишний вздох, и вся конструкция рухнула бы, но руки Залмана даже не дрожали.

Куратор Коваль прижала планшет к груди, после чего робко прочистила горло.

— Мистер Левин?

Звук ее голоса разрезал тишину палаты. Залман не вздрогнул, да даже не моргнул, но его пальцы, занесшие очередную сине-белую капсулу над вершиной пирамиды, на долю секунды замерли. А затем он просто разжал пальцы. Капсула ударила по несущей грани структуры, и пирамида мгновенно осыпалась пластиковым дождем, разлетаясь по столу и паркету с тихим шуршанием. Залман вздохнул и медленно опустил руки на колени. Мужчина нехотя повернул к Элизабет голову, и его ровный голос, лишенный привычных интонационных подъемов и спадов, тут же заполнил комнату.

— Шарниры сервисного дроида в коридоре издают звук на частоте четыреста пятнадцать герц. Это резонирует с частотой вибрации вентиляционной решетки. Идеально аритмичный шум, и это раздражает. Но знаете, что раздражает еще больше? Когда вот так вот, без спроса, заявляются в мое личное пространство, куратор Элизабет Коваль.

Девушка опешила.

— Откуда вы знаете мое имя? Я ведь еще не представилась.

— На вашем бейдже написано, — спокойно, как о погоде, сообщил Залман, а Элизабет поджала губы от такой банальной констатации факта. Действительно, откуда еще ему это было знать.

— Мистер Левин, я ваш новый врач-куратор, — девушка все же сама решила озвучить требуемую информацию, пытаясь придать голосу уверенность и отрешенность, по всем заветам Сфорцы. — Вы нарушили протокол утреннего приема медикаментов. Эти препараты необходимы для снижения когнитивной нагрузки и…

— Эти препараты представляют собой синтетический аналог галоперидола, смешанный с бета-блокаторами, — Залман перебил ее так же ровно, без малейшей агрессии. — Они должны подавить активность префронтальной коры моего мозга на двадцать процентов. Доктор Вейн сказал, что это поможет мне расслабиться. Но это ведь ложь, прием этой ерунды попросту сделает меня идиотом.

Мужчина плавным движением поднялся с пола. Оказалось, что он очень высокий. Элизабет пришлось задрать голову, чтобы смотреть на него, хотя тот все еще упорно избегал зрительного контакта глаза в глаза. Когда Залман шагнул к ней, девушка рефлекторно отступила на шаг назад, упершись спиной в прохладное смарт-стекло закрытой двери. Пациент палаты номер семь остановился ровно в полутора метрах от нее — точно по протоколу, словно тоже имел о нем представление. Залман склонил голову набок, разглядывая Элизабет так, как ученый разглядывает редкую бактерию в чашке Петри.

— Почему прислали вас? — в его голосе промелькнула едва уловимая тень любопытства. — У доктора Вейна был ярко выраженный комплекс неполноценности, его было так легко сломать. А вот вы не такая, вы прячетесь…

— Ничего я не прячусь, — фыркнула Элизабет, вцепившись в планшет так, что пластик жалобно скрипнул. — Я здесь, чтобы помочь вам пройти курс. Альдо Сфорца считает…

— А, этот эстетствующий фанатик, который боится энтропии, — задумчиво произнес Залман, после чего поднял руку и указал пальцем на запястье куратора. — Заковал вас в наручники и убедил, что ничего не чувствовать — это благо. Дайте угадаю… мистер Сфорца подослал ко мне свою лучшую сотрудницу, демонстрирующую самые идеальные показатели? Куратор Коваль, но вы ведь едва ли не паникуете сейчас. Боитесь меня? Или, что статистически более вероятно, боитесь того факта, что я вижу вас насквозь?

На левом запястье девушки раздалась предательская вибрация, и Элизабет скосила глаза вниз. Ее идеальный трекер «Нейро-Синтез», который молчал месяцами, прямо сейчас пульсировал ярко-желтым светом.

Пульс: 92 удара. Скачок адреналина. Рекомендация: немедленный выход из зоны стресса.

Судорожно выдохнув, Элизабет попыталась применить свою дыхательную гимнастику, которая всегда выручала в стрессовых ситуациях. Она подняла глаза и впервые встретилась взглядом с Залманом, который смотрел прямо на нее. В эту самую секунду Элизабет поняла одну вещь: Альдо Сфорца катастрофически ошибся. Этот человек не был сломанной машиной, которую нужно починить. Залман Левин был черной дырой со своей особой гравитацией, которая искажала пространство вокруг него. И он собирался втянуть ее в этот хаос, разорвав на части все ее идеально выверенные алгоритмы.

— Ваша сердечная мышца работает вхолостую, куратор Коваль, — насмешливо поцокав языком, тихо произнес Залман, и уголок его губ едва заметно дрогнул, складываясь в микроскопическое подобие улыбки. — Система фиксирует стресс, но вы не убегаете. Отчего же?

Браслет на руке Элизабет завибрировал снова, угрожая перейти в красный спектр, и девушка неосознанно завела руку за спину, словно пытаясь спрятать громогласного свидетеля ее сбившегося дыхания. Легенда об идеальной кардиограмме куратора Коваль была вдребезги разрушена.

Воздух в палате номер семь стал густым, как сироп. Элизабет стояла, вжавшись спиной в гладкую поверхность смарт-стекла, и смотрела, как на ее запястье пульсирует желтый диод трекера. Девяносто два удара в минуту, еще восемь ударов, и система классифицирует ее состояние как паническую атаку. Залман Левин при этом вовсе не пытался ее напугать. В его голубых глазах читалось лишь любопытство исследователя, который наблюдает, как подопытная мышь пытается найти выход из лабиринта.

Пальцы Элизабет до боли вцепились в края рабочего планшета. Инструкции, нужно срочно вспомнить инструкции… Глава четвертая устава «Апейрона»: «В случае нетипичного поведения пациента, куратор обязан сохранять визуальный контакт и применять техники саморегуляции, демонстрируя стабильность».

— Я на работе, мистер Левин, — голос Элизабет предательски дрогнул на первом слове, но к концу фразы она заставила его звучать почти ровно. Девушка демонстративно закрыла глаза и сделала глубокий вдох через нос. «Я врач-физиолог. А передо мной стоит просто избалованный наследник с легкой формой эксцентричности». Элизабет задержала дыхание на семь долгих секунд, чувствуя, как холодный воздух кондиционера остужает ее легкие. «Выдох на восемь…» Когда куратор открыла глаза, браслет на ее руке мигнул желтым в последний раз и сменил цвет на зеленый. Восемьдесят ударов, семьдесят пять, шестьдесят восемь. Вот теперь норма.

Залман проследил за изменением цвета диода и едва заметно приподнял бровь.

— Принудительная активация парасимпатической нервной системы посредством контроля диафрагмы? — монотонно констатировал он. — Как скучно. Вы купировали естественную реакцию организма на новизну.

— Естественная реакция организма на новизну, это стресс, мистер Левин. А стресс — это токсин, — Элизабет сама удивилась тому, как уверенно прозвучали слова из методички Альдо Сфорцы в ее исполнении. Девушка чуть отстранилась от двери, выпрямила спину и посмотрела на россыпь сине-белых капсул на столе и полу. — Согласно расписанию, десять минут назад вы должны были принять базовый нейро-стабилизатор. Вы отказались сделать это при докторе Вейне.

Залман проследил за ее взглядом, после чего он небрежно наклонился, и его длинные пальцы подхватили одну из капсул со стола.

— Доктор Вейн сказал, что это лекарство от тревожности, но я не испытываю тревожности, куратор Коваль. Мой мозг работает на оптимальных частотах. Зачем мне глотать ингибиторы? Чтобы стать таким же медленным, как эта пародия на сервисных дроидов, что катается здесь по коридорам?

Элизабет почувствовала укол раздражения. Снобизм миллионеров был ей знаком, но в устах Залмана он звучал не как оскорбление, а как логически обоснованный факт. Девушка шагнула вперед, сокращая дистанцию на полметра.

— Это не ингибиторы. Доктор Вейн, вероятно, попытался упростить терминологию, чтобы не перегружать вас в первый день.

Залман перевел взгляд с капсулы на Элизабет.

— Упростить? — он произнес это с таким искренним непониманием, словно девушка предположила, что тот не умеет читать.

— В этих капсулах нет подавляющих веществ, — куратор Коваль открыла файл на планшете, радуясь возможности спрятаться за медицинскими терминами. — Это базовый адаптационный комплекс. Магний в хелатной форме, L-теанин и легкая доза триптофана. Они не замедляют мозг, а снижают чувствительность рецепторов к искусственному освещению и синтетическим запахам клиники. Если вы их не выпьете, к вечеру у вас начнется мигрень из-за контраста между альпийским воздухом снаружи и фильтрованным кислородом внутри. Это физика, мистер Левин, если уж вам нравится говорить на таком языке. Базовое сопротивление материалов, в данном случае — вашего тела.

Залман ненадолго замер, капсула в его пальцах перестала вращаться. Он смотрел на Элизабет долгие пять секунд, и в какой-то момент в его глазах словно что-то щелкнуло. Мужчина медленно поднес капсулу к носу, принюхался, а затем слегка потер пластиковую оболочку пальцами, оценивая плотность.

— Магний и теанин, — задумчиво повторил он. — Хм… Снижение сенсорной нагрузки на зрительный нерв без изменения когнитивных функций префронтальной коры.

— Да-да, именно так, — Элизабет затаила дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий момент взаимопонимания со столь сложным пациентом. Залман скучающе пожал плечами.

— Почему доктор Вейн так и не сказал? Использовать термин «лекарство от тревожности» для адаптационного комплекса, это терминологическая небрежность.

К полнейшему шоку Элизабет, он просто закинул капсулу в рот и проглотил ее даже не запивая водой. Затем Залман методично собрал оставшиеся таблетки и высыпал их в утилизатор, встроенный в стену.

— Конфликт исчерпан, — сообщил он, поворачиваясь к девушке спиной и направляясь к огромному панорамному окну. Залман приложил ладонь к стеклу, за которым бушевала метель, и полностью потерял к Элизабет интерес. — Можете зафиксировать в своем планшете, что пациент из палаты номер семь успешно интегрировал магний в свой кровоток.

Куратор Коваль стояла посреди палаты, хлопая ресницами. И что, все? Никакого бунта? Она ожидала истерик, бросания мебели, звонков адвокатам и угроз ее увольнения — всего того, чем обычно промышляли новые VIP-гости в первый день «детокса». Но Залману всего только и нужно было, чтобы с ним говорили на языке сухих фактов.

Элизабет торопливо поставила зеленую галочку в протоколе, стараясь внешне не выдать своего облегчения.

— Процедура био-сканирования назначена на два часа дня, мистер Левин. Обед будет доставлен в палату через час. Приятного вам… пребывания.

Залман лишь продолжил гипнотизировать взглядом падающие снежинки, даже не заметив, как девушка пулей вылетела из палаты. Едва матовая дверь смарт-стекла с тихим шипением закрылась за ее спиной, Элизабет привалилась к стене коридора и выдохнула так шумно, словно только что пробежала марафон. Ее руки все еще немного дрожали, но браслет светился ровным зеленым. Что ж, с этой задачей она справилась. Дальше дело должно пойти проще.

Остаток утреннего обхода показался куратору Коваль настоящим благословением. Чтобы сбросить остаточное напряжение после общения с живой черной дырой по имени Залман Левин, Элизабет направилась в сектор «А» — к пациентам, которые находились на третьей неделе курса «Нулевой токсин». Это была та часть работы, которую она искренне любила. То, ради чего она вообще пошла в медицину.

Палата номер двести пятнадцать принадлежала Маркусу Гейлу, пятидесятилетнему генеральному директору логистической компании, который три недели назад прибыл в «Апейрон» с предынфарктным состоянием, дергающимся глазом и уровнем кортизола, способным убить лошадь. В первые дни Маркус швырял планшеты в стену и кричал, что его империя рухнет без его ежеминутного контроля. Когда Элизабет вошла к нему сейчас, Маркус сидел на террасе-солярии, залитой мягким искусственным светом, имитирующим средиземноморское солнце. На нем был свободный льняной костюм клиники, мужчина пил через трубочку густой зеленый смузи из сельдерея и спирулины, а его лицо сейчас выглядело на десять лет моложе. Ушли глубокие морщины со лба, исчезла серая тень под глазами.

— А, доктор Коваль! Мой дорогой ангел-хранитель, — Маркус расплылся в широкой улыбке, отставляя стакан в сторону. — Заходите, заходите. Только взгляните на мои показатели!

Гендиректор с гордостью вытянул левую руку, демонстрируя свой трекер.

— Семьдесят ударов в минуту, Элизабет. Вы можете в это поверить? Семьдесят! — в голосе миллионера звучало почти детское восхищение. — Вчера вечером я попытался вспомнить лицо своего конкурента, который отнял у меня тендер на прошлой неделе. И знаете что? Ни-че-го! Никакого скачка давления или желания разбить стену кулаком. Я просто подумал: «Да ну и черт с ним!» Это же магия какая-то!

Элизабет тепло улыбнулась, проверяя его данные на своем рабочем экране.

— Это не магия, мистер Гейл, всего лишь нейропластичность и правильная диета. Вы спите по восемь часов, ваш мозг успевает выводить токсины. Поэтому ваши показатели идеальны.

— Эта клиника спасла мне жизнь, — Маркус откинулся на спинку плетеного кресла, прикрывая глаза. — Альдо Сфорца чертов гений! Если бы я продолжал жить так, как жил, через полгода меня бы хватил удар прямо на совете директоров. Сейчас я чувствую себя… пустым. Но в хорошем смысле, как чистый лист.

— Я рада это слышать, Маркус, — искренне ответила Элизабет.

Выйдя от него, девушка чувствовала, как внутри разливается приятное тепло. Вот оно, доказательство того, что строгие правила «Апейрона» — это спасательный круг для людей, которые тонут в собственном стрессе. Система работает на ура, Сфорца знает, что делает. А Залман Левин… он просто еще один пациент, который пока не понял, как сильно ему нужен покой.

В полдень Элизабет спустилась в столовую для персонала. Как и все в «Апейроне», процесс приема пищи был оптимизирован до совершенства. Никаких бургеров, жареной картошки или жирных соусов, вызывающих скачки инсулина. На витринах под стеклом лежали идеальные порции: запеченный лосось на пару, салаты из микрозелени, киноа и прозрачные бульоны. Элизабет взяла свой привычный поднос, состоящий из салата с эдамаме и отварной куриной грудки, и села за столик в углу, где обычно обедали младшие кураторы. Рядом с ней опустилась высокая, энергичная брюнетка из сектора гидротерапии.

— Слышала, тебе достался наследничек из VIP-блока? — девушка с энтузиазмом проткнула вилкой кусок лосося. — Левин-младший. Говорят, он со странностями. Еще бы, давно не видела, чтобы нашего Вейна кто-то выводил из себя!

Элизабет усмехнулась, перемешивая салат.

— Он просто очень буквально воспринимает мир, Сара. С ним нужно разговаривать языком химических формул, и тогда он вполне себе покладист.

— Ну-ну. Посмотрим, что ты скажешь после психометрического теста, — Сара многозначительно покрутила вилкой. — Сфорца требует, чтобы к вечеру ты заполнила его первичную шкалу субъективного счастья. Я проводила этот тест с брокерами, и они хотя бы плачут и говорят, что их никто не любит. А этот Левин, судя по слухам, вообще не понимает концепции счастья. Даже интересно будет почитать потом его ответы.

Куратор Коваль замерла, кусок курицы так и остался висеть на вилке. Она совсем забыла про первичный опросник! Это был обязательный протокол первого дня. Сорок вопросов, оценивающих эмоциональный интеллект и уровень эмпатии пациента. Но это были вопросы, составленные психологами для нормальных людей. Девушка представила, как задает Залману вопрос: «Как часто вы испытываете чувство щемящей нежности при виде маленьких животных?» Элизабет откинулась на спинку стула, отложив вилку на тарелку. Что-то подсказывало ей, что кардиограмма этого дня будет безнадежно испорчена.

К трем часам дня солнце начало садиться за заснеженные вершины, окрашивая прозрачные стены галерей «Апейрона» в оттенки лавандового и розового. Элизабет, впрочем, не обращала внимания на пейзаж. Она стояла перед панелью смарт-стекла палаты номер семь, переминаясь с ноги на ногу и прокручивая на планшете список из сорока вопросов первичного психологического скрининга. Вопросы казались ей сейчас до абсурда нелепыми. «Оцените по шкале от одного до десяти свое желание обнять близкого человека после тяжелого рабочего дня». «Как часто вы испытываете беспричинную радость, слушая любимую музыку?» Элизабет вздохнула, приложила запястье к сканеру и шагнула внутрь, когда дверь отъехала в сторону. В палате Залмана Левина царила полная тишина. Сам пациент обнаружился лежащим на полу, прямо по центру пушистого графитового ковра. Он закинул ногу на ногу и неотрывно смотрел в потолок.

— Мистер Левин? — Элизабет остановилась в двух метрах от Залмана, невольно понизив голос. Ей показалось, что он спит с открытыми глазами или находится в трансе. От такого эксцентричного человека можно было ожидать чего угодно.

— Знаете, поизводителя этих потолочных панелей называли мастером своего дела, пластик на первый взгляд кажется на сто процентов бесшовным, — ровно произнес Залман, не отрываясь от предмета своего интереса. — А вот я уже нашел три небольших деформации, образующие неправильный треугольник… Это разрушает мою веру в швейцарское качество.

Элизабет моргнула и посмотрела на потолок. Он был абсолютно, да просто безупречно гладким! Покачав головой, девушка решила абстрагироваться от навязываемой смены темы и вернуться к своим обязанностям.

— Мистер Левин, нам нужно провести психометрический скрининг, — куратор Коваль откашлялась, призывая на помощь весь свой профессионализм. — Это займет около пятнадцати минут. Вы могли бы… принять вертикальное положение?

Залман нехотя поднялся с пола, отряхнул невидимую пылинку со своих серых брюк и посмотрел на Элизабет сверху вниз.

— Психометрия? Пф, лженаука, основанная на субъективных показателях, которые невозможно измерить. Но если вы так настаиваете на потере моего времени, что ж, прошу. Отвечу на ваши антинаучные вопросы.

Девушка внутренне подобралась, нажала кнопку старта на планшете и зачитала первый вопрос:

— Вопрос номер один. Как часто за последний месяц вы испытывали чувство немотивированной агрессии по отношению к обслуживающему персоналу или подчиненным? Варианты ответов: никогда, редко, часто, постоянно.

Залман скрестил руки на груди.

— Никогда. Если подчиненный совершает серьезную ошибку, я не испытываю агрессии, а сразу увольняю его. Мне не нужны бракованные сотрудники.

Элизабет поставила галочку, стараясь не задумываться над тем, как пугающе это прозвучало.

— Вопрос номер два. Оцените по шкале от одного до десяти, где один — совершенно не согласен, а десять — полностью согласен: «Я часто чувствую глубокую эмоциональную связь с природой».

Мужчина наклонил голову, рассматривая Элизабет так, словно у нее внезапно выросла вторая пара глаз.

— Что еще за «глубокая эмоциональная связь с природой»? Я осознаю, что мы все состоим из углерода, водорода, кислорода и азота, рожденных в ядрах мертвых звезд. Я понимаю фотосинтез и гравитацию, но я не испытываю ни малейшего желания обниматься с деревьями, куратор Коваль. Какой же бред, ставьте единицу. Природа — это физика, а физике плевать на мои эмоции.

Элизабет подавила нервный смешок. Ей нужно было сохранять невозмутимое лицо, но ответы Залмана Левина, один за другим, с треском ломали шаблоны опросника. Из плюсов было то, что пациент отвечал довольно быстро, не брал время на размышление, как многие из тех, кто проходил этот тест, поэтому совсем скоро они уже подошли к завершающим тестирование вопросам.

— Хорошо, вопрос тридцать восемь, — Элизабет прочистила горло. — «Как вы реагируете на критику со стороны близких людей?» Варианты: обижаюсь, злюсь, принимаю к сведению, впадаю в депрессию.

— Я не реагирую на критику, — Залман пожал плечами с абсолютным спокойствием. — Если она обоснована фактами, я корректирую свое поведение. Если же нет, игнорирую ее как белый шум. И у меня нет «близких людей», куратор Коваль. Близость подразумевает сокращение дистанции, а это всегда ведет… к непредсказуемым последствиям.

Залман вдруг сделал шаг к ней навстречу, отчего Элизабет рефлекторно отступила на полшага назад, потупив взгляд в планшет. Мужчина ухмыльнулся и слегка наклонился вперед, его лицо оказалось на уровне ее лица. Он не пытался напугать девушку, казалось, что пациент просто с интересом изучал ее. Голубые, как небо над заснеженными Альпами, глаза скользнули по оправе очков Элизабет, по плотно сжатым губам.

— Вы покраснели, куратор Коваль, — монотонно констатировал Залман, но в его голосе промелькнула искра какого-то странного удовлетворения. — Кровообращение в капиллярах ваших щек усилилось. Это из-за того, что я нарушил дистанцию в полтора метра, прописанную в вашем уставе?

Браслет на руке Элизабет предупреждающе ругнулся, мигнув желтым светом. Девушка почувствовала, как по ее шее ползет горячая волна. От Залмана пахло не каким-то дорогим парфюмом, а всего лишь дурацким мылом клиники с нейтральным pH, но как только она вдохнула этот аромат, перед глазами едва ли не поплыло.

— Пожалуйста, мистер Левин, соблюдайте дистанцию, — Элизабет постаралась, чтобы голос звучал строго, но он вышел едва ли не дрожащим. — Иначе система зафиксирует скачок кортизола и вызовет санитаров.

Залман не сдвинулся ни на миллиметр.

— Система глупа, — тихо произнес он. — Она измеряет следствие, а не причину. Думает, что ваш пульс учащается из-за страха. Но вы не боитесь меня, вы боитесь того, что я заставляю вас осознать.

— И что же вы заставляете меня осознать?

— То, что вы живая. Вы тратите так много энергии на то, чтобы быть незаметной мышкой в этом лабиринте для подопытных имени Сфорцы. Но стоит лишь к вам подойти ближе, и вы начинаете светиться, как фосфор в темноте.

Слова ударили Элизабет наотмашь. Никто обычно не видел ничего сквозь ее защитный панцирь невротичной правильности. И никогда в жизни никто не говорил ей, что она «светится». Девушка тревожно уставилась на свой трекер, желтый диод мигал все быстрее. Девяносто два удара, девяносто четыре…

— Мистер Левин… Залман, отойдите, — Элизабет выдавила это из себя почти умоляюще. Пациент седьмой палаты смотрел на ее лицо еще секунду, словно вычисляя уравнение с множеством неизвестных, а затем, к ее огромному облегчению, отошел назад. Желтое мигание прекратилось, диод неохотно вернулся к зеленому цвету. Элизабет сделала судорожный вдох, чувствуя себя так, словно только что вынырнула из-под воды.

— Запишите ответ на следующий вопрос, куратор, — спокойно скомандовал Залман, поворачиваясь к ней спиной и направляясь к столу, на котором лежали какие-то разобранные схемы. — Можете указать, что мой уровень эмпатии равен абсолютному нулю по шкале Кельвина.

Вот как, значит он еще и подготовился к тесту заранее и уже видел вопросы? Элизабет дрожащими пальцами попыталась найти нужную строку в опроснике. Буквы плясали перед ее глазами.

— Тогда последний вопрос, — пробормотала девушка, желая только одного: сбежать из этой палаты и запереться в туалетной кабинке, чтобы продышаться. — «Как вы оцениваете свое текущее чувство безопасности в клинике „Апейрон“?»

Залман едва слышно усмехнулся, безынтересно разглядывая схемы.

— Какая еще безопасность… Это лишь иллюзия, созданная Альдо Сфорцей для того, чтобы богатенькие дурачки добровольно отдавали ему ключи от своих мозгов. Запишите так, куратор Коваль. Я нахожусь во враждебной среде. И единственная переменная в этой системе, которая не пытается меня перепрограммировать, это вы.

Элизабет замерла, стилус завис над экраном планшета. Она посмотрела на напряженную прямую спину Залмана. В его словах не было и намека на флирт, он действительно видел в ней союзника. Не потому, что она была сильной или смелой, а потому, что Элизабет была такой же неправильной деталью в идеальном механизме Альдо Сфорцы, как и он сам.

Молча поставив финальную галочку в анкете, куратор Коваль опустила напряженные плечи.

— Опросник завершен, мистер Левин, — Элизабет развернулась на негнущихся ногах и пошла к двери. — Ужин принесут в семь часов вечера. Отдыхайте.

Девушка почти выбежала из палаты. Когда матовая дверь закрылась, отрезая ее от Залмана, Элизабет прижалась к прохладному стеклу спиной. Зеленый диод на запястье успокаивающе мерцал, но Залман был прав — система глупа, ведь внутри у девушки все еще дрожала тугая струна. «Вы светитесь, как фосфор в темноте». К чему это вообще было сказано? Обычно люди видели в Элизабет удобную функцию: подай планшет, проверь капельницу у пациента и заполни отчет. Залман Левин знал ее меньше суток, но уже умудрился вскрыть ее главную тайну — то, сколько усилий она тратит на поддержание своей идеальной маски. Элизабет отлипла от стены, убрала очки в карман и почти бегом направилась в ординаторскую. Ей нужно было спрятаться в цифрах, ведь раньше они всегда ее спасали.

Ординаторская сектора «Б» представляла собой стерильно-белое помещение с рядами рабочих станций, отделенных друг от друга матовыми звукопоглощающими перегородками. В это время дня здесь было пусто, большинство кураторов вели пациентов на вечернюю гидротерапию. Элизабет рухнула в свое эргономичное кресло, активировала голографический экран настольного терминала и синхронизировала с ним свой планшет. База данных «Апейрона» приветливо мигнула логотипом в виде буквы «А» и знака бесконечности.

— Автоматический анализ первичного психометрического скрининга пациента, код 007, — негромко продиктовала Элизабет, запуская программу. Алгоритм зашуршал данными, на экране побежали зеленые строки кода, анализируя ответы Залмана. Элизабет устало потерла переносицу, она знала, что сейчас произойдет. Наверняка программа начнет ругаться на такого «токсичного» пациента и пропишет ему конские дозировки препаратов. Спустя три секунды экран тревожно вспыхнул оранжевым.

«Профиль пациента нестабилен. Уровень социальной интеграции: критический минимум. Выявлена крайняя степень резистентности к протоколам. Рекомендация системы: немедленный перевод в изолятор для медикаментозного подавления (Протокол Детокс-3)».

Элизабет замерла, глядя на мигающую оранжевую надпись. Протокол Детокс-3? Бред какой-то, его обычно назначали лишь особо буйным пациентам. Она видела, как это происходит. Санитары тишины заходят в палату, фиксируют пациента в кресле и вводят ему коктейль из тяжелых транквилизаторов и нейро-блокаторов. На три дня человек превращается в послушное, пускающее слюни растение, чей мозг искусственно перезагружают, стирая любые острые углы личности. Для агрессивных брокеров в состоянии психоза это было настоящим спасением. Для Залмана Левина, чей мозг был тончайшим, невероятно сложным механизмом, это стало бы лоботомией. Сфорца попросту убьет в нем того, кто замечает микротрещины на потолке и измеряет эмоции по шкале Кельвина! Палец Элизабет завис над сенсорной кнопкой «Подтвердить рекомендацию». Этого требовал устав. А еще этого требовал ее идеальный, послушный характер. Девушка вспомнила его слова: «…единственная переменная, которая не пытается меня перепрограммировать, это вы».

— Отмена автоматической рекомендации, — произнесла Элизабет в микрофон терминала. — Переход в режим ручного редактирования.

Куратор Коваль начала править анкету, нервно закусив губу. Это было должностным преступлением. Если Альдо Сфорца проведет аудит ее логов, девушку уволят с волчьим билетом и колоссальным штрафом, который ее семья не выплатит до конца жизни. Но ее пальцы уже летали по виртуальной клавиатуре. Она сглаживала углы Залмана на бумаге, чтобы защитить его в реальности, переводила его колючую правду на стерильный язык «Апейрона». Спустя двадцать минут потных ладоней и учащенного сердцебиения, система моргнула зеленым светом.

«Профиль принят. Назначена стандартная программа терапии».

Элизабет откинулась на спинку кресла, чувствуя себя так, словно только что взломала Пентагон. Она, эталонная трусиха и непревзойденная отличница, только что обманула систему безопасности самой дорогой клиники в мире ради человека, который напугал ее до икоты.

В семь часов вечера наступило время ужина. Обычно еду VIP-пациентам развозили бесшумные сервисные дроиды. Кураторы могли присутствовать только в том случае, если у пациента наблюдались расстройства пищевого поведения. У Залмана Левина в карте такого диагноза не было, но Элизабет, движимая иррациональным импульсом, перехватила поднос у дроида на входе в сектор. «Я просто должна убедиться, что он не разберет дроида на атомы, раз его так раздражают звуки его шарниров», — оправдала девушка себя, шагая по мягкому графитовому ковру к палате номер семь. Дверь послушно отъехала в сторону. Свет в палате был приглушен, система в это время автоматически готовила пациентов к выработке мелатонина. Залман сидел за обеденным столом из матового стекла. Перед ним лежал планшет со схемами, которые он продолжал изучать. На появление Элизабет с подносом мужчина отреагировал лишь коротким безынтересным взглядом.

— Ужин, мистер Левин, — Элизабет подошла к столу и аккуратно поставила перед ним прямоугольный поднос из эко-пластика. Она собиралась сразу же уйти, но Залман внезапно отложил планшет и с неподдельным интересом уставился на еду. Элизабет замерла, невольно наблюдая за его реакцией. Ужин «Апейрона» был шедевром молекулярной диетологии. На белоснежной тарелке лежал идеальный, выверенный до миллиметра куб паровой белой рыбы. Рядом располагался прямоугольник из спрессованного киноа, а вместо обычного горошка гарнир представлял собой одинаковые по размеру зеленые сферы из овощного пюре, заключенные в альгинатную оболочку. Обычные миллионеры из сектора плакали над этой едой уже на третий день, умоляя дать им бесформенный кусок прожаренного стейка с хаотичными подтеками соуса.

Залман же смотрел на тарелку так, словно увидел настоящее произведение искусства.

— Ха, эвклидова геометрия на тарелке, — с ухмылкой пробормотал он, беря в руки вилку с таким изяществом, словно это был скальпель. — Никакого хаоса текстур, непредсказуемых хрящей или асимметричных волокон. Это весьма эстетично, хочу сказать.

Элизабет не сдержала легкой улыбки.

— Альдо Сфорца считает, что хаотичный вид пищи перегружает зрительную кору мозга перед сном.

— В кои-то веки я даже соглашусь с этим поехавшим, — Залман аккуратно отделил от рыбного куба небольшой кусочек. — Нормальная еда в ресторанах, куда меня таскал отец, это был просто сенсорный кошмар. Разная температура на краях тарелки и в центре, соусы, которые смешиваются в неконтролируемые химические реакции, хруст, который резонирует в челюсти и отдается в барабанных перепонках… Ужин обычно выматывал меня больше, чем расчет орбитальной механики.

Пациент палаты номер семь отправил идеальный рыбный кубик в рот, прожевал с закрытыми глазами и удовлетворенно кивнул.

— Отличный набор микронутриентов. Мне нравится.

Элизабет смотрела на Залмана, и внезапно часть ее страха перед ним испарилась. За этой маской пугающего интеллекта скрывался человек, которому физически было больно жить в обычном мире, громком и хаотичном. Его гениальность имела огромную цену, вся его нервная система была оголенным проводом. И сейчас, с восторгом поедая эти безвкусные геометрические фигуры, он выглядел почти… уязвимым?

— Вы, кстати, можете садиться во время разговора, куратор Коваль, — вдруг произнес Залман, не поднимая глаз от тарелки, после чего методично подцепил вилкой зеленую сферу горошка. — Ваше нависание над столом нарушает аэродинамику помещения, так как вы перекрываете поток воздуха из вентиляционного отверстия под потолком.

Элизабет моргнула, вырванная из своих мыслей. Ну, спорить было бесполезно, это она уже успела понять. Девушка молча обошла стол и робко опустилась на стул напротив Залмана, сложив руки на коленях. Хотя она уже давно должна была покинуть палату — ее задачи здесь на сегодня были более, чем исчерпаны. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим звоном вилки Залмана о тарелку. Элизабет никогда не сидела с пациентами во время еды, устав предписывал держать дистанцию. Но сейчас, глядя, как этот наследник корпорации с оборотом, исчисляемым миллиардами, с серьезным видом расправляется с киноа, она чувствовала странный покой.

— Вы исправили мои ответы в психометрическом тесте, — Залман произнес это абсолютно будничным тоном, прервав тишину. От неожиданности Элизабет вздрогнула так сильно, что ударилась коленом об стол, ее браслет мгновенно мигнул желтым цветом.

— Ч-что? Откуда вы…

— Я взломал внутреннюю сеть клиники через термостат в ванной еще в обед, — пожал плечами мужчина, невозмутимо отправляя в рот очередную сферу. — У них тут примитивная архитектура безопасности. Защита от внешних вторжений превосходна, но они не ожидали, что кто-то будет ломать их изнутри, используя чип из системы климат-контроля. Я видел ваш лог в базе данных, куратор Коваль. Вы искусственно улучшили мои показатели, чтобы алгоритм не отправил меня в изолятор.

Элизабет сидела ни жива ни мертва. Сердце колотилось уже где-то в горле.

— Если вы расскажете кому-то… Если Сфорца узнает… — прошептала она в панике, представляя, как рушится ее жизнь и исчезают деньги на лечение брата. Залман наконец отложил вилку и поднял на нее глаза. В тусклом свете палаты они казались темнее, чем обычно.

— Я никогда не нарушаю логические цепочки, — его голос стал чуть тише, утратив привычную металлическую резкость. — Вы совершили иррациональный поступок, чтобы сохранить мою когнитивную целостность. В теории игр это называется кооперацией. С математической точки зрения, теперь я должен защищать вас. Так что ваша тайна, Элизабет Коваль, в абсолютной безопасности.

Он сказал это так просто и непреложно, словно озвучил закон всемирного тяготения. Элизабет уставилась на Залмана, не в силах вымолвить ни слова. Защищать? Ее? Всю жизнь девушка тянула проблемы своей семьи на себе, стараясь быть идеальной, чтобы не сломаться. А этот странный, едва ли не инопланетный мужчина, который абсолютно не понимает концепции счастья, только что пообещал ей защиту, используя терминологию теории игр.

Браслет на запястье куратора Коваль перестал мигать желтым, он засветился ровным зеленым светом. Но Элизабет и сама понимала — это не от того, что она успокоилась, а от того, что рядом с этим человеком девушке впервые за долгое время показалось, что ей не нужно все время быть правильной.

— Спасибо, мистер Левин, — очень тихо, почти одними губами произнесла она. Залман чуть склонил голову, принимая благодарность.

— Залман, — поправил он. — «Мистер Левин» это мой отец. Человек, который продает кремниевые долины и измеряет успех в дивидендах. А я просто Залман.

Элизабет мельком взглянула на часы и тут же всполошилась. Если кто-нибудь узнает, что она все это время была в палате пациента… Девушка тут же подскочила, хватая пустой поднос.

— Хорошего вам отдыха, до завтра.

— До завтра, — уже будучи у дверей, Элизабет услышала тихий голос Залмана, и едва сдержала непрошенную улыбку.

Поздней ночью, когда весь комплекс был погружен в фазу глубокого сна, Элизабет лежала в своей кровати в секторе для персонала. Комната была крошечной, но функциональной. Над кроватью тускло светился ночник. Элизабет долго не могла уснуть. Она вытянула левую руку и посмотрела на свой трекер «Нейро-Синтез». Зеленый свет мягко освещал кожу. Альдо Сфорца всегда говорил, что этот браслет — их свобода, инструмент, который делает их неуязвимыми для боли и стресса. Элизабет верила в это до сегодняшнего дня. Она пряталась за этим зеленым светом от мира, который пугал ее своей неопределенностью. Но сегодня, глядя на Залмана, на то, как он яростно отстаивает свое право видеть мир сложным, иррациональным и многогранным, Элизабет впервые почувствовала укол сомнения. Девушка коснулась холодного металла браслета кончиками пальцев, и зеленый цвет вдруг показался ей не успокаивающим, а стерильным и мертвым. Цветом воды в стоячем болоте.

Элизабет перевернулась на другой бок, закрыла глаза и попыталась применить дыхательную гимнастику, чтобы уснуть. Вдох на четыре, задержка на семь… Но в голове, нарушая все алгоритмы, упрямо крутилась колючая интонация: «Вы светитесь, как фосфор в темноте, куратор Коваль».

Ее пульс был безупречен. Но вот ее мысли уже вышли за пределы закрытой системы «Апейрона».

Ранним утром, когда «Апейрон» еще пребывал в энергосберегающем режиме и коридоры сектора для персонала были абсолютно пусты, Элизабет уже бесшумно скользила по глянцевому полу, кутаясь в теплую кофту. Ее путь лежал на минус первый этаж, в зону, которую сотрудники между собой называли «Шлюзом». Там располагались Капсулы Связи: три небольших, полностью звукоизолированных помещения, напоминающих гладкие белые яйца. Это было единственное место в центре «Апейрон», откуда раз в неделю персоналу разрешалось совершать звонки во внешний мир. Все разговоры записывались искусственным интеллектом службы безопасности на предмет утечки корпоративных тайн.

Элизабет подошла к центральной капсуле, приложила запястье с браслетом к сканеру и шагнула внутрь. Девушка опустилась в жесткое кресло перед терминалом и ввела двенадцатизначный код доступа. Экран мигнул, устанавливая зашифрованное соединение с сервером на другом конце земного шара. Спустя несколько секунд на мониторе появилось уставшее лицо главврача специализированного хосписа в Сиэтле.

— Доброй ночи, Элизабет, — голос доктора прозвучал с легким металлическим искажением из-за системы шифрования. — Хотя у вас уже, должно быть, утро… Всегда путаюсь в этих часовых поясах.

— Здравствуйте, доктор Арис, — Элизабет нервно сцепила руки на коленях, сжав пальцы так крепко, что побелели костяшки. — Как там Ганс?

Главврач поправил очки и опустил взгляд в свои записи.

— Стабильно. Мы скорректировали дозировку иммунодепрессантов. Вчера Ганс провел в кресле почти два часа, смотрел документальный фильм про космос, который вы ему прислали.

Элизабет слабо улыбнулась, почувствовав, как в груди разливается болезненное тепло. Ганс был ее младшим братом. Юноше было пятнадцать, но из-за редкой генетической мутации, разрушающей миелиновые оболочки нейронов, выглядел он на десять. Его тело медленно, но неотвратимо отказывалось ему подчиняться, запирая такой живой и активный дух в неподвижной оболочке.

— Но есть небольшая динамика в показателях дыхательной мускулатуры, — доктор Арис поднял глаза, и улыбка Элизабет мгновенно угасла. Положительной динамики можно было и не ожидать. — Жизненная емкость легких снизилась на четыре процента за месяц. Это ожидаемо при его диагнозе, Элизабет. Мы подключили ночной респираторный аппарат поддержки, пока только на время сна.

Куратор Коваль перестала дышать. Четыре процента! Звучало как ничтожная цифра, какая-то погрешность, но для Ганса это означало еще один шаг к полной зависимости от машин. Перед глазами девушки вспыхнули воспоминания, которые она так отчаянно пыталась запереть в самых темных уголках сознания.

Ее отец, Ричард Коваль, состоял из одних только эмоций, был рабом своих спонтанных порывов. Запойный игрок на бирже и в казино, он жил на адреналиновых качелях. Элизабет помнила эйфорию в глазах отца, когда тот выигрывал — он подхватывал ее на руки, кружил по комнате, покупал необоснованно дорогие игрушки, клялся, что вот теперь они заживут как короли. Но за эйфорией всегда следовал крах. Очередная проигранная ставка, обвал акций, долги… И тогда Ричард превращался в монстра, сотканного из гнева и отчаяния. Он крушил мебель, рыдал на полу кухни, умолял мать Элизабет о прощении. Этот бесконечный эмоциональный шторм в итоге разрушил их семью: мать слегла с тяжелым инсультом, не выдержав стресса, а отец просто исчез, оставив их с колоссальными долгами за медицинские счета Ганса.

Для Элизабет эмоции никогда не были благом. Любовь, азарт, страх, привязанность — все это было хаосом. Стихией, которая выжигает все на своем пути.

— … счет за аренду респиратора уже направлен в ваш банк, — туманом донесся до нее голос доктора Ариса, пробиваясь сквозь пелену воспоминаний. — Я знаю, что сумма существенная, Элизабет, но ваша страховка от «Апейрона» покрывает почти девяносто процентов. Вы делаете для Ганса даже больше, чем можно вообразить.

Девушка хотела ответить, что Ганс заслуживает большего, но внезапно ее запястье обожгло резкой вибрацией. Она опустила взгляд. Диод на черном металле браслета «Нейро-Синтез» пульсировал ярко-желтым светом.

Пульс: 98 ударов. Скачок кортизола. Риск нарушения протокола.

Паника ледяной рукой сжала горло. Если пульс перевалит за сто и продержится там хотя бы несколько минут, система зафиксирует эмоциональный срыв и Элизабет получит штрафной балл. Три штрафных балла — и увольнение. А увольнение означало отключение Ганса от аппаратов жизнеобеспечения.

— Доктор Арис, простите, мне пора на смену, — куратор Коваль почти выкрикнула это, ее голос сорвался. — Я оплачу счет сегодня же. Передайте Гансу, что я его люблю.

Она ударила по сенсорной кнопке отбоя, и экран погас. Элизабет сползла с кресла прямо на холодный пол Капсулы Связи. Желтый свет браслета заливал ее лицо, отсчитывая удары сердца, которое билось как сумасшедшее. 101 удар. Красный спектр был уже совсем близко. Девушка закрыла глаза, глубоко вдохнув. «Я не мой отец. Я контролирую себя. Я идеальный механизм», — повторяла Элизабет про себя как мантру. Она представила стерильно-белые коридоры «Апейрона», математически выверенные порции еды, ровные графики на планшете…

Спустя бесконечно долгую минуту борьбы с собственной биологией, Элизабет заметила, как браслет на ее руке наконец успокоился. Диод моргнул, вернувшись к безмятежному зеленому цвету. 72 удара в минуту, токсин стресса нейтрализован. Куратор Коваль открыла глаза и прижала браслет к губам в жесте искренней благодарности. Внешний мир был полон боли и непредсказуемости, но здесь, под куполом Альдо Сфорцы, ее заставляли держать себя в руках. Этот кусок металла на запястье был ее спасением, ее якорем, который не давал ей утонуть в пучине отчаяния. Элизабет поднялась, поправила униформу, стерла с лица все следы тревоги и вышла из капсулы. Для нее начинался новый, идеально структурированный день.

В семь часов утра все население «Апейрона», как персонал, так и пациенты первой фазы «Нулевого токсина», собиралось в Атриуме на утреннюю калибровку. Атриум представлял собой настоящий архитектурный шедевр. Это был гигантский геодезический купол в самом сердце комплекса. Сквозь прозрачные панели из смарт-стекла лился мягкий утренний свет. Внутри купола был разбит сад, в котором росли генетически модифицированные деревья с идеально симметричными кронами. Они не сбрасывали листья, не выделяли пыльцу, способную вызвать аллергию, и не имели запаха. Это была природа, лишенная своей дикой сути, которую подчинили логике и порядку. Элизабет заняла свое место в амфитеатре, среди других младших кураторов. Вокруг нее в мягких креслах постепенно рассаживалась мировая элита. Здесь были женщины, чьи лица не сходили со страниц глянцевых журналов, и мужчины, чьи подписи решали судьбы целых государств. Сейчас все они были одеты в одинаковые свободные костюмы пастельных тонов, а на их запястьях мерцали зеленые огоньки трекеров. В воздухе стояла почти благоговейная тишина.

Через пять минут в центре зала, на небольшом возвышении, появился Альдо Сфорца. Ему даже не нужно было использовать микрофон — акустика купола была выстроена так, что его бархатный баритон долетал до каждого уголка зала без искажений. На генеральном директоре «Апейрона» был простой светло-серый джемпер и брюки. Он выглядел как само воплощение спокойствия и мудрости.

— Доброе утро, друзья, — произнес Сфорца, обводя зал своим теплым взглядом. — Сегодня я хочу поговорить с вами о свободе.

Пациенты устраивались поудобнее, ловя каждое его слово. Элизабет подалась вперед, чувствуя, как внутри разливается покой. Она обожала эти утренние сессии.

— Всю вашу жизнь вам внушали, что эмоции делают вас людьми, — Сфорца медленно прохаживался по сцене, заложив руки за спину. — Поэты писали стихи о страсти, сценаристы снимали фильмы о том, как гнев помогает вершить месть, а привязанность спасает от одиночества. Но посмотрите на себя. Только взгляните на то, к чему вас привели эти так называемые дары эволюции.

Сфорца сделал жест рукой, и над сценой вспыхнула голограмма. Это был трехмерный скан человеческого мозга, который пульсировал рваными пятнами багрового и оранжевого цвета.

— Вот это мозг человека, охваченного стрессом и эмоциональной перегрузкой, — пояснил директор. — Микро-воспаления в миндалевидном теле и разрушенные нейронные связи в гиппокампе. Когда вы испытываете гнев на вашего бизнес-конкурента, организм впрыскивает в кровь кортизол, который разъедает ваши сосуды, словно кислота. Когда вы испытываете любовь и привязанность, гипофиз вырабатывает окситоцин, а это банальнейший наркотик, друзья мои. Он заставляет вас цепляться за токсичные отношения, заставляет вас страдать, когда вас покидают. Делает вас слабыми, зависимыми и уязвимыми.

Элизабет смотрела на багровые пятна на голограмме, и невольно думала о своем отце. Мистер Сфорца был абсолютно прав во всем.

— Методика, применяемая в «Апейроне», это не наказание, в рамках которого мы запрещаем вам подобные всплески, — голос Альдо стал тише, почти интимнее. Голограмма над ним плавно сменила цвет. Багровые пятна исчезли, сменившись ровным свечением синего и белого спектра. — Мы лишь возвращаем вам контроль, вычищаем химический шум из ваших голов. Без адреналина вы принимаете безупречные деловые решения. Без окситоциновых привязанностей становитесь самодостаточными и перестаете быть рабами своих гормонов. Вы превращаетесь в архитекторов собственной жизни. Тишина внутри вас — это ваша абсолютная броня!

По залу прокатился согласный шепот. Несколько пациентов на передних рядах кивали, закрыв глаза, словно впитывая эту философию каждой клеткой тела. Элизабет смотрела на Сфорцу с искренним благоговением. Для нее он был не тираном, навязывающим свои жесткие правила, а гениальным врачом, который изобрел самую действенную вакцину от боли. Альдо Сфорца создал этот безопасный купол, где никто не кричал, никто не бросал тарелки в стены, и где пульс всегда бился ровно.

После окончания калибровки Элизабет с новыми силами приступила к своим обязанностям. Рутина захватила ее, девушка двигалась по белоснежным коридорам сектора «А», выполняя свою работу с точностью швейцарских часов. Быт клиники был чудом инженерной мысли. Забор крови на утренний анализ происходил без единого укола, Элизабет просто прикладывала к предплечьям пациентов небольшой цилиндр лазерного микро-перфоратора, который за секунду собирал нужные данные на молекулярном уровне, не причиняя ни малейшего дискомфорта. Куратор Коваль измеряла уровень мелатонина, корректировала состав питательных капельниц, а также проверяла фазы быстрого сна. Она общалась с десятком пациентов. Все ей лишь отстраненно улыбались, никто не пытался завести с ней разговор о погоде, никто не жаловался на жизнь. Пациенты «Апейрона» были спокойны, почти блаженны в своей искусственно поддерживаемой пустоте. Это был стерильный рай, и Элизабет чувствовала себя в нем идеально. Так продолжалось ровно до обеда. До того момента, пока по расписанию не наступило время проконтролировать физическую активность пациента из палаты номер семь.

Сектор Физической Оптимизации разительно отличался от обычных тренажерных залов, к которым привыкли миллиардеры в своих элитных пентхаусах. Здесь не было огромных зеркал на стенах, агрессивной мотивирующей музыки или запаха железа и пота. Мощные скрытые ионизаторы делали воздух кристально чистым, а приглушенный свет не раздражал сетчатку. Около десятка пациентов монотонно крутили педали на смарт-велотренажерах или шагали по беговым дорожкам. Оборудование было синхронизировано с их браслетами: как только пульс человека приближался к предельной границе стрессовой зоны, сто двадцати ударам, умный тренажер автоматически снижал сопротивление. Идеальная нагрузка, никакого преодоления себя, только поддержание ресурса.

Элизабет вошла в зал, держа планшет наготове. Ей нужно было отследить сорокаминутную кардио-сессию Залмана Левина, чтобы закрыть дневной норматив. Девушка окинула взглядом ряды тренажеров, но нужного пациента там не было. Нахмурившись, она прошла чуть дальше, в зону функционального тренинга, которая обычно пустовала. То, что она там увидела, заставило ее остановиться и просто наблюдать, забыв о протоколах.

Залман находился в центре просторного татами, одетый в стандартную черную футболку и свободные джоггеры. То, что он делал, было похоже на завораживающий танец. Или на то, как если бы гениальный инженер пытался на практике протестировать пределы прочности собственного тела. Залман двигался невероятно медленно, перетекая из одной сложной асимметричной позы в другую. В одно мгновение он балансировал на одной ноге, вытянув тело параллельно полу, в следующее — плавно, без единого рывка, опускался в глубокий выпад, скручивая корпус. Каждое его движение было наполнено колоссальным статическим напряжением, но внешне выглядело текучим, как вода. Элизабет подошла ближе и заметила, что глаза Залмана не закрыты. Он смотрел на свои руки, на то, как напрягаются связки и перекатываются мышцы под кожей, с таким восхищением, словно видел этот механизм впервые в жизни. Девушка нехотя прочистила горло, привлекая к себе внимание, и пациент палаты номер семь пружинисто оттолкнулся от пола и выпрямился, стряхивая напряжение. На его лбу блестела испарина, а грудь тяжело вздымалась.

— Это, конечно, впечатляет, мистер Левин, — Элизабет постучала стилусом по планшету. — Но в вашем расписании на этот час значится аэробная нагрузка. Беговая дорожка. Нам нужно поднять ваш пульс до ста десяти ударов, чтобы запустить процесс очищения клеток.

Залман повернул голову и посмотрел на ряды беговых дорожек, где ровным, безвольным шагом вышагивали пациенты «Апейрона». На его лице отразилось искреннее отвращение.

— Предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии, Элизабет? — он подошел к девушке чуть ближе, вытирая руки полотенцем. — Беговая дорожка оскорбляет саму суть движения. Человек тратит колоссальный ресурс, чтобы оставаться на одном месте. В этом нет созидания и какой-либо цели.

— Цель — ваше здоровье, — возразила Элизабет, стараясь звучать как строгий куратор, хоть и получалось это у нее скверно. — Это медицинский протокол.

— Нет, это бессмыслица, — мягко, но непреклонно отрезал Залман, небрежно бросив полотенце на скамью. — Если я собираюсь расходовать свою энергию, я хочу, чтобы она во что-то трансформировалась. В идею, в понимание того, как работает гравитация, в новую нейронную связь. А шагать в никуда, уставившись в белую стену? Извините, мой мозг отказывается обслуживать этот абсурд.

Элизабет почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное с остатками утренней паники. Ей так хотелось, чтобы он просто подчинился, чтобы перестал усложнять и без того незадавшийся день.

— Мистер Левин, я не прошу вас строить космический корабль, — Элизабет свела брови к переносице, едва сдерживаясь от того, чтобы бросить всю эту затею с пациентом палаты номер семь, как и доктор Вейн. — Я прошу вас просто пойти и походить по ленте сорок минут. Иначе система…

— … И я ведь просил обращаться ко мне Залман, а не мистер Левин, — перебил ее мужчина, опустив голову. — Что-то случилось? Ваш ритм сегодня сломан.

Залман не повысил голос, но его тон изменился. Он перестал смотреть на тренажеры и перевел взгляд на Элизабет. Это был взгляд настройщика, который слышит фальшивую ноту в идеальном инструменте. Девушка замерла.

— Что вы сказали?

— Вы звучите иначе, — Залман разглядывал лицо куратора Коваль с пугающей внимательностью. — Вчера вы были осторожной и закрытой. А сегодня… вы как камертон, по которому ударили чем-то тяжелым.

— Со мной все в порядке, — Элизабет инстинктивно прикрыла ладонью свой зеленый браслет, словно защищаясь. — Мои показатели в норме.

Залман напрочь проигнорировал ее жест. Он сделал еще один медленный шаг к ней, дистанция сократилась до непозволительного минимума.

