Вера

— Темочка, ты чего?

Присаживаюсь перед крестником на корточки, утираю соленые дорожки на розовых щечках. Не должен малыш плакать в свой день рождения, да вообще не должен, но что поделать, если Олька уехала на срочную фотосессию? Развлекаю парня как могу.

Понимаю, что в три года он явно не запомнит свой праздник, но я-то всегда буду помнить, как не справилась. Сын подруги стал моей отдушиной, моим спасением.

После того как ровно три года назад, в тот же день, как родился Темка, мне поставили внематочную беременность и отправили на аборт. Сколько слез тогда пролила, не желая убивать жизнь внутри себя.

Мой малыш ведь был живым, просто закрепился не там. В душе все противилось, кричало, что совершаю ошибку, но врач настаивал на скорейшем принятии решения, пока не стало слишком поздно, и все не закончилось трагедией. Господи, даже сейчас горько вспоминать, сердце заходится от одной мысли.

Не помню сколько месяцев тогда заглядывала в чужие коляски, сколько бессонных ночей провела, рыдая в подушку. Даже просила мужа усыновить кого-то, но он был против. Ему не нужен был чужой малыш, а я сходила с ума, выла от отчаяния. Мне так была нужна поддержка, но ее не было.

Я осталась одна со своими страданиями и болью. Даже психолог не помог. Он задевал настолько больные темы, копал в такую глубь, что после его сеансов я выходила еще более разбитой. Понимаю, что он хотел помочь, вскрыв старые раны, пережить их и отпустить. Но у меня никто не спросил, готова ли я к этом?

Если бы Оля тогда не засуетилась с возвратом в модельный бизнес, не знаю, чтобы со мной было. Наверное, сошла бы с ума наедине со своей болью.

А так, пока подруга была нацелена на новые вершины в карьере, Артема не с кем было оставить, и муж был не против, чтобы я отвлеклась, присматривая за крестником.

Малыш стал мне очень дорог, ведь практически вырос на моих руках. Когда у него резались зубки, с ним в больнице лежала я, когда болел, тоже рядом была я. Мне было нетрудно помогать, и даже приятно. С каждым днем я возвращалась к жизни, и муж снова потеплел ко мне, видя, что я вновь пришла в форму как физически, так и морально.

Артем — мой спасательный круг, солнышко. Поэтому сейчас его грусть воспринимается мной слишком остро. Это не слезы от разбитой коленки, хотя и они заставляют переживать, это отчаяние скучающего человека. Просто он маленький, и пока всего не понимает. Надо будет поговорить завтра с Олей. Карьера карьерой, но ребенку нужна мать, иначе он станет волчонком, злым и одиноким. Крестная — не мама, и никогда и близко не встанет рядом с ней.

Не понимаю я подругу. Какими бы важными съемки не были, малыш — самое главное. Неужели ей не хочется дать сыну все то, чего мы с ней были лишены, пока жили в детском доме? Да, мы всегда были разные, как огонь и вода, солнце и тучи, но мы сдружились, стали опорой друг для друга, и говорили, что у наших детей будет лучшая жизнь. Что изменилось?

— К маме хочу, — крестник снова начал канючить.

— Мама сегодня занята, не плачь. Хочешь мы еще на аттракционы пойдем, или на пони покатаемся?

Отрицательно машет головой, утирая слезки кулачками. Такой трогательный в своей непосредственности и искренности. Не могу. Самой бы не расплакаться рядом с ним. Прижимаю его к себе, пытаясь согреть всем теплом и любовью, что испытываю к нему. Сегодня его день, и он будет улыбаться.

Не помог парк аттракционов, где мы развлекаемся уже часов пять, с перерывом на поход в кафе, значит купим тортик, и устроим дома марафон мультфильмов. Точно. Отвлеку его. Я хоть и не поклонник подобного развлечения для крохи, но мы сделаем исключение. Разок.

— Так, предлагаю купить тортик с вишней и посмотреть мультики дома. Зашторим окна, устроим себе домашний кинотеатр. Что скажешь? — отстранившись, беру себя в руки, и с улыбкой на лице, подбадриваю карапуза.

Тема смотрит на меня, оценивая предложение, и утвердительно кивает. Мне иногда кажется, что он все понимает, несмотря на столь юный возраст. Но так только кажется. Просто он еще мал, и считывает взрослых на уровне инстинктов.

Получив согласие малыша, беру его за ручку и веду в кафе, что находится по дороге к нашему дому, рассказываю ему смешные истории. Забалтываю как могу, и мне это удается. К дому мы подходим уже веселые и шуточно спорим, какой мультик будем смотреть первым.

Мы даже мыльные пузыри успеваем попускать, пока идем к квартире. Сумасшедшая парочка. Даже на лестничной клетке продолжаем баловаться. Ну, как мы. Я на перевес с тортом, велосипедом, в котором возила Артемку по парку, весь день он бы на ногах не выдержал, привязанными к сумке шарами и ключами, открываю квартиру.

Веселой стайкой забегаем внутрь, и если крестник продолжает заливисто смеяться, выпуская очередную порцию пузырьков, то я застываю на месте. Помимо малыша, в квартире смеется еще один человек.

Ее смех я узнаю из тысячи. Ни с кем и никогда его не перепутаю. В начале надрывно высокий, а к концу срывается на писк. Все его почему-то любят.

Что она здесь делает? Съемка же до поздней ночи должна быть. Мы поэтому договорились, что заберет Артема завтра, чтобы не будить его. И почему не предупредила, что все же будет праздник? Ничего не понимаю. Странная какая-то.

— Темочка, давай, разувайся, — поставив торт и сумку на комод, забираю у ребенка пузыри и усаживаю его на пуфик, скидываю свои босоножки, и помогаю ему разуться.

— Мамочка пришла? — глаза ребенка сразу начинают светиться от счастья, от чего и я улыбаюсь.

Ничего не отвечаю, просто снимаю его с пуфика, и, отвязав от ручки сумки воздушные шары, отдаю их имениннику. Он стоит, готов бежать к мамочке, но подарка в руках нет, ждет, когда вложу ленты шаров в его пальчики. Не знаю почему, но Артем захотел купить подарок маме, а я не стала возражать, ведь у нее тоже праздник.

Только собираюсь подтолкнуть ребенка, как в квартире раздается голос мужа.

— Тебе пора уходить. Вера с сыном скоро вернутся. Нам бы обоим не мешало уйти из квартиры, — почему он собрался уходить? Ну, собрались они раньше, ничего страшного, я не в обиде. Чудики. Главное — ребенок будет в кругу близких.

— То есть, все-таки нет? Ты не будешь с ней разводиться? Не понимаю тебя. Я тебе сына родила, а Верку ты с помощью друга, обманом заставил сделать аборт. Так почему выбираешь ее, а не меня?

Противный визг подруги попадает в самое сердце острой иглой, так сильно, что невольно тянусь рукой к груди. Все сдавило, и дыхания не хватает. Пытаюсь вдохнуть, не получается. Услышанное не выходит из головы, при этом не хочу понимать, что она только что сказала.

Он не мог. Не с ней. И она. Да бред же. Олька не могла так со мной поступить. Я ведь сама привела ее в дом шесть лет назад, когда она решила покорить столицу. Помогла через мужа с работой и жильем.

В дом пустила! А она забрала моего Игоря?

А аборт? Я помню, как муж тоже был расстроен. Да, он быстро успокоился, начал жить дальше. Все же он среди людей был. Ему было проще. Что она несет вообще?

— Оль, а что тебя не устраивает? Ты известная модель. Я тебя ей сделал. За ребенком смотрит Вера, даже не подозревая, что он мой. Сын, как и положено, папой называет. Все довольны. Да, я заставил Петренко отработать долг, и не жалею. Зачем мне два наследника? Но в жены я тебя не возьму, еще тогда тебе об этом сказал. С тобой хорошо только спать. Так что, заканчивай этот балаган.

Господи, у меня сейчас мир рухнет, если мне кто-то не скажет, что это все глупый розыгрыш.

Перевожу взгляд на Артема, и понимаю теперь, в кого у него такие выразительные глаза. Вся разница в цвете: у мужа голубые, а мальчика — карие. А вот волосы у обоих пшеничные. Забавно сыграли гены. Он и правда его. Именно поэтому, не переносящий на дух чужих детей, Игорь с радостью проводил время с Артемом.

Я думала, что просто проникся к подруге, поэтому и к ее сыну так тепло отнесся. А дело, оказывается, совсем не в этом.

— Что? Ах, ты, — раздается звук пощечины, и снова крики. — Да я всю молодость на тебя потратила! Знаешь, что?

— Что? — с фирменной ехидцей спрашивает муж, сбивая настрой подруги.

— Тетя Вера, а почему они кричат? — дергая за юбку, Артем привлекает к себе внимание.

Но мне не до него. Не могу ничего ответить. Слезы на глазах, а в горле ком, мешающий нормально говорить и дышать. У меня землю из-под ног выбили. Пытаюсь осознать услышанное и не могу. Не хочу верить. Это все ложь. Спектакль для одного зрителя. Скажите мне, они ведь сейчас выйдут и крикнут «сюрприз». Прошу.

— Раз так, я ухожу от тебя! Ясно? Сурский давно предлагает встречаться, а я все отказываюсь. А выходит, не за чем. Пошел ты, — Оля уже не смеется, она в бешенстве.

Я слишком хорошо её знаю чтобы не уловить малейшие нотки голоса. Сейчас все не по плану, и по барабану ей теперь на последствия. Либо победит, либо проиграет. Но не сдаст позиции.

— Думаешь, он возьмет тебя с ребенком? Черта с два. И я сына не отдам. Понятно?

За дверьми спальни слышится возня. Понимаю, что они вот-вот выйдут, увидят, что у их скандала есть зрители, и начнется катастрофа. Не хочу этого.

— Да на кой он мне сдался, Артем твой? Я ведь родила его только потому, что думала, ты Верку бросишь. Верила тебе. А раз такое дело, то завтра же в детский дом сдам. Нужен отпрыск, усыновляй! Думаю, эта клуша будет не против.

Послышались шаги босых стоп по полу, недовольные фырки. Все звуки слились в одну какофонию. Артем снова дергает меня за юбку, ведь он не понимает, что происходит у взрослых. А мне плохо. Голова идет кругом. Кажется, еще немного, и упаду в обморок. Вот совсем немного, еще пара фраз, и я разобьюсь.

— А ну, стой. Шантажировать меня вздумала?

— Нет. Перед фактом ставлю. Пока! — дверь в спальню открывается, и мы с подругой сталкиваемся взглядами.

— Стой, кукушка, мы недоговорили! — слышится разъяренный оклик мужа, от которого даже я вздрагиваю.

Оля застывает на пороге, то ли от неожиданности, увидев меня, то ли из-за мужа, и пока она тормозит, Игорь не успевает затормозить, врезается в ее спину с разбега.

— Вера? — его голос звучит немного испуганно. — Спокойно. Давай без поспешных…

Отодвигая подругу в сторону, выходит чуть вперед, и даже выставляет руки в успокоительном жесте, чем окончательно разбивает хрупкую надежду на то, что это розыгрыш.

— Как ты мог?

Шепот со всхлипом срывается с губ, а сердце разрывается на части. Это все правда.

Вера

— Легко, — самодовольно произносит подруга, — клуша моя дорогая. Я же говорила тебе, пока будешь играть в примерную удобную жену, уведут, — выходя из-за спины мужа, продолжает с ухмылкой. — Твой Игореша ничего так оказался. И в постели, и в деле. Правда, как мужик оказался — трепло, — последнее говорит, уже бросая косой взгляд на мужа. — Но не бойся, я больше не претендую, забирай.

Встав между мной и Игорем, сказала это так снисходительно, словно это не она, а я пробралась в чужую семью и разрушила все хорошее.

— Рот закрой!

Муж орет на подругу, а я чувствую, как мои ноги обхватывают маленькие ладошки. Ребенок спрятался за мной. А за кем мне спрятаться от обрушившейся реальности?

Игорь хватает подругу под руку, пытается оттащить, но он не учел одного, чтобы выжить, Оля много дралась, и силы в ней немало, плюс в школе она занималась борьбой. Даже если силы и стало меньше, то ловкость точно при ней. У мужа нет шансов.

— А что ты мне рот затыкаешь? — вырвав руку, стоит на месте. — Пусть Верочка узнает с кем жила все эти годы. Строишь из себя тут благородного. Да ты такой же, как и все люди. Ничем не лучше. Ты знаешь, подруга, — вновь все внимание приковано ко мне, — что мы в первый же день начали кувыркаться? Пока ты спала, он пришел ко мне и все было очень даже ничего.

— Замолчи, я сказал.

Игорь пытается ее остановить, но, как говорится, «Остапа» понесло.

— Зачем? Пускай договорит, — произношу хриплым голосом, привлекая к себе внимание.

Две пары глаз удивленно смотрят в мою сторону, словно я сказала несусветную глупость. Или вообще непонятно зачем открыла рот.

— Я хочу знать, за что вы оба так со мной поступили, — не спрашиваю, утверждаю, что еще больше повергает их в шок. — Ну, ладно он, все могу понять. Но ты как могла, Оль. Мы ведь с тобой на соседних горшках сидели. Всегда друг другу во всем помогали. За что ты так?

— За что? Ты еще спрашиваешь? Да ты свалила в столицу, обменяв квартиру на комнату в общежитии. Устроилась неплохо. Замуж вышла. И где была твоя дружба, пока я не приехала сама? Ты забыла обо мне. Почувствовала сытую жизнь и не вспоминала о той, кто тебя защищала от всеобщих нападок. Где бы ты была без моей защиты? Тебя бы сгноили в детдоме, потому что ты слабая, никчемная…

— Прекрати! — выкрикиваю, делая пару шагов вперед, и чувствую, как детские ладошки соскальзывают с ноги, не в силах удержать.

Хочется обернуться, проверить, не упал ли малыш, но не могу. Просто сил нет смотреть в эти глазки, которые, оказывается, принесли с собой разрешение. Артем не виноват, нет. Просто я не могу. Мне очень больно.

— Я никогда про тебя не забывала.

— Ой ли.

— Так, все, хватит. Оля, тебе пора. Вера, иди в комнату, нам нужно поговорить. Наедине, — Игорь вмешивается, но безуспешно.

— Не лезь! — первой рычит Оля.

Теперь мы не остановимся, пока не выясним все до конца. С ним вообще разговаривать не могу и не хочу. Такое я не прощу. Это слишком. Я ведь ему поверила, а он. Нет, с таким я точно мериться не смогу. Лучше на лавочке в парке жить, чем с таким. Выживу, и не такое проходила. Руки-ноги есть, остальное приложится.

— Прекрати устраивать сцену. Тем более, при ребенке! — Игорь встает между нами, оттесняет подругу в угол.

Это страшно.

— И не подумаю. Это ты все затянул. Пора расставить все точки над любимой гласной. Я слишком долго этого ждала. А часики тик-так, тик-так. Пора определяться. Сурский ждет от меня ответ до завтра. Так что, дорогие мои, давайте устроим семейный совет. Или я остаюсь с Артемом здесь, — грациозной походкой подруга обходит нас, хватает малыша, который беззвучно плачет, на руки.

Не ласково, как порой это делаю я, а резко. Дергает его под тоненькими ручками, от чего он вскрикивает, разрывая и без того израненное сердце. Ладно меня родители оставили, Олю, но ведь его нет. Так почему он так страдает из-за взрослой глупости? Ужасно. Так не должно быть.

— Или утром ребенок едет в детский дом.

— Ольга, прекрати истерику, грязный шантаж и отпусти ребенка! — муж пытается отнять у нее малыша, но она все ходит по просторной прихожей.

Артем плачет, она ухмыляется, муж в бешенстве. Все это давит. Кажется, еще немного и мозг просто взорвется от происходящего. Ничего не хочу. Ничего.

— А то что? Ты ему по документам никто. В графе «отец» стоит прочерк! — с каким удовольствием она это говорит, уму не постижимо.

Мы не понаслышке знаем, что такое детский дом. Она ведь не может отдать своего ребенка. Добровольно. В отместку. Не может. Или да? То, как она смотрит на мужа… И правда сделает. Нет. Так нельзя.

— Оля, не буди во мне зверя!

Артем начинает плакать еще больше, ведь муж пытается вырвать его. Малыш, как игрушка, которую не могут поделить, и тянут, кто за руки, кто за ноги. Еще совсем немножко, и порвут пополам. Господи, что же они творят?

— Хватит! — кричу, что есть мочи.

Все застывают. Артем всхлипывает, Оля видит свою победу, а муж готов порвать меня на мелкие кусочки за то, что влезаю. Помню его взгляд, не сулящий ничего хорошего, но впервые не боюсь.

— Будьте счастливы, — срываю кольцо с пальца, бросаю его на пол. — Ненавижу вас, предатели. Надеюсь, теперь вы довольны! И ребенка оставьте в покое, он ни в чем не виноват. Его слезы на вашей совести.

Последние слова уже откровенно говорю в слезах, выбегая из квартиры. Босая.

Игорь кричит что-то мне в след, но я не могу разобрать. Уши заложило. В горле застряли рыдания. Надо потерпеть. Всего немного. Убежать подальше, и тогда дать волю слезам.

Сбегаю по ступеням и выбегаю на улицу. Дождь льет как из ведра. А ведь утром обещали только тучи. И здесь ложь. Везде одна сплошная ложь! Бегу по мокрым тротуарам. Мелкие камушки больно покалывают голые ступни, но мне все равно. Главное — скрыться от предателей.

Бегу не разбирая дороги. Мокрое платье прилипло к телу и мешает. Из-за ливня стало очень темно. Слышатся раскаты грома, но, к моему счастью, небо не озаряют молнии. Я их очень боюсь. Хотя, сейчас, наверное, и не заметила бы.

Мой ребенок. Я убила своего малыша. Добровольно. Просто потому что поверила. Чувствовала же, что что-то не так, не хотела. Глупая, наивная дурочка, которая считала, что только муж знает, как надо. А вот надо было идти к другому врачу. Подтверждать, узнавать. Тогда бы…

— Пип-пип-пиииип.

Вспышка фар бьет по глазам, а звук клаксона оглушает.

— А-аа, — кричу, застывая на месте.

Свист тормозов гасится шумом сильного дождя, но даже сквозь него слышу противный звук, и понимаю, водитель не справился с управлением. Слишком скользко, слишком плохая видимость, чтобы он успел вовремя начать сбрасывать скорость, и слишком резко я выскочила на дорогу.

Неужели это конец? Нет. Не хочу! Я хочу жить!

— Пип-пип-пиииип.

Машину заносит. Человек пытается вывернуть руль, чтобы объехать меня, а мне бы побежать в противоположную сторону, но, вместо этого, я стою, как статуя. Только моргаю и слежу, как черный монстр несется прямо на меня. Господи, прошу, помоги мне.

Монстр уже не сигналит, он просто несется по мокрому асфальту, проезжает в миллиметрах от меня, сбивая с ног не столкновением, а страхом, что отшатывает меня назад. Я падаю назад, успевая повернуться немного боком, но все равно ударяюсь попой и руками. Как же больно. У-ууу…

Мимо проносятся машины, недовольно сигналя. Я только сейчас замечаю их, и до меня с трудом доходит, что он не съехал, ведь так намного проще, а закрыл меня своей машиной от других.

— Ты вообще чокнутая? Жить надоело? Так утопись иди, нечего под колеса кидаться! Мне сидеть из-за тебя как-то не улыбается!

Из машины выскочил разъяренный водитель, в черной майке. Короткая стрижка, и рукав татуировок. Не люблю рисунки на теле, они всегда меня раздражали, но на этом бугае они смотрятся неплохо. Кошмар, о чем я вообще думаю сейчас?

Он меня за суицидницу принял, что ли?

— Простите, я случайно… Не хотела… Извините, — заплетающимся от пережитого страха языком пытаюсь оправдаться, но кажется, из-за дождя он не слышит мой шепот.

— Не хотела? Ты на дорогу смотри, прежде чем… — орет на меня, а я прямо на асфальте сжимаюсь в комочек.

Боюсь вставать. Не понимаю, почему он так кричит? Мне тоже страшно. Тоже вся жизнь пронеслась перед глазами. Даже сердце еще бьется раз через три, не может поверить, что мы живы.

— Не понял, ты что, босая, что ли? — удивление в его голосе резануло по ушам, ведь крик резко сменился нормальными децибелами. — Я же тебя вроде не цапанул, чтобы ты в полете тапки растеряла. Ты как? — протягивает руки, чтобы помочь мне встать, — задает вопрос, от которого сердце снова начинает болезненно сжиматься.

Ссора Оли и мужа, крестник…

— Больная! — сигналя, недовольно кричит проезжающий мимо мужчина, и нее лень же ему было опустить стекло, чтобы в дождь ругаться на других.

Это во мне говорит истерика, да?

— Эй, — раскачанный татуированный вновь привлекает к себе внимание. — Давай, поднимай свой… Свою попу с грязи. Или все же я тебя задел и ты не можешь?

Отрицательно киваю, мол, цела, ведь это так. Но страх так сковал тело, что не могу пошевелиться. Даже руку не могу протянуть, чтобы подняться с чужой помощью. Ужас. Внутри все скрутилось в тугой узел. Мамочки, что же это. Шок? Да?

— Так, понятно, — не видя реакции с моей стороны, мужчина подходит, и, присев, поднимает мое тельце. — М-да, откармливать надо, — больше сам с собой, чем со мной, говорит и несет меня в машину, усаживая на заднее сиденье.

В больших и сильных руках было спокойно и уютно. Чужая забота отозвалась приятным теплом в сердце. Нет, нельзя. Уже однажды потянулась к одному такому, в итоге чуть не погибла сегодня. Не будь у громилы такой отменной реакции и быстрого мышления, валялась бы я где-то на дороге, словно кегля.

Сев на переднее сиденье, незнакомец разворачивает машину и куда-то везет меня. Мне бы спросить, куда, но я молчу. В салоне тепло и приятно пахнет кожей и деревом. Даже жалко, что порчу обивку своими мокрыми тряпками и грязными стопами. Но пока не могу разжаться.

Все еще страшно. Мужчина не спешит говорить первым, я тоже. Едем в тишине. Под стрессом от пережитого, даже не могу думать о том, что меня предали. Все мысли заняты благодарностью к тому, кто сейчас везет меня в неизвестном направлении.

Но, впрочем, неизвестность длится не долго. Очень скоро мы паркуемся на стоянке медицинского центра. Дорого. Зачем он меня сюда привез?

Заглушив мотор, он выходит из салона, и как только дверь с моей стороны открывается, вопрос слетает с губ.

— Зачем? Я в п… порядке, — чуть заикаясь, но все же говорю.

— У тебя шок, ты сильно упала. Давай, вперед, мне нужно убедиться, что ты в порядке, и потом разбегаемся.

Не спрашивая согласия, снова берет меня на руки, хотя в тепле оцепенение с тела спало, и могла бы сама дойти. В клинике, увидев нас мокрых, все резко начинают суетиться. В голову даже закрадывается мысль, что его здесь знают. Но ведь это бред. Не похож он на врача.

Есть в незнакомце что-то бандитское и суровое. Или спортивное. Но никак не тянет он на человека в белом халате. Ладно, не хочу думать об этом. Прохожу все осмотры, что назначает мне дежурный специалист, очень долго сижу у травматолога, и, наверное, через час, не меньше, нам выдают на руки заключение, что я отделалась ссадинами и легкими ушибами. Все в норме. Физически.

А вот морально наоборот. Разбита.

Из клиники хочу выйти сама, но уже на порожках меня догоняет мужчина, и вновь подхватывает на руки.

— Куда потопала босая?

— Отпустите. Вы выяснили, что хотели. Пустите.

Пытаюсь брыкаться, но он лишь подкидывает меня на руках, устраивая меня поудобнее.

— Вы с ума сошли? Это похищение!

— Ага. Так и запишем, — впихнув меня обратно в салон и усадив на сиденье, закрывает дверь, и сам садиться на водительское место, заблокировав двери. — Слушай, я устал, еще и кортизола с тобой хапнул. Говори, куда тебя вести, и расходимся.

Его вопрос выбивает из колеи. Забываю, что хотела огрызнуться. В голове лишь один вопрос.

И правда, куда?

Вера

Смотрю на него и не знаю, что ответить. Мне нельзя домой, не сейчас. Я на взводе, могу натворить глупостей. Если вернусь, меня или выгонят в ночь, или Оли там все же нет, но будет Артем. Этот мальчуган с карими глазами, не отпустит. Сама не смогу его бросить, ведь он не нужен самому главному человеку в жизни — маме. Это ужасно.

Как же хочется верить, что слова про дом малютки были всего лишь провокацией, только ведь подруга говорила совершенно серьезно. Пусть будут счастливы. Может, тепла и любви крошке не будет хватать, но это не мой ребенок. Не мой. Я ему ничего не должна. Мой ребенок умер. Я сама в этом виновата! Господи, какая же дурочка была.

Молодая, наивная. Да и сейчас не назову себя мудрой, в двадцать шесть нет ни опыта, ни нужной интуиции. И зачем только восемь лет назад повелась на широкий жест Игоря?

— Эй, не спи, замерзнешь, — повернувшись назад, бодро говорит незнакомец. — Куда тебя везти?

Пригревшись в салоне, даже забыла обо всем, настолько глубоко ушла в себя. Хорошо еще одежду пледами в больнице подсушила от основной влаги. Главное — не подхватить воспаление после такой «прогулки».

— Я не шутил, когда сказал, что устал.

— Высадите меня в центре.

Отвечаю, отмахиваясь, хотя стоило бы поблагодарить за то, что не бросил там, на дороге. Еще и в больницу отвез, оплатил обследование. А я куксюсь, но не могу пока по-другому.

— Так дело не пойдет, милашка. Адрес назови, а то еще кому под колеса кинешься.

— Это была случайность, — шиплю на него, как дикая кошка, встречаясь глазами.

Смотрю на него и понимаю, что это была провокация. Он хотел, чтобы я отвлеклась от собственных мыслей.

— Вижу. Но ты не в том состоянии, чтобы оставить непонятно где. Не ломайся. Время тик-так, тик-так.

— А вы всем так помогаете? — отвечаю вопросом на вопрос, грубо, невоспитанно, и кажется, ему это нравится.

— Зачет. Не всем, только тем, кто кидается под колеса в ливень, — на колкость он ответил улыбкой.