— Вы пытаетесь дышать ровно, но ваши плечи напряжены так, будто вы держите на них бетонную плиту, — Залман говорил негромко, почти интимно, словно они обсуждали великую тайну. — Система Сфорцы видит ваш зеленый диод и считает, что вы абсолютно спокойны. А вот я вижу, что вы тратите все свои силы прямо сейчас, чтобы буквально не рассыпаться на части.

Слова ударили Элизабет под дых, выбивая воздух из легких. Перед ее глазами снова всплыло бледное лицо доктора Ариса на экране, вести об угасающем Гансе и аппарате искусственной вентиляции… Девушка запирала внутри себя страх того, что она не справится, что не сможет оплатить счета, что ее эмоции, как и эмоции отца, все лишь разрушат, и запирала этот страх так тщательно, так отчаянно… А этот человек, которого она знала всего день, просто подошел и одним взглядом разобрал весь ее защитный механизм на детали. Глаза Элизабет предательски защипало. Она в панике опустила взгляд в пол, кусая губы изнутри до солоноватого привкуса. Только не здесь. Только не сейчас. Браслет на ее запястье коротко завибрировал, моргнув желтым.

Залман замолчал. Он увидел, как пальцы Элизабет судорожно вцепились в пластик планшета. Для него человеческие эмоции всегда были чужеродным хаосом, обычно он отворачивался от них, чтобы не перегружать свой мозг излишней информацией. Но прямо сейчас, глядя на эту тихую девушку, которая из последних сил цеплялась за свою дурацкую зеленую лампочку, он почувствовал нечто совершенно новое. Залман был творцом, а не разрушителем, и он понимал: если надавит сейчас еще немного, система куратора Коваль просто не выдержит.

Тем временем, Элизабет уже сжала челюсти, готовясь к тому, что Залман продолжит препарировать ее слабость, готовясь защищаться. Но вместо этого мужчина отступил на шаг назад, примеряя на себя задумчивое выражение лица.

— Кажется, я понял концепцию беговой дорожки.

Элизабет удивленно подняла глаза, все еще часто моргая.

— Что, простите?

— Это не генератор впустую потраченной энергии, а самая банальная медитация для тех, кто не умеет медитировать. Идеальное повторение одного и того же действия для отключения аналитических центров. Это вполне приемлемо для моего расписания.

Залман развернулся и молча направился к ближайшей пустой дорожке, после чего встал на нее, нажал кнопку старта и ровным шагом пошел вперед. Элизабет стояла на месте, чувствуя, как колотится ее сердце. Девушка посмотрела на свой планшет, график Залмана выровнялся. Пульс медленно полз к отметке в сто ударов. Он выполнял ее приказ, но Элизабет знала правду. Он сделал это не потому, что подчинился правилам клиники. Залман увидел, что она на грани срыва, и дал ей единственное, что сейчас было нужно Элизабет — предсказуемость и покой. Подарил ей возможность не быть сильной в этот момент. Куратор Коваль смотрела на его прямую спину, после чего безынтересно бросила взгляд на трекер, когда желтый диод плавно сменился зеленым. Этот зеленый свет успокоил Элизабет не благодаря гениальной системе Альдо Сфорцы, а благодаря этому странному мужчине, живущему по собственным правилам, который решил не ломать ее идеальный мир. По крайней мере, сегодня.

Сорок минут кардио-сессии прошли в абсолютной тишине. Элизабет стояла у панорамного окна, изредка бросая взгляды на экран своего планшета. График Залмана был безупречен, его пульс держался на отметке в сто пять ударов в минуту, дыхание оставалось ровным, а движения на ленте тренажера были гипнотически ритмичными. Он не смотрел на нее, он вообще ни на что не смотрел, погрузившись в то самое состояние «отключения аналитических центров», о котором говорил. Когда таймер на экране тренажера высветил нули, лента плавно остановилась. Залман сошел с нее, взял свое полотенце и, не говоря ни слова, направился к выходу из зала. Он не ждал дежурной похвалы своего куратора и не пытался завести светскую беседу, просто выполнил свою часть негласного договора и оставил Элизабет наедине с ее собственными, внезапно запутавшимися мыслями.

Остаток дня слился для куратора Коваль в одно бесконечное серое пятно. Элизабет выполняла свои обязанности на автопилоте. Провожала пациентов на гидромассаж, где струи воды, обогащенной магнием, расслабляли их мышцы до состояния желе. Проверяла температуру в крио-капсулах, следила за графиком приема витаминных комплексов. Но каждый раз, когда она смотрела на этих пустых людей с их идеальными зелеными браслетами, она вспоминала слова Залмана: «Вы предлагаете мне стать генератором впустую потраченной энергии?». Эти миллиардеры, политики и акулы бизнеса… они все сейчас шли по своим невидимым беговым дорожкам. Тратили сотни тысяч долларов, чтобы Альдо Сфорца забрал у них цель и оставил только механическое движение. И были этому беспредельно счастливы.

К восьми вечера смена Элизабет наконец подошла к концу. Девушка сидела в ординаторской сектора «Б», заполняя вечерние отчеты. Она методично вбивала данные в систему, стараясь использовать максимально сухие, клинические формулировки. «Пациент 007. Физическая активность: норма выполнена. Резистентность к протоколам: снижена. Эмоциональный фон: стабильный».

— До сих пор не могу поверить, что ты еще не написала заявление о переводе, — раздался за ее спиной насмешливый голос. Элизабет вздрогнула и обернулась. В дверях ординаторской стоял доктор Конрад Вейн — старший физиолог клиники, тот самый, которого Залман вчера своим поведением довел до ручки. По помещению пронесся аромат травяного успокоительного сбора, кружку с которым он держал в руках.

— Добрый вечер, — Элизабет вежливо кивнула, сохраняя нейтральное выражение лица. — Зря вы так, мистер Вейн, пациент Левин вполне кооперативен, если следовать инструкциям.

Старший физиолог фыркнул, подходя к кулеру с водой.

— Кооперативен? Элизабет, да этот парень — ходячая проблема. Сегодня утром я обсуждал его с Альдо. Знаешь, что он сделал в душевой? Раскрутил лейку и перенастроил давление воды так, чтобы струи создавали звук, резонирующий на частоте «белого шума». Сантехники полдня пытались вернуть все обратно. Он самый обыкновенный псих!

Элизабет почувствовала, как внутри нее шевельнулось совершенно неуместное желание защитить Залмана. Она не был психом, он просто был слишком сложным для «Апейрона», и девушка понимала это, как никто другой.

— У Залмана Левина ярко выраженная сенсорная гиперчувствительность, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал профессионально и отстраненно. — Он адаптирует среду под свои когнитивные нужды. Это всего лишь защитный механизм, а не агрессия.

Вейн посмотрел на нее с легким снисхождением.

— Ох, ты слишком добра, Лиззи. Альдо думает, что сможет отформатировать эту его «проблемность» и сделать из него нормального наследника корпорации. Но я тебе так скажу: нельзя починить материнскую плату, если она сгорела. Левин испортит тебе статистику, попомни мое слово. Следи за своими показателями, когда ты рядом с ним. А то еще, чего доброго, заработаешь себе штрафные баллы.

— Обязательно буду следить, доктор Вейн. Спокойной ночи, — Элизабет отвернулась к монитору, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Девушка дождалась, пока шаги старшего физиолога стихнут в коридоре, и только тогда шумно, с облегчением выдохнула. Ее браслет мерцал зеленым, но на самой верхней границе нормы. «Нельзя починить то, что сгорело». Слова Вейна эхом отдавались в голове. Альдо Сфорца не хотел лечить Залмана, он хотел его стереть, уничтожить ту часть его личности, которая видела красоту в физике и понимала чужую боль лучше, чем профессиональные психологи. И Элизабет, как куратор, должна была стать исполнителем его идей.

Устало потерев переносицу, куратор Коваль выключила терминал, подхватила планшет и вышла из ординаторской. Вместо того чтобы пойти в жилой блок, ноги сами понесли ее в Атриум. Ночью центральный купол клиники выглядел иначе. Мощные прожекторы за стеклами имитировали мягкий лунный свет, идеально симметричные деревья отбрасывали на дорожки тени. Здесь не пели ночные птицы, не стрекотали цикады, а воздух был абсолютно неподвижен. Элизабет подошла к одному из деревьев и протянула руку. Листья были плотными, совершенно лишенными запаха. Девушка задумчиво провела кончиками пальцев по прожилкам. Она снова вспомнила утренний звонок в Сиэтл.

Вся ее жизнь была одним сплошным контролем. Элизабет с самых малых лет боялась сказать лишнее слово, боялась улыбнуться слишком широко, боялась разозлиться на отца, который сломал им жизнь. Она надела на себя эту форму, нацепила этот браслет и убедила себя, что тишина станет ее спасением. И стоя сейчас в этом стерильном искусственном лесу, Элизабет неожиданно задала себе вопрос: а живет ли она вообще? Залман сегодня приобщил само понятие беговой дорожки к физической метафоре стагнации. Трата энергии для создания иллюзии движения… Слеза скатилась по щеке Элизабет, разбившись о матовый пластик планшета.

Она была на этой беговой дорожке годами. Бежала изо всех сил, изматывая себя идеальностью, чтобы оплачивать счета Ганса, чтобы соответствовать стандартам Сфорцы, чтобы не стать похожей на своего отца. Бежала, задыхаясь от невидимого напряжения, но за все время так и не сдвинулась с места. Элизабет все еще была той испуганной маленькой девочкой, которая пряталась в шкафу, пока отец крушил мебель в гостиной. А Залман это увидел и не осудил ее. Не прочитал лекцию о том, как нужно бороться со стрессом, как это делал Альдо Сфорца. Он просто сказал: «Я вижу, что вы тратите все свои силы, чтобы не рассыпаться на части». Дал ей право быть уязвимой.

Элизабет бережно стерла слезу тыльной стороной ладони. Сейчас она игнорировала предупреждающе вибрирующий трекер на запястье, позволяя себе грустить о брате, позволяя ненавидеть этот идеальный пластиковый мир вокруг. И, самое странное, позволяя себе испытывать щемящую благодарность к человеку с глазами цвета голубого циркона, который оказался единственным по-настоящему живым существом во всем «Апейроне».

Стоя перед зеркалом в своей ванной комнате, Элизабет привычным жестом зачесала русые волосы назад, чтобы скрутить их в тугой пучок на затылке. Устав «Апейрона» гласил: «Внешний вид куратора должен быть строгим, сдержанным, не содержащим отвлекающих внимание деталей». Никаких ярких заколок, распущенных волос или заумных причесок. Но сегодня, когда Элизабет уже занесла руку со шпилькой, она вдруг остановилась. Вчера вечером, в искусственном саду Атриума, она позволила себе побыть собой и мир не рухнул. Альдо Сфорца не материализовался из воздуха, чтобы отчитать и уволить ее. Куратору Коваль становилось все сложнее заставлять себя прогибаться под правила этого места.

Медленно опустив руки, девушка кончиками пальцев подцепила две тонкие пряди у самых висков и аккуратно высвободила их из тугого захвата. Они мягко упали, обрамляя лицо Элизабет, делая его чуть менее строгим и чуть более… живым. Это был ее микроскопический бунт. Никто из пациентов даже не заметит этой разницы, но для Элизабет, чья жизнь состояла из подчинения алгоритмам, эти две выпущенные пряди значили многое.

Куратор Коваль поправила воротник туники, глубоко вдохнула и вышла в коридор. Где-то глубоко под ребрами порхало странное чувство. Девушка не боялась идти на работу, она ждала ее. Если говорить точнее, ждала момента, когда дверь палаты номер семь снова отъедет в сторону. Однако утренняя планерка в кабинете директора быстро вернула ее с небес на стерильную землю «Апейрона».

Альдо Сфорца не сидел на краю своего стола, как обычно. Сегодня он стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Элизабет слегка поежилась от непривычной прохлады в кабинете.

— Прошлой ночью система зафиксировала два критических выброса кортизола в секторе «В», — голос Сфорцы был тихим и мягким, но эта мягкость проехалась по присутствующим, словно бритва. — Пациент из триста двенадцатой палаты впал в истерику из-за воспоминаний о судебном процессе. Пациентка из триста восемнадцатой попыталась разбить зеркало в ванной.

По рядам младших кураторов пробежал напряженный шепот. Элизабет инстинктивно вжала голову в плечи, когда Сфорца медленно обернулся к подчиненным.

— Оба пациента переведены в изолятор на протокол «Детокс-3». Они проведут следующие трое суток в медикаментозном сне, пока мы будем вручную стабилизировать их нейронные связи. Это отбросит их курс обновления на две недели назад. Но знаете, что огорчает меня больше всего, коллеги?

Генеральный директор «Апейрона» прошелся вдоль первого ряда кресел.

— То, что их кураторы попытались их успокоить. Я читал логи аудиозаписей. Куратор Дэвис, — Сфорца посмотрел на бледного молодого человека в углу, — вы сказали своему пациенту: «Я понимаю вашу боль, все будет хорошо». Когда вы говорите пациенту «я вас понимаю», вы легализуете его стресс. Даете его боли право на существование, заражаетесь его эмоциями. Мы не гладим наших пациентов по голове, а выключаем их реакции. Любое проявление сочувствия с вашей стороны, это нарушение протокола. Это токсин, который вы сами впрыскиваете в нашу закрытую систему!

Он обвел взглядом остальных. Его глаза на секунду задержались на Элизабет, отчего у девушки внутри похолодело.

— В следующий раз, когда чей-то пульс выйдет из-под контроля, вы не будете держать их за руки, а сразу нажмете кнопку вызова санитаров тишины. Тот, кто проявит несанкционированную жалость, покинет «Апейрон» в тот же час. Без выходного пособия и медицинских страховок для семей. Вы меня поняли?

— Да, мистер Сфорца, — хором ответили кураторы.

Элизабет вышла с планерки с колотящимся сердцем. Зеленый диод на ее запястье уже казался не защитой, а прицелом снайперской винтовки. Сфорца напомнил ей о ставках. Если девушка потеряет работу, счет за аппарат жизнеобеспечения Ганса так и останется неоплаченным. Ее крошечный бунт с прической вдруг показался глупым и опасным ребячеством. Нужно было собраться. Никаких лишних разговоров с пациентами. Никаких послаблений! Элизабет заставляла себя принять тот факт, что Залман Левин — это переменная, которая может стоить ей жизни брата.

В десять утра Элизабет уже стояла в предбаннике Сектора Гидротерапии, в котором царил аромат эвкалипта и морской соли. Акустика в этом крыле была выстроена так, что шаги тонули, а звук переливающейся воды создавал эффект обволакивающего белого шума. Девушка сверилась с расписанием на планшете. «10:00–11:30. Пациент 007. Протокол Флоатинг». Дверь мужской раздевалки бесшумно открылась, и Элизабет подняла глаза от экрана, чуть не выронив при этом планшет из рук.

Залман вышел в коридор. На нем не было привычной серой униформы или черной футболки. Из одежды на мужчине присутствовали только стандартные плавательные шорты клиники темно-графитового цвета. Элизабет, как физиолог, повидала за свою короткую карьеру больше сотни полуобнаженных тел на осмотрах и привыкла воспринимать их как набор мышц, костей и жировой ткани. Но то, что она увидела сейчас, заставило ее судорожно сглотнуть. Тело пациента из седьмой палаты не было телом бодибилдера или фитнес-модели, одержимой зеркалами. Оно выглядело как анатомический рисунок Леонардо да Винчи. Жилистое, функциональное, лишенное единой капли лишнего веса. Каждая мышца на его плечах, груди и прессе была прорисована четко и глубоко, выкованная не железом, а тем самым колоссальным статическим напряжением, за которым Элизабет наблюдала вчера в спортзале. В этом мужчине была опасная, сжатая, как пружина, грация хищника, который никуда не спешит, потому что знает, что в любой момент может сорваться с места со скоростью звука.

Залман подошел к замершей на месте куратору Коваль. Капли воды из душа блестели на его ключицах, от него исходил жар.

— Доброе утро, Элизабет, — голос прозвучал ниже обычного из-за влажной акустики коридора. Залман скользнул взглядом по лицу Элизабет и на долю секунды остановился на тех самых двух свободных прядях волос у ее висков. Уголок его губ едва заметно дрогнул вверх. — Изменили аэродинамику своей прически? Полагаю, это непрактично для вашей работы. Но вам очень идет.

Щеки Элизабет мгновенно вспыхнули. Браслет на ее руке тихо пискнул, мигнув предупреждающим желтым. Девушка тут же отступила на шаг назад, выставляя планшет перед собой, как щит. Слова Сфорцы все еще набатом громыхали в ее голове.

— Доброе, мистер Левин, — сухо и официально, как механический дроид, пробормотала Элизабет. — Пожалуйста, следуйте за мной в процедурную номер четыре.

Залман уловил эту перемену мгновенно. Искра интереса в его голубых глазах погасла, сменившись привычным анализом. Он понял, что дверь, которую Элизабет едва приоткрыла для него вчера, снова была захлопнута и заперта на все замки. Кивнув, Залман просто молча последовал за ней.

Они вошли в четвертую процедурную. Помещение было погружено в полумрак, в самом центре комнаты располагалась капсула для флоатинга — массивное обтекаемое устройство из белого пластика, напоминающее гигантское яйцо пришельца или футуристичный саркофаг. Верхняя крышка была откинута. Внутри, подсвеченная мягким голубым светом, покоилась вода. Элизабет встала у панели управления, стараясь не смотреть на обнаженный торс Залмана, который остановился в метре от капсулы.

— Процедура сенсорной депривации направлена на глубокую перезагрузку центральной нервной системы, — Элизабет начала по памяти зачитывать текст из методички. — В капсуле находится раствор английской соли высокой концентрации. Вода удержит ваше тело на поверхности. Температура раствора — ровно тридцать шесть и шесть десятых градуса по Цельсию, идеально совпадает с температурой вашей кожи. Когда крышка закроется, внутри наступит абсолютная темнота и тишина, вы перестанете чувствовать границы своего тела. Это позволит вашему мозгу перестать обрабатывать внешние раздражители и погрузиться в тета-ритмы, после чего…

— Нет, — перебил ее Залман. Элизабет осеклась и посмотрела на него. Мужчина стоял совершенно неподвижно, но его взгляд был прикован к черному провалу внутри капсулы. Мышцы на его предплечьях напряглись так, что под кожей проступили вены.

— Что значит «нет»? — осторожно спросила куратор Коваль, чувствуя, как внутри снова начинает зарождаться тревога. — Мистер Левин, это базовая процедура первой фазы. Раствор абсолютно безопасен.

— Мой мозг не работает в тета-ритмах по расписанию, Элизабет, — металлические нотки в голосе Залмана зазвучали громче. — Температура тела, абсолютная тьма, невесомость… и вы называете это отдыхом? Лишая меня одновременно зрения, слуха и осязания?

Залман сделал шаг назад от капсулы, словно от края пропасти.

— Мое сознание цепляется за эту чертову реальность через анализ переменных, — начал объяснять он, и Элизабет впервые услышала в его интонации не просто упрямство, а самую настоящую панику. — Я знаю, что существую, потому что чувствую давление пола на стопы, слышу частоту работы вентилятора, вижу, как свет преломляется на стекле вашего планшета. Если вы поместите меня в воду, которая по температуре не отличается от моего тела, я просто потеряю физические координаты. Если вы выключите свет и звук, моему мозгу нечего будет обрабатывать. Без входящих данных он решит, что система отключена, что энтропия победила. Это не расслабление, а имитация небытия. Я не лягу в этот саркофаг. И точка.

Элизабет судорожно сглотнула.

— Пожалуйста, послушайте. Я понимаю, что это звучит пугающе, но…

Девушка тут же вздрогнула, едва не хлопнув себя ладонью по губам. «Я понимаю». Слова Сфорцы ударили ее током. «Легализация стресса и заражение эмоциями». Элизабет нервно повела плечом и попыталась взять себя в руки.

— Мистер Левин, процедуру нельзя отменить, система мониторинга ждет ее запуска. Если через пять минут датчики не зафиксируют погружение, протокол будет нарушен, и браслет выдаст сигнал тревоги.

— Ну и пусть, — Залман скрестил руки на груди, его челюсти напряженно сжались. — Я скорее позволю им вкачать в меня ингибиторы, чем добровольно соглашусь на имитацию собственной смерти.

Черный трекер на запястье мужчины вдруг пискнул и налился пульсирующим желтым светом. Паника Залмана перестала быть просто словами, она стала физиологическим фактом. Его кортизол взлетел. Одновременно с этим Элизабет услышала за дверью процедурной тяжелые шаги. «Санитары тишины!» Охрана сектора гидротерапии совершала утренний обход. Если они пройдут мимо и увидят через матовое стекло желтые всполохи браслета Залмана (и ее собственного, который уже начал предательски теплеть), они войдут и увидят сопротивляющегося пациента. Директор Сфорца был предельно ясен этим утром. Залмана отправят в «Детокс» на три дня, и его мозг, такой сложный и красивый, зальют химией. А саму Элизабет уволят за некомпетентность.

Шаги в коридоре становились все ближе, у девушки оставались секунды на принятие решения. Быть правильной и послушной Элизабет Коваль, которая действует по инструкции? Нажать кнопку и отойти в сторону? Она посмотрела на Залмана, на то, как этот человек с ужасом смотрит на черную воду в капсуле, потому что больше всего на свете боится потерять связь с реальностью. И алгоритм Элизабет сломался. Девушка отшвырнула планшет на кресло, сделала резкий шаг вперед и схватила Залмана за руку. Элизабет не помнила, когда в последний раз прикасалась к кому-то вот так — без медицинских перчаток и лазерных сканеров, просто голая ладонь к руке. От этого прикосновения ее собственный браслет мгновенно сошел с ума, заливая стену желтыми вспышками. Девяносто ударов, девяносто пять. Залман вздрогнул от ее касания, его глаза метнулись к ее лицу.

— Что вы делаете?

— Даю вам координаты, раз уж просите, — выдохнула Элизабет. — Идемте, и быстро!

Куратор Коваль потянула его за собой, Залман абсолютно не сопротивлялся этому. Элизабет провела его через боковую техническую дверь процедурной, которая соединяла помещения сектора гидротерапии. Шаги санитаров в коридоре прогремели мимо главной двери ровно в тот момент, когда девушка захлопнула техническую створку за их спинами. Они оказались в смежном помещении, это был зал крио-терапии. Здесь не было полумрака, комната была залита ослепительно белым светом, а температура воздуха была градусов на десять ниже, чем в зоне флоатинга. В центре зала находился открытый купель-бассейн, выложенный стальной плиткой. Вода в нем была абсолютно прозрачной и от нее шел легкий пар.

— Вам нужны границы вашего тела? — Элизабет тяжело дышала, все еще сжимая горячее запястье мужчины, хотя ее собственный пульс барабанил в ушах, грозясь перейти в красную зону трекера. — Нужен контраст? Пожалуйста, вода в этом бассейне — ровно четыре градуса по Цельсию. Охлажденная и циркулирующая. Вперед, полезайте туда.

Залман перевел взгляд с ее покрасневшего от адреналина лица на поверхность ледяной воды и не стал задавать вопросов. Он понял физику ее предложения мгновенно. Мужчина шагнул к бортику и, не раздумывая ни секунды, опустился в крио-купель по металлическим ступеням. Ледяная вода поочередно сомкнулась на его бедрах, животе и дошла до груди. Залман со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы, его плечи дернулись. Шок от четырехградусной воды был колоссальным. Но Элизабет видела, как безумное напряжение в его глазах мгновенно растворяется.

Холод дал ему то, чего Залман просил. Он очертил каждую молекулу его кожи, выдернул его из страха небытия в пульсирующую и обжигающую реальность. Диод на его черном браслете, скрытом под прозрачной водой, перестал мигать желтым. Биология взяла верх — ледяной шок принудительно сжал сосуды, замедляя кровоток. Цвет трекера сменился на зеленый. Подойдя к бортику бассейна, Элизабет облегченно выдохнула: пациент номер семь был стабилизирован.

Но вот ее браслет продолжал пульсировать. Элизабет стояла на краю бассейна, дрожа всем телом. Девяносто восемь ударов, девяносто девять. Она нарушила все! Пошла против приказа Сфорцы, утаила бунтующего пациента… И прямо сейчас этот пациент, смотрящий на нее снизу вверх из ледяной воды, вызывал в ней такую бурю эмоций, которую невозможно было подавить никакой дыхательной гимнастикой. Сирена должна была взвыть с секунды на секунду.

И тогда Залман сделал то, чего не предписывал ни один протокол. Он поднял свою ледяную руку из воды и властно обхватил запястье Элизабет, прямо поверх ее мигающего браслета.

— На колени, Элизабет, — скомандовал он. Это была не просьба, а приказ, не терпящий возражений. Сломленная паникой, Элизабет даже не успела обдумать такое внезапное предложение и послушно опустилась на колени прямо на скользкий кафель у бортика бассейна. Залман потянул ее на себя, руки девушки соскользнули в прозрачную, обжигающе холодную воду. Залман перехватил ее ладони под водой, сжимая их своими большими пальцами.

Четыре градуса по Цельсию ударили Элизабет по нервным окончаниям, словно разряд тока. Она ахнула и попыталась выдернуть руки, но Залман держал крепко. Хватка у него была железной, при этом вовсе не причиняла боли.

— Смотрите на меня и дышите, — лицо мужчины оказалось в считанных сантиметрах от лица Элизабет. С его мокрых волос капала вода. — Рефлекс ныряльщика, знаете ведь?

Элизабет смотрела в его завораживающие глаза, и едва улавливала смысл его слов. Холод от воды пробирался вверх по венам, замораживая панику.

— Когда конечности млекопитающего погружаются в ледяную воду… — Залман говорил гипнотически ровно, его бархатный голос отражался от кафельных стен зала, — парасимпатическая нервная система принудительно замедляет частоту сердечных сокращений, чтобы сберечь кислород для мозга. Ваш страх — ничто перед лицом физики.

Куратор Коваль чувствовала, как его ладони поглаживают ее заледеневшие пальцы под водой. Это был самый абсурдный, самый нелепый и невероятно интимный момент в ее жизни. Она стояла на коленях у бассейна, сжимая руки миллиардера-гения, задыхаясь от близости его тела. Элизабет должна была сейчас буквально гореть от смущения, ее сердце должно было разорваться! Но физика, как и обещал Залман, сработала. Ледяная вода сковала сосуды, кровь отхлынула от конечностей к внутренним органам. Физиологический рефлекс подавил эмоциональный всплеск. Элизабет опустила взгляд на свое левое запястье, погруженное в воду: желтое мигание замедлилось. Девяносто ударов, восемьдесят, семьдесят пять. Мгновение, и диод вспыхнул зеленым светом. Они все-таки обманули систему. Заперли огонь в ледяную клетку.

Несмотря на спокойствие трекеров, пациент номер семь и его куратор все еще оставались в этом положении. Элизабет на коленях у бортика, склонившись над ледяной гладью, и Залман, стоящий по грудь в четырехградусной воде. Его руки по-прежнему сжимали ее ладони на глубине полуметра, сплетая их пальцы в замок. Холод был невыносимым, он ломил кости, но Элизабет не пыталась вырваться. Парадокс заключался в том, что этот лед дарил ей единственное в мире чувство безопасности. Пока ее руки находились под водой, ее браслет оставался зеленым. Система «Апейрона» была слепа к тому, что происходило между ними, списывая замедленный пульс куратора на рабочий процесс в крио-зоне.

Элизабет прерывисто выдохнула, и облачко пара сорвалось с ее губ.

— Мы… не можем долго так сидеть, — голос девушки дрожал сейчас не от страха, а от холода, сковывающего мышцы. — Рефлекс ныряльщика временен, мистер Левин, вы получите переохлаждение. У вас есть максимум пять минут до того, как начнется гипотермия.

Залман даже не моргнул. Его голубые глаза изучали ее лицо с напряженной концентрацией.

— Пять минут — это триста секунд, Элизабет. Более чем достаточно для обмена переменными.

Он чуть сжал онемевшие пальцы девушки под водой.

— Вчера кто-то сломал ваш ритм. Судя по вашей реакции на сказанное мною, смею предположить, что это человек, ради которого вы каждый день надеваете эту уродливую форму и играете роль бесчувственной детали в механизме Сфорцы. Чью энтропию вы пытаетесь контролировать, рискуя собой, Элизабет?

Девушка опустила глаза. Вода искажала очертания их сплетенных рук, делая их похожими на бледный коралловый риф. Она никогда и никому в клинике не рассказывала о своей семье. Даже Саре, с которой обедала каждый день. В «Апейроне» личные трагедии считались признаком слабости. Здесь ценилась только стерильная эффективность.

Но Залман не был частью «Апейрона». Он был такой же аномалией, как и она сама. И прямо сейчас, замерзая ради нее в ледяной купели, этот человек заслуживал правды.

— Ганс, — выдохнула Элизабет, имя слетело с ее губ вместе с еще одним облачком пара. — Его зовут Ганс, он мой младший брат. Ему пятнадцать.

Девушка замолчала, собираясь с силами. Холод помогал. Он замораживал слезы, которые в любой другой ситуации уже текли бы по ее щекам.

— У него нейродегенеративное заболевание, редкая мутация. Миелиновые оболочки его нервов разрушаются. Ганс находится в специализированном хосписе в Сиэтле. Вчера утром врач сказал мне… — голос Элизабет сорвался, но она заставила себя продолжить. — Сказал, что объем его легких падает. Моего брата перевели на частичную искусственную вентиляцию.

Залман слушал молча. Он не пытался перебить девушку сочувствующими охами, как это обычно делают люди. Мужчина воспринимал информацию, как сверхмощный процессор, не оценивая ее, а принимая как факт.

— Мой отец… — Элизабет сглотнула, чувствуя горечь этого слова. — Был игроком. Он оставил нас с долгами, которые нормальный человек не выплатит и за три жизни. Поэтому я здесь. Эта клиника — единственное место в мире, которое платит достаточно, чтобы покрывать счета Ганса. Моя зеленая лампочка на этом чертовом браслете — это кислород в его легких. Если я нарушу протокол, если Сфорца уволит меня… Ганс задохнется.

Куратор Коваль наконец подняла на Залмана глаза. В них плескалась многолетняя усталость.

— Вы вчера сказали, что я прячусь, Залман. И были правы. Я прячусь, потому что если я позволю себе эмоции… если позволю себе сломаться, сломается и он.

Тишина, повисшая после ее слов, была плотной, как стекло. Элизабет ждала неловкости, дежурных фраз о том, что ей нужно держаться… Но Залман Левин никогда не действовал по человеческим шаблонам. Он не высказал ничего наподобие «мне так жаль». Вместо этого мужчина чуть склонил голову, и в его взгляде появилось нечто сродни благоговению. Тому самому благоговению, с которым он смотрел на идеальную архитектуру ужина в «Апейроне» или на безупречную геометрию падающих снежинок.

— Вы конвертируете свое время и нервную систему в кислород для другого человека, — медленно произнес Залман, словно пробуя эту мысль на вкус. — Заперли себя в вакууме, чтобы продлить цикл жизни системы, которая не может поддерживать себя сама. Одна эта идея вызывает у меня восторг.

Элизабет замерла, ее сердце пропустило удар.

— Это не слабость, — продолжил Залман, и его глаза загорелись тем самым внутренним огнем. — Альдо Сфорца считает привязанность ошибкой эволюции, но он идиот, который не видит дальше своих амбиций. Закон сохранения энергии гласит, что энергия не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Ваша любовь к брату — колоссальный источник энергии. Самая эффективная ее трата, которую я когда-либо видел. Думаете вас возможно сломать, Элизабет? Да вы самый сильный механизм в этом здании, не побоюсь это озвучить.

Слова Залмана, странные и лишенные привычной человеческой сентиментальности, пропитанные физикой и логикой, вдруг ударили Элизабет в самое сердце.

Никто и никогда не говорил ей, что ее жертва — это красиво. Никто не называл ее сильной за то, что она боится. Залман просто взял ее самую уродливую травму и объяснил ее через закон сохранения энергии, превратив ее в нечто великое и осмысленное. Живое тепло разлилось в ее груди, несмотря на ледяную воду, сковывающую руки. Элизабет слабо улыбнулась. Это была первая искренняя улыбка, которую она адресовала Залману.

— Спасибо, — прошептала девушка, силясь улыбнуться. Залман смотрел на ее улыбку так, словно только что решил уравнение тысячелетия. А затем он вздрогнул, его зубы непроизвольно лязгнули. Триста секунд истекли. Губы пациента номер семь начали приобретать легкий синюшный оттенок. Гипотермия брала свое.

— Вам нужно выйти, скорее! — Элизабет мгновенно превратилась в строгого куратора, хотя ее голос теперь звучал совсем иначе, мягко и заботливо. Она попыталась вытащить руки из воды, но Залман не отпускал ее еще несколько секунд. Он провел большими пальцами по костяшкам ее онемевших пальцев, и этот жест был настолько личным, что по спине Элизабет пробежал жаркий озноб. Только после этого Залман разжал хватку.

Элизабет отшатнулась от бортика, судорожно вытирая ледяные покрасневшие руки о свою тунику. Девушка подбежала к стойке и схватила большое подогретое махровое полотенце, тем временем Залман тяжело поднялся по металлическим ступеням. Вода потоками стекала с его идеального тела. Кожа пациента номер семь была бледной, покрытой мурашками от холода, но глаза его сияли. Элизабет спешно накинула полотенце ему на плечи. Она была так близко, что чувствовала холод, исходящий от кожи Залмана.

— Ваша процедура окончена, мистер Левин, — тихо произнесла девушка, стараясь не смотреть на капли воды, стекающие по его ключицам.

— Что ж, ваш эксперимент прошел успешно, — ответил он, кутаясь в полотенце. Голос Залмана дрожал от холода, но тон был уверенным. — Я чувствую границы своего тела, куратор Коваль.

Они вернулись в коридор гидро-сектора через ту же техническую дверь. Элизабет шла на шаг впереди, сжимая в руках планшет. Ее руки все еще горели от недавнего обжигающего холода, а внутри порхали взявшиеся из ниоткуда бабочки. Коридор казался пустым, и Элизабет уже почти выдохнула с облегчением, когда из-за поворота, ведущего в зону соляриев, вышел старший физиолог Конрад Вейн. Куратор Коваль мгновенно подобралась. Залман за ее спиной замедлил шаг, превратившись в обычного отстраненного пациента. Вейн остановился, скрестив руки на груди, его колючий взгляд скользнул по фигуре Залмана, завернутого в полотенце, а затем остановился на Элизабет.

— Доктор Вейн, — Элизабет приветственно кивнула, стараясь звучать ровно. Вейн ничего не ответил. Он молча, с профессиональной дотошностью разглядывал ее, затем посмотрел на ее запястье. Зеленый диод светился безупречно ровно, система не фиксировала никаких нарушений. Но глаза живого человека — это не датчики Сфорцы. Вейн был врачом с двадцатилетним стажем, он видел перед собой не графики, а физиологию. Он видел раскрасневшееся лицо Элизабет, ее расширенные, блестящие зрачки, которые не имели ничего общего с тусклым светом коридора. Видел две пряди русых волос, выбившиеся из идеального пучка и прилипшие к влажной от пота шее. И он видел ее руки, которые все еще дрожали мелкой, предательской дрожью, вцепившись в планшет. Это не реакция куратора, который просто провел пациента через скучную процедуру флоатинга. Это реакция взволнованной до порозовевших щек женщины, чья нервная система только что пережила бурный всплеск адреналина.

Конрад Вейн перевел взгляд с Элизабет на Залмана. Миллиардер смотрел на доктора с привычным высокомерием, но тот уловил едва заметное напряжение в его плечах.

— Выглядите уставшей, Элизабет, — голос старшего физиолога прозвучал обманчиво мягко. — Процедура прошла успешно?

— Абсолютно, доктор, — девушка заставила себя дежурно улыбнуться ему. — Пациент номер семь завершил цикл. Мы возвращаемся в палату.

Вейн кивнул, медленно отступая в сторону и давая им пройти.

— Замечательно. Только будьте осторожны, куратор, смена температур может сыграть с организмом злую шутку. Иногда кажется, что ты контролируешь лед, а потом оказывается, что ты уже провалился под него.

Элизабет ничего не ответила. Она прошла мимо него, чувствуя, как взгляд Вейна прожигает дыру между ее лопаток. Когда они с Залманом завернули за угол, пальцы куратора Коваль стиснули планшет еще сильнее. Вейн определенно начал что-то подозревать. Его, в отличие от трекеров «Нейро-Синтеза» одурачить было не так просто. А значит, обратный отсчет до катастрофы уже был запущен.

Практически целые сутки Элизабет провела в напряжении, в ее голове то и дело роились мысли, одна другой хлеще. Девушка вспоминала глаза-рентгены Конрада Вейна, его абсолютно неуместную фразу про лед, и буквально каждую минуту ждала, что старший физиолог потребует у нее каких-либо объяснений. Но доктор поступил гораздо хитрее: он просто начал присутствовать в расписании куратора Коваль.

Утром Элизабет открыла свой рабочий планшет и обнаружила, что напротив трех из пяти процедур пациента из палаты номер семь появилась небольшая красная пометка: «Контролирующий супервизор: К. Вейн». Это был классический метод «Апейрона». Здесь за сотрудниками, позволившими себе какую-то вольность, не вписывающуюся в устав центра, начинали наблюдать с такой интенсивностью, что человек со временем ломался сам. Элизабет поняла, что ее микроскопическая трещина в броне незамедлительно привлекла к себе внимание. И теперь ей предстояло доказать системе, что она все еще безупречна.

Куратор Коваль потратила десять минут, чтобы затянуть волосы в самый тугой пучок, на который была способна. Она смотрела в зеркало и повторяла про себя, как заклинание: «Никаких излишних разговоров. Никаких отклонений от устава. Ты — куратор, работающий с пациентами. Все остальное — токсин». В десять тридцать утра она шла по коридору к малому Атриуму, где должна была состояться обязательная еженедельная групповая сессия. Доктор Вейн словно из ниоткуда материализовался рядом с ней.

— Надеюсь, вы подготовили свои графики, Элизабет, — произнес старший физиолог, не глядя на нее. Его руки были заложены за спину, а походка излучала хозяйскую уверенность. — Групповая терапия — это тонкий процесс. Нам важно показать новым пациентам, каких результатов добились те, кто уже прошел экватор курса «Нулевой токсин».

— Все данные синхронизированы с главным экраном зала, доктор Вейн, — сухо отчеканила Элизабет. Ее браслет ровно светился зеленым, девушка потратила половину ночи на дыхательные практики, чтобы снизить свой базовый кортизол до минимума.

— Замечательно. И, да, Элизабет… — Вейн чуть замедлил шаг перед прозрачными дверями Атриума и скосил на нее глаза. — Постарайтесь сегодня не переутомляться. Вы выглядите слишком… бледной. Клинике нужны стабильные кураторы.

— Я в полном порядке, — куратор Коваль выдержала его взгляд, даже не моргнув. — Спасибо за заботу.

Они вошли в зал. Малый Атриум был спроектирован так, чтобы вызывать чувство абсолютного покоя. Кресла-реклайнеры из белой эко-кожи были расставлены идеальным кругом, в центре находился небольшой био-камин, в котором горело синтетическое пламя, не выделяющее тепла, но создающее гипнотический визуальный эффект.

Пятеро VIP-пациентов уже заняли свои места. Среди них был Маркус Гейл, тот самый логистический магнат, который теперь спал по восемь часов и пил смузи из сельдерея, лица еще троих Элизабет видела в финансовых сводках. Пятым был Залман. Он сидел в кресле, но не откинувшись на спинку, как остальные, а с идеально прямой осанкой. Его руки покоились на подлокотниках, пальцы были переплетены в сложный геометрический замок. Мужчина смотрел на искусственный огонь в камине с явным скепсисом.

Когда Элизабет вошла, он поднял глаза и их взгляды встретились на долю секунды. Девушка почувствовала, как внутри все предательски сжалось, вспоминая вчерашнюю ледяную воду в купели и его горячие руки. Но она мгновенно отвела взгляд, сделав лицо непроницаемым. Элизабет прошла мимо него, обдав холодом, и села на стул рядом с доктором Вейном, открыв свой планшет. Залман едва заметно нахмурился, считав ее реакцию. Закрытая поза, избегание зрительного контакта, учащенное моргание… Он перевел взгляд на Вейна, сидящего рядом с куратором, и его глаза потемнели.

— Доброе утро, господа, — Конрад Вейн начал сессию своим профессиональным баритоном. — Сегодня мы поделимся нашими победами над хаосом.

Первые двадцать минут прошли по стандартному сценарию «Апейрона». Маркус Гейл долго и восторженно рассказывал о том, как вчера смог посмотреть новости о падении акций своей компании и не почувствовать ровным счетом ничего. Другая пациентка хвасталась тем, что забыла, когда в последний раз плакала. Это был пугающий парад людей, которые гордились своей внутренней пустотой. Элизабет методично ставила галочки в их картах, стараясь не вслушиваться.

В какой-то момент Вейн наклонился вперед, опершись локтями на колени, и посмотрел на Залмана.

— Мистер Левин, — произнес старший физиолог, в его голосе появилась покровительственная насмешка. — Вы с нами уже четыре дня, мои поздравления! И вы наш… самый нестандартный гость. Скажите, вы уже начали ощущать благотворное влияние «Нулевого токсина»? Ваш разум уже не цепляется за те хаотичные паттерны, которые ваш многоуважаемый отец просил нас вычистить?

В зале повисла напряженная тишина, остальные пациенты перевели взгляды на Залмана. Элизабет сжала стилус так сильно, что пластик жалобно заскрипел. Она знала, что Вейн делает это специально, он провоцировал Залмана. Ждал, что тот сорвется, начнет говорить о векторах и энтропии, чтобы потом с полным правом отправить его в изолятор на медикаментозное стирание. И Вейн краем глаза следил за Элизабет, ожидая, что она бросится защищать своего пациента.

Залман молчал несколько долгих секунд, после чего перевел взгляд с искусственного огня на доктора Вейна.

— Вы используете термин «вычистить», доктор, это подразумевает наличие грязи. Мой отец считает мой способ мышления грязью, потому что он не приносит прямых дивидендов. А вы просто боитесь того, чего не можете измерить своими примитивными алгоритмами.

Старший физиолог снисходительно улыбнулся.

— Мы можем измерить все, мистер Левин. И ваши алгоритмы, это просто химический дисбаланс. Гипертрофированная нейронная активность, которая мешает вам стать нормальным для общества человеком. Мы здесь, чтобы упростить ваш код, сделать вас понятным и эффективным. Неужели вам хочется оставаться «поломанным»?

Это был удар ниже пояса. Элизабет почувствовала, как по ее венам прокатывается волна обжигающего гнева. Вейн сидел здесь, в своем дорогом костюме, и называл этого невероятного человека «поломанным», просто потому что не мог его понять! На ее запястье диод предупредительно мигнул желтым. Вейн тут же скосил глаза на руку девушки, его губы тронула торжествующая полуулыбка. Но Залман тоже увидел этот сигнал. Он видел и то, как напряглись побелевшие костяшки пальцев Элизабет, и он не позволил Вейну выиграть эту партию.

Залман не стал спорить. Мужчина откинулся на спинку кресла и сложил руки домиком на уровне груди.

— Я не боюсь упрощения кода, доктор Вейн. Знаете, не так давно я проводил один эксперимент. Я понял, что даже в абсолютно закрытой системе, где температура искусственно занижена до критических пределов, можно найти аномальный источник тепла. Представляете?

Элизабет замерла, воздух в ее легких на мгновение перестал циркулировать.

— И что же это за источник? — Вейн приподнял бровь, думая, что пациент снова ушел в свои околонаучные дебри. — Очередная ваша метафора?

— Что вы, это физический факт, — голос Залмана стал глубже и бархатистее. Он продолжал смотреть на Вейна, его интонация была гипнотической. — Этот источник тепла пытается замаскироваться под окружающую среду, чтобы система его не уничтожила, тратит всю свою энергию на то, чтобы казаться холодным. Но когда ты соприкасаешься с ним… то понимаешь, что ради сохранения этого тепла стоит нарушить любые законы термодинамики.

Старший физиолог закатил глаза и хмыкнул, записывая что-то в свой планшет.

— Романтизация энтропии, мистер Левин, все с вами понятно. Типичный симптом вашей стадии. Мы скорректируем вам дозировку лекарств.

Но Элизабет не слышала Вейна. Ее сердце колотилось где-то в горле. Залман только что, при всех, глядя в глаза доктору, признался девушке в том, что она для него — нечто большее, чем просто куратор. И он сделал это на языке, который Вейн посчитал «симптомом». Диод на руке Элизабет мигал желтым с пугающей скоростью. Девяносто пять ударов. Ей нужно было срочно что-то сделать, иначе Вейн все поймет! Нужно было ответить Залману на его языке, чтобы успокоить систему и показать доктору, что она все контролирует.

Элизабет глубоко вдохнула, закрыла глаза на секунду, а затем повернулась к Залману. Ее лицо сейчас было маской из непроницаемого льда.

— Но вы забываете главное правило закрытых систем, мистер Левин, — Элизабет произнесла это так ровно и профессионально, что Вейн заинтересованно посмотрел в ее сторону. — Любые аномальные источники тепла рано или поздно вычисляются алгоритмами. Их изоляция — лишь вопрос времени. Если источник не хочет быть уничтоженным, ему придется адаптироваться и не привлекать внимания.

Залман медленно перевел взгляд на девушку. В его глазах вспыхнуло восхищение. Она поняла его шифр и приняла правила игры. Элизабет тем самым словно сказала ему: «Вейн следит за нами. Будь осторожен, иначе нас обоих уничтожат».

— Адаптация требует времени, куратор Коваль, — Залман чуть склонил голову, пожимая плечами. — Но вы абсолютно правы. Разумный исследователь не станет привлекать внимание к анализируемому источнику на открытом пространстве. Он найдет… слепую зону.

Групповая терапия закончилась через десять минут. Конрад Вейн, удовлетворенный тем, что Элизабет «поставила пациента на место», покинул зал в хорошем настроении. Девушка осталась одна, собирая планшеты. Ее руки дрожали, но браслет, обманутый небольшой словесной дуэлью, светился зеленым. Уже абсолютно бессмысленно было спорить с тем фактом, что Залман Левин превратил ее страх в самое захватывающее интеллектуальное противостояние в ее жизни.

Остаток дня прошел как в тумане. Элизабет избегала VIP-сектора, поручив вечерний обход палаты номер семь Саре, сославшись на необходимость заполнения архивов. Она знала, что Вейн проверит логи, и хотела показать ему идеальную статистику. В девять вечера, когда клиника погрузилась в мягкий мелатониновый свет, Элизабет сидела за терминалом в ординаторской. Девушка открыла личную почту на планшете, чтобы в очередной раз проверить баланс счета, с которого уходили деньги в хоспис Сиэтла. Но вместо банковской выписки на экране мигало единственное сообщение. Отправитель был скрыт, а само письмо состояло из одной строчки, написанной зеленым шрифтом, похожим на системный код.

«Вектор 007. Координаты: Сектор D, минус второй уровень. Серверная 4. Время: 23:00. Вероятность визуального контроля: 0 %».

Элизабет на мгновение замерла после чего устало выдохнула. Залман! Он взломал внутренние сервера клиники. Снова. Девушка судорожно оглянулась по сторонам. В ординаторской никого не было. Элизабет быстро удалила сообщение, но координаты уже отпечатались в ее памяти пылающими цифрами. Что Залману Левину понадобилось среди ночи в серверной? И зачем он отправил письмо с этими координатами на ее рабочую почту?

Сектор D находился в самом низу комплекса, глубоко под землей. Там располагалось «сердце» Апейрона — квантовые компьютеры, которые обрабатывали терабайты данных с браслетов пациентов, камер наблюдения и медицинских сканеров. Доступ туда имели только инженеры высшего звена, и кураторам, а уж тем более и пациентам, там делать было абсолютно нечего. Это было безумие! Если ее поймают там ночью, увольнением она не отделается — это тянуло на промышленный шпионаж! Но любопытство девушки в итоге взяло верх над осознанностью.

В без пяти минут одиннадцать вечера Элизабет, одетая в темную толстовку поверх униформы, бесшумно спускалась по технической лестнице. Она миновала посты охраны, используя служебные коридоры для прачечных дроидов. С каждым шагом вниз температура воздуха падала, а тишина сменялась нарастающим низкочастотным гулом. Дверь в серверную номер четыре была массивным куском бронированной стали. Элизабет подошла к панели доступа. Ее ключ-карта младшего куратора не должна была здесь работать, но когда она приложила запястье к сканеру, диод на панели мигнул зеленым, и тяжелая дверь с тихим шипением отворилась. Похоже, Залман не остановился на одном лишь взломе рабочих почт, но еще и переписал коды доступа.

Элизабет шагнула внутрь, и дверь мгновенно закрылась за ее спиной, отрезая ее от остального мира. Помещение было огромным. Ряды черных металлических стоек уходили вдаль, мигая тысячами синих и зеленых индикаторов. Здесь было холодно, не больше пятнадцати градусов, повсюду стоял монотонный гул систем охлаждения. Для обычного человека это место казалось бы неуютным и давящим на мозги, но Элизабет знала, что для Залмана этот ровный гул кулеров был лучшей мелодией на свете.

Она пошла вдоль рядов, кутаясь в толстовку.

— Мистер Левин? — тихо произнесла девушка, оглядываясь по сторонам. — Залман? Вы здесь?

— Температура пятнадцать целых и две десятых градуса, уровень влажности — сорок процентов. Идеальные условия для работы процессоров, не так ли? — Элизабет резко обернулась и опустила глаза. Залман сидел на полу, в узком проходе между двумя работающими серверами. В синем свете индикаторов его черты лица казались высеченными из темного мрамора. Встретившись взглядом с девушкой, он добавил, чуть тише: — И для нас.

— Как вы сюда попали? — Элизабет подошла ближе, ее голос дрожал от адреналина. — Какой кошмар, если доктор Вейн проверит камеры…

— Камеры в Секторе D сейчас транслируют зацикленную запись пустого коридора, которую я скопировал из архива за прошлую неделю, — спокойно ответил Залман, после чего похлопал ладонью по полу рядом с собой. — Садитесь, Элизабет. Не бойтесь, здесь нет ни доктора Вейна, ни Сфорцы.

Элизабет неуверенно опустилась на прохладный пол рядом с ним.

— Зачем вы… точнее, зачем мы здесь? — спросила она, отрешенно глядя на мигающие лампочки серверов.

— Потому что здесь находится слепая зона, — Залман кивнул на левое запястье девушки. — Эти серверы генерируют колоссальное электромагнитное поле. Оно не отключает браслеты «Нейро-Синтез», но создает помехи в передаче данных. Пакеты информации уходят на главный пульт с задержкой в сорок минут и приходят в виде усредненных значений. Хотите проверить?

Залман медленно протянул руку, после чего взял ее ладонь, переплел свои длинные пальцы с ее пальцами и положил их сцепленные руки себе на колено. Элизабет едва не задохнулась от такого внезапного жеста. Браслет на ее руке мгновенно вспыхнул ярко-желтым светом. Девяносто ударов, сто, сто пять! Девушка инстинктивно попыталась вырвать руку, ожидая воя сирен, ожидая, что двери откроются и ворвется охрана.

— Т-с-с, — Залман удержал ее ладонь, его голос был низким и обволакивающим, как гул кулеров. — Смотрите.

Желтый диод продолжал мигать, словно лампочка на дискотеке. Пульс Элизабет зашкаливал от близости, от страха, от того, как большой палец мужчины медленно и успокаивающе поглаживал ее кожу. Но сирена не выла и охрана не бежала. Система была слепа.

— Видите? Данные не уходят, — прошептал Залман, глядя на ее светящееся запястье. — Алгоритм Сфорцы думает, что мы находимся в состоянии абсолютного покоя.

Мужчина поднял глаза на Элизабет. В полумраке серверной они были невероятно близко друг к другу.

— Вам больше не нужно прятать свой источник тепла, Элизабет. Здесь вы можете звучать на своей настоящей частоте. Пусть этот трекер горит желтым, да пусть хоть горит красным, если захотите. Я не дам системе вас услышать.

Элизабет осознала, что она не считает свои вдохи и выдохи. Куратор Коваль позволила своему сердцу биться так быстро, как оно этого хотело. В окружении холодных машин и мигающих лампочек, в самом центре стерильной клиники, она почувствовала себя пугающе живой. Гул кулеров в серверной обволакивал их, создавая непроницаемый кокон из звука и прохладного воздуха. Рука девушки все еще покоилась в руке Залмана. Желтый свет от ее браслета отбрасывал на их сплетенные пальцы тревожные блики, но страх постепенно уходил, сменяясь пьянящим, почти головокружительным чувством свободы. Элизабет посмотрела на Залмана. В этом полумраке, лишенном клинической белизны, он казался другим. Исчезла та пугающая напряженность, с которой он ходил по коридорам «Апейрона». Здесь, среди машин и терабайтов информации, он был в своей стихии и был абсолютно расслаблен.