Неужели такой хороший, что не бросает нуждающегося в беде? Только мне в любом случае не легче от этого. Мне и правда не куда вернуться. Ни квартиры, ни друзей.

— Я уже сказала куда, больше вы ничего не услышите. И, спасибо за все. Вы итак сделали для меня больше, чем должны. Просто отвезите либо туда, либо выпустите из машины.

— Окей, — все же злится на меня, и мы срываемся с места.

Резко срываемся. Дождя уже нет, так что свист шин слышен очень хорошо. Вжимаюсь в сиденье за счет законов физики, ну и страх тоже присутствует. Правда, его явно меньше.

Мужчина уверенно ведет машину, лавируя в плотном потоке машин. Хорошо, что в городе есть ограничения и почти все их соблюдают, поэтому моему спасителю тоже приходится, как он сказал, плестись, как черепахе. А по мне мы движемся нормально.

По такой дороге сто процентов не стоит превышать ограничения. Правда, мне кажется, мужчина чувствует в каком я состоянии, поэтому периодически гонит на полную и резко тормозит, чуть ли не «целуя» впереди идущие машины. В такие моменты сердце пропускает удар, а то и три. Я так поседею к концу дороги.

Повороты, смена улиц, очередной экстрим, и прихожу в себя только тогда, когда мы паркуемся на подземной парковке.

— На выход, малышка, — подмигнув через салонное зеркало, выходит из авто, открывая мою дверь. — Пошли, — и протягивает руку.

— Я с вами не пойду. Вы куда меня привезли? — заикаясь, немного отползаю назад, на что татуированный недовольно цокает.

— Пойдешь. Куда денешься. Считаю до трех. Я тебе шанс давал, ты не захотела. Теперь решаю я.

— Нет, — возмущенно пискнула, только кому это интересно?

— Раз.

— Отпустите.

— Два.

— Да хватит издеваться! — не оставляю попыток выкрутиться.

Не понимаю, к какому маньяку села в машину? Не нравится мне его блеск в глазах. Словно кот на сметану на меня смотрит. Мамочки.

— Три. Я предупреждал. Даже предлагал домой отвезти. Все, малышка, пошли, — и сам наклоняется в салон, протягивая ко мне руки.

— Нет! Что вы делаете? — пытаюсь брыкаться, но противник сильнее.

Он ловко скручивает руки и вытягивает к самому краю, что-то недовольно шипя себе под нос, пока я пихаюсь, надеюсь, что больно, хотя, такая скала не заметит. Раз, и все, я повисла на его плече попой вверх. Да что за наглость? Мне мало было измены, теперь какой-то неандерталец пристает. Господи, неужели тебе мало?

— Отпусти. Что ты творишь? Немедленно поставь меня на землю!

Кричу, ударяя его по спине ладошками, пока движемся к лифтам. Если сейчас зайдем, то это конец.

— Нет. Домой не хочешь, значит мы с тобой развлечемся, скрасив друг другу вечер.

Довольно мурлычет, и вместе со звуком прибывшего лифта раздается звучный шлепок по попе.

Что он сказал?

— Ты с ума сошел?! Немедленно отпусти, — не оставляю попытку высвободиться, но он ведёт себя, как пещерный человек.

Даже руку с попы не убирает. Возмутительно! Хотя, есть что-то в его поведении такое, что заставляет все внутри трепетать от восторга. Господи, Вера, как тебе не стыдно? Ведешься на манипуляции животного.

— Ага, отпущу. Позже, — сжимая попку, довольно произносит, уверена, еще и облизывается.

Спокойнее, Вера. Ему все равно придётся тебя поставить на землю. Приехали мы не на окраину, где ни души, а в элитный жилой комплекс, уж слишком дорого тут все отделано, значит плохо-хорошо, человек приличный. Ага, бандит.

Мне просто нужно выждать время. Не будет же он набрасываться на меня сразу? По-любому будет пауза. Вот тогда и сбегу. Не знаю куда. Бомжевать до утра буду, надеясь, что никто не заявит на меня никуда.

— Успокоилась? Умничка. Люблю, когда ласковые кошечки, а не дикие, — дверцы лифта разъезжаются, и мы выходим на площадку.

Говорю же, элитное жилье. Все отделано мраморной плиткой. Чёрный пол, серые стены, и все с красивыми золотыми разводами, знаете, словно кисть несколько раз окунули в воду и на водной глади появился лёгкий рисунок. Смотрится дорого, но я люблю простоту. Она тоже бывает роскошной.

Несколько секунд, и мы оказываемся в квартире. Незнакомец резко возвращает меня на землю, отчего даже голова кругом начинает идти. И пока я приходила в себя, он исчез.

Попыталась выйти, но не получилось. Заперто! Ну, как так? Дергаю ручку в безуспешных попытках, не поддаётся. Глупая Вера, очень глупая. Все равно выберусь. Лучше провести ночь в участке, позвонить Игорю, чтобы подтвердил личность и убегать из бывших родными стен, чем пасть в собственных глазах, отдавшись незнакомцу.

— Замок с секретом, без меня не выйдешь, — довольно ухмыляется, и мне приходится развернуться.

Стоит, оперся на косяк и смотрит. Ух, паразит, так бы и покусала. Но я ведь не такая. Я тихая и спокойная, так почему эмоции затапливают рядом с ним?

— Я хочу уйти, — говорю с нажимом, чтобы понял, но нет, только шире улыбается.

— Футболка, — и протягивает черную материю, при этом оставаясь на месте. — Душ там. Тебе надо согреться и привести себя в порядок.

— Ты не слышишь? Я хочу уйти.

— Слышу, — оттолкнувшись от косяка, идёт ко мне, застывая напротив, — но тебе некуда идти, а мне нужна компания на ночь. Вперед, остальное утром.

И нагло подхватив под попу, несёт в душ. Даже ставит паразит, прямо в кабинку, не забывая осмотреть жадным взглядом.

— Купайся. Полотенца с футболкой на крючок повешу. Так и быть, сам уйду.

Вроде серьёзно говорит, а сам смеётся. Паразит. Да он же издевается надо мной, не больше. Но возмутиться не успеваю, он выходит из ванной, которая выполнена в цвете морской пены.

Ладно, мне и правда хочется согреться. Начинаю мёрзнуть, то ли от холода, то ли от пережитого стресса. Не хочу сегодня думать ни о чем, но не получается. Пока раздеваюсь и нежусь под тёплыми струями тропического душа, в голову то и дело лезут вопросы о том, как я могла не замечать столько лет ложь? Они ведь так давно меня обманывали, а я, как дурочка…

Что меня ждёт завтра? Выставленные чемоданы или попытка вернуть? Ни то, ни то не устраивает, и как быть, не знаю. Одно только знаю, разводу быть. Пусть они будут счастливы. А я переночую здесь. Уверена, мужчина просто играет на моих нервах.

Приведя себя в порядок, подсушиваю волосы полотенцем, потому что фена не нахожу. Натягиваю футболку на голое тело и чувствую себя дискомфортно. Я даже дома такого себе не позволяла. Но что поделать. Белье еще мокрое, будет не очень приятно, и, если бугаю что-то со мной сделать, его оно не остановит.

Выглядываю из ванны, надеясь, что он куда-то ушел, но нет.

— Выходи. Мне тоже туда надо, — раздается его голос, и я с обреченным вздохом выползаю из убежища.

Стою перед ним в его футболке, которая достает мне до середины бедра. Такое свободное провокационное платье. Не на руку это мне, правда, но да ладно.

Мужчина смотрит на меня жадно, а мне стыдно признать, но тоже с любопытством прохожусь по его поджарому телу. Пресловутые кубики, все восемь и низко сидящие на бёдрах джинсы, заставляют испытывать желание. Каким бы красивым муж ни был, рядом с этим мускулистым объектом не сравнится. Даже рукав татуировок смотрится на нем очень гармонично.

Прохожусь по всем фактурным мышцам и дохожу до лица. Нос, словно ломаный, с легкой горбинкой, по-мужски пухлые губы, и глаза, темные, голодные, и смотрящие прямо в мои. Между нами словно что-то заискрило. Вот прямо здесь и сейчас. Воздух стал гуще. Мое сопротивление, его решительность. У меня всего секунда до непоправимого, которую я упускаю.

— Нет, не надо, — шепчу, пятясь назад, когда он решительно сокращает расстояние между нами.

Вера

Нет, остановите его, я не могу. Застыла на месте, не сдвинуться. И он этим пользуется.

— Посмотрим, — прижимает к себе, вдыхает запах своего шампуня на моих волосах, и проводит руками по бокам, начиная задирать края футболки.

Судорожно вздыхаю, а когда его пальцы касаются оголенной кожи, все тело покрывается мурашками, вызывая его ухмылку. Надо остановить парня. Пожалуйста, Вера, отомри, пока он не узнал, что я беззащитна перед ним.

— Тебе идет этот запах. Мне нравится, — касаясь щекой щеки, шепчет на ушко. — Глеб.

— Что? — не сразу понимаю, что он имеет в виду.

— Меня зовут Глеб. Запомни, какое имя будешь кричать на пике, — говорит, и резко подхватывает под бедра, заставляя обвить его ногами за талию и куда-то несет.

Вскрикиваю от неожиданности, чем вызываю его довольную улыбку. Наши лица оказываются на одном уровне, и теперь мне в глаза бросается шрам под легкой щетиной. Откуда он? И почему такой извилистый? Невольно переключаю все внимание на него, не желая признаваться самой себе, что нравится ощущать себя пушинкой в чьих-то руках.

Да и шершавые ладони, проходящиеся по бедрам, вызывают приятные реакции. Все скручивается от предвкушения, что может дать мне незнакомец. Глеб. Ему идет это имя. Только нам нельзя. Совсем нельзя. Да, мосты в прошлое сожжены, но вот так сразу… с другим. Слишком.

Невольно тянусь пальчиками к шраму, прохожусь по нему. Реакция мужчины не заставляет себя долго ждать. Ему явно неприятно внимание к этой части себя. Поворачивает лицо, успевая ухватиться за палец зубами. Хочу вытащить его, но не могу. Крепко держит, еще и языком поигрывает с ним непонятно для чего.

А потом и руки приходят в движения, и поднимаются по бедрам, доходя до попки. И как только они сминают нижние девяносто, которые выходят за модельные нормы, прячу лицо у основания его шеи, стараясь сдержать стон. Как же хорошо в этом запретном удовольствии. С мужем такого не было. Любой эксперимент был под запретом. Только как он любит, а мне хотелось какого-то безумия. Стыдно от этого, но вот такая я.

И сейчас мне дают то, о чем я не смела и мечтать. И так страшно. Глеб мне никто. Я ведь не такая, чтобы с первым встречным. Да еще и в отместку. Физиология — это не чувства, это инстинкт. Но как же сложно ему противиться. Все тело становится, как один оголенный нерв.

— А ты затейница, — мурлычет, усаживая на барную стойку, которая приятно холодит кожу в нынешней ситуации. — Мне нравится.

Проходится руками от попы к талии, и вверх, застывая на границе дозволенного, заставляя задохнуться от новых ощущений. Легкие поцелуи прошлись по шее, заставляя сгорать от неоднозначных желаний. Что послушать, тело и разум? Что выбрать?

Я ещё замужем, во мне не утихла горечь предательства. Можно отомстить, только чем я буду лучше мужа? Штамп — формальность, но он сковывает. Буду грязной, если поддамся. Но пара таких касаний, и сдамся.

Глеб чувствует, что еще немного, и он победит, усиливает ласку, дразня касаниями и поцелуями. Он порхает по моему телу, заставляя ждать очередного прикосновения. Господи, разве так бывает? Скулы, носик, ушко, — ничего не остается без внимания, и наступает резкая пустота.

Даже глаза открываю в неверии. Сразу становится холодно и одиноко. У меня словно конфетку отобрали.

— Продукты в холодильнике. Приготовь что-нибудь, я в душ.

И уходит, оставляя меня сидеть на высокой стойке с открытым от удивления ртом.

Что это только что было?

Сижу, как дурочка, и смотрю, как он скрывается за дверьми ванной, прихватив домашнюю одежду. Ничего не понимаю. Что вообще им движет, что происходит между нами. И самое главное, почему я жду его возвращения и хочу, чтобы продолжил?

Разве это нормально? Я еще не остыла от предательства мужа и подруги, от того, что творилось в моей жизни долгие годы, но при этом готова с головой уйти туда, где вообще ничего неизвестно. Разве я не должна испытывать отвращение к самой себе, что так легко променяла мужа на другого? А с другой стороны, встает вопрос в другом, любила ли я его?

Похоже, что нет, иначе все было бы иначе.

— Только я не травоядный, мяса сваргань, — едва спрыгнула со стойки, раздается голос Глеба, и я невольно смотрю в его сторону, а он голый.

Вот совсем!

— А-ааа, — пищу, отворачиваясь от него.

— Чего верещишь? — лениво спрашивает, чем-то шурша за спиной.

— Ты раздет. Так нельзя! — задыхаясь от возмущения, отвечаю, а самой стыдно, потому что даже мельком успела все увидеть.

— Кому нельзя? — вздрагиваю, когда большие руки обхватывают плечи, а его дыхание щекочет волосы на макушке. — Закомплексованным людям может быть. А я у себя дома, как хочу, так и хожу. Ты тоже можешь присоединяться, я не против. Ладно, расслабься, ради тебя даже трусы надену под штаны, так и быть.

— Да ты, — резко разворачиваюсь к нему лицом, — вообще бесстыдник. Это не комплексы, это нормы приличия!

— Ага, и именно поэтому под моей футболкой на тебе нет ничего. А вообще, уровняем, так и быть. Буду только в штанах, или даже только в футболке. Что скажешь? — совершенно серьезно спрашивает, и вот тут я теряю дар речи.

Если он будет в одной футболке, это же… Мамочки.

— Выдыхай, я пошутил, — щелкает по носу и, сверкнув крепким орехом, уходит в ванну.

Павлин! С самой обычной накачанной куриной попой. Ар. И смутил, и разозлил, и раздразнил.

Игорь никогда таким не был. Всегда ходил одетым, и не любил, когда я заходила в кабинет в одном белье, стараясь делать нашу жизнь ярче. Какие же они разные, эти двое мужчин. Муж — холодный, Глеб — горячий.

Услышав звук воды, вернулась в реальность и полезла в холодильник. Если вы подумали, что там мышка повесилась, сильно ошиблись. Тут и овощи, и фрукты, и яйца, молочка, и куриная грудка, сырая и в открытой миске. Ух, как я такое не люблю. Это же мясо!

Делать нечего, достаю помидоры, лук, перец, зелень и сметану. Нарезав грудку, мариную, и, разогрев духовку, ставлю все запекаться. Пока мясо готовится, все же делаю еду для травоядных, нарезав овощной салат. Вот так просто и быстро. Не хочу заморачиваться. Впервые нет настроения и желания.

Да и Игорь редко оставался доволен моими кулинарными способностями. Ему ведь нужны были деликатесы, а я не умею их готовить. Даже на курсы по кулинарии ходила, не помогло.

Как же я сейчас завидую Глебу. Такой свободный в поступках и желаниях. Говорит все открыто и честно. Нравится это другим или нет, его совершенно не волнует. Я так не могу. Муж и свекровь с первого дня твердили мне о манерах, особенно Маргарита Станиславовна.

В ее представлении детдомовцы — потерянные люди и ничего толкового из них не выйдет, максимум «вонючие слесари и официантки в дешевых забегаловках», а, в основном, это преступники и девушки легкого поведения. Она жила со стереотипным мышлением, и когда мы первый раз с ней встретились, был ужасный скандал. Игорь тогда за меня вступился, сказал, что это его жизнь, а я нормальная.

Сейчас мне тот день кажется большой ошибкой. Хотела же уйти, но нет, поддалась уговорам мужчины, и пропала. На долгие годы попала в тюрьму. Ведь если разобраться, то именно на заключение была похожа моя жизнь.

Первое время Игорь снимал меня, как модель, я общалась в обществе, но потом началась ревность, и мне пришлось осесть дома, ведь семья была куда важнее личных амбиций. Но на самом деле он просто сделал меня зависимой от него.

Как это ужасно. И ведь воспринимала все это нормально. Доброта, красивые ухаживания и не зацикленность на моем происхождении подкупали. Впервые кто-то не вешал на меня клеймо, а большего мне не нужно было. Как говорят, ласковое слово и кошке приятно.

В семейной жизни все было ровно и спокойно. Мы никогда не скандалили, Игорь не повышал голоса, когда учил быть удобной для него, он просто смотрел так, что все внутри переворачивалось. Тихая тирания. Но так я могу назвать это сейчас, а тогда я радовалась, что объясняют не кулаками.

Только может ли быть все ровно у тех, кто любит? Даже сейчас, с незнакомцем все искрит, а ведь мы чужие люди и оков должно быть больше, но их просто нет. С его стороны нет. Глеб ведет себя естественно и спокойно, раскованно, так как мне хотелось, чтобы себя вел муж.

Да, хорошие девочки не должны о таком мечтать, но я мечтала, что однажды Игорь перестанет быть ледышкой, хоть раз придет домой и с порога накинется на меня с поцелуями, что мы будем любить друг друга даже, не дойдя до спальни. Мне хотелось, чтобы все было, как в кино, когда у людей сносит крышу друг от друга. Чтобы как с… Глебом.

Но этого не было, чтобы я не делала. Даже отправленные откровенные фото в приложении, которые я выслала ему в нашу третью годовщину, с припиской «Я уже скучаю и хочу тебя поздравить)», были восприняты негативно, и, вместо праздника, дома был скандал. Без криков, нет, без оскорблений.

— Мне стыдно за тебя. Ты взрослая замужняя женщина, а не распутница, чтобы отправлять такие фото, Вера. Я же говорил, что на встрече. Ты понимаешь, что могло бы случиться, открой я сообщение, и увидь заказчик такие фото?

До сих пор помню снисходительно-уничижительный тон, которым он меня отчитывал. Надо ли уточнять, что годовщину мы не праздновали?

Оглядываясь назад, понимаю, что была слепа все эти годы. Мы жили, как соседи. С первого дня, он просто искал способ от меня отделаться. Зачем ему жена, когда есть другие, красивые, благородные? Незачем.

Мою посуду после готовки, и думаю о прошлом. И самое страшное, я даже благодарна, что все, наконец-то, вскрылось, и я им благодарна. Теперь ничего не мешает мне сбросить оковы ненавистного брака. Может, это ненормально, но я такая, буду рядом до конца, и уйду, если предадут.

Ополаскиваю тарелку, тянусь к сушилке, приподнимаясь на носочках. Какой умный человек прикрутил ее так высоко над мойкой? У меня она вообще стояла сбоку на столе, так удобнее.

— Ой, — застываю с протянутой рукой, потому что к спине прижался большой мужчина.

Он забирает тарелку, и сам ставит на мойку, а потом обеими руками притягивает к себе за талию, давая понять, чего хочет. Замираю в неправильном предвкушении, пока его руки скользят вниз. Горячее дыхание опаляет ушко. Мы оба тяжело дышим, грудь вздымается от глубоких и рваных вздохов.

Хочу, чтобы он переступил грань, но боюсь того, что будет утром. За кого он меня примет, если я все же отпущу себя? Разве будет ли он вдумываться, почему я так безрассудно отдалась в его власть? Нет. Он живет здесь и сейчас, остальное неважно. Утром я стану для него одной из, такой же, как другие. А я не хочу так. Не хочу быть женщиной на раз. Хочу быть той самой для такого мужчины, с которым все будет гореть.

— Ох, — судорожно вздыхаю, когда его руки спускаются вниз по бедрам, а попой чувствую, как приподнимается его настроение.

Ловкие пальцы находят края футболки и тянут ее вверх, а нежная кожа начинает гореть от прикосновения шершавых пальцев.

— Продолжим? — шепчет прямо на ушко, прикусывая мочку, заставляя метаться между желанием и реальностью.

Вера

— Пожалуйста, — прошу его, сама не знаю, о чем.

— Мне кажется, у нас одно дело осталось незаконченным, и мы оба хотим довести его до финала.

Шаловливые пальцы пробираются под футболку, поглаживая кожу живота. Он играет со мной, как кот с мышкой, глупой и доверчивой. Единственное, что помогает сохранять хоть толику спокойствия, это штаны, которые он все же надел.

— Глеб, — имя срывается с губ, едва он целует меня в основание шеи.

Это вообще мое слабое место, даже банальный массаж после тяжелого дня мог бы заканчиваться жарким занятием, но Игорь всегда упорно игнорировал отклики моего тела. Раньше не понимала почему, ведь мы оба молоды и активны, а теперь понимаю почему. У него было с кем устраивать игрища, на меня просто не хватало сил.

А вот татуированный мужчина, которого я вижу впервые, ловит все и продолжает дразнить, желать большего. Его язык рисует на шее какой-то рисунок, заставляя судорожно всхлипывать и сжимать бедра от неудовлетворенного желания. Господи, как же хочется…

— Так что ты там приготовила? — спрашивает и резко отстраняется.

Я успеваю даже немного разочарованно вздохнуть. Я могу сколько угодно радоваться головой, но тело не обмануть. Меня тянет к этому невыносимому человеку.

Похоже, из нас двоих голова работает лучше у него, чем у меня. Потому что еще пара поцелуев, и я бы сама повернулась к нему и впилась в губы жадным поцелуем. Обвила бы крепкую шею руками и подтянулась на носочках, он бы приподнял и устроил жаркое продолжение прямо здесь, на гарнитуре.

Глеб живет иначе, не так, как Игорь. Незнакомец берет что хочет там, где хочет, а не там, где положено, и этим подкупает внутреннюю девчонку, которую я с детства прячу.

С трудом привожу дыхание в норму, сжимая края мойки, и поворачиваюсь к нему.

— Куриная грудка, запеченная с овощами, и салат.

Глеб довольно усаживается на стул рядом с барной стойкой, широко разводит колени. Смотрит на меня, словно поглаживает руками. Прямо чувствую прикосновения на расстоянии. Всегда думала, что эти ощущения выдумали писатели женских романов, но такое бывает и в жизни, если мужчина действительно хочет.

— Пойдет, тащи.

— Она пока не готова, надо подождать, — заправляя прядку волос за ушко, отвечаю ему, прикусывая губу, на что он тяжело вздыхает.

— Значит так, Вера, если я неправильно запомнил, поправь, — киваю, подтверждая, что не ошибся. — Отлично. Если будешь продолжать так себя вести, возьму тебя прямо здесь в качестве первого блюда, а потом и десерта. Я не железный, а еще уставший и злой. Не испытывай мое терпение. Мне не нужны потом истерики и проблемы.

Вот это откровение. Оказывается, он хоть и провоцирует, соблазняет, дразнит, но чувствует меня, мои метания. И это вызывает уважение. И если он такой, когда злится, то что с ним в обычном состоянии? Игорь, когда злился был таким, что я предпочитала не попадаться ему на глаза, не хотела слушать необоснованные придирки.

Киваю Глебу, и он снова продолжает вести себя, как позер. Вот же жук. Ты не провоцируй, Вера, но я буду. Паршивец.

— Отлично, значит договорились. Можешь тогда пока закончить мыть посуду, я полюбуюсь, — облизнувшись, как кот на сметану, еще и рукой крутит, как бы подталкивая.

Нет, ну, это уже слишком. Ладно, устрою тебе испытание на прочность. Плевать на все, на все последствия. Сорвемся, значит так тому и быть. Муж похоронил семью много лет назад, так кому мне хранить верность? Тем более, когда рядом такой самец.

Заканчиваю мыть посуду, чувствуя пятой точкой постоянный пристальный взгляд. Если бы это было реальностью, то попка бы уже загорелась от такого внимания, или в ней бы появилась дырка. Выключив воду и высушив руки полотенцем, достаю блюдо из духовки.

Ох, как это было сложно сделать. Только наклонилась, как послышался хриплый вздох мужчины, и я вспомнила, что вид за счет футболки получается очень… провокационным, в общем. Пришлось садиться на корточки, все же специально провоцировать, несмотря на браваду не хотелось.

Глеб съел все за считаные минуты, не забывая нахваливать блюдо.

— Да на чем угодно поклясться могу, такой сочной грудки еще ни разу не ел.

Внутри все потеплело. Все же это отдельный вид женского удовольствия, смотреть, как у мужчины от твоей стряпни за ушами трещит. А если учесть, что бывший максимум говорил отмашки, то поведение Глеба подняло самооценку очень высоко.

После поедания вкусностей снова мою посуду, и тут наступает неловкий момент. Ночевка. Поворачиваюсь к нему, и, теребя полотенце в руках, только хочу спросить, где можно лечь, как он меня опережает.

— Ну, что, спать? Только у меня одна кровать, а диван метровый и не раскладывается, — довольный собой, закидывает руки за голову, ожидая реакции.

Смотрю на него глазами по пять копеек и думаю, пошутил или сказал серьезно. Не понимаю этого человека. Сейчас, когда шок немного отошел на задний план, вообще его не понимаю.

Мы не знакомы, и никогда не были, так почему он помог совершенно незнакомому человеку? Сначала больница, потом предложение отвести домой, теперь здесь. Пристает, но уходит. Провокация или он сумасшедший? Точно, он псих, играющий людьми, а потом их…

— Чего ты так побледнела? Я же тебе не сигануть с крыши без парашюта предложил, а всего лишь ночь в компании с молодым и нормальным на мордаху мужиком. Чего реагируешь неадекватно. Я вроде не маньяк какой-то, да и ты не свежесорванная фиалка.

У меня даже глаз дергается от его прямолинейности. Как ему удается сохранять веселость в тот момент, как у меня сердце в пятки уходит от страха?

— Так, я не понял, — видя мою реакцию, до него все же доходит смысл происходящего. — Ты меня за уш… черти кого приняла?

Глеб подается вперед, опуская руки на стойку. Хорошо еще, что сидит. Если бы встал, я бы такого драпака дала, мама не горюй. Всегда хорошо бегала, особенно на долгие дистанции.

— Вер, отвечай, — с нажимом спрашивает, и максимум на что меня хватает, так это на слабый кивок. — М-да, не думал, что такое впечатление произвожу. Давай сразу на берегу все обсудим. Да? — киваю, чем, кажется, раздражаю его. — Голосом, Вер, голосом. Я не зверь и монстр.

— Д-давай, — заикаюсь, но все же выдавливаю из себя ответ.