— Вы рискуете всем, делая это, Залман, — тихо произнесла Элизабет, нарушая тишину. — Взлом камер, задержка пакетов данных… Если Сфорца обнаружит следы вашего кода в системе безопасности, он не просто отправит вас в «Детокс». Он передаст вас отцу с диагнозом, который позволит запереть вас в психиатрической клинике до конца жизни! Вы же понимаете это?

Залман не отнял руки. Он чуть повернул голову, разглядывая лицо девушки, словно читал карту звездного неба.

— А что такое риск? По своей сути, это вероятность наступления негативного события, умноженная на масштаб последствий, — спокойно, как преподаватель на лекции, ответил он. — Вероятность того, что Сфорца найдет мой код, стремится к нулю. Его программисты используют базовые алгоритмы шифрования третьего поколения. Я вас умоляю, Элизабет, это как пытаться защитить банк амбарным замком. А что касается последствий…

Пациент седьмой палаты сделал короткую паузу, и его большой палец медленно прошелся по внутренней стороне ее запястья. Элизабет невольно вздрогнула от этого прикосновения. Пульс снова подскочил, заставляя браслет мигать еще интенсивнее.

— Мой отец уже считает меня сумасшедшим. Для него сумасшествие — это все, что не конвертируется в прибыль. Я не хочу становиться нормальным по его стандартам. И уж точно не позволю Альдо Сфорце переписать мою личность, чтобы я стал удобным. Так что, с математической точки зрения, я не рискую ничем, чего бы у меня уже не отняли.

Элизабет почувствовала, как у нее сжимается сердце. Она всегда думала, что богатые и гениальные люди вроде него неуязвимы, что их жизнь, это череда побед. Но Залман Левин был так же заперт в клетке чужих ожиданий, как и она сама. Разница была лишь в том, что ее клетка была построена из страха и долгов, а его — из миллиардов долларов и неспособности мира принять его уникальность.

— Доктор Вейн не отстанет, — Элизабет перевела тему, потому что обсуждать его уязвимость ей было слишком больно. — Будет искать повод. Сегодня на терапии он ведь специально пытался вас спровоцировать. И будет делать это снова.

— Не нужно меня пугать этой предсказуемой переменной с узким кругозором, — криво ухмыльнувшись, Залман хмыкнул. — Доктор Вейн действует по алгоритму хищника, который ищет слабую жертву. Он считает, что вы — легкая мишень.

Элизабет опустила глаза.

— И он прав. Я куратор, который не справляется. Я реагирую на вас, нарушаю дистанцию… Рано или поздно мой браслет или мое лицо выдадут меня. У меня не получается лгать так искусно, как это делаете вы.

— Вы недооцениваете себя, — Залман чуть подался вперед, синий свет индикаторов серверов отразился в его глазах. — Вы годами лгали всему миру, притворяясь идеальной и безэмоциональной. Обманывали систему «Апейрона» каждый день, пряча свою боль из-за брата за зеленым диодом. Да вы гениальная лгунья, Элизабет! Может вы пытаетесь спрятать не боль, а нечто иное? Я… могу понять. Новые уравнения всегда сбивают с толку.

Элизабет затаила дыхание.

— Что за новые уравнения? — ее голос сорвался на шепот. Залман смотрел на девушку долгие несколько секунд, в этом взгляде было нечто глубокое и пугающее, отчего у куратора Коваль по спине пробежала дрожь. Вздохнув, мужчина отвел взгляд в сторону.

— В физике существует понятие квантовой запутанности, — голос Залмана опустился до низкого вибрирующего баритона, который пробирался прямо под кожу Элизабет. — Это явление, при котором две частицы оказываются связанными так сильно, что изменение состояния одной мгновенно отражается на состоянии другой. Даже если они находятся на разных концах вселенной.

Залман отпустил ее руку, но лишь для того, чтобы поднять ладонь и едва ощутимо, самыми кончиками пальцев коснуться щеки девушки. Элизабет инстинктивно подалась навстречу этому прикосновению, прикрыв глаза. Ее браслет вспыхнул оранжевым, что уже предшествовало красной сирене. Но здесь, в слепой зоне, это не имело никакого значения.

— Вы вошли в мою палату четыре дня назад, куратор Коваль, — прошептал Залман, его пальцы медленно скользнули по ее скуле, заправляя непослушную прядь волос ей за ухо. — С тех самых пор моя система не может вернуться в состояние равновесия. Когда ваш пульс учащается, мой мозг фиксирует это как сбой в собственной работе. Когда доктор Вейн пытается причинить вам вред, у меня едва ли не возникает иррациональная потребность уничтожить его физически.

Он наклонился еще ближе, от чего Элизабет зажмурилась, боясь даже открыть глаза.

— Это не просто выброс окситоцина, который так ненавидит Сфорца, — продолжил Залман, его губы оказались в миллиметре от уха девушки. — Окситоцин — всего лишь химическая реакция, длящаяся несколько минут. То, что происходит между нами… это изменение фундаментальных законов моей личной физики. Хочу сказать, вы стали моей гравитацией, Элизабет.

Куратор Коваль все же открыла глаза. В ее груди бушевал шторм, который не смог бы подавить ни один дыхательный протокол в мире. Этот человек с сознанием машины, человек, который не понимал концепции счастья, только что практически признавался ей в своих чувствах на языке квантовой механики. И это было самое красивое признание, которое Элизабет когда-либо слышала. Она подняла руки и неуверенно, дрожащими пальцами коснулась его плеч. Ткань его футболки была мягкой, а мышцы под ней — твердыми как камень. Залман замер. Для него, страдающего от сенсорных перегрузок, любое прикосновение обычно было сродни удару тока. Но сейчас он не отстранился, а ждал. Позволял ей нарушить его границы.

— Законы гравитации работают в обе стороны, Залман, — прошептала Элизабет, глядя в его глаза. — Вы тоже притягиваете меня. И я… очень боюсь того, что произойдет, когда эти частицы столкнутся.

— Столкновение неизбежно, — снова наклонившись ближе к девушке, едва слышно произнес Залман. — Вопрос лишь в том, сколько энергии выделится в процессе.

Он не стал больше ждать. Его руки обхватили лицо Элизабет, большие пальцы легли на скулы, а затем он поцеловал ее. Как человек, который долго изучал объект, анализировал каждую переменную, и теперь, наконец, получил доступ к самому ядру. Залман целовал Элизабет с той же пугающей концентрацией, с которой он делал все в своей жизни. Исследовал ее вкус, температуру ее губ, то, как ее дыхание сбивается и становится рваным. Элизабет ахнула прямо в его губы, ее руки инстинктивно скользнули по его плечам, зарываясь в светлые, чуть вьющиеся волосы на затылке. Мир вокруг перестал существовать. Не было никакого «Апейрона», не было долгов, не было Сфорцы и его проклятых идеальных алгоритмов. Были только горячие губы Залмана, его сильные руки, прижимающие ее к себе, и этот безумный электрический разряд, пробивающий насквозь.

Трекер на запястье куратора Коваль истерично взорвался ярко-красным светом.

Пульс: 130 ударов. Уровень окситоцина: критический. Уровень адреналина: критический. Статус: Эмоциональный срыв.

Но в слепой зоне серверной этот красный свет был просто красивой гирляндой, освещающей их лица. Система уже буквально кричала о помощи, но ее крик тонул в гуле мощных кулеров. Залман оторвался от губ девушки, тяжело дыша. Впервые за все время их знакомства Элизабет увидела, что его собственный контроль дал трещину. Зрачки были расширены так сильно, что радужки почти не было видно. Залман посмотрел на ее мигающий браслет и хрипло усмехнулся.

— Ого, да вы горите, куратор Коваль.

— На себя посмотрите, мистер Левин, — пробормотала Элизабет, прижимаясь лбом к его лбу, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. — Что мы будем делать? Если Вейн… Или, что хуже, Сфорца…

Залман закрыл глаза на секунду, восстанавливая аналитические способности своего мозга.

— Вейн не проблема, он всего лишь симптом. А вот болезнь — это сам «Апейрон».

Мужчина отстранился чуть назад, удерживая Элизабет за плечи.

— Альдо Сфорца создал эту систему, чтобы контролировать мир через тех, кто им управляет, — Залман кивнул в сторону работающих серверов. — Миллиардеры, политики… они приезжают сюда и добровольно отдают ему ключи от собственных мозгов. Он стирает их привязанности, делает их безжалостными, идеальными машинами для зарабатывания денег. А взамен получает их лояльность и инвестиции. Это фабрика социопатов, Элизабет. И я не позволю им сделать то же самое со мной.

Мозаика в голове Элизабет начала постепенно складываться. Она видела, какими пустыми становились пациенты. И помнила, как Вейн и Сфорца всегда радовались этой пустоте.

— Но вы заперты здесь, — с ужасом прошептала девушка. — Ваш отец подписал контракт на сорок дней! Если вы попытаетесь уйти до завершения курса, алгоритм активирует протокол распада…

— Алгоритмы пишут люди. А значит, и переписать их могут другие люди, — Залман бросил взгляд на черную стойку главного квантового компьютера, возвышающуюся в центре зала. — Но на это тоже требуется время. А еще мне нужен доступ к терминалу более высокого уровня, чем тот термостат в моей ванной. Я могу взломать их сеть, могу отключить все браслеты.

Элизабет вздрогнула.

— Если вы отключите браслеты, система рухнет. Пациенты начнут чувствовать все то, что в них подавляли неделями. Это будет полнейший хаос!

— Это будет жизнь, Элизабет. Та самая жизнь, которую Сфорца называет «токсином», — Залман посмотрел ей прямо в глаза. — Но я не смогу провернуть это все в одиночку. В течение дня мой доступ ограничен палатой и зонами отдыха. Мне нужен кто-то, кто может перемещаться по клинике. Кто-то, чьи отпечатки пальцев есть в базе данных персонала.

Залман не просил ее о помощи напрямую, он давал девушке выбор. Элизабет посмотрела на свой красный браслет. Если она согласится, то станет соучастницей саботажа грандиозных масштабов. Если их поймают, ее отправят в тюрьму, и Ганс останется без поддержки. Но если она откажется… Залмана рано или поздно отправят в «Детокс». Они выжгут химией этот невероятный мозг, сотрут его уникальность и сделают из него очередного Маркуса Гейла — пустую оболочку, радующуюся зеленой лампочке на руке. Элизабет вспомнила, как отец ломал мебель в их доме. Да, хаос эмоций разрушает жизнь. Но стерильная пустота «Апейрона» убивает ее еще быстрее!

Элизабет подняла взгляд на Залмана. Ее страх никуда не делся, он все еще бился пульсом в висках. Но сейчас этот страх не парализовывал ее, а наоборот, придавал ей силы.

— Мне понадобится план этажей, — голос девушки был тихим, но полным уверенности. — И мне нужно знать, что мы будем делать с доктором Вейном. Завтра у нас совместный осмотр. Если он вдруг решит, что мы…

— Дадим ему то, что он хочет увидеть, — Залман хищно улыбнулся. — Подарим иллюзию победы. Вы будете идеальным куратором, Элизабет, холоднее жидкого азота. А я буду самым проблемным пациентом. Пусть он смотрит в другую сторону, пока мы будем закладывать взрывчатку под фундамент их со Сфорцей идеального мира.

Элизабет кивнула. Еще пару дней назад она и подумать не могла, что будет среди ночи сидеть на полу серверной, сжимая руку наследника одной из самых солидных международных компаний, и ее браслет будет отчаянно полыхать красным огнем. Тайная игра перерастала в настоящую войну, и Элизабет Коваль, идеальная куратор из сектора «Б», глядя в глаза мужчины напротив, была готова эту войну начать.

Элизабет сидела на краю кровати в секторе для персонала и смотрела на свои руки. Они слегка подрагивали. Вся эта ночная смелость, подогретая гулом серверных кулеров и адреналином, при свете дня казалась абсолютным безумием. Она поцеловала пациента. Сына главы технологической империи, чье состояние исчислялось цифрами с девятью нулями. Человека, который пообещал сломать систему, на которую она годами молилась… и Элизабет еще и согласилась посодействовать этому.

Девушка подняла руку и неуверенно коснулась собственных губ. Фантомное ощущение поцелуя все еще жгло кожу. Она закрыла глаза и снова почувствовала, как большие ладони Залмана сжимают ее лицо, как сбивается его дыхание, когда она отвечает на поцелуй. На ее левом запястье предупреждающе пискнул трекер, желтый свет мазнул по белым простыням. Элизабет резко открыла глаза, и романтический дурман рассеялся, смытый ледяной волной реальности. Если камеры в серверной все-таки зафиксировали их. Если Альдо Сфорца поймет, что куратор Коваль покрывает проблемного пациента… В голове мгновенно всплыло бледное лицо ее брата, опутанного трубками аппарата искусственной вентиляции легких. Счета, долги, тюрьма за соучастие в саботаже медицинской корпорации…

Она тут же вскочила с кровати и бросилась в ванную, включив ледяную воду в раковине. Элизабет плеснула ею в лицо, заставляя пульс вернуться к безопасным значениям.

— Соберись уже наконец! Ты Элизабет Коваль, младший куратор сектора «Б», — прошептала она своему отражению в зеркале, с которого стекали капли воды. — У тебя нет права на ошибку. Никаких чувств, никаких эмоций, сегодня ты должна стать камнем. Безликим и безэмоциональным.

Куратор Коваль взяла расческу и начала собирать волосы. Она стянула русые волосы на затылке так туго, что кожа головы болезненно отозвалась, а глаза слегка сузились. Ни единого выбившегося волоска, идеальный зализанный панцирь. Элизабет надела светло-голубую форму с высоким воротником, застегнув его на все пуговицы, чтобы он плотно прилегал к горлу, после чего взяла рабочий планшет со стола. Сегодня ей снова нужно было стать актрисой и разыграть спектакль перед доктором Конрадом Вейном. От того, насколько убедительной будет Элизабет, зависели сразу две жизни.

Лаборатория нейро-мониторинга находилась на втором ярусе клиники. В отличие от уютных палат и Атриума с его искусственным садом, здесь ничто не пыталось имитировать домашнюю обстановку. Это была настоящая операционная для разума: стены, обшитые звукопоглощающими панелями цвета матового металла, массивные кресла с фиксаторами и десятки экранов, выводящих запутанные графики. Когда Элизабет вошла в лабораторию, Вейн уже был там. Старший физиолог сидел за главным терминалом, медленно потягивая свой любимый травяной сбор.

— Доброе утро, куратор Коваль, — Вейн даже не обернулся, его взгляд был прикован к экранам. — Пациент номер семь должен прибыть с минуты на минуту. Надеюсь, вы подготовили его карту к внесению отрицательной динамики.

— Доброе утро, доктор. Карта синхронизирована, — Элизабет встала у кресла для осмотра. — Почему вы предполагаете отрицательную динамику? На кардио-сессии пациент выполнил норматив. То же самое касается и процедуры флоатинга.

Вейн повернулся в кресле. На его губах играла та самая снисходительная улыбка, которую Элизабет возненавидела еще на групповой терапии.

— Потому что физиология не врет, Лиззи. Вы можете заставить его ходить по беговой дорожке, но вы не заставите его мозг принять наши алгоритмы. Мистер Левин сопротивляется лечению на бессознательном уровне. И сегодня я это докажу, чтобы запросить у директора Сфорцы протокол полного детокса. Для блага самого же пациента, разумеется.

Дверь лаборатории с легким шипением отъехала в сторону. В проеме стоял Залман Левин. На мгновение Элизабет забыла, как дышать, ночное воспоминание с грохотом столкнулось с реальностью. Сейчас перед ней стоял не тот Залман, который не уходил у нее из мыслей до самого утра. В лабораторию вошел тот самый пациент номер семь: напряженный, отстраненный, с взглядом, полным колючего высокомерия. На мужчине была стандартная серая форма, которая сидела на нем безупречно, подчеркивая ширину плеч, но сам он держался так, словно сама одежда была ему неприятна.

Залман не посмотрел на Элизабет, его глаза лишь небрежно скользнули по ней, как по пустому месту, и остановились на Вейне. Внутри девушки что-то болезненно сжалось. Она знала, что они договорились об этом, знала, что это все игра. Но то, насколько идеально Залман играл роль человека, которому на нее плевать, после всех тех слов, что он сказал ей, резануло по живому. Элизабет пришлось сцепить зубы и вонзить ногти в пластик планшета, чтобы удержать лицо и не позволить браслету выдать ее эмоции.

— Присаживайтесь, мистер Левин, — Вейн указал на массивное кресло в центре комнаты. Залман подошел к креслу, но садиться не стал. Он склонил голову набок, разглядывая пучок проводов, свисающих со спинки.

— Электроэнцефалография, — вздохнув, монотонно констатировал он. — Ваша аппаратура устарела года на четыре. Уровень подавления электромагнитных шумов в этой модели не превышает семидесяти децибел. Вы на полном серьезе собираетесь снимать показания моего мозга прибором, который улавливает сигналы от кулера в соседнем кабинете?

Вейн скрипнул зубами, натянуто улыбнувшись.

— Аппаратура центра «Апейрон» сертифицирована по высшим мировым стандартам, мистер Левин. Садитесь. Куратор Коваль, закрепите датчики.

Элизабет шагнула вперед на негнущихся ногах к Залману, а тот, с неохотой, полным пренебрежения жестом опустился в кресло. Это было самое сложное испытание дня. Подойдя вплотную, Элизабет взяла первый датчик, небольшую присоску с контактным гелем, и потянулась к виску пациента номер семь. Их глаза не встретились, Залман смотрел прямо перед собой, в стену. Когда пальцы Элизабет коснулись его кожи над бровью, он едва заметно рефлекторно вздрогнул, словно от удара током, и его челюсти плотно сжались.

Куратор Коваль знала, что это значит. У Залмана была сенсорная гиперчувствительность, ему было физически дискомфортно, когда к нему прикасались посторонние люди. Но ведь она не была посторонней! Ночью он сам целовал ее, сам держал ее руки. А сейчас, чтобы обмануть Вейна, Залман заставил свой мозг реагировать на нее, как на раздражитель. Он играл свою роль до конца, до самых глубоких физиологических реакций.

Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком. Девушке казалось, что она предает его каждым своим движением. Методично, с ледяным профессионализмом, она прикрепила десять датчиков к вискам, лбу и затылку Залмана. Затем она отступила на полтора метра и сложила руки на животе, прикрывая свой браслет.

— Пациент готов, доктор Вейн.

— Отлично, — старший физиолог застучал пальцами по клавиатуре. На больших экранах над ними побежали сложные зеленые и синие кривые. — Базовые ритмы в норме, а вот альфа-активность повышена. Вы напряжены, мистер Левин.

— Да неужели? Я окружен некомпетентностью и старым оборудованием, — спокойно ответил Залман, не меняя позы. — Мое напряжение вполне логично.

Конрад Вейн хмыкнул.

— Посмотрим, насколько логично вы отреагируете на внешний стресс-фактор. Начинаем электроэнцефалографию со световой стимуляцией. Куратор Коваль, выключите свет.

Элизабет похолодела, когда ее пальцы, отчаянно сопротивляясь этой идее, нажали кнопку на стене. Главное освещение в лаборатории погасло, погрузив комнату в густую темноту. Свет исходил только от мониторов Вейна и от стробоскопа, установленного прямо перед лицом Залмана на уровне его глаз.

— Закройте глаза, мистер Левин, — произнес старший физиолог из темноты. — И не открывайте, пока я не скажу.

Залман молча опустил веки, после чего Вейн щелкнул тумблером. Стробоскоп вспыхнул ослепительно-белым светом, прорезав темноту, затем погас и вспыхнул снова. Частота вспышек начала нарастать. Три герца, пять герц, десять герц в секунду. Белый свет бил по закрытым векам Залмана как пулеметная очередь. Даже для здорового человека этот тест был крайне неприятным. Мерцающий свет проникал сквозь веки, вызывая головокружение, тошноту и чувство дезориентации. Но для Залмана, чей мозг воспринимал любой внешний раздражитель в сотни раз острее, это была изощренная технологичная пытка.

Элизабет стояла в темноте, каждая вспышка стробоскопа освещала лицо Залмана на долю секунды, выхватывая его из мрака. Девушка видела, как меняется его лицо. Лоб покрылся испариной, скулы заострились от сильнейшего напряжения, губы превратились в тонкую побелевшую линию. Залман вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что пластик заскрипел. На экранах Вейна кривые графиков сошли с ума — мозг Залмана буквально кричал от перегрузки.

— Выдающаяся нестабильность, — с садистским удовлетворением прокомментировал старший физиолог, глядя на мониторы. — Взгляните только, Элизабет. Амплитуда зашкаливает. Пациент номер семь не может адаптироваться даже к базовому раздражителю, его нейроны хаотично пытаются обработать свет, вместо того чтобы игнорировать его. Увеличиваю частоту до пятнадцати герц.

Стробоскоп замигал так быстро, что свет слился в единую пульсирующую полосу. Элизабет практически перестала дышать, ей хотелось крикнуть, хотелось подбежать к прибору, вырвать шнур из розетки и закрыть глаза Залмана своими руками, чтобы защитить его от этого света. Девушка видела, как по его виску, из-под одного из датчиков, скатилась капля пота. Она знала, что Залман сейчас чувствует: словно тысячи игл вонзаются прямо в его зрительный нерв, взрываясь внутри черепа.

На его руке браслет вспыхнул желтым светом. Пациент номер семь не справлялся. Система фиксировала скачок адреналина и кортизола, а Вейн получал именно то, что хотел — документальное подтверждение «дефектности» пациента. Браслет Элизабет тоже начал постепенно теплеть. Если ее датчик перейдет в желтый спектр сейчас, Вейн увидит это. Он поймет, что куратор Коваль реагирует на боль пациента. Поймет, что она испытывает эмпатию, которую Сфорца строго запретил в стенах «Апейрона». Это будет провал их с Залманом плана.

До боли прикусив внутреннюю сторону щеки, Элизабет пыталась отвлечься от вспышек света. «Дыши давай, вдох-выдох» — кричала она себе мысленно, но воздух застревал в горле. И вдруг, сквозь ритмичное гудение стробоскопа, Элизабет услышала другой звук. Она перевела взгляд на кресло. Залман, сжимая подлокотники так, что белели костяшки, с зажмуренными от боли глазами, под слепящими ударами света, начал глубоко, подчеркнуто громко дышать. Шумный вдох через нос, задержка дыхания, а затем медленный и размеренный выдох. Элизабет замерла. Это был не его естественный ритм. Залман Левин никогда не использовал дыхательные гимнастики клиники, считая их глупостью!

Но он продолжал. Его грудная клетка застыла на семь долгих секунд, а затем последовал контролируемый выдох сквозь стиснутые зубы на восемь счетов. Элизабет широко раскрыла глаза в темноте лаборатории. Залман явно не пытался успокоить себя. Физиология его перегруженного светом мозга все равно не позволила бы ему снизить пульс до зеленой зоны в этих условиях. Он делал это для нее. Находясь в эпицентре сенсорной боли, понимая, что Вейн наблюдает за каждым их движением, Залман сквозь эту слепящую бурю посылал ей сигнал, задавал ей ритм. Словно говорил ей без слов: «Я держусь, контролирую эту боль, держись и ты. Считай вместе со мной. Успокой свой пульс, Элизабет». Девушка сжала руку в кулак от досады. Она не могла сейчас взять Залмана за руку, не могла сказать ему ни слова. Но она могла ответить ему тем же языком. Элизабет подстроила свое дыхание. Вдох на четыре, вместе с ним. Задержка, а затем выдох на восемь. Куратор Коваль смотрела на напряженную грудную клетку пациента номер семь в свете стробоскопа, и этот визуальный метроном стал для нее спасением. Она перестала обращать внимание на мерзкие вспышки света, сосредоточившись только на нем. На его силе и невероятном, жертвенном упрямстве.

К тому моменту, когда Конрад Вейн наконец щелкнул тумблером и выключил стробоскоп, браслет на руке Элизабет безмятежно светился зеленым светом. Ровно шестьдесят два удара в минуту. В лаборатории вспыхнул верхний свет. Элизабет стояла на своем месте, сцепив руки за спиной. Ее лицо было бледным, но абсолютно непроницаемым. Ледяная скульптура. Идеальный куратор.

Залман медленно открыл глаза. Они были красными от раздражения, а зрачки сузились в крошечные точки. Мужчина тяжело дышал, откинув голову на спинку кресла. Его браслет все еще мигал желтым, выдавая перенесенный стресс. Вейн повернулся, сияя от самодовольства.

— Что ж, думаю, комментарии излишни, — старший физиолог постучал пальцем по экрану, где были зафиксированы хаотичные кривые мозга Залмана. — Крайняя степень резистентности к внешним раздражителям и отсутствие адаптивности. Я зафиксирую в протоколе отрицательную динамику лечения. Ваша нервная система, мистер Левин, слишком нестабильна, чтобы оставлять ее без дополнительного медикаментозного вмешательства.

Доктор поднялся со стула, взял свой планшет с кружкой чая и направился к выходу. Проходя мимо Элизабет, он остановился и одобрительно кивнул.

— Вы молодец, куратор Коваль. Никакой эмпатии и вовлеченности. Ваш пульс был стабилен на протяжении всей процедуры. Сфорца будет доволен отчетом! Отцепите датчики от пациента и возвращайтесь в ординаторскую.

— Да, доктор Вейн, — сухо ответила Элизабет. Дверь за старшим физиологом закрылась, в лаборатории повисла гулкая тишина, нарушаемая только писком приборов. Они с Залманом остались вдвоем, но они знали, что в комнате работают скрытые камеры и микрофоны, записывающие звук. Их игра еще не была окончена.

Элизабет подошла к креслу. Ее шаги в тишине лаборатории казались слишком громкими. Залман все еще сидел с откинутой головой, его глаза были прикрыты, длинные ресницы дрожали от остаточного напряжения, а грудная клетка медленно опускалась и поднималась. Девушка встала рядом с ним, сохраняя положенную протоколом дистанцию в полметра.

— Процедура завершена, пациент номер семь. Я отсоединю датчики, — произнесла она ровным тоном, специально для микрофонов службы безопасности. Куратор Коваль потянулась к виску Залмана. Ей сейчас безумно хотелось провести ладонью по его влажному от пота лбу, убрать волосы с лица, сказать спасибо за то, что он знатно выручил ее. Но она не могла. Элизабет лишь аккуратно подцепила пластиковую присоску и отсоединила ее от кожи.

Когда она снимала датчик с его затылка, Залман чуть повернул голову, и его губы оказались в нескольких сантиметрах от ее запястья. Он не открыл глаз, лишь едва заметно, так тихо, что звук растворился в писке приборов, выдохнул:

— Ваш пульс во время третьей фазы вспышек составлял ровно шестьдесят ударов. Вы гениальная актриса, Элизабет.

Девушка замерла, ее пальцы дрогнули на очередном проводе. Она наклонилась чуть ниже, делая вид, что распутывает узел кабеля, и так же тихо, почти не шевеля губами, ответила:

— Простите меня. Мне пришлось стоять и смотреть на это все… Я никак не могла помочь вам.

Залман наконец открыл глаза. Они все еще были покрасневшими, но в них плескалось глубокое понимание, которое Элизабет видела вчера в серверной. Мужчина посмотрел прямо на нее, и уголок его губ дернулся в микроскопической, измученной улыбке.

— Ради вашей безопасности, куратор Коваль, я готов смотреть на этот стробоскоп хоть вечность, — прошептал он. — Вы выполнили свою часть сделки, Вейн вам поверил.

Залман плавно поднялся с кресла, одним движением стряхнув с себя остатки напряжения, словно собака, отряхивающаяся от воды. В ту же секунду он снова стал тем самым колючим и отстраненным пациентом.

— Этот ваш центр — торжество садизма под прикрытием науки! — возмущенно произнес он уже в полный голос для протокола, заправляя рубашку. — Передайте доктору Вейну, что его методы так же примитивны, как и его интеллект. Я возвращаюсь в свою палату.

Залман развернулся и вышел из лаборатории, не оглядываясь. Дверь с шипением закрылась за его гордой спиной. Элизабет осталась в лаборатории одна. Она сжала в кулаке пучок проводов от снятых датчиков так сильно, что острые края пластика впились в кожу. Их план сработал, Вейн был убежден в ее лояльности. Они отыграли свой спектакль безупречно. Но Элизабет чувствовала, как эта ложь разъедает ее изнутри. Каждое несказанное слово, каждое не совершенное прикосновение было крошечным предательством того, что между ними с Залманом зарождалось.

Куратор Коваль посмотрела на свой трекер, пульсирующий идеальным зеленым светом, и впервые в жизни испытала к нему жгучую ненависть.

Тремя этажами выше, в кабинете с панорамным окном, Альдо Сфорца читал отчет, только что присланный доктором Вейном. Директор сидел за своим массивным столом из цельного дерева, листая графики на голографическом дисплее.

— Значит, отрицательная динамика, Конрад? — почти с сожалением спросил он, не поднимая глаз от экрана.

Вейн сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Он выглядел как охотник, который только что принес хозяину лучшую добычу.

— Это крайняя степень. Мозг Левина отказывается перестраиваться. Он не просто не реагирует на терапию, а активно сопротивляется ей на нейронном уровне. Этот «гиперфокус» и социальная дезадаптация… самая обыкновенная патология, которая блокирует протокол «Нулевого токсина».

Сфорца вздохнул, проводя изящным пальцем по красным пикам графиков на энцефалограмме Залмана.

— Исаак Левин платит нам два миллиона в неделю не за то, чтобы мы расписывались в своем бессилии. Он хочет получить обратно сына, который сможет управлять империей. Безэмоционального, эффективного и послушного бизнесмена, а не городского сумасшедшего, который разбирает лейки в душевой.

— Обычные методы здесь не сработают, Альдо, — Вейн наклонился вперед, его глаза блеснули. — Левин слишком умен, чтобы поддаться мягкому психологическому давлению. Нам нужно сломать его базовые защиты. Я запрашиваю разрешение на перевод пациента номер семь в изолятор для процедуры медикаментозного стирания. Протокол «Детокс-3».

Сфорца откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Он долго смотрел на заснеженные вершины гор за окном. Для Альдо Сфорцы люди были как глина. Он искренне верил, что творит добро, избавляя их от хаоса эмоций. Но Залман Левин оказался куском алмаза, о который ломались его лучшие инструменты.

— «Детокс-3» — это агрессивный протокол, — задумчиво произнес директор. — Электро-химический шок с применением высоких доз нейро-блокаторов. Это сотрет большую часть его кратковременной памяти и… скажем так, несколько притупит его выдающиеся аналитические способности. Исаак может быть недоволен такими побочными эффектами.

— Его отец будет доволен тем, что сын перестанет срывать многомиллиардные сделки из-за того, что ему не нравится акустика в зале заседаний, — жестко парировал Вейн. — Альдо, если мы оставим его в общей палате, он станет катализатором проблем. Да он уже влияет на персонал!

Сфорца медленно перевел взгляд на Вейна.

— На персонал? Что ты имеешь в виду?

Вейн на секунду замялся. Он вспомнил покрасневшее лицо куратора Коваль в коридоре гидротерапии. Но затем он вспомнил ее же ледяное спокойствие сегодня утром на тесте. Подставлять коллегу на сегодняшний день ему не виделось чем-то перспективным.

— Ничего конкретного. Просто его присутствие вносит дисбаланс в рутину младших кураторов. Он задает им вопросы, выводит на эмоции. Куратор Коваль сегодня отлично справилась с ним на осмотре, она показала идеальную статистику. Но зачем нам рисковать стабильностью системы ради одного упрямца?

Сфорца постучал пальцем по подлокотнику, в его глазах мелькнула тень сомнения. Он доверял Элизабет, она была его лучшим творением — девочка с поломанной судьбой, которую он научил не чувствовать боли. Но слова Вейна посеяли крошечное зерно паранойи в его идеально выстроенном саду.

— Хорошо, — наконец произнес Сфорца, его бархатный голос приобрел строгий оттенок. — Если пациент не хочет обновляться добровольно, мы сделаем это принудительно. Подготовьте изолятор на нижнем ярусе, завтра после обеда мы переведем мистера Левина на протокол «Детокс-3». Три дня глубокого химического сна.

Вейн удовлетворенно кивнул, поднимаясь с кресла.

— А что делать с куратором Коваль? Она же занимается ведением этого пациента…

— Элизабет больше не нужна в палате номер семь, — Сфорца сделал небрежный жест рукой, смахивая голограмму с графиками. — Отстраните ее от ведения Залмана Левина с завтрашнего утра, переведите в сектор «А» к спокойным пациентам. Пусть девочка отдохнет.

Когда Вейн покинул кабинет, Альдо Сфорца подошел к окну. Он смотрел на метель, бушующею за бронированным стеклом, и чувствовал абсолютный покой. Аномалия была локализована, система снова была безупречна. Он и не подозревал, что эта самая «аномалия» и «его лучшее творение» уже переписывали правила игры, которая должна была уничтожить империю Сфорцы.

Тем временем, Элизабет Коваль завершала вечерний обход пациентов, который сегодня тянулся мучительно медленно. Девушка проверяла капельницы, заполняла отчеты, улыбалась пациентам, но ее мысли были только о Залмане. Она понимала, что до безумия хочет снова встретиться с ним в серверной. Залману нужен был доступ к архитектуре сети «Апейрона», чтобы начать взлом системы, и куратор Коваль должна была помочь ему с кодами авторизации. Но в первую очередь она думала не об их планах, а о самом мужчине.

В одиннадцать часов вечера Элизабет, как и вчера, спустилась на минус второй этаж. Сердце колотилось в предвкушении. Девушка шла по техническим коридорам, чувствуя себя уже не перепуганной лабораторной мышкой, а частью чего-то большего. Дверь серверной номер четыре отъехала в сторону, и Элизабет шагнула в прохладный полумрак, наполненный гулом кулеров.

Но на этот раз она была там одна.

— Залман? — негромко позвала девушка, проходя между рядами мигающих стоек. Ответа не последовало, и Элизабет нахмурилась. Для Залмана время было такой же точной величиной, как и гравитация. Если он сказал в одиннадцать часов, то должен был быть здесь еще на пару минут раньше. Элизабет достала свой планшет, надеясь увидеть новое зашифрованное сообщение, но на почту ничего не приходило.

Внезапно дверь серверной с шипением закрылась, Элизабет резко обернулась на звук. Терминал доступа, который вчера светился зеленым, мигнул красным, и на его маленьком экране высветилась системная надпись: «Доступ запрещен. Биометрическая блокировка». Куратор Коваль похолодела. Она бросилась к двери и приложила свой браслет к сканеру. Отказ! Ее заперли здесь. И сделал это не Залман, а система «Апейрона». В ту же секунду на планшет пришло уведомление, обычное письмо с пометкой от канцелярии Альдо Сфорцы. Элизабет открыла его дрожащими руками.

«Куратор Коваль, с завтрашнего дня вы отстранены от работы с пациентом 007. Пациент переводится на интенсивный протокол „Детокс-3“. Ваш допуск в VIP-сектор аннулирован. А. Сфорца».

Планшет выскользнул из ослабевших пальцев девушки и с глухим стуком упал на металлический пол. Экран мигнул, еще раз высветив приговор от канцелярии Сфорцы, и погас, перейдя в спящий режим. «Детокс-3». Эти два слова разорвались в ее голове, как граната. Что угодно, но только не эта химическая лоботомия! Перед глазами Элизабет тут же начали пролетать жуткие картинки того, как пациентам, переведенным на этот протокол, вливали в кровь вводили коктейль из тяжелых нейролептиков, мощных транквилизаторов и синтетических ингибиторов памяти. Эти препараты искусственно расщепляли синаптические связи в гиппокампе — отделе мозга, отвечающем за формирование эмоций и воспоминаний. Человек погружался в искусственную кому на трое суток, а когда просыпался, его личность была стерта, как жесткий диск после форматирования. Он забывал, кого любил, кого ненавидел, становился пустым и пугающе послушным. Представить, что этот коктейль вольют в вены Залмана, что они зальют химией этот невероятный разум… да это же было равносильно убийству!

На левом запястье Элизабет браслет «Нейро-Синтез» взорвался ярко-красным светом.

Пульс: 135 ударов. Критический уровень стресса.

В серверной не было никого, кто мог бы взять ее за руку и сказать, что все под контролем. Девушка бросилась к массивной стальной двери, ударив по ней обеими ладонями, но металл отозвался глухим равнодушным звуком. Она снова и снова прикладывала запястье к считывателю, но красный диод на панели неумолимо мигал, отказывая в доступе.

— Нет, нет, нет! — Элизабет задыхалась, паническая атака накрыла ее с головой. Воздух в холодной серверной внезапно стал густым и обжигающим. Девушка сползла по двери на пол, обхватив голову руками. Это она виновата. Она сыграла свою роль слишком хорошо. Вейн не просто поверил ей, он использовал ее бездушную реакцию как доказательство того, что Залман абсолютно неисправим. Если даже куратор не смогла найти с ним контакт, значит, пациент безнадежен. Куратор Коваль сама, своими собственными руками, вложила Вейну в руки оружие против человека, который стал ей необъяснимо дорог и важен. Осознание этого чувства ударило ее так сильно, что Элизабет глухо заскулила, зажмурив глаза. Неужели, она влюбилась? В этот его странный язык, его невыносимую логику, его большие и теплые руки и то, как он защищал ее, даже когда сам корчился от боли… А сейчас он был заперт где-то наверху, в VIP-секторе, в ожидании казни своей личности, а она сидела в стальной ловушке, беспомощная и сломленная.

Внезапно гул кулеров изменил тональность. Это было едва уловимое изменение частоты, но в акустике серверной оно прозвучало отчетливо. Вентиляторы на стойке номер четыре, той самой, возле которой они с Залманом сидели вчера, резко замедлили ход. Элизабет приподняла заплаканное лицо. В полумраке помещения, среди сотен мигающих лампочек, вспыхнул один из главных технических мониторов, встроенных в панель сервера, а затем на нем появилась строчка, напечатанная зеленым моноширинным шрифтом:

Ошибка 404. Паника не является решением проблемы.

Элизабет перестала дышать. Ее сердце екнуло и забилось с удвоенной силой, но уже не от ужаса, а от отчаянной надежды. Она на четвереньках подползла к терминалу, цепляясь непослушными пальцами за край металлической стойки, и подтянулась, чтобы встать на ноги. Под монитором располагалась стандартная техническая клавиатура. На черном экране тем временем появилась вторая строчка:

Частота вашего пульса сейчас превышает 130 ударов в минуту, Элизабет. Вы горите слишком ярко, я чувствую этот жар даже через брандмауэр системы безопасности.

Слезы снова хлынули из глаз Элизабет. Он был здесь! Не физически, но разум Залмана, его гениальный код пробрался сквозь бетонные перекрытия «Апейрона» прямо к ней. Дрожащими пальцами девушка коснулась клавиш. Ее руки не слушались, она сделала пару опечаток, прежде чем смогла отправить ответ:

Где вы⁈ Почему дверь в серверную заблокирована? Сфорца переводит вас на Детокс-3!

Курсор на экране мигнул несколько раз, словно Залман на том конце сети обдумывал формулировку. Затем символы побежали с быстрой скоростью:

Я в своей палате, не переживайте. Внешние замки заблокированы до утра. Дверь серверной закрыл я. Две минуты назад по Сектору D прошел внеплановый патруль санитаров, Вейн инициировал проверку нижних уровней. Если бы вы вышли в коридор, вас бы уволили. Сейчас вы в безопасности, Элизабет. Дверь откроется через 300 секунд.

Элизабет прижала ладонь ко рту, подавляя всхлип. Даже будучи запертым, находясь под угрозой химической лоботомии, Залман просчитал маршруты охраны и запер ее в бункере, чтобы защитить ее. Девушка торопливо застучала по клавишам:

Они хотят уничтожить вас, Залман. Вы даже не представляете, что такое протокол Детокс-3! Препараты выжгут ваши нейронные связи. Вы должны бежать! Завтра утром я разблокирую вашу палату, мы найдем выход через технические шлюзы…

Ответ появ ился мгновенно. Логичный, разрезающий ее панику на куски:

Побег неэффективен. Протокол безопасности активирует химический распад в моей крови, если я покину периметр «Апейрона» до завершения контракта. Я умру от полиорганной недостаточности через двое суток, вы же знаете.

Элизабет уставилась на экран, строчки плыли перед глазами. Залман был прав. Она совсем забыла про контракт. Альдо Сфорца держал своих пациентов на коротком, смертельном поводке.

Тогда что нам делать⁈ — в панике отправила Элизабет.

Будем использовать энергию противника, — гласил ответный зеленый текст на черном фоне. — Изолятор, в котором проводят Детокс-3, это единственное место в центре, где медицинское кресло напрямую подключено к центральному нейро-хабу Сфорцы. Это ядро их алгоритма. Чтобы обрушить всю систему «Апейрона» и отключить трекеры у пациентов, мне нужно находиться в этом кресле. Мне нужен физический доступ к интерфейсу Детокса.

Холод серверной внезапно проник прямо в кости Элизабет. Она поняла, что задумал Залман. И это было самое настоящее самоубийство.

Вы сошли с ума! — ее пальцы яростно били по клавишам. — Они введут вам блокаторы! Вы уснете раньше, чем успеете взломать систему! Ваш мозг просто отключится, Залман!!

На экране повисла пауза. Самая длинная и страшная пауза за всю эту ночь. Элизабет слышала только гул кулеров и стук собственной крови в висках. Наконец, монитор мигнул:

Мой мозг отключится, только если в вену поступит ингибитор. Но вы — моя гравитация, Элизабет, вы это еще помните? И завтра вы должны будете изменить физику этого места.

Куратор Коваль вцепилась в край металлической панели, продолжая читать поступающие сообщения:

С завтрашнего утра вы отстранены от моего дела. Но вы все еще имеете доступ к лаборатории медикаментов сектора В. Вы должны выкрасть ампулу с физраствором и заменить ею капсулу с ингибитором для моего Детокса. Проникните в изолятор до начала процедуры.

Элизабет читала эти строки, и реальность вокруг нее сужалась до размеров этого маленького экрана. Заменить препарат, выкрасть ампулы и подделать маркировку. Это уже не просто нарушение протокола, а уголовное преступление! Если ее поймают с фальшивыми медикаментами в изоляторе, ее отправят за решетку, а Альдо Сфорца лично проследит, чтобы ее семья лишилась всего. Весь мир Элизабет Коваль рухнет в одно мгновение.

И Залман знал это. Он понимал всю тяжесть того, о чем просит:

Вероятность провала — 74 %. Если вы откажетесь, я пойму. В таком случае, просто оставайтесь в своей комнате завтра. Когда я проснусь через три дня, я просто забуду обо всех своих эмоциях и чувствах. Это будет не больно.

«Это будет не больно». Слова Залмана ударили Элизабет сильнее, чем любая пощечина. Он предлагал ей выход: остаться в ее безопасной стерильной норке, пока монстры «Апейрона» будут убивать в нем того самого человека, в которого она так слепо влюбилась. Элизабет посмотрела на свой трекер. Красный свет медленно и неохотно пульсировал в темноте. Девушка вспомнила, как отец прятался от долгов, заставляя их с матерью открывать дверь коллекторам. Отец всегда выбирал легкий путь, всегда убегал от ответственности. И Элизабет поклялась себе никогда не быть похожей на него. Она думала, что ее идеальное соблюдение правил «Апейрона», это доказательство ее силы. Но сейчас, стоя перед этим монитором, она осознавала, что настоящая сила не в подчинении правилам, которые уничтожают людей, а в готовности сжечь всю систему ради одного человека.

Элизабет сжала зубы. Слезы на ее щеках высохли, дрожь в руках прекратилась. Девушка положила руки на клавиатуру и напечатала свой короткий и четкий ответ, без единой опечатки:

Я заменю ампулы. Ждите меня в изоляторе.

Курсор на экране мигнул дважды, после чего на его месте появился смайлик из двоеточия и скобки. За спиной Элизабет раздался щелчок, и тяжелая бронированная дверь серверной поехала в сторону, открывая путь в коридор. Патруль ушел. Зеленый текст на экране растворился и монитор погас, слившись с темнотой стойки. Элизабет наклонилась, подняла с пола свой планшет и стерла пыль с экрана. Девушка выпрямилась, расправила плечи и направилась к выходу. Ее браслет все еще горел красным, но Элизабет даже не обращала на него внимания. Пусть горит. Завтра куратор Коваль внесет смуту в этот идеальный мир, и ей понадобится весь этот гнев и адреналин, чтобы даже не дрогнуть в процессе.

До начала официальной смены в секторе «А» оставалось ровно сорок минут. Элизабет вышла из каюты и направилась в сторону лаборатории медикаментов сектора «В». Это было святая святых клиники — место, где хранились все препараты, от безобидных витаминов до тяжелых нейро-блокаторов, используемых в протоколах «Детокс». Девушка шла по пустым утренним коридорам, сверяясь с маршрутом, который Залман успел загрузить на ее планшет глубокой ночью, прежде чем связь окончательно прервалась. Это был маршрут слепых зон. Камеры наблюдения в «Апейроне» были расставлены так, чтобы перекрывать друг друга, но Залман, взломав архитектуру безопасности, нашел микроскопические бреши — углы, в которых объективы поворачивались на долю секунды медленнее, создавая окно в три секунды.

Элизабет буквально считала шаги. «Десять метров до поворота. Остановка на две секунды. Шаг в нишу». Куратор Коваль чувствовала себя так, словно шла по минному полю. Если она ошибется хотя бы в одном тайминге, алгоритм зафиксирует ее присутствие в крыле, куда у нее больше не было допуска.

Вскоре она добралась до матовой двери лаборатории. Залман не мог удаленно открыть замок, не подняв тревогу, но он сделал кое-что другое: понизил уровень допуска для этой конкретной двери на пять минут. Элизабет приложила свой браслет к считывателю. Сердце ухнуло в пятки, когда панель загорелась красным, но затем, спустя мучительную секунду, диод сменился на зеленый и замок тихо щелкнул. Девушка скользнула внутрь, мгновенно прикрыв за собой дверь.

В лаборатории пахло спиртом и озоном. Белые стеллажи были заставлены сотнями одинаковых боксов. Температура здесь поддерживалась на уровне десяти градусов, но Элизабет было жарко от адреналина. Она подошла к бронированному холодильнику с маркировкой «Протоколы глубокой седации», руки девушки тряслись.

«Соберись уже. Ради Ганса. И ради Залмана» — приказала себе Элизабет, вводя пароль, который знала из общих инструкций, но никогда не использовала в деле. Дверца холодильника отъехала в сторону. На полке, в специальном ложементе с указанием палаты номер семь, лежал герметичный пластиковый контейнер. Внутри находились три ампулы из плотного матового полимера. Та самая «химическая лоботомия». Элизабет достала одну ампулу, она была довольно увесистой, холодной на ощупь. На ампуле стояла цифровая пломба. На все про все у Элизабет оставалось всего четыре минуты.

Куратор Коваль метнулась к рабочему столу лаборанта, выдвинула ящик и достала лазерный микро-паяльник, который использовался для запаивания образцов крови. Затем она схватила со стеллажа стандартный пакет с физраствором — абсолютно безопасной нейтральной жидкостью. Элизабет включила паяльник, и тончайший, невидимый глазу луч аккуратно прорезал пластиковое дно ампулы с нейро-блокатором, не повредив верхнюю цифровую пломбу. Густая сероватая жидкость вылилась в био-утилизатор, встроенный в раковину. Элизабет смотрела, как яд исчезает в сливе, и чувствовала удовлетворение. Затем она взяла шприц, набрала из пакета прозрачный физраствор и через то же микроскопическое отверстие закачала его в ампулу. Жидкость внутри выглядела немного иначе, она была более прозрачной, но в матовом пластике ампулы разница была почти незаметна. По крайней мере, Элизабет надеялась на это. Снова взяв в руки паяльник, девушка спаяла дно ампулы. Шов получился кривоватым, виднелся крошечный рубец на идеальном пластике. «Господи, только бы Вейн не стал присматриваться» — взмолилась она про себя. Элизабет вернула ампулу в ложемент, задвинула его в холодильник и захлопнула дверцу.

В этот момент за дверью лаборатории раздались шаги. Куратор Коваль замерла, выронив пустой шприц на стол. Шаги были легкими и быстрыми, это шли не санитары, а, скорее всего, медсестра утренней смены. Элизабет услышала, как пискнул замок на внешней двери. Она мгновенно схватила со стола коробку с обычными витаминами, отшвырнула паяльник в ящик, а шприц закинула в утилизатор, после чего развернулась лицом к двери, натягивая на себя маску ледяного спокойствия. Ее трекер уже начал предательски мерцать желтым цветом.

Дверь открылась, и в лабораторию вошла Сара — та самая куратор из сектора гидротерапии, с которой Элизабет обычно обедала. Сара удивленно моргнула, увидев здесь свою коллегу.

— Элиза? Что ты здесь делаешь? Твой допуск в этот сектор ведь аннулировали еще вчера вечером.

— Доброе утро, Сара, — Элизабет заставила свой голос звучать ровно, слегка приподняв коробку с витаминами. — Меня перевели в Сектор А и новому подопечному срочно понадобился комплекс В12. Система еще не обновила мои логистики, пришлось зайти по старому маршруту, пока база данных еще не проснулась.

Сара нахмурилась, глядя на ее браслет.

— У тебя пульс скачет.

— Я уже опаздываю на смену, — Элизабет выдавила виноватую полуулыбку, поправляя очки. — Сфорца сожрет меня живьем, если мистер Гейл не получит свои витамины вовремя!

Высокая брюнетка фыркнула, едва заметно расслабляясь.

— Это точно. Тогда беги давай, я прикрою, если зануда Вейн спросит по логам. Удачи на новом месте! Говорят, твоего лунатика сегодня отправляют на Детокс-3?

— Слышала об этом, но меня это больше не касается, — сухо отрезала Элизабет, проходя мимо коллеги к выходу. — Хорошего тебе дня, Сара.

Выйдя в коридор, куратор Коваль привалилась спиной к прохладной стене. Ее трясло крупной дрожью. Она только что совершила кражу медикаментов, саботировала процедуру клиники и солгала коллеге, глядя ей прямо в глаза. Элизабет Коваль, идеальная отличница, умерла сегодня утром в этой лаборатории. На ее место пришла девушка, готовая пойти на все.

В два часа дня она прибыла в Изолятор на минус третьем этаже. Альдо Сфорца лично вызвал ее сюда, это было его изощренное психологическое наказание. Директор хотел, чтобы куратор, который «не справился», посмотрел на то, как система исправляет ее ошибки. Он называл это «закрытием гештальта и профессиональным уроком». Для Элизабет же это было сродни пытке.

Изолятор представлял собой круглую комнату с абсолютно черными стенами. Здесь не было окон, не было даже имитации дневного света, только холодные хирургические софиты, направленные в центр помещения. Там находилось нейро-кресло. Массивное, похожее на кресло пилота космического корабля, опутанное десятками проводов и трубок, уходящих прямо в потолок, к центральному хабу «Апейрона».

Залмана ввели двое санитаров тишины. На нем была простая белая роба, лицо мужчины было непроницаемым, но когда санитары усадили его в кресло и начали застегивать широкие кожаные ремни на его запястьях и лодыжках, Элизабет увидела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Добрый день, Залман, — мягко произнес Сфорца, подходя к креслу. Директор выглядел как всегда уютно в своем кашемировом свитере, что создавало жуткий контраст с обстановкой изолятора. — Мне очень жаль, что нам приходится прибегать к этим мерам. Но ваш разум оказался слишком громким для вас самого. Но не волнуйтесь, мы подарим вам долгожданную тишину.

Залман ничего не ответил Сфорце. Его голубые глаза скользнули поверх плеча директора и на долю секунды встретились с глазами Элизабет, которая стояла в тени у пульта управления. В этом коротком взгляде сейчас читалась лишь одна команда: «Начинаем шоу. Держите лицо, куратор Коваль». Элизабет едва заметно, одними ресницами, моргнула в знак подтверждения.

— Доктор Вейн, приступайте, — скомандовал Сфорца. Старший физиолог подошел к креслу с металлическим лотком, на котором лежали шприц-инжектор и те самые три ампулы, которые Элизабет видела утром. Ее сердце забилось где-то в горле. Вейн взял первую ампулу, с криво запаянным дном. Когда он покрутил ее в руках, проверяя маркировку, Элизабет перестала дышать. «Пожалуйста, только не смотри на дно. Пожалуйста…» К счастью, доктор не стал присматриваться. Он вставил ампулу в автоматический инжектор, который со щелчком подключился к катетеру, уже установленному в вену Залмана. Затем на голову пациента надели массивный шлем с нейро-датчиками. Этот шлем должен был считывать угасание активности коры головного мозга в реальном времени и передавать данные в центральный компьютер. Но Элизабет знала то, чего не знал Вейн: этот шлем был единственным устройством в клинике, имеющим прямой двусторонний доступ к ядру алгоритма «Апейрона». Именно отсюда Залман собирался запустить свой вирус.

— Запускаю первую фазу, введение ингибитора, — сухо констатировал Вейн, нажимая кнопку на своем планшете. Автоматический инжектор тихо зажужжал, прозрачный физраствор, который сейчас играл роль мощнейшего нейролептика, потек по плотной трубке прямо в вену Залмана. Элизабет вцепилась ногтями в ладони. Она сделала все правильно, в его кровь поступала просто соленая вода. Но теперь начиналась самая сложная часть плана. Залман должен был убедить аппаратуру и двух опытнейших врачей в том, что его мозг отключается.

Аппаратура запищала, на огромном экране над креслом появились графики мозговой активности и сердечного ритма. Сначала графики Залмана заскакали, красные пики альфа-ритмов взмыли вверх. Это была естественная реакция его тела на стресс и фиксацию.

— Препарат поступает, ждем подавления, — прокомментировал Вейн, скрестив руки на груди. И тут Элизабет увидела то, что Залман называл «управлением энергией».

Находясь в кресле, он начал применять техники, которые годами изучал для подавления своих сенсорных перегрузок. Только сейчас он выкрутил их на абсолютный максимум. Элизабет видела, как его дыхание замедлилось, Залман практически перестал дышать грудью. Воздух поступал в его легкие крошечными, почти незаметными порциями. Его тело, зажатое ремнями, начало обмякать. Напряженные мышцы расслабились, голова бессильно откинулась на подголовник.

Но самое жуткое происходило на экране монитора. Пульс Залмана, который минуту назад составлял восемьдесят ударов, начал стремительно падать. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Графики активности мозга, которые Вейн считал неконтролируемым хаосом, начали сглаживаться, острые пики сменялись пологими холмами, красный цвет на томограмме уступал место холодному синему.

— Поразительно, — прошептал Альдо Сфорца, завороженно глядя на экран. — Препарат действует даже быстрее, чем я ожидал! Смотрите, Конрад, его префронтальная кора полностью сдается.

Элизабет посмотрела на монитор, и ее собственное сердце сжалось от животного ужаса. График мозговой активности Залмана превращался в прямую линию. Пульс упал до пугающих сорока двух ударов в минуту. Он выглядел едва ли не мертвым. Что внешне, что по графикам. На секунду паранойя накрыла Элизабет с головой. А вдруг она ошиблась? Вдруг она утром в панике перепутала ампулы и залила обратно этот ужасный яд? Вдруг Вейн заметил подмену и заменил препарат? Что если Залман сейчас действительно умирает как личность прямо на ее глазах, а она стоит здесь и ничего не делает?

Куратор Коваль подалась вперед, ее губы приоткрылись, готовые выкрикнуть «Остановитесь!». Ее браслет угрожающе мигнул оранжевым цветом. Но в эту самую секунду на ее рабочем планшете, который девушка сжимала в руках, моргнул экран. Среди стандартных строк медицинского отчета, в самом низу страницы, на долю секунды мелькнул зеленый символ, одна-единственная закрывающая скобка. И тут же исчезла. Элизабет резко выдохнула, прикусив язык. Это был смайлик. Самый примитивный дурацкий смайлик в виде скобки, отправленный ей через центральную нейросеть клиники. Залман не был стерт, он был в сознании. Находясь в состоянии глубочайшей медитации, имитирующей кому, он умудрялся отдавать простые мысленные команды через нейро-шлем, проникая в ядро «Апейрона». Их план успешно работал!

Элизабет отступила обратно в тень, опустив глаза, чтобы Сфорца не увидел в них слез колоссального облегчения.

— Активность подавлена на девяносто процентов, — удовлетворенно констатировал Вейн, отходя от монитора. — Пациент в глубоком медикаментозном сне. Теперь мы можем начать удаление деструктивных паттернов.

— Отличная работа, Конрад, — Альдо Сфорца повернулся к Элизабет, на его лице была мягкая покровительственная улыбка. — Вы видите, Лиззи? Там, где не справляется слово, всегда справляется химия. Искусство врачевания требует твердой руки. Вы можете идти к своим новым пациентам, с мистером Левином мы все увидимся через три дня, когда он… родится заново.

Элизабет вежливо поклонилась, сжимая в руках планшет, и вышла из изолятора. Впереди были три самых долгих дня в ее жизни. Три дня, которые она должна была провести в аду ожидания, не зная, сможет ли Залман поддерживать эту игру до конца. По итогу они слились для куратора Коваль в один непрерывный серый туннель. Девушка методично выполняла обязанности в Секторе «А», измеряла давление Маркусу Гейлу, раздавала витамины и следила за графиками. Внешне она была воплощением идеального куратора: тихая, вежливая, с неизменно зеленым диодом на трекере. Но внутри она сгорала заживо.

Три дня Залман Левин находился в изоляторе, лежал пристегнутым к креслу под наблюдением камер и датчиков Вейна, питаясь только через капельницу и не имея права пошевелить даже пальцем. Чтобы симулировать кому, ему приходилось поддерживать критически низкий пульс и ровное дыхание все семьдесят два часа. Это требовало нечеловеческого контроля и колоссальных затрат энергии. Элизабет боялась, что он не выдержит, что его тело просто сдастся от истощения. Что Конрад Вейн решит провести дополнительный тест и заметит подвох. Элизабет не получала от Залмана больше никаких сигналов, нейро-хаб «Апейрона» молчал. Наконец, наступило утро четвертого дня. День пробуждения пациента номер семь.

Сфорца назначил встречу в малом Атриуме. Элизабет присутствовала там официально, как бывший куратор, она должна была передать медицинскую карту Залмана новому врачу и закрыть свое дело. В зале также находились доктор Вейн и несколько младших сотрудников. Воздух был пропитан торжественным, почти религиозным предвкушением. Альдо Сфорца готовился представить свое новое творение.

Двери Атриума открылись и двое санитаров тишины ввели Залмана в зал. Элизабет стояла в ряду сотрудников, сжимая планшет, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. То, что она увидела, заставило ее сердце пропустить удар. Залман Левин выглядел… сломленным. Его всегда прямая напряженная спина сейчас была ссутулена. Движения, раньше напоминавшие хищную грацию, стали вялыми и шаркающими. Но страшнее всего было смотреть на его лицо. Оно было осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, а взгляд Залмана, тот самый, пронзительный и препарирующий, от которого Элизабет всегда бросало в жар, стал абсолютно пустым и стеклянным. Залман смотрел прямо перед собой, но казалось, что он не видит никого и ничего.

Элизабет охватила ледяная паника. «Боже мой! Он не играет, они действительно стерли его! Вейн все-таки ввел ему препарат. Я не успела, я все испортила…» Слезы обожгли ей глаза, но девушка тут же спешно заморгала, загоняя их обратно. Она не имела права плакать здесь, не сейчас. Сфорца шагнул навстречу Залману с лучезарной отеческой улыбкой. Санитары отступили на шаг, оставляя пациента одного. Залман не сдвинулся с места, он стоял, опустив руки вдоль тела, как сломанная шарнирная кукла.

— Доброе утро, Залман, — мягко произнес директор. — С возвращением. Как вы себя чувствуете?

В зале повисла звенящая тишина. Элизабет вцепилась зубами во внутреннюю сторону щеки, молясь всем богам, чтобы он ответил своим обычным сарказмом. Например, сказал что-нибудь о плотности воздуха или энтропии. Залман медленно повернул голову к Сфорце.

— Я чувствую себя… спокойно, директор, — его голос был тихим, ровным и абсолютно лишенным интонаций. Это был практически голос бота-автоответчика. — В моей голове так тихо.

Вейн, стоявший рядом с Элизабет, торжествующе хмыкнул, а Сфорца удовлетворенно кивнул.

— Это прекрасно! Вы помните, почему вы здесь, Залман? Ваш отец прислал вас к нам, потому что ваши мысли мешали вам жить и работать.

— Мой отец был прав, — так же механически ответил Залман. Его пустой взгляд скользнул по искусственному огню био-камина и даже не задержался на нем. Не было никаких попыток проанализировать паттерн пламени. — Теперь я понимаю, что мои предыдущие идеи были хаосом. Я благодарен вам за очищение, и теперь готов стать тем, кем должен быть.

Элизабет закрыла глаза, ей казалось, что она падает в бездонную пропасть. Каждое слово было как гвоздь, забиваемый в гроб того Залмана, которого она полюбила. Этот человек буквально говорил штампами из брошюры Сфорцы. Он стал одним из них.

— Блестящий результат, Конрад, — Сфорца повернулся к Вейну, сияя от гордости. — «Детокс-3» снова доказал свою абсолютную эффективность. Нейронные связи, отвечавшие за дезадаптацию мистера Левина, полностью подавлены. Пациент совсем скоро будет готов к интеграции в общество!

Альдо Сфорца сделал жест рукой, подзывая Элизабет.

— Куратор Коваль, подойдите. Пора закрыть ваш проект.

Элизабет открыла глаза. Ее лицо сейчас было белее халатов санитаров. Ноги казались ватными, но девушка заставила себя сделать шаг вперед и подошла к Залману. Он был все так же близко, от него все так же пахло холодом и чистотой, но он казался ей совершенно чужим человеком.

— Ваша работа здесь окончена, Элизабет, — директор положил руку девушке на плечо. — Вы были с пациентом номер семь в самые темные дни его сопротивления. Теперь передайте ему финальный протокол на подпись, и мы переведем мистера Левина в сектор «А» для закрепления результата.

Элизабет подняла свой планшет, экран светился документом «Подтверждение успешного прохождения Детокс-фазы». Она протянула планшет Залману и ее руки дрожали. Девушка подняла на него глаза, полные невысказанной боли, извинений и отчаяния. Но Залман вообще не смотрел на нее, он смотрел на стену позади девушки. Затем мужчина перевел взгляд на планшет, медленно и послушно поднял руку и достал стилус из крепления на чехле планшета. Его левая ладонь легла под планшет, поддерживая его снизу, пока правая выводила на экране его инициалы — небрежно, без привычной геометрической идеальности.

Куратор Коваль с трудом сдерживала всхлип. Она стояла вплотную к Залману, Вейн и Сфорца находились в полуметре, с гордостью наблюдая за подписанием документа. В тот самый момент, когда стилус вывел завершительный штрих, большой палец левой руки Залмана, скрытый от глаз директора и доктора широким экраном планшета, лег на костяшки пальцев Элизабет, сжимающих нижний край устройства. Его палец не просто коснулся ее, он очень четко выстучал по ее коже ритм.

Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук.

Девушка замерла. Сердце, секунду назад бившееся в предсмертной агонии, взорвалось ослепительным салютом. Это был их шифр, о котором Элизабет и Залман договорились еще до его процедуры! И это чувственное прикосновение не имело ничего общего с его стеклянным взглядом и поникшими плечами. Элизабет скосила глаза на экран планшета, а Залман закончил подпись и вернул ей стилус. На секунду, прежде чем мужчина отстранился, его пустой взгляд скользнул по лицу девушки. И в самой глубине этих глаз, за мутной пеленой идеальной актерской игры, Элизабет увидела невероятно живую искру человека, который только что обвел вокруг пальца всю империю Альдо Сфорцы.

— Протокол подписан, куратор Коваль, — произнес Залман своим безжизненным голосом, опуская руки по швам. Элизабет сжала планшет так, что побелели пальцы. Ей потребовалась вся сила воли, все ее умение лгать и притворяться, чтобы не улыбнуться. И чтобы не броситься ему на шею.

Ее Залман выжил. Он провел три дня в кресле, имитируя кому, запустил вирус в хаб «Апейрона», а теперь вышел сюда и играл идеального лоботомированного раба.

— Документ принят, мистер Левин, — Элизабет ответила ему таким же ровным тоном, но теперь это была игра в четыре руки. Девушка отступила на шаг назад, поворачиваясь к Сфорце. — Пациент готов к переводу в сектор «А».

Вейн подошел к Залману и похлопал его по плечу. Гений не вздрогнул, он стерпел это унизительное прикосновение, которое раньше вызвало бы у него сенсорный шок.

— Добро пожаловать в реальный мир, Залман, — Вейн буквально сиял. — Увидимся на вечернем осмотре.

Санитары повели пациента к выходу из Атриума. Он шел медленно, покорно, как послушный барашек на заклание. Вейн и Сфорца обменивались рукопожатиями, празднуя свою победу над хаосом. Но Элизабет, стоя в стороне с прижатым к груди планшетом, больше не чувствовала отчаяния. Залман Левин только что стал «невидимкой» для Альдо Сфорцы. Идеальным пациентом, за которым больше не нужно следить. Пациентом, у которого теперь есть доступ ко всем открытым зонам клиники, и в кармане которого тикает бомба замедленного действия, заложенная прямо в ядро «Апейрона».

Элизабет дождалась, пока стеклянные двери закроются за спиной директора, и только тогда позволила себе выдохнуть. Воздух со свистом вырвался из ее легких, словно она несколько минут провела под водой. Ей нужно было уйти отсюда, срочно. На негнущихся ногах она добралась до ближайшей служебной уборной, влетела в кабинку и защелкнула замок. Только здесь, в крошечном пространстве метр на метр, где не было камер наблюдения, адреналин наконец-то настиг ее, накрыв с головой. Элизабет прислонилась лбом к холодному кафелю стены и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Ее колотило так сильно, что зубы выбивали мелкую дробь. Девушка прижала правую руку к груди, баюкая свои пальцы, на которых все еще горел фантомный след от шифра Залмана. «Он жив, с ним все в порядке! Его разум цел!» Эти мысли бились в голове Элизабет, как испуганные птицы, находящие выход из клетки. Увидев эти пустые глаза, девушка в полной мере осознала, что именно она предотвратила. Если бы она дрогнула тогда утром в лаборатории, если бы не вскрыла ту ампулу лазерным паяльником… Залман Левин действительно превратился бы в эту пустую и безвольную оболочку, которую он сейчас так гениально играл. Альдо Сфорца уничтожил бы его, оставив только тело, способное подписывать чеки. И Элизабет пришлось бы жить с этой мыслью до конца своих дней.

Куратор Коваль провела в кабинке около десяти минут, медленно восстанавливая дыхание. Когда она наконец вышла к раковинам, ее лицо было бледным, но спокойным. Элизабет поправила выбившуюся прядь волос, на этот раз заправив ее за ухо, а не пряча в пучок, и направилась в Сектор «А».

В час дня, во время обеденного перерыва, Элизабет сидела в столовой для персонала. Перед ней стояла тарелка с нетронутым салатом из киноа. Рядом опустила свой поднос Сара. Коллега выглядела необычайно оживленной.

— Нет, ну ты видела его? — Сара наклонилась к Элизабет, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Твоего бывшего подопечного, Левина этого. Его только что перевели в сто двенадцатую палату.

Элизабет медленно подняла глаза от тарелки, натягивая на лицо маску профессионального безразличия.

— Угу, видела его утром в Атриуме. На процедуре передачи карты.

— Это просто невероятно, Элиза! — Сара покачала головой, отламывая кусочек белкового хлеба. — Я пересеклась с ним в коридоре, когда санитары вели его из процедурной. Он посмотрел на меня, и знаешь что? Никаких лекций о микробах, никаких замечаний о том, что я дышу, как пожилой курильщик! Левин просто спокойно поздоровался, как мистер Гейл или любой другой пациент третьей недели.

Элизабет почувствовала легкую тошноту. То, что приводило ее коллегу в восторг, было квинтэссенцией ужаса «Апейрона». Персонал клиники искренне радовался тому, что сложный, яркий и гениальный человек перестал быть собой и стал «удобным».

— Протокол «Детокс-3» всегда работает безотказно, — сухо ответила Элизабет, подцепив вилкой лист шпината. — Доктор Вейн говорил, что его агрессивные нейронные связи были подавлены.

— Вот и слава Богу! — Сара фыркнула. — Я слышала, Левин сводил тебя с ума эти дни. Не переживай, теперь в Секторе «А» у тебя с ним не будет никаких проблем. Он тише воды, ниже травы. Идеальный пациент. В который раз убеждаюсь, что Сфорца гений! Он реально спасает этих бедолаг от их собственных поломанных мозгов.

«Он не спасает их, а делает из них манекены» — подумала куратор Коваль, но вслух произнесла:

— Да, директор знает, что делает.

Остаток обеда прошел в тягостном молчании. Элизабет не могла дождаться, когда вернется в отделение. Ей нужно было увидеть Залмана, нужно было убедиться, что утренняя искра в его глазах ей не привиделась.

В три часа дня в расписании Элизабет стоял первичный осмотр пациента сто двенадцать. Девушка шла по коридору Сектора «А», сжимая в руках планшет и набор для забора крови. Это крыло кардинально отличалось от VIP-сектора. Здесь не было графитовых ковров и смарт-стекол, все здесь было залито теплым бежевым светом, а двери палат были самыми обычными, из белого матового пластика. Это была зона «закрепления» — место, где очищенные пациенты привыкали к своей новой, безэмоциональной жизни.

Элизабет остановилась перед дверью с номером «112», после чего сделала глубокий вдох и выдох. Девушка приложила запястье к сканеру, и дверь открылась. Палата была стандартной: небольшая, светлая, с минимумом мебели. Залман сидел на краю кровати, на нем была надета простая хлопковая пижама клиники песочного цвета. Его поза была устрашающе точной копией позы любого человека, прошедшего через медикаментозное стирание. Спина чуть сгорблена, плечи расслаблены, руки безвольно лежат на коленях. Мужчина смотрел в стену перед собой.

Когда куратор Коваль вошла, Залман не повернул головы. Она остановилась в метре от него, и сердце болезненно сжалось. Играть эту роль было физически больно, но Элизабет знала, что камеры в секторе «А» работают без слепых зон.

— Добрый день, мистер Левин, — ее голос прозвучал профессионально и безлико. — Я буду следить за вашей адаптацией на протяжении следующих двух недель. Нам необходимо провести базовый осмотр после Детокс-фазы.

Залман медленно, словно нехотя, повернул к ней голову. Его глаза были абсолютно пустыми. Ни узнавания, ни того ледяного превосходства, с которым он смотрел на нее в первый день, ни той обжигающей страсти, которая была между ними в серверной. Залман смотрел на Элизабет так, как смотрят на курьера, доставившего посылку.

— Добрый день, куратор Коваль, — голос мужчины был тихим и бесцветным. — Я готов.

Элизабет сглотнула подступивший к горлу ком и подошла ближе. Она взяла тонометр-браслет и закрепила его на правом предплечье Залмана. Его кожа сейчас была прохладной. Раньше, стоило ей приблизиться к нему, от мужчины исходил жар, а мышцы каменели. Сейчас он позволил девушке прикоснуться к себе с абсолютным равнодушием.

— Я измерю ваш пульс вручную, для калибровки приборов, — произнесла Элизабет, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Она протянула руку и обхватила его левое запястье, прямо под зеленым трекером, после чего положила два пальца на пульсирующую вену. Девушка посмотрела на таймер на своем планшете. Один удар, второй, третий… Пульс был ровным, медленным и идеально спокойным, около шестидесяти ударов в минуту. Пульс человека, которому на все наплевать.

Куратор Коваль опустила глаза. Значит, утренний стук по пальцам был его последним посланием? Может быть, Залман не хочет рисковать? Может, им вообще больше нельзя общаться? И вдруг, ровно на десятой секунде измерения, ритм под ее пальцами изменился. Трекер на руке Залмана даже не мигнул желтым, потому что среднее значение оставалось в пределах нормы. Это был микро-контроль, физиологический фокус, доступный только человеку, способному управлять своим телом как совершенной машиной. Два быстрых удара, пауза, три медленных удара, пауза и один быстрый удар. Элизабет замерла, ее глаза расширились. Это не было какой-то случайностью. Она отчетливо слышала ровную математическую последовательность, которую Залман диктовал своим собственным сердцем, напрягая и расслабляя мышцы диафрагмы.

Элизабет подняла взгляд на его лицо. Залман по-прежнему смотрел мимо нее пустым, безжизненным взглядом лоботомированного пациента. Его губы были расслаблены, лицо не выражало ни единой эмоции. Для камер он был идеальной куклой Альдо Сфорцы. Но его сердце прямо сейчас говорило с ней, передавало ей сообщение, которое не смог бы перехватить ни один микрофон и ни одна камера. Элизабет смотрела в его голубые глаза и чувствовала, как по спине бегут горячие мурашки. И все же, этот человек был пугающим гением.

Завершив измерение, девушка аккуратно убрала пальцы с его запястья. Ей хотелось улыбнуться так широко, чтобы заболели скулы, но она лишь сухо кивнула:

— Пульс шестьдесят два удара в минуту. Идеальная норма, мистер Левин. Ваш организм отлично адаптируется.

— Спасибо, куратор, — так же безжизненно ответил Залман. Элизабет взяла лазерный микро-перфоратор и быстро взяла анализ крови.

— Результаты будут готовы к вечеру. Ужин в семь часов вечера. Отдыхайте.

Куратор Коваль развернулась и пошла к двери. Выходя из палаты, она чувствовала себя совершенно иначе, чем утром. Элизабет опустила глаза на свой рабочий планшет, вбивая данные пульса Залмана в базу. Система съела цифру «62» и загорелась зеленым, подтверждая, что все в порядке. И в этот момент девушка не смогла уже сдержать улыбку, осознавая тот факт, насколько же сейчас слепа система, поглощаемая вирусом, и насколько для самого «Апейрона» все было уже далеко не в порядке.

Быть «идеальным» оказалось самой изматывающей формой существования из всех возможных. Прошло сорок восемь часов с тех пор, как Залман Левин вышел из Изолятора, и за это время он не совершил ни единой ошибки. Он просыпался ровно в шесть утра по беззвучному сигналу системы. Съедал свою геометрически правильную порцию безвкусной еды, больше не комментируя ее кинематику или молекулярный состав. Часами смотрел в окно на заснеженные пики Альп, и на его лице не отражалось ровным счетом ничего, в том числе, его холодного интеллекта, который раньше прошивал пространство насквозь. Доктор Вейн был в восторге, Альдо Сфорца так и вовсе торжествовал. Директор даже начал лично приводить новых пациентов в Сектор «А», чтобы показать им Левина-младшего как живой монумент абсолютного триумфа протокола «Нулевого токсина». Гений был сломлен, бунтарь превратился в покорную тень. А для Элизабет Коваль эти два дня превратились в изощренную пытку.

Девушка находилась рядом с Залманом почти постоянно. Как куратор зоны адаптации, она измеряла ему давление, приносила воду и заполняла его карту. Элизабет была вынуждена стоять в метре от него, чувствовать запах его кожи и смотреть на эту незримую маску, которую он так безупречно носил. Ей нельзя было выдать себя, ни единым вздохом, ни единым лишним взглядом. Каждый раз, когда Элизабет прикасалась к запястью Залмана, чтобы зафиксировать тонометр, ее пальцы горели от желания сжать его руку, погладить его кожу, найти хоть какое-то подтверждение того, что он все еще здесь, рядом с ней. Но кожа мужчины оставалась прохладной, а его рука лежала в ее ладони безвольно, словно кусок пластика. Залман не пытался «посылать» ей новые сообщения. Это было слишком рискованно, Вейн все еще мог в любой момент запросить удаленный доступ к логам его браслета.

Элизабет безумно, до физической ломоты в костях скучала по ее Залману. По тому колючему, невыносимому мужчине, который препарировал реальность взглядом и мог объяснить любую человеческую слабость законами физики. Ей не хватало его глубокого голоса, его нелепых замечаний об аэродинамике, того жаркого электричества, которое возникало, стоило им остаться наедине. Но сейчас никаких слепых зон не было, они были на виду у всего «Апейрона». Единственным плюсом этой маскарадной покорности стало то, что с Залмана сняли большинство ограничений. Как «безопасный и стабилизированный» пациент, он получил право посещать открытую библиотеку центра.

Это был небольшой зал с уютными креслами, где стояли голографические терминалы, подключенные к ограниченной внутренней сети «Апейрона». Пациентам разрешалось читать там классическую литературу, нейтральные новости и одобренные Альдо Сфорцей статьи по саморегуляции. Залман проводил там по два-три часа в день, он сидел в угловом кресле, бездумно уставившись в светящийся экран, пока страницы текста медленно сменяли друг друга по заданному таймингу. По крайней мере, так думали санитары, лениво наблюдающие за ним через прозрачную стеклянную перегородку. Но Элизабет, стоящая на посту куратора в коридоре, знала правду. За этим отсутствующим взглядом и расслабленной позой кроется лихорадочная работа лучшего инженера по эту сторону Альп. Он искал бреши. Прощупывал код клиники.

В четверг вечером выдержка Элизабет дала первую серьезную трещину. И причиной тому стал не Сфорца, не камеры наблюдения и даже не доктор Вейн. Причиной стала новая, совершенно непредсказуемая деталь, которую звали Амалия Дюпре. Двадцатичетырехлетняя наследница огромной французской косметической империи прибыла в «Апейрон» месяц назад с диагнозом «хроническая истерия на фоне медийного выгорания». Пройдя полный курс «Нулевого токсина», Амалия официально считалась исцеленной и была переведена в Сектор «А» для финальной адаптации перед выпиской. Но в отличие от Маркуса Гейла и других бизнесменов, ставших после «лечения» похожими на сонных рыб, Амалия сохранила некую специфическую грацию. Протокол выжег в ней истерику и агрессию, но ее базовые инстинкты богатой и избалованной хищницы остались нетронутыми. Девушке было смертельно скучно в этих стерильных стенах.

После ужина пациенты Сектора «А» собрались в зоне отдыха. Это было просторное помещение с панорамными окнами, за которыми в альпийских сумерках кружился снег. По залу были расставлены мягкие полукруглые диваны, био-камины с холодным синтетическим пламенем и несколько столов для настольных игр. Элизабет стояла у стены, прижимая к груди рабочий планшет. Она выполняла функцию молчаливого надзирателя, следя за общим фоном. Залман сидел в дальнем конце зала, за одним из столов со встроенной голографической шахматной доской. Мужчина играл сам с собой, его движения были подчеркнуто механическими: он медленно поднимал руку, касался сенсорного поля, передвигал фигуру и снова опускал руку на колено. Именно тогда в зал вошла Амалия. На девушки был стандартный шелковый костюм клиники нежно-персикового цвета, но она умудрилась как-то подвернуть рукава и перехватить пояс так, что бесформенная ткань идеально подчеркивала ее фигуру. Амалия обвела зал скучающим взглядом и мгновенно, как радар, зафиксировалась на Залмане.

В этом не было ничего удивительного. Даже в своей пустой и покорной ипостаси Залман Левин оставался невероятно привлекательным мужчиной. Резкие скулы, белые, как снег, чуть вьющиеся волосы, спадающие на лоб, широкие плечи под тканью тонкой водолазки. Амалия медленно, с грацией сытой кошки, пересекла зал и опустилась на стул прямо напротив него. Элизабет тут же напряглась, увидев это, ее пальцы на краях планшета побелели.

— Вы Левин-младший, верно? — голос Амалии был низким, с легкой, тщательно выверенной хрипотцой. Она не ждала ответа, подперев подбородок изящной рукой с безупречным матовым маникюром. — Я читала о вас в Форбс еще до того, как мой психоаналитик запер меня в этом санатории для сумасшедших. Говорили, что с вами невозможно договориться. Что вы просто стихийное бедствие в зале заседаний! Неужели, это правда?

Залман не поднял глаз от доски. Мужчина выдержал паузу ровно в три секунды — стандартное время задержки реакции для пациентов после третьего уровня седации. А затем медленно передвинул пешку на Е4.

— Мои предыдущие социальные взаимодействия были признаны неэффективными, — ответил он своим безэмоциональным голосом, глядя на синий свет голограммы. — Это в прошлом.

Амалия бархатисто рассмеялась, и этот наигранный смех резанул Элизабет по ушам, как пенопласт по стеклу.

— О, ну бросьте! — француженка подалась вперед, вторгаясь в личное пространство Залмана, намеренно нарушая положенную уставом полутораметровую дистанцию. — Вы же не из тех, кто глотает эту чушь Сфорцы целиком? Я вижу, как вы смотрите на эти шахматы. Вы все еще просчитываете ходы. Мистер Левин, вы значительно умнее этих пустых манекенов вокруг.

Элизабет, стоящая в пяти метрах от них, почувствовала, как ей перестает хватать кислорода. Она знала, что у Залмана сенсорная гиперчувствительность, знала, что близость этой женщины, запах ее пусть и гипоаллергенного, но все же крема, звук ее смеха должны сейчас причинять ему физический дискомфорт. В своем нормальном состоянии он бы уже высказал ей все, что думает об амплитуде ее голоса, и пересел бы за другой стол, сославшись на нарушение аэродинамики. Но сейчас он играл роль. А роль идеального и подавленного пациента подразумевала абсолютную толерантность к внешним раздражителям, ему должно было быть все равно. И поэтому Залман не отстранился. Амалия, восприняв его неподвижность как знак молчаливого поощрения ее флирта, улыбнулась. Девушка протянула руку с длинными тонкими пальцами и накрыла своей ладонью руку Залмана, лежащую на краю стола.

— Научите меня играть, мистер Левин, — мурлыкнула она, поглаживая его костяшки большим пальцем. — В этой клинике так невыносимо скучно. Нам нужно как-то развлекать друг друга, чтобы не сойти с ума от этой гнетущей тишины, не так ли?

Мир вокруг Элизабет перестал существовать. Ее взгляд прикипел к холеной руке Амалии, покоящейся на бледной руке Залмана. На той самой руке, которая не так давно страстно сжимала лицо Элизабет в серверной. На тех самых пальцах, которые выстукивали ей тайное послание, когда она передавала планшет на подпись. В груди девушки вспыхнул пожар. Это было чувство, древнее и примитивное, как сам мир, которое не поддавалось никакой научной логике. Квинтэссенция гнева, обиды и собственничества. Банальная и жгучая ревность. Токсин чистой воды, который прямо сейчас, на глазах у всех, разъедал идеальный, годами выверенный самоконтроль куратора Коваль.

На левом запястье Элизабет трекер «Нейро-Синтез» предательски пискнул. Диод мигнул желтым светом, отразившись на гладком экране ее планшета.

Пульс: 88 ударов в минуту. Внимание: нетипичная активность парасимпатической системы.

«Дыши, боже мой, Элизабет, просто дыши» — приказала она себе, делая короткий вдох через нос, но воздух застревал в легких. Ей хотелось подойти туда, хотелось вклиниться между ними. Сказать Амалии ледяным тоном куратора: «Пожалуйста, соблюдайте дистанцию, тактильные контакты не рекомендованы протоколом». Хотелось сбросить эту безобразно-идеальную руку с запястья Залмана!

— О, куратор Коваль! — внезапно раздался сзади умиротворенный голос. Элизабет вздрогнула всем телом и резко обернулась, инстинктивно прикрывая мигающий браслет рукавом туники. Прямо за ее спиной стоял Альдо Сфорца. Директор совершал свой неформальный вечерний обход. Он скользнул взглядом по побледневшему лицу девушки, затем перевел глаза на столик, где Амалия все еще держала Залмана за руку, и понимающе, почти снисходительно улыбнулся. — Вы переживаете за мистера Левина, Элизабет? Боитесь, что мисс Дюпре своим напором спровоцирует в нем старые паттерны агрессии?

— Тактильный контакт может вызвать сенсорную перегрузку, директор, — Элизабет постаралась, чтобы ее голос звучал максимально сухо и клинически, хотя сердце барабанило о ребра, как сумасшедшее. — Согласно его первоначальному анамнезу…

— Его первоначальный анамнез стерт, Лиззи, — Сфорца положил руку ей на плечо, и от этого жеста девушке стало физически тошно. — Посмотрите на него внимательно и вы все поймете.

Элизабет заставила себя посмотреть на Залмана. Альдо Сфорца был прав в своей извращенной правоте. Для стороннего наблюдателя картина выглядела идеальным триумфом медицины. Залман по-прежнему не смотрел на Амалию, он медленно моргнул, его грудная клетка мерно опускалась и поднималась в ритме шестидесяти ударов в минуту. Не было сжатых челюстей и вздувшихся вен на шее, не было желтых вспышек на его трекере. Он просто позволил чужой руке лежать на своей, словно это был опавший лист, который случайно принесло ветром.

— Он исцелен, — с нескрываемой гордостью констатировал Сфорца, слегка сжимая плечо Элизабет. — Никакого стресса от вторжения в личные границы и агрессии, только безмятежное принятие реальности.

Элизабет кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Ее собственный браслет под рукавом все еще опасно теплел. Ревность смешалась с восхищением актерской игрой Залмана, образуя горючий коктейль, от которого кружилась голова.

— Но вы правы в одном, — Сфорца убрал руку с плеча девушки и поправил манжеты своего кашемирового свитера. — Мисс Дюпре слишком навязчива, ее нейронные связи все еще нуждаются в дополнительной калибровке. Излишняя социальная стимуляция на этапе закрепления может быть вредна. Ну-ка, пойдемте.

Сфорца сделал шаг вперед, направляясь к столику. Элизабет пошла за ним, как привязанная, вцепившись в планшет так сильно, что у нее свело пальцы. Когда они подошли ближе, запах дорогих духов Амалии, сложная смесь туберозы и сандала, ударил Элизабет в нос. Запах был приятным, но в стерильном воздухе «Апейрона» он казался агрессивным и абсолютно неуместным.

— Добрый вечер, мисс Дюпре, — голос Сфорцы заставил француженку вздрогнуть. Она мгновенно убрала руку со стола, и на ее лице появилась дежурная, чуть виноватая улыбка, которую пациенты приберегали специально для директора.

— Мистер Сфорца, добрый вечер! Не ожидала увидеть вас в зоне отдыха.

— Люблю наблюдать за тем, как мои пациенты заново учатся жить, — директор остановился напротив них, сложив руки на груди. — Я вижу, вас заинтересовали шахматы. Но, боюсь, мистер Левин пока предпочитает более структурированное одиночество. Не стоит перегружать его восстанавливающийся мозг сложными социальными взаимодействиями, мисс. Вы рискуете спровоцировать собственный выброс кортизола.

Амалия недовольно поджала губы. Было видно, что ей отчаянно хочется съязвить, но инстинкт самосохранения взял верх над скукой. Никто в здравом уме не спорил с Альдо Сфорцей на его территории.

— Разумеется, директор. Я просто… хотела составить ему компанию, — француженка плавно поднялась со стула, бросив на Залмана долгий, оценивающий взгляд. — Хорошего вам отдыха, мистер Левин.

Она развернулась и, покачивая бедрами, направилась в сторону гидромассажных ванн. Сфорца проводил девушку взглядом, а затем обернулся к Элизабет. На его лице сияла пугающе-ласковая улыбка.

— Похвальное стремление к общению. Но для этого у нас есть специально обученный персонал, не так ли?

Он сделал приглашающий жест в сторону пустого стула, с которого только что встала Амалия.

— Куратор Коваль, присаживайтесь.

Элизабет замерла, не веря своим ушам.

— Простите, директор?

— Составьте мистеру Левину партию, — Сфорца мягко подтолкнул ее вперед. — Шахматы — это отличная математическая гимнастика. Я хочу посмотреть, как его обновленный разум справляется с логическими задачами в условиях умеренной конкуренции. Это будет отличным дополнением к его вечернему отчету. Приступайте.

Элизабет тяжело сглотнула. Сыграть с ним в шахматы? Сейчас? Прямо под пристальным и анализирующим взглядом Сфорцы? Одно неверное движение или микроскопический сбой в ее мимике, и директор поймет, что между ней и пациентом номер сто двенадцать существует связь, выходящая за рамки протокола. Куратор Коваль медленно перевела взгляд на Залмана. Тот сидел неподвижно, но когда Элизабет сделала шаг к столу, он медленно поднял голову и их глаза встретились. На какую-то микросекунду, на тот неуловимый квант времени, который не способна зафиксировать ни одна камера наблюдения, Элизабет показалось, что в бездонной матовой черноте его зрачков мелькнула искра насмешки и предвкушения.

— Я довольно паршиво играю в шахматы, директор, — тихо произнесла Элизабет, опускаясь на жесткое сиденье и кладя планшет на колени. Под столом она незаметно вытерла вспотевшие ладони о ткань униформы. — Боюсь, не смогу составить мистеру Левину достойную конкуренцию.

— И не нужно! — Сфорца встал за ее спиной, заложив руки за спину. Элизабет чувствовала его присутствие как давящую бетонную плиту. — Нам важен процесс, а не ваша победа, Лиззи.

Голографическая доска слабо светилась между ними, проецируя фигуры из синего и красного света. Залман, как игрок, начавший партию до ее прихода, играл синими. Он не произнес ни слова, просто медленно поднял руку, коснулся сенсорного поля на краю стола и сбросил свою незаконченную партию. Фигуры с легким цифровым шелестом выстроились в начальную позицию. Браслет мужчины светился зеленым, ее браслет, благодаря холодному страху перед стоящим сзади Сфорцей, тоже был вынужден вернуться к норме.

— Ваш ход, куратор, — произнес Залман. В его пустом голосе не было ни капли той обволакивающей теплоты, с которой он говорил с ней раньше. Элизабет протянула руку, ее пальцы слегка дрожали, когда она коснулась голограммы. Она двинула пешку от ферзя на два поля вперед. D2-D4. Стандартный, предсказуемый и самый безопасный дебют. Залман ответил мгновенно, не задумываясь ни на секунду. Конь на F6. Он выстраивал защиту Нимцовича, классический ответ, который позволял контролировать центр доски, не подставляя фигуры под прямой удар. Залман не смотрел на девушку. Он смотрел только на доску, словно перед ним сидел не человек, которого он целовал несколько дней назад, а безликий алгоритм.

— Вы играете слишком агрессивно для пациента на стадии восстановления, мистер Левин, — Элизабет вывела свою вторую пешку на С4, пытаясь поддержать иллюзию терапевтической беседы. Ей нужно было говорить, чтобы Сфорца слышал работу куратора. Нужно было заполнить эту звенящую тишину.

— Под агрессией понимается эмоциональный конструкт, куратор Коваль, — монотонно, как по учебнику, отозвался Залман, выводя пешку на Е6. — В Теории Игр не существует агрессии, существует лишь оптимизация ресурсов для достижения конкретной цели. Вы выстраиваете плотную защиту в центре, а значит, боитесь потерять контроль над ситуацией.

Элизабет нахмурилась, глядя на мерцающие фигуры. Что-то в его интонации неуловимо изменилось. Фраза была абсолютно сухой, идеально подходящей для его статуса «исцеленного», но смысл… он был направлен прямо в ее болевую точку. Девушка вывела своего коня на С3.

— Контроль необходим для поддержания стабильности системы, — ответила она, парируя его скрытый выпад. — Без него система рухнет.

Залман вывел своего слона на B4, связывая ее коня и не давая ему двинуться с места.

— Стабильность лишь иллюзия, созданная для того, чтобы успокоить слабых игроков, — его пустые голубые глаза на долю секунды оторвались от доски и скользнули по ее лицу. И в этот миг Элизабет отчетливо ясно услышала в его голосе того самого Залмана. Того, кто презирал правила. — Иногда фигура должна позволить окружить себя случайными, бесполезными пешками, чтобы скрыть свои истинные намерения и не привлекать внимания надзирателей.

Элизабет замерла. Ее пальцы, зависшие над доской, едва заметно дрогнули. Случайными, бесполезными пешками… Ей показалось, или он сейчас говорил об Амалии? Пазл в голове Элизабет мгновенно сложился. Залман все понимал. Он не просто терпел руку француженки из-за своей новой «покорности», он использовал ее. Как ширму, как живое доказательство своей «бесчувственности» для камер и для Сфорцы. И более того, он видел, что в этот момент чувствовала Элизабет. Залман видел этот желтый свет на ее трекере, и сейчас, прямо на глазах у директора клиники, он объяснял ей свои действия, используя шахматные термины. Успокаивал ее.

В груди Элизабет разлилось щемящее тепло. Ревность, которая душила ее последние десять минут, растворилась без остатка, уступив место пьянящему восхищению его изворотливым умом. Она должна была ответить, должна была показать Залману, что поняла его код.

— Но если важная фигура позволяет подойти к себе слишком близко, она рискует быть скомпрометированной, — Элизабет сделала смелый ход ферзем на С2, снимая связку со своего коня. Она включилась в игру, интеллектуальный танец на минном поле продолжался. — Королева не может защищать коня, если он постоянно создает опасные ситуации на доске.

Альдо Сфорца, стоящий позади нее, довольно, почти незаметно кивнул. Для него этот диалог звучал как академическая психоаналитическая сессия: куратор проверяет способность пациента к логическому мышлению через метафоры, а пациент отвечает сухими фактами без эмоциональной окраски. Сфорца, считающий себя Богом этого места, даже не подозревал, что прямо сейчас у него под носом, на расстоянии вытянутой руки, происходит признание в преданности.

Залман пожертвовал своим слоном, сбив коня девушки. Элизабет не задумываясь забрала фигуру ферзем.

— Но королеве и не нужно защищать коня, — произнес Залман. Впервые за всю партию его голос опустился на полтона ниже, став тем самым бархатным вибрирующим баритоном, от которого у Элизабет по спине бежали мурашки. Это было невероятно опасно, на грани фола. Если Альдо Сфорца уловит эту интонацию… — Она должна просто знать, что конь не забудет свою первоначальную траекторию. Временные жертвы — это лишь способ открыть королеве путь к вражескому королю. Вам не стоит фиксировать внимание на визуальном шуме… Элизабет.

Он назвал ее по имени. Впервые за все время, после завершения протокола «Детокс-3». Сфорца, стоящий сзади, не придал этому значения, для него это была лишь сухая констатация факта, использование имени из медицинской карты. Но для Элизабет это слово прозвучало как выстрел в тишине. Залман просил ее верить ему. Что бы он ни делал, как бы пусто ни смотрел сквозь нее, какие бы «Амалии» ни крутились вокруг, все это лишь отвлекающий маневр. Пыль в глаза Сфорце. Элизабет посмотрела в его бездонные голубые глаза. Маска лоботомированного пациента все еще была на лице Залмана, она сидела как влитая. Но теперь Элизабет видела сквозь нее мужчину, который запер себя в этой ментальной тюрьме, который бросил вызов всей этой многомиллиардной империи ради нее. И ради их свободы.

— Королева… понимает траекторию, — мягко, почти шепотом ответила Элизабет. Она сделала ход пешкой, открывая центр доски, принимая его правила. — Но ей все равно не нравится избыточный шум.

Их партия продолжалась еще пятнадцать минут. Голографические фигуры сходились и расходились, растворяясь в воздухе после каждого «взятия». Залман играл безжалостно, методично загоняя Элизабет в угол. Но теперь каждое его действие на доске казалось ей не нападением, а продолжением их разговора.

— Вы оставляете свои фланги без защиты, куратор, — прокомментировал Залман, забирая ее ладью. — Все еще слишком сосредоточены на защите центра.

— Иногда приходится концентрировать ресурсы на самом важном, — парировала Элизабет, переводя дыхание. Сфорца, стоящий за ее спиной, одобрительно хмыкнул.

— Прекрасно, мистер Левин! Вы демонстрируете блестящее тактическое мышление. Ваш отец будет очень доволен результатами. Вы сейчас именно тот человек, которого он хочет видеть во главе своей компании.

Элизабет почувствовала, как Залман, сидящий напротив нее, на долю секунды напрягся при упоминании отца. Но на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Я рад это слышать, директор, — ровно ответил он. Внезапно Залман сделал странное, совершенно нелогичное движение. Его правая рука, потянувшаяся к сенсорному полю, чтобы сделать следующий ход, дернулась. Пальцы скользнули по гладкой поверхности стола, и одна из физических фишек, запасная пластиковая белая пешка, лежавшая на краю доски в качестве элемента декора, с тихим стуком слетела на пол. Она покатилась по графитовому ковру и остановилась прямо под столом, у самых ног Элизабет.

— Ох, ошибка координации, — как машина, выдающая отчет о сбое, констатировал Залман. Он посмотрел на свою руку с легким, почти искренним недоумением. — Мелкая моторика после фазы детокса восстановилась лишь наполовину. Мне еще требуется дополнительная практика.

— Ничего, Залман. Это временный побочный эффект, — успокоил его Сфорца.

— Я подниму, — Элизабет мгновенно отреагировала на ситуацию. Девушка наклонилась, скрываясь под широкой столешницей. Ее рука потянулась к белой пластиковой пешке, выделяющейся на темном ворсе ковра. В ту же секунду левая рука Залмана тоже опустилась под стол, якобы чтобы помочь или опередить ее. В густом полумраке под столом, надежно скрытые от проницательных глаз Сфорцы и от камер наблюдения на потолке, их руки встретились. Это длилось ровно одну секунду, но для Элизабет эта секунда растянулась в вечность.

Горячие длинные пальцы Залмана скользнули по ее ладони. Это не было случайным касанием, он обхватил ее пальцы своими, с силой сжав их. От этого краткого, обжигающе-запретного прикосновения по венам Элизабет прокатился такой мощный разряд тока, что у нее перехватило дыхание. Девушка едва не задохнулась. Но он не просто коснулся ее, в момент этого сжатия Залман ловко вложил ей в ладонь крошечный предмет с острыми гранями. Элизабет мгновенно рефлекторно сжала кулак, пряча предмет. Ее сердце колотилось так сильно, что готово было проломить ребра. Девушке пришлось прикусить губу и заставить себя сделать медленный глубокий вдох, прежде чем вынырнуть из-под стола.

Элизабет выпрямилась, положив белую пешку обратно на край доски. Ее левая рука, сжимающая находку, уже была опущена в глубокий накладной карман форменной туники. Браслет на руке девушки мигнул желтым, но она тут же прикрыла его рукавом, надеясь, что Сфорца смотрел сейчас на доску, а не на нее.

— Спасибо, куратор Коваль, — Залман посмотрел на нее все тем же стеклянным взглядом и сделал финальный ход. Светящийся ферзь Залмана встал прямо напротив ее короля. — Шах и мат.

Сфорца захлопал в ладоши.

— Превосходно! Идеальная стратегия! Никакого азарта или неуместного торжества от победы. Вы полностью контролируете себя, мистер Левин. Но, что ж, на сегодня достаточно, время готовиться ко сну.

Залман одобрительно кивнул и молча поднялся с места. Он не посмотрел на Элизабет, и даже не попрощался, просто развернулся и ушел в сторону своей палаты, растворившись в толпе таких же пациентов, направляющихся в жилой блок. Куратор Коваль осталась сидеть перед погасшей голографической доской. В кармане туники все еще лежал неизвестный предмет, который казался ей сейчас раскаленным куском угля.

Остаток смены прошел для Элизабет как в лихорадочном бреду, каждое действие давалось с трудом. Ей казалось, что предмет в кармане светится сквозь ткань и кричит о том, что куратор Коваль — преступница. В девять часов вечера девушка наконец-то оказалась в ординаторской. Помещение было пустым, ночная смена еще не заступила, а дневные кураторы уже разошлись по своим каютам. Свет был приглушен. Элизабет села за свой угловой терминал, отгороженный от остальных высокой матовой панелью. Она оглянулась на дверь, убедилась, что никто не войдет, и дрожащими пальцами вытащила предмет из кармана, положив его на белый стол под свет настольной лампы. Это была крошечная флешка, используемая инженерами «Апейрона» для переноса зашифрованных системных данных. Залман, видимо, умудрился вытащить ее из скрытого порта в библиотеке, пока санитары думали, что он с упоением читает классику.

Элизабет нервно сглотнула. Девушка взяла свой рабочий планшет и вставила флешку в технический разъем на боковой панели, обойдя базовую систему защиты так, как Залман учил ее в серверной. Экран планшета мигнул, интерфейс «Апейрона» на пару секунд завис, а затем на чистом белом фоне появился текстовый файл, без названия и расширения. Элизабет без раздумий нажала на него. Там не было сложных программных кодов или непонятных цифр, был только список, состоящий из трех имен сотрудников. И напротив каждого имени — длинный и сложный набор символов.

«С. Торн — P@ss_8891T_Sec»

«А. Сфорца — [Доступ заблокирован квантовым ключом. Требуется физический скан сетчатки]»

«К. Вейн — Vane_Protocol_Alpha_77»

Элизабет смотрела на экран, не веря своим глазам. Это были пароли. Залман сидел в библиотеке, притворяясь овощем с промытыми мозгами, и каким-то образом взломал внутреннюю логистику персонала, вытащив пароли администраторов высшего звена. Этот человек был абсолютным монстром в мире цифр!

В самом низу файла, отделенная двойным пробелом, светилась приписка. Текст был напечатан так же сухо, но для Элизабет он звучал знакомым голосом:

«Библиотечный терминал имеет ограничения, я не могу запустить основной вирус оттуда — система сразу локализует угрозу и заблокирует порт. Чтобы отключить систему 'Нейро-Синтеза» по всей клинике и переписать алгоритм контроля, мне нужен доступ к терминалу уровня «альфа». Завтра в 14:00 Сфорца будет проводить еженедельный совет инвесторов по защищенной видеосвязи в своем кабинете. Доктор Вейн, как его заместитель, будет присутствовать там же. Кабинет Вейна на третьем ярусе будет пуст, вам нужно проникнуть туда. Я оставлю свою карту пациента в столовой возле утилизатора, это спровоцирует технический сбой сортировочной системы и отвлечет санитаров тишины с третьего яруса. В 14:15 вы должны войти в кабинет Вейна, ввести его пароль и вставить этот накопитель в его основной настольный терминал. Помимо текстового файла, на флешке записан самораспаковывающийся вирус, он сделает все остальное.

Это самый рискованный ход, Элизабет. Если вас поймают в его кабинете, система уничтожит нас обоих. Вы можете остановиться прямо сейчас, выбросить накопитель и остаться идеальным куратором. Но если вы готовы… Значит, Королеве пора сделать свой ход'.

Элизабет медленно опустила планшет на стол. Воздух в ординаторской вдруг показался ей почти невыносимо сдавленным. Одно дело подменить ампулу в пустой лаборатории, используя свой законный допуск, рискуя только тем, что кто-то заметит кривой шов на пластике. И совершенно другое — проникнуть в личный кабинет старшего врача, ввести украденные данные и загрузить вирус в ядро системы, которая контролирует сотни жизней миллиардеров. Девушка посмотрела на крошечную флешку, торчащую из планшета, затем перевела взгляд на свой трекер. Ровный зеленый свет, безопасность и спокойствие, зарплата, оплачивающая жизнь Ганса… Сфорца обещал покой, и он давал его ценой стирания души. Но Элизабет больше не хотела покоя, она хотела жить.

Опустив глаза, она заметила еще несколько строчек, снова отделенных двойным пробелом от предыдущего текста:

«Сегодня в час ночи приходите в сектор гидротерапии, зал номер три. Я закольцую камеры и отключу приемник сигналов от браслетов для этой комнаты на два часа».

Элизабет перечитала сообщение на экране планшета в третий раз, чтобы убедиться, что ей не показалось. У нее было два часа. Вне зоны действия системы Сфорцы. Вместе с ним! Откинувшись назад на спинку стула, девушка не смогла сдержать предвкушающую встречу улыбку.

— Твой ход, Королева, — прошептала Элизабет в пустоту ординаторской, после чего оттолкнулась от стола и задорно прокрутилась на стуле. На мгновение девушка даже позабыла о том, что уже завтра ей предстоит дело, способное навсегда изменить судьбу «Апейрона». Но ее собственная судьба сейчас волновала Элизабет больше.

Оставшаяся часть смены прошла как в тумане, Элизабет не чувствовала под собой ног. Девушка машинально заполняла карточки пациентов, но ее мысли крутились вокруг одной цифры на циферблате.

Она вернулась в свою каюту в половине одиннадцатого вечера. Обычно в это время куратор Коваль падала на кровать и практически мгновенно проваливалась в тяжелый сон без сновидений. Но сегодня сон был последним, чего ей хотелось. Элизабет приняла горячий душ, стараясь смыть с себя запах антисептиков и стерильности «Апейрона», после чего нырнула в мягкие спортивные штаны из серого хлопка и простую белую футболку. Никакой формы, никаких тугих воротничков. Волосы, которые Элизабет сначала по привычке попыталась собрать, она в итоге просто расчесала, оставив их лежать свободными русыми волнами на плечах. Из зеркала на нее сейчас смотрела не строгая куратор Коваль, а девушка, которая собиралась на тайное свидание.

Когда на часах было уже без пяти минут час ночи, Элизабет выскользнула из каюты. Она передвигалась бесшумно, зная наизусть каждый поворот и каждое расписание ночных патрулей санитаров тишины. Сектор Гидротерапии встретил девушку теплом и запахом морской соли. В это время суток здесь не было никого, процедуры заканчивались в девять вечера, а бассейны переходили в режим автоматической очистки. Элизабет прошла мимо зала с флоатинг-капсулами, миновала дверь крио-бассейна, и остановилась перед дверью с матовой табличкой «Зал 3. Галотерапия». Она приложила запястье к сканеру, замок тихо щелкнул, и тяжелая герметичная дверь отъехала в сторону.