— Отлично. Психолог из меня никакой, но в людях разбираюсь и чувствую, иначе не выживу. Тебя считать — вообще не проблема. Не знаю, что у тебя произошло, но не трудно догадаться, что какой-то долбосвинтус обошелся с тобой нехорошо. Тебя колбасит. Ок.

Какое он слово интересное подобрал в качестве определения для мужа. Надо будет запомнить.

— Ты красивая баба, — такое грубое определение неприятно режет слух, даже морщусь. — Он просто дурак, уверен, раз упустил такую чувственную бабу, но его проблемы. Трогать тебя не собираюсь, есть у меня пунктик, если сплю с кем-то, то с адекватным. Из нас двоих, ты под это определение сегодня не подходишь.

Супер, мы еще сейчас опустимся и до еще чего интересного. Хочу прервать его, потому что не готова говорить на подобные темы. Тем более, с посторонним. Даже рот открываю, но не успеваю издать и звука, как мужчина поднимает руку, не давая мне сказать.

— Не перебивай. Скрывать желание по отношению к тебе не собираюсь. Я здоровый мужик, а ты, повторюсь, красивая баба. Но тебе сейчас нужно успокоиться и не погрязть в самоанализе. А я умею отвлекать только одним способом. Успокойся, ничего не будет, но кровать у меня реально одна.

Мне, с одной стороны, обидны его слова и грубости, а с другой стороны, он честен со мной. Был бы маньяком, уже десять раз мог в лесок отвести и прикопать холодный трупик. Только мы здесь, говорим и собираемся спать. Только одна кровать меня смущает.

Смотрю на него с надеждой, вдруг догадается лечь на полу, благородно уступив мне кровать. Не понимает. Эх, ладно, я старалась достучаться до него. Прямую просьбу все равно отвергнет. Вон, уже хмурится.

— Пойдем спать? — тихо спрашиваю, и он почему-то недовольно кивает.

Глеб встает и ведет меня в спальню. Не знаю почему, но он не включает основной свет, только потолочную подсветку в двухуровневом потолке. Сложно что-то различить в тусклом синем свете. Понятно только одно, в комнате царит минимализм.

Подхожу к кровати и уже хочу спросить, есть ли второе одеяло, как мужчина опережает меня и, стянув покрывало, берет его и подушку, укладываясь на полу, что-то бубнит себе под нос. Не могу поверить, что он это сделал сам. Стою и растерянно смотрю на него, как на восьмое чудо света.

Не пристает, понимает, дразнил, но на пол ушел. Может, у него раздвоение личности? Или и правда не пользуется беззащитными?

— Чего застыла, ложись.

Недовольно буркнул и я поспешила утонуть в мягком матрасе. Да, любит он комфорт, ничего не скажешь. Ворочаюсь минут пять не в силах найти себе место. Совесть мучает. Я на мягком матрасе, под пушистым одеялом, он на жестком полу. Чувствую себя не очень.

Блин, но он ведь не трогал меня раньше, так почему бы… Нет, совсем с ума сошла. Нельзя. В конце концов, он взрослый мужчина, а я его не просила. Но стоит ему заворочаться, срываюсь.

— Глеб, — тихо зову парня.

— Что?

— Иди на кровать. Она большая, — как хорошо, что здесь темно.

Уверена, я красная до кончиков ушей от смущения. И знаете, думала, что будет упираться, но нет. Он, не говоря ни слова встает и ложиться, проминая матрас со своей стороны. Просчитал? И пусть. Совесть теперь молчит. В конце концов, мы взрослые и свободные люди. Почти.

— Эй! — вскрикиваю, потому что резко оказываюсь притянутая к поджарому мужскому телу.

— Цыц. Я замерз, а лучшая грелка — живой человек. И вообще, мне положена компенсация за пережитое, — ерзаю, желая высвободиться, но он лишь фиксирует сильнее. — Не дергайся, или перестану быть джентльменом. Спи давай.

И сильнее прижимает меня к себе, давая понять, что нас ждет. Большое приключение. Очень большое.

Застываю в его руках, и минут через пять слышу, как замедляется его дыхание, а потом наступает мерное сопение. Фух, кажется, самое страшное позади. Он спит, а значит и мне можно.

Усмехаюсь самой себе, ведь в голове промелькнула старая присказка «на новом месте, приснись…». М-да. Место новое, вот только я не невеста.

Чувствую, ночь будет веселая.

Вера

— Думаешь, разобралась с замком?

— Ой, — пищу, отскакивая от двери с ключами в руках.

— Куда ты собралась? — в голосе Глеба проскальзывает непонятная злость, а мне почему-то становится стыдно.

Еще бы этого не было. Как вспомню, в какой позе проснулась, уши аж краснеют. Я ведь в прямом смысле залезла на него! Просто обвила, как лоза. Только что под спину руки не засунула. Вообще на меня не похоже. Мы с Игорем никогда не засыпали и не просыпались вот так. Как соседи, по сути. Долги отдали и по разным половинкам.

Насколько эти мужчины разные. С одним все было ровно, спокойно, понятно, то с другим я словно на эмоциональных качелях. Интересно, а в верности они тоже противоположны? Господи, о чем мысли, Вера. Стыдно должно быть.

Только вся фишка в том, что мне не стыдно. Я, наконец-то, почувствовала себя живой рядом с этим пещерным человеком.

— Мне пора. Спасибо тебе большое, но больше не могу доставлять неудобства.

— Неудобно спать на потолке, Вера. Иди в кухню, поговорим нормально, — отрицательно качаю головой, что его злит. — Мне снова тебя тащить?

Понимаю, не шутит, поэтому покорно иду туда, где уже приготовила ему завтрак в знак благодарности. Банальные сырники, но все же хоть что-то. Мне кажется, не должен обидеться, хоть и явно сидит на правильном питании. Сажусь напротив него, и жду, когда начнет отчитывать, и он не заставляет себя долго ждать.

— Слушай, я не знаю, что произошло у тебя, но ты просто услышь меня. Человек, от которого ты бежишь в ночь, босая, без всего — явно не твой человек. Подумай, стоит ли туда возвращаться.

Взяв в руки вилку, отламывает кусочек от первого сырника, окунув его в пиалу с вареньем. Замечаю, как по его лицу проскальзывает легкая одобрительная улыбка, и все внутри теплеет, несмотря на то, что от его предыдущих слов хотелось шипеть, как кошка.

— Очень вкусно, кстати, — и доедает первый сырник. — Сейчас позавтракаем, тебе привезут обувь, и я отвезу тебя, куда скажешь. Уговаривать не буду ни на что, ждать, когда вернешься в машину тоже. Переступив порог квартиры, ты примешь окончательное решение автоматически.

Не совсем понимаю Глеба.

— Я могу помочь. Бесплатно. Жалко мне тебя почему-то. Заберу вещи, привезу сюда, а дальше, сама решай куда идти. Плюс вечером я уезжаю из города на неделю, могу даже приютить. Но до возвращения.

— С чего такая щедрость? — недовольно спрашиваю, сдерживая желание кинуть в него едой.

— Говорю же, жалко.

— А меня не надо жалеть! — резко встаю со стула, отчего он едва не падает.

С детства ненавижу жалость. Сколько было таких жалостливых в моей жизни. Все сочувствуют, говорят, какая бедная, никому не нужная. Сколько семейных пар приходили смотреть меня, как товар в магазине, брали на прогулки, причитали о жалости, и никто не забирал, не пытался узнать.

От одного слова меня начинает трусить.

— Дверь открой, сама справлюсь. Тоже мне, благодетель. Может, мне еще расплатиться с тобой надо за ночлег?

Хочет ответить, но в этот момент звонят в дверь. Глеб срывается с места, пока я начинаю закипать от злости. Паразит жалостливый.

— Держи и поехали, — протягивает коробку и вновь уходит. — Жду у дверей.

Чего? И скандала не будет? Я уже приготовилась, но, увидев, что в коробке обувь, желание угасло. Милые босоножки, которые на размер больше, чем нужно. Почти угадал. Черт. Даже злиться не получается. Быстро надеваю обувь и иду к выходу.

Все же нам лучше разойтись, пока я не привязалась. Слишком много заботы и участия к моей персоне. Слишком. Выхожу в коридор, и вижу какой он большой и напряженный. Ничего не спрашивая, ведет в машину, потом едем к моему дому. В тишине.

Как же это напрягает, а с ним не хочется напряжения. Невозможный человек. Вообще не понимаю, почему меня все так волнует. Появился и исчез — вот его роль, так почему тогда сердце сжимается, едва он останавливается у подъезда?

Еще минуту сижу молча, надеясь, что хоть что-то скажет, но он молчит. Лишь нервно теребит руки на руле.

— Спасибо за все. Для меня никто и никогда столько не делал, — смотрю на него и выхожу из машины.

— Там тебя ничего хорошего не ждет, — смотря вперед, кидает вдогонку.

— Я знаю, спасибо.

И закрываю дверь, идя туда, где мне нужно лишь забрать вещи. Слышу свист шин, и закрываю подъездную дверь. Так правильно. Поднимаюсь на нужный этаж, беру ключи под горшком с цветами и захожу в квартиру. Муж на работе, все получится сделать быстро и тихо. Идеальный расклад.

Прохожу в комнату, и, достав чемодан, начинаю складывать вещи.

— Хорошая тачка у любовника. Давно рога наставляешь, дрянь?

Сердце пропускает удар, кровь в венах стынет. Почему он дома? Поднимаю взгляд на зеркало, и вижу разъяренного Игоря, глаза и сжатые кулаки которого не сулят мне ничего хорошего. Знаю я этот взгляд. Слишком хорошо знаю.

— Игорь, — голос пропадает, настолько мне становится страшно.

И почему не согласилась, чтобы Глеб все забрал? Да нет, как бы я его попросила? Он ведь ничего не знает, да и муж должен был быть на съемках, фотографировать полуголых девиц.

— Как ты посмела мне изменять? Я тебя из помойки достал, человеком сделал. И чем ты мне отплатила, гадина такая?

Стремительно преодолевает между нами расстояние, и едва я успеваю развернуться, чтобы встретить врага, как мне прилетает смачная пощечина, или даже удар. Падаю на пол, больно ударяясь спиной. Муж нависает надо мной, и мне становится очень страшно. Изобьет?

— Отвечай! — вжимаю голову в плечи, зажмуривая глаза, и тут в голове возникает образ другого.

Глеб. Он бы за себя постоял, не стал сжиматься в комочек. Но он мужчина. Крепкий, высокий, а я? Я малышка даже рядом с мужем. Во мне нет нужной силы. Только образ ночного провокатора вселяет внутреннюю уверенность. Пускай без него, я выстою. Должна.

— Ты первый мне изменил! — пока он не отошел от шока, встаю на ноги, пятясь от него к шкафу. — Я никогда тебе не изменяла. Это ты крутил с Олькой, еще и Артем. Как ты мог, Игорь? Неужели тебе не противно было так жить? Он ведь отца не видел.

— Ты стрелки не переводи, мы сейчас о тебе говорим. Я мужчина, это нормально. А вот ты!

— Это ты переводишь стрелки! Не смей меня обвинять в том, в чем сам виноват, — становится так обидно, так больно, что начинаю идти на него. — Да, я изменила тебе, но тогда, когда все было кончено!

Специально показываю руку, на которой больше нет кольца. Мы не семья. Он похоронил ее много лет назад, когда предал. А ложь, она так легко слетает с языка, что удивляюсь не меньше мужа. В нем читается неприкрытое отвращение. Теперь ему брезгливо касаться меня, даже чтобы наказать. И пусть.

— Врать ты так и не научилась. Как была девкой для битья, открытой и тупой, как пробка, так ей и осталась. Но за ложь ответишь, — подлетает и сжимает руку на шее и даже приподнимает, заставляя подняться на носочки.

Пытаюсь брыкаться, отталкивать его руку, но от нехватки кислорода силы резко покидают меня. Начинаю задыхаться, и успеваю даже увидеть, как перед глазами пляшут мушки.

— Еще одна подобная выходка, Вера, и я не буду таким добрым. Заруби себе на носу, — приближая наши лица друг к другу. — Думаешь, будет развод? Ошибаешься. Для нас ничего не меняется. Я не позволю какой-то истеричке погубить все то, к чему я шел. А Артем, ты итак с ним постоянно возишься, он маленький, успеет привыкнуть и начать называть тебя мамой.

— Ты с ума со… сошел, — не знаю как, но, выхватив крупицу воздуха, говорю не знаю, что. — У него уже есть мама.

— Будет замена. Удачно ты все же домой вернулась, вчера.

— Ненормальный.

— А ты дура, если считаешь, что все будет по-твоему. Ты никто и звать тебя никак.

Откидывает меня на постель, от которой мне противно. Хочется вскочить с нее, но все на что меня хватает, приподняться и растирать шею руками, стараясь стереть ощущение удушения.

— Посиди под замком. Ключи и документы я забираю с собой, чтобы глупостей не натворила. Вечером поговорим, а пока подумай над своим поведением, и чего хочешь. Воевать со мной, противиться, или примешь Артема, и все будет, как раньше.

— Нет! Я не буду с тобой! Ты не посмеешь этого сделать.

Кричу ему в след, спеша на непослушных ногах, ведь говорил он на ходу. Вижу, как мой паспорт оседает в кармане его пиджака, ведь сегодня нет солнышка и холодный ветер, а он всегда мерз. Все ключи снимаются с крючка, и я срываюсь вместе с ним.

— Верни документы, — пытаюсь достать, выхватить бумажки из его внутреннего кармана, но он грубо пихает меня, отчего я отшатываюсь назад, едва не падая.

— Успокойся, иначе это сделаю я. Вечером поговорим, сейчас ты не в себе.

И ушел, громко хлопнув дверью, тем самым заблокировав замок. Я совсем немного не успела, чтобы не дать ему это сделать. Нет, мне ведь не выбраться.

Только через окно. Вниз. Головой.

— Открой! — стучу по двери, горько плача. — Отпусти меня!

Ладошки болят от ударов, пока продолжаю себя корить за глупость. Надо было элементарно спросить у консьержа, есть ли кто-то дома.

Консьерж. Точно!

Подлетаю к домофону, уже хочу крикнуть в трубку, но там тишина. Выключил.

Спускаюсь по стеночке на пол, и рыдаю от собственной глупости, не зная, как выбраться из плена.

Вера

Что же мне делать? Я не могу здесь оставаться. Щека горит от удара. Прикасаюсь к ней заледеневшими от страха пальцами. Так легче, но нужно что-то существенное, иначе синяк будет очень большим. Иду в кухню, налив в стакан холодной воды, прикладываю к щеке.

Как же выбраться? В голове пустота. Полиция не выход, потом придется оформлять акты, попросят паспорт, которого нет. Да, можно было бы написать заявление, рассказать о жестокости, но ведь у Игоря везде связи, еще и виноватой выставит, неблагодарной.

Нет, не могу так рисковать. Что же придумать, чтобы без подозрений и с помощью? Черт, надо было соглашаться на установку дома пожарной сигнализации, можно было бы устроить имитацию пожара.

— Глупая, — психанув, поставила стакан на гарнитур, отчего вода расплескалась по столешнице и неприятно обрызгала руку. — Черт.

Встряхиваю руку, стараясь избавиться от воды. Беру кухонную тряпку и вытираю капли. Хорошо, что немного расплескалось и стакан остался цел, а то пришлось бы собирать осколки и собирать воду с пола непонятно каким образом, ведь мелкой крошкой стекла тоже легко можно поранить руки.

Выливаю остатки воды в раковину. Что-то расхотелось мне унимать боль, пускай будет синяк. Тональник мне в помощь. Даже если будет просвечивать, плевать. Сейчас на все плевать, кроме одного — спасения.

Смотрю на часы и ужасаюсь, уже полчаса прошло, как ушел Игорь. Время, как вода, утекает… Вода. Точно!

Потоп!

Я ведь могу устроить потоп, сбегутся соседи, вызову слесаря и сантехника, и в ажиотаже сбегу, оплатив все расходы. А ремонт, да пусть платит этот козлик горный, и за свой, и за соседский. Мне главное выбраться, а какие последствия — неважно. Главное — у соседей снизу старая ворчливая няня, которая весь город на уши поднимет, если соседи «совсем страх потеряли».

Мчусь в ванную, едва не поскальзываясь на повороте и открываю отделение в стене, где скрыты стояки. Как же сбить кран? Трубу мне не пробить, а это реально, но в доме нет инструментов. Только если молоток для отбивания мяса. Ладно, попытка не пытка.

Возвращаюсь в кухню, и, взяв молоток, снова иду в ванну.

— Ну, дорогой, не подведи, — еще и целую металл, и благодарю сама себя, что когда-то давно выбирала его по принципу, чем тяжелее, тем лучше.

Столько лет пролежал бесхозным, но теперь пришел его звездный час. Бью по крану раз, второй, десятый и ничего. Да чтоб вас! Не получается. Ладно, я все равно не сдамся. Иду в кладовку и роюсь на полках. Должны же в этом доме быть хоть какие-то инструменты. Копошусь, как ненормальная, и нахожу чемоданчик. Господи, прошу, помоги.

Открываю его и вижу отвертку, шуруповерт, молоток… Отлично. Беру все и иду в ванну. Это все потяжелее кухонной утвари и бью по новой. Сил уже почти нет, и так жалко себя становится. За что мне все это? Предательство, муж-тиран, заточение. За что?

Вкладываю в удар всю ту злость, что переполняет меня и слышится заветное шипение, а в лицо ударяет струя.

— Ура!

Прыгаю, как дурочка, на месте. Плакать надо, но не в этой ситуации. Мчусь в гостиную, где лежит телефон и набираю заветный номерок. Слушаю гудки, и едва они затихают, кричу первой.

— Девушка, у меня стояк прорвало, я соседей заливаю! Спасите!

— Да что вы так орете, — слышится противный голос женщины из жэка, но сейчас он, как спасительная мелодия.

— Девушка, милая, — хотя, там явно бабенка в возрасте и с кучей проблем, ибо очень грубая. — Спасите.

— Адрес давайте. Я вам не экстрасенс.

Диктую адрес, отвечаю еще на дополнительные вопросы, изображая трагедию голосом, и молюсь, чтобы приехали как можно скорее, а не как обычно через несколько часов.

— Ждите, скоро будет сантехник.

— Спасибо. Но… — мямлю, изображая растерянность, что явно нервирует собеседницу.

— Что еще?

— Мне слесарь нужен, замок сломался, — слышится недовольное шипение. А потом и грубый голос.

— Ждите.

Подпрыгнув на месте от удавшегося побега, о провале и думать не хочу. Если допущу эту мысль, точно будет провал. Бегу в спальню и продолжаю собирать вещи.

Впереди целый август, думаю еще успею купить осенние вещи, но все же бросаю в чемодан ветровку и ботиночки. Никто не застрахован от форс-мажоров. Пробегаюсь глазами по полкам, и понимаю, что собрала основные вещи. Беру еще спортивную сумку, в нее кладу необходимые гигиенические средства. Вот теперь все.

Документы, деньги и можно убегать, как только появится возможность. Спешу в кабинет мужа, и ввожу код для сейфа.

«Ошибка»

— Не поняла, — вбиваю комбинацию снова.

«Ошибка»

Поменял, сволочь. Там ведь все деньги лежат и наши документы. Ведь так безопасно. И с чем мне уходить в никуда? Здесь я оставаться тоже не могу. Просто не выживу, если ни физически, то морально. Ну, же, Вера, думай. Часики тикают, отсчитывая секунды до спасения.

Шкатулка! Возвращаюсь в спальню и рассматриваю свое богатство. Так жалко расставаться с украшениями, ведь каждое из них что-то значит. Сережки с рубинами — на первую годовщину, колье и изумрудами на пять лет брака. Брака… Да, именно что брак. Наша совместная жизнь — брак чистой воды.

Надо отставить сантименты. Пять цепочек разного плетения, подвески, серьги. Все забираю с собой. В ломбард сдам, и получу деньги на жизнь. Давно мне не приходилось считать каждую копейку, как быстро привыкаешь к хорошему.

Проверяю наличку в кошельке и радуюсь, что муж не знает всех моих сумочек. В шкафу завалялась старая сумочка, в потайном кармашке которой лежит двадцать тысяч. Уже хорошо.

Слышится шорох в двери. Сначала пугаюсь, а потом вспоминаю, слесарь. Мчусь в ванну, и, схватив полотенце, мочу его о уплывший пол. Надо же сделать вид, что борюсь с несчастьем. Вон, даже голоса соседей снизу слышу. Казалось бы, культурный дом, а все так же пугают судом и моральным ущербом. Люди везде такие люди. А то, что у них реечный потолок самый дешевый, никого не волнует.

— Да что это такое! Мне на вас в суд подавать? Я уже иззвонилась, вы нас топите! — в коридоре появляется фифочка на двенадцатисантиметровой шпильке.

Нет, Игорь не смог привить мне любовь к ходулям. Но да ладно, сейчас не об этом речь. Я рассчитывала на то, что придет няня, а не хозяйка.

— Кристина, простите, но вы видите, я устраняю последствия, как могу. Вызвала сотрудников. Я оказалась в заложниках и тоже пострадала, и поверьте, буду рада любой помощи, — и протягиваю ей полотенце.

Видели бы вы этот брезгливый взгляд. Правду говорят, что лучшая защита — нападение. Правда, в моей ситуации — это спокойствие и затравленный взгляд, но сути это не меняет. Нельзя дать противнику напасть. Жаль, эти знания я забыла применить в сторону мужа. Да и в целом, не распознала его истинное отношение к себе.

Глупая, поверила в сказку, которая оказалась кошмаром.

— Сама убирайся. Не надейся, что куплюсь на жалостливый взгляд. Вы мне заплатите за ремонт и моральный ущерб. Думала, хороший дом, а тут соседи, как на окраине. Хамят, требуют помощь, еще и невинными овечками претворяются. Кошмар, кому Апин достался, — меня должен был обидеть ее презрительный тон, но в голове всплыли воспоминания ночи.

Как Глеб нежно касался кожи, как заигрывал со мной, и его однозначную реакцию. Такое не сыграть. Может, во мне и нет гламурного лоска, но во мне есть то, что привлекает мужчин. Теперь я это точно знаю.

— Вечером приду с мужем, потрудитесь замок снова не сломать, иначе уже не мы будем разговаривать.

И ушла, не прощаясь. Мысленно пожелала ей легкой дороги и удачи вечером с мужем. Может, даже у него фотосессию в качестве моральной компенсации выпросить. Не знаю почему, но Игорь ей отказывал.

Минут через двадцать слесарь вручает мне новый комплект ключей и уходит. Мне тоже пора. Основную воду я собрала, и хватит. Надев джинсы и футболку, выкатила чемоданы, уходя в закат. Больше я сюда не вернусь. Ни за что, даже если он меня найдет.

Захлопнув дверь, вызываю лифт и спускаюсь вниз, и застываю, потому что слышу голос мужа, идущего к лифтам. Черт. Что же делать? Он должен был вернуться только через два часа, у меня было время.

Что за день сегодня?

Нервно озираюсь по сторонам, отыскивая выход из западни. Нельзя попасться ему на глаза. Господи, куда спрятаться? За колонной очень глупо, мало ли что…

— Ой, простите, — меня задевают мальчишки, сбежавшие по лестнице, и явно играющие во что-то наподобии салочки, и извиняются звонкими голосами.

Лестница! Точно. Игорь никогда в жизни не пойдет пешком на нашу верхотуру, не барское это дело. Беру тяжелый чемодан в руки и бегу по ступеням ничуть не медленнее озорных ребят. Пролет, второй, третий. Замираю, пытаясь отдышаться, и прислушиваюсь к происходящему.

Вроде бы тишина. Но вот звука прибытия лифта не слышала, а может быть прослушала в этой беготне. Выжидаю тридцать секунд, застыв между вторым и третьим этажами. Уже хочу спуститься немного ниже без вещей, чтобы проверить свои догадки, что все чисто, как раздается привычное «Дзынь» от открытия створок лифта.

Вздрагиваю и еле сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть от неожиданности. Надо срочно успокоиться, иначе сама себе сделаю хуже. Но как это сделать, когда сердце отбивает бешеный ритм, не забывая сжиматься от страха? Мне даже дышать сложно. Каждый вздох обжигает легкие, словно перцем жгучим дышу.

— Ох, спасибо вам, Игорь. А то я измучилась, никак не могла найти нужный ракурс. Все время ужасно на фотографиях выхожу.

Слышу щебетание одной из соседок, и словно камень с души падает. Он уже в лифте, значит надо бежать скорее. Кто сделал такую хорошую звукоизоляцию в лифтовой шахте? Вообще ничего не слышно. Но да ладно. Мне повезло, что они остановились, давая мне сигнал к действию. Поднимаю чемодан и едва раздается повторный «Дзынь», иду вниз. У меня не более пяти минут, чтобы оказаться как можно дальше от дома.

Качу чемодан к выходу и замечаю, что у подъезда стоит такси. Вот это действительно удача. Даже случай за то, чтобы я сбежала. Пока семеню к машине с шашечками, ведь нельзя привлекать внимание соседей, из нее выходит пассажир, которого я не помню в нашем доме. Ой, какая разница кто это, главное, чтобы транспорт был свободен.

Когда мужчина отходит от авто, открываю заднюю дверь, на что водитель даже удивляется.

— Добрый вечер. Вы не на вызове?

— Нет, садитесь, — немного устало пожилой мужчина кивает головой. Отлично, то, что нужно.

— Вы не могли бы открыть багажник, пожалуйста. Я с чемоданом, — вытягиваю из себя самую милую улыбку, на которую способна, и вижу, как он тянется к какой-то кнопке, а затем выходит сам.

Благодарю таксиста за помощь, и пока он укладывает багаж, сажусь в салон. Мало ли, вдруг муж решит выглянуть в окно? Все возможно, поэтому лучше не светиться лишний раз на улице. Через несколько секунд за рулем оказывается мужчина.

— Куда едем? — отвлекаюсь от телефона, в котором смотрю кэмпинг с посильными для меня сейчас ценами.

— Вы знаете где это? — поворачиваю ему экран с адресом. Таксист хмурит густые брови и смотрит с сомнением.

— Не надо тебе туда, девонька. От суеты отдохнуть хочешь? — киваю ему, что еще сказать. — Поехали в «Львиную долину». Там дороже, но не нарвешься на неприятности, там только семейные отдыхают. А вот в «Приключениях» ты реально нарвешься.

Листала я тот кэмпинг, но цены кусаются. Почти четыре тысячи сутки, а тут всего две. Но разве мне на долго? Всего на пару дней, пока не найду квартиру или комнату в общежитии. Но так не хочется тратится. Вот только мужчина прав, мне не нужны приключения.

— Да, хорошо. Давайте в «Долину».

— Вот и хорошо.

Мужчина довольно улыбается, но едва мы трогаемся, нас подсекает монстр. Водитель звучно ругается на недотепу, а мне кажется, что это машина Глеба.

Да нет, не может такого быть. Он уехал. Не мог он вернуться и сидеть все это время. Просто подсознание выдает желаемое за действительное.

Да, именно так.

Вера

— Девушка, я вам в который раз повторяю, мы не принимаем на работу людей без документов. Может, вы вообще преступница! — говорит женщина напротив, смотря на меня сквозь стекла толстых очков, еще и плюется, настолько возмущенная моим присутствием.

— Да что вы такое говорите? Я просто потеряла документы и от мужа ушла. Ну, как женщина женщину, прошу, войдите в положение, помогите мне. Документы восстанавливать будут очень долго. Ну, пожалуйста, — канючу, как маленькая, применяя самые крайние методы.

Понимаю, что в пяти кафе и двух ресторанчиках мне уже отказали, теперь супермаркет. Господи, но я ведь не прошу чего-то сверхъестественного. Уборщица, посудомойка, на склад, неважно. Я не боюсь работать, в моем положении, без образования не на что претендовать.

Да, жила богато, но все когда-то заканчивается. Моя сказка подошла к концу, пора вспоминать время, когда пахала, лишь бы выжить. Но так не хочется в зеленстрой, ведь это целый день на солнце, в туалет проситься в общественные учреждения, ты никому не нужен там, ведь кто идет на такую работу в глазах работодателя?

Правильно. Пьяницы, отбросы, грязь этого общества, а о таких не заботятся. О таких дальше вытирают ноги. А ведь не все такие.

— Тьфу ты. И все? Ты вот серьезно ушла из дома из-за такого пустяка? Не дури, вон какая куколка, иди, покайся и поласковее с мужем. Глупая молодежь. Всему вас учить надо.

— Вы не понимаете, о чем говорите, — говорю дрогнувшим голосом, не веря в услышанное. — Вы ничего в этом не понимаете, и не знаете моей ситуации. Он мне с подругой изменил. У них ребенок!

— Это я не понимаю? Это ты девка молодая безмозглая, а я жизнь прожила. Не хочешь советов слушать мудрых людей, вон пошла отсюда. Хамка какая, — женщина моментально становится багровой, и даже начинает труситься.

Понимаю, что работы мне не видать, и встав, ухожу, бросив короткое «Спасибо, прощайте». Слышу в спину ее возмущение то на ситуацию в целом, то на меня. Но уже все равно. Я без работы, это главное. Первый день коту под хвост.

Жилья нет, работы нет, а деньги в кошельке неприлично быстро тают. В наш век, когда, казалось бы, все радуются нелегальным сотрудникам, именно меня никто не хочет брать. Почему? Я ведь так рассчитывала, что все сделаю за день. Выселилась из номера в кэмпинге, взяла с собой чемодан. Кстати, спина от матраса с поломанными пружинами болит очень сильно.

Куда идти на ночь глядя? Опять ехать на такси туда, где ночевала прошлую, выкидывая на воздух неприличную сумму денег? Нет, так нельзя.

Выхожу на улицу и попадаю под проливной дождь. Что с погодой? Через день льет как из ведра. Но и это не все. Воздух становится прохладным до такой степени, что с радостью надела бы минимум ветровку. Самое обидное, что я взяла от мужа многое, но не зонт.

Поэтому иду к остановке, ведь это единственное бесплатное место, где можно переждать дождь, промокнув до нитки. Все точь-в-точь, как позавчера. Вот только теперь не прилетит мужчина на большом «вертолете» и не заберет к себе. Придется выбираться самой.

Одежда неприятно липнет к коже, и едва захожу в павильон остановки, падаю на лавочку, которая, к счастью, из дерева и прислоняюсь лбом к прозрачному стеклу. Дождь шумит, над городом проносятся молнии, а за ними слышатся раскаты грома такой силы, что я вздрагиваю. Всегда боялась этого и пряталась у мужа под боком, а он недовольно сопел. Теперь мне не у кого прятаться. Я одна.

Может, все же женщина права, и мне вернуться к нему? Господи, нет, там же маленький Артем. Он заслужил расти с отцом. Не буду рушить его жизнь. И сама унижаться тоже. Может, это гордыня, но там все. А я не слабачка, чтобы так быстро сдаваться. Но так не хочется спать прямо здесь.

Очередная молния озаряет небо, и взгляд цепляется за бумажку, рядом с которой я оперлась лбом.

«Объявление! Сдается однокомнатная квартира…»

Смотрю на текст и не знаю, что же мне делать. Вернее, понимаю, что надо брать и набирать номер, район вроде не самый ужасный. Только на саму себя обижаюсь.

Глупая, очень глупая Вера. Могла бы не выпендриваться и согласиться на предложение Глеба. Осталась бы у него, раз он все равно собирался уезжать на неделю по делам. Пожила бы эти дни у него. Спокойно нашла за это время работу и определилась с жильем.

Но нет, я же гордая. Самостоятельная. Ага, угу. Вот и сижу сейчас, как промокшая курица, сжимаясь от прохладного ветра на остановке. Кого винить, только себя. Причем самыми последними словами и не за то, что так поступила сейчас, а за то, что много лет назад поверила в сказку, которая оказалась кошмаром.

Ладно, можно сколько угодно сидеть и заниматься самобичеванием, проблемы сами себя не решат. Поэтому достаю телефон из сумочки, включаю его и ужасаюсь от количества пропущенных звонков и смс с угрозами и уговорами. Смахиваю все уведомления и звоню по объявлению. Судя по сорванным номеркам, шансов мало, но кто знает.

Вот только набрать не успеваю. Под навес остановки заходит пожилая женщина лет шестидесяти пяти. Не одна из тех, кто молодится и выглядит моложе своих лет, а милая бабулечка, которой явно не очень хорошо. Она медленно проходит к лавочке, садится рядом.

— Вам не хорошо? — интересуюсь у нее, потому что ее бледный внешний вид мне совсем не нравится.

— Пло… плохо мне, деточка, — отвечает, а сама тянется за чем-то в сумочку.

Внимательно смотрю за ее движениями и вижу, как достает маленькую конфету. Сахар упал? Это ведь срочно нужно его поднимать. У нее с ним проблемы? Вижу, как тяжело ей дается открыть упаковку. Пальцы не слушают ее, и я забираю у нее сладость.

— Я помогу. Давайте, — подсаживаюсь к ней поближе и подношу конфету ко рту. — Надо скорую вызвать. Вам ведь плохо. Скажите свой возраст. Они ведь спросят.

— Не надо, деточка, так пройдет. Спасибо тебе, — ухватившись за мою руку, отговаривает.

Женщина начинает медленно забирать шоколадное что-то и просто втягивает его в рот. Видимо, жевать все же сложно. Как же так, почему она одна ходит по городу? И почему в ее сумочке нет чего-то более простого и более сладкого, чтобы эффект был быстрее.

Всматриваюсь в ее лицо, чтобы в случае чего попытаться хоть что-то сделать. В целом сладкое должно ей помочь и хоть немного привести в чувства. Тогда я смогла бы дойти до ближайшего кафе или магазинчика за сахаром или очень сладким чаем. Но это оказывается не нужным.

Через несколько минут бабулечка выглядит уже бодрее, и сама съедает еще пару конфет из сумочки.

— Спасибо, деточка, — уже с порозовевшими щеками благодарит, хотя я совершенно ничего не сделала. — Чего ты мокрая такая? Ой, и с чемоданами. Случилось чего?

Не хочется ей ничего говорить, все же только плохо было, и слышно, что пока миновал лишь кризис, ей до сих пор не очень-то и весело.

— Все в порядке. Вы далеко живете? Давайте я вас провожу. У меня сердце не на месте будет, пока не вручу вас в руки врачей или семьи.

— Ой, да ну их, в лес, врачей тех то. Мы им только в гробу с белыми тапками нужны. Тьху на этих взяточников. А вот до дома можешь проводить. Сороковой автобус скоро подойдет. Поедем на нем.

— Хорошо, — вижу в глазах какую-то хитринку, но все же соглашаюсь.

— Ну, и славненько.

Примерно через полчаса мы оказываемся в общежитии. Довольно «уютном», если так можно назвать здание, требующее капитального ремонта. Провожаю ее в комнату, сталкиваясь по дороге с различным контингентом и понимаю, никто здесь за ней не присмотрит. Какой кошмар. Это просто ужасно доживать остаток лет в таком месте. А ведь подобных мест очень много.

Нервно передергиваю плечами, помогаю усесться Марье Кузьминичне на диванчике, и думаю, сколько женщин мне попалось на пути, которым можно обрисовать ситуацию. Понимаю, что ни одной, которая бы за ней присмотрела.

— Ванна у нас общая, вторая дверь от выхода. Наша очередь с семи до семи пятнадцати. На кухне две плиты, но лучше готовить в обед, или часов в шесть утра, а то с Нюркой пособачишься. Шкаф сама видишь где, полок пустых много…

Начинает рассказывать что-то, размахивая руками.

— К чему все это, — тихо прерываю ее, чтобы не выглядеть очень грубой.

— Как к чему. Жить тут будешь. Думаешь, я такая старая и ничего не понимаю? Мужик тебя пнул, теперь маешься. Ты мне помогла, я тебе. Слушай дальше.

— Но я не могу вас стеснять. Нет. Это неправильно.

Говорю, а сама понимаю, сейчас эта бабуля, пришедшая в себя за время поездки, сейчас возьмет с веревки зеленый полотенчик и отходит мне по одному месту.

— А что правильно, деточка? По городу бродяжничать? Я тебе не невесть что предлагаю, а вполне себе хороший вариант. Да, не хоромы у меня, но что есть. Кровать остается за мной, ты миниатюрная, диван раскладывается. Какое-то время поживешь, встанешь на ноги и езжай куда хочешь. А пока нечего мне тут характер показывать. Неудобно? Плати тогда за меня коммуналку. Все, легче стало?

Ого, она разошлась? Мне даже стыдно немного становится. Права ведь она. Некуда мне идти, а предложение неплохое. В конце концов, я не навязывалась.

— Извините. Я не хотела вас обидеть. Спасибо большое за помощь. Мне и правда некуда идти.

Не знаю почему, но быстро сдаюсь под ее добрым напором. Может, и совершаю глупость, доверяя незнакомому человеку, но значит моя ошибка. Очередная.

— Ну, вот и славно. Переодевайся давай, а то сляжешь мне тут с простудой. Лечи, — по-доброму бурчит на меня.

Сразу вспоминаю одну нянечку из детского дома. Та тоже носилась за нами, как за родными. Не знаю, правильно она делала или нет, когда носила нам конфетки тайком во время болезни, или, когда мы делали успехи, но вот такое проявление тепла и заботы помогло сохранить веру в людей.

Правда, как показало время, не вся доброта бескорыстная и искренняя. И увы, почему-то всегда людей, которые ничего не просят взамен я отталкиваю, немного обижаю. Ведь даже Глеб, он ведь и правда ничего мне не сделал. Методы у него своеобразные правда, так и люди все разные.

Выудив из чемодана спортивный кремовый костюм, переодеваюсь и просушиваю феном волосы. Да, так намного лучше и теплее. Марья Кузьминична суетливо бегает на кухню, отвоевывая свободную конфорку вне очереди, чтобы поставить чайник. Делаю себе мысленно пометку, купить в комнату электрический чайник, чтобы бабушка не бегала вот так к более молодым и языкастым соседям.

Я уже двух крикливых дамочек насчитала. Нет, Кузьминична не уступает им, но все же не очень приятно слышать такое отношение. Она ведь вежливо попросила. Так еще и за меня отхватила. Никому не понравилось, что привела чужачку.

Сначала хотела собраться и уйти, но, когда увидела глаза женщины, поняла, что не хочу этого делать. Что будет потом, сложно сказать, а сейчас я хочу помочь ей, чем могу. Ее ведь здесь однажды доведут, чтобы забрать хорошую комнату.

Поэтому второй раз на кухню иду уже сама, чтобы забрать чайник.

— Всем добрый вечер. Я Вера, — говорю максимально дружелюбно, натягивая улыбку, ведь ссориться в первый день очень нехорошо.

Еще с детдома знаю простой закон. На чужой территории сначала изучи правила и играй по ним, а потом уже пробуй внедрять свои. Но как ожидалось, все лишь фыркают и продолжают обсуждать свое.

Женщины ругаются на то, что в парикмахерской им подняли арендную плату, а здесь они принимать не могут. Мужики обсуждают бои, а я жду, когда вода хорошо раскипится по всей поверхности. Цепляюсь за каждое их слово, чтобы понять с кем придется жить по соседству. И цепляюсь за двух пьянчуг.

— Да выскочила та официантка за Левого. Че ей там обслуживать нас, когда ее чемпион пригрел, — пропитым голосом хрипит один, а подмечаю, что где-то свободная вакансия.

— Это же теперь новенькую будут искать полгода. Кому нужна работа без оформления. Опять половину боя будем ждать очередь, — сокрушается другой.

— Эт, черт. Я об этом не подумал. Опять беда. Ну, значит будем брать с собой.

— Простите, — вмешиваюсь в их разговор, вызывая недовольство.

— Чего тебе? — первый недовольно буркает, пока женщины пренебрежительно фыркнули моей выходке.

— А где требуется официантка?

Мужики переглядываются и смотрят со странным прищуром. Плевать. Чтобы ни было за место, я готова устроиться. Нельзя мне восстанавливать документы, Игорь меня найдет и вернет обратно. Не могу рисковать. Не сейчас. Хотя бы месяц продержаться. Потом можно рискнуть.

— Тебе это не надо, девочка, — вмешивается одна женщина.

— Да ладно тебе. Пусть. Даже забавно будет, — одергивает ее вторая, пока мужики что-то решают.

Стараюсь не обращать внимания ни на чьи слова, ведь мне очень нужна работа и я готова на все. Я не белоручка. Перевожу взгляд на соседей, а они уже протягивают лист. Беру его, а там корявым почерком выведен адрес.

— Спасибо.

Искренне благодарю, их, под смех соседок, и, забрав вскипевший чайник, иду в комнату. Кажется, сегодняшний день все же можно считать удачным. Есть крыша над головой и шанс устроиться на работу. Захожу к бабуле с улыбкой и завариваю чай.

Она смотрит на меня с довольной улыбкой и явным нетерпением. Едва отставляю чайник и протягиваю ей чай, начинает тараторить.

— Ой, Верочка, не сочти, что лезу куда не надо, но я все же тут покумекала мозгами, и какая идея пришла в голову. Есть у нас в соседней овощной лавке место продавщицы свободное. Тебе ведь нужно? Я правильно поняла?

В ее голосе нет настаивающих нот. Пока мы ехали сюда, я рассказала ей без подробностей, что ушла, как она окрестила мужа, «кобеля блудливого», и попала в непростую ситуацию с деньгами и документами. И вот, она помощь. Еще одна, которую я не собираюсь отвергать.

Одна работа хорошо, две, в моем случае, намного лучше.

Все же отличный день.

Но так я думала до того, как следующим утром приехала по адресу с записки соседей.

Вера

Автобус привозит меня по нужному адресу. Не знаю, как решилась поверить соседям по коммуналке и приехала устраиваться официанткой. Меня подкупило оформление без документов. И зарплата за счет чаевых должна выходить неплохой. Плюс в будни работать в овощном ларьке неподалеку от жилья.

Если все будет хорошо, предложу Кузьминичне снять где-нибудь неподалеку квартирку, а комнату, если хочет, пускай сдает. Не дело это — с гарпиями жить.

Именно с такими мыслями я шла к… Спортивному клубу? Даже уставилась на вывеску «Чемпион». Проверила навигатор, посмотрела на табличку на здании. Нет, все верно. Но это же не кафе, не забегаловка, а спортивный центр. Ладно, если обманули пьянчуги, мне урок и наказание за жадность.

Выдыхаю и поднимаюсь по мраморным ступенькам. В светлом холле сразу подхожу к стойке ресепшена.

— Добрый день! — радушно улыбаюсь симпатичным девушкам с идеальной фигурой.

— Добрый день! Простите, вы хотите записаться в клуб? — недоверчиво начинает Светлана.

— Нет. Мне сказали, что по этому адресу требуются официантки, но, похоже, ошиблись с номером дома. Не подскажите, где здесь кафе или бар поблизости?

Они странно переглядываются между собой, а потом одна выходит из-за стойки.

— Пройдёмте, вы не ошиблись.

Молча следую за девушкой по коридорам. Вроде все прилично. Тут соседи точно не могли появляться. Отовсюду веет богатством. Ничего не понимаю, а интуиция кричит об опасности. Упорно гашу сигналы подсознания. Я просто себя накручиваю. Вон, уже и сердечко сильнее забилось и ладошки неприятно вспотели.

— Проходите, — открывает дверь с табличкой «Управляющий директор — Хастов П.А.».

Толкаю дверь и прохожу в светлый кабинет. За столом сидит молодой мужчина лет тридцати пяти и отрывает взгляд на меня.

— Петр Андреевич, девушка официанткой пришла устраиваться, — говорит сопровождающая и под удивленный кивок директора уходит.

— Здравствуйте, — произношу, едва дверь за спиной закрывается.

Он смотрит на меня всего минуту. Проходится от макушки до пят оценивающим взглядом.

— Значит, неофициальное оформление интересует? — стуча пальцами по шикарному столу из темного дерева, протягивает мужчина напротив.

— Да, документы потеряны. Пока восстановят, время пройдет, а работа уже нужна. Вы не могли бы рассказать поподробнее об обязанностях?

— При клубе есть бар, где проходят бои. По средам и пятницам будет смена с семи вечера до пяти утра. Оплата сразу после смены. Контингент разный, не всегда адекватный. Во время боев случается всякое. Примерная зарплата пять тысяч смена, может больше. Уверена?

Мне кажется, что он что-то недоговаривает, но цена подкупает. Я столько не заработаю в лавке у дома. А вот потратить сумму будет куда. Надо соглашаться, но что-то неприятное скребет в душе. Да и взгляд с желанием в мою сторону напрягает.

Но ведь минимум сорок тысяч. Надо соглашаться.

— Уверена. Я смогу в пятницу уже приступить?

— Сможешь, — еще раз смерив меня взглядом, облизывается глазами. Ладно, стерплю, деньги нужнее. — Сейчас иди налево по коридору, мимо раздевалок до упора, как раз упрешься в раздевалку официанток, они все расскажут. Скажешь, я разрешил. Будешь вместо принцессы.

— Хорошо. Спасибо, до свидания.

Спешно покидаю кабинет, все еще гася чувство тревоги. Поворачиваю налево и прохожу прямо по коридору. Здесь и правда мужские раздевалки. Боюсь смотреть туда. Хватает и того, какие грубые голоса оттуда доносятся, чтобы сердечко ухнуло в пятки.

Но меня ведь не тронут. Верно? Я почти уже дошла до нужной двери. Всего десять шажочков и мне ничего не страшно. Не страшно, говорю!

— Опачки. Свежее мясо. Мужики, зацените задницу, — за спиной слышится улюлюкание, а потом кто-то резко перехватывает меня за талию и, подняв в воздухе, начинает трусить. — Еще и легкая. Даже на весу можно развлекаться. Пожалуй, прямо сейчас и устроим посвящение новой девочке?

Мамочки. Куда я попала?

Мужчины начинают смеяться, а мне становится страшнее и страшнее с каждой секундой. Страх сковал каждую клеточку. Я словно бревнышком стала. Хочется кричать, вырываться, позвать на помощь, но ничего не могу. Шею словно рукой кто-то сдавил. Единственное, на что я сейчас способна — хриплый стон.

— Ну, что, лапуля, готова стать новой принцессой? Или тебе условия нужны, а то как-то с бревном не очень развлекаться, — второй рукой наглец хватается за грудь, до боли сжимая, и это служит спусковым крючком для моей психики.

Не знаю как, но в голове срабатывают кадры из детства, когда мальчишки так же зажимали нас в детдоме. Впиваюсь наманикюренными ногтями в его руку, и, извернувшись, кусаю кисть со всей силы. Даже кажется прокусываю кожу, потому что во рту появляется характерный металлический привкус.

Я как тот терьерчик, маленькая, но хватка цепкая. Что могу кулачками и силой воробышка? Ничего. А вот зубки — мое спасение. Всегда помогали. Вот и сейчас, только надо было вывести из состояния оцепенения.

— Твою, ты вообще больная, что ли? — хватка резко исчезает и меня откидывают в сторону.

Пошатываюсь, потеряв равновесие и растираю шею, стараясь согнать наваждение удушья, но ничего не помогает. Мне не хватает воздуха. Я не в безопасности, мне некому помочь. Это ведь дорогой клуб. Почему они ведут себя со мной, как с девкой по вызову? Это ведь ненормально! И дико страшно.

Не поворачиваюсь к ним спиной. Понимаю, что все равно не смогу отбиться, тем более, что их, ох, человек шесть или даже восемь. Окружили меня, не прорваться. А этот, что схватил, явно заводила. Он чем-то напоминает Глеба. Такой же накачанный, крупный и сильный.

Вот только если от моего ночного спасителя веяло силой уверенности, спокойствия и даже душевностью, то от этих индивидов, кроме похоти и злости, ничего не чувствую. А тут еще и самолюбие задела. Не простит. Будет мстить и восстанавливать авторитет.

Господи, помоги мне. За что ты так со мной? Я ведь просто хочу работать, а не вот это вот все. Прошу, скажите, что это дурной розыгрыш и если я себя ущипну, то все закончится. Умоляю. Пусть это будет не самой смешной шуткой отбитых спортсменов.

— Я у тебя спрашиваю! Хочешь на глазах у всех юбку задрать? Так я устрою, если не извинишься. На коленях и смачно так, чтобы проникся. Давай, начинай, пока не заставил, — орет вперемешку с рыком, надвигаясь на меня, в то время, как его друзья, или как их назвать, во все глаза смотрят на меня.

Сердце готово выпрыгнуть из груди от страха. Неужели это наказание за желание поскорее заработать? Я ведь не так много прошу. Жизнь — дорогое удовольствие, и да, я хочу скорее уехать из коммуналки. Не привыкла я к такому. Неужели за это стоит так карать, Господи? Я ведь и Кузьминичну хочу с собой забрать. Помочь ей.

— Че застыла? Все, кончился запал?

— Да ладно тебе, Барон. Я б к себе не подпускал, а то прокусит еще что поважнее. Сам справляйся и пошли. Не хватало, чтобы Геныч пришел, ты знаешь, что этих кукол трогать запрещено при любом раскладе, только если сами не раздвинут. А лучше вообще, оставь эту. За жалобу вставят по полной. А если еще и до Шаха дойдет…

Да, мужик, послушай товарища. Давай. Вяло соображаю и пропускаю мимо все слова, но главное услышала — слово «оставь». Остальное неважно.

— Завались, Стас, эта кукла за все ответит. Я такие выходки не прощаю, — прерывает его, вплотную подойдя ко мне. — Выбирай, сама прогнешься, или мне помочь? Во втором варианте тебе не понравится. Ты у меня ответишь за дерзость, и что посмела мне рабочий инструмент повредить, — и больно хватает за убранные в хвост волосы, от чего невольно вскрикиваю.

— Ай, мне больно, — выдаю очень громко, но от вспыхнувшей в его глазах ярости, меня передергивает и голос снова садится, а в глазах скапливаются слезы. Еще немного, и сорвусь.

— Значит, по-плохому.

Хватает и резко разворачивает лицом к стене и из глаз брызжут слезы. Его руки ловко находят пуговицу на моих джинсах, и все, что я могу, это нервно вцепиться в его кисти коготками. Но ему плевать. Я для него букашка.

— Рабочий инструмент у тебя в штанах, Барон. И его поврежу тебе я, если не отойдешь от нее по-хорошему. А по-плохому знаешь, что будет.

За спиной раздается грубый бас, а над ухом звучит довольная ухмылка.

Глеб

— Я тебе сказал, что все в норме, док тебе это подтвердил. В чем проблема? — нервно отвечаю другу, когда мы садимся в такси, приземлившись в родном городе.

— Да, подтвердил, но ты опять не слышишь главного. Месяц без боев, чтобы не было осложнений. Ты вообще нас не слышишь, Глеб.

Серега снова недоволен, а я понимаю, что не могу идти по их указке. Ну, повредил я руку после последнего боя, и что? Все нормально работает, даже к тренировкам приступил, хотя этот черт не дает спаринговаться в полную силу, нагружает только на ноги пока.

— А ты не понимаешь, что мне нужны деньги. Сам знаешь, какой процент достается по контракту с клубом. Мне нужен титул, Серый. Я слишком долго к нему шел. Если не будет боя, Барон сорвется с цепи. Каждый бой в подполье с моей победой, это гарантия, что он сидит и не отсвечивает. Пропущу, значит начнется беспредел. Не мне тебе это объяснять.

Мы оба замолкаем. Каждый из нас думает о своем. Понимаю серого, ему важно, чтобы я забрал через два месяца пояс чемпиона, завершив спортивную карьеру. И бой будет как раз с Бароном. Но и щенка этого не могу оставить без контроля.

Когда он пять лет назад пришел в клуб, то начал слишком многое себе позволять. Никто не решался ему противостоять, потому что, несмотря на скотское поведение, силы у него немерено. Никому не нужен такой враг. Тогда я первый раз бросил ему вызов и победил в подпольном бою, посадив на задницу и заставив играть по правилам.

Каждый квартал мы бьемся на ринге, и каждый раз я побеждаю. Условия не меняются. Победитель диктует условия. Невозможно требовать лишь одно — уход из клуба. Всех все всегда устраивало. Но не в этот раз.

Док прав, тренер тоже, да и сам понимаю, что после сильного растяжения лучше повременить с нагрузками и дать связкам восстановиться, чтобы избежать разрыва от перегруза, но безопасность других. И авторитет. Если не выйду. Он же вывернет все в свою пользу, уронит авторитет. А этого нельзя допускать ни в коем случае.