Зал галотерапии выглядел как большая соляная пещера. Стены от пола до потолка были выложены глыбами неотесанной гималайской соли. Пол был густо усыпан крупными кристаллами, похожими на розовый песок. Здесь не было резкого света, все помещение заливало теплое янтарное свечение, исходящее из-за соляных блоков. Температура держалась на уровне двадцати восьми градусов, а воздух был настолько густым от ионов соли, что его можно было пить, как океанский бриз.

Посреди этого янтарного оазиса, сидя на бесконечном ковре из соляных кристаллов, сидел Залман. На нем не было уродливой песочной пижамы пациента, мужчина был одет в темные спортивные джоггеры и черную футболку, которая свободно облегала его плечи. Он сидел, вытянув длинные ноги, сложив руки на груди и опершись спиной о шершавую соляную стену. Когда Элизабет вошла в зал, он сразу посмотрел на нее своим внимательным взглядом.

— Вы пришли ровно в час ночи, ноль минут и двенадцать секунд, — глубокий бархатный голос отразился от соляных стен, заставив девушку вздрогнуть. — Да вы мисс пунктуальность, Элизабет.

— Ну… я старалась, — куратор Коваль сделала неуверенный шаг вперед, кристаллы соли тихо хрустнули под подошвами ее мягких кроссовок. Тихо ойкнув, девушка разулась и оставила обувь у входа в помещение. Подняв глаза на Залмана, Элизабет замерла, не зная, что делать дальше. Вся ее храбрость, накопившаяся за день, внезапно испарилась, оставив вместо себя неловкость. Они находились в замкнутом пространстве, в полумраке, и впервые за долгие дни им не нужно было ни от кого прятаться. Заметив смятение на лице девушки, Залман поднялся на ноги и подошел к Элизабет вплотную. Его взгляд скользнул по ее распущенным волосам, по свободной белой футболке, а затем опустился на ее левое запястье. Зеленый диод на трекере горел ровно. Слишком ровно, учитывая, как тяжело сейчас вздымалась ее грудь.

— Вы можете снять свою привычную броню, Элизабет, — с мягкой улыбкой произнес Залман. Он поднял руку и указал на камеру наблюдения в углу под потолком, на которой не горел красный индикатор записи. — Я перенаправил сигнал с камер и локальных роутеров. Система думает, что зал галотерапии закрыт на техническое обслуживание. Ваши датчики сейчас не передают ничего, кроме белого шума.

Элизабет сглотнула, глядя в его глаза.

— Не сомневаюсь. Но ничего не могу поделать, за эти дни я уже привыкла находиться в постоянном напряжении и ожидать подвоха отовсюду. Знаете, все эти дни, пока мы не виделись, а вы притворялись абсолютно безэмоциональной марионеткой, я…

— Знаю, — перебил ее Залман, в его голосе прозвучала неожиданная нежность. — Я видел вас.

Он поднял обе руки и медленно, чтобы не испугать, положил их на плечи Элизабет.

— Я сидел за этими чертовыми шахматами, и смотрел на то, как вы стоите у стены, — его пальцы плавно прошлись по напряженным узлам мышц у самого основания ее шеи. — Ваша трапециевидная мышца была спазмирована так, словно вы были титаном, который пытается удержать на плечах свод этого здания. Элизабет, вы даже почти не моргали. Когда эта девушка подошла ко мне, вы сжали челюсть с такой силой, что я всерьез задумался над тем, можно ли таким образом сломать зубы…

Элизабет закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы уверенно, но очень бережно разминают камень, в который превратились ее плечи.

— Мне казалось, я сойду с ума от этой вашей игры, Залман! — прошептала она, голос девушки дрогнул. — Эта Амалия так беспардонно трогала вас, а я должна была просто стоять и смотреть.

Залман тихо хмыкнул. Его руки скользнули с плеч Элизабет на предплечья, а затем он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.

— Прикосновение мисс Дюпре вызвало у меня лишь легкое раздражение кожных рецепторов. А вот запах ее парфюма нарушал ольфакторный баланс в радиусе двух метров! Но то, как вы на это смотрели…

Его пальцы нащупали пульс на запястье девушки, скользнув прямо под бесполезный сейчас трекер.

— Ваш пульс тогда подскочил до девяноста ударов, если не больше. Зрачки расширились, дыхание сбилось на поверхностное. Я разыгрывал партию, но в этот самый момент мне искренне захотелось перевернуть этот стол, выбросить француженку куда подальше в коридор и объяснить вам, что единственная аномалия, которая меня интересует — это вы.

Элизабет открыла глаза. Сердце в груди забилось так сильно, что казалось, сейчас выпрыгнет.

— Вы так уверенно это говорите, — выдохнула девушка, не в силах оторвать взгляд от его губ. — Как будто просто решаете физическую задачу.

— Да нет, просто констатирую факт, — Залман поднял руку и запустил пальцы в ее распущенные волосы, зарываясь в них. Он едва ощутимо оттянул ее голову назад, заставляя смотреть ему в глаза, но от неожиданности Элизабет шумно вдохнула, захлопав глазами. — Где ваши шпильки, куратор Коваль? Коэффициент аэродинамики снова нарушен.

— Какой кошмар, будете жаловаться на это директору Сфорце? — Элизабет попыталась ехидно улыбнуться, но губы дрожали от близости его дыхания.

— Хм? — с усмешкой оценив ее ответ, Залман покачал головой, медленно опустив ладонь на затылок девушки. — Ну что вы… я буду наслаждаться погрешностью.

Не давая возможности Элизабет обдумать его слова, Залман наклонился и накрыл ее губы своими. Это не было похоже на тот лихорадочный поцелуй в серверной, когда куратор Коваль была до чертиков напугана происходящим. Поцелуй был медленным, тягучим. Исследовательским. Губы Залмана были мягкими, но настойчивыми, он пробовал ее на вкус, скользя языком по ее нижней губе, заставляя Элизабет приоткрыть рот с тихим стоном, который потонул в тишине соляной пещеры. Его руки скользнули вниз, по ее спине, прижимая ее вплотную к своему телу. Элизабет ответила на поцелуй со всей той жаждой, которая копилась в ней все эти дни. Девушка закинула руки Залману на шею, вплетая пальцы в его волосы. Она чувствовала, как тяжело бьется его сердце под тонкой тканью футболки. Залман определенно не был роботом или «лоботомированным пациентом». Он был обжигающе живым мужчиной, и прямо сейчас он принадлежал только ей.

Залман разорвал поцелуй первым, когда им обоим перестало хватать кислорода. Он уткнулся лбом в ее лоб, тяжело выдохнув.

— Посидите со мной, — тихо попросил он и потянул Элизабет за собой вниз. Они опустились прямо на ковер из розовой соли. Залман сел, прислонившись спиной к шершавой стене, вытянул ноги и потянул Элизабет на себя, усаживая ее спиной к своей груди, между своих ног. Элизабет послушно откинулась назад, руки мужчины обвили ее талию, прижимая к себе. Она чувствовала его тепло всем телом. Сейчас зал галотерапии казался девушке самым безопасным местом во всем «Апейроне». Она не думала ни о протоколах, ни о деньгах, ни об Альдо Сфорце. Куратор Коваль положила свои ладони поверх его рук, сцепленных на ее животе.

— Значит, взлом системы «Апейрона» планируется уже завтра… ну, правильнее даже будет сказать, сегодня, — произнесла Элизабет, глядя на янтарные блики на противоположной стене. Ей не хотелось сейчас говорить об этом всем, но тревога за его жизнь все еще жила где-то на задворках затуманенного сознания.

— Сфорца изменил расписание. Совет директоров должен был пройти в понедельник, но был перенесен на эту пятницу, — Залман зарылся носом в волосы девушки, вдыхая запах ее яблочного шампуня. — Я сделаю так, чтобы терминал Вейна не находился под наблюдением охраны на некоторое время, пока он сам будет на собрании.

— Мне страшно, Залман, — честно призналась Элизабет, вцепившись пальцами в его ладонь. — Я боюсь не за себя, если меня уволят… я как-нибудь найду способ оплатить счета Ганса. Я боюсь за вас. Если я попадусь в кабинете Вейна и вся наша схема всплывет на поверхность, они вколют вам настоящую дозу…

Залман крепче прижал девушку к себе.

— Не успеют. Мой алгоритм защиты сложнее, чем их протоколы безопасности. И я не позволю им навредить вам, Элиза… бет, — хмыкнув, словно поразмыслив над чем-то, мужчина положил голову на плечо куратору Коваль. — Мне хочется обращаться к вам «Элиза». Позволите? Мы можем обращаться друг к другу на «ты»?

— Можете… можешь обращаться ко мне, как пожелаешь, — уверенно закивав, ответила Элизабет, опустив глаза и закусив губу. Залман на некоторое время замолчал, а девушка нервно размышляла над тем, что еще будет важно уточнить перед запланированной «операцией». Но мужчина, похоже, абсолютно не был настроен обсуждать сейчас их план, и подчеркнуто пытался сменить тему, чтобы не тревожить Элизабет еще больше.

— Расскажешь мне о своем брате? — вдруг попросил он мягко. — О Гансе, какой он?

Элизабет замерла в его объятиях. Никто и никогда в «Апейроне» не расспрашивал ее о Гансе. Для всех сотрудников и самого директора Сфорцы было достаточно того факта, что у девушки был тяжелобольной брат, которому требовалось немало средств на лечение. Это было лишь удобным рычагом давления, «уязвимостью», которую можно было контролировать. А Залман интересовался искренне, так как ему было важно знать, кого любит его Королева. Элизабет прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться в кольце его сильных рук, и глубоко вдохнула соленый теплый воздух.

— Он… как маленькая, но очень яркая звездочка, — начала девушка, ее голос зазвучал непривычно мягко, вырываясь из скорлупы профессиональной сухости. — До того, как болезнь начала разрушать его миелиновые оболочки, Ганс не мог усидеть на месте ни секунды. Он обожал космос! Мы с ним собрали телескоп из старых труб и линз, которые я находила на гаражных распродажах. Ганс мог часами рассказывать мне о квазарах, черных дырах и расширении Вселенной, пока отец… кричал на мать в соседней комнате.

Залман слушал ее, не перебивая. Его большой палец успокаивающе поглаживал ее руку.

— Ганс всегда был моим спасением от хаоса, — продолжила Элизабет, в ее глазах блеснули непролитые слезы. — Но сейчас… его тело предает его. Он заперт в кресле, дышит через аппарат, но его мозг все еще там. Ганс все еще смотрит документальные фильмы и шутит так, что медсестры в хосписе краснеют. Я не могу его потерять, Залман. Он — единственное правильное, что было и есть в моей семье.

Куратор Коваль замолчала, чувствуя себя обнаженной, после такого откровенного монолога. Залман уткнулся подбородком в ее макушку.

— Элиза, ты спасаешь не просто брата, а целый космос внутри одного человека. И я обещаю, мы выберемся отсюда, и ты подаришь ему лучший телескоп, какой только существует. Мы настроим его так, чтобы Ганс смог увидеть формирование новых галактик.

— Звучит здорово, — с легкой улыбкой прошептала Элизабет в ответ на слова, которые прозвучали с железобетонной уверенностью. Ей такой уверенности в своем будущем сейчас определенно не хватало. — А что насчет тебя? Что любит Залман Левин, когда не играет в шахматы сам с собой и не взламывает системы безопасности крупных корпораций?

Залман утробно рассмеялся, вибрация от его смеха передалась ее спине.

— Я люблю тишину. А еще, архитектуру мостов.

— Мостов? — девушка чуть повернула голову, чтобы видеть профиль Залмана в блеклом янтарном свете.

— Ага. В детстве, когда отец пытался заставить меня играть в бейсбол с другими мальчишками, я сбегал и строил мосты из спичек и клея. Меня завораживало то, как распределяется напряжение. Как хрупкие и тонкие элементы, если соединить их под правильным углом, могут выдерживать колоссальный вес, — мужчина задумчиво посмотрел на розовые кристаллы соли перед ними. — Мой мозг всегда был для меня проблемой, он работает на слишком высоких частотах. Я вижу паттерны во всем: в трещинах на асфальте, в ритме капель дождя, в мимике людей. Люди всегда были для меня хаосом, который невозможно структурировать.

Залман сделал паузу, его руки, лежащие на талии Элизабет, скользнули чуть выше, обхватывая ее ребра.

— Но не так давно все изменилось. В первый же день в этом месте, когда в моей палате объявилась одна перепуганная девушка с глазами, как у олененка… я вдруг понял, что хочу изучить этот хаос. Сначала мысль о том, что отец решил запереть меня в этой психушке для богачей, меня расстраивала и злила. Я даже не знал, насколько сильно изменится моя жизнь. Элиза, рядом с тобой в голове наступает правильная тишина, вовсе не та, о которой с пеной у рта скандирует Альдо Сфорца. Ты мой мост, который принимает на себя все напряжение, не позволяя мне сломаться.

Куратор Коваль вжала голову в плечи, не зная, куда деваться от накативших на нее эмоций. Девушка всегда считала себя слабой, невротичной, неправильной, а он сидел здесь, человек, фамилию которого боялась половина Уолл-Стрит, и говорил ей, что она — его опора. Решив, что никаким словами она сейчас не сможет выразить свои чувства, Элизабет развернулась в руках Залмана и перекинула ногу через его бедра, усаживаясь к нему на колени лицом к лицу. Он шумно втянул воздух, руки мужчины мгновенно легли на ее бедра.

— Решила окончательно меня с ума свести? — склонив голову набок, едва слышно произнес Залман, глядя на ее раскрасневшееся лицо и припухшие губы.

— Сам сказал, что тебе нравится эта аномалия, — игриво шепнула в ответ Элизабет. Девушка запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Поцелуй вспыхнул мгновенно, без долгих прелюдий, в нем теперь царила обжигающая, концентрированная страсть. Залман целовал ее жадно, перехватывая инициативу, его руки скользнули под свободную футболку Элизабет. Горячие пальцы очертили изгиб ее талии, прошлись по гладкой коже спины, заставляя девушку выгнуться навстречу. Он знал анатомию в совершенстве, и каждое его прикосновение было математически точным ударом по ее нервным окончаниям. Элизабет чувствовала жар, исходящий от него. Она тоже не осталась в долгу, руки девушки изучающе перемещались по тонкой ткани его черной футболки, касаясь рельефных мышц груди и живота. Когда Элизабет одной рукой занырнула под его одежду и провела ногтями по спине, Залман шумно выдохнул, отрываясь от ее губ и перемещая поцелуи на ее шею. Он целовал ее ключицы, спускаясь ниже, обжигая кожу горячим дыханием. Легкая щетина слегка царапала чувствительную шею Элизабет, вызывая сладкую дрожь.

Девушка откинула голову назад, едва ли не задыхаясь от удовольствия, ее пальцы сжались на его плечах. Если бы трекеры сейчас передавали данные на главный пульт, сирена взвыла бы на всю клинику, фиксируя запредельные уровни адреналина и окситоцина. Но система была слепа, они существовали только друг для друга в этом янтарном полумраке. Рука Залмана скользнула вперед, оглаживая живот Элизабет и поднимаясь к груди. Девушка подавалась вперед, вжимаясь в него всем телом. Мужчина чувствовал каждое ее движение, читал ее реакции лучше любого медицинского сканера.

— Ты такая красивая, Элиза, — голос Залмана изменился до неузнаваемости. — Такая… живая.

Когда мужчина приподнял край ее свободной белой футболки, Элизабет не стала сопротивляться. Наоборот, она сама вскинула руки вверх, позволяя ему стянуть ткань через голову. Футболка неслышно упала куда-то на усыпанный солью пол. В янтарном свете галокамеры кожа девушки казалась покрытой тонким слоем жидкого золота. Залман смотрел на нее так, словно Элизабет была ответом на вопрос, который мучил его всю жизнь. Его глаза потемнели еще сильнее, зрачки расширились, проглотив радужку почти целиком. Во взгляде не было пошлости или грубой похоти, в нем скорее читалось едва ли не религиозное восхищение исследователя, которому наконец-то позволили прикоснуться к величайшей тайне Вселенной. Залман очень медленно провел кончиками пальцев по линии от ее ключиц и ниже, а затем очертил контур ее ребер. Его прикосновения были обжигающе легкими, дразнящими. Элизабет задрожала, каждый миллиметр ее кожи, до которого он дотрагивался, отзывался роем электрических искр.

— Твоя терморегуляция изменилась, — прошептал Залман, не отрывая взгляда от ее тяжело вздымающейся груди. — Если бы я мог видеть тебя в инфракрасном спектре, Элиза, ты бы ослепила меня своим свечением.

— Тогда не смотри… чувствуй, — выдохнула девушка, на глазах смелея от его слов. Элизабет подалась вперед и сама потянулась к краю его черной футболки. Залман мгновенно понял ее намерение, он перехватил ткань и одним резким движением стянул футболку с себя, отшвырнув ее в темноту. Дыхание девушки снова сбилось. Одно дело, видеть его полуобнаженным в процедурной, сохраняя дистанцию, и совсем другое — сидеть на его бедрах, касаясь его груди своими собственными руками. Тело Залмана было совершенным механизмом. Твердые, рельефные мышцы груди, кубики пресса, глубокая линия, спускающаяся от пупка под пояс серых спортивных штанов. Элизабет положила ладони ему на грудь, прямо туда, где под ребрами бешено колотилось его сердце. Ритм был рваным, тяжелым и быстрым.

— Шестьдесят ударов в минуту, да? — с пьяной от нежности улыбкой прошептала девушка, поглаживая его кожу. — Похоже, ваша система тоже дает сбой, мистер Левин.

— Еще бы, моя система сейчас проходит через точку плавления, — глухо отозвался Залман. Он обхватил Элизабет за талию и мягко, но властно потянул на себя, заставляя Элизабет прижаться к нему вплотную. Она ахнула, когда ее живот коснулся его горячего, твердого пресса. Разница текстур, жар их тел, биение двух сердец, сливающихся в один сумасшедший ритм, все это было слишком остро и ярко после дней, проведенных в эмоциональном вакууме.

Залман снова поцеловал ее, жадно, глубоко, собственнически. Элизабет обхватила его лицо руками, ей хотелось впитать его в себя, слиться с ним, забыть о том, кто они и где находятся. Девушка тихо выдохнула его имя, вплетая кончики пальцев в волосы мужчины и притягивая его ближе к себе. От осознания того, что этот гениальный, контролирующий все вокруг мужчина сейчас теряет контроль из-за нее, у Элизабет срывало крышу. Она скользнула руками по его плечам вниз, по рукам, переплетая свои пальцы с его.

— Я ни к кому не чувствовала ничего подобного, никогда, — переводя дыхание, прошептала она. Залман медленно отстранился, его губы были влажными, глаза горели первобытным огнем.

— Потому что ты заперла свои собственные эмоции и боялась их, — его бархатный голос вибрировал по коже Элизабет. — Боялась своих реакций. Но твое тело, словно изящный музыкальный инструмент, создано для того, чтобы резонировать. И я… хочу быть тем, кто задает эту частоту.

Залман аккуратно, придерживая девушку за талию, отклонился назад, ложась спиной прямо на розовые кристаллы соли, после чего потянул Элизабет за собой. Соляной пол был шероховатым и теплым, но она не чувствовала дискомфорта, Залман стал для нее щитом, принимая всю жесткость на свою спину. Девушка лежала на нем, чувствуя каждый мускул его тела. Ее распущенные волосы упали вперед, создавая вокруг их лиц интимный, закрытый от всего мира шатер. Руки Залмана скользнули по ее бокам вниз, задевая пальцами резинку ее штанов и задерживаясь на ней.

— Если ты говоришь, что не можешь избавиться от своей брони сама, я могу помочь, — во взгляде мужчины застыл немой вопрос, он смотрел Элизабет прямо в глаза, отчего у той заалели щеки, свидетельствуя о пожирающем ее огне. Залман демонстрировал уважение к ее границам, поэтому бездействовал, ожидая какой-то реакции от девушки. Вместо ответа Элизабет спешно закивала, поджав губы, после чего завалилась на его грудь, пряча раскрасневшееся лицо. С легкой усмешкой, Залман прикоснулся губами к макушке девушки, прикрывая глаза, его руки тут же продолжили свой путь, прикасаясь к ее обнаженным бедрам. Пальцы, привыкшие к тончайшей работе с микросхемами, исследовали гладкость тела Элизабет. Он поглаживал ее бедра, поднимаясь все выше, пока его пальцы не коснулись внутренней стороны ее ног. Девушка открывалась ему с пугающим доверием. Она приподнялась на руках, и потянулась к нему за поцелуем. Когда пальцы Залмана зашли еще дальше, напрочь разрушая все границы, еще существующие между ними, Элизабет вскрикнула прямо ему в губы, впиваясь ногтями в его плечи.

— Тише, моя Королева, тише, — шептал он, целуя ее поочередно в уголок рта, щеку и скулу. — Мы в слепой зоне. Никто не слышит, я все контролирую.

Но Залман лгал, никакого контроля больше не существовало. Его движения были медленными и тягучими, он находил самые чувствительные точки с точностью локатора. Знал, когда нужно ускорить темп, а когда замедлиться, доводя девушку до сладкой агонии. Элизабет никогда не была так обнажена, не физически, эмоционально. Вся ее жизнь в «Апейроне» строилась на удержании лица. Вдох на четыре, выдох на восемь. Нельзя кричать, нельзя плакать, нельзя показывать слабость. Но здесь, на груди Залмана, под его руками, она буквально рассыпалась на части. Она всхлипывала, кусала его плечи, когда волны удовольствия становились невыносимыми, умоляла, не понимая, просит ли она остановиться или продолжать вечно. Глаза Элизабет были закрыты, поэтому она не видела того, какой колорит эмоций царил на лице Залмана, насколько сильно были сжаты его челюсти. Ему самому требовалась сейчас нечеловеческая выдержка, чтобы не раздеться, не перевернуть ее на спину и не взять прямо здесь и сейчас, грубо и жадно. Но Залман сдерживал себя, он хотел отдать все ей. Хотел сломать ее ледяной панцирь, взращенный «Апейроном», окончательно.

— Твой пульс сейчас превышает сто сорок ударов, — горячо прошептал мужчина на ухо Элизабет. — Уровень дофамина зашкаливает, окситоцин затапливает твой мозг. Сфорца наверняка назвал бы это интоксикацией. А я называю это… абсолютной красотой.

Этот безумный физиологический шепот стал для Элизабет последней каплей. Ее тело натянулось как струна, и в следующий момент она сорвалась в бездну. Это был ее собственный хаос, вырвавшийся на свободу. Элизабет закричала, глуша свой крик о шею Залмана, сжимала его плечо своими пальчиками так крепко, словно он был единственным, что удерживало ее от падения в космос. Волны жара расходились от низа живота по всему телу, до самых кончиков пальцев. Браслет на руке Элизабет, если бы он сейчас работал, вероятно, взорвался бы от перегрузки. Залман крепко держал ее, прижимая к себе, гладил девушку по волосам, целовал ее влажный висок, впитывая ее реакцию, как свою собственную победу. Когда дрожь начала постепенно стихать, Элизабет обессилено свалилась ему на грудь, со свистом втягивала воздух, ее тело было тяжелым, расслабленным, лишенным любого напряжения.

Залман и Элизабет лежали в тишине галокамеры очень долго, единственным звуком был стук их сердец. Девушке абсолютно не хотелось двигаться. Никогда в жизни ей не было так хорошо, так безопасно и тепло. Она слушала, как Залман медленно перебирает пряди ее волос. Спустя некоторое время, Элизабет приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. Грудь Залмана блестела от пота, сложно было понять, его собственного, или ее. Девушка положила свою руку ему на грудь, и неспешно скользнула рукой вниз по животу.

— Вы остались ни с чем, мистер Левин, — игриво прошептала она с лукавой улыбкой, касаясь его через ткань. Залман резко втянул воздух, перехватывая ее руку за запястье.

— Элиза, если ты продолжишь это делать, я забуду о том, что пол покрыт крупной солью, и мы не уйдем отсюда до утра, — угрожающе произнес он, после чего поднес ладонь девушки к своим губам и поцеловал костяшки пальцев. — Свое статическое напряжение я могу контролировать, не беспокойся. Нам уже скоро возвращаться. Не забывай, какое важное мероприятие назначено на этот день, тебе нужно хорошо выспаться.

Залман был прав, время было их врагом. С разочарованным вздохом, Элизабет нехотя слезла с него, и мужчина сел, потирая лицо руками, пытаясь вернуть своему мозгу аналитическую ясность. Девушка потянулась за своей футболкой, но Залман опередил ее. Он поднял белую ткань с пола, но не отдал Элизабет. Вместо этого он сам аккуратно надел футболку на Элизабет, продев ее руки в рукава, словно девушка была драгоценной фарфоровой куклой. Залман поправил ее воротник, а затем его руки задержались на плечах куратора Коваль.

— Совсем скоро мы обрушим мир Альдо Сфорцы, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. От недавней страсти в его взгляде остался лишь тлеющий уголек, уступив место решимости. — С этого момента мы снова становимся незнакомцами. Никаких зрительных контактов и случайных разговоров. Если Вейн заподозрит хоть малейшую аномалию в твоем поведении…

— Не заподозрит, — Элизабет положила руки поверх его ладоней. — Я сыграю идеальную Королеву, Залман.

— В этом я не сомневаюсь.

Он наклонился и коротко поцеловал ее, словно запечатывая тем самым их договор. Элизабет покинула зал галотерапии первой. Она шла по ночным безмолвным коридорам «Апейрона», чувствуя, как ткань одежды горит на ее коже, на губах все еще оставался вкус соли и поцелуев. «Нейро-Синтез» снова подключился к сети, диод загорелся привычным зеленым светом. Элизабет посмотрела на эту лампочку и презрительно усмехнулась. Альдо Сфорца думал, что создал идеальную систему контроля, но он не учел только одного закона физики, который Залман Левин знал в совершенстве.

Чем сильнее ты сжимаешь пружину, тем разрушительнее будет ее удар, когда она сорвется с предохранителя.

День, который должен был изменить историю «Апейрона», начался для Элизабет с того, что она порезала палец. Девушка стояла перед зеркалом в ванной, в руках у нее был старый серебряный кулон на тонкой цепочке — единственное украшение, доставшееся от матери. Устав разрешал носить личные вещи только в том случае, если они были полностью скрыты под глухим воротником форменной одежды и не содержали смарт-чипов. Пальцы Элизабет дрожали мелкой противной дрожью, которую она никак не могла унять. Замок кулона заело, она попыталась поддеть крошечную защелку ногтем, но рука соскользнула, и острый край металла глубоко царапнул подушечку указательного пальца. Девушка выругалась сквозь стиснутые зубы, слизывая выступившую каплю крови. Солоноватый вкус железа на языке показался Элизабет пророческим. Сегодня все будет на грани, и она может истечь кровью, как минимум, фигурально.

Девушка заставила себя сделать медленный вдох, успокоила руки и наконец открыла створку кулона. Оттуда на нее посмотрело улыбающееся лицо десятилетнего Ганса с выцветшей, обрезанной по краям фотографии. Элизабет бережно вытащила снимок, сложила его и спрятала в карман брюк. Затем она взяла с края раковины микро-накопитель, который ей передал Залман. Куратор Коваль вложила его в кулон на место фотографии брата и защелкнула металл. Когда она надела цепочку на шею, холодное серебро легло прямо в ямочку между ключицами. Флешка внутри кулона казалась невыносимо тяжелой, словно она весила не пару граммов, а целую тонну. Она обжигала кожу, пульсировала, кричала о том, что Элизабет Коваль, идеальный и послушный куратор сектора «Б», готовится совершить акт корпоративного терроризма. Элизабет посмотрела на свое отражение в зеркале. Вчера ночью, в янтарном свете соляной пещеры, она была живой, растрепанной и задыхающейся от страсти в руках Залмана. Сегодня же она должна была стать бесплотным призраком. Инструментом. На левом запястье девушки зеленым светом горел браслет «Нейро-Синтез». «Последний день мы живем по вашим правилам, мистер Сфорца» — подумала Элизабет, погладив гладкий металл.

Утренняя рутина в Секторе «А» превратилась для нее в изматывающую пытку временем, каждая минута тянулась как густой сироп. Элизабет разносила утренние витаминные комплексы, измеряла давление пациентам, вежливо и отстраненно кивала в ответ на их пустые, бессмысленные комментарии. Маркус Гейл долго рассказывал ей о том, как прекрасно он выспался и как его больше не волнуют проблемы логистики на азиатском рынке. Амалия Дюпре жаловалась на температуру воды в душевой. Девушка слушала их, улыбалась натянутой улыбкой, а внутри нее, как неумолимый метроном, тикал обратный отсчет.

Когда наступило обеденное время, страх Элизабет постепенно начал обретать форму, так как близился первый этап их с Залманом плана. По пути в столовую девушка проверила заряд лазерного микро-перфоратора в своем кармане. Залман научил ее, как снять с него медицинский ограничитель мощности. Теперь это был не просто инструмент для забора крови, а миниатюрный резак. Вскоре она уже стояла на своем посту у входа в столовую Сектора «А», прижимая к груди планшет. Залман Левин сидел за крайним столиком у панорамного окна. Как всегда один, и как всегда с идеально прямой спиной, опущенными плечами и пустым взглядом, устремленным в заснеженную даль. Он монотонно, движение за движением, словно плохо запрограммированный робот, отправлял в рот кубики паровой рыбы. Элизабет не могла оторвать от него глаз, хотя правила предписывали ей следить за всем залом. Ей нужно было подтверждение, хоть какой-то знак, что их план саботажа в силе.

И Залман не подвел. Когда он закончил трапезу, то вытер губы бумажной салфеткой и медленно положил металлическую вилку на край своего эко-подноса. Слишком уж близко к краю. Центр тяжести сместился, вилка качнулась и с тихим, но отчетливым звоном соскользнула с пластика, упав на глянцевый пол столовой. Это выглядело как обычное бытовое происшествие, но в выверенном до миллиметра мире «Апейрона» даже упавший прибор привлекал внимание охраны. К столику Залмана тут же, чеканя шаг, метнулся дежурный санитар тишины.

— Позвольте, пациент сто двенадцать. Не наклоняйтесь, это может вызвать скачок внутричерепного давления после приема пищи, — санитар присел на корточки, чтобы поднять вилку, и Элизабет затаила дыхание. В ту секунду, когда белая фуражка охранника скрылась под столешницей, движения Залмана неуловимо изменились. Его левая рука, до этого безвольно лежавшая на колене, со змеиной скоростью метнулась к нагрудному карману пижамы. Быстрым движением фокусника он вытащил свою пластиковую ключ-карту пациента, толстый кусок полимера с впаянными микросхемами, и сунул ее прямо под край керамической тарелки на подносе. Все это заняло меньше секунды. Когда санитар вынырнул из-под стола с поднятой вилкой, Залман уже сидел абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, с все тем же непроницаемым выражением лица.

— Ваш поднос будет утилизирован, мистер Левин, — санитар забрал поднос вместе с тарелкой, под которой теперь была надежно спрятана пластиковая бомба замедленного действия, и понес его к автоматическому био-утилизатору, встроенному в стену зала. Сердце Элизабет забилось о ребра, как птица в клетке. Био-утилизатор представлял собой мощный промышленный шредер, который перемалывал органические остатки еды в жидкую кашицу для гидропонных ферм клиники. Механизм не был рассчитан на плотный, армированный чипами и металлом пластик медицинских карт.

Санитар вставил поднос в приемник, раздался мощный гул всасывающего механизма. Элизабет ждала скрежета, визга ломающихся лезвий, дыма, но… ничего не произошло. Утилизатор просто проглотил поднос, мигнул зеленым индикатором «Обработка» и мирно затих, продолжая свое ровное гудение. Куратор Коваль нахмурилась. Неужели карта проскочила мимо фрез? Залман ошибся в расчетах зазоров? Их план сорвался, даже не успев начаться? Она перевела взгляд на столик у окна. Залман медленно, шаркающей походкой поднялся из-за стола и направился к выходу из столовой. Их маршруты должны были пересечься. Мужчина шел мимо нее, глядя прямо перед собой, на его лице не было ни тени разочарования или паники. Когда их разделяли жалкие полметра, Элизабет услышала едва различимый, произнесенный на одном выдохе, шепот:

— Пятнадцать минут.

Элизабет вздрогнула. Чертов гений с мозгом компьютера. Он не просто бросил карту в шредер, надеясь на удачу, а засунул ее между дном тарелки и пазами подноса так, чтобы она застряла во внутренних валах измельчителя, где механизм будет медленно, миллиметр за миллиметром, перетирать ее. Трение пластика и металла неизбежно вызовет критический перегрев, плавку микросхем и, как следствие, едкий дым. Залман рассчитал даже время нагрева, чтобы дать своей «криминальной напарнице» идеальную фору для подъема на нужный этаж.

В 13:35 Элизабет уже находилась в коридоре второго яруса, направляясь к служебным лифтам административного блока. До назначенного времени совета директоров оставалось двадцать пять минут. И именно в этот момент двери главного прозрачного лифта разъехались в стороны, и оттуда стремительным шагом вышел доктор Конрад Вейн. Элизабет инстинктивно вжалась спиной в прохладную матовую стену, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Вейн выглядел как хищник перед прыжком. На нем был безупречный темно-синий костюм, волосы уложены волосок к волоску. В руках он сжимал кожаную папку с логотипом «Апейрона». Старший физиолог явно спешил наверх, в кабинет директора, на тот самый совет, который был единственной причиной, почему его собственный терминал сегодня останется без присмотра.

Вейн остановился, заметив девушку краем глаза. Его бледные глаза скользнули по фигуре Элизабет с привычным высокомерием, оценивая ее внешний вид.

— Куратор Коваль, — голос старшего физиолога прозвучал как щелчок хлыста в пустом коридоре. — Что вы делаете в транзитном крыле? Ваша зона ответственности сейчас в секторе «А».

Элизабет похолодела. Если Вейн прикажет ей спуститься вниз и проконтролирует это, весь план рухнет в тартарары. Все, ради чего Залман терпел процедуру трехфазного детокса, все, ради чего она рисковала свободой, закончится прямо здесь. Девушке пришлось прибегнуть к самой омерзительной, но самой действенной тактике из арсенала «Апейрона» — абсолютной и безоговорочной покорности. Элизабет опустила глаза в пол, сложила руки на животе в жесте подчинения и прижала ладонь к тому месту, где под тканью прятался серебряный кулон с вирусом.

— Прошу прощения, доктор Вейн, — голос куратора Коваль зазвучал тихо, почти заискивающе. — Я направляюсь в физический архив на втором уровне, мне необходимо запросить бумажные распечатки динамики глубокого сна для мистера Гейла. Электронная база в секторе «А» выдает ошибку синхронизации, а я не хочу оставлять пробелы в его вечернем отчете для вас.

Вейн раздраженно цокнул языком, взглянув на свои дорогие наручные часы.

— Вечно эти программные сбои на нижних уровнях. Инженерам давно пора обновить хаб, — старший физиолог перевел взгляд на ее зеленый браслет, убеждаясь, что куратор не испытывает стресса или недовольства. — Хорошо, сделайте запрос и немедленно возвращайтесь к своим подопечным. И не забудьте проконтролировать вечернее кварцевание палат. Вчера в сто двенадцатой уровень озона был ниже нормы. Я проверю ваши логи вечером лично.

— Разумеется, доктор! Все будет выполнено в точности. Удачи вам на совете, — Элизабет выдавила из себя слова, которые царапали горло. Вейн фыркнул, не удосужившись ответить на пожелание, и прошел мимо нее, оставляя за собой шлейф резкого цитрусового парфюма. Девушка медленно подняла голову и посмотрела на его спину, удаляющуюся к лестнице. Ее ногти впивались в ладони. Элизабет ненавидела этот его холодный тон, ненавидела власть, которой он упивался. Ненавидела то, с каким садистским удовольствием Конрад Вейн ломал людей вроде Залмана. «Проверяй мои логи сколько влезет, кретин» — мстительно подумала куратор Коваль, чувствуя, как кулон на груди нагревается от температуры ее тела. — «Если все удастся, вечером тебе будет не до моих отчетов. Сегодня вечером вы вместе со Сфорцей потеряете все».

В 13:52 Элизабет, обойдя посты охраны по техническим лестницам для персонала, поднялась на третий, административный ярус клиники. Это было самое защищенное место во всем «Апейроне», здесь находились кабинеты высшего руководства, главный пульт службы безопасности и серверная связи с внешним миром. Коридоры здесь были графитово-серыми, устланными толстым, пружинящим под ногами ковролином, полностью поглощающим звук шагов. В самом конце длинного коридора находилась массивная дверь кабинета Альдо Сфорцы. Сейчас за ней, скорее всего, Вейн уже подключал защищенную видеосвязь для общения с инвесторами Уолл-Стрит. А в десяти метрах от Элизабет, по левую сторону коридора, располагалась дверь из темного матового смарт-стекла — кабинет старшего физиолога. Ее цель и ее точка невозврата.

Проблема сейчас заключалась в том, что прямо перед входом в это крыло стоял стационарный пост охраны. Двое санитаров тишины, крепких мужчин в белой униформе, с рациями и парализаторами на поясах, лениво переговаривались, наблюдая за длинным коридором. Пройти мимо них к кабинету Вейна без специального допуска администратора было физически невозможно. Они бы остановили Элизабет еще за десять шагов до двери.

Девушка скользнула за угол, спрятавшись в небольшой нише с декоративным фикусом и кулером для воды, и достала планшет. На часах светилось 13:55. Она прижала свободную руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце, ее браслет начал предательски теплеть. Зеленый диод замигал, переходя в желтый спектр.

Пульс: 92 удара в минуту.

Элизабет зажмурилась, представляя перед собой глаза Залмана, его спокойное лицо, его голос, обещающий, что все будет хорошо. Желтое мигание прекратилось, сменившись фальшивым зеленым. Куратор Коваль день ото дня все лучше контролировала свою биологию.

13:57. Санитары у поста продолжали тихо переговариваться, обсуждая график дежурств на выходные. 13:58. Элизабет покрылась липким потом. А что, если механизм утилизатора оказался слишком мощным? Что, если карта Залмана просто провалилась в отстойник и не загорелась? Что, если диспетчер не поднимет тревогу? Ей придется выйти отсюда ни с чем. 13:59. Девушка до боли прикусила внутреннюю сторону щеки. Время для нее, казалось, остановилось.

И ровно в 14:00, секунда в секунду, тишину графитового коридора разорвал пронзительный визгливый звук. Это была не сирена общей эвакуации, от которой закладывает уши и мигают красные лампы под потолком, а локальный, вибрирующий зуммер технической тревоги, который раздавался исключительно на постах охраны. Рация на плече старшего санитара ожила, выплевывая статические помехи и искаженный, почти панический голос дежурного диспетчера: «Пост Три-Альфа! Внимание, пост Три-Альфа! Код Желтый! Локальное возгорание в секторе „А“! Задымление в системе пищевой утилизации столовой! Органика горит с выделением токсичного пластика. Автоматическое порошковое пожаротушение не справляется, сбой валов. Всем свободным сотрудникам немедленно спуститься для оцепления периметра и возможной эвакуации пациентов из зоны задымления!»

Санитары у поста мгновенно подобрались, их ленивая расслабленность испарилась.

— Понял, диспетчер, код Желтый принял, выдвигаемся! — рявкнул старший из них, нажимая кнопку тангенты на рации. Он повернулся к напарнику, с искаженным от раздражения лицом. — Погнали. Если этот дым пойдет по системе вентиляции в палаты, Сфорца нас на куски порежет за нарушение дыхательных протоколов у пациентов.

Они сорвались с места, бросив свой пост, и тяжелым бегом понеслись к лестнице, ведущей вниз. Санитары даже не посмотрели в сторону темной ниши, где, вжавшись в стену и не дыша, пряталась Элизабет. Спустя пятнадцать секунд коридор административного яруса полностью опустел. Элизабет медленно выдохнула и выскользнула из укрытия. Таймер был запущен, у нее было максимум пять, может быть, семь минут до того, как диспетчер или техники в столовой поймут, что возгорание ничтожно мало, всего лишь тлеющая пластиковая карточка, и вернут охрану на этажи. Если она даже ненадолго задержится, ее встретят на выходе.

Куратор Коваль бесшумно побежала по ковролину к матовой двери кабинета Конрада Вейна. Внешней ручки на двери не было, только гладкая панель биометрического замка. Под стеклом мигал красный диод, требующий прикосновения пальца и одновременного сканирования сетчатки глаза. Залман предупреждал ее, что обойти такой замок программно, не имея физического отпечатка Вейна, невозможно. «Системы безопасности в этом центре параноидальны, Элизабет. Но у любой паранойи есть слепое пятно — страх перед физической поломкой». Элизабет дрожащими руками достала из кармана туники медицинский лазерный микро-перфоратор. Тот самый прибор, которым она каждый день брала кровь у своих пациентов, прожигая микроскопические безболезненные отверстия в их коже.

Только сейчас, следуя инструкции Залмана, она предварительно выкрутила мощность луча на абсолютный максимум, сорвав блокировочную пломбу. Девушка прижала тонкое металлическое дуло перфоратора прямо к стеклянному глазку сканера сетчатки на замке. Глубокий вдох. Элизабет нажала кнопку спуска. Крошечный, невидимый глазу лазерный луч ударил в оптику, раздался тихий треск плавящегося стекла, и в воздухе мгновенно запахло жженым пластиком и паленой изоляцией. Красный диод на замке судорожно замигал и погас. Оптический сенсор был выжжен дотла. Система безопасности кабинета, зафиксировав критическое повреждение считывающего оборудования, сделала именно то, что заложили в нее инженеры на случай пожара, землетрясения или другой катастрофы, когда биометрия выходит из строя. Она перешла в режим экстренной разблокировки, чтобы люди, которые могли бы находиться внутри, не оказались заперты в ловушке.

Раздался тяжелый металлический щелчок, и матовая смарт-дверь кабинета Вейна слегка приоткрылась, отпуская магнитный засов. Элизабет навалилась на нее плечом, влетела внутрь и мгновенно, всем весом захлопнула створку за собой. Кабинет старшего физиолога был воплощением расчетливой власти. В отличие от теплого деревянного логова Альдо Сфорцы, здесь все кричало о стерильности и контроле. Хромированный металл, белый глянцевый пластик и черная кожа, в воздухе витал горький запах эспрессо, запрещенного для всех остальных токсина, и того самого цитрусового парфюма Вейна. Это было место, где решались судьбы сотен людей. Где Вейн с садистским удовольствием ставил кресты на жизнях таких людей, как Залман Левин.

Элизабет бросилась к массивному столу из черного закаленного стекла. В его центре возвышался главный терминал — широкий изогнутый моноблок, подключенный напрямую к центральному нейро-хабу клиники. Экран находился в спящем режиме. Девушка рухнула в кожаное кресло Вейна, сиденье еще хранило тепло его тела, и от осознания того, что он сидел здесь всего полчаса назад, Элизабет едва не стошнило. Она коснулась сенсорной панели, экран мгновенно вспыхнул ослепительно-белым светом, требуя авторизации. «Терминал Альфа-2. Введите пароль администратора». Элизабет расстегнула пуговицы воротника, отщелкнула замок своего кулона и вытащила крошечный накопитель. Она положила его на стекло стола, а затем занесла дрожащие пальцы над голографической клавиатурой. Руки тряслись так сильно, что она дважды промахнулась мимо нужных символов. Ей пришлось сжать зубы, стереть введенную абракадабру и начать заново, проговаривая про себя каждую букву пароля, добытого Залманом из библиотеки.

Vane_Protocol_Alpha_77

Девушка зажмурилась и нажала сенсорную кнопку «Enter». Экран на секунду завис. Браслет на руке Элизабет пульсировал желтым светом, грозясь вот-вот сорваться в красный спектр. А затем интерфейс приветливо пискнул и сменился. Система пустила ее, открылся рабочий стол Вейна. Он был завален системными папками, графиками стирания памяти, досье на миллионеров и отчетами для Сфорцы. У Элизабет не было ни времени, ни желания копаться в их грязных секретах. Она нащупала под монитором скрытый технический USB-порт и дрожащими пальцами вставила туда флешку до тихого щелчка. Терминал Вейна мигнул, на белом фоне идеального рабочего стола мгновенно, без всяких предупреждений, всплыло черное консольное окно. Оно не требовало никаких дополнительных команд. Вирус, гениально написанный Залманом под носом у охраны, был самораспаковывающимся. По черному экрану, как водопад, побежали стремительные, бесконечные строки кода.

Распаковка ядра… 10 %…

Обход брандмауэра протокола Нейро-Синтез… 25 %…

Переадресация локальных пакетов данных центрального хаба… 40 %…

Элизабет сидела перед экраном, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кожаного кресла, и молилась всем известным богам, чтобы загрузка шла быстрее.

55 %…

68 %…

Внезапно за дверью кабинета раздались шаги, и Элизабет перестала дышать. Кровь отхлынула от лица, оставив его мертвенно-бледным. Шаги были тяжелыми и быстрыми, кто-то шел прямо по графитовому коридору, целенаправленно направляясь к этой двери. «Вейн!» — с парализующим ужасом подумала девушка. — «Он что-то забыл для совета и возвращается в кабинет». Если он войдет сейчас и увидит ее, младшего куратора, сидящую за его столом с загружающимся вирусом — это будет конец. Не только тюрьма для нее, но и смерть для Ганса, чьи счета перестанут оплачиваться уже завтра утром. Элизабет в панике метнулась под стол, забившись в самый дальний угол, поджав колени к груди и обхватив их руками. Экран над ней продолжал мерцать, отбрасывая зловещие блики на металлическую ножку стола.

75 %…

Шаги остановились прямо за матовой дверью. Элизабет крепко зажмурилась, готовясь к тому, что створка сейчас распахнется и ее вытащат отсюда за волосы. Браслет на ее руке вспыхнул красным, фиксируя запредельный ужас, но звук тревоги, к счастью, был подавлен программой Залмана. Раздался громкий звук дергаемой дверной ручки. Дверь слегка подалась внутрь, но не открылась нараспашку. Доводчик вернул створку на место, и теперь заклинивший и расплавленный замок держал ее на одном слабом магните, который просто не поддавался с первого рывка.

— Да что за черт… — раздался за дверью грубый мужской голос, приглушенный толстым стеклом. Это был не Вейн, но Элизабет едва ли успокоила эта мысль. Мужчина еще раз дернул дверь, с силой потянув ее на себя, затем послышался звук удара пластиковой картой-пропуском по расплавленному глазку сканера.

— Эй, диспетчерская! — прохрипела рация за дверью. — У меня тут биометрия на третьем ярусе полетела. Кабинет старшего физиолога. Панель поплавилась, что ли, воняет паленым. Я не могу зайти фильтры в кондее поменять, как мистер Вейн просил. Пришлите техников с ключом!

85 %…

90 %…

Цифры на экране продолжали бежать над головой Элизабет. Девушка вжалась в ковер, боясь даже вздохнуть.

— Принято, техник будет через десять минут. В столовой какой-то переполох, ждите. Спускайтесь пока на второй ярус, — ответила рация диспетчера.

— Понял, — ответил мужчина и добавил чуть тише, уже отключив рацию. — Идут лесом значит эти фильтры.

Шаги за дверью начали удаляться, пока не стихли в конце коридора. Элизабет выдохнула так резко и шумно, что чуть не поперхнулась воздухом. Это был всего лишь техник по вентиляции, обычный уборщик, пришедший выполнить заявку Вейна. Девушка на четвереньках выползла из-под стола и поднялась над клавиатурой, опираясь дрожащими руками о стеклянную столешницу.

98 %…

99 %…

100 %.

Строки кода замерли, черное окно консоли мигнуло, очищаясь от текста. На пустом черном фоне появилась зеленая закрывающая скобка-смайлик и тут же исчезла. «Интеграция завершена. Цикл замкнут» — выдала система системное уведомление в самом углу экрана, прежде чем консоль самоликвидировалась. Вирус самоуничтожился, не оставив ни единого следа в логах терминала. Они сделали это! Вирус Залмана был внедрен в самое ядро «Апейрона».

Элизабет дернула накопитель из порта, сунула его в карман брюк и закрыла все вкладки на рабочем столе Вейна, возвращая его в первоначальный спящий вид. Она пулей вылетела из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, и бросилась к пожарной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В 14:14 Элизабет, задыхаясь от бега по бетонным маршам, выскочила в коридор Сектора «А». Она остановилась у зеркальной панели, пригладила растрепавшиеся волосы, поправила перекошенную набок тунику и шагнула в залитый дневным светом Атриум, где в это время большинство пациентов находились на послеобеденной прогулке. Остановившись у массивной белой колонны, Элизабет пыталась унять бешено колотящееся сердце, делая вид, что просто наблюдает за подопечными.

Ровно в 14:15 по всему залу Атриума, на запястьях десятков миллиардеров, жен политиков, выгоревших брокеров и кураторов клиники, одновременно раздался синхронный, едва уловимый писк. Это было похоже на звук, с которым перегорает тонкая нить накаливания в лампочке. Элизабет опустила взгляд на свою левую руку. Зеленый диод на ее браслете «Нейро-Синтез» мигнул. Затем он на секунду стал серым, словно был отключен, а затем снова загорелся ярким зеленым светом. Элизабет приложила два пальца к шее. Ее реальный пульс сейчас явно зашкаливал за сто двадцать ударов в минуту. Адреналин был на пределе, а руки тряслись от пережитого ужаса. По всем правилам «Апейрона», ее браслет должен был прямо сейчас гореть багрово-красным, вызывая вой сирен на всю клинику и призывая санитаров тишины для подавления срыва. Но диод упрямо светился зеленым. Вирус Залмана сработал, он не отключил браслеты физически, это было бы слишком очевидно и сразу вызвало бы подозрения Сфорцы. Он сделал кое-что гораздо более изящное и гениальное — закольцевал передачу данных на стороне серверов. Теперь каждый трекер в «Апейроне» транслировал на пульт охраны зацикленную кардиограмму идеального пациента. Фальшивую норму. Трекеры больше не измеряли реальный пульс, они стали просто бесполезными браслетами с зеленой лампочкой.

Элизабет подняла глаза, обводя взглядом зал. Никто из пациентов еще не понимал, что произошло. Они привыкли ничего не чувствовать, привыкли полагаться на подавляющую химию и эти датчики. Но Элизабет знала правду: Залман отключил не только браслеты, его вирус также остановил подачу нейро-блокаторов в системы вентиляции и в питьевую воду. Химия в их крови скоро начнет распадаться, уступая место их истинным эмоциям. Сфорца ослеп, его система рухнула, оставив после себя лишь красивую иллюзию контроля.

В другом конце Атриума, у стены, заросшей генетически модифицированным плющом, стоял Залман Левин. Он был одет в свою привычную песочную пижаму, плечи мужчины были опущены в позе покорного пациента. Но когда Элизабет посмотрела на него, он медленно повернул голову, и их взгляды встретились через весь зал, заполненный еще не проснувшимися людьми. И Залман, больше не прячась, не пытаясь играть роль овоща, стоя на виду у десятков камер, которые теперь передавали на пульт лишь статичные картинки, чуть склонил голову. Его губы дрогнули, складываясь в хищную, абсолютно торжествующую улыбку. И, глядя прямо в глаза Элизабет, одними губами, так, чтобы поняла только она, Залман произнес:

— Шах и мат.

Элизабет улыбнулась ему в ответ, ее сердце билось как сумасшедшее, адреналин кипел в крови, но зеленая лампочка на ее запястье надежно хранила эту тайну. Идеальная тюрьма Альдо Сфорцы была взломана изнутри, теперь оставалось лишь дождаться, когда ее узники проснутся. И этот процесс определенно будет далек от спокойного.

На следующий день, зайдя на утреннее дежурство в столовую, Элизабет сразу поняла: эффект отмены начался. Вчерашний вирус перекрыл подачу микродоз синтетических седативных препаратов и блокаторов окситоцина, а значит, ночью пациенты дышали чистым альпийским кислородом. И теперь их очищенные, но больше не скованные химией организмы начали просыпаться.

Куратор Коваль остановилась у входа, наблюдая за залом. Маркус Гейл, который последние три недели был воплощением смирения, сейчас стоял возле столика раздачи и раздраженно отчитывал сервисного дроида.

— Я ведь просил зеленый чай сенча с лимоном! — голос логистического магната был резким, в нем снова звучали властные нотки, от которых у его подчиненных седели волосы. Мужчин с грохотом поставил чашку на поднос, из-за чего часть напитка разлилась. — А эта тупая машина налила мне ромашку! Почему вода недостаточно горячая⁈

Дроид монотонно мигал синими диодами, не понимая причины агрессии. К Маркусу тут же подбежала Сара, дежурившая в зале.

— Мистер Гейл, прошу прощения, произошел сбой в кодировке меню, — защебетала девушка, пытаясь успокоить пациента. Сара привычным жестом бросила взгляд на левое запястье Маркуса, ожидая увидеть там тревожный желтый или даже уже красный сигнал, чтобы обосновать вызов санитаров и принудительную релаксацию. Сотрудница моргнула, нахмурилась и посмотрела на браслет еще раз. Диод на трекере горел безмятежным зеленым светом, система фиксировала 65 ударов в минуту и абсолютное спокойствие, хотя Маркус только что чуть не разбил чашку об стол.

— Значит, разбирайтесь с этим сбоем! Я не буду пить эти помои! — проворчал Гейл, но, не встретив привычного холодного сопротивления системы, просто отмахнулся и пошел к своему столику. Сара подошла к Элизабет, на ее лице читалось искреннее недоумение.

— Видала? — прошептала она, кивая вслед магнату. — Наш идеальный пациент сорвался. Повысил голос впервые за месяц! Я уже хотела нажать тревожную кнопку, но его трекер… с ним было все в полном порядке.

— Может, магнитные бури? — Элизабет пожала плечами, пряча за этой фразой распирающее грудь торжество. — Или датчик загрязнился. Ты же знаешь, техника иногда сбоит.

— Сфорца грохнет инженеров, если узнает об этом, — пробормотала Сара, протирая лоб. — Мисс Дюпре тоже с утра сама не своя. Плакала в душевой, говорит, что ей приснилась ее собака, по которой она очень скучает. Ты представляешь? Собака! Да у нее же полностью подавлены центры привязанности! А браслет при этом зеленый. Чертовщина какая-то…

Элизабет лишь сочувственно покачала головой, отходя от коллеги. Никакой чертовщины, просто Альдо Сфорца переоценил свой контроль над человеческой природой. И недооценил одного гения, которого решил запереть в своей золотой клетке. Подумав о нем, девушка перевела взгляд в дальний конец зала. Залман сидел за своим привычным столиком. Внешне он пока продолжал играть роль «пациента палаты 112»: прямая спина, пустой взгляд, направленный в окно. Он знал, что Вейн еще какое-то время будет лично просматривать записи с камер наблюдения, выискивая в нем изъяны, и не давал ему ни единого шанса.

Куратор Коваль медленно пошла по проходу, совершая стандартный утренний обход зала. Они не могли говорить, не могли смотреть друг на друга, слишком много глаз вокруг. Но напряжение между ними, натянутое как струна, искрило так, что плавился воздух. Элизабет прошла мимо его столика, расстояние между ними сократилось до метра. Когда она поравнялась с Залманом, он медленно поднял руку, перевернув страницу толстой книги, лежащей рядом с его подносом, и так же медленно отодвинул ее на самый край стола. Затем мужчина поднялся и, не оглядываясь, пошел к выходу из столовой. На первый взгляд, это был небрежный жест человека, который закончил трапезу и оставил прочитанную книгу на столе, чтобы ее убрал дроид.

Элизабет остановилась, посмотрев в сторону — дроид-уборщик уже катился к столику Залмана. Она сделала несколько шагов навстречу, опережая машину, и взяла книгу в руки. «Основы квантовой механики и термодинамики». Элизабет открыла страницу, на которой Залман оставил «закладку», загнув ее уголок. Текст пестрел сложными формулами и графиками, и сначала куратор Коваль показалось, что она неверно истолковала жест Залмана, и в нем не было никакого подвоха. Но вскоре она заметила, как между абзацами, прямо по белому полю бумаги, были еле заметно, легким нажимом стержня, подчеркнуты отдельные буквы и цифры. Элизабет скользнула взглядом по подчеркнутым символам, мысленно складывая их в слова. «Оранж 23». Девушка резко захлопнула книгу, с абсолютно нейтральным выражением лица направившись к книжной полке. Но сердце в этот момент у нее ухнуло куда-то в живот, а затем подлетело к самому горлу. Похоже, место их очередной встречи было предопределено. Оранжерея, 11 вечера.

Дожить до обозначенного времени оказалось задачей со звездочкой. Элизабет слонялась по коридорам, проверяла графики, которые больше ничего не значили, и постоянно смотрела на часы. В 22:50 она выскользнула из своей каюты, переодевшись в мягкие, облегающие темные брюки и тонкий кашемировый свитер. Оранжерея, она же Ботанический сектор, находилась на самом верхнем, прозрачном ярусе клиники, прямо под геодезическим куполом. Это было единственное место в комплексе, где выращивали не искусственную зелень для красоты, а настоящие живые растения, овощи и травы для кухни. Ночью этот сектор был закрыт для пациентов, сюда имели доступ только агрономы и дроиды-поливальщики. Элизабет миновала служебную лестницу, приложила свой бейдж к сканеру (Залман, видимо, снова покопался в ее уровнях допуска, потому что дверь открылась без проблем) и шагнула внутрь.

Воздух здесь был совершенно другим. Он был влажным, пропитанным густым запахом сырой земли, цветущих цитрусовых и нагретых за день листьев. Это был запах самой жизни, такой диссонирующий со стерильностью остального «Апейрона». Внутри купола царил мягкий полумрак, стеклянная крыша над головой открывала вид на бездонное альпийское небо, усыпанное звездами. Элизабет сделала несколько шагов по узкой тропинке между высокими кустами декоративного папоротника и гидропонными установками. Из глубокой тени раскидистого лимонного дерева послышался какой-то шорох, и девушка смело направилась на звук, вовсе не переживая о том, что может столкнуться с одним из агрономов, решивших внезапно наведаться среди ночи к растениям. Элизабет раздвинула тяжелые зеленые ветви и шагнула в небольшую нишу, скрытую от проходов.

Залман ждал ее там. Он сидел на искусственном газоне, прислонившись спиной к дереву, но когда он увидел девушку, тут же поднялся ей навстречу. Не сдерживая радостной улыбки, Элизабет бросилась к нему, преодолевая последние разделяющие их метры, и буквально влетела в его объятия. Залман поймал ее на лету, его сильные руки обвили талию девушки, отрывая от земли. Он зарылся лицом в ее распущенные волосы, вдыхая их запах с такой жадностью, словно это был кислород после долгого погружения под воду.

— Залман, тебе больше не нужно притворяться, — прошептала Элизабет, обвивая руками его шею. — Мы сделали это, мы их переиграли!

Он медленно опустил ее на землю, но не отпустил. Большие ладони мужчины легли на ее лицо. Для Залмана, человека с сознанием инженера и творца, тактильное изучение было важнее слов. Его пальцы медленно, почти благоговейно скользнули по линии подбородка Элизабет, очертили высокие скулы, прошлись по дугам бровей.

— У тебя асимметричная линия скул, — прошептал Залман, его большие пальцы погладили щеки девушки. — Левая буквально на несколько миллиметров выше правой. Идеальная симметрия мертва, она существует только в чертежах. Асимметрия является признаком эволюции, так что могу смело судить, что ты — совершенное эволюционное творение.

Элизабет рассмеялась, прижимаясь щекой к его ладони.

— Только Залман Левин может делать такие комплименты, от которых мозги вскипают. Но, возможно, за это я его и полюбила.

— Я лишь констатирую факты, — одна рука мужчины плавно сползла на ее шею. — Хм, твой пульс нестабилен. Неужели я причина этого сбоя?

Куратор Коваль насмешливо фыркнула, и хотела ущипнуть Залмана за бок, чтобы убрать с его лица это самодовольное выражение, но тот лишь усмехнулся и отстранился от девушки, отходя обратно к дереву. Усевшись на газон, мужчина похлопал по траве рядом с собой, приглашая Элизабет сесть рядом. Вокруг возвышались кусты папоротников, создавая живую стену, отделяющую их от остального мира. Над ними, сквозь прозрачный купол оранжереи, раскинулось черное небо, испещренное мириадами звезд. Элизабет села на газон, а затем улеглась на спину, глядя в эту бесконечную вселенную, и Залман навис над ней, опираясь на руку. Его свободная рука легла девушке на живот и лениво, почти гипнотически поглаживала кожу сквозь ткань свитера.

— Как прошел ваш день, куратор Коваль? — спросил Залман наигранно серьезным тоном, но в его голосе прозвучала та самая лукавая, живая искра, по которой она так скучала. — Не замечали ли сбои в работе системы?

Элизабет со смешком перехватила его руку, переплетая их пальцы.

— Замечала, еще как! Маркус Гейл сегодня утром чуть не разнес столовую из-за ромашкового чая. А Амалия плакала в душевой из-за собаки! И самое смешное, их трекеры горели зеленым светом. Вейн и Сфорца пока ничего не подозревают, полагаю.

Залман хмыкнул.

— Предсказуемо. Они слишком верят в непогрешимость своего алгоритма. Ирония в том, что когда человек считает себя богом, он перестает смотреть под ноги. Это их и погубит.

Мужчина замолчал, глядя на лицо Элизабет в полумраке. Звездный свет отражался в ее глазах.

— Но давай не будем о них, — его голос стал тише и глубже. — Я хочу поговорить о тебе, Элиза. И о твоем брате.

Элизабет удивленно моргнула. В этом месте, где каждый думал только о себе и своем спасении, Залман снова и снова возвращал ее к самому важному.

— Что будет, когда мы выберемся отсюда? — спросил он, медленно проводя свободной рукой по волосам девушки, рассыпавшимся по траве. — У тебя есть план?

Куратор Коваль вздохнула. Мечты о будущем всегда казались ей непозволительной роскошью. Она привыкла жить короткими перебежками: от зарплаты до зарплаты, от одного оплаченного счета за кислородный аппарат Ганса до другого. Но глядя в уверенные и спокойные глаза Залмана, она вдруг позволила себе поверить, что будущее существует.

— Я хочу забрать Ганса из хосписа, — тихо ответила Элизабет. — И перевезти его куда-нибудь, где тепло. К океану. Ганс обожает воду, хотя видел ее только в документальных фильмах. Мне очень хотелось бы снять небольшой домик на побережье, поставить его кресло на веранде и просто… сидеть рядом. Без страха, что завтра нам нечем будет платить за свет.

Залман слушал ее так внимательно, словно девушка диктовала ему сложнейший физический закон.

— Океан — отличное решение, — кивнул он. — Высокая концентрация йода в воздухе и стабильное атмосферное давление будут полезны для его нейронных связей. Понял… значит, мы найдем хороший дом с широкой верандой. А еще, я постараюсь спроектировать облегченный экзоскелет, чтобы Ганс мог двигаться сам.

Элизабет замерла.

— «Мы»?

— Разумеется, мы, — Залман посмотрел на девушку так, словно она задала самый дурацкий вопрос на свете. — Закон сохранения энергии, Элиза. Ты привязала меня к себе, моя орбита теперь замкнута на тебе. Думаешь, я планирую вернуться в отцовскую корпорацию? Производство нейрочипов для вывода конкурентов с рынка — это слишком скучно. Я всегда хотел открыть небольшую лабораторию, заниматься чистой наукой. Возможно, изучать регенерацию миелиновых оболочек…

— Ты безумец, — глаза Элизабет защипало от слез. Залман встраивал ее и ее больного брата в архитектуру своей жизни так же естественно, как возводил мосты из спичек в детстве. Переполненная чувствами, девушка некоторое время просто молча смотрела на Залмана, а затем приподнялась на локтях и, не говоря ни слова, прижалась губами к его губам. Этот поцелуй стал искрой, упавшей в сухую солому, разговоры о будущем тут же растаяли. Залман жадно ответил на поцелуй, его рука скользнула под свитер девушки, и Элизабет шумно выдохнула, когда его горячие пальцы коснулись ее обнаженной кожи. Он обхватил ее талию, прижимая ближе к себе, словно пытался вплавить девушку в себя. Элизабет закинула руки на шею Залмана, зарываясь пальцами в его волосы. Она чувствовала каждый удар его сердца — ритм, который сейчас, вдали от камер и датчиков, звучал для нее как симфония.

Залман оторвался от ее губ и переместил поцелуи на линию челюсти, спускаясь к шее. Его пальцы нащупали край ее кашемирового свитера и одним плавным, но уверенным движением потянули его вверх. Элизабет послушно вскинула руки, позволяя ему стянуть через голову мягкую ткань. В полумраке оранжереи, освещенная лишь слабым светом звезд, пробивающимся сквозь стеклянный купол, она осталась только в темных брюках и кружевном черном белье. Залман замер, опираясь на руки по обе стороны от ее головы. Его глаза, обычно такие холодные и анализирующие, сейчас потемнели от желания. Он смотрел на Элизабет так, словно она была самым сложным и самым прекрасным уравнением, которое он когда-либо пытался решить. Взгляд Залмана скользнул по ее плечам, задержался на небольшой родинке, игриво выглядывающей из-под кружева, и медленно опустился к животу, который напрягся под его пристальным вниманием. Элизабет почувствовала, как под этим взглядом ее кожа покрывается мелкими мурашками.

— Твоя терморегуляция… — начал он шепотом, повторяя ту же фразу, что и в соляной пещере, но сейчас она звучала совершенно иначе. В ней было меньше науки и больше первобытного инстинкта. Залман медленно опустил голову и коснулся губами ложбинки между ее ключиц. Элизабет выгнулась навстречу его прикосновению, издав прерывистый стон.

— К черту терморегуляцию, Залман! — выдохнула она, запуская руки под его футболку. Ее пальцы коснулись его влажной от испарины кожи, девушка провела ладонями по рельефным мышцам его груди, чувствуя, как он вздрагивает от ее прикосновений. Для человека с сенсорной гиперчувствительностью любой тактильный контакт был испытанием, но сейчас, с ней, это испытание превратилось в концентрированный экстаз. Залман не отстранялся, наоборот, он тянулся к Элизабет, требуя большего. Девушка потянула край его футболки, и Залман, не прерывая поцелуев, покрывающих ее шею и плечи, одним быстрым движением стянул ее через голову, отбрасывая в сторону.

Теперь ничто не мешало их телам соприкасаться. Элизабет обхватила Залмана за плечи, чувствуя тяжесть его тела, которая не давила, а дарила невероятное чувство защищенности. Руки мужчины медленно и дразняще скользнули по ее бокам. Он изучал ее изгибы, каждый миллиметр ее тела, словно картограф, составляющий карту неизведанной территории. Пальцы Залмана нащупали застежку бюстгальтера на спине девушки и расстегнули ее с поразительной легкостью. Когда тонкое кружево упало на траву, Залман отстранился на несколько дюймов, глядя на обнаженную грудь Элизабет, тяжело вздымающуюся в такт рваному дыханию. Он благоговейно накрыл ее своими ладонями. и девушка ахнула от того, насколько острыми были ощущения. Под яркими звездами, в окружении запаха влажной земли и листьев, она позволяла этому мужчине рвать ее контроль на куски.

— Знаешь, я так часто прокручивал этот момент в голове, пытаясь найти изъян в своем желании, — голос Залмана вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Но так и не нашел его.

Он целовал ее шею, ключицы, спускаясь ниже, каждый поцелуй оставлял на коже Элизабет невидимое клеймо. Его дыхание обжигало, контрастируя с прохладой оранжереи. Когда руки мужчины легли на пояс ее брюк, Элизабет почувствовала, как внутри нее натягивается струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Ты слишком много носишь на себе, Элиза, — тихо пробормотал он, и Элизабет, по своему восприняв услышанное, приподняла бедра и избавилась от последних элементов гардероба на себе, от чего у Залмана на мгновение округлились глаза. Утробно рассмеявшись, он опустил глаза. — Я не это имел в виду, но логика твоих действий мне нравится.

Элизабет покрылась румянцем, оставшись абсолютно беззащитной перед ним. Этот контраст, ее полная нагота и его относительная закрытость, создавал странное чувство уязвимости, которое, вопреки логике, не пугало, а возбуждало. Залман не спешил, он опустился между ее бедер, и его глаза смотрели на нее с таким обожанием, что у Элизабет перехватило дух. Он провел кончиками пальцев по внутренней стороне ее бедра, касание было невесомым, как взмах крыла бабочки, но эффект был сродни удару молнии. Тело Элизабет мелко задрожало, она чувствовала, как внизу живота скапливается жар, пульсируя в ритме ее участившегося сердца. Когда рука Залмана продвинулась дальше, мир вокруг окончательно рассыпался на фрагменты. Элизабет вскрикнула, и этот непривычно громкий и свободный для стен «Апейрона» звук, заполнил пространство оранжереи. Его движения были ритмичными, уверенными, но в этой техничности была страсть, которая не поддавалась никаким алгоритмам. Элизабет заметалась, ее пальцы судорожно впились в его плечи, ища опору в этом внезапно сошедшем с ума мире.

— Смотри на меня, — мягко приказал Залман, и девушка открыла глаза, с трудом фокусируясь. Он наблюдал за ней, за тем, как краснеет ее кожа, как расширяются зрачки, как она теряет ту самую нить контроля, за которую держалась годами. Для Залмана, как человека, привыкшего подчинять себе хаос цифр, видеть, как этот хаос поглощает женщину, которую он боготворил, было высшим откровением.

— Я… не хочу, чтобы это закончилось быстро, — хрипло произнес он, когда заметил, что девушка уже почти на пределе. Залман поднялся на колени, избавляясь от остатков одежды, в тусклом свете звезд, просачивающемся сквозь стекло, его фигура казалась изваянной из мрамора — совершенные линии, напряженные мышцы и сила, скрытая под кожей. Элизабет смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Не гениального программиста, не холодного стратега, а мужчину, чья воля сейчас была направлена только на нее. Для Залмана это тоже был прыжок в бездну. Шаг за пределы привычного мира, где все можно было предсказать. Элизабет потянулась к нему, обхватила шею мужчины и притянула к себе, вкладывая в поцелуй всю ту жажду, которую копила уже долгое время. Она пригласила его, и Залман понял все без лишних объяснений.

Когда они наконец слились воедино, Элизабет почувствовала, как по ее телу прошла мощная волна. Ощущение было настолько полным и правильным, что ей захотелось плакать. Залман замер на секунду, давая им обоим осознать этот момент абсолютного единства, когда границы между «я» и «ты» стираются, а затем начал медленное, почти осторожное движение, словно боялся разрушить эту хрупкую магию. Но с каждым толчком ритм нарастал. Элизабет видела, как напряжены мышцы на его руках, как он до последнего пытается сохранить крупицы нежности, но страсть была сильнее. Она и сама не хотела нежности, ей нужен был этот шторм, первобытный хаос, который выжигает все лишнее. Элизабет вцепилась ногтями в его спину, притягивая ближе, заставляя его забыть о сдержанности. Залман шумно выдохнул, и его контроль лопнул, как пузырь. Теперь между ними царила стихия, дикая и необузданная, сметающая все на своем пути. Тишину оранжереи разорвали прерывистые вздохи и шепот, в котором уже не было смысла, только чувства.

Каждый дюйм их тел, каждая секунда безумия приближали к моменту, когда напряжение станет невыносимым.

— Элиза… — голос Залмана сорвался, превратившись в хрип. — Моя… только моя…

В этот момент ослепительная волна накрыла Элизабет с головой, словно перед глазами вспыхнули тысячи сверхновых. Тихий всхлип сорвался с ее губ, когда душа, казалось, на краткий миг покинула тело, освободившись от всей горечи и усталости прошлых лет. Она прильнула к мужчине, чувствуя, как последние барьеры внутри нее рушатся. Залман ощутил, как Элизабет задрожала в его объятиях, как волна ее освобождения передалась и ему. Прижав ее к себе так крепко, словно пытался защитить от всего мира, он, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, последовал за ней в этот водоворот. Дыхание Залмана стало глубоким и прерывистым, а затем он замер и выдохнул ее имя, словно молитву. Наступила тишина, наполненная лишь биением двух сердец.

Воздух казался еще гуще, пропитанный жаром их тел и ароматом цветов в оранжереи. Элизабет не хотелось не то что шевелиться, даже дышать. Она чувствовала, как его сердце постепенно замедляет бег, подстраиваясь под ее собственный ритм. Горячее дыхание Залмана щекотало кожу, напоминая о том, что все это было реальностью.

— Ни один алгоритм в мире, не смог бы предсказать то, что я чувствую сейчас. Вы сломали мою систему, Элизабет Коваль, — пробормотал он, не открывая глаз.

— И ты не планируешь ее чинить? — с улыбкой прошептала девушка, неспешно гладя его по волосам.

— Ни за что на свете.

Залман приподнялся на локтях, глядя на умиротворенное раскрасневшееся лицо Элизабет. В его глазах была только она. Они лежали в объятиях друг друга еще долго. Говорили обо всяких мелочах, о книгах, о том, как смешно Вейн морщит нос, когда злится. Были просто обычными людьми, влюбленными и счастливыми, прячущимися от всего мира под куполом стеклянной оранжереи. Когда часы на трекере Элизабет показали три часа утра, им пришлось начать собираться. Каждое движение, отдаляющее их друг от друга, давалось сейчас с трудом.

На выходе из сектора, Залман заботливо поправил свитер Элизабет, целуя ее в кончик носа.

— Какое-то время нам еще придется поиграть в незнакомцев. Руководство «Апейрона» не должно понять, что система слепа, пока все находящиеся здесь люди еще окончательно не проснулись.

Куратор Коваль послушно кивнула, она больше не боялась этого. Теперь у нее была маленькая тайна, которая согревала девушку изнутри.

Хотя на сон было выделено всего три часа, Элизабет проснулась выспавшейся, еще за несколько минут до будильника. Девушка лежала в своей каюте под тонким одеялом, глядя в белый потолок, и на ее губах блуждала глупая, абсолютно неконтролируемая улыбка. Ее тело все еще помнило каждое прикосновение Залмана, мышцы приятно ныли от непривычной, долгой близости, а фантомный запах его кожи, казалось, въелся в ее собственные волосы. Элизабет провела кончиками пальцев по своим губам, слегка припухшим от поцелуев, и закрыла глаза, позволяя себе еще хотя бы несколько минут побыть наедине со своими эмоциями, не возвращаясь к рабочей рутине.

Когда она надевала свою форменную тунику, ткань больше не казалась ей броней, защищающей от враждебного мира. Теперь это был скорее костюм шпиона, который Элизабет надевала, чтобы сыграть свою роль в их с Залманом великой пьесе. Она застегнула воротник, как порядочный младший сотрудник «Апейрона», и вышла в коридор. Но эйфория тайного счастья начала таять, как только Элизабет переступила порог сектора «А». Вирус работал уже более тридцати шести часов, синтетические нейро-блокаторы, которые годами циркулировали в крови пациентов, поддерживая их в состоянии искусственного дзена, теперь были вымыты из организма чистым кислородом. Люди, чьи души были заморожены Альдо Сфорцей, начали оттаивать, и этот процесс оказался далек от красивого метафорического пробуждения.

Атмосфера в столовой продолжала вчерашний сценарий. Маркус Гейл метался по залу с перекошенным от ярости лицом. Он игнорировал свой завтрак, вместо этого логистический магнат сжимал в руке коммуникатор (который пациентам разрешалось использовать только для связи с родственниками раз в неделю) и орал в него так, что на лбу вздулись вены.

— Я сказал, продавай эти чертовы акции! Немедленно! — ревел Гейл, брызжа слюной. — Мне плевать, что говорят аналитики! Китайский рынок обвалится к вечеру, и если ты не скинешь этот портфель, я лично сотру тебя в порошок!

Элизабет замерла у входа. Это была классическая паническая атака на фоне бизнес-стресса, именно то, от чего магнат лечился в клинике. Его лицо было багровым, он дышал тяжело, по всем законам физиологии его пульс сейчас должен был пробивать отметку в сто сорок ударов. Но черный трекер «Нейро-Синтез» излучал издевательски-безмятежный зеленый свет. Сара, дежурившая у раздачи, стояла бледная как мел и судорожно стучала стилусом по своему планшету. Она подбежала к Элизабет, как только увидела ее.

— Что происходит? — прошипела девушка, с ужасом глядя на орущего Гейла. — Он в состоянии аффекта уже минут десять. Я нажала тревожную кнопку, но диспетчерская молчит! Говорят, что система не видит проблемы. Его трекер передает 68 ударов в минуту!

Элизабет пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы ее лицо осталось бесстрастным. Конечно, диспетчерская молчит. Вирус Залмана закольцевал все данные, и для главного пульта Сфорцы в столовой сейчас царил идеальный дзен.

— Возможно, у него просто эмоциональный всплеск, не затрагивающий симпатическую нервную систему? — Элизабет произнесла первую пришедшую в голову псевдонаучную чушь, пытаясь успокоить коллегу. — Сбой датчика из-за статического электричества?

— Да какой к черту сбой⁈ — Сара схватилась за голову. — Ты посмотри на Амалию!

Куратор Коваль перевела взгляд на другой конец зала. Амалия Дюпре сидела за своим столиком, уронив голову на руки, и рыдала взахлеб, периодически произнося что-то нечленораздельное.

— Система полетела ко всем чертям, Элиза, — прошептала Сара, ее глаза были полны неподдельного ужаса. Для персонала, привыкшего доверять электронике больше, чем своим глазам, это крушение алгоритмов было сродни концу света. — Если Вейн это увидит… нас уволят просто за то, что мы допустили массовый психоз!

Взгляд Элизабет скользнул дальше по залу и остановился на Залмане. Мужчина сидел на своем привычном месте у окна, и, в отличие от остальных, был абсолютно спокоен. Но когда Элизабет посмотрела на него, Залман, словно почувствовав ее взгляд, чуть повернул голову. Их глаза встретились, на губах пациента не было улыбки — он слишком хорошо играл свою роль перед камерами. Девушка поспешно отвела взгляд, чувствуя, как по венам прокатывается горячая волна нежности и страха. Их план работал слишком хорошо. «Апейрон» сходил с ума, но Элизабет понимала, что эта иллюзия не продержится долго. Люди не слепые.

К середине дня напряжение в секторе «А» достигло апогея. Пациенты, чьи эмоции вырвались из-под химического контроля, больше не могли сидеть в своих палатах. Они слонялись по зоне отдыха, сбиваясь в небольшие раздраженные группы. Кто-то спорил о политике, кто-то жаловался на головную боль и качество еды. Воздух в помещении был тяжелым, пропитанным возвращающейся человеческой природой. Элизабет стояла у био-камина, наблюдая за залом. Она должна была следить за порядком, но без поддержки системы контроля чувствовала себя абсолютно беспомощной. Санитары тишины, лишенные красных сигналов на своих пультах, просто стояли в углах, не понимая, в какой момент им нужно вмешиваться. Залман сидел за столом с голографическими шахматами и снова играл сам с собой, демонстрируя санитарам свою отключенность от внешнего мира.

Именно в этот момент Амалия Дюпре решила, что с нее хватит одиночества. Француженка, все еще с красными от утренних слез глазами, но уже вернувшая себе ту самую хищную грацию, направилась прямо к пациенту сто двенадцать. На девушке был все тот же перешитый персиковый костюм, но теперь она расстегнула несколько верхних пуговиц туники, демонстрируя белье. Ей были нужны эмоции, хоть какой-то якорь, удерживающий в возвращающемся водовороте чувств. И самым красивым и недоступным якорем на этом «корабле» был Левин-младший.

Когда Амалия подошла к столу, Элизабет напряглась, ее пальцы тут же впились в планшет. На этот раз француженка не стала садиться напротив. Она обошла стул Залмана и присела прямо на широкий подлокотник его кресла. Это было вопиюще агрессивное нарушение любых протоколов дистанции!

— Все еще играете с призраками, Залман? — голос Амалии был низким, пропитанным вызывающим флиртом.

Залман никак не отреагировал на возникшую сбоку помеху, лишь медленно передвинул ладью на доске.

— Я решаю задачу, мисс Дюпре.

— Скукотища-то какая, — Амалия наклонилась к мужчине, ее распущенные темные волосы коснулись его плеча. А затем она сделала то, от чего Элизабет, стоящая в другом конце зала, чуть не забыла, как дышать. Француженка не просто положила руку на его запястье, как уже делала раньше, а скользнула ладонью по его груди, обвела контур его ключиц поверх тонкой ткани пижамы и прижалась бедром к его руке.

— Могу предложить вам задачу поинтереснее… — прошептала девушка, ее губы почти касались его уха. — Почему бы нам не уйти в мою палату? Камеры там отключаются на время дневного сна. Я уверена, ваш хваленый мозг еще помнит, как…

Залман замер. Элизабет видела, как напряглись мышцы на его спине. Вчера он еще мог стерпеть ее прикосновение ради маскировки. Но сейчас его сенсорная система работала на пределе, и резкое, навязчивое прикосновение Амалии, пропитанное ее тяжелым парфюмом, вызвало у него стойкое отвращение. Залман не мог больше играть роль покорного «овоща», не после того, как этой ночью его трогали руки Элизабет. Он резко перехватил руку Амалии, сжав ее тонкое запястье с такой силой, что француженка громко ойкнула.

— Мой мозг, мисс Дюпре, помнит многое, — его голос прозвучал низко и холодно на весь зал, заставив обернуться даже занятого бесконечными созвонами Маркуса Гейла. — Например то, что ваше состояние — это не тонкая душевная организация, а банальная неспособность контролировать свои животные импульсы.

Залман брезгливо, словно отбрасывая ядовитую змею, оттолкнул ее руку. Амалия пошатнулась на подлокотнике, лицо девушки вспыхнуло багрянцем от такого унижения.

— Вы нарушаете мои границы, — продолжил Левин-младший, не повышая голоса, но каждое его слово било наотмашь. Он смотрел на француженку своим фирменным, препарирующим взглядом, который еще до «Апейрона» срывал многомиллиардные сделки. — Ваш запах вызывает у меня сенсорную перегрузку, к тому же, ваш коэффициент интеллекта не позволяет вам вести со мной диалог дольше минуты без скатывания в примитивный флирт. Отойдите от меня на полтора метра, немедленно.

В зоне отдыха повисла гробовая тишина. Элизабет стояла ни жива ни мертва. Ей было безумно приятно, что Залман отшил Амалию так жестко. Но ужас от того, как он это сделал, парализовал ее. Он сорвался, сбросил свою маску, показал всем, что процедура трехфазного детокса, которой так гордился Сфорца, на него не подействовала. Амалия, чьи эмоции и так были на пределе из-за отмены блокаторов, не выдержала. Оскорбленная при всех, она перешла в наступление.

— Да пошел ты к черту, Левин! — завизжала девушка, вскакивая на ноги. Ее лицо исказилось. — Думаешь, ты лучше нас, если носишь такую громкую фамилию? Ты такой же конченный псих! Ты…

Она замахнулась, чтобы отвесить мужчине пощечину.

— Что здесь происходит⁈ — раздался от дверей властный окрик. Элизабет резко обернулась. В зону отдыха, привлеченный криками, быстрым шагом входил доктор Конрад Вейн, его сопровождали двое санитаров тишины. Амалия так и замерла с занесенной рукой, а Залман даже не моргнул, глядя на француженку с ледяным спокойствием. Вейн подошел к ним, его бледные глаза оценивающе скользнули по трясущейся от гнева и слез Амалии, а затем остановились на напряженной фигуре Залмана.

Старший физиолог не стал задавать вопросов. Он был врачом и привык верить цифрам. Вейн опустил взгляд на запястья обоих пациентов. На руке рыдающей Амалии браслет светился зеленым, на руке разъяренного Залмана браслет так же светился зеленым… Морщинка на переносице старшего физиолога стала глубокой, как шрам. Вейн прекрасно знал, что при таком уровне адреналина, который сейчас буквально висел в воздухе, трекеры должны были пульсировать красным, вызывая локальную сирену. Но система молчала. Доктор медленно, не говоря ни слова, подошел к Залману вплотную. Он не стал смотреть на показатели трекера, вместо этого он протянул руку, жестко обхватил Залмана за запястье и прижал два пальца прямо к пульсирующей вене, в обход всякой электроники. Элизабет, стоящая в нескольких метрах от них, почувствовала, как пол уходит из-под ног. Залман не мог обмануть свою природу, не в этот раз. Его сердце билось после вспышки гнева, и он не мог замедлить его за одну секунду.

Вейн стоял так десять секунд, глядя в пустые голубые глаза Залмана. Затем доктор отпустил его руку, и лицо старшего физиолога стало мертвенно-бледным. Он вытащил из кармана свой личный диагностический планшет. Экран показывал, что пульс пациента сто двенадцать составляет идеальные 60 ударов в минуту. Но пальцы Вейна только что чувствовали не меньше девяноста! Доктор медленно поднял голову и обвел взглядом зону отдыха. В этот момент до Конрада Вейна дошла страшная правда. Система не сломалась, она лгала. Кто-то ослепил «Апейрон».

Старший физиолог не стал устраивать сцену в зоне отдыха, он был слишком опытным манипулятором, чтобы позволить пациентам увидеть свой страх. Вейн убрал диагностический планшет в карман, выпрямился и ровным голосом скомандовал санитарам:

— Проводите мисс Дюпре в ее палату. Дайте ей легкое седативное из ручной аптечки, минуя центральный дозатор.

Амалия не сопротивлялась, вспышка гнева оставила ее опустошенной. Санитары увели ее, после чего Вейн повернулся к Залману. На мгновение их взгляды скрестились. Доктор смотрел на него уже не как на покорного раба, а со жгучим, параноидальным подозрением. Залман выдержал этот взгляд, не моргнув, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску.

— А вы, мистер Левин, возвращайтесь к своим шахматам. И постарайтесь больше не нарушать дисциплину, — процедил Вейн. Он развернулся на каблуках и направился к выходу из зала. Проходя мимо Элизабет, доктор бросил на нее короткий взгляд. — Куратор Коваль, за мной.

Элизабет послушно пошла за ним, хотя ее ноги сейчас казались свинцовыми. Она бросила быстрый взгляд на Залмана. Тот уже сидел за доской, но его рука, сжимающая фигуру короля, была напряжена до предела. Залман знал, что сейчас произойдет, и он ничем не мог ей помочь.

В полном молчании Конрад Вейн и куратор Коваль поднялись на третий ярус. Старший физиолог ворвался в кабинет Альдо Сфорцы без стука, Элизабет вошла следом, тихо прикрыв за собой дубовую дверь. Сфорца сидел за своим массивным столом, просматривая какие-то документы. Утреннее солнце заливало кабинет, отражаясь от заснеженных альпийских пиков за окном.

— Конрад? — директор недовольно поднял голову. — Что-то случилось? И почему младший куратор Коваль покинула свой пост?

Вейн подошел к столу Сфорцы, оперся на прочное дерево обеими руками и наклонился вперед. Его лицо было бледным, а на скулах ходили желваки.

— Мы слепы, Альдо, — прохрипел он.

Сфорца нахмурился, откладывая стилус в сторону.

— Что ты несешь?

— Я только что был в зоне отдыха. Амалия Дюпре закатила истерику, достойную пациентки первого дня поступления. Залман Левин, да-да, твой идеально-вычищенный Левин, нагрубил ей так, что у бедняжки пошли пятна по шее. Маркус Гейл рвет на себе волосы. Они все испытывают колоссальный стресс!

— Невозможно, — Сфорца покачал головой, но в его бархатном голосе появилась первая нотка тревоги. — Я смотрел сводку, нейро-хаб не фиксирует ни одного выброса кортизола, все трекеры в зеленой зоне.

— Так в том-то и дело! — Вейн ударил кулаком по столу, заставив чашку с улуном подпрыгнуть. — Я пощупал пульс Левина вручную. Его сердце билось под девяносто ударов, а трекер показывал шестьдесят! Кто-то взломал систему, Альдо! «Нейро-Синтез» закольцован, он передает фальшивую информацию на пульт. Нейро-блокаторы не поступают в вентиляцию. Наши пациенты сходят с ума, а мы этого даже не замечаем!

Сфорца медленно откинулся на спинку своего дорогого кресла. Отеческая маска слезла с его лица, как кусок старой штукатурки, обнажив лицо расчетливого и очень опасного человека. Директор посмотрел на свой голографический монитор, где рядами шли идеальные графики, которыми он так гордился. Теперь они казались ему сплошным издевательством.

— Взлом нейро-хаба? — почти шепотом произнес Сфорца. — Это невозможно извне, у нас тройное квантовое шифрование.

— Значит, это сделали изнутри, — отрезал Вейн. Старший физиолог выпрямился и развернулся к Элизабет, которая все это время стояла у дверей, вжимаясь спиной в деревянные панели. — Кто-то, у кого есть доступ.

Взгляды обоих мужчин скрестились на кураторе Коваль. Девушка почувствовала себя так, словно оказалась под прицелом двух снайперских винтовок. Ее браслет, обманутый вирусом, продолжал излучать зеленое сияние, хотя ее сердце билось так, что грозило выскочить наружу.

— Элизабет, вы ведь дежурили в секторе «А» последние несколько суток? — от натянутой мягкости Сфорцы повеяло могильным холодом. — И наблюдали за пациентами. Скажите мне, только честно, моя милая. Вы замечали странности в их поведении?

Если она скажет «нет», Вейн и Сфорца поймут, что куратор Коваль лжет, потому что поведение пациентов было очевидным для любого физиолога. Если же скажет «да», возникнет вопрос — почему она не доложила об этом? Элизабет сейчас нужно было пройти по лезвию ножа.

— Да, директор, замечала, — собравшись, ответила девушка. — Вчера утром мистер Гейл проявил нехарактерную раздражительность из-за чая. Мисс Дюпре в подавленном состоянии уже второй день.

— И почему вы не подали рапорт⁈ — рявкнул Вейн, делая к ней шаг.

— Потому что я доверяю системе больше, чем своим глазам, доктор Вейн, — Элизабет спокойно парировала его выпад. Она использовала философию «Апейрона» против них же. — Я видела их эмоции, но их трекеры были стабильны. Вы сами учили нас на планерках: если браслет в норме, значит, это просто остаточные фантомные реакции психики, не затрагивающие биохимию. Я не могла подвергать сомнению непогрешимость алгоритма, написанного директором.

Сфорца медленно кивнул. Такой ответ, пропитанный слепой преданностью системе, удовлетворил его тщеславие и одновременно подтвердил масштаб катастрофы. Куратор Коваль не саботировала работу, она просто была послушным винтиком в механизме, который перестал думать самостоятельно.

— Вы свободны, куратор, — тяжело произнес Сфорца. — Возвращайтесь в сектор «А».

Элизабет коротко кивнула и вышла из кабинета. Как только дверь за ней закрылась, девушка прижалась к стене в коридоре, судорожно хватая ртом воздух. Она обманула их. Но и выиграла бесценное время. Из-за тяжелой дубовой двери до Элизабет донесся приглушенный голос Альдо Сфорцы.

— Конрад, если мы не можем доверять электронике, тогда переходим на аналоговый контроль.

Девушка замерла, прислушиваясь.

— Отключить индикацию на всех трекерах «Нейро-Синтеза». Пациентам пока ничего не говорим, чтобы они не думали, что мы ослепли.

— Сделаю, — ответил Вейн. — Что еще?

— Объявляй код Черный. Протокол абсолютной карантинной изоляции.

Элизабет прикрыла рот рукой. Код Черный! Это был протокол, о котором им рассказывали только на теоретических инструктажах, который существовал на случай биологической угрозы или утечки смертельного вируса.

— Никто из персонала не может покинуть комплекс, даже те, у кого закончилась вахта, — продолжал строго чеканить Сфорца. — Все внешние двери заблокировать, все свободные передвижения пациентов по клинике запрещены. Запереть их в палатах. Санитаров тишины перевести на двухсменный режим работы, выдать им шокеры без блокатора мощности и приказать патрулировать коридоры парами.

Повисла короткая пауза, а затем директор добавил фразу, от которой у Элизабет кровь застыла в жилах:

— И, Конрад… я повторюсь, но вирус в систему запустил кто-то из наших. Подготовь допросные на минус втором уровне. Мы пропустим каждого куратора, каждого врача и каждого подозрительного пациента через старый добрый полиграф. Человеческий фактор сломал мою систему, он же за это поплатится. Начни с тех, кто имел доступ к VIP-сектору. Например, с Коваль. И обязательно проверь Левина.

Элизабет бесшумно отлепилась от двери и побежала к служебной лестнице. Иллюзия безопасности, которую подарил им вирус Залмана, была разорвана в клочья паранойей Конрада Вейна. Альдо Сфорца перешел в наступление, и теперь «Апейрон» превратился в тюрьму строгого режима, где каждого ждал допрос с детектором лжи. Куратор Коваль сбегала по бетонным ступеням, перепрыгивая через одну, сжимая в кармане пустой серебряный кулон так сильно, что острые края металла впивались в ладонь. Слова Сфорцы бились в ее голове набатом. Полиграф невозможно обмануть дыхательной гимнастикой! Он измеряет микроколебания потоотделения, расширение зрачков, скачки давления, все то, что девушка не могла скрыть за фальшивой лампочкой трекера.

Когда Элизабет выскочила на второй ярус, новый протокол уже начал вступать в свои права. Коридоры, обычно залитые мягким светом, погрузились в полумрак. Скрытые под потолком лампы сменили спектр на тускло-синий, цвет технической изоляции. Из вентиляционных решеток больше не доносился белый шум, его сменил низкочастотный гул блокирующих заслонок. «Апейрон» физически запечатывал сам себя, отрезая сектора друг от друга герметичными смарт-стеклами. Куратор Коваль выбежала в главный коридор сектора «А» и замерла, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Здесь царил управляемый хаос. Санитары тишины, которых обычно почти не было видно, теперь заполнили пространство. На них были надеты черные тактические жилеты, в руках они сжимали угрожающе гудящие электрошоковые дубинки. Пациенты, чьи эмоции только начали возвращаться, реагировали на эту смену декораций с предсказуемым ужасом. Их браслеты, как и приказал Сфорца, потухли, превратившись в бесполезные куски металла. Это окончательно выбило почву у них из-под ног.

Маркус Гейл стоял у входа в свою палату, размахивая руками перед двумя санитарами.

— Что еще значит «в палату»⁈ — орал он, брызжа слюной, на его лбу выступила испарина. Без сдерживающих препаратов ярость магната была поистине первобытной. — Я плачу по два миллиона в неделю не за то, чтобы меня запирали, как животное! У меня через час видеосозвон с Токио, пропустите немедленно!

— Протокол безопасности, мистер Гейл, — монотонно отвечал один из санитаров, делая шаг вперед и поднимая шокер на уровень груди. От оружия исходило зловещее потрескивание. — Вернитесь в палату, это для вашего же блага.

— Да пошли вы со своим благом! Я буду говорить с Альдо Сфорцей!

Маркус попытался оттолкнуть охранника, но тот даже не шелохнулся. Второй санитар сделал неуловимо быстрое движение, и дубинка коротко ударила Гейла под ребра. Миллиардер охнул, его глаза закатились, и он тяжелым кулем рухнул на графитовый ковер, задергавшись в остаточных судорогах. Элизабет в ужасе прижала руку ко рту, подавляя вскрик. Она работала в «Апейроне» два года, за это время видела, как людей ломали психологически, как их накачивали химией, но она никогда не видела такого открытого физического насилия. Сфорца всегда гордился тем, что его методы тактичны и безопасны, но сейчас он был загнан в угол, и поэтому снял свои белые перчатки.

Санитары подхватили обмякшее тело Гейла подмышки и без лишних церемоний затащили его в палату, заблокировав дверь снаружи.

— Все по палатам! Сейчас же! — рявкнул старший санитар, обводя взглядом остальных пациентов, которые в панике жались к стенам. Элизабет лихорадочно бегала глазами по коридору. Ей нужно было найти Залмана! Если он попытается оказать сопротивление, как Гейл, если он сорвется… да они просто убьют его. Девушка увидела его возле панорамного окна. Залман стоял абсолютно неподвижно, сложив руки на груди, и скучающе смотрел на происходящее. Один из санитаров направился к нему, угрожающе помахивая шокером.

— Пациент сто двенадцать, вам нужно вернуться в палату. Лицом к стене, руки за спину.

Элизабет сделала шаг вперед, готовая вмешаться и закричать, что она сама проводит своего подопечного, но Залман опередил ее. Он даже не стал спорить, лишь плавно, не делая резких движений, чтобы не спровоцировать охранника, поднял руки и развернулся.

— Конечно, я подчиняюсь протоколу, — произнес он сухим заученным голосом, глядя в пол. Залман направился к своей палате, шаркая ногами. Удовлетворенный такой покорностью санитар проследил за тем, как за Левиным закроется и заблокируется дверь. Чувствуя, как по спине стекает холодный пот, Элизабет шумно выдохнула. Залман был в безопасности. По крайней мере, пока… Но дверь его палаты теперь светилась красным контуром блокировки. Она не могла войти к нему, не могла предупредить его о полиграфе.

— Куратор Коваль! — раздался резкий голос у девушки за спиной. Элизабет вздрогнула и обернулась. К ней подходила Сара, лицо сотрудницы было перекошено от страха. — Элиза, да что тут вообще творится? Почему выключили браслеты? Почему санитары применяют к нашим пациентам силу? Меня только что не выпустили с этажа, хотя моя смена уже закончилась! Они просто заблокировали лифты!

— Код Черный, — тихо ответила Элизабет, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Сфорца ввел карантин. Произошел какой-то… сбой в системе.

Сара побледнела так, что стали видны веснушки на ее носу, хватая коллегу за рукав.

— Батюшки святы. Пациенты же разорвут нас на части! Ты видела Амалию? Она разбила зеркало в ванной и кричала, что мы держим ее в заложниках. А если мистер Гейл окончательно очнется и вспомнит свои связи… Сфорце конец. Да всем нам конец!

— Директор пытается вернуть контроль, — Элизабет аккуратно отцепила пальцы девушки от своего рукава. — Нам нужно просто выполнять приказы. Иди в ординаторскую, Сара. Запрись там и жди инструкций.

Сара кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и почти бегом направилась по коридору, а Элизабет осталась стоять посреди синего полумрака Сектора «А» одна. Вокруг нее гудели блокирующие заслонки, а за матовыми дверями палат уже слышались глухие удары кулаков и истеричные крики проснувшихся олигархов, требующих адвокатов и свободы. Девушка медленно пошла по коридору, стараясь слиться со стенами. Ей нужно было добраться до своего терминала, нужно было найти способ связаться с Залманом… Но когда она завернула за угол, направляясь к ординаторской, путь ей преградили двое санитаров.

— Куратор Коваль? — спросил один из них, сверяясь с данными на своем тактическом визоре.

— Да? — Элизабет остановилась, чувствуя, как внутри все сжимается в комок. Санитар шагнул вперед и без предупреждения вырвал из ее рук рабочий планшет.

— Ваш допуск к электронным системам клиники временно приостановлен по личному распоряжению доктора Конрада Вейна, — чеканя слова, произнес охранник. — Следуйте за нами.

— Куда⁈ Мой пост здесь…

— Следуйте за нами, — словно робот, повторил санитар, и его рука предупреждающе легла на рукоять шокера. Это была уже не просьба, а настоящий конвой. Элизабет нервно сглотнула, покорно опуская напряженные плечи.

— Хорошо.

Девушку повели не в сторону палат и не в ординаторскую, а к грузовому лифту, который использовался только для транспортировки тяжелого оборудования. Санитар приложил свой мастер-ключ к панели, и створки лифта с лязгом разъехались в стороны. Элизабет шагнула в металлическую кабину, охранники встали по обе стороны от нее, словно девушка была опасным преступником. Кабина дернулась и начала медленный спуск, вскоре на панели загорелась цифра «-2». Этаж, где находились серверные, технические коммуникации и… допросные комнаты службы безопасности, о которых среди персонала ходили мрачные легенды. Элизабет закрыла глаза. Она вспомнила Залмана, его слова и обещания защиты. Но сейчас он был заперт в своей палате, отрезанный от сети, а она спускалась прямо в пасть к монстру, и никто не мог ее спасти, кроме нее самой.

Двери лифта открылись, обнажая длинный коридор. Под низким потолком гудели тусклые лампы технического освещения, отбрасывая на бетонный пол резкие тени. В конце коридора, заложив руки за спину, стоял Конрад Вейн. Старший физиолог смотрел на девушку так, как энтомолог смотрит на насекомое, которое собирается приколоть булавкой к пробковой доске.

— Добро пожаловать, куратор Коваль, — ехидный голос Вейна эхом разнесся по бетонным стенам. — Надеюсь, вы готовы к откровенному разговору. Полиграф уже откалиброван и с нетерпением ждет встречи с вами.

Элизабет остановилась в двух шагах от доктора Вейна. Ее ноги казались ватными, но девушка заставила себя держать спину прямо.

— На каком основании меня привели сюда под конвоем? Моя смена…

— Твоя смена закончена, Элизабет, — жестко перебил ее Вейн. Он повернулся к массивной металлической двери с выцветшей цифрой «4», приложил ладонь к биометрическому сканеру, и створка с пневматическим шипением отъехала в сторону. — Проходи.

Элизабет бросила быстрый взгляд на санитаров, но лица мужчин были скрыты за защитными визорами. Помощи ей ждать было неоткуда. Девушка шагнула в дверной проем, и Вейн вошел следом. Охрана осталась снаружи, дверь за их спинами захлопнулась, отрезая Элизабет от остального мира.

Помещение было крошечным и вызывало удушливый приступ клаустрофобии. Стены от пола до потолка были обшиты звукопоглощающими акустическими панелями из плотного поролона. В комнате царила ватная тишина, такая плотная, что Элизабет слышала, как кровь стучит в ее собственных ушах. В самом центре комнаты, прямо под яркой лампой, стояло кресло. Оно было выполнено из медицинской стали и снабжено широкими кожаными ремнями на подлокотниках и ножках. Рядом с креслом располагался металлический стол, на котором стоял монитор и небольшой, похожий на черный кейс прибор, от которого тянулся пучок разноцветных проводов. Полиграф, детектор лжи последнего поколения, модифицированный инженерами «Апейрона» для считывания мельчайших нейро-физиологических реакций.

— Присаживайся, — скомандовал Вейн, указывая на стальное кресло. Куратор Коваль неуверенно подошла к нему, к горлу подкатывала тошнота. Она опустилась на холодный металл, и сразу отметила, что кресло было сконструировано по всем правилам ведения жестких допросов: оно не позволяло откинуться назад или расслабить спину. Жесткая спинка заставляла человека держать напряженную, уязвимую осанку.

Вейн подошел к Элизабет вплотную, намеренно вторгся в ее личное пространство, нависая над девушкой, подавляя своим авторитетом и тяжелым запахом цитрусового парфюма.

— Засучи рукава, — приказал старший физиолог, беря со стола моток проводов. Элизабет молча повиновалась, дрожащими пальцами подтягивая рукава своей туники, обнажая бледные предплечья. Вейн действовал методично и подчеркнуто грубо, нарушая все нормы врачебной этики. Он развернул широкую пневматическую манжету и обернул ее вокруг правого бицепса Элизабет. Липучка затрещала, доктор затянул манжету так туго, что она почти перекрыла кровоток, заставив Элизабет болезненно выдохнуть. Классический прием — причинить легкий физический дискомфорт, чтобы повысить базовый уровень стресса допрашиваемого. Затем Вейн взял датчики кожно-гальванической реакции и надел их на указательный и безымянный пальцы левой руки девушки, плотно зафиксировав их пластырем. Эти крошечные устройства улавливали микроскопические изменения в потоотделении, которые человек не способен контролировать сознательно.

— Подними подбородок, — холодно бросил Вейн. Он взял два широких гофрированных ремня, пьезоэлектрические датчики дыхания, и застегнул один на ее груди, прямо поверх туники, а второй чуть ниже, на диафрагме. Мужчина затягивал ремни с таким усилием, что Элизабет почувствовала, как ей становится тяжело делать глубокий вдох. Последним штрихом стал клипса-пульсоксиметр, которую старший физиолог нацепил на мочку ее уха.

— Ты знаешь, что сейчас происходит наверху? — спросил Вейн, отходя к столу и запуская систему. Экран полиграфа вспыхнул, на нем побежали дерганые линии физиологических показателей. Элизабет бегло посмотрела на монитор поверх его плеча.

— Я знаю, что введен код Черный. Директор Сфорца изолировал клинику.

Вейн скучающе кивнул, что-то настраивая в системе, и Элизабет нервно сглотнула. Во рту пересохло так, что язык казался покрытым песком. Она попыталась применить свою привычную дыхательную гимнастику, но как только диафрагма напряглась для контролируемого вдоха, красная линия нижнего ремня на мониторе полиграфа резко скакнула вверх. Машина была слишком чувствительной, она фиксировала не только частоту, но и искусственность мышечного усилия. Любая попытка Элизабет обмануть свое тело дыханием будет расценена детектором как сознательное противодействие и пометит ее ответ как ложь. Девушка была абсолютно беззащитна.

— Кто-то закольцевал передачу данных с браслетов, — продолжал Вейн, понизив голос до вкрадчивого шепота. — И самое страшное, этот кто-то отключил подачу блокаторов в палаты. Наши пациенты вспоминают свои травмы, психозы и ярость. Прямо сейчас санитарам приходится применять электрошокеры, чтобы удержать этих зверей в их палатах.