— Мне нужно, чтобы ты вышел из боя без последствий, Глеб. Я с тобой сейчас не как тренер говорю, а как друг, которому на тебя далеко не плевать. Ты никому и ничего не должен. А заткнуть ты можешь его и словами. Неужели не понимаешь, что сейчас этот паршивец делает все, чтобы ты вышел на ринг и он мог расшатать твою травму, а на титульном победить?

— Я все это понимаю, Серый. И ты понимаешь, что не могу. Это тупик. Мы оба это знаем. Значит, отрабатываем блок и активно напираем на ноги. Буду бороться максимально без рук или развиваем левую.

Серега недовольно качает головой, но не продолжает тему. До клуба доезжаем в полном молчании. Единственный шанс соскочить, это наговорить невесть чего Хастову.

Он любит деньги и как бы он не хотел поиметь дополнительные бабки с подполы, основной бой ему важнее, ведь узнав причину, по которой бой мог оборваться, его сожрут. А травма кисти всплывет. Уж я постараюсь обнулить его победу. И нет, это не принцип. Просто кому-то не место на вершине, чтобы не стал беспредельщиком.

На ресепшене девочки сегодня странные, но я не обращаю внимание. Хочу потренироваться, раз удалось вернуться раньше. Итак пропустил достаточно. Плевать, что с самолета. На тренировке я успокаиваюсь и ее забуду. Сто процентов. Эту напуганную сумасшедшую, от которой все коротит.

Что в ней такого, не знаю. Простая ведь, без изюминки в виде огромной груди или задницы. Все гармонично, мягко, как надо. И это цепляет. Отвык от такого. Черт. Зависимость — это плохо. Нельзя. Особенно от человека. Мне нужна концентрация, а мысли о ней все портят.

Но больше всего бесит, что теперь каждую ночь мне снится, как я все же задираю свою футболку на ней и ночка у нас не расстоянии друг от друга, а в очень тесном контакте и в разных местах, позах. Горячие сны, короче. Черт. И почему не воспользовался ее состоянием? Мог легко приласкать и взять свое, тогда все было бы проще. Нет же, играл в благородство.

Жалко ее стало. По-человечески. Когда увидел, что ушла от своего мужика, отлегло. Сорвался с места, подрезав такси, и умотал на самолет. Дико опаздывал. Есть у нее голова. Уже хорошо. Вот только у меня все колом стоит от собственной глупости, при одной мысли о ее бархатистой коже.

Иду по коридору и замечаю, как толпа борцов стоит у стены живым щитом, и напрягаюсь. Нечисто все, не просто так сбор.

— Выбирай, сама прогнешься, или мне помочь? Во втором варианте тебе не понравится. Ты у меня ответишь за дерзость, и что посмела мне рабочий инструмент повредить.

Барон. Опять за свое. Кого-то из девчонок зажимает. Неужели так почувствовал запах победы, что решил наплевать на уговор?

— Ай, мне больно, — слышится женский писк, от которого простреливает вдоль позвоночника, потому что я узнаю этот голос.

Каждую ночь она просит еще, не останавливаться и ускориться.

Он что-то ей отвечает, но я не слышу. Не могу поверить, что она его женщина, или что пришла добровольно. Не могу и все. А значит, он получит по полной.

— Рабочий инструмент у тебя в штанах, Барон. И его поврежу тебе я, если не отойдешь от нее по-хорошему. А по-плохому знаешь, что будет.

Говорю так громко, что у парней, за чьими спинами я стою, явно закладывает уши. Они спешно расходятся, открывая мне картину, где бугай прижимает девушку к стене. Слышу ухмылку противника, и он лениво разворачивается, отпуская девчонку.

Малышка спешно поворачивается на мой голос, а в глазах столько отчаяния, что во мне просыпается лютая ненависть и желание крушить за нее. Она смотрит в душу, выворачивая ее наизнанку.

— А она не сотрудник клуба, Шах. Твои правила не про нее. Оставь нас, или ты собрался лезть в мое личное, нарушая негласный кодекс?

Ах, ты ж с… жук майский. Знаешь, чем козырять и где у меня нет власти. Твою, еж колючий.

Смотрю на Веру, пытаясь найти хоть какую-то подсказку, врет Барон или нет, и по испуганным глазам понимаю, что как минимум она не согласна стать его игрушкой. Больше ничего не разобрать. Я не могу бездумно рисковать. Слишком большой груз ответственности. За моей спиной прячутся и другие от его нападок.

Но и ее оставить не могу. Маленькую, напуганную, и такую искреннюю.

— Личное? Девушка явно идет не из нашей раздевалки, так что все твое личное остается только в штанах. Почему-то мне кажется, если я спрошу, она скажет то, что тебя подставит. Не падай в моих глаза еще ниже.

— А то что? — подходит своей коронной ленивой походкой и смотрит прямо в глаза.

Мы одного роста и веса, очень похожи, но такие разные. Мне бы проверить, как там девушка, но нельзя первым разрывать зрительный контакт, иначе все, мне не отстоять ее. Вызов брошен, теперь только игра, пока кто-то не сдастся.

— Я не проиграл, чтобы позволял себе подобное. А девки у тебя нет, чтобы мог делать с ней то, что хочешь. Мне напомнить тебе уговор, или сам вспомнишь? Лучше самому, я ведь буду доходчиво напоминать, — сжимая кулаки, говорю ему, на что получаю ухмылку.

— Пока не проиграл. В следующем бою тебе конец. Закончилось твое время. Часики тик-так, тик-так, последние часы отсчитывают. Готовься паковать чемоданы, Глебушка. Я ведь выдвину новые условия, где тебе запрещено участвовать в бою за титул чемпиона.

Ах, ты, гаденыш. Почти кидаюсь на него, но вовремя осекаюсь, услышав писк Веры. Шаг назад, сделанный Бароном, напугал ее, и привел меня в чувства. Драка нам не нужна, а он грязно провоцирует. Спасибо, малышка.

— Ха, я смотрю в тебе проснулся трус. Ну, что же, наконец, все увидели твое истинное лицо. Только тот, кто не может победить честно, играет так мелочно.

— Рот закрой. Следующая победа моя, а твое время прошло. Такое существо, как ты, с загонами и тараканами не нужно большому спорту. Слишком долго корону носил, — кидается на меня, думает, что отступлю.

Вот только я не он. Стою и смотрю в глаза, в которых плещется ярость и желание сорваться с цепи. В этом главная проблема Андрея. Он видит цель и не видит препятствий, эмоционирует, теряет контроль, когда что-то идет не по плану. А это очень плохо для спортсмена. Тебе всегда нужен холодный ум. Поэтому я один. Мне не нужны слабости, но кажется где-то в собственной броне появилась брешь.

— Раз долго, так докажи это на ринге. А детский выпад в сторону титульного боя — это страх проигрыша. Но можешь ставить условие. Ты все равно останешься вторым.

— Попал ты, Шах. Прямо сей…

— Что здесь происходит? — Барон не успевает кинуться на меня, проигрывая в этом раунде, нас прерывает голос его тренера. — Андрей, тренировка пять минут назад началась.

Парень пышет злобой, остальные облегченно выдыхают, ведь никому не нужны проблемы и вылет из клуба из-за одного дурака. Вижу, как Барон не хочет сдаваться, но вынужден развернуться и уйти.

— Мы не закончили, — бросает напоследок, чтобы хоть немного выкрутиться из щекотливой ситуации.

— Закончили. Не забывай правила, Барон. На нее это тоже распространяется.

Ответа не получаю. Противник спешно покидает коридор вместе с другими спортсменами и тренером. Провожаю их толпу взглядом и когда они скрываются, резко поворачиваюсь к Вере, отчего она обратно вжимается в стенку.

Еще бы. У меня явно не самый дружелюбный вид.

— Ты что здесь делаешь, Вера? Совсем спятила? Ты хоть понимаешь, что могло здесь случиться, не появись я вовремя? — не сдерживаюсь, кричу на бестолковку, и все без толку.

Сжалась в комочек, если могла бы, вообще в комочек свернулась бы.

— Я… я не…

— Что я? Что не? Что ты здесь делаешь? — цежу сквозь зубы, нависая над ней грозовой тучей.

— Я официанткой пришла устроиться. Мне очень работа нужна. Без оформления. Документов нет. Больше нет вариантов, — начинает оправдываться, а из глаз брызжут слезы.

Черт, кажется перестарался. Кто-нибудь знает, как успокаивать женщину в общественном месте?

Вера

Срываюсь на плач. Эмоции затапливают сознание. Так страшно мне еще никогда не было. Даже когда под колеса к нему случайно кинулась, не разбирая дороги. Если бы он не появился, не знаю, чем бы это все закончилось. Одно могу сказать точно: спокойно жить бы не смогла. После того невозможно оправиться.

И сейчас он кричит на меня, спрашивая, что я здесь забыла, а я не могу связать слова нормально. Плачу, как сумасшедшая, обнимая себя руками. На все плевать. Мне просто страшно, что этот человек может в любой момент вернуться и продолжить начатое.

— Так, ну-ка, прекрати, — Глеб встряхивает меня за плечи, заставляя посмотреть ему в глаза.

Честно пытаюсь, но за пеленой слез ничего не видно. Перед глазами все расплывается. Даже такой бугай на расстоянии полушага. Меня трусит в прямом смысле. Колотит так, словно вышла на улицу в двадцатиградусный мороз в одной футболке.

— Вера! Прекрати немедленно. На меня смотри, говорю, — моргаю часто-часто, но слезы душат все сильнее.

Рядом с ним, с таким большим и сильным, меня накрывает еще сильнее. Чем больше он рычит, тем сильнее я зажимаюсь, и тем сильнее хочется плакать. Мне все равно, как я выгляжу со стороны с красными глазами и вишневыми губами, про нос вообще молчу. Мне хочется, чтобы меня просто пожалели. Отругать — я сама себя отругаю. Чуть позже. Мне защиты хочется. На ручки, которых нет.

— Так, понятно. Контакт потерян, — слышу тяжелый вздох, а потом меня крепко обнимают, поднимают и куда-то несут.

— Что ты, что… поставь меня. Не трогай. Нет! — трепыхаюсь, как могу, но Глебу все равно на мои протесты, он продолжает куда-то меня нести, зарождая во мне все большую волну паники. — Отпусти, пожалуйста.

— Потерпи, — говорит больше сам себе, и, подойдя к какому-то кабинету, достает ключи из кармана, отворяя дверь. — Заходи, тут нам не помешают, — подтолкнув под лопатки, подгоняет.

Шмыгаю носом, и все же делаю шаг вперед. Каким бы ни было это место, я его знаю. Он не тронул меня раньше, и сейчас не тронет. Верно? Если бы хотел, мог бы, но не стал. Ему можно верить. Во всяком случае, я хочу в это верить. Мы попадаем в крошечный кабинет с рабочим столом, стулом и метровым диванчиком.

Едва оказываемся внутри и дверь отрезает нас от внешнего мира, Глеб толкает меня на диван.

— Садись, сейчас воды дам. А ты пока придумай оправдание, почему я не должен по твоей аппетитной попке отходить ладонью, чтобы она не искала такие приключения?

Вжимаюсь в угол и не знаю, что ответить. Мне просто нужна работа. Я не знала, что тут происходят подобные вещи. Все ведь говорит о серьезности, надежности, а по факту — какой-то кошмар. Правила, законы, — все непонятно.

— Держи, — протягивает стакан, и я беру его. Правда, он играет в моих руках так, словно я пьяница. — Так, понятно, шок сильнее, чем я думал.

Он садится рядом, и, обняв за плечи, сам начинает поить меня, как маленькую. Не знаю почему, но в его объятиях становится легче. Словно в кокон спокойствия поместили, и все тревоги утихают. Делаю маленькие глотки, внутреннее напряжение вместе с водой начинает уходить. Эти два средства действуют безотказно.

Едва вода заканчивается, стакан исчезает, и меня начинают поглаживать по спине. Блаженное тепло расходится по организму. Как же сейчас хорошо.

— Все закончилось, Вер. Тебе нечего бояться. Я успел. Иди сюда, — придвигает к себе и прижимает к груди.

Дышу его запахом. Не чувствую никакого парфюма. Только кондиционер для белья с морскими нотками. Необычно. Дышу им, закрываю глаза и позволяю себе немного расслабиться. Пока вот так сижу, прижатая к суровому мужчине, мне точно ничего не грозит.

Давно никто так меня не успокаивал. А если быть совсем честной, то никогда. Все и всегда искали как бы побольнее ужалить после любой ситуации, и неважно, случайно я разбила горшок с цветком, когда мальчишки толкнули, или еще что-то. Меня всегда находили способ обвинить, выставить виноватой. А тут просто успокаивают, гладят то по спине, то по голове. Стараются хоть немного поддержать. Не могу поверить, что такое возможно.

Даже муж находил повод к чему придираться, ведь я сидела дома, значит не могла сказать, что ужин не приготовлен, потому что мне было плохо. Все всегда должно было быть сделано, причем идеально. Иначе мне выносили мозг битый час. Первые разы я обижалась за несправедливость, ведь я живая, а потом просто делала все, что обязана в любом состоянии. Так было проще.

— Вер, давай ты не будешь сюда устраиваться? Если тебе так нужна работа, у меня есть к тебе предложение. Хотя бы безопасное для тебя. Готова выслушать? — минут через пять, может больше, когда я окончательно перестаю вздрагивать в его руках, задает странный вопрос.

Поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. Мне интересно его предложение, я хочу хотя бы услышать. В овощном ларьке я получаю маленькие деньги, мне на них не прожить. Не смогу, а должна. Значит, буду хвататься за любую возможность.

— Готова, — киваю ему, и, вытерев слезы, сажусь прямо, готовясь принять предложение. — Мне очень нужны деньги, готова взяться за всё, что угодно.

— Ты заметила, что я одинокий парень, — не поняла, что за странное начало? Внутренне настораживаюсь, и с трудом давлю желание встать и уйти. — Мне одному очень непросто, а ты вроде уже не совсем чужая. Я предлагаю тебе стать моей…

— Нет! — взвизгиваю и подпрыгиваю с диванчика.

Не могу поверить, что он все же решился на такое предложение. Он ведь показался мне нормальным, хорошим человеком, способным на сострадание. Да, со своеобразными пещерными методами. А что в итоге? Предлагает мне стать непонятно кем? Да чем его предложение лучше того, что могло со мной случиться? Или он принял меня за ту самую, когда я позволяла ему все той ночью?

— Какая же я дурочка, — зарываюсь пальцами в волосы, взъерошиваю их и шепчу себе под нос.

Сама ведь позволила думать о себе непристойности. Как я могла скатиться до такого? Где вообще была моя голова? Да, в отключке она была после того, как застала Олю и Игоря. Ни о чем не думала, в шоке была. Еще в мыслях дифирамбы Глебу пела, какой он чуткий и как с ним хорошо. Да ничего не хорошо, оказывается.

— Вер? Ты чего так возбудилась? — аккуратно спрашивает, а мне плакать от обиды хочется, кричать на него за несправедливое обвинение.

— Глеб, я не такая! За таким не ко мне. Я понимаю, как выгляжу в твоих глазах, но это не так.

— Стоп. Он тебя головой приложил? — мужчина в миг оказывается рядом и начинает сжимать то руки, голову, снова руки. Я теряюсь под его напором.

— Что ты делаешь? Он меня не бил. Просто, — договорить не успеваю, меня нагло перебивают.

— Что просто, Вера? Я тебе предлагаю должность домработницы, экономки, или как там эта ересь называется. Не знаю. По дому все делать, короче. А в твоей голове что творится? — встряхнув за плечи, кричит, а потом в его глазах словно вспышка озарения проскальзывает, как и в моих шок от собственной глупости, ведь злится он сейчас слишком натурально. — Подожди, ты подумала, что я тебе свою постель предлагаю греть?

Ком предательски застревает в горле. Киваю только, не могу ничего другого. Снова чувствую себя жалкой букашкой.

— Аха-ха, — отпустив меня, Глеб отходит на пару шагов.

Мне резко становится зябко и неуютно. Обхватываю себя руками и сжимаюсь под звуком его смеха. Почему он смеется? Неужели для него это так все… даже не слов подобрать не могу, как.

— Вер, ты не обижайся, но ты в зеркало на себя смотрела? То, что у меня на тебя тогда приподнялось все, так это от долгого воздержания. Не более того. Ты вообще меня как женщина не привлекаешь. Вроде не корова, — и на том спасибо, — мордашка не уродская. Но ты никакая. В тебе нет огонька, изюминки, какой-то бабской фишки, чтобы мне захотелось тебя. Понимаешь?

Нет, не понимаю. Ничего не понимаю. Зачем он так со мной? Неужели не понимает, как больно мне этим делает? Я симпатичная, точно знаю. Но его слова просто рушат все внутри. Словно розовые очки с глаз сорвал наглый дворовой мальчишка и раздавил стекла, не забыв при этом посмеяться в лицо.

Он выбивает остатки воздуха из груди своими словами, рождая внутри пустоту.

— Ты не обижайся. Не в тебе дело. Кого-то от тебя штормить будет, но точно не меня. Может, какой-нибудь…

— Неандерталец, как в коридоре? Меня можно хотеть только вот так, у стенки для смеха? Ты это хочешь сказать? — слезы все же брызжут из глаз.

Как мне надоело глотать унижения ото всех. Муж, тот неадекват в коридоре и его шайка, теперь ещё и Глеб. И вот то, что последний оказался таким же, разбивает сердце. Когда я успела стать такой зависимой от него? Всего одна ночь была, и та, как у детей. Просто на одной территории.

Господи, потянулась к нему, как кошка к ласковому хозяину, а он просто приманил, чтобы ранить еще больнее, чем другие. Ненавижу себя за то, какая наивная и глупая. Ненавижу его за такую жестокость. Ненавижу, себя больше всех ненавижу.

— Вер, ты опять? Ты просто не в моем вкусе, а Андрей, он реально все, что движется, готов по…, ты меня поняла. Че ты к словам придираешься?

— Я не придираюсь, Глеб. И мне неинтересно твое предложение. Я лучше буду тут, по минному полю ходить, чем соглашусь на твое предложение.

— Ты дура совсем, что ли? Не понимаешь ничего?

— Да, дура. Но я сотрудник клуба. А если и он выполнит что хотел, разве это имеет значение? Я ведь никакая! Даже сейчас пойду и нарвусь на неприятности. Все равно терять нечего!

Кричу на него, на себя, в пустоту, потому что больно. Меня разрывает на кусочки. Слишком долго все скапливалось внутри, еще дольше я гасила в себе эти чувства и эмоции. А рядом с ним меня накрывает. Он своей энергетикой вскрывает все, заставляет раны кровоточить и реветь, как раненый зверь от боли.

— Вера! Да стой, чтоб тебя, — в спину летят его слова, но мне плевать.

Я намерена выйти отсюда и будь что будет. Может, это судьба моя, так зарабатывать на жизнь? Ну, а что. Просто, противно, и самое то, для такой, как я.

— Стой сказал, — едва успеваю приоткрыть дверь, как широкая ладонь захлопывает дверь обратно, и я оказываюсь в капкане расставленных по обе стороны от меня рук. — Сдурела, что ли? Вообще меня не слышишь? Мне высечь тебя что ли, чтобы начала слушаться?

Вера

— Тебе какое дело до меня? Пусти, — уже не кричу, не могу, не получается, когда он вот так давит энергетикой, телом, всем.

Кажется, еще движение, и он придавит меня к стенке, как букашку. Все повторяется. Почти один в один. Только вместо стены — дверь, вместо раздевания — расстояние в ладонь. Дыхание Глеба взъерошивает волосы, вызывает странные реакции. Все тело словно плавится рядом с ним, хочет, чтобы прижал, чтобы доказал обратное от своих слов.

Да, я хочу, чтобы он испытывал ко мне желание. Мне хочется быть желанной. В пику ему. Да, вот так. Я женщина, молодая, симпатичная. А он со мной так разрушающе. Или прав, и я правда никакая? Просто возомнила о себе невесть что.

— Хватит строить из себя обиженную. Я тебе ничего такого не сказал. Просто. Прими. Мое. Предложение, — чеканит каждое слово, а во мне все в тугой узел скручивается, а в голове картинки той ночи, когда он провоцировал, ласкал.

Тело помнит те касания, какую дрожь они рождали, и как по коже бежали мурашки. Сбивчивое дыхание за спиной мешает злиться, мешает защищаться. Оно подавляет, заставляет подчиниться, вспоминая ту ночь.

— Нет, — цежу сквозь зубы, потому что мне обидно от его слов. — Никогда. Слышишь? Никогда. Сама справлюсь.

— Сама ты только неприятности на свою зад… попу находишь успешно. Нее заставляй меня, — договорить он не успевает. Дверь начинает открываться с той стороны.

Глеб пытается ее сдержать, но кто-то очень хочет попасть внутрь. Слышится отборная ругань мужчины. У меня даже уши в трубочку готовы свернуться от того, какие слова летят в наш адрес. И мне страшно. Дико страшно стоять на пути двери, ведь, в первую очередь, удар придется на того, кто стоит ближе, а это я.

— Да отпусти ты дверь, — взвизгиваю, когда очередной глухой удар приходится в дверь, пугая до чертиков.

— Соглашайся, и все закончится. Ну! — еще одна попытка открыть, с той стороны доносятся крики.

Чувствую себя бесправной рабыней, за которую в очередной раз все решают. Нет, я не могу позволить всему повторится. Не могу. Прячу лицо в ладошках, потому что так проще отгородиться от того, что происходит. Хочется сбежать, но руки Глеба уже не на уровне головы, а на уровне плеч. Не даст прошмыгнуть под ними. Не даст.

— Ну! — давит на меня, а я лишь головой качаю из стороны в сторону, настолько душит обида. Слова сказать не могу от жалости к себе. — Черт.

Слышу невнятный шепот Глеба, а потом чувствую, как он резко перехватывает меня за талию, и я оказываюсь летящей в воздухе. Делает несколько шагов, разворачивает меня лицом к окну, а за спиной слышен грохот от встречи двери и стены.

— Глеб? Что за выкрутасы? Ты больше места не нашел, где девку взять? Уже ни в какие рамки не лезет, — оскорбления срываются с губ другого мужчины.

Все, дальше унижаться уже некуда. Вернее, меня некуда больше втаптывать, итак вся в грязи.

— Серег, сгинь, а? Неужели не понятно? — басит Глеб, пока я начинаю извиваться, как уж на сковородке, в его руках. — Мешаешь.

— Пусти меня! — хнычу в голос, надеясь, что мне помогут, и кажется, незнакомец улавливает, что что-то не так.

— Глеб. Ты рехнулся совсем?

— Да не лезь ты в это, — и тут хватка ослабевает, чем я моментально пользуюсь и выскальзываю из его рук. — А ну, стой. Вера, чтоб тебя.

Но мне плевать. Я почувствовала свободу и уже бегу прочь. Прочь из этого места. Не вернусь сюда больше. За спиной слышу, как Глеб требует остановиться, но что-то не дает ему догнать меня, или кто-то. Хорошо.

Бегу со всех ног, в легких печет, а бок режет от неправильного дыхания. Улочка, поворот, еще один, третий. Остановка и нужный автобус. Все. Сливается в одно сплошное полотно. Бегу на автомате, мозг сам выхватывает нужную информацию, приводя меня к коммуналке.

Машина скорой заставляет напрячься. Неприятное предчувствие проходится вдоль позвоночника. Только не говорите, что это к нам. Мне еще не хватало на сегодня приключений. Новый рывок бега по лестнице на верх, и да, на носилках выносят Марью Кузьминичну.

— Что с ней? — хватаюсь за руку врача, который последним выходит из квартиры.

— Забираем ее. Дотянула женщина. Теперь на долго у нас останется. Вы родственница?

— Нет. Да. Нет, не родственница. Но можно с вами? — хватаюсь за голову, потому что не знаю, что вообще делать в такой ситуации, да и не пришла я еще в себя от одного, как другое свалилось на голову.

Доктор смотрит на меня и, махнув рукой, дает добро на сопровождение.

Время для меня словно застывает. Скорая помощь, больница, заполнение необходимых документов в приемном покое. Голова кружится от всего происходящего. Слишком много всего происходит. Мозг просто не справляется с реальностью.

Видя мой затравленный взгляд, медсестра даже приносит кружечку чая. Благодарю женщину и сижу в коридоре, ожидая вердикта врачей. Даже не представляю, что буду делать, если понадобится большая сумма денег на лекарства. А если операция? У меня нет ничего за душой, чтобы помочь Марье Кузьминичне.

Кто-то скажет, что я ей ничего не должна, и, возможно, будут правы, но я не смогу ее оставить, ведь она меня не бросила.

Не знаю сколько времени проходит, прежде чем ко мне подходит доктор.

— Девушка, вы с гражданкой Фоминой приехали? — мужчина средних лет с хитрыми бегающими глазами оказывается рядом со мной.

— Да, я, — встаю с места, чтобы не быть рядом с ней маленькой букашкой.

— Ну, что я могу вам сказать, женщина долго откладывала операцию. Если не сделать операцию в ближайшие дни, то после следующего приступа мы можем ее не вытащить. С сердцем шутки плохи, как и со всем остальным, плюс все осложняется диабетом у пациентки.

Он говорит что-то еще, но я уже не слушаю. Раз операция, то это не малая сумма. Я если на сто работ устроюсь, могу не успеть собрать нужную сумму. Придется сегодня срочно ехать в ломбард, чтобы сдать украшения. Пускай, хотя бы перед операцией организуют должный уход. А дальше что-нибудь придумаю.

В овощной лавке поговорю на счет смен в полную неделю, аванс попрошу. Раз это ее знакомые, должны же помочь. Верно?

— Сколько, — обрываю врача, выныривая из собственных рассуждений. — Сколько стоит операция и период восстановления? Назовите примерную сумму.

— В ее случае, — смотрит на меня пристально, что мне не очень нравится, но давлю сигналы мозга об опасности, мы ведь на людях. — Примерно двести тысяч, возможно, двести пятьдесят, если хорошими препаратами потом восстанавливать.

— Поняла. Спасибо. Я достану деньги. Постараюсь в ближайшее время. Контактный телефон я оставила, звоните в любое время.

Киваю ему и ухожу. К счастью, он меня не останавливает. На сколько вытянут мои украшения? Грамм на семьдесят, сто? Они все при мне, как чувствовала, не стала прятать в коммуналке. Срочно еду в торговый центр, в ломбард. Там явно цену предложат выше.