Доктор подошел ближе и склонился к лицу Элизабет.

— Думаю, кто-то хотел разыграть спланированную хакерскую атаку извне, мол, конкуренты решили уничтожить репутацию «Апейрона». Но я физиолог, куратор Коваль, я не верю в совпадения. Я знаю, что вирус принес кто-то из своих, у кого был доступ к моим паролям. Например, кто-то, кто вчера, во время пожарной тревоги в столовой, находился не на своем посту…

Элизабет заставила себя не отводить взгляд.

— Я была в секторе «А», доктор Вейн. Как я вам уже говорила.

Вейн хищно улыбнулся.

— Машина покажет, где ты была. И с кем.

Он сел за стол, положил длинные пальцы на клавиатуру терминала и нажал кнопку записи. В комнате раздался монотонный писк аппаратуры.

— Начнем с базовой калибровки, — произнес Вейн протокольным тоном. — Отвечай только «да» или «нет». Твое имя — Элизабет Коваль?

— Да.

На экране монитора, отражающемся в стеклах ее очков, четыре разноцветные кривые дрогнули, но остались в пределах узкого зеленого коридора.

— Ты родилась шестнадцатого сентября?

— Да.

— Твоя должность — младший куратор физиологического мониторинга в клинике «Апейрон»?

— Да.

Снова ровные и спокойные линии. Вейн не смотрел на девушку, он смотрел только на цифры, калибруя чувствительность датчиков под ее индивидуальный уровень стресса.

— Ты боишься меня, Элизабет? — внезапно спросил старший физиолог. Он задал этот вопрос мягко, почти вкрадчиво, резко сменив интонацию. Психологический тест-провокация, призванный сбить допрашиваемого с толку. Элизабет знала, как работают детекторы: если она из гордости скажет «нет», машина зафиксирует ложь, потому что прямо сейчас ее надпочечники вырабатывали лошадиные дозы адреналина, а ладони, зажатые датчиками, были холодными и влажными. Ей нужно было дать ему правду, чтобы потом спрятать в ней ложь.

Куратор Коваль подняла подбородок и посмотрела Вейну прямо в глаза.

— Да, доктор Вейн, я вас боюсь. Вы приказали вооруженным людям привести меня в подвал и пристегнули к креслу. Любой нормальный человек сейчас испытывал бы страх.

Старший физиолог удовлетворенно хмыкнул. Кривые на мониторе подскочили, фиксируя выброс стресса, но индикатор достоверности загорелся зеленым. Машина подтвердила: девушка напугана, но говорит правду.

— Чудно. Честность — это лучшее, что вы можете сейчас предложить, куратор Коваль, — Вейн откинулся на спинку стула и сплел пальцы домиком. — А теперь перейдем к сути. Вчера, между тринадцатью часами пятидесятью пятью минутами и четырнадцатью пятнадцатью часами, ты находилась на административном этаже?

Вопрос, на который невозможно было ответить просто «нет», не сорвав графики полиграфа в багрово-красную зону лжи. Машина не умела читать мысли, она считывала силу стресса, вызванного конфликтом между тем, что человек знает, и тем, что он говорит. «Как мне обмануть собственную биологию?» — в панике подумала Элизабет. И в этот момент в ее памяти всплыли слова Залмана, сказанные в полумраке серверной. «Риск — это вероятность наступления негативного события, умноженная на масштаб последствий». Залман учил ее, что систему нельзя пробить в лоб, ее нужно обойти, используя ее же слепые зоны.

Полиграф фиксировал стресс от лжи. Значит, Элизабет нужно было сгенерировать еще более сильный, но искренний стресс, чтобы перекрыть страх разоблачения. Нужно было сместить фокус эмоций, подменив причину паники. Девушка закрыла глаза на долю секунды. Она вызвала в памяти образ Альдо Сфорцы, его мягкую, пугающую улыбку. Тот момент в его кабинете, когда он смотрел на нее своими всевидящими глазами и называл ее «своим лучшим творением». Элизабет вспомнила свой животный ужас перед этим человеком, который играл чужими судьбами, как фигурами на доске, и который мог уничтожить ее жизнь одним щелчком пальцев. Она позволила этому страху перед Сфорцей затопить ее сознание, вытесняя мысли о краже паролей.

— Нет, доктор Вейн, — произнесла Элизабет, вкладывая в это слово всю свою ненависть и ужас перед директором. — Я в это время искала бумаги в физическом архиве на втором уровне, потому что боялась, что меня уволят за неполный отчет.

Девушка открыла глаза и с замиранием сердца посмотрела на монитор за спиной Вейна. Линии кожно-гальванической реакции дернулись вверх, пик частоты сердечных сокращений подскочил до девяноста ударов, но… машина не окрасила график в красный цвет лжи. Программа пометила участок желтым цветом:

«Высокий уровень стресса, вызванный контекстом вопроса. Признаков сознательного конструирования вымысла не обнаружено».

Элизабет мысленно выдохнула. Получилось! Машина зафиксировала ее искренний страх перед увольнением и Сфорцей, приняв его за реакцию на вопрос. Она не смогла отличить одну панику от другой. Вейн нахмурился, задумчиво постукивая стилусом по столешнице. Он не был идиотом, он видел, что девушка напряжена до предела, но прибор, которому доктор доверял больше, чем людям, утверждал, что она чиста.

— Хорошо. Идем дальше, — старший физиолог чуть наклонился к экрану. — Во время локального задымления в столовой ты входила в мой личный кабинет?

Элизабет нужно было еще одно эмоциональное прикрытие, более сильное. Теперь она вспомнила Ганса, его бледное лицо на экране коммуникатора, звук аппарата искусственной вентиляции легких, ритмично качающего воздух в его слабеющие легкие. Вспомнила астрономический счет за медицинские услуги, который она оплачивала каждый месяц из своей зарплаты. Что будет, если она сейчас признается? Ее младший брат задохнется, он умрет в одиночестве в холодном хосписе Сиэтла. Элизабет вызвала в себе эту жгучую, разрывающую сердце боль потери, которая была абсолютно реальной.

— Я никогда не входила в ваш кабинет без приглашения, — ответила куратор Коваль, едва сдерживая слезы. Они сейчас были настоящими, просто предназначались брату, а не Конраду Вейну. Полиграф снова выдал высокий желтый пик стресса, и снова не зафиксировал лжи. Машина видела искреннее горе, но не могла понять, что это никак не связано с дверью кабинета старшего физиолога.

Вейн сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он ударил ладонью по столу, заставив Элизабет вздрогнуть, а ремни на ее груди натянуться.

— Хватит играть со мной, Коваль! — рявкнул он, железобетонное спокойствие врача отчетливо дало трещину. — Я знаю, что это была ты! Ты всегда была слишком правильной, слишком идеальной. А потом появился этот псих Левин, и ты начала совершать ошибки, одну за одной. Я видел, как ты смотрела на него на групповой терапии. Понимала его бред! Общалась с ним на равных!

Старший физиолог вскочил со стула и навис над Элизабет, опираясь руками о подлокотники ее кресла. Его глаза покраснели от ярости.

— Теперь следующий вопрос, — сквозь зубы процедил Вейн, глядя девушке прямо в глаза. — Ты вступала в несанкционированный физический контакт с пациентом сто двенадцать⁈ Ты испытываешь к Залману Левину романтические чувства, Элизабет⁈ Отвечай!

Это был конец. Элизабет могла обмануть машину, подменяя один страх другим. Но она не могла скрыть любовь. Любовь не маскировалась ничем. Воспоминания об их первой встрече, томительных ожиданиях очередного свидания, жарких ночах, что они проводили наедине, пока весь «Апейрон» мирно дремал, все это жило в девушке так ярко, что любая попытка отрицания заставит полиграф выть сиреной. Элизабет не могла сказать «нет». И, что самое странное, она вдруг поняла, что и не хочет говорить «нет».

Девушка подняла глаза на Конрада Вейна. Вместо парализующего страха, она почувствовала абсолютно спокойствие, словно только что получила разрешение больше не нужно носить тяжелую чужую маску.

— Да, — твердо произнесла Элизабет, не сводя взгляда от налитых кровью глаз перед собой. — Да, доктор Вейн. Я люблю его.

Монитор полиграфа за спиной доктора пестрил ровными зелеными линиями. Давление стабилизировалось, пульс выровнялся. Это была самая чистая и неоспоримая правда за весь этот долгий допрос. Вейн отшатнулся от девушки, словно Элизабет только что ударила его по лицу. Он перевел потрясенный взгляд на графики, затем снова посмотрел на ее бледное, но больше не испуганное лицо.

— Ты… с ума сошла, — прошипел старший физиолог, его голос сорвался, утратив всю свою властность. — Альдо Сфорца доверил тебе VIP-сектор. Ты была примером, идеальной сотрудницей! А ты… спала с этим дефектным уродом? Прямо в стенах «Апейрона»⁈ Элизабет Коваль, ты понимаешь, что нарушила каждый пункт своего контракта? Если я сейчас вызову санитаров, тебя вышвырнут отсюда прямо в тюрьму!

Вейн судорожно дернул воротник своей дорогой рубашки, словно ему не хватало воздуха. Иллюзия его контроля рассыпалась, он понял, что машина больше ничего не докажет, потому что Элизабет перестала бояться разоблачения. Мужчина резко потянулся к столу и с силой нажал кнопку отключения питания полиграфа. Экраны погасли, тихий писк аппаратуры оборвался. Доктор снова оперся обеими руками о подлокотники ее кресла, приблизив свое лицо к ее лицу так близко, что она чувствовала горький запах кофе из его рта.

— Хорошо, Элизабет. Раз ты хочешь играть грязно и строить из себя Жанну д'Арк, мы будем играть грязно. Думаешь, что ваша так называемая «любовь» вас спасет? По-твоему я не знаю, почему ты так держишься за эту работу?

Вейн сунул руку во внутренний карман пиджака и достал свой личный рабочий коммуникатор, после чего вывел на экран документ и сунул его Элизабет прямо в лицо. На ярком экране светилась электронная медицинская карта из хосписа Сиэтла. Фотография Ганса, бледного, с трубками в носу. График платежей и статус страховки: «Активна. Основной плательщик: Корпорация Апейрон». По коже Элизабет побежали ледяные мурашки.

— Я навел подробные справки о твоем прошлом, как только Альдо приставил тебя к Левину, — с садистским наслаждением произнес Вейн, наблюдая за тем, как мрачнеет лицо девушки. — Мальчик пятнадцати лет, редкая нейродегенеративная мутация. Ганс, кажется, да? Он жив только благодаря нашим корпоративным отчислениям. Долг твоего папаши-игромана, который сбежал из семьи, не позволил бы тебе оплатить даже месяц пребывания в клинике Сиэтла.

Элизабет попыталась вырвать правую руку из-под манжеты тонометра, чтобы ударить его, оттолкнуть, выбить коммуникатор, но кожаные ремни на подлокотниках держали ее намертво.

— Не смейте даже произносить его имя! — прохрипела она. Отчаянная ярость захлестнула девушку с головой.

— Я его и пальцем не трону, Элизабет, — Вейн растянул тонкие губы в омерзительной улыбке. — Всего лишь нажму одну кнопку, и расширенная медицинская страховка младшего куратора Коваль, уволенной за грубое нарушение устава, связь с пациентом и подозрение в саботаже, будет аннулирована задним числом. Я лично прослежу, чтобы юридический отдел заблокировал твои счета.

Старший физиолог выдержал театральную паузу, наслаждаясь ее ужасом.

— Хоспис отключит твоего брата от аппарата ровно через сорок восемь часов, когда иссякнут средства на депозите. Он умрет в муках, зная, что его любимая сестра променяла его жизнь на интрижку с поехавшим сынком олигарха.

Слезы от ярости и беспомощности хлынули из глаз Элизабет, она рванулась в кресле, натягивая ремни так, что пластиковые застежки и металл заскрипели.

— Больной садист! — закричала девушка, срываясь на визг, который эхом отразился от поролоновых стен допросной. — Вы не врачи, а жалкие, трусливые ублюдки! Не трогайте моего брата, он ни в чем не виноват!

Вейн с облегчением рассмеялся. Он нашел ее болевую точку, тот самый рычаг, который сломает куратора Коваль лучше любого технологичного детектора лжи.

— Что ж, — Вейн убрал коммуникатор и достал из кармана пиджака небольшой металлический шприц с короткой иглой. Внутри плескалась мутноватая желтая жидкость. — А теперь мы поговорим о том, как именно вы с Левиным загрузили вирус в мой терминал. И где взяли код.

Доктор снял защитный колпачок с иглы.

— Это легкий нейро-ингибитор, Элизабет. Скажем так, «сыворотка правды». Он снимет все блокировки твоей префронтальной коры, и ты расскажешь мне все до мельчайших подробностей. Возможно, если ты будешь достаточно откровенна и поможешь мне посадить Левина за решетку… я позволю тебе сделать прощальный видеозвонок Гансу, прежде чем отключу финансирование.

Подойдя к левой руке Элизабет, зажатой ремнем, Вейн жестко провел пальцем по пульсирующей вене на сгибе локтя. Девушка забилась в кресле, как пойманная в капкан птица. Ужас сковал ее горло, она не могла позволить ему вколоть эту дрянь. Под сывороткой она выдаст Залмана, расскажет всю правду о его «детоксе». Попросту отдаст его на растерзание Сфорце! Партия была проиграна…

И в этот самый момент, за долю секунды до того, как игла коснулась кожи Элизабет, свет в допросной комнате погас. Вся аппаратура на столе Вейна отключилась с глухим щелчком, гудение вентиляции оборвалось. Этаж погрузился в чернильную темноту. Вейн от неожиданности дернулся и отшатнулся назад, металлический шприц с ингибитором выскользнул из его пальцев и со звоном покатился по бетонному полу, затерявшись где-то в темноте.

— Какого дьявола… — выругался доктор. Он похлопал себя по карманам, ища рацию. — Диспетчерская! Что с основным питанием на минус втором⁈

Ответа не последовало. В абсолютной тишине комнаты Элизабет слышала только свое собственное прерывистое дыхание и сбившийся ритм сердца. Спустя десять бесконечно долгих секунд под потолком с щелчком зажглись скрытые аварийные лампы, заливая допросную тусклым кроваво-красным светом. Где-то вдалеке, пробиваясь сквозь звукоизоляцию перекрытий, на верхних этажах взвыла пронзительная сирена общей технической тревоги.

Вейн бросился к металлической двери и с силой ударил ладонью по биометрическому сканеру. Панель была мертва, магнитный замок заблокировался намертво из-за полного обесточивания сектора. Они оказались заперты в этой обшитой поролоном коробке.

— Кто-то перерубил силовой кабель резервного генератора! — рявкнул Вейн, в панике оглядываясь. Он посмотрел на Элизабет, пристегнутую к креслу, его лицо в красном свете аварийных ламп казалось поистине демоническим. — Это Левин! Это он, да⁈ Где он⁈ Говори, дрянь!

Ответом ему послужил звук, от которого даже у Элизабет кровь застыла в жилах. Прямо над ними, из широкой вентиляционной шахты, скрытой под черными панелями потолка, донесся громкий скрежет. Болты со скрежетом начали вылетать из пазов стальной решетки. Попятившись назад, Вейн споткнулся о стул полиграфа и завалился на пол. С оглушительным грохотом тяжелая вентиляционная решетка оторвалась от потолка и рухнула на пол, чудом не задев Вейна, за ней последовал каскад пыли и мелкого строительного мусора. А затем из провала шахты, освещенный снизу кроваво-красным светом, с пугающей кошачьей грацией спрыгнул человек.

Элизабет ахнула, не веря своим глазам. Это был Залман, но сейчас он выглядел так, словно прошел через преисподнюю. На мужчине все еще была песочная пижама пациента, но теперь она была изодрана на коленях, измазана сажей и густым машинным маслом. Его руки были в черном мазуте, а на костяшках пальцев виднелись свежие кровоточащие ссадины. Залман не стал использовать программный код, чтобы выйти из своей палаты, когда начался код Черный, ведь электроника была заблокирована. Он использовал то, что знал лучше всех в этом здании — физику и сопромат. Элизабет не видела этого, но пока она сидела на допросе, Залман в своей запертой палате разобрал металлический каркас кровати, вытащил медную проволоку из лампы ночника и, используя воду из стакана как проводник, создал примитивное, но мощное короткое замыкание в панели управления умным стеклом двери, не вызывая пожарной тревоги. Дверь разблокировалась, а дальше он просто ушел в систему технических шахт, которые изучал по чертежам в библиотеке. Залман медленно выпрямился в центре допросной. Сейчас это был уже не пациент из палаты 112, гениальный хакер или шахматист, прячущийся за алгоритмами. Это был мужчина, чью женщину только что пытались сломать.

Его глаза сейчас горели неконтролируемым бешенством. Вся сенсорная чувствительность и весь гиперфокус Залмана сейчас были направлены на одну-единственную цель. На Конрада Вейна. Старший физиолог попятился по полу к стене, пытаясь нащупать на поясе рацию, но его пальцы тряслись так сильно, что он не мог нажать кнопку.

— Левин… черт тебя побери, как ты выбрался из заблокированной палаты⁈ — прохрипел доктор, вжимаясь спиной в поролон. Иллюзия его власти рассыпалась в пыль перед лицом грубой физической силы. — Тебя застрелят санитары, как только дадут свет. Ты не выйдешь с этого яруса!

— Вы угрожали куратору Коваль, — голос Залмана прозвучал так низко и тихо, что казалось, он исходит из самих стен допросной. Это был даже не вопрос. Приговор для Вейна. — Упомянули ее брата…

— Она преступница! Да вы оба преступники! — взвизгнул Вейн, его лицо покрылось испариной. — Вы…

Он не успел договорить. Залман преодолел разделяющие их два метра с такой невероятной скоростью, что Элизабет даже не успела моргнуть. Его покрытая сажей рука взметнулась вперед, и пальцы сомкнулись на горле Конрада Вейна. Залман оторвал старшего физиолога от пола, впечатав его затылком в стену с такой силой, что в коридоре, должно быть, задрожали бетонные перекрытия. Ноги Вейна оторвались от земли и беспомощно засучили в воздухе, его глаза полезли на лоб, руки судорожно вцепились в предплечье Залмана, пытаясь разжать эту железную хватку.

Но Залман стоял неподвижно, как гранитная скала, неумолимо перекрывая доктору кислород.

— Как вы уже успели заметить, мой мозг работает на несколько иных частотах, Конрад Вейн, — прошептал он, глядя в выпученные, налитые кровью глаза доктора. — Я слышу, как бьется ваше сердце, чувствую, как паникуют ваши сосуды, пытаясь доставить кислород в мозг. И прямо сейчас я решаю очень простое физическое уравнение: какой коэффициент давления на один квадратный сантиметр мне нужно применить, чтобы сломать твою трахею и навсегда избавить мир от твоей неприкрытой жестокости?

Лицо Вейна начало приобретать синюшный оттенок. Он издал сдавленный хрип, его пальцы, царапающие руку Залмана, начали слабеть. Элизабет, все еще пристегнутая к креслу полиграфа, задыхаясь от адреналина и шока, поняла, что Залман не шутит и не пугает. Он убьет его прямо здесь! Задушит его голыми руками ради нее, и тогда из гения он превратится в самого обыкновенного убийцу.

— Залман! — закричала девушка, рванувшись в ремнях так, что кожаные петли впились в ее запястья. — Залман, нет, прекрати! Пожалуйста!

Этот крик прорвался сквозь красную пелену ярости в голове Залмана. На долю секунды хватка на горле Вейна ослабла. Мужчина медленно повернул голову и посмотрел на Элизабет, которая глядела на него глазами, полными слез, страха и любви.

— Не надо, — тихо прошептала она. — Он не стоит того, чтобы ты становился таким. Отпусти его, пожалуйста.

Грудь Залмана тяжело вздымалась. Он перевел взгляд обратно на синеющего Вейна, чьи глаза уже начали закатываться. Арифметика ярости боролась в нем с гравитацией, которой стала для него Элизабет. С глухим рыком Залман разжал пальцы, и Вейн рухнул на бетонный пол, как мешок с костями, судорожно хватая ртом воздух, кашляя и держась за багровые следы пальцев на своей шее. Залман даже не посмотрел на него, он развернулся, в пару шагов преодолел расстояние до кресла и опустился на колени перед Элизабет. Руки, только что душившие человека, теперь с дрожащей нежностью расстегивали ремни на запястьях и груди Элизабет.

— Ты не пострадала? — спросил он, срывая с девушки пневматическую манжету и провода полиграфа. — Он вколол тебе что-нибудь?

— Нет, — Элизабет всхлипнула, освобождая руки, и мгновенно обхватила Залмана за шею, утыкаясь лицом в грязное, пахнущее машинным маслом плечо. — Ты вовремя успел. Как ты вообще узнал, где я нахожусь?

Залман крепко обнял девушку, зарываясь лицом в ее волосы.

— Когда они объявили код Черный, я понял, что Вейн пойдет за тобой в первую очередь. Я спустился по вентиляции к серверам и обесточил весь ярус. Сейчас у нас есть еще минут десять, пока техники Сфорцы не перезапустят генераторы вручную. Нужно срочно уходить!

Он помог Элизабет подняться с кресла. Девушка пошатнулась, ноги плохо ее держали, но Залман надежно поддерживал ее за талию. Она испуганно посмотрела на Вейна. Доктор сидел на полу, прислонившись к стене, и тяжело кашлял, исподлобья глядя на них.

— Вы оба… покойники, — прохрипел Вейн, держась за горло. — Вы не выйдете из «Апейрона». Если Левин… переступит периметр клиники, его браслет… система впрыснет в его кровь распадающий токсин. Контракт…

— Контракт аннулируется в случае смерти пациента, — холодно перебил его Залман. Он подошел к столу Вейна, нашел в темноте, подсвечиваемой красными лампами, брошенный медицинский планшет доктора и поднял его.

— Авторизуй планшет, Конрад. Своим отпечатком пальца.

Вейн категорически замотал головой.

— Ничего я не буду…

— Я тебя и не спрашиваю.

Залман не стал тратить время на уговоры, он просто шагнул к доктору, схватил его за воротник рубашки, вздернул вверх и прижал его большой палец к сканеру планшета. Экран пискнул и разблокировался, давая доступ к медицинской базе данных с правами старшего физиолога.

— Что ты делаешь? — спросила Элизабет, подходя к Залману. Тот быстро, не глядя на клавиатуру, вбивал команды в планшет.

— Меняю статус пациента сто двенадцать. Вейн не успел отправить отчет о моей динамике до того, как система упала. В базе данных я все еще идеальный пациент.

Залман нажал последнюю кнопку.

— А теперь я официально признан мертвым, — мужчина повернул экран к Элизабет. На нем светилась медицинская карта пациента Левина с красной диагональной печатью: «Летальный исход. Причина: остановка сердца на фоне аллергической реакции. Протокол безопасности периметра: деактивирован». Элизабет широко распахнула глаза.

— Ты что, стер свой биологический замок?

— Расторг свой контракт, — Залман бросил планшет на пол и раздавил экран ботинком, уничтожая устройство авторизации. — Теперь мы можем выйти за двери «Апейрона», и система не вколет мне психотропный яд. Но нам нужно добраться до первого яруса раньше, чем Сфорца поднимет по тревоге весь свой цепной легион.

Он взял Элизабет за руку, переплетая свои пальцы, покрытые ссадинами, с ее.

— Идем, моя Королева, — сказал он, опустив голову и бережно целуя руку девушки. — Пора обрушить этот «замок дракона».

Техническая лестница, ведущая с минус второго этажа наверх, казалась бесконечной. Элизабет бежала по ступеням, тяжело дыша, ее легкие горели, а ноги дрожали после перенесенного на полиграфе стресса, но она не сбавляла темпа. Перед ней, перепрыгивая через две ступеньки за раз, бежал Залман, его спина в перепачканной сажей пижаме была для девушки единственным ориентиром в этом слабо освещенном красными аварийными лампами месте. Мужчина крепко сжимал ее руку, не позволяя отстать, эта хватка удерживала Элизабет от того, чтобы просто сесть на эти пыльные ступени и провалиться в истерику.

Вскоре Залман толкнул тяжелую противопожарную дверь, и они оказались в главном коридоре на первом этаже. Элизабет замерла, широко раскрыв глаза. «Апейрон», еще недавно бывший воплощением тишины и покоя, превратился в сумасшедший дом, в котором пациенты захватили власть. Тускло-синий свет режима изоляции выхватывал из полумрака сюрреалистичные картины. Полированный матовый пол был усыпан осколками смарт-стекла — кто-то из пациентов умудрился разбить дверь одной из палат тяжелым креслом. Справа от них, в районе фито-бара, Амалия Дюпре с растрепанными волосами и размазанным макияжем яростно била фарфоровой вазой по светящейся на стене голограмме улыбающегося Альдо Сфорцы. Девушка рыдала в голос, переплетая свои рыдания с грязными французскими ругательствами. Чуть дальше, возле лифтовых шахт, разворачивалась настоящая битва. Маркус Гейл вместе с еще тремя бывшими пациентами с Уолл-Стрит сцепился с двумя санитарами. Миллиардеры, годами не поднимавшие ничего тяжелее ручки, теперь рьяно защищали свои права, используя ножки от сломанных столов в качестве оружия. Санитары отбивались электрошокерами, но их было слишком мало против толпы людей, чьи эмоции вырвались наружу, как магма из вулкана.

Один из пациентов, пожилой сенатор, который на прошлой неделе рисовал акварелью пейзажи, сейчас сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, бормоча что-то бессвязное. Его браслет «Нейро-Синтез», как и браслеты всех остальных, упрямо и насмешливо светился зеленым светом, фиксируя фальшивые шестьдесят ударов в минуту.

Элизабет в ужасе прижала ладонь ко рту.

— Боже мой. Что мы наделали, они же поубивают друг друга! Сфорца был прав, эмоции — это яд. Они не могут…

Залман резко дернул ее на себя, прижимая спиной к стене. В сантиметре от его плеча пролетел тяжелый металлический поднос, брошенный кем-то из толпы у фито-бара. Он с грохотом врезался в стену там, где секунду назад стояла Элизабет. Залман посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего подобного, Элиза, — его голос пробился сквозь крики и звон бьющегося стекла. Залман обхватил лицо девушки своими руками. — Это не они виноваты в том, что сейчас происходит. Сфорца взял здоровые организмы, отрезал им ноги и заставил ездить в инвалидных креслах. А когда мы вернули им ноги… они просто забыли, как ходить, падают и разбивают в кровь колени. Но это временно. Боль — это часть процесса выздоровления. Ты, как человек, связанный с медициной, должна это понимать.

Элизабет судорожно сглотнула, глядя на него.

— Я боюсь за них.

— Сейчас не об этом нужно думать, — Залман повернул голову в сторону, услышав очередной яростный крик одного из пациентов. — Нам нужно прорваться к главному Атриуму, чтобы выйти на улицу, но эта толпа сейчас неконтролируема. Придется переждать пик их агрессии.

Коридор был перекрыт дерущимися. Залман был прав — пробиваться сквозь них сейчас было бы безумием, в состоянии аффекта пациенты не разбирали, кто перед ними, куратор, охранник или другой пациент. Подхватив Элизабет за руку, мужчина потянул ее в боковой технический коридор, ведущий к хозяйственным помещениям. Они добежали до двери без опознавательных знаков. Залман не стал возиться с электронным замком, система все равно сбоила, он просто с размаху ударил ногой прямо под магнитную защелку. Пластиковая рама хрустнула, и дверь поддалась. Ворвавшись внутрь, Залман тут же захлопнул створку за ними, подперев ее изнутри тяжелой металлической тележкой.

В комнате было темно, пахло чистым хлопком, стиральным порошком и лавандой. Это была пустая смотровая-бельевая, место, где кураторы обычно переодевались или брали свежие простыни для палат. Звуки бойни в коридоре мгновенно стали глухими и далекими. Здесь зародилось легкое ощущение безопасности, но именно это осознание стало для Элизабет спусковым крючком. Адреналин, который держал ее на ногах с самого утра, который позволил ей взломать кабинет Вейна, выдержать пытку полиграфом и пережить угрозы убийства, внезапно испарился, и его место занял парализующий ужас. Элизабет медленно сползла по гладкой пластиковой стене на пол, ее колени подогнулись. Девушка обхватила их руками, сжавшись в комок. Сцена в допросной комнате, которую ее мозг до этого момента старательно блокировал, мгновенно обрушилась на нее во всех деталях. Лицо Конрада Вейна, экран его коммуникатора, фотография Ганса в хосписе, желтая мутная жидкость в шприце… Элизабет закрыла лицо руками. Всхлип, вырвавшийся из ее груди, был похожим на стон раненого животного, но за ним последовал второй, громче, и уже через секунду девушка разрыдалась, задыхаясь от собственных слез. Она плакала не от страха за свою жизнь, а от от раздавливающего чувства вины и бессилия.

— Элиза… — Залман мгновенно оказался рядом. Он опустился перед девушкой на колени, не обращая внимания на тесноту и темноту комнаты.

— Вейн убьет моего брата, — пробормотала Элизабет сквозь рыдания, качая головой. Слезы текли по ее щекам, пропитывая воротник туники. — Он… показал мне счета. Залман, он показал мне банковские выписки! Вейн аннулирует мою страховку задним числом! Он сказал, что как только мы выберемся отсюда или как только Сфорца восстановит сеть… он нажмет одну кнопку, и депозит Ганс будет заморожен. Хоспис отключит его от ИВЛ через сорок восемь часов! Я не могу позволить ему умереть из-за меня! Нужно… вернуться. Мне нужно сдаться Сфорце, может быть, он…

Девушка несла бред, движимая паникой, но Залман не стал перебивать ее логическими аргументами, понимая, что логика сейчас бессильна. Он просто протянул руки и обхватил ее лицо своими ладонями. Руки мужчины были перепачканы черной сажей и машинным маслом, а костяшки кровоточили, он испачкал ее бледные щеки, но ни он, ни она не обратили на это внимания. Залман провел большими пальцами по скулам Элизабет, стирая горячие слезы.

— Элиза. Посмотри на меня.

Судорожно всхлипнув, она посмотрела прямо в его глаза, на мгновение испугавшись снова увидеть в них гнев, с которым он душил Вейна. Но сейчас в них была только уверенность и бесконечная нежность.

— Вейн ничего не сможет аннулировать, — произнес Залман медленно, разделяя каждое слово, чтобы оно отпечаталось в паникующем сознании девушки. — Он может авторизоваться через другой коммуникатор и нажимать на кнопки хоть до посинения. Может кричать, угрожать и писать отчеты. Это уже не имеет никакого значения.

Элизабет шмыгнула носом, глядя на него с непониманием.

— Но страховка… клиника…

— Корпорация «Апейрон» больше не является плательщиком по счетам Ганса.

Слезы, еще секунду назад обжигавшие щеки куратора Коваль, казалось, превратились в лед. Рыдания прекратились так резко, словно кто-то перерезал невидимый провод, питавший ее панику.

— Что? — прошептала Элизабет. Звук едва вырвался из ее пересохшего горла. — Что ты сейчас сказал?

Залман наклонился еще ближе. В темноте тесной бельевой его глаза казались двумя бездонными озерами, в которых не было ни капли лжи.

— Я сказал, что Вейн не имеет никакой власти над твоим братом, Элиза. Два дня назад, когда я сидел в библиотеке «Апейрона», я искал уязвимости в их локальной сети. И нашел лазейку в их коммуникационном шлюзе. Я смог выйти во внешний интернет, а через него — проложить зашифрованный туннель к серверам «Levin Global».

Элизабет продолжала смотреть на Залмана, боясь даже моргнуть. Ее мозг, измученный страхом, отказывался обрабатывать информацию с первого раза.

— И ты… перевел деньги? Со своего счета на их счет? Но Вейн говорил, что это все отслеживается…

— Переводить деньги со счетов «Апейрона» или создавать новые транзакции для оплаты страховки было бы слишком заметно. Бухгалтерия Сфорцы отследила бы изменение плательщика за считанные часы. Я не стал играть с ними в прятки по их правилам, а просто изменил правила игры.

Залман выдержал короткую паузу, после чего спокойно пожал плечами, выдавая, как само собой разумеющееся:

— Я не оплатил счета, а просто выкупил хоспис.

Воздух в тесной комнате внезапно стал чересчур разреженным.

— Целиком, — с мягкой улыбкой добавил Залман, наблюдая за окаменевшим выражением лица Элизабет. — Восемьдесят два процента акций медицинского центра паллиативной помощи в Сиэтле теперь принадлежат подставному венчурному фонду, которым через цепь прокси-серверов управляю лично я. Я владею этим зданием, владею оборудованием, кислородными станциями, генераторами и контрактами каждого врача, который там работает.

Элизабет сидела на полу, прижав руки к груди, и чувствовала, как мир вокруг нее снова начинает вращаться.

— Ганс больше не пациент, зависящий от милости Альдо Сфорцы или Конрада Вейна, — продолжал Залман, глядя прямо в ее расширенные от шока глаза. — Он неприкосновенный приоритет учреждения, которое принадлежит мне, и находится под прямой юридической, физической и финансовой защитой моей корпорации. Твой брат в абсолютной безопасности, понимаешь, Элиза? Никто и никогда больше не посмеет использовать его жизнь как рычаг давления на тебя.

Осознание того, что он сделал, обрушилось на Элизабет не сразу. Оно накатывало волнами, проникая под кожу и растворяя весь тот ледяной ужас, который парализовал ее в допросной комнате. Всю жизнь этот груз ей приходилось тащить на своих плечах одной. С того самого дня, как отец, крича о своих проигранных ставках, хлопнул дверью и исчез из их жизни, оставив горы неоплаченных долгов. С того дня, как у матери случился инсульт, и Элизабет, будучи совсем юной девчонкой, пришлось стать взрослой. Она научилась не плакать. Научилась экономить на еде, улыбаться людям, которых ненавидела, лишь бы получить работу. Элизабет продала свою душу, свободу и эмоции Альдо Сфорце за этот браслет на руке и за гарантию того, что легкие ее брата будут наполняться кислородом. Она привыкла быть ломовой лошадью, и думала, что так будет всегда. А теперь перед ней на коленях стоял мужчина в грязной пижаме, с кровоточащими костяшками пальцев, который перевернул весь ее мир с головы на ноги. Пока Элизабет мучилась от ревности, глядя на него с Амалией, пока задыхалась от ужаса в кабинете Вейна, и думала, что все кончено, Залман, находясь в роли покорного пациента, за ее спиной провернул многомиллионную сделку. Мужчина молча, с математической точностью просчитал ее самый глубокий кошмар, и просто стер его с лица земли. Вырвал жало Вейна еще до того, как тот успел им воспользоваться.

Последняя стена в душе Элизабет с грохотом рухнула. Последний бастион ее недоверия к миру и последнее убеждение в том, что ей суждено всю жизнь сражаться в гордом одиночестве. Девушка резко подалась вперед, ее руки метнулись к Залману, обвивая его шею с отчаянной силой. Залман охнул от неожиданности, когда Элизабет налетела на него, но тут же крепко обхватил ее в ответ. Его руки сомкнулись на спине девушки, прижимая ее к своей широкой груди, мужчина зарылся лицом в изгиб ее шеи, вдыхая запах ее волос. Слезы снова полились из глаз Элизабет, но теперь это были слезы звенящего, чистого счастья. Облегчения такой силы, что оно причиняло физическую боль. Элизабет плакала и не могла остановиться, задыхаясь от переполнявших ее чувств, уткнувшись мокрым лицом в испачканное машинным маслом плечо.

— Спасибо… боже мой… спасибо тебе… — шептала она сбивчиво, оставляя судорожные поцелуи на его шее, на линии челюсти, там, куда могла дотянуться. — Ты даже не представляешь… ты не представляешь, что ты сделал, Залман… ты просто переписал всю мою жизнь.

Залман гладил ее по спине, проводя ладонями вдоль позвоночника.

— Просто устранил критическую уязвимость в нашей системе, — его голос вибрировал у уха девушки. — Ты моя гравитация, я не мог позволить какому-то садисту с манией величия угрожать центру моей вселенной. Больше не нужно нести это все в одиночку. Я забрал этот груз, все, его больше нет.

Эти слова добили Элизабет, девушка разрыдалась еще сильнее, вжимаясь в Залмана. Она чувствовала, как сильно бьется его сердце под тканью пижамы, быстро, мощно и неровно. Его идеальный ритм был сломан ею, и это было самое прекрасное, что она когда-либо чувствовала. Отстранившись на несколько дюймов, девушка посмотрела на Залмана. Она знала, что выглядит сейчас ужасно. Ее лицо было мокрым и опухшим от слез, перепачканным черной сажей с его рук, волосы растрепались, выбившись из идеального пучка. Но Залман смотрел на Элизабет так, словно перед ним находилось величайшее произведение искусства в истории человечества. В его глазах горело такое обожание и собственническая преданность, что у девушки перехватило дух.

— Ты особенно прекрасна, когда не прячешься за маской, — прошептал Залман, глядя на ее дрожащие губы, после чего наклонился и его губы коснулись ее мягко, почти невесомо. Он пробовал на вкус горячие и соленые слезы, целовал Элизабет так глубоко и бережно, словно пытался выпить остатки ее страха, забрать себе всю ту боль, которую девушка накопила за годы работы здесь. Элизабет ответила ему со всей отчаянностью, она приоткрыла губы, впуская его, позволяя его языку сплестись с ее собственным в чувственном танце.

Пальцы девушки нащупали кровоточащие ссадины на костяшках Залмана, от чего сердце тревожно пропустило удар. Он выламывал металлическую решетку голыми руками, разодрал кожу, ломая ногти, чтобы успеть спрыгнуть в эту проклятую допросную до того, как Вейн введет ей сыворотку. Залман ради нее пошел на физическое насилие, которое ненавидел всей своей душой. Элизабет разорвала поцелуй, тяжело дыша, опуская взгляд на его искалеченные руки. Схватив его за запястья, она поднесла ладони Залмана к своим губам и начала целовать его костяшки, покрывая нежными поцелуями каждую ссадину, каждый порез, слизывая металлический привкус крови.

Залман тяжело вдохнул, стиснув зубы. Для человека с его сенсорной чувствительностью такое проявление нежности было подобно удару тока. Его грудная клетка резко поднялась, он закрыл глаза, откидывая голову назад и прислоняясь затылком к стене кладовки. Залман вырвал свои руки из хватки Элизабет, но лишь для того, чтобы снова обхватить ее талию и рывком усадить к себе на колени. Он прижал ее к себе так плотно, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства, после чего снова впился в ее губы. Теперь в поцелуе не было той осторожной бережности. В нем проснулся голод человека, который только что чуть не потерял самое дорогое, что у него было, и теперь хотел физически убедиться, что она здесь, что она осязаема и жива.

Руки Залмана скользнули под тунику Элизабет, касаясь горячей гладкой кожи ее спины. Длинные пальцы прошлись по линии позвоночника, заставляя девушку выгнуться навстречу его прикосновениям. Она запустила руки в его спутанные волосы, отвечая на поцелуй с такой же неконтролируемой жаждой. Звуки их прерывистого дыхания и поцелуев заполняли крошечную комнату, заглушая далекий вой сирен и крики в коридоре. Всего этого хаоса для них сейчас не существовало. Когда рука Залмана переместилась со спины вперед, и ладонь проехалась по тонкому белью, Элизабет тихо застонала прямо ему в губы, подаваясь навстречу. Ей хотелось большего, хотелось сорвать с него эту грязную пижаму, избавиться от своей формы, лечь на этот холодный пол и отдаться ему, забыв обо всем на свете. Но реальность не собиралась давать им столько времени.

Где-то совсем рядом, буквально за дверью, которую Залман подпер тележкой, раздался грохот. Что-то тяжелое с силой врезалось в стену, послышались агрессивные крики, треск электрического разряда от шокера и топот множества тяжелых ботинок. Залман и Элизабет мгновенно замерли. Романтический дурман рассеялся, смытый адреналином выживания. Мужчина тут же убрал руки из-под ее одежды и предупреждающе сжал ее талию одной рукой, другой прикладывая палец к своим губам и призывая к абсолютной тишине. Они затаили дыхание.

— Оттесняйте их к южному крылу! — раздался за дверью голос командира санитаров тишины. — Блокируйте магнитные двери! Применяйте парализаторы на поражение! Если эти умалишенные прорвутся к лифтам, Сфорца нас всех порешает!

Раздался еще один треск шокера и чей-то протяжный вой, который заставил Элизабет внутренне содрогнуться.

— Шевелись! Оцепляй периметр! Никто не должен спуститься вниз! — продолжал орать командир. Топот ботинок начал постепенно удаляться. Судя по звукам, санитарам, получившим подкрепление с других этажей, удалось сломить сопротивление первой, самой неорганизованной волны проснувшихся пациентов, и теперь они оттесняли толпу вглубь сектора «А», подальше от административных лифтов.

Залман и Элизабет просидели в полной неподвижности не меньше десяти минут, пока звуки бойни в коридоре не стихли окончательно, превратившись в отдаленное эхо. Девушка неуверенно переместилась на пол, позволяя Залману подняться и подойти к двери.

— Основной коридор чист, — произнес он едва слышно, поворачиваясь к Элизабет. — Охрана ушла зачищать жилые блоки.

Залман протянул ей руку и помог подняться с пола. Элизабет отряхнула свою форму, стараясь придать себе хоть какой-то подобающий вид. Она чувствовала себя слабой, но это была приятная слабость. Ужас ушел, на его место пришла решимость. Ганс был в безопасности, ее жизнь больше не принадлежала Альдо Сфорце. И ей было за кого сражаться.

— Что мы делаем дальше? — спросила Элизабет, глядя на него снизу вверх. Залман обернулся и посмотрел на нее. В тусклом свете, пробивающемся из щели под дверью, он выглядел как воин, прошедший через мясорубку. Его грязная одежда, окровавленные руки и уставшие глаза создавали образ человека, с которым не захотел бы встретиться ни один здравомыслящий противник.

— Вирус сделал свое дело, — сказал Залман, понизив голос. — Система ослепла, и Сфорца потерял контроль над пациентами. Но клиника все еще заблокирована кодом Черным. Электронные замки на главных дверях обесточены и переведены на магнитную блокировку, их невозможно открыть программно.

— И как же мы выйдем? — нахмурилась Элизабет. — Главный выход в Атриуме заблокирован массивными гермостворками. Если мы не сможем их открыть…

— Мы их не откроем. Их откроет тот, кто имеет физический ключ ручной деактивации, — Залман чуть склонил голову. — Альдо Сфорца.

Элизабет чуть не подавилась от услышанного.

— Сфорца⁈ Он скорее умрет, чем выпустит нас или кого-то из пациентов. Если мы выйдем и расскажем миру о том, что он здесь делает, его империя рухнет за один день! Сфорца запрет нас всех здесь навсегда, пока не вернет контроль.

— У него не будет выбора, дорогая, — Залман сделал шаг к Элизабет и положил руки на ее плечи. — Думаешь, я просто написал вирус, который отключает браслеты и подачу блокаторов? Это было бы слишком примитивно.

Он наклонился ближе.

— Пока Вейн смотрел на свои обожаемые зеленые графики, мой код скопировал всю закрытую базу данных центрального хаба. Всю их черную бухгалтерию, записи незаконного применения препаратов, видеофайлы допросов с минус второго этажа.

Элизабет почувствовала, как по спине пробежал холодок восхищения.

— И где сейчас эти данные?

— Они зашифрованы и лежат на серверах моей компании в Цюрихе, — Залман усмехнулся той самой улыбкой, от которой у конкурентов его отца стыла кровь. — С таймером отложенной публикации. Если я не введу код отмены в течение ближайших шести часов, все эти файлы будут разосланы в ФБР, Интерпол и ведущие мировые СМИ.

Мужчина отстранился и подошел к двери, убирая тяжелую металлическую тележку, которой подпирал вход.

— Этот сумасброд Вейн, скорее всего, уже очнулся. Он доложит Сфорце, что я выбрался, и они начнут охоту на нас, — Залман взялся за ручку двери, а затем обернулся и посмотрел на Элизабет. — Нам не нужно прятаться, мы пойдем прямо в главный Атриум. Вызовем Сфорцу на разговор и поставим ему ультиматум.

Элизабет провела руками по волосам, собирая их в небрежный хвост. Она больше не была испуганной мышью, она была женщиной, которую защищал самый умный человек на планете. И она была готова стать его мечом. Залман распахнул дверь, и они вместе шагнули в коридор, готовые встретиться с главным архитектором этого ада лицом к лицу.

«Апейрон», еще утром бывший вершиной медицинской эстетики, теперь выглядел так, словно пережил локальное стихийное бедствие. Элизабет и Залман свернули с технического коридора в главную стеклянную галерею, ведущую к Атриуму, под ногами хрустели осколки разбитых интерактивных панелей. Умиротворяющие картины альпийских лугов на стенах сменились мигающими экранами с сообщениями о системных ошибках. В воздухе царил остаточный запах слезоточивого газа, который санитары применили для разгона наиболее агрессивных пациентов.

Палатный сектор был мертвенно тих, Сфорце удалось загнать своих подопечных обратно в клетки, заблокировав двери на физические засовы. Из-за некоторых матовых стекол доносились глухие удары и сдавленные рыдания, но никто больше не бегал по коридорам. Элизабет шла, крепко сжимая руку Залмана. Ее пальцы тонули в его теплой ладони. Она больше не пыталась слиться со стеной или натянуть на лицо маску профессионального равнодушия. Впервые за двадцать один год своей жизни девушка чувствовала себя непоколебимо уверенной. Страх исчез, выжженный осознанием того, что человек, идущий рядом, готов мир перевернуть ради нее.

Вскоре они подошли к массивным дверям, отделяющим галерею от центрального Атриума. Залман толкнул их свободной рукой, и вошел вместе с Элизабет под гигантский геодезический купол. Искусственный сад с генетически модифицированными деревьями оставался нетронутым, свет прожекторов имитировал лунное сияние. Но зал не был пуст. В дальнем конце Атриума, прямо перед гермостворками главного выхода, блокирующими путь во внешний мир, стояла группа людей. И в центре этой группы находился Альдо Сфорца.

Директор «Апейрона», обычно излучающий ауру непогрешимого божества, сейчас выглядел постаревшим лет на десять. Его песочный кашемировый свитер был небрежно помят, густые волосы с благородной проседью растрепаны, а в глазах горел фанатичный огонь человека, чье главное творение осквернили. Рядом со Сфорцей, тяжело опираясь о белую колонну, стоял Конрад Вейн. Старший физиолог был бледен как смерть, он то и дело потирал шею, на которой уже начали проступать багрово-синие следы от стальных пальцев Залмана. За их спинами полукругом выстроились пятеро санитаров тишины: элитная охрана в черных тактических шлемах, с опущенными визорами и электромагнитными парализаторами, снятыми с предохранителей.

Элизабет почувствовала, как Залман чуть сильнее сжал ее руку, задвигая ее на полшага за свою спину. Они остановились в пяти метрах от группы Сфорцы. Тишина под куполом начинала казаться осязаемой.

— Как же ты разочаровала меня, Лиззи, — голос Альдо Сфорцы, прозвучавший с подчеркнутым отеческим укором, нарушил это безмолвие. — Из всех моих кураторов, из всех людей, которых я пытался спасти от хаоса этого мира, меньше всего я ожидал предательства от тебя.

Куратор Коваль выпрямила спину, выступая из-за плеча Залмана.

— Вы никого здесь не спасали, директор, — голос девушки звонко разнесся по Атриуму. — Вы строили красивую стерильную тюрьму для чужих душ. Выжигали из людей все человеческое, чтобы сделать их удобными.

Сфорца покачал головой, на его губах появилась легкая снисходительная улыбка. Он сделал медленный шаг вперед, игнорируя Залмана и обращаясь только к ней. Использовал грязную психологическую манипуляцию, призванную вбить клин между ними.

— Тюрьму? Милая моя, я подарил этим людям покой, — мягко произнес Сфорца. — Который был так нужен и тебе, Элизабет. Вспомни, кем ты была, когда пришла ко мне. Запуганной, издерганной девочкой, которую довел до нервного истощения собственный отец. Я дал тебе стабильность и уверенность в завтрашнем дне.

Он театрально вздохнул, переводя взгляд на Залмана.

— А что дал тебе он? Адреналин? Риск оказаться за решеткой? — Сфорца понизил голос до вкрадчивого шепота. — Элизабет, мое лучшее творение, открой же глаза. Ты действительно думаешь, что этот человек испытывает к тебе какие-то глубокие чувства? У мистера Левина тяжелейшая форма социопатии и дезадаптации. Его мозг работает как компьютер, для него вы не женщина, а всего лишь инструмент. Удобный ключ от замка, который он не мог открыть сам, потому что был заперт в палате. Вы помогли ему взломать мою систему, и теперь ему не нужны. Как только эти двери откроются, он вернется в свой мир, к своим алгоритмам и бизнесу. А ты останешься ни с чем, Лиззи… Без работы и без страховки для твоего брата.

Эти слова должны были ударить Элизабет в самое сердце. Сфорца специально подбирал выражения так, чтобы надавить на все ее старые комплексы, неуверенность в себе и разницу в их социальном статусе. Вчера девушка, возможно, засомневалась бы и покорно опустила глаза. Но сегодня она лишь тихо рассмеялась, и ее смех, звонкий и свободный, отразился от стеклянного купола. Сфорца осекся, его улыбка тут же померкла.

— Директор, вы действительно так ничего и не поняли, — Элизабет с жалостью посмотрела на Сфорцу. — Вы так долго изучали графики кортизола и дофамина, что забыли, как выглядят настоящие люди. Мой брат в безопасности. И я вместе с ним. Потому что, в отличие от вас, Залман не боится эмоций, он умеет их защищать.

Вейн, стоящий позади Сфорцы, скрипнул зубами.

— Хватит эти сопли разматывать, Альдо! — прохрипел старший физиолог, держась за горло. — Она конченая, ты же видишь. Они оба конченые! Взломали нейро-хаб, но они не смогли взломать физические замки на главном шлюзе. Так что, детки в клетке.

Вейн сделал знак санитарам, и пятеро охранников синхронно шагнули вперед, поднимая парализаторы на уровень груди. Наконечники оружия угрожающе затрещали синими электрическими дугами.

— На колени, Левин! — рявкнул командир отряда. — Руки за голову! Одно резкое движение, и мы поджарим твою нервную систему до хрустящей корочки!

Элизабет инстинктивно вжалась в бок Залмана, но тот даже не шелохнулся. Он медленно, с ленивым кошачьим изяществом засунул свободную от руки Элизабет ладонь в карман своих спортивных штанов.

— Ах, вы как всегда слишком много говорите, доктор Вейн. Это очень утомляет. И это же мешает вам мыслить стратегически.

Взгляд мужчины перескочил на Альдо Сфорцу, который все еще стоял с высоко поднятой головой, уверенный в своей силе.

— Вы считаете себя великим архитектором, мистер Сфорца, — продолжил Залман, каждый его шаг вперед заставлял санитаров нервно переступать с ноги на ногу. — Думаете, что построили неприступную крепость. Но ваша крепость — это карточный домик, стоящий на лжи, шантаже и химическом насилии.

— Ваша бравада неуместна, — процедил директор, хотя в его глазах уже заплясала тень беспокойства. — Вы взломали трансляцию трекеров и отключили подачу седативных. Да, вы подкинули мне немало проблем, придется потратить миллионы, чтобы замять этот бунт, выплатить компенсации и перепрошить систему. Но я это сделаю, не переживайте. А вот вы двое сгниете в тюрьме за промышленный саботаж и кражу коммерческой тайны.

— О, вы не поняли, — Залман чуть склонил голову, его губы изогнулись в улыбке. — Я не крал коммерческую тайну, мистер Сфорца. Я всего лишь скопировал вашу смертную казнь.

Мужчина вытащил руку из кармана. Его пальцы сжались в кулак, скрывая что-то маленькое и незаметное, но сам жест заставил санитаров нервно вскинуть парализаторы, целясь ему в грудь. Альдо Сфорца нахмурился. Уверенность стремительно сползала с его холеного лица, обнажая напряженные скулы.

— Смертную казнь? О чем вы бредите, мистер Левин? Ваш поврежденный мозг генерирует галлюцинации после протокола трехфазного детокса.

— Вы забываетесь, — голос Залмана прозвучал тихо, но в нем было больше угрозы, чем в треске пяти электрошокеров. — Мой мозг не был поврежден вашей химией. Потому что в лаборатории медикаментов, куда вы закрыли мне доступ, у меня была Королева, которая заменила ваш яд на обычный физраствор. Я не спал в изоляторе, а симулировал. И пока доктор Вейн любовался зелеными линиями на мониторах, считая, что стирает мою личность, я через ваш собственный нейро-шлем, подключенный к центральному хабу, скачивал не просто систему управления трекерами «Нейро-Синтеза».

Он разжал кулак, демонстрируя маленький пульт от коммуникатора, найденный им в кабинете Вейна.

— Я скачивал вашу черную бухгалтерию.

Вейн, стоящий позади Сфорцы, издал хриплый звук, похожий на скулеж собаки. Он побледнел, его рука судорожно вцепилась в колонну. Зрачки же директора сузились в крошечные точки.

— Блеф, — процедил Сфорца, но капля пота, выступившая на его виске, выдала его с головой. — Наша закрытая база данных зашифрована квантовым ключом! Ее невозможно вскрыть снаружи, а изнутри для доступа требуется физический скан моей сетчатки. Даже ваш хваленый интеллект не способен генерировать биометрию из воздуха, мистер Левин.

— Все верно, физика непреложна. Я не генерировал вашу сетчатку, — Залман лениво, с издевательской небрежностью крутил черный коммуникатор между пальцами. — Просто подождал, пока вы сами ее предоставите.

Элизабет, стоящая за его спиной, непонимающе нахмурилась. Она знала о вирусе, знала о закольцовке браслетов, но как он смог получить доступ к личным файлам директора? Девушка не вставляла флешку в терминал Сфорцы, она была только в кабинете Вейна.

— Что вы несете⁈ — рявкнул Вейн, делая шаг вперед, но тут же останавливаясь под холодным взглядом Залмана, который еще пару часов назад чуть не сломал ему кадык. Залман не стал уделять физиологу внимания, он снова перевел взгляд на Сфорцу.

— Два дня назад, когда вы, директор, лично привели новую группу пациентов в сектор «А», чтобы похвастаться мной как идеальным пациентом, вы заходили в систему, чтобы продемонстрировать им графики моего исцеления, — начал Залман, словно профессор, проводящий лекцию перед отстающими студентами. — И использовали сканер настенного терминала в коридоре. Вы не знали, что за три часа до этого, сидя в библиотеке, я переписал драйверы всех настенных панелей в секторе. Когда вы прошли сканирование сетчатки, система отправила слепок вашего квантового ключа прямо в кэш-память библиотеки. А оттуда на накопитель, который непревзойденная куратор Коваль загрузила в ядро через компьютер Конрада Вейна.

Сфорца пошатнулся, словно его ударили под дых, его идеальная осанка сломалась. Он с ужасом смотрел на Залмана, понимая, что каждое слово этого чудовищно гениального человека — правда. Этот псих, дезадаптированный миллионер, которого он считал просто сломанной игрушкой, обыграл его на его же поле, используя его же собственные инструменты и паранойю против него.

— У меня есть все, Альдо, — продолжил Залман с хищным торжеством. — Я скачал логи незаконного применения тяжелых нейролептиков к пациентам, которые платили вам за релаксацию. Скачал видеофайлы с минус второго яруса — записи того, как Вейн допрашивал и пытал людей на полиграфе. У меня есть финансовые проводки, показывающие, как вы шантажировали семьи ваших пациентов, угрожая стереть им память, если они не переведут дополнительные транши в ваши офшоры. И, самое главное, у меня есть полный архив протоколов «Детокс-3». Доказательства химической лоботомии. Все эти данные сейчас надежно зашифрованы и лежат на серверах «Levin Global» в Цюрихе. С активированным таймером отложенной публикации…

Мужчина посмотрел на часы над гермостворками выхода.

— Если через ровно тридцать минут я не введу с этого пульта, подключенного к внешней сети, двенадцатизначный код деактивации таймера… ФБР, Европол, Комиссия по ценным бумагам и биржам США, а также ведущие мировые СМИ получат полные и некупированные архивы «Апейрона».

Лицо Сфорцы приобрело землисто-серый оттенок, губы директора беззвучно зашевелились. Для него эти слова означали пожизненное заключение в федеральной тюрьме строгого режима, конфискацию всех активов и абсолютное уничтожение того образа спасителя человечества, который он лелеял годами. Вейн, напротив, не впал в ступор. Страх за собственную жизнь сделал его безрассудным.

— Он блефует! Альдо, этот идиот берет нас на понт! — завизжал физиолог, брызжа слюной. Он выхватил электрошокер у ближайшего санитара и направил его в сторону Залмана. Руки доктора тряслись. — Левин не успел бы перекачать такой объем данных через узкий канал связи терминала, это невозможно по законам физики сетей!

Залман даже не посмотрел на шокер в трясущихся руках Вейна.

— Физика сетей позволяет сжимать пакеты данных с коэффициентом один к тысяче, если использовать алгоритм фрактальной архивации, Конрад. Тот самый алгоритм, который моя корпорация запатентовала три года назад и который вы, в своей дремучей некомпетентности, даже не заметили в логах системы. Я не блефую. Тридцать минут. Хм… Уже двадцать девять.

Он перевел тяжелый взгляд на Сфорцу.

— Выбирайте, директор. Вы открываете нам эти гермодвери, деактивируете магнитные замки и отзываете санитаров, мы с Элизабет выходим за пределы клиники. Я ввожу код отмены на пульте, и таймер публикации останавливается. Так вы получите фору в несколько часов, чтобы уничтожить серверы, сжечь документы, замести следы и сбежать в страну без экстрадиции до того, как пациенты, которых вы держали в заложниках, разорвут вас на куски или подадут коллективные иски. Либо вы приказываете своим цепным псам применить оружие. Они нас оглушат, вы заберете пульт, но вы не знаете кода деактивации. Я не скажу его вам ни под сывороткой правды, ни под пытками, и через полчаса мир узнает, что «Апейрон» — это фабрика химической лоботомии.

Сфорца молчал. Он смотрел на Залмана, словно впервые видел его. В глазах директора боролись ненависть, бессилие и лихорадочный расчет. Он всегда считал себя богом, он вершил судьбы, заставлял людей верить в свою непогрешимость. Но сейчас этот бог фигурально стоял на коленях перед фактами, цифрами и холодным интеллектом, который он сам недооценил.

— Альдо, да не слушай ты его! — орал Вейн, делая шаг вперед и замахиваясь гудящим электрошокером. — Если мы выпустим этих преступников, они все равно все расскажут! Нам нужно вкачать Левину ингибиторы! Выжигать ему мозг до тех пор, пока он добровольно не отдаст код! А если на это времени не хватит, поступим другим образом.

Ослепленный яростью и паникой, Вейн сделал то, чего делать категорически не следовало. Он перевел искрящийся шокер с груди Залмана на Элизабет, которая все это время стояла в полушаге за спиной мужчины, крепко сжимая его руку.

— Схватим эту девчонку и будем резать ее на куски прямо у тебя на глазах, Левин, пока ты не назовешь чертовы цифры! — прошипел старший физиолог, шагая к Элизабет. Это было фатальной ошибкой, которая изменила все. Залман, который до этого момента стоял абсолютно неподвижно, излучая рациональное спокойствие, взорвался. Все его хладнокровие переговорщика испарились в ту секунду, когда угроза коснулась Элизабет.

Залман отпустил руку девушки, оттолкнув ее себе за спину, и с пугающей скоростью бросился вперед. Вейн даже не успел нажать кнопку разряда на шокере, Залман ударил первым. Его кулак врезался в челюсть доктора с таким тошнотворным хрустом, что Элизабет вздрогнула. Старший физиолог отлетел назад, как тряпичная кукла, выронив искрящийся шокер на пол, и с глухим стуком рухнул на керамическую плитку Атриума, разбив в кровь губы и мгновенно потеряв сознание.

Санитары тишины, натренированные реагировать на агрессию, синхронно вскинули парализаторы, целясь в Залмана.

— Назад, Левин, или я стреляю! — рявкнул командир охраны, его палец лег на спуск.

Но Залман не отступил. Он выпрямился, возвышаясь над лежащим без сознания Вейном, его грудь тяжело вздымалась. Голубые глаза горели таким диким огнем, что даже бронированные охранники невольно сделали полшага назад, столкнувшись с этой аурой. Затем Залман медленно повернул голову к Альдо Сфорце.

— Вы говорили, что эмоции и чувства — это токсин, директор, — голос мужчины вибрировал в самом воздухе Атриума, низкий и пробирающий до костей. — Пытались убедить Элизабет в том, что я не способен чувствовать. Что для меня она всего лишь переменная для совершения побега, и что я брошу ее, как только выйду за дверь…

Залман протянул руку назад, не глядя, и Элизабет, чье сердце заходилось от безумного трепета, без колебаний вложила свою маленькую ладонь в его большую, покрытую ссадинами руку. Он переплел их пальцы с такой собственнической, но нежной силой, что у девушки перехватило дыхание. Залман притянул ее к себе, прижимая ее плечо к своему боку, демонстрируя всем, что Элизабет принадлежит ему.

— Ваша фундаментальная ошибка, директор, заключается в том, что вы считали привязанность слабостью. Боялись окситоцина, потому что не умели им управлять. Но эмоции — это самый мощный и самый совершенный двигатель во Вселенной. Это энергия, которая… заставляет ломать металлические решетки голыми руками.

Опустив глаза на Элизабет, Залман поднял их переплетенные руки и прижал к груди.

— Элизабет Коваль моя константа, моя гравитация. Я выкупил ради нее хоспис в Сиэтле, стер ваши алгоритмы в пыль, и если хоть один из ваших цепных псов посмеет сделать в ее сторону хотя бы полшага или причинить ей вред, таймер даже не понадобится. Я лично разорву каждого из вас на куски, прежде чем файлы уйдут в ФБР. А затем сожгу вашу империю дотла, стоя на ее пепелище.

Слова Залмана, пропитанные бескомпромиссной преданностью, повисли в воздухе. Элизабет смотрела на него снизу вверх, и слезы снова обжигали ее глаза, но она даже не пыталась их спрятать. В этом мужчине было столько силы и столько безумной любви, что она чувствовала себя абсолютно неуязвимой. Никакая армия Сфорцы не могла напугать ее сейчас. Сфорца же стоял, опустив руки. Он смотрел на Залмана, на Элизабет, на лежащего без сознания Вейна, и в его глазах, всегда полных иллюзии контроля, появилось то, что он так старательно выжигал в своих пациентах.

Директор понял, что Залман Левин не блефует, он видел этот огонь в его глазах и знал: мужчина, который так рьяно защищает свою женщину, пойдет до конца. Если санитары выстрелят, Левин умрет, но заберет «Апейрон» вместе с самим Альдо Сфорцей с собой в могилу. Он медленно, словно постарев еще на несколько лет за эту минуту, прикрыл глаза.

— Опустить оружие, — едва слышно скомандовал он санитарам. Охранники в замешательстве переглянулись, но приказ директора был законом. Они неохотно опустили парализаторы, выключая электрические дуги. Сфорца сунул трясущуюся руку в карман своих идеальных брюк и достал небольшую черную магнитную карту — физический мастер-ключ, имеющий высший приоритет над любыми электронными блокировками. Директор подошел к панели управления возле стеклянных гермостворок главного выхода. На секунду он замер, глядя на заснеженные горы за стеклом. Это был конец его империи. Конец всей его философии. Затем директор приложил карту к сканеру и повернул ключ.

Раздался тяжелый звук размыкающихся магнитных замков, загорелись зеленые индикаторы разблокировки. Гигантские стеклянные створки главного шлюза дрогнули и медленно, с тихим пневматическим шипением, начали разъезжаться в стороны. В затхлый, пропитанный страхом воздух Атриума мгновенно ворвался ледяной ветер альпийской ночи. Снежинки, закрученные порывом ветра, влетели в зал, оседая на поникших плечах Альдо Сфорцы, глянцевом полу и на искусственных деревьях.

Настоящая, не отфильтрованная свобода ударила им в лица. Элизабет вдохнула этот морозный воздух полной грудью. Залман все так же не отпускал ее руку, он повернулся к девушке, и в его голубых глазах, еще мгновение назад метавших молнии, теперь плескалась только глубокая нежность.

— Пойдем, Элиза, — сказал он, перекрывая вой ветра. — Наша орбита здесь завершена.

Девушка кивнула, не в силах сдержать дрожащую улыбку. Они не стали оборачиваться, не стали смотреть на побежденного, сломленного Сфорцу, стоящего на коленях перед делом всей своей жизни. Держась за руки, Залман и Элизабет переступили порог стеклянных дверей и сделали первый шаг за пределы стерильной тюрьмы «Апейрона», уходя в ледяную, но такую прекрасную метель. Пробиваясь сквозь вой ветра, послышался ритмичный рокот лопастей вертолета, и Элизабет подняла голову на звук, щурясь от хлестающих порывов ветра.

Частный борт корпорации «Levin Global» шел на посадку, чтобы забрать своего Короля и его Королеву.

Элизабет сидела в кожаном кресле пассажирского салона «AgustaWestland», ее тело все еще неконтролируемо тряслось. Климат-контроль в роскошной кабине поддерживал идеальные двадцать два градуса, поэтому трясло девушке далеко не от холода. Это был сокрушительный адреналиновый откат после того, как они с Залманом шагнули за порог стеклянных дверей «Апейрона». Пытаясь привести эмоции в порядок, девушка смотрела в иллюминатор. Там, внизу, среди черных неприступных скал, сиял геодезический купол клиники. С высоты птичьего полета он сейчас казался крошечным, безобидным светящимся шаром, забытой где-то в горах елочной игрушкой. Никто бы не поверил, что внутри этого шара прямо сейчас рушится целая империя. Вертолет заложил вираж, и купол скрылся за снежной пеленой. «Апейрон» окончательно исчез из виду.

Ощутив неприятное жжение на руке, Элизабет медленно перевела взгляд на левое запястье, где все еще находился литой браслет «Нейро Синтеза». Зеленый диод на нем продолжал светиться, транслируя в пустоту фальшивую норму. Этот кусок металла был символом ее рабства и животного страха. И хотя система Сфорцы была ослеплена, физическое присутствие «наручников» этой тюрьмы вызвало у нее сейчас физическую дурноту. Элизабет сунула дрожащую руку в карман своих форменных брюк и нащупала лазерный микро-перфоратор. Тот самый, которым она выжгла замок на кабинете Вейна. Девушка достала прибор и щелкнула тумблером, переводя его на максимальную мощность. Тонкий невидимый луч активировался с тихим гудением. Она поднесла дуло к черному полимеру на своем запястье, собираясь разрезать его, но пальцы Элизабет дрожали так сильно, что она рисковала прожечь себе кожу до костей.

Внезапно теплая мужская ладонь мягко накрыла ее руку. Залман, сидевший в соседнем кресле, осторожно забрал у девушки лазерный перфоратор. Его лицо было бледным от усталости, а под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался абсолютно сфокусированным и невероятно нежным.

— Позволь мне, — усиленный акустикой звукоизолированного салона, его голос прозвучал особенно бархатисто. Залман придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись, после чего взял ее левую руку в свои израненные, покрытые ссадинами ладони. Он перевернул запястье девушки внутренней стороной вверх, обнажая гладкий пластик браслета. Когда Залман нажал на спуск перфоратора, Элизабет не смотрела на луч, она смотрела только в бездонную черноту его зрачков, в которых сейчас отражалось теплое освещение салона. Раздался тихий треск плавящегося полимера, запахло жженым пластиком. Залман действовал с хирургической точностью, контролируя каждый миллиметр невидимого лезвия, чтобы не обжечь Элизабет.

Спустя секунду натяжение на ее запястье исчезло. Тяжелый браслет с зеленым диодом с глухим стуком упал на ворсистый ковер вертолета, и Элизабет судорожно выдохнула. Ощущение было таким, словно с ее груди сняли свинцовую плиту. Девушка инстинктивно потерла покрасневшую кожу на запястье, где годами оставался след от металла.

— Я даже не знала, насколько он был тяжелым, — прошептала Элизабет, и на глаза снова навернулись слезы от накативших эмоций. Залман не сказал ни слова, лишь протянул ей свою левую руку с точно таким же трекером. Элизабет взяла перфоратор, ее руки больше не дрожали. Она прижала дуло к браслету Залмана и нажала кнопку. Пластик поддался, и второй символ «Апейрона» улетел на пол, ударившись о первый. Залман поднял ботинок и с хрустом опустил его на оба браслета, раздавливая микросхемы в пыль. Зеленые диоды мигнули в последний раз и погасли навсегда.

— Вот и все… Наша связь с империей Альдо Сфорцы окончательно разорвана, — Залман отбросил лазерный перфоратор на соседнее сиденье, развернулся к Элизабет и одним плавным движением притянул ее к себе. Он потянулся к спинке кресла, стянул оттуда толстый мягкий плед из темного кашемира и укутал им Элизабет по самые плечи, пряча девушку от остатков пережитого холода. Элизабет закрыла глаза и уткнулась носом в изгиб его шеи. Они летели в полном молчании, слова сейчас были не нужны. Им обоим требовалось время, чтобы просто осознать факт своей свободы. Залман гладил Элизабет по волосам, перебирая рассыпавшиеся по плечам русые пряди. Его сердце под тканью пижамы билось мощно и ровно, теперь этот ритм не контролировался никакими алгоритмами.

Спустя сорок минут полета тональность винтов изменилась. Вертолет пошел на снижение. Элизабет открыла глаза и выглянула в иллюминатор — внизу, раскинувшись морем золотых и неоновых огней, сияла Женева. Город жил своей шумной, хаотичной жизнью. Автомобильные фары чертили красные и белые линии на мокрых от снега улицах. Темная гладь Женевского озера отражала свет фонарей. После ослепительно-белой пустоты «Апейрона» это буйство красок и огней казалось Элизабет сенсорным взрывом.

Вертолет мягко коснулся посадочной площадки на крыше одного из высоких и фешенебельных отелей города. Дверь кабины отъехала в сторону, впуская внутрь холодный городской воздух. У трапа их уже ждал консьерж в безупречной униформе, почтительно склонивший голову. Он не задал ни единого вопроса о том, почему наследник многомиллиардной корпорации и его спутница выходят из вертолета перепачканные сажей, в рваной медицинской одежде. Деньги Левина гарантировали абсолютную слепоту и глухоту персонала.

Элизабет и Залман спустились на зеркальном лифте на последний жилой этаж. Двери открылись прямо в пентхаус. Девушка переступила порог и замерла, пораженная контрастом. Если «Апейрон» был храмом клинического минимализма, где все кричало о контроле, то этот пентхаус был одой чувственности, теплу и порочной роскоши. Стены были обшиты темным ореховым деревом, на полу лежал пушистый ковер цвета бургундского вина, в котором ноги утопали по щиколотку. Огромные панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий вид на ночную Женеву, но главное находилось в центре огромной гостиной. Там, в массивном портале из черного камня, горел настоящий живой огонь. Дрова тихо потрескивали, выбрасывая в воздух крошечные снопы искр. Запах настоящего древесного дыма смешивался с ароматом кожи, из которой были сделаны диваны. Это не шло ни в какое сравнение с голограммой Сфорцы, которую нельзя было почувствовать.

— Добро пожаловать в реальный мир, — тихо произнес Залман, закрывая за ними двери и отсекая их от остального человечества. Он подошел к интеркому на стене и нажал кнопку.

— Обслуживание номеров. Мне нужен ужин, — голос мужчины звучал так буднично, словно он так и заказывал еду каждый день, а не сбежал только что из психиатрической тюрьмы. — Принесите пасту с трюфелями, две пиццы, шоколад, и три бутылки лучшего красного вина, которое есть в вашем погребе. Никакой зелени, никаких паровых овощей. Доставьте это до дверей.

Элизабет, скинувшая свои форменные кроссовки и стоявшая на мягком ковре, не сдержала нервного смешка.

— Пицца? Паста? Шоколад и вино? О боже, Сфорца бы прямо сейчас упал в обморок от такого количества токсинов!

— Сфорца пусть теперь страхом своим питается, а мы будем питаться углеводами, — Залман повернулся к девушке, в его глазах заплясали отсветы каминного пламени. — Сегодня мы нарушим каждую диетическую рекомендацию, которую нам пытались вдолбить в головы.

Еда прибыла через двадцать минут. Тележка, оставленная коридорным у дверей, была уставлена серебряными клошами, от которых исходил умопомрачительный аромат расплавленного сыра, чеснока, жареного теста и пряных трав. Залман закатил тележку в номер. Он не стал накрывать на огромный обеденный стол, вместо этого мужчина сгрузил тарелки прямо на толстый ковер перед пылающим камином, бросив туда же несколько декоративных подушек. Элизабет опустилась на пол, поджав под себя ноги. Она все еще была в своей форменной тунике, воротник которой был расстегнут, а на коленях виднелись грязные пятна от пола бельевой.

Залман откупорил бутылку выдержанного «Шато Марго». Рубиновая густая жидкость полилась в два широких хрустальных бокала. Он протянул Элизабет один бокал.

— За гравитацию, — произнес Залман свой первый тост на свободе, глядя на нее сквозь темно-красное вино.

— За разрушенные замки, — с улыбкой ответила Элизабет и чокнулась с ним. Хрусталь издал мелодичный чистый звон. Элизабет поднесла бокал к губам и сделала первый глоток. Алкоголь, запрещенный в «Апейроне» под страхом немедленного карцера, коснулся ее языка. Вино было терпким, бархатистым, с привкусом ежевики и дубовой бочки. Оно обожгло горло горячей дорожкой и мгновенно, с первого же глотка, ударило в голову, расслабляя напряженные до предела нервы. Воистину, вкус хаоса. Вкус самой жизни.

Они с Залманом ели прямо руками, сидя на полу у огня. Элизабет не помнила, когда в последний раз ела пиццу. После месяцев прозрачных бульонов и молекулярных желе, этот горячий, тягучий сыр казался ей пищей богов. Девушка откусывала от куска, запивала его тяжелым вином, и с каждой минутой ее тело все больше обмякало, наливаясь приятной пьянящей слабостью. Залман ел так же жадно, он не анализировал температуру на краях тарелки, а просто наслаждался моментом, глядя на то, как Элизабет смеется, слизывая крошки с губ.

Когда с едой было покончено, и уже вторая бутылка вина наполовину опустела, Залман поднялся с пола.

— Пойду смою с себя это машинное масло, пока оно не въелось в кожу окончательно, — сказал он, демонстрируя свои перепачканные сажей руки и порванную пижаму. — Я буду в душе. Чувствуй себя как дома, Элиза.

Залман скрылся за дверями огромной ванной комнаты, откуда вскоре донесся шум воды, а Элизабет осталась в гостиной одна. Девушка сделала еще один глоток вина, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мысли. Она медленно поднялась на ноги и прошлась по пентхаусу. Роскошь этого места подавляла. Оригиналы картин на стенах, вазы, которые стоили больше, чем она зарабатывала за год, антикварная мебель… Элизабет подошла к огромному зеркалу в тяжелой позолоченной раме, висящему у камина, и замерла. Оттуда на нее смотрела чужая женщина. Ее униформа была измята, на плече виднелось темное пятно от сажи. Под глазами залегли темные круги от бессонной ночи и стресса допроса, волосы висели неопрятными прядями. Элизабет выглядела как беженка, случайно оказавшаяся в королевском дворце.

Эйфория от побега и вкусного вина внезапно дала трещину, Элизабет обхватила себя руками за плечи. Адреналин окончательно покинул ее организм, оставив после себя уязвимость. В «Апейроне» разница между ними стиралась, там они с Залманом были просто узниками системы, двумя заговорщиками, борющимися с общим врагом. Там она была его Королевой, потому что только она могла защитить его. Но сейчас они были в реальном мире. В мире Залмана Левина, наследника многомиллиардной корпорации, человека, который одним кликом выкупает больницы и летает на частных вертолетах. А кто она? Бывшая медсестра с долгами отца, которая теперь еще и находится в федеральном розыске за саботаж, ведь Сфорца наверняка уже подал заявление. Что они будут делать завтра? Как Элизабет впишется в эту реальность из темного дерева и золота? Что, если Сфорца был прав, и для Залмана она была лишь удобным ключом к выходу, который теперь потерял свою функциональность? Мысль была болезненной и тяжелой. Синдром самозванца ударил по ней с такой силой, что у Элизабет перехватило дыхание. Она отступила от зеркала, обессиленно падая на диван, чувствуя себя сейчас неуклюжей, грязной и совершенно неуместной в этом прекрасном месте.

Шум воды в ванной прекратился. Дверь открылась, и в гостиную вошел Залман. Элизабет инстинктивно вжалась в спинку кожаного дивана, не в силах отвести от него взгляд. Он смыл с себя сажу, грязь и запах «Апейрона», его волосы были влажными и зачесанными назад. Кожа, распаренная горячей водой, приобрела здоровый теплый оттенок. На Залмане не было ничего, кроме белого махрового полотенца, низко повязанного на бедрах. Это было то самое тело, совершенную архитектуру которого Элизабет имела возможность изучать собственными руками в стенах «Апейрона». Широкие плечи, глубокий рельеф грудных мышц, идеальные линии пресса, сбегающие под полотенце. Капли воды блестели на ключицах Залмана в отсветах камина.

Но что-то в его облике разрушало эту глянцевую идеальность. Костяшки на обеих руках представляли собой кровавое месиво, кожа была содрана до мяса от ударов по стальной решетке вентиляции. На шее виднелась царапина. Залман остановился посреди комнаты, его глаза, безошибочно считывающие малейшие изменения в паттернах поведения людей, мгновенно зафиксировали напряженную позу Элизабет, ее скрещенные на груди руки и опечаленный взгляд. Оценив тот факт, что девушка сидела напротив большого зеркала, Залман за долю секунды вычислил причину ее паники.

Он медленно, чтобы не спугнуть девушку, подошел ближе.

— Твоя частота дыхания снова сбилась, Элиза? — голос мужчины был мягким, глубоким и невероятно интимным. Он остановился в шаге от нее. — Что ты увидела в этом зеркале?

Элизабет опустила глаза на свои форменные носки.

— Младшего куратора из сектора «А», которая забралась слишком высоко, — горько усмехнулась девушка. — Залман… посмотри на это место. Посмотри на себя, а потом посмотри на меня. В клинике мы были на равных, но здесь… это твой мир. А я даже не знаю, как пользоваться половиной приборов в этой комнате. Сфорца сказал, что я…

— Сфорца — мертвец, который еще не понял, что умер, — жестко перебил ее Залман. Он подошел вплотную, его влажная горячая кожа почти касалась ее мятой униформы. Мужчина поднял свои израненные руки и осторожно взял лицо Элизабет в ладони.

— Послушай меня очень внимательно, — произнес Залман, заставляя ее смотреть прямо в его глаза. — Мой мир — это не стены из красного дерева, не вертолеты, и не нули на банковских счетах корпорации моего отца. Мой мир был абсолютно пустым и холодным до тех пор, пока в мою палату не вошла испуганная девушка в очках набекрень и с мигающим браслетом на руке.

Он чуть наклонился, его губы оказались в миллиметре от ее губ.

— Мой мир зародился именно в тот день, Элиза. Ты не просто вписалась в него. Ты и есть этот мир.

Элизабет судорожно вздохнула. Последние остатки страха и неуверенности растворились в теплоте его дыхания. Она опустила взгляд на руки Залмана, держащие ее лицо. На содранную кожу костяшек и застывшую кровь, которая еще недавно сочилась из царапин.

— Твои руки, — прошептала девушка, перехватывая его запястья. — Тебе больно?

— Я не чувствую боли, когда смотрю на тебя, — честно ответил он, но Элизабет лишь закатила глаза. Залман слишком долго изображал героя, но у всего должна быть мера. Девушка мягко, но настойчиво потянула его за руки в сторону ванной комнаты, мужчина послушно последовал за ней.

— Садись, — кивнула в сторону Элизабет, подходя к навесному шкафчику. Залман сел на край огромной мраморной ванны, пока девушка доставала белоснежную аптечку, укомплектованную по высшим стандартам отеля. Она встала между его раздвинутых колен, задумчиво перебирая содержимое аптечки. Залман был почти обнажен, от него исходил влажный жар, а она стояла перед ним, полностью одетая, и занималась тем, что умела лучше всего — лечила. Элизабет достала ватные диски, антисептик и специальную заживляющую мазь, после чего взяла его правую руку в свои ладони. Ее прикосновения были невесомыми. Девушка аккуратно стирала остатки засохшей крови с его костяшек, обрабатывая ссадины холодной жидкостью. Залман не сводил с нее глаз. Он наблюдал за тем, как Элизабет прикусывает нижнюю губу от сосредоточенности, за тем, как прядь волос падает ей на лицо, и она машинально сдувает ее. Для него, человека, который всю жизнь избегал чужих прикосновений, это было откровением. Ему нравилось быть уязвимым перед ней. Нравилось позволять девушке заботиться о нем.

— Нет, серьезно, о чем ты думал, когда ломал стальную решетку голыми руками? — бубнела Элизабет, нанося прозрачную мазь на глубокую царапину. — Ты мог сломать пальцы! Как бы ты тогда писал код такими руками?

— Все, что нужно, я уже написал, — Залман продолжал следить за каждым ее движением. — А решетку я бы выломал даже зубами, если бы потребовалось. Вейн стоял слишком близко к тебе, моя симпатическая система потребовала немедленного устранения угрозы.

Элизабет слабо улыбнулась, переходя к его левой руке.

— Эта твоя система абсолютно безрассудна.

Она закончила обрабатывать раны. Осторожно, чтобы не причинить боль, девушка поднесла его забинтованные костяшки к своим губам и оставила на них легкий трепетный поцелуй. Залман втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Маскулинный контроль, который он пытался сохранять, пока она обрабатывала его раны, рухнул в одно мгновение от этого невинного, но такого глубокого жеста. Залман перехватил руки девушки, он потянул Элизабет на себя, заставляя ее сделать шаг вперед, сводя к минимуму пространство между ними двумя. Его руки легли на воротник ее туники.

— Ты сняла мой браслет, Королева, — тихо, глядя ей в глаза, произнес Залман. — Позволь мне снять с тебя все остальное. Я хочу полностью стереть «Апейрон» с твоей кожи. Навсегда.

Элизабет посмотрела в его потемневшие глаза, и ее сердце пропустило удар. Это был первый раз, когда им не нужно было никуда спешить, не нужно было прислушиваться к шагам охранников «Апейрона». В их распоряжении была целая ночь, огромный пентхаус, настоящий огонь в камине и безграничная свобода.

— Стирай, Залман, — выдохнула Элизабет, откидывая голову назад. — Стирай все.

Залман не заставил себя просить дважды. Его пальцы, забинтованные белой марлей, легли на верхнюю пуговицу форменной туники девушки. Обычно выверенные до миллиметра движения сейчас были слегка дергаными, демонстрирующими сдержанное нетерпение. Залман расстегнул первую пуговицу, вторую, третью… Когда ткань разошлась, обнажая серебряный кулон, все еще висящий у Элизабет на шее, мужчина осторожно снял его через голову и отложил на мраморную столешницу раковины. Символ их бунта был сейчас не к месту. Тяжелая ткань с тихим шуршанием упала на пол ванной комнаты, следом отправились и форменные брюки. Элизабет осталась перед Залманом в одном хлопковом белье, девушка стояла в ярком свете ламп ванной комнаты, обхватив себя руками за плечи. Несмотря на всю смелость ее слов считанные секунды назад, нагота перед этим мужчиной в таком освещении заставила Элизабет смутиться, ее кожа покраснела. Она не считала себя идеальной моделью с обложки глянца, и если полумрак придавал ей уверенности, то эти лампы, представляющие ее словно флакон селективных духов на полке парфюмерного магазина, вгоняли в краску.

Залман увидел, как Элизабет тревожно опускает глаза и пытается прикрыться. Для него это было недопустимо. Он не хотел, чтобы она пряталась, ни сейчас, ни когда-либо еще. Мужчина плавно поднялся с края ванной и подошел к ней вплотную, не давая шанса отступить. Его сильные руки легли на запястья Элизабет и мягко, но непреклонно развели их в стороны, заставляя девушку раскрыться перед ним.

— Ты прекрасна, — голос Залмана обволакивал ее, как бархат. — Каждая линия, каждая погрешность, которую ты считаешь недостатком. Не прячь от меня то, что я считаю совершенством.

Он наклонился и коснулся губами левого плеча девушки. Элизабет тихо ахнула, закрывая глаза, пока Залман медленно прокладывал дорожку из поцелуев от плеча к шее, задерживаясь на пульсирующей венке. Его легкая щетина дразняще царапала чувствительную кожу, вызывая волну мурашек, бегущих вдоль позвоночника.

— Идем, — прошептал он Элизабет на ухо, отстраняясь, после чего взял девушку за руку, переплетая свои пальцы с ее, и повел из ослепительно-яркой ванной комнаты в полумрак гостиной. Здесь царили глубокие тени, разгоняемые лишь красно-золотыми отсветами живого пламени в камине и далекими огнями ночной Женевы за окном. Ворс бордового ковра приятно щекотал ступни. Воздух был напоен запахом дров и терпкого вина.

Залман остановился перед самым камином, где на полу все еще валялись разбросанные подушки. Он повернулся к Элизабет и притянул ее к себе. Теперь, когда между ними не было преграды в виде ее формы, контраст их тел стал еще более очевидным. Элизабет сама потянулась к мужчине, ее руки скользнули по его плечам, зарываясь в слегка влажные волосы на затылке. Поднявшись на цыпочки, девушка встретила его поцелуй. Залман целовал ее глубоко, тягуче, исследуя вкус ее губ, отдающий нотками вина. От этой пьянящей нежности у Элизабет подкашивались ноги. Пальцы девушки сжались на плечах Залмана, когда его руки заскользили по ее спине. Ладони очертили изгиб талии, спустились к бедрам. Залман изучал ее как величайшую драгоценность, боясь пропустить хоть один дюйм.

Одним легким движением он подхватил Элизабет под бедра. Девушка инстинктивно обхватила его талию ногами, и он плавно опустился вместе с ней на толстый ковер перед камином. Элизабет оказалась лежать на спине, утопая в подушках, а Залман навис над ней, опираясь на руки. Отблески пламени играли на его рельефных мышцах, делая мужчину похожим на античного бога, сошедшего с пьедестала. Залман не спешил, он словно поставил себе цель довести Элизабет до безумия, не прибегая к грубой силе. Его пальцы нащупали лямки ее белья, игриво оттягивая их в сторону.

— Ах, да… В прошлый раз ты ведь так и не дала мне договорить, — ухмыльнувшись краем губ, тихо произнес Залман, заглядывая в глаза Элизабет. — Твоя терморегуляция не имеет ничего общего с тем, как красиво ты горишь… Элиза.

Не давая ей возможности толком прочувствовать сказанное им, Залман наклонился к ее лицу, но не стал целовать девушку в губы, хоть она и прикрыла глаза в ожидании поцелуя. Вместо этого он опустил голову ниже и нашел пульсирующую ложбинку между ее ключиц. Залман начал медленно и методично покрывать ее тело поцелуями, спускаясь все ниже. Элизабет же извивалась под его влажными и горячими губами, ее пальцы лихорадочно бегали по спине и затылку мужчины. Дарящие чувственное тепло ладони Залмана скользнули ниже, очертив линию талии девушки, и замерли на бедрах. Он потянул вниз тонкую полоску кружева, последнюю преграду, разделявшую их, и она исчезла, словно ее и не было.

В отблесках камина, раскинувшись на бордовом ковре, Элизабет казалась воплощением самой стихии — живым пламенем, сотканным из игры света и тени. Залман застыл, не в силах отвести взгляд, в его глазах читалось священное благоговение, смешанное с острым, почти мучительным голодом. От этого безмолвного обожания внутри Элизабет что-то томительно и нежно сжалось, волной прокатившись по телу. Все ее существо тянулось к нему, искало единения.

Приподнявшись на локтях, девушка встретила потемневший взгляд Залмана. Там, где раньше жили цифры и сложные расчеты, теперь в языках пламени пылало ее отражение.

— Твоя очередь, Залман, — голос Элизабет прозвучал тихо, но в нем слышался призыв, обращенный к белому полотенцу на его бедрах. Губы мужчины тронула полуулыбка, от которой так часто замирало ее сердце. Он выпрямился, одним движением сбросив с себя лишнее, и Элизабет замерла. Строгая красота линий тела Залмана завораживала. От мысли, что этот человек, привыкший повелевать реальностью, сейчас беззащитен перед бурей чувств к ней, Элизабет ощутила головокружительный прилив нежности и невысказанной власти. Она протянула к нему руки, и Залман опустился рядом, заключая ее в кольцо своих объятий. Между ними не осталось расстояния, только тепло, говорящее громче любых слов. Девушка прильнула к нему, ощущая надежность и покой в этой близости, биение его сердца отдавалось в ее груди гулким эхом, а каждое прикосновение рождало волны трепета, пробегающие по коже.

Элизабет распахнула глаза от внезапно накативших новых ощущений. Залман смотрел на девушку сверху, и в этом взгляде читалось бесконечное узнавание, словно он видел саму ее душу. Он медленно сократил последнее разделявшее их пространство, и Элизабет тихо выдохнула, почувствовав, как все ее существо наполняется им — его жаром, пульсом, всей его сутью. Это было похоже на возвращение домой, которого она никогда не знала. Все тревожное, все мысли об «Апейроне», интригах Сфорцы и возможных проблемах, растворились без следа. Остался только Залман Левин — бережный, но неотвратимый, как сама судьба. Его руки, упертые по обе стороны от ее головы, дрожали от внутреннего напряжения. Мужчина замер, давая Элизабет время вместить в себя это новое ощущение, и дышал тяжело, словно сдерживал целую вселенную, готовую обрушиться на них.

— Ты… невероятна, — прошептал Залман, касаясь лбом ее плеча.

— Прошу, только не останавливайся, — отозвалась девушка, прижимаясь ближе, пальцами скользя по его спине, приглашая его продолжить путь, который они начали вдвоем. Для Залмана это стало ответом, которого он ждал. Он начал движение, медленное, подобное ритму волн, накатывающих на берег. То отступал, то возвращался, и каждый раз это вызывало у Элизабет тихий стон, срывающийся с губ. Она обвила Залмана ногами, стараясь стать еще ближе, раствориться в нем до конца. Тишину пентхауса нарушал лишь треск поленьев, их сплетенное дыхание и музыка двух сердец, бьющихся в унисон. Для Залмана, чей разум вечно жонглировал формулами и парадоксами, этот миг стал единственной доступной тишиной. Он не думал о законах физики, он постигал ее — тепло и трепет, ее сбивчивый пульс, который теперь расшифровывал безо всяких приборов. Залман склонился, укрывая Элизабет собой, и принялся благоговейно целовать ее плечи, шею, линию подбородка, словно ставил невидимую подпись на самом бесценном договоре.

— Элиза… — имя девушки срывалось с его губ, когда их ритм становился все более всепоглощающим. Элизабет перестала ощущать границы реальности, отсветы камина слились в одно золотое сияние за ее закрытыми веками. Внутри росло и ширилось чувство невероятной полноты, это было слияние на каком-то запредельном уровне, с человеком, который познал каждую ее грань, каждую трещинку, и все равно смотрел с неприкрытым обожанием. Пальцы Элизабет сжались на плечах Залмана, она выгнулась навстречу, готовая шагнуть за край. Залман угадал этот миг по тому, как затрепетало все ее существо, уловил ее безмолвный ритм и, подстраиваясь под него, повел ее к вершине, властно и самоотверженно.

— Да, любовь моя, — томно прошептал он, глядя в ее бездонные глаза и видя там рождающуюся бурю. — Доверься этому, отпусти все!

Наслаждение накрыло Элизабет всепоглощающей теплой волной, унося все тревоги и страхи. Она задохнулась беззвучным криком в плечо Залмана, удерживая его в объятиях, переживая эту вечность, что длилась несколько мгновений. Для Залмана этот ее свободный полет стал точкой невозврата. Последние остатки его выдержки растаяли, мужчина устремился за Элизабет следом, принимая эту бурю внутрь себя, и с приглушенным стоном, в котором слились боль и избавление, погрузился в свет вместе с ней. А затем, обессиленный и умиротворенный, опустился на нее, уткнувшись лицом в спутанные волосы девушки, словно находил убежище от всего мира в ее аромате.

Они лежали на толстом ковре, сплетенные вместе, не в силах пошевелиться. Воздух в гостиной, казалось, стал еще гуще от жара их тел. Сердца бились в сумасшедшем ритме, постепенно замедляясь и синхронизируясь. Элизабет обнимала Залмана за влажную от пота спину, лениво перебирая пальцами. Он приподнялся на локтях, и посмотрел на ее раскрасневшееся лицо, разметавшиеся по подушкам волосы и припухшие губы. Залман наклонился и невесомо поцеловал ее в лоб.

— Я люблю тебя, Элиза, — произнес он. Вот так просто, без метафор и живописных оборотов. Как обычный мужчина, говорящий это самой важной женщине в своей жизни. Элизабет улыбнулась, бережно обхватывая его лицо ладонями.

— И я тебя люблю, Залман…

Мужчина аккуратно улегся рядом, притягивая Элизабет в свои объятия. Он укрыл их обоих толстым пледом, который стянул с дивана, и они так и заснули прямо там, на полу перед камином, под треск поленьев. Их сон теперь не контролировался расписанием или страхом, теперь это был сон абсолютно свободных людей.

Элизабет проснулась не так, как обычно, от вибрирующего будильника клиники. Девушку разбудил яркий солнечный свет, бьющий сквозь панорамные окна. Медленно приоткрыв глаза, она посмотрела по сторонам. Элизабет лежала в мягкой кровати с хрустящим от свежести, белоснежным бельем. Видимо, Залман перенес ее сюда посреди ночи, пока она спала. Комната была залита золотистым утренним солнцем. Но самым удивительным сейчас казался стоящий здесь запах.

Пахло свежесваренным кофе. Самым настоящим, крепким, запрещенным в «Апейроне» кофе! Мгновенно оживившись, Элизабет повернула голову. Залман сидел в кресле у окна. На нем были надеты черные брюки и белая рубашка, он выглядел невероятно свежим, отдохнувшим и пугающе красивым. В одной руке Залман держал чашку с дымящимся кофе, а в другой планшет, по экрану которого быстро бегали строчки текста. Заметив, что Элизабет проснулась, он отложил планшет на столик и подошел к кровати. Его губы дрогнули в теплой улыбке. Залман сел на край матраса и протянул девушке вторую чашку, стоящую на прикроватной тумбочке.

— Доброе утро, — сказал он, передавая ей горячую кружку. — Твой уровень кортизола, должно быть, упал до исторического минимума, Элиза. Ты проспала целых одиннадцать часов.

Элизабет села, натягивая одеяло на обнаженную грудь, и с наслаждением вдохнула аромат кофе.

— Доброе, — девушка сделала глоток, жмурясь от удовольствия. — Не совру, если скажу, что это лучшее утро в моей жизни.

Ее взгляд переметнулся на планшет, оставленный Залманом на столе.

— Что ты читал? Новости?

— Отчеты моих юристов, — Залман отпил из своей чашки, его глаза хищно блеснули. — Час назад в Женеве, Цюрихе и Нью-Йорке начались одновременные обыски в офисах корпорации «Апейрон». ФБР получило файлы, счета Альдо Сфорцы заморожены. Сам директор и его прихвостень Вейн задержаны при попытке пересечь границу с фальшивыми паспортами.

Элизабет замерла, сжимая чашку.

— Неужели, все кончено? — прошептала она, не веря.

— Угу, — твердо кивнул Залман. — Империя рухнула. И они больше никогда никому не причинят вреда.

Мужчина взял у нее чашку, поставил на тумбочку и наклонился, целуя Элизабет в губы — долго, со вкусом кофе и утренней нежности.

— А теперь нам пора собираться, — сказал он, отстраняясь и глядя девушке в глаза.

— Куда? — на мгновение ощутив тревогу, спросила Элизабет. — Полиция будет задавать нам вопросы?

— Мои адвокаты оградят нас от вопросов на ближайшие пару месяцев, не переживай. Просто на крыше нас уже заждался вертолет. У нас забронирован чартерный рейс через Атлантику.

Залман поднялся, его фигура вырисовывалась на фоне залитого солнцем окна.

— Пора лететь в Сиэтл, любовь моя. Мне нужно познакомиться с Гансом. Ну, и выбрать дом у океана, пока цены на недвижимость опять не подскочили.

Элизабет посмотрела на своего любимого мужчину, и ее лицо озарила самая яркая и счастливая улыбка, на которую девушка только была способна. Система «Апейрона» была разрушена, а их собственная, идеальная орбита только начиналась.

Шесть месяцев спустя

Океан дышал. Он накатывал на песчаный берег тяжелыми волнами, разбивался о темные камни в белую пену и с шипением отступал назад, чтобы через секунду повторить свой бесконечный цикл.

Элизабет стояла на широкой деревянной веранде большого светлого дома, расположенного на самом краю утеса в Кармеле, штат Калифорния. Девушка глубоко вдохнула. Воздух здесь был густым, пропитанным солью, йодом и запахом диких сосен, он был полной противоположностью отфильтрованному кислороду швейцарских Альп, который она вдыхала годами. И каждый такой вдох все еще казался ей невероятным чудом. Элизабет оперлась о деревянные перила, держа в руках две большие керамические кружки, от которых поднимался ароматный пар. Это был кофе, самый настоящий и крепкий, темной обжарки, с добавлением тростникового сахара и капли сливок. Токсин первого класса по классификации Альдо Сфорцы. Элизабет сделала глоток, отмахнувшись от очередных воспоминаний, которые теперь кроме сочувствующей улыбки ничего не вызывали, прикрывая глаза от удовольствия.

За последние полгода мир сильно изменился. Корпорация «Апейрон» прекратила свое существование. После того как файлы с серверов Залмана ушли в ФБР и прессу, разразился самый громкий медицинский и финансовый скандал десятилетия. Альдо Сфорца и Конрад Вейн сейчас находились в федеральной тюрьме строгого режима в ожидании суда, который обещал быть долгим и показательным. Их счета были арестованы, а клиника опечатана. Элизабет давала показания трижды. Залман нанял для нее лучших адвокатов побережья, которые доказали, что девушка действовала в условиях крайнего психологического давления и шантажа. С нее сняли все обвинения. Но для Элизабет все эти суды, газетные заголовки и падение империи Сфорцы были лишь фоновым шумом. Настоящая жизнь происходила здесь и сейчас, на этой веранде.

Элизабет повернула голову. В пяти метрах от нее, у самого края террасы, сидел Ганс. Ее младший брат заметно подрос за эти полгода, его щеки больше не были болезненно-впалыми, а кожа приобрела легкий золотистый загар. Но больше всего Элизабет радовало не это. Ганс сидел не в больничном кресле хосписа, а находился в высокотехнологичном экзоскелете-кресле, сделанном из легких углеродных сплавов. Машина была собрана в единственном экземпляре, она выглядела не как медицинское оборудование, а как шедевр инженерной мысли, изначально созданный для Тони Старка. Тончайшие нейро-датчики, встроенные в подголовник, считывали импульсы мозга Ганса, позволяя ему управлять механическими манипуляторами кресла и поддерживать ослабевшую спину. А встроенный портативный оксигенатор, размером не больше книги, бесшумно подавал кислород, избавляя брата от громоздких трубок и масок.

Прямо сейчас манипулятор экзоскелета, повинуясь мысли Ганса, плавно настраивал фокус огромного, невероятно дорогого телескопа, направленного в светлеющее утреннее небо над океаном.

— Ну как, капитан? — с улыбкой спросила Элизабет, подходя к брату. — Видно рождение новых галактик?

Ганс оторвался от окуляра. Его глаза, такие же светло-карие, как у сестры, радостно блестели.

— Насчет галактик не уверен, рассвет уже начался! Но я только что настроился на орбитальную станцию. Если Залман прикрутит к этому телескопу тот оптический фильтр, о котором мы говорили вчера, я смогу читать надписи на их обшивке.

Элизабет тихо рассмеялась, ставя одну кружку с кофе на столик.

— Оставь Залмана в покое хотя бы до завтрака. Он вчера до трех ночи корпел в гараже над чертежами твоих новых сервоприводов для ног.

— Я говорил ему, что титан слишком тяжелый для голеней, — с деловым видом знатока ответил пятнадцатилетний подросток, делая глоток какао из своей кружки. — Он гений в нейросетях, но иногда забывает о банальной кинематике.

— Кто это забывает о кинематике? — раздался сзади низкий, хриплый со сна голос. Элизабет обернулась, и ее сердце, как и каждый раз за эти шесть месяцев, пропустило удар, а затем забилось быстрее. На веранду вышел Залман. Он выглядел совершенно иначе, чем в те дни, когда носил форму «Апейрона» или строгие костюмы наследника корпорации. На нем были надеты только льняные домашние штаны. Босой, с растрепанными после сна волосами, с обнаженным торсом, на котором играли первые лучи утреннего солнца. Он больше не был зажат, в движениях Залмана не было того ледяного напряжения, которое он носил как броню. Он был расслаблен, спокоен и по-домашнему уютен, хотя его мышцы по-прежнему выглядели так, словно их высекли из камня.

Залман подошел к Элизабет. Он не обратил внимания на ее слова, просто молча, с абсолютно собственнической естественностью обнял ее со спины. Его сильные руки обвились вокруг талии девушки, прижимая к своей горячей груди. Залман зарылся лицом в ее волосы, вдыхая запах, а затем оставил мягкий сонный поцелуй на ее шее. На Элизабет была надета его старая, слишком большая для нее серая футболка, сползающая с одного плеча. Это была лучшая униформа, которую она когда-либо носила. Девушка откинулась назад, опираясь на Залмана и накрывая его руки своими.

— Доброе утро, — прошептала она, передавая ему кружку с кофе.

— Доброе, любовь моя, — он сделал глоток черного кофе прямо над ее плечом. Затем перевел взгляд на подростка. — Ганс, еще раз услышу критику моего выбора материалов, и я перепрограммирую твой экзоскелет так, чтобы он танцевал макарену каждый раз, когда ты пытаешься включить игровую приставку.

Ганс фыркнул.

— Пф, это будет неэффективная трата энергии батареи, Залман. Ты сам меня этому учил.

— Аргумент принят! — усмехнувшись, ответил Залман. — Ладно, дай мне полчаса на кофеин, и мы с тобой спустимся в лабораторию, пересчитаем нагрузку на коленные шарниры. А пока оставь нас.

Ганс понимающе закатил глаза, но мысленно отдал команду экзоскелету. Механизм плавно, без единого звука развернул кресло.

— Пойду на кухню, посмотрю, что там с завтраком, — бросил младший брат Элизабет, уезжая с веранды вглубь дома. — И пожалуйста, не сожрите друг друга, пока я готовлю тосты.

Когда стеклянная дверь за Гансом закрылась, на веранде остались только шум океанских волн и они двое. Залман развернул Элизабет к себе лицом. Он поставил свою кружку на перила и обхватил лицо девушки обеими руками. Его большие пальцы привычным нежным жестом погладили ее скулы. Для Залмана мир все еще иногда был слишком громким, в его гениальной голове все еще крутились тысячи формул и переменных. Но здесь, рядом с Элизабет, на берегу океана, он нашел свою точку абсолютного покоя.

— Ты плохо спала сегодня, — тихо констатировал он, глядя ей в глаза. — Сердечный ритм сбился под утро.

Элизабет слабо улыбнулась и опустила взгляд. Она инстинктивно, по старой въевшейся привычке, потерла левое запястье. Там, где раньше был черный металл трекера «Нейро-Синтез», теперь была лишь гладкая загорелая кожа.

— Мне просто приснился кошмар, — призналась девушка. — Словно мы все еще там, в «Апейроне»… И ты сидишь в зоне отдыха и не смотришь на меня. Глупости, в общем.

Залман не стал молча соглашаться с тем, что это глупости. Он взял левую руку Элизабет и поднес ее запястье к своим губам, поцеловав то место, где когда-то пульсировали цветные диоды.

— Этого всего больше нет, Элиза. Никто и никогда больше не заставит тебя дышать по счету, чтобы скрыть свои эмоции.

Мужчина прижал ее запястье к своей груди, прямо туда, где билось его сердце.

— Мой пульс сейчас составляет примерно девяносто пять ударов в минуту, — прошептал Залман, глядя в глаза девушки. — А уровень окситоцина в крови превышает все мыслимые медицинские нормы. Альдо Сфорца сейчас сказал бы, что у меня тяжелейший гормональный сбой, что я болен!

Элизабет приподнялась на цыпочки, обвивая руками шею Залмана.

— И что бы ты ему ответил? — голос девушки едва заметно дрогнул, когда она мягко коснулась губами его подбородка. Залман наклонился, его дыхание смешалось с ее дыханием. В его голубых глазах горела та самая бесконечная преданность, которая когда-то разрушила непроницаемые стены «Апейрона».

— Я бы ответил ему, что любовь — это единственный токсин, от которого я никогда не захочу лечиться, — произнес Залман, задевая губы Элизабет своими. — Моя система работает идеально только тогда, когда рядом ты.

Элизабет закрыла глаза, отдаваясь поцелую. В нем был вкус кофе, соли и абсолютной, безграничной свободы. Ее сердце билось быстро, хаотично, нарушая все правила и алгоритмы. Но теперь одно она знала точно: это была самая правильная и идеальная частота во всей Вселенной.