На улице вечереет и холодный ветер нагоняет тоску. Меня словно смерть в свои лапы взяла, настолько холодно мне стало. Не знаю, то ли погода столь ужасна, то ли в целом мое состояние так усиливает ощущения, но хочется сжаться в комочек и сказать, что все это происходит не со мной, что это все сон.

В таком настроении дохожу до торгового центра и поднимаюсь на второй этаж. Ломбард нахожу быстро, но вот оценщик не так скор, как хотелось бы. Он придирчиво осматривает каждую цепочку. Колечко и брошку. Хмурится, потому что они с камнями, и выдает вердикт: за все сто восемьдесят тысяч. Неплохо, хотя в магазине за это отдано было в разы больше.

Муж любил роскошь, но вся она оказалась в камнях для обычного скупщика, которые в его деле ничего не стоят. Вот так прозаична жизнь. Не знаю, обманул он меня или нет, но я отдала ему все, лишь бы получить деньги. Осталось заработать не так уж и мало, а времени очень мало.

Вышла из ломбарда с тяжелым сердцем. Вокруг суетятся люди. Счастливые парочки влюбленных, мамы с детьми, мужья и жены, и только я в одиночестве. Не на кого рассчитывать, кроме себя. Как жизнь могла так кардинально поменяться? Еще несколько дней назад у меня было все, а сейчас ничего. Хочется выть от отчаяния, но ведь нам не даются судьбой больше, чем мы можем вынести. Так?

— Игорь, — имя мужа срывается с губ, когда мы сталкиваемся с ним взглядами.

Рядом с ним довольная Ольга и Артем. Похоже, у них все хорошо. У подруги во всяком случае точно. Да и у малыша, который активно бегает рядом с ним. Только боли я сейчас не испытываю. Во мне плещется дикий страх, заставляя врасти в пол и стоять неподвижно, ведь в глазах мужа плещется ярость, желание мстить и наказать. И ему плевать где мы, он начинает идти на меня.

Вера

Маленький островок, крошечная площадка между двумя сторонами центра. Вот что нас разделяет. Буквально минута, и он настигнет меня. Нужно срочно бежать, пока есть фора, но ноги вросли в пол, не шелохнуться.

— Попалась. Что, как маленькая, сбежала? Не злись, тебе не идет, — вздрагиваю, потому что сбоку меня хватают на плечо и немного дергают на себя. — Ого. Чего глаза выпученные?

Глеб? Что он здесь делает, как оказался рядом? Он ведь мне поможет. Снова спасет. Уверена. Только смелости надо набраться, попросить защиты, пока муж все не испортил. Наглый, ужасный лжец, увидел и побежал за мной, бросив сына и ту, что реально может вышвырнуть крохотного человека из жизни, обрекая на ту же жизнь, которой сама же и жила.

— Вер?

— Поцелуй меня, слова сами срываются с губ, я даже осмыслить их не успеваю.

— Что? — Глеб смотрит на меня немного ошарашено, да я бы и сама на себя так посмотрела.

Ведь не так давно убегала от него, обиженная, оскорбленная, злая, а тут такая просьба. Любой бы был в шоке. Но у меня нет времени ему ничего объяснять. Сама тянусь к нему и целую.

Плевать на все, потом буду грызть себя поедом, обзывать последними словами, что позволила такую вольность с чужим человеком. Мне бы мужа напугать, показать, что я не одна, что рядом со мной большой и сильный человек, который одним ударом его по стеночке размажет.

Ну, же, давай, целуй меня в ответ. Почему стоишь, как истукан. Неужели настолько я тебе не интересна, что на поцелуй не могу рассчитывать? Пожалуйста, прошу, всего один поцелуй, и все закончится. Я буду осторожнее. Только сейчас спаси.

Хнычу через губы, и тут он сдается. Рычит, словно отпускает себя нехотя и так целует, что коленки подкашиваются. Он прижимает меня к себе, я цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть и позволяю творить безумие.

Плевать, что мы посреди торгового центра, плевать, что нас видят люди, а мужчина, жадно терзающий мои губы, явно перебарщивает. И самое страшное, что мне нравится его напор, мне нравится его агрессия в желании обладать. Да, поцелуй кружит голову, руки живут своей жизнью, а ниже экватора все у него явно в приподнятом настроении от нашей близости. Во всем этом безумии чувствуется и его страх. Страх, что я дам заднюю и передумаю.

Он хочет удержать, свести с ума, и ему это удается, к моему стыду. Я даже забываю, зачем мы это начали, пока за спиной не раздается грозный крик.

— Ты вообще, что ли страх потеряла, Вера? В девку публичную превратилась, со всеми подряд уже, так? Ах, ты, дрянь! — муж даже рискует попытаться нас разъединить с Глебом, но эту скалу невозможно сдвинуть.

Глеб нехотя прекращает поцелуй. Боюсь, что сейчас возьмет и сдаст меня в руки мужа, а сам уйдет, но, вместо этого, меня задвигают за спину и придерживают, чтоб не сбежала.

— Мужик, че те надо? Шел куда-то, вот и иди, — невозмутимости в его голосе можно только позавидовать. Это же какую выдержку надо иметь?

— Убери руки от моей жены. И вообще, уходи, не лезь в семейные разборки.

— Слышь. Я вот ее только могу в этом вопросе послушать. Муж ты там, или объелся груш, плевать. Пока она за моей спиной, твои культяпки ее не тронут. Все ясно?

Вижу, как муж хочет возмутиться, замечаю, как к нам несется Артемка, а за ним семенит недовольная Ольга. Ситуация накаляется, и, если все столкнутся, грянет буря. Подруга так просто не сдастся, устроит истерику, а может, даже еще и опозорит меня перед Глебом, ведь что-что, а оценивать мужчин и перспективу рядом с ним она умеет на раз.

— Проблемы? — рядом с нами появляется еще один бугай, тот, который, кажется, вломился в клубе к нам с Глебом.

И вот тут муж теряется. Вижу, как недовольно поджимает губы, как сжимает кулаки. Он всегда так делает, когда понимает, что проиграл, что, что-то идет не по его плану.

— Никаких, — зло цедит супруг. — А ты, — смотрит мне прямо в глаза, — погоди, попадешься еще. Потом пожалеешь, что по рукам пошла и не ушла сейчас со мной.

— Ну, все, ты попал, — не успеваю ничего сделать, как Глеб одним быстрым и точным движением бьет бывшего прямо в нос, а тот начинает скулить.

Инстинктивно дергаюсь вперед, все же столько лет жили вместе, и вроде счастливо, пока я носила розовые очки, но потом осекаюсь, когда слышен истошный писк Ольги. Визжит так, словно ее режут, не меньше.

— Вы совсем, что ли? Да я полицию вызову. Что, мстить мне решила, тварь? Я его не отдам. Ясно? — кидается в мою сторону, но против Глеба не попрешь.

Загораживает широкой спиной. Это пугает Ольгу. Она тут же отходит назад и начинает кружить над мужем, пока Артемка мешается им под ногами. Из носа Игоря течет кровь, и сам он поскуливает от боли. Даже нигде не екает. Мне было так же больно, когда он меня ударил, и еще больнее, когда я узнала об измене.

— Ты больной? Ты мне нос сломал. Я засужу тебя.

— Валяй. В «Чемпионе» встретимся, если не за ссышь. Пошли отсюда.

Глеб разворачивается и, взяв меня под локоток, уводит прочь из центра. Рядом с нами идет его друг прямо до парковки. Два черных монстра выделяются среди стандартных легковушек. Рассаживаемся по машинам в полной тишине, лишь мужчины о чем-то переговариваются, когда меня сажают на переднее сиденье.

Мое одиночество длится не долго, буквально минуту. Глеб занимает водительское место и молчит, сложив руки на руле. Не знаю, о чем он думает. Страшно немного.

— Кто это был, Вера?

— Муж, — сминая ремешок сумочки, тихо отвечаю, не глядя на него.

Слышу его недовольное шипение. Представляю, что творится у него в голове, какие образы он рисует. И вот сейчас мне не все равно. Что он обо мне подумает — не все равно.

— Даже так. Я думал, у тебя парень — козел, а тут у вас с мужем ролевики какие-то.

— Ты все не так понял, Глеб. Я понимаю, как это смотрится со стороны, но все.

— Как смотрится? Ты меня целуешь. Сама. На глазах у мужа. Это что за дичь такая? — не смотрю на него, но чувствую, теперь он смотрит, пристально.

— Думай, что хочешь. Подругу рядом с ним и ребенка же не заметил. Это я снова у всех плохая, — чувствую, что готова сорваться и заплакать, но держусь. Надоело лить слезы из-за всяких дураков.

— А ты объясни все нормально. Не дурак вроде, — кривляется, за что хочется его стукнуть.

Смотрю в его глаза и понимаю, что не хочу ничего объяснять. Впервые в жизни хоть кому-то хочу доказать, что я сильная, что справлюсь. Не только себе, но и ему. Да, мы не пара. Мы никогда ей не будем, даже, несмотря на то, что где-то глубоко в душе мне бы этого хотелось. Такая слабачка ему не нужна, из-за которой придется бить другим морды.

— Ладно. Раз не хочешь по-нормальному, будем по-плохому. Со мной жить будешь и из квартиры не выйдешь, пока я не услышу внятный ответ. Все понятно? Все понятно, — сам спросил, сам ответил. Монстр с замашками тирана.

— Ты с ума сошел?

— Нет. Два варианта. Или говоришь, и мы решаем, как поступить, или предыдущий вариант, — он ведь и правда так поступит, черт.

— Я хочу подать на развод, но у меня нет документов, он их не отдает. А женщина с ребенком, которых ты видел, это моя подруга и их совместный сын. Все? Я могу поехать домой?

— А домой, это куда? — с подозрением косится в мою сторону, за что хочется по лбу стукнуть.

— В коммуналку на… Мне помогли с жильем.

Вместо ответа, он заводит мотор и со свистом вылетает с парковки, кому-то набирая. Смотрю на него во все глаза и не знаю, что делать. Мне бы кричать, куда увозит, чтобы остановился, но понятно же, что он упертый баран и его не прошибить.

— Глеб, — молчит. — Глеб, ты не туда едешь, — говорю, пока из динамиков доносятся гудки.

— Алло, — гудки сменяет мужской голос.

— Хата свободна? Мне человеку переночевать негде.

— Ключи на месте. Я все равно пока месяц тут тусить буду, человек может пожить. Тока это, Шах, чтоб баб не водил и без тус. Ок?

— Заметано. Давай. Потом наберу, — снова слышны гудки, а я во все глаза смотрю на своего спасителя. — Я тебя в другое место отвезу. И даже платить не придется. Раз меня боишься.

— Но.

— Молчи. Лучше молчи сейчас. Шмотки, если что, я сам заберу, но завтра. Все, Вер. Твое «сама» каждый раз выливается в какую-то дичь. Меня боишься, не проблема, хата есть. Закрыли тему.

Мне бы возмутиться, но, вместо этого, поджимаю губы и отворачиваюсь к окну. Боюсь, что он увидит мою благодарность и расценит ее не так. Ведь кажется, я начинаю в него… Нет, это только кажется.

Вера

— На сегодня должно хватить. Если чего-то нет из основного, скинь смс, привезут. Сиди на попе ровно, сегодня, очень тебя прошу. Спасать твою попку приятно, но я бы уже не прочь тогда хоть поцелуй в награду получать. Аха-ха, только без паники, а то ломанешься сейчас. Сказал же, не трону, выдержка хорошая, если без провокаций. С работой завтра решим, и все же я прошу подумать над моим предложением. Так хоть по всему городу тебя ловить не придется. Все. Я на телефоне.

Слушаю голосовое сообщение, глядя на горку пакетов в коридоре, которую только что привезла курьерская служба. Тут и одежды скоп, и продуктов на неделю. Он мне ключи оставил вообще, раз такие запасы? Недоверчиво кошусь на тумбу. Все на месте. Связка лежит себе преспокойненько.

Ладно, скорее всего, кто-то просто максималист. Лучше бы порошок стиральный купил и моющие. Даже смеюсь в голос. Мужик. Ладно, выберусь сама на улицу. Чем объяснять, проще перейти дорогу и все. Там есть небольшой магазин, из окна даже вижу.

«Спасибо!»

Набираю ответ, а у самой ушки гореть начинают от воспоминаний. Вчера я тоже его поблагодарила, когда он показал все здесь, открыл краны и прочее. Поцеловала в щеку, только кому-то этого оказалось мало. Глеб прижал меня к себе и поцеловал, как в торговом центре. А может, даже жарче. Но как неожиданно все началось, так и закончилось.

Я даже понять ничего толком не успела, как его губы оторвались от моих, оставив после себя сладкое послевкусие, о котором никому лучше не знать.

— Если целуешь, то только так. Не готова, ограничивайся словами. Я не железный, Вера, — сказал прямо в губы и пошел на выход, у двери все же обернулся. — И да, я соврал, когда сказал, что ты не в моем вкусе. Так что, давай без провокаций. Ты хочешь того же, что и я, и мне плевать на твоих тараканов. Но ты сама определись, чего хочешь. Я-то знаю, чего.

До сих пор думаю, что для него провокация? Ведь поцелуй в щеку — это совсем невинно. Разве я не права? Но даже не это меня волнует сейчас больше всего. Хочу я быть для него невидимкой, или все же попытаться быть чем-то большим?

Муж с ночи кидает гневные сообщения, пытается дозвониться. Не хочу ни читать, ни разговаривать с ним. Вообще ни о чем. Мне ничего от него не нужно. Я просто рискну восстановить документы, возможно, попрошу помочь даже одного сурового мужчину, который просит без провокаций.

Мне нужно рассказать все Глебу. Уверена, он поймет и поможет. С паспортом я смогу хотя бы подать на развод. Раздела имущества не будет. Я как пришла к Игорю ни с чем, так и уйду. Пусть они будут счастливы. Я до сих пор не могу поверить, что, живя с Олей, муж побежал за мной.

— Мамочки, срам какой, — разбирая пакет с вещами, достаю из коробочки невесомое кружево черного цвета.

Это белье? Да я такую провокацию из лоскуточков в жизни не решилась бы купить сама, а тут чужой мужчина. Причем такой комплект не один. Тут на всю неделю всякие полупрозрачные тряпочки-ниточки. Он с ума сошел? Или это намек на что-то, чего я не понимаю? А как же его «не провоцируй»? Ему, получается, можно мне всякие намеки делать, а мне — нет.

Эх, будь я смелее, как вырядилась бы в эти вещи, как сфоткалась бы, и отправила ему фото. Позлить. Но мы друг другу никто, да и будь мы кем-то друг другу, не решилась бы, ведь неправильно. Ладно, отложу эти мысли. Лучше убрать тут все и приготовиться к новому дню.

Завтра мне точно нужно найти работу. Марье Кузьминичне срочно нужна операция, а я тут кружева рассматриваю и про мужчину думаю. С ума сошла уже.

За уборкой время пролетает незаметно, часы показывают седьмой час, и надо бы что-то покушать. Только достаю все для супа, как зазвонил телефон. С неожиданной радостью побежала смотреть кто звонит, но улыбка моментально исчезла, когда я увидела, кто звонит.

— Да, добрый вечер, — дрогнувшим голосом отвечаю, ожидая плохие вести.

— Добрый вечер, Вера. Марье Кузьминичне стало хуже. Операцию больше откладывать нельзя. Необходимо сделать завтра, пока еще можно её спасти, — врач говорит равнодушно, словно для него это нормально, что человек может погибнуть.

Ему нужны только деньги. Все.

— Но я еще не успела собрать нужную сумму, — заикаюсь, судорожно соображая, что же мне делать, где взять такую сумму до утра. — У меня всего сто восемьдесят.

— Для операции и первого дня с хорошими препаратами нужно двести. Ищите. Остальное можно и через два дня. Простите, мне некогда. У меня другие пациенты ждут.

И отключился. Гудки слышны в трубке. Черт. Что мне делать? Я из воздуха не возьму столько денег. Только если… ищу в списке контактов новый номер. Стыдно, противно от самой себя, но это единственный вариант. Я все верну, позже. Все отдам, лишь бы сейчас помог.

Но в трубке слышатся лишь гудки. Противные, долгие. Страшные.

— Ну же, Глеб, пожалуйста, возьми трубку.

Сброс. Набираю снова и снова, пока сознание не затапливает отчаянием. Я не могу сидеть сложа руки. Бабуле плохо, и только на меня вся надежда. Этот варвар так и оставит ее без помощи. Дурацкие деньги, всё в них упирается.

— Я честно пыталась, — говорю, глядя на потухший экран телефона, и бегу туда, где можно заработать столько.

Захожу в пустующий клуб, откуда не так давно убегала, сверкая пятками, и иду к девочкам за ресепшеном. Скучают, ведь в залах никого. Все словно вымерли. Ничего не понимаю, но все же решаюсь спросить у них.

— Добрый вечер. Девочки, а Глеб сегодня здесь? Ну, борец, высокий такой, с татуировками. Очень нужно с ним поговорить.

Сотрудницы переглядываются и начинают смеяться. Не понимаю такой реакции. У кого мне еще спросить, если они стоят при входе и мимо них невозможно пройти незамеченным? Или за одну из фанаток приняли? Но это не так. Если его здесь нет, то у меня только один выход, идти в кабинет здешнего директора, но прежде чем так поступлю, должна перепробовать все способы связаться с Глебом.

— Привет, девочки. Дайте ключи от раздевалки.

К стойке подходит стайка девушек. Официантки. Все фигуристые, красивые. Все при них, чтобы спровоцировать оставить больше чаевых. У меня все скромнее, хоть и ненамного.

— А это кто у нас? — главная из них кивает на меня. — Новый зритель? Так ей не сюда.

— Да нет. С Глебом поговорить хочет. Срочно, — кривляется одна из девушек в форме. Черноволосая, что тыкала в меня взглядом, кривит губы и смотрит очень подозрительно.

— Погоди. А это не к тебе Барон в шутку приставал, а Шах наш потом тебя в тренерскую закинул? — спрашивает, щуря глазками, а мне становится не по себе.

Ничего хорошего ее взгляд мне явно не предвещает, но я гоню прочь неприятные звоночки. Мне нужны деньги, и, если позволю страхам победить, то человек, который успел стать мне очень близким, может погибнуть. Не прощу ведь себя за то, что не сделала все, что от меня зависело. К счастью, отвечать не приходится. За нашими спинами басит мужской голос.

— Вы совсем с ума сошли? Я двойную оплату не за опоздания обещал. У нас впервые такой наплыв зрителей, а вы еще не готовы. Полчаса до старта. Быстро переодеваться. Первые зрители уже скучают. Бармены выть начинают. Марш!

Девочки поджимают губки, кто-то закатывает глаза и отмахивается, но все же дружно начинают семенить в сторону служебных помещений. Стоит мне остаться стоять в одиночестве, как мужчина замечает меня.

— О, Вера, кажется? — киваю. — Я не понял, тебе нужна работа или нет? У нас сегодня двойной тариф и чаевые не поровну делим, а кто сколько заработал, столько и забирает. Людей много, можно заработать. Ну, и ставку как сотрудник можешь сделать.

Что ответить? Они мне не скажут, где Глеб, здесь ли он вообще. Раз сегодня бой, он может быть тут, но он может и не участвовать. Пока буду искать, могу не найти.

— Вера?

— Да, — говорю рвано, потому что очень рискую, но ведь я и шла сюда, чтобы согласиться. — Я поэтому и пришла.

— Отлично. Девочки, — окликает уходящую стайку, и они замирают, оглядываясь на нас. — Это Вера, подходим к ним, и меня представляют коллективу. — Новенькая, вместо принцессы. В курс дела введите, расскажите, что можно, что нет, форма ее размера у нас точно есть новая. Удачи, девочки, сегодня будет жарко. Марго, рассчитываю на тебя.

Так вот как зовут смоляную девушку, что сразу меня не взлюбила. Ей подходит. Директор уходит, и они молча идут в раздевалку. Я иду за ними, а у самой предчувствие нехорошее. Списываю все на неприветливый коллектив. Главная официантка отделяется от нас, отдав ключ подружке. Интересно, куда она пошла?

В голове мелькает мысль, что она знает, где Глеб и пошла сказать ему, что его ищут. Хочу даже пойти за ней, но одергиваю себя. Не похожа она на добрую и отзывчивую. Может, она к парню-борцу пошла? Точно. Поэтому я иду за всеми. Оказавшись в раздевалке, все начинают суетиться. Мне дают униформу, к удивлению, приличную. Шорты с прикрытой попой и блузку с коротким рукавом. Думала, будет хуже.

— А ты чего, как монашка, вырядилась? — в спину прилетает колкая фраза этой Марго. Вернулась, а жаль, лучше бы заблудилась.

Такие обижают слабых, это доставляет им особое удовольствие. Медленно поворачиваюсь к ней, думая, как бы ответить так, чтобы не обиделась, но придумать не успеваю. Тихо офигеваю. Они завязывают блузки на груди узелком. Чего?

— Давай, это правила.

Не расстегиваю верхние пуговицы, плевать на правила. Низ завязываю на узелок. Вижу, что эта мегера хочет возмутиться, но в раздевалку влетает девчонка, так же выкрутившаяся, как и я.

— Че вы тут спите. В зале толпа. Там сегодня что-то страшное. Даже на первые бои пришла толпа. Ноги гудят. Мы вчетвером замучались. Давайте, девочки, живее, вяжите ленточки и в зал. Спасите нас. О, у нас новенькая? — приветливо смотрит на меня. — Я Кристина. А ты?

— Вера. Очень приятно, — не рискую хоть с одним нормальным человеком.

— В зал возвращайся, сейчас будем, — рявкает Марго, и едва официантка скрывается, мне протягивают красную ленту, в то время, как у остальных белые.

С сомнением смотрю на яркую материю. Да и все застыли в ожидании. Это так бросается в глаза, что понимаю, в этом есть скрытый смысл, а раз так, пора вспомнить детдомовское прошлое. Я всегда была глупой, вот и сейчас, вместо того, чтобы снять ленту в зале, глядя в глаза, провоцирую.

— У всех белые. В чем разница?

Усмехается, в то время, как девочки вокруг все внимательнее смотрят на нас. Ждут.

— У Киры зеленая, — кивает в сторону одной из сотрудниц. — У Виты рыжая. У Окси розовая, у Инны желтая. Еще вопросы? Просто белых всем не хватает. Это просто цвета. Или бери, или уходи. Но тебе же деньги нужны.

Смотрит с победой, и это бесит. Да, я пришла за деньгами. И мне срочно. Ладно, где наша не пропадала. Выкручусь, в случае чего. Поэтому беру ленту и повязываю на руку.

— Вот и отлично. Все в зал.

Мы выходим из раздевалки, и у меня начинает звонить телефон. Хочу ответить, разворачиваюсь, но тут снова эта Марго.

— В зал, я сказала.

— Но у меня телефон.

— А я спать хочу. Вперед. Потом с голубком поболтаешь. Работать! — последнее слово кричит прямо в ухо, оглушая, и уводит меня из раздевалки, закрывая ее на ключ.

А телефон все так же звонит.

Глеб

— Да брось ты этот телефон. У тебя бой через двадцать минут, — ругается Серега, а я все пытаюсь дозвониться до Веры.

Не просто так она мне семь раз позвонила, и все один за одним, пока я готовился. У этой ходячей катастрофы явно что-то случилось. И что-то серьезное, раз так наяривала. Нет, я должен до неё дозвониться.

— Она трубку не берет, Серый. Поменяй нас местами. Я за час вернусь, — уже двигаюсь в сторону выхода, и плевать, что на мне только шорты. Я в тачке, сейчас лето. Не замерзну.

— Так, стоять, — преграждает мне дорогу, отчего хочется уложить его на лопатки. — нормально все с твоей бабой. В ванне зависает, небось. Ты время видел? Просто очередная блажь в голову взбрела, вот и набирала. А может, на ночь хотела позвать. После боя еще раз позвонишь.

— Ты ее не знаешь. Гордая и не в меру самостоятельная ходячая катастрофа. И она не моя, — взъерошиваю волосы, потому что не верю в его слова, и понимаю, нереально успеть везде.

— Ага. Сделаю вид, что я этого не слышал. Ты ж каждой встречной-поперечной помогаешь. Жилье подгоняешь, в койку сразу не тянешь, шмотки покупаешь. Кому-то другому заливай. Не твоя. Просто уже переспи с ней. Хватит вариться в котелке собственных желаний, Глеб. Понравится, двигай дальше, нет, так и выкинешь ее. Все. Закрыли тему.

— Серый.

— Все, я сказал. На бое сосредоточься. Забыл, что от тебя многое зависит?

— Не забыл.

А так хочется. Кому я чем обязан? Никому и ничем. Барон останется здесь на долго, я через несколько месяцев хочу завязать. Устал. Да и матери обещал, что получу титул и уйду. Ее уже нет три года, но это не значит, что я забыл про свои слова. Вот ей я должен, а остальным — нет.

Кто бросит вызов после меня? Никто. Трусы, но и вечно биться я не могу. Хочу спокойствия, создать свой клуб без всей ереси и растить чемпионов с детства. Давать шанс всем, а не тем, у кого большой кошелек. Вот и все. С совестью осталось только договориться, чтобы не мучала, когда у противника будут развязаны руки во всем.

Сажусь на лавку, сжимая руки в кулаки. Кисть не ноет, но ведь ее и не нагружаю. Получится ли сегодня уберечь ее? Вряд ли. Андрей никогда не играл честно, а здесь, зная, что у меня появилось слабое место, сто процентов будет целиться в него.

Серега прав. Мне нужно сосредоточиться на бое. Вера не глупая, не будет влипать в неприятности. Я все сегодня ей отправил. Правда, в одном переборщил, но захотелось. Я себя могу обманывать, только друг прав, нравится мне эта ходячая катастрофа. И да, я бы очень хотел вот так прийти после очередного боя, а она встречает меня в постели в одном из тех комплектов, что я купил.

Не знаю, о чем думал мой воспаленный мозг, но явно не о практичности этих вещей. Все эти тряпочки только рвать прямо на ней. И именно это я себе и представлял.

Твою же, ежики. Не думать об этом, не хватало с такими мыслями на бой идти, где не будет правил. Успокоиться и очистить сознание. Вот моя задача. Победа не дается просто так. И не силой добивается. Нужна скорость реакции, собранность и внимательность. Мне нужно словить волну.

Как у реки, когда смотришь на течение, слушаешь шум воды, журчащей внизу. Вот когда ты свободен. Вокруг никого. Только стихия и ты.

— Пора, Глеб. Это твой бой, твой клуб и за спиной твои люди. Те, кто с тобой до конца.

Киваю ему и выхожу из раздевалки. Свет софитов освещает октагон. Ненавижу эту клетку, но в ней вся моя привычная жизнь. С детства борюсь за свободу, за власть, за себя. Толпа ликует, а мне все равно. Я не слышу их, как и всегда не слышал. Это отвлечение.

Захожу в клетку, приветствую публику на автомате и жду, когда ринг-анонсер закончит свою привычную речь и начнется то, ради чего все здесь собрались.

Барон довольно скалится напротив, и, как только речь заканчивается, начинает скалиться, чего раньше никогда не делал. Не то поведение, что неприятно царапает сознание. Таким самоуверенным еще ни разу его не видел. И через секунду понимаю, почему ехидная улыбочка не сползает с его слащавой морды.

— Что? Защищал ее, а она оказалась обычной девкой, которая со всеми. Жалость. Но ничего. Я развлекусь с ней за нас двоих. Хотя, могу предложить присоединиться, но первый заход мой, как победителя. Прости, — и так плечами невинно пожимает.

Ах, ты ж, шакал. Не верю. Просто отказываюсь верить. Кто угодно, но не она. Была бы такой, не трепыхалась бы в руках охраны, не дающей никому прикоснуться к трофею победителя, к красной ленточке, с которой можно делать все, что угодно, ведь она на все согласна и на все готова, лишь бы провести ночь с чемпионом.

Встречаемся взглядами, и она застывает. В её голубых глазах плещется страх. Не сама она ее повязала, и каждый, кто к этому причастен, ответит за все. Попал ты, Барон. За нее я порву любого, даже если придется пожертвовать титулом чемпиона. Но сегодня она уйдет со мной.

— Бой.

Ну, иди сюда. Сейчас будет больно.

Вера

— Пустите меня. Что вы делаете? Какой приз? — брыкаюсь в руках охранников, которые поймали меня, как птичку в клетке.

Работала ведь спокойно, носилась между столиками на галерке. Все, кто пришли посмотреть на борцов около штуки этой, почти круглой, не запомнила. По мне — обычная клетка. Здесь же, за столиками, только те, кто хотят побыть в толпе и отрешиться от жизни. Ужасно, когда вот так забываются.

Но сейчас мне все равно на свое отношение к ним. Мне срочно нужны деньги. Чем больше улыбаюсь, тем больше чаевые. Вернее, улыбалась и были. Сейчас меня подтащили к клетке и объясняют непонятно что.

— Да не рыпайся ты. Сама красную взяла, никто не заставлял. Ты это, после чемпиона не стесняйся, заходи. Мы не хуже баб радуем, — смотрят на меня сальными глазами и ржут, как кони.

Что он сказал? Красную? Так вот что это был за взгляд, вот к чему было давление. Все же, гадина, подставила, но я не сдамся. Никто не тронет меня. Буду кусаться, драться, что угодно делать, но не позволю никому к себе прикоснуться. Я не такая, какой меня показали.

— Вот и умница, — не верно поняв мое затишье, начал один. — Сегодня Шах и Барон бьются. Повезло тебе, девочка. По полной…

Не слушаю их. Хватаюсь за первое имя и смотрю в клетку. Глеб смотрит прямо на меня. Мне бы обрадоваться и надеяться, что он победит, болеть за него, ведь он точно не тронет. Но в душе все обрывается. За что?

Что он теперь обо мне подумает? Я ведь обещала ему, а в итоге здесь, непонятно в каком виде, еще и ленточка эта. Это я не знала, что она означает, но он-то знает. Поэтому и сказал, что будет только завтра. Ночь обещала быть жаркой, с на все готовой официанткой. Зачем ему зашуганная я с кучей комплексов?

Ничего не понимаю по его лицу. Смотрим друг на друга всего несколько секунд, и начинается бой.

Слежу, как два мужчины бьют друг друга со всей силы. Это не просто борьба, это самая настоящая схватка. Словно два льва сцепились в поединке за территорию. Каждый пропущенный Глебом удар отдает во мне фантомной болью. Кажется, что я с ним сейчас, в этой клетке. Что меня, как и его, бьют то ногами, то руками.

Вижу, как противник дразнит его, что-то говорит ему, и в эти моменты он пропускает больше ударов. Козел, а не Барин. Жулик самый настоящий. Специально отвлекает, выбивает из колеи, а все и рады. Чемпион пропускает удары, плохо работает руками.

Посмотрела бы на них, когда их лупили бы с такой силой. Неужели ему нравится этим заниматься? Это ведь жестоко. У него уже бровь рассечена. И это только первый раунд.

Время для меня сливается в единую минуту. Пока соперники прижимают друг друга к сетке, я почти не дышу. Страшно. И не понимаю одного, почему на третьем раунде Глеб пропускает так много. Не знаю правил, но понимаю, что он не ведет в этой борьбе.

Здесь нет судий. Кто свалится, тот и проиграл, никто не поставит баллы. Только до конца. Барон бьет его снова и снова, но Шах уворачивается.

— Да че с тобой сегодня. Я деньги поставил на тебя, чемпион недоделанный!

— Че, бой слил?

— И что ты за чемпион?

Крики летят со всех сторон, когда противник загоняет Глета к сетке и наносит серию ударов. Шах пытается закрыться, но этот Барон слишком быстрый и хитрый. Он умудряется пробиться и одним ударом отправить Глеба на колени.

— Нет. Глеб! — кричу, когда этот козел хочет ударить его, пользуясь уязвимым положением, ненавижу таких людей. В них нет чести и они не достойны победы.

Слезы катятся из глаз. Если он сейчас не встанет, то его могут покалечить. Это все я виновата. Он не ждал, не ожидал. Все из-за меня. Я где-то слышала, что перед боем нужно спокойствие. А тут я, когда он просил быть дома и не влипать никуда именно сегодня. Глупая Вера. Теперь остается только верить в лучшее.

Господи, прошу, помоги ему. Что угодно сделаю, только пусть он останется цел и невредим. Умоляю.

— Вставай. Не сдавайся, прошу, — шепчу себе под нос.

Он все равно не услышит. Столько криков, шума. Там адреналин в крови, шум в ушах. Сам себя не услышит.

— Да че ты, киска. Ну, развлечется с тобой Барон, он моложе даже. Че плачешь? — говорит один из охранников, в тот момент, когда второй нагло лапает меня за попу.

Начинаю брыкаться, но куда там, они сильнее и держат за руки. Я, как букашка, под лапой хищника. Неприятно, но страшнее то, что сейчас Глеба могут и правда покалечить.

— Ничего, я с Бароном в нормальных отношениях. Может, даже сразу с кошкой этой после него развлечемся. После него нормально, спокойной станет, — гогочет второй, а мне плевать.

Если с Шахом что-то случится, я с ума сойду. Мне на все уже будет плевать. Смысл жить, если рядом со мной все страдают, если из-за меня рушатся жизни людей?

Толпа ликует, хочет уже завершения боя, я плачу, глядя Глебу в глаза, в которых закипает ярость, и тут происходит то, чего уже никто не ожидал. Он переворачивается на спину и ловит летящую на него ногу, отталкивает противника и наступает, поднявшись на ноги.

Барон растерян. Для него победа была решена, он считал, что победил, но сейчас на него несется машина с отточенными ударами, и мне не больно, потому что Глеба больше не бьют. Сейчас ведет он. Безжалостно, мощно, а я смеюсь сквозь слезы.

Не знаю, чего ему стоят эти удары, как он еще держится на ногах, но бьет по противнику долго и упорно. Даже скалится, как дикий дверь. Вот теперь толпа ревет. Уши закладывает, плевать. Главное, чтобы больше ничего не сбило с пути того, за кого сердце кровью обливается, и чьи раны я себе не прощу до конца жизни, ведь каждая из-за меня.

Удар, второй, третий, и Барон падает. Даже не думает вставать. Понимает, что это конец. Каждый понимает, что противник сдался. Бой завершен. Чемпион остался чемпионом.

Выдыхаю, потому что живой. Битый, злой, но живой. Это главное. Он ничего не ждет. Вылетает из клетки прямо в мою сторону. Не могу понять, что хочет сделать. Во взгляде ярость, желание крушить все вокруг, но на меня не смотрит. Не могу предугадать, что он сейчас сделает, и не хочу.

Плачу и смеюсь, плевать, что меня так и держат два дурака. Главное — он вышел на своих двоих. Как только между нами остается всего пара шагов, амбалы бросают меня, а Глеб несется мимо. Слежу за ним взглядом и взвизгиваю, когда он со всего маха бьет того, что лапал меня и говорил мне страшные вещи.

— Еще хоть раз, тварь, лапы протянешь, вырву с корнем. Чтоб на километр рядом с ней не видел. Все ясно? — бросает в него слова, но тот, вместо ответа, кивает, как болванчик, боится. — И ты, — поворачивается в сторону второго охранника. — Еще раз подобное повторится, будете оба на земле валяться. Все ясно?

Снова кивок. Его боятся, он отстоял звание сильнейшего. Но чего ему это стоило? Лицо в крови, руки еле заметно дрожат. Когда адреналин уйдет, ему будет больно. Нужно срочно в больницу. Это ведь плохо. Или что делать?

Хочется броситься Глебу на шею, но, вместо этого, стою напротив и смотрю ему в глаза, боюсь прикоснуться и сделать ему больно. Ему итак плохо, еще меня не хватало, чтобы добить. Боюсь представить, какие синяки завтра проступят на его теле.

Оба молчим. Он решает, что со мной делать, а я радуюсь, как дурочка, улыбаюсь сквозь слезы.

— Живой, — срывается с губ, потому что я не могу больше молчать.

— А ты попала, — приседает и закидывает меня себе на плечо.

Даже пискнуть не успеваю, как меня уносят по коридору, толпа ликует, а мне становится страшно. Что он собрался делать? В его голове я девка, которая на все готова. Неужели он так поступит со мной? Хватаю ртом воздух, но молчу. Не знаю, что сказать, как оправдаться. Как прощение за все попросить.

Мы врываемся в какую-то комнату. В ней темно, ничего не разобрать. Слышно лишь, как дверь с грохотом отскакивает от проема и встречается со стеной, только нам не до этого. Вернее, Глебу. Ему нужна я, остро нужна. Чувствую, как меня сажают на что-то, а потом, резко разведя ноги, вжимают в мужское тело.

— Пожалуйста.

— Молчи, и целует, как одержимый.

Если я раньше думала, что было запредельно, то сейчас — чистое безумие. Его руки повсюду, губы жадно сминают мои. Тихий рык, болезненные объятия, в которых страх за меня, желание обладать. Его затопили слепые инстинкты, он в их власти.

Самое страшное, что мое тело откликается, оно хочет большего прямо здесь и сейчас, как с какой-то… доступной, однодневной. Но это я понимаю головой. Едва пытаюсь что-то сказать, как слова глушат поцелуем. Глебу не нужны разговоры. В нем адреналин, инстинкты. Ему нужно дать всему выход.

Пытаюсь упираться кулачками в его грудь, оттолкнуть, но во мне силы кот наплакал, по сравнению с ним. Только сильнее оказываюсь вжата в его мощное тело. Руки ловко схвачены и заведены за спину, и снова поцелуй на грани фола.

Его губы на моих, мне нравится, но так неправильно. Так не должно быть.

Глеб

Пропускаю очередной удар. Понимаю, что проигрываю, но ничего не могу сделать. В голове полнейший хаос. Перед глазами все плывет, не давая сосредоточиться на ударах. Барон нашел слабое место. Уже второе и бьет в него раз за разом. Гаденыш богатенький.

— Что, девка оказалась девкой распутной? Обидно, чемпион, что уже с другим готова отжигать? — усмехается, продолжая выбивать меня из колеи.

Удар. Блок.

— Ничего, я ей устрою незабываемую ночку. Как она любит? Поделись, не жадничай. Или нечем делиться и никакая? Хотя, с тобой-то. Ничего, она у меня покричит как следует. Еще за коридор припомню.

Вообще обалдел что ли, щенок? Выпрямляюсь, готовый пойти в лобовую, и тут он делает выпад. Которого не ожидал. Идиот. Редкостный. Дал себя обыграть. Валюсь на пол, стараясь выровнять дыхание. Черт.

Если сейчас не встану, не возьму верх над щенком, себя уважать перестану. Себя пожалеть всегда успею. Смотрю туда, где Вера, и тихо зверею. Девчонка во все глаза смотрит на меня. Боится так, словно не просто не хочет в постель к кому-то, а так, словно случись со мной что, ее мир рухнет окончательно и бесповоротно. Или так только кажется? Игра воспаленного сознания?

Подумать не успеваю, замечаю, как один из ребят лапает ее, но ей все равно, ей страшно за меня. Мне не кажется. Это суровая реальность. Увиденное разжигает пламя гнева, что только тлело внутри. Огонь разгорается с новой силой, сжигает все на своем пути.

— О, там и мужики заценили свежее мясо, — до слуха долетает очередная колкость Барона, которая подписывает ему приговор. — Прости, тебя последним подпустим. Давно пора было снять с тебя корону, и как эта девка вовремя подвернулась. И тебя уничтожу и сам оторвусь. Как ловко придумал, чтобы ей красную подсунули.

— Что? — из груди вырывается рык.

Переворачиваюсь и ловлю его ногу, откидывая назад. Без правил, так без правил, Барон. Ему можно, значит и я могу. Встаю и иду на него. Мальчишка испуган, думал, что получит легкую победу. Ошибся. За свою я бьюсь до конца, даже если сам могу пострадать.

— Подсунули?

С прищуром смотрю на него, и вижу, как все в нем на минус уходит. Думал, это конец, а, оказывается, нет. Рано ему титул. Не понимает элементарного, зверя никогда нельзя дергать за усы. Порвет.

— Мясо здесь одно — ты. Попал ты, щенок, на шаурму пущу.

Говорю, и плюю на то, что обещал Сереге. Мне нужна правая рука, без нее я никто, и он это знает. Самый сильный удар с нее. А сейчас мне именно это и нужно, чтобы проучить зазнавшегося парнишку.

Передо мной тоже цель. Вот только стимул куда сильнее, важнее, ценнее. Больше слов нет. Только точные удары, которые я повторю с закрытыми глазами. Даже если видеть Барона не буду, услышу. Давно научился. Только так возможна победа.

Замах, увернулся. Еще — попал. Не спрячешься. Ты за каждую слезинку у меня ответишь. На земле будешь валяться, пока она не простит. А когда это случится, отцу скормлю, пусть приструнит сыночка. Надоело, что перед ним все хвост заносят. Я заставлю его исчезнуть с моих радаров раз и навсегда, чтобы не бояться отпускать Веру одну, ожидая мести малыша с заниженной самооценкой, который способен только на подставы.

Андрей пытается защищаться, но я включил режим машины. Чтобы не случилось сейчас, не остановлюсь, пока он не ляжет. Бью из раза в раз проверенными комбинациями. Раз, второй, третий и он падает.

Вижу по глазам. Боится. Правильно делает. Барон дает знак наблюдателям. Теперь все. Срываюсь с места, забывая про традиции.

Несусь, как сумасшедший, к той, чье «Глеб» услышал даже сквозь толпу, сквозь привычный блок. К той, кого сейчас нагло лапает посторонний мужик, а она, как дурочка, улыбается, видя меня, не забывая плакать. Переживала, подмечаю краем сознания. В его взгляде облегчение, радость, спокойствие. А тогда я видел страх.

На ходу замахиваюсь и отбиваю охранника от нее. Тот падает на пол и боится. Правильно делает. Перебор. Прихвостни Барона тоже получат по заслугам. Даже та, кто подставила с лентой, поплатится.

— Еще хоть раз, тварь, лапы протянешь, вырву с корнем. Чтоб на километр рядом с ней не видел. Все ясно? — кивает, потому что спорить бессмысленно и равно получить на орехи. — И ты, — разворачиваюсь и иду на второго охранника. — Еще раз подобное повторится, будете оба на земле валяться. Все ясно?

Кивает. Его спасет только то, что не лапал, хотя невмешательство тоже заслуживает наказания. Но сейчас не до этого. Застываю напротив Веры. Смотрю в её голубые глаза, и прибить хочется, что пришла, и сжать до хруста, потому что цела, так, отделалась испугом. Только без наказания оставлять нельзя.

Главный. Меня нужно слушать. Нет такой причины, которую я не могу решить, а она пришлёпала сюда за деньгами. Выясню всё, но сейчас хочу другого. Дикого. Примитивного. На чистых инстинктах…

— Живой, — срывается с дрожащих губ, и меня накрывает.

— А ты попала, — закидываю катастрофу на плечо и несу в раздевалку.

Она и пискнуть не успевает, как я уже подхожу к нужной двери, выбиваю ее с ноги, потому что заперто, а мне нужно зайти. Дверь с грохотом впечатывается в стену, а потом ногой захлопываю. Слышу, как ничего не выходит. Плевать. Сейчас мне нужно другое.

Понять, что цела. Почувствовать, что рядом. Что сердце бьется, что кожа такая же бархатная под моими грубыми пальцами.

Сажаю ее на стол, вклиниваясь меж разведённых ног. Смотрю всего секунду и прижимаю к себе. Теплая, такая же мягкая. Моя. Держусь из последних сил, чтобы не наброситься на нее, как голодный зверь. Нужно взять себя в руки, пока могу. Адреналин бушует в крови, требуя выхода. Самое простое — это она, манящая, желанная, доступна для любого безумства.

Страстная девочка, которую просто приласкай правильно, и будет огонь. Мы настроились еще в прошлый раз на одну волну. Чего мне стоило тогда сдержаться, словами не передать. Ломать не хотел. Вот и сейчас, я должен обуздать зверя, который требует взять свое, заявить свои права, присвоить.

— Пожалуйста, — срывается с губ, срывая последние предохранители.

— Молчи.

Целую ее, как обезумевший. Да какой там, я и есть обезумевший. Еще вчера, когда она поцеловала меня в торговом центре. Когда попросила о таком, растерялся, не поверил в услышанное, а дело было в муже. Но тогда я об этом не знал. Просто брал то, что хотел, как и сейчас. Все эти дни думал только о ней. Какие фильмы для взрослых в голове только не крутились, где мы в главной роли.

Если бы она узнала, что ее ждет, как только окажемся дома, покраснела бы до кончиков ушей. Хорошая девочка, способна на плохое. Знаю, чувствую. Только отпустить себя боится. Что-то держит. Правила, нормы, страх за меня. Девочка такая девочка. Не развязная женщина, готовая по щелчку, а настоящая, тихая, огонек которой надо распалять.

Перехватываю руки и завожу за спину, когда начинает упираться. Мне нужна она. Неужели не чувствует, не понимает? Она ведь хочет. Чувствую по тому, как отвечает, как льнет, даже отталкивая. Да что не так?

Целую более жадно, кусаю за ушко, трусь щекой, и чувствую, как между нами прокатилась слеза. Потом еще одна и еще.

Вера

Пожалуйста, Глеб. Остановись. Мысленно молю его, потому что горло, словно невидимая рука схватила, а все целует и целует. Его губы целуют лицо. Он кусает за ушко, прижимается щекой к щеке, и тут из глаз бегут слезы. Как бы тело не хотело, я головой не готова. Мы ведь не знакомы. Чужие люди, а я, как…

Чувствую, как его руки застывают на моей спине, мышцы под моими ладошками каменеют, а сам мужчина утыкается своим лбом в мой. Он обхватывает мое лицо большими горячими ладонями и тяжело дышит. Кажется, я остановила локомотив на полном ходу. Ему сложно, в нем кипит адреналин, а тут такое. Но не могу сказать, что не рада его силе воли.

Теперь слезы текут уже от радости. Не сломал. Почувствовал. Понял. И все равно мне страшно, меня колотит внутри, ведь спокойствие может вновь перерасти в неконтролируемую агрессию. Хотя не верю в подобное. Глеб уже остановился.

— Успокойся. Я тебя не трону, Вер. Я не монстр, просто, играет с моим носом своим, от чего сердечко сменяет дикий скач на ровный ритм, потому что больше не чувствует угрозы от другого человека. — Неважно, Вер. Все будет нормально. Этот идиот не подойдет к тебе, а кто подставил тебя с лентой — получит по полной программе.

Его тихий шепот бьет по оголенным нервам. Не могу поверить в услышанное. Что он только что сказал? Все виновные заплатят за мою подставу? Нет, это что-то нереальное. Такого просто не может быть. Нереально.

— Ты в это не поверил? А вдруг я и правда хотела стать чьим-то призом? Мы ведь не знакомы с тобой. Я для тебя чужая. А ты…

Слышится тяжелый вздох. Я для мужчины, словно глупый ребенок, которому нужно объяснять элементарные вещи. Но я так отвыкла от человеческого тепла и веры, что страшно признавать услышанное. Кто поверит детдомовскому ребенку, лишенному тепла, ласки, заботы, что это не он, а кто-то другой украл конфету в магазине? Никто. На таких, как я, вешают ярлыки, и я часто слышала от друзей мужа, что ему удалось отхватить того редкого человека, которого не сломала и не испортила система, превратив, как модно говорить о людях, в «оторви и выброси».

Глеб заглядывает в мои глаза и на полном серьезе говорит то, от чего в моей груди расползается приятное тепло и согревает не только тело, но и душу.

— Ты хорошая, Вер. Чистая и искренняя. От тебя не ждешь подвоха, потому что это для тебя омерзительно. Ты честна с другими, того же и ждешь к себе. Будь ты оторвой, приняла бы мое предложение сразу. Да какой там, ты бы еще в ту ночь, когда тело явно хотело большего, не стала бы упираться. Ты бы легла со мной. Но ты стояла на своем, а я не стал ломать. И сейчас не буду. Ты сама попросишь, и вот тогда во мне сдохнет джентльмен и терпила.

Это он мне сейчас про джентльмена и терпеливого человека говорит? Я до сих пор в шоке от того, как он со мной обошёлся на парковке у своего дома. Это была самая настоящая пещерная дикость, которая… должна признаться, мне понравилась. Так неожиданно, собственнически меня никто не тащил домой. Хотя, и кандидатов не было. Но все равно, это так по-живому.

— Ты не джентльмен. Ты пещерный человек, который закинул меня на плечо и уволок в свою берлогу в тот день. Но я тебе благодарна, — хочу говорить дальше, но, кажется, мою пламенную речь не хотят слушать, потому что резко стаскивают со стола, заставляя встать на ноги.

Ноги немного ватные, и я стою только благодаря его поддержке. Он не говорит ничего. Переплетает наши пальцы и, взяв ключи с какой-то полки, так и ведет меня за собой в одних шортах. В голове тысячи возмущений, а по факту — спокойный шаг, вернее бег, ведь мужчина сильно торопится.

В зале слышна суета. Кажется, бои все еще продолжаются. А мы выходим через парадный выход, мимо девочек на ресепшене. Они провожают нас удивленным взглядом. Еще бы, вид у нашей парочки странный.

Подходим к черному монстру, в который мне помогают залезть. Игорь никогда так не делал, хотя был повернут на всяких фишках, но подобного не делал даже на публику, а тут чужой человек. Приятно и больно одновременно. Почему так происходит, что чужие ближе родных? Никто не ответит. Просто скажут, это жизнь. Сложная и неоднозначная. И в которой мы не всегда счастливы в браке.

Пытаюсь застегнуть ремень безопасности, пока Глеб садится в машину, но не получается. Пытаюсь справиться с замком, но он не поддается. Тихо скулю, Глеб успевает сесть на водительское место, а я все никак не справлюсь с ремнем. И тут моих рук касаются чужие пальцы, забирают хлястик, ловко справляются с замком. Мужчина заводит мотор. Молча. А я все же решаюсь спросить.

— Куда мы? — спрашиваю и надеюсь на понимание, потому что не хочу, чтобы думал о недоверии с моей стороны.

— Скоро увидишь. У меня скоро боли начнутся, давай отложим разговор для более удачного места.

Мне интересно, куда он собрался. А главное — за чем. И почему со мной? Разве ему не проще посадить меня в такси, а самому со всем разобраться в плане ушибов? Может, ему нужно обезболивающее принять, а, вместо этого, он со мной возится.

Смотрю на него и вспоминаю, что его отмутузили на славу. А я и забыть об этом успела, даже смотря на ссадины на лице, которые стоит обработать.

— Вот и хорошо, — отвечает спокойно, приводя монстра в движение.

Мы срываемся с места, и когда выезжаем с парковки, мне кажется, что я замечаю среди машин искаженное гримасой гнева лицо мужа. Нет, это мираж. Просто стресс играет со мной злую шутку. Жмурю глаза, а открыв, уже вижу пустоту. Даже оборачиваюсь. Там никого. Мне показалось. Просто показалось. Наверное.

Вера

— Мы приехали к тебе? — все же удивленно спрашиваю, хотя и понимала, что выбор у нас не велик.

Но почему-то мне казалось, что мы поедем в ту квартиру, которую он одолжил у друга. Я воспринимаю ее как нейтральную территорию, а тут его логово, в котором всего одно спальное место. Помню.

— Пошли, — это все, что он говорит, выходя из машины.

Я молча следую за ним. Замечаю, что его движения стали не такими расслабленными. В них появилась резкость, скованность, а на теле потихоньку проступают синяки. В квартиру заходим молча. Глеб идет на кухню и залпом выпивает стакан ледяной воды, достает из морозилки лед. Слежу за его отточенными до автоматизма действиями, не зная, как помочь ему.

Боли, о которых он говорил, явно окутали его, и хочется их хоть немного облегчить. Пока он устраивается на стуле, беру кухонное полотенце, заворачиваю в него лед, протягиваю мужчине. Не хватало еще, чтобы голый лед приложил.

— Где у тебя аптечка? Надо раны обработать, — он кивает на дверцу навесного шкафа, в котором я нахожу все необходимое.

— Будешь доброй медсестричкой? — говорит с усмешкой.

Можно было бы оскорбиться, обидеться и уйти, но ведь ему банально больно, поэтому так себя и ведет. Скрывает за колкими интонациями то, что настоящий мужчина никогда не покажет, свою слабость. Пока он кладет на правую руку компресс, оставляя ее лежать на барной стойке, готовлю вату, перекись и пластыри.

— У тебя лицо разбито, надо все обработать, — поворачиваюсь к нему, развалившемуся на высоком стуле, и поражаюсь тому, что даже сейчас он продолжает делать все, чтобы привлечь мое внимание к себе.

Сложные и странный он человек. Не знаю, как к нему подступиться, чтобы узнать лучше. Хотя, самое главное я уже поняла, он мне верит, и это главное. Будь я на его месте, точно бы не поверила, что не виновата.

— В душе смою, — отмахивается от помощи, чем колет в самое сердечко.

Не удается держать лицо. На нем проскальзывает тема обиды, ведь я хочу отплатить добром за добро, и он это замечает. Слышу тяжелый вздох и вскидываю на него взгляд.

— Ладно, играй в доктора. Мне просто все равно с себя все смывать. Не привык я, что кто-то мне помогает.

Почему-то от этого факта становится тепло на душе.

— Хорошо. Я буду дуть, чтобы так не щипало, — Глеб ухмыляется и притягивает меня ближе к себе.

Располагаюсь между его разведённых коленей и прыскаю перекись на рану. Она шипит, образовывая пенку, и я подхватываю стекающие капельки ваткой и дую на ранку. Мужчина усмехается, поглаживая обнаженную кожу бедра. Не знаю, зачем это делает, но мне приятно. Не хочу одергивать его. Может, его это успокаивает ко всему прочему.

— Расскажи мне все о себе. Почему от мужа ушла, что в клуб привело, да еще и дважды. Все расскажи, — вроде не давит, но стальные нотки в голосе слышны.

Смотрим друг на друга долгую минуту, за которую я успеваю кучу всего передумать, и понимаю, что все же он заслужил правду. Хватит скрывать от него. Может, мне и правда пора все кому-то рассказать, тогда и душа перестанет так ныть.

— В торговом центре это были мой муж, моя подруга и его любовница в одном лице, и их сын. Я застала их у нас дома в тот вечер, когда оказалась у тебя под колесами.

К горлу подступил ком, но я продолжаю. И про то, как подругу приютила, про Артёма рассказываю. Как мальчик спас меня от депрессии в свое время после потери малыша, про то, что было после того, как Глеб привез меня домой тогда. Все выкладываю. С каждым сказанным словом во мне растет напряжение. Оно, как снежный ком, все нарастает и нарастает, а потом разваливается на тысячи снежинок.

— Ну, а дальше ты знаешь, — выдыхаю, стирая со щеки непрошенную слезинку.

Казалось бы, еще и недели не прошло, а уже столько событий, перевернувших жизнь с ног на голову. Одно радует, пока говорила, на лице Глеба промелькнуло столько эмоций, но ни одного отвращения в мою сторону. Хоть что-то радует. И мне действительно сейчас легче. Долго молчала и подавляла все в себе. Нельзя было, надо было хотя бы поплакать. Сейчас, словно струна лопнула, и можно двигаться дальше.

Только понять осталось, куда двигаться, и главное, как. Жду, когда Глеб что-нибудь скажет. Но он молчит. Долго. Что творится в его голове — непонятно. Страшно, что скажет «прощай» и попросит уйти. Хочется, чтобы не бросил, чтобы ему было на меня не плевать.

Он так целовал меня, что и ежику понятно, что-то ко мне он испытывает. Как в октагоне. Мне показалось, что он дрался там за меня. Ему важно было отстоять меня, а не одержать победу ради победы.

— Так, — вздрагиваю от его голоса, настолько неожиданно он звучит. — С документами вопрос решаем. Про твою бабу Машу услышал. Операцию я оплачу.

— Нет! Это дорого, Глеб. Ты с ума сошел? — он с ума сошел.

Она же ему никто! Он не может так просто взять и оплатить лечение. Не может ведь? Пытаюсь вырваться, но он не дает от себя отойти. Даже руку со стойки убирает, чтобы не отошла. Держит крепко и говорит так, что все внутри замирает.

— Твое «Сама» осталось за порогом. Деловая колбаса? Хорошо, как заработаешь, вернешь. Разговор закончен, — что? — Я хоть и борец, но сутками охранять тебя не собираюсь. Мне проще решить твои проблемы и нормально строить отношения, чем гонять по городу и вырывать из лап какого-то идиота, который на твой зад позарится.

Хочу возмутиться, хотя и понимаю, что он прав и мне нужно принять его предложение. Но как я отработаю такой долг. У меня нет работы. И пока документы вернут, время пройдет.

— И вообще. Иди в душ, потом я. И еще, кровать у меня так и осталась одна, так что не смей ко мне с благодарностями приставать.

Еще и по попе шлепает, когда толкает в нужном направлении.

Иду и не понимаю, что только что произошло, и почему я промолчала, думая о том, как мы снова окажемся в одной постели. Только теперь все иначе, и что будет ночью — никто не знает. А как мы встретим утро, вообще загадка.

— Но я не могу, Глеб, — разворачиваюсь к нему, отойдя на несколько шагов. — Ты итак мне помог. Остальное слишком. Особенно бабушка Маруся, она посторонняя. Не могу я.

— Все ты можешь. И лучше пользуйся, пока я добрый. А то сейчас в душ вместе пойдем, и я сделаю все, чтобы ты сама попросила, чтобы я нагнул тебя, и…

— Нет, — прячу лицо в ладошках, и чувствую, как краснею до кончиков ушей. — Я поняла.

Соглашаюсь и ретируюсь в ванну, решая отложить разговор до утра.

Вера

— Вы бы еще позже приехали, — возмущается врач. — Мне теперь его вне графика ставить из-за вашей беспечности. Почему, скажите мне, я должен задерживаться?

Не знаю, что ему сказать. На часах начало одиннадцатого, и это самое раннее, как мы смогли приехать. Глеба скручивало от боли. Все же бой был серьезный. Хоть мужчина и делал лицо кирпичом и геройствовал, но я-то видела, какие дерганые у него были движения. Поэтому пришлось дать ему несколько таблеток обезболивающего против его воли, и пока оно хоть немного не подействовало, мы не вышли из квартиры.

Еще и поругаться успели, за что было стыдно. Он не поехал в квартиру, которую отжал для меня. Сказал, что все оплатит. Но ведь мы еще никто, и потом я ему столько денег не всучу. Не возьмет ведь. Я прекрасно это понимаю. Не люблю быть должной. Совсем.

— Еще и телефон не берете. Вообще, уму не постижимо. Взрослая женщина, а ведете себя, как… — и одаривает меня таким взглядом, что хочется сжаться.

На мне вчерашняя униформа, которая совсем не вяжется с серьезным человеком. Я словно не в больницу пришла, а на вечеринку, где хочу показаться деловой колбасой. Из-за внешнего вида, кстати, мне тоже хотелось заскочить на ту квартиру, но так как Глеб не дурак, и понимал, что, помимо одежды, прихвачу и наличку, поехал сразу в больницу.

— Простите, телефон потеряла, — начинаю оправдываться перед ним, но не успеваю даже толком начать, как рядом появляется Шахов.

Видимо, боли сильные, раз так долго шел от кассы сюда. Нужно будет настоять, чтобы сам обследовался. Это ведь ненормально, что еле шевелится.

— Значит так, мужик, децибелы убавь свои, — Глеб пугает врача своей грубостью, и мне это нравится.

На слабого любой может кинуться, а вот на сильного не каждый. Мужчине в белом халате не нравится, что кто-то оказался сильнее него и тоже может гаркнуть.

— У меня в руках тут бумажка, без чека, оплата наличными была, терминал почему-то не работает, подпись кассира, твоя фамилия. Понимаешь, к чему я клоню? — чемпион машет перед врачом белым листом, доводя последнего до трясучки. Что происходит?

— Не посмеешь. Отдай сюда, — кидается на Глеба, но что он может против борца? Ничего.

— Значит так, суслик ты обделавшийся. Сейчас немедленно организовываешь женщине перевозку в клинику «Про-мед», ее там уже ждут. Деньги вернете, как миленькие, а лучше сразу оформляйте перевод все туда же, куда Марью Кузьминичну повезете. И тогда я подумаю, давать делу ход, или нет. Все понятно?

Выворачивая руку, спрашивает Глеб, а до меня с опозданием доходит, что только что произошло. Меня хотели развести на деньги за бесплатную операцию. Это ведь государственная больница, но я растерялась, забыла, что здесь нет платных услуг, кроме взятки врачу за операцию, медсестрам за уколы и анестезиологу, чтобы вышла из наркоза хорошо.

Почему я такая наивная и глупая. Обычно после детдома все более приспособленные, но я как-то все время была то за одной нянечкой, и Олей. Мне не приходилось защищаться, отстаивать себя. За меня это делали другие. Я отдавала долг иначе, головой, домашками, частью заработка от раздачи листовок на улицах. Вот такой жизни не нюхала.

Общагу выделили сразу, на мое удивление. Работу нашла быстро, а там и замуж выскочила. Правда, с последним поспешила, чем саму себя насмешила, не людей. Вся жизнь, как под чьим-то крылом. Вот и купилась на развод. Если бы не Глеб, сейчас бы отдала все до копейки, чем воспользовался бы старый скряга.

— А ты еще докажи, что не подделал это. Ты со своей девкой все подстроить мог? Взял у нас бланк, заполнил его, мою фамилию написал, чтобы оклеветать, — петушится мужчина, на что Шахов лишь ухмыляется. — Я подам на вас в суд за оскорбление чести и достоинства.

— Рискни, потом в кредиты влезешь, чтобы мне компенсацию за моральный ущерб выплачивать. Хочешь устрою веселые дни? — с ленцой произносит мой спутник, чем выбивает врача окончательно из колеи. — Так что, какой путь выбираешь? Возврат денег и перевозка пациентки, или суд, в котором выиграю я? Не зря же видео снял, как у меня оплату приняли.

Мужчины сверлят друг друга глазами. Мы все понимаем, кто победит в случае чего, а кто проиграет. Чемпион среди нас один, и это явно не пухленький мужичок. Осталось только понять, когда в нем закончиться терпение и глупое упрямство.

— Через час ее перевезут, — цедит сквозь зубы пухляш в халате, а я выдыхаю. — Все анализы пусть переделывают. Нет у нас. Там и случай не критичный. Через месяц даже не поздно.

Вот теперь я сижу, открыв рот. Уму непостижимо. Аферист. Хочу кинуться на него, как дикая кошка, но Глеб успевает встать и перегородить мне видимость. Чувствует, что я на грани.

— Пошли в машину. До клиники не долго ехать. Сегодня долгий день, документы пока оформим, и ее там сразу в операционную. Вера. Вер, — с нажимом зовет меня, потому что я упорно стараюсь добраться взглядом до врача, чтобы он понял, как ему повезло, что сейчас между нами человек, настолько у меня говорящий взгляд в эту минуту.

— Вам должно быть очень стыдно за вашу ложь. Играете человеческими жизнями, как хотите, жертв среди близких выбираете и сосете из них деньги. Да чтобы вас лицензии, или что у вас там, лишили и вы только на рынке тухлой рыбой могли торговать. Жалкое подобие человека — вот кто вы!

Говорю врачу все, глядя в глаза, когда встаю с места. На душе гадко от лжи, в которую меня окунули, и легче от того, что высказалась. Мерзавец, вот кто он. Мы идем к выходу, а по дороге я замечаю, как начинают суетиться медсестры. Торможу Глеба и прошу дать мне пять минут. Хочу поговорить с бабушкой, подбодрить ее и сама успокоиться. Он кивает и отпускает меня.

В палате четыре женщины. Марья Кузьминична выглядит хуже, чем все они. Бледная, глаза потухшие. Какая ей операция? Если есть возможность, ее бы восстановить немного, а потом уже и на стол. Не хочу, чтобы ей было плохо или она долго восстанавливалась.

Бабушка смотрит на меня с теплотой, чем греет душу. Какая она добрая. Видно, что жизнью побитая, и все равно человечная, отзывчивая. Ворчит по-стариковски за то, что в платную клинику отправляю, что продала украшения, чтобы оплатить ей операцию. А как услышала, что мне мужчина помогает, вообще причитать начала. Еле успокоила, что хороший.

Прощаемся минут через десять, когда она стребовала с меня обещание быть осторожной. К концу встречи даже вижу блеск в её глазах. Это радует и успокаивает.

Выхожу из палаты с легким сердцем, насколько это возможно, и подхожу к Глебу. Он ничего не спрашивает, все итак написано на моем лице. Молча идем в машину и стоим на месте. Понимаю, что хочет о чем-то спросить, но я теряюсь в догадках.

— Ты подумала над моим предложением? — и поворачивает голову, а я не знаю, что ему ответить.

Ну, почему он задает этот вопрос сейчас, когда я не соображаю, что происходит? Я хочу ответить согласием. Я готова ответить согласием. Но этот ход конем пробуждает внутри дух бунтарства. Детского, глупого такого, совершенно неуместного. Невозможный мужчина. Он чувствует, когда можно и нужно гнуть свою линию. Когда противник, ну, то есть, собеседник уязвим, и над ним легко одержать победу.

— Я жду, Вер, — не давит голосом, только энергетикой.

Жучара он, скользкий и изворотливый уж. Ну, блин, как так можно?

— Ты понимаешь, что в клуб тебе дорога заказана? И дело не в том, что ты там для барона как красная тряпка для быка. Дело во мне. Я не позволю тебе туда пойти.

— А если не туда? — не то чтобы у меня были варианты, но подразнить-то хочется, чисто из вредности.

— Вера, — рычит так, что хочется вжаться в сиденье, что, собственно, и делаю. — Ты сейчас с огнем играешь. Ты не поняла еще, что ли ничего? Думаешь, сможешь вот так собой рисковать, крутить своей задницей перед другими? Баста, карапузик! Не будет танцев, диджей в отключке, музыка сдохла.

— Не кричи на меня!

Пытаюсь пискнуть на него, потому что не понимаю, почему он сорвался. Я ведь ничего такого не сказала и не сделала. Что с ним сейчас происходит?

— Что я должна была понять, Глеб? То, что моя жизнь пошла кувырком в один миг? Что умудрилась создать кучу проблем и себе, и тебе? То, что должна тебе по гроб жизни теперь? Что я должна была понять? Ежику понятно, что в клуб не пойду. Я не глупая. Ты оплатил операцию, а ту часть суммы я отработаю. Я на этот бой пришла, потому что мне срочно нужны были деньги, ты не взял трубку. У меня была паника, и я натворила дел.

— Это не паника, это глупость, Вера. Самая настоящая глупость. Ну, не дозвонилась ты до меня сразу, к чему все было? До утра я бы ответил и, естественно, помог. Ты поступила, как ребенок. Ты вообще не знаешь взрослой жизни. Как в вакууме жила.

Бросает в меня то, что я и без него знаю. Да, мне повезло, что за мной даже в детском доме было кому присмотреть. Повезло, что от нападок меня защищала Оля. Да, были трудности, но я больше жила, словно белая ворона, в специальном интернате, куда богатенькие родители сбагривают детей. Не знаю, как, но я осталась наивной, слишком доброй и доверчивой. Но я не жалею об этом. Я просто живая, человечная и отзывчивая.

На остальное мне плевать. Главное в жизни — быть хорошим человеком. Пускай это не модно, все равно, что такие люди, как я, часто попадают в беду. Но далеко не все, как я, отдадут все, лишь бы помочь. И это не фарс, это просто характер. Мне не жалко себя, мне жалко тех, кто нуждается. Я что? Руки-ноги есть, здорова, все у меня будет. А та же бабушка Маша. Кто ей поможет, кроме меня? Никто.

— Думай, что хочешь, — отворачиваюсь к окну, потому что не хочу сейчас разговаривать.

Мы можем наговорить много лишнего. В нем говорит физическая боль, и страх, во мне — обида. Не лучшее сочетание. Да, хочется кричать, биться в истерике, но толку? Нужно успокоиться.

— Отлично, она еще и отвернулась.

— Мне кажется, мы оба на взводе. Я согласна на твое предложение, но прошу, давай не сейчас выяснять отношения. Тебе ехать еще, я жить хочу. Поругаемся дома, если так хочется, а сейчас в больницу, — относительно спокойно продолжаю, чудом взяв эмоции под контроль. — И еще. Сколько там вышло по сумме? Сколько я тебе должна?

Глеб смеряет меня долгим взглядом, а потом выдает смешную фразу.

— Желание будешь должна. Любое, но не переживай, все в рамках приличия и закона.

Хочу возмутиться, но понимаю, что ему диктовать условия. Если что, буду хитрить и уламывать. Киваю, и он выруливает с парковки. День затягивается. В частной клинике, куда он привозил меня в первую встречу, все было готов к нашему приезду.

Когда только успел все организовать. Не понимаю я его. Мы ведь чужие. Почему он так заботится и помогает? Ладно бы любил, но ведь… Да нет, не любит он меня. Максимум, мужской интерес и азарт охотника. Не больше.

Пока я занимаюсь бабушкой, он ходит по своим врачам, потому что я оказалась очень настойчивой. Вдруг ему во время боя что-то сломали и, не приведи случай, внутреннее кровотечение? Нет, я не готова сейчас выхаживать сразу двоих. Но, к счастью, оказалось, что у него сильные ушибы, и для него прописали «стандартный» набор препаратов.

Операцию бабуле назначили через четыре дня, поэтому мы спокойно поехали на квартиру, где все мои вещи. Глеб был уже в относительной норме и двигался свободно. Это не могло не радовать. Все же его боль до сих пор фантомно переходит на меня. Не могу игнорировать это. Может, он меня не любит, но я в него влюбляюсь. Впервые в жизни мне кто-то так дорог.

Поднимаемся в квартиру в десятом часу вечера. Включать свет не хочется, поэтому ограничиваемся торшерами. Зря только все распаковывала. Придется снова собирать по пакетам.

Беру футболку и бриджи, смотрю на развалившегося на диване Глеба и жду, когда он уйдет. Вот только он не торопится. Жадно смотрит на меня цепким взглядом.

— Глеб. Выйди, пожалуйста. Мне переодеться надо, — голос хриплый, потому что стыдно о таком говорить. Слишком личное.

— Так переодевайся. Я тебе не мешаю.

— Ладно, тогда я в ванну, — только хочу сделать шаг, как он пригвождает меня словами к полу.

— Ты должна мне желание, Вера. Переодевайся. Здесь. Я не трону, но от компенсации не отказался бы, за потраченные нервы. Полюбуюсь красотой. Давай. И мы в расчете.

Глеб

Смотрю на Веру, в этих дурацких шортах и блузке, которые на грани приличия, и в штанах становится тесно, и плевать организму, что все болит после боя, что хочется свалиться на мягкую постель и пролежать минимум сутки, пока не отпустит. Даже обезболивающие не помогают до конца облегчить состояние. А тут еще и она.

Стройные ножки, хорошие формы, глазища эти удивленные. Только об одном могу сейчас думать, как срываю с нее все ненужные тряпки и, повалив на диван, отлюблю на максималках. Как она будет извиваться подо мной, выгибать спинку, прижимаясь к груди.

Ох, как бы я выпустил пар с ней, за все свои страхи, которые не скажешь прямо. За нее ведь бился, пытался сохранить себя, и чуть не проиграл. Завтра Серега вынесет мне мозг за это, пройдется по нервам, но разве я мог поступить иначе? Нет.

Она моя. Только так. А свое я никому не отдам. Сам остался бы лежать в чертовом октагоне, но и противник бы лежал рядом, но никак не подошел к ней.

Нет, есть вещи важнее поясов и титулов. И самое важное в моей жизни сейчас прижимает вещи к груди и не знает, что делать. Умиляюсь этой картине, запоминаю каждый жест, каждый вздох, чтобы потом вспоминать, когда останусь один.

Не могу тронуть. Обещал. И она не готова. Тело — это одно. Мне не составит труда зажечь ее, сделать так, чтобы желала. Но нужно ли мне это, когда головой она не готова? Когда на утро, вместо продолжения безумства, она скажет, что это была «ошибка».

Да и не хочу я брать ее так. Хочу, чтобы сама сдалась. И я сделаю это. Теперь все козыри в моих руках: долг, работа, жилье. Вера в моей власти. И да, мне нужна еще одна победа прямо здесь и сейчас.

— Глеб, — жалостливо пищит, чем вызывает умиление. На мгновение забываю, сколько косяков она совершила меньше, чем за сутки, что случилось из-за ее глупой выходки, но быстро беру себя в руки.

— Нет, Вера. Но если хочешь, можешь отвернуться, — а я нагло подсмотрю через зеркало, усмехаюсь собственным мыслям.

Она рвано выдыхает и поворачивается ко мне спиной. Смотрю в отражение. Вера смотрит на пуговицы блузки, что-то бурчит под нос. Подавляю в себе желание спросить, куда меня посылает, но сдерживаюсь, иначе детское кино для взрослых закончится.

Дрожащими пальцами девушка расстегивает блузку и скидывает ее с плеч. Дыхание перехватывает от вида полной груди в телесном лифе из полупрозрачной ткани. Я, конечно, понимал, что комплект провокационный, и вот эта розочка в ложбинке стала моим личным контрольным, когда покупал, но я не предполагал, что лиф может так смотреться на Вере.

Роковая красотка в костюме ангела. Не меньше.

Пока представляю, как подошел бы сзади, спустил по плечам бретельки, Вера стягивает шорты. Да чтоб вас. Вот трусы к этому лифу я уже не глядел. Да, они прозрачные, чтоб вас всех. Еще и с розочками на поясе.

— Ар-ррр, — не могу сдержать рыка, потому что мне уже больно от желания, и тут заноза совершает большую ошибку.

Поворачивается ко мне, давая возможность рассмотреть прекрасное тело без искажения.

— Глеб, тебе больно? Что с тобой? — позабыв обо всем, подлетает ко мне прямо вот в таком виде, делая тем самым только хуже.

Теперь меня будет преследовать ее родинка на левой груди в виде ромбика, тонкая полоска от ожога на правом боку рядом с трусиками, тонкие ключицы.

— Не молчи. Врача? — тянет ко мне свои руки, желая помочь, чем окончательно срывает тормоза. — Ой.

Пищит, когда тяну ее на себя, успевая усадить к себе на колени и впиваюсь в манящие губы отчаянным поцелуем. Прижимаю к себе, не даю отстраниться, ломаю сопротивление. И она сдается. Перестает упираться кулачками в грудь, слабеет, позволяет творить с собой что угодно. Сама жмется к груди, обвивает шею руками, а потом и вовсе запускает пальчики в волосы, добивая остатки самоконтроля.

— Что же ты со мной делаешь, Вера? — целуя лицо, рычу в перерывах.

Ее рваное дыхание и жадные касания провоцируют не сдержать обещание, но так хочется наплевать на свои же слова. Только кем я буду перед ней, перед собой? Тряпкой, слабаком. Но как же сладко целовать ее мягкие губы, как приятно чувствовать бархат кожи под ладонями. И эти тихие стоны с хныком нетерпения…

Черт.

Впиваюсь в ее губы и заваливаю на спину, готовый пойти до конца.

Вера

Поцелуй становится все жарче и жарче, прикосновения откровеннее. Чувствую его желание и не понимаю, почему мы медлим. Мне хочется, чтобы Глеб продолжал, но он почему-то медлит. Такое чувство, словно он дает себе последнюю секунду, и сам себя тащит за шиворот. Тянусь к нему, отвечаю со всей силой, зарываюсь пальцами в волосы.

— Нет, все, Вер. Стоп, — говорит между поцелуями и отстраняется. — Собирайся, я подожду в коридоре.

Выходит из зала, еще и дверью громко хлопает. Пытаюсь выровнять дыхание, но выходит скверно. В душе бушуют эмоции. Обида, желание и… благодарность.

Я потеряла голову, отдалась во власть чужому мужчине. Сейчас не списать все на страх, адреналин в крови и так далее. Я точно влюбилась, а он не факт, поэтому и остановился. Мне нужно быть ему благодарной, что проявил благородство, а, вместо этого, жалею себя.

Почему все так со мной? Что я делаю не так? Тот, кому я не нужна, по сути, была никогда, при удобной возможности сразу на меня полез, а тот, с кем была бы не против, сам от меня ушел. Вон, стоит в коридоре и ждет, когда выберусь из комнаты и поеду к нему.

Глупая это затея — быть его домработницей, но он прав, мне не заработать таких денег быстро, а, разгрузив его быт, смогу хоть чем-то отплатить. И может, найду подработку. Вдруг в его доме есть семьи, которым нужен клининг? Если Глеб будет не против, я бы этим занялась. Его же деньги возвращать ему не хочется. Пусть это и только часть суммы, но все же.

Мы никто друг другу, он сейчас это прямо сказал. А я. Нет, не хочу думать. Но и сдаваться не хочу. Он хочет меня, я ведь чувствую! И белье купил такое, от которого кончики ушей краснеют. Не просто так ведь. Верно? Глеб просто играет в благородство, боится сомнений с моей стороны.

И, возможно, правильно делает. Что ждет нас потом, когда страсть поутихнет, когда я буду спасена? Где гарантия, что мои чувства к нему не больше, чем просто благодарность. Знаете, как у больного человека, бывает, возникают чувства к спасителю, которые он путает с любовью. Так может, и у меня то же самое? И, в отличие от меня, Глеб способен взглянуть на все здраво.

И все равно, что-то внутри меня протестует, говорит, что это не обман, а самые настоящие чувства. Мне не пятнадцать, чтобы вновь обмануться, и Глеб не первый мужчина в моей жизни. Сколько лицемеров и негодяев повидала, которые притворялись добряками.

— Хватит, — бурчу сама себе под нос и встаю с дивана. Откидываю вещи в сторону и снова лезу в немногочисленный гардероб. Милая майка с рисунками бантиков, сверху рубашка и узкие джинсы. Не хочу выделяться. Не сейчас. Надо доехать спокойно до его квартиры.

Бросаю все в пакеты, которые не успела далеко убрать и через полчаса вытаскиваю все в коридор. Глеб ничего не говорит, просто подхватывает вещи, и мы спускаемся вниз. Ничего не говорю тоже, потому что не знаю, стоит ли. Если бы хотел расставить все точки над пресловутой гласной, сам бы завел речь, а раз нет, то я верно уловила его молчаливый посыл.

В машине прикрываю глаза и удивляюсь, когда открываю глаза, услышав, что мотор черного монстра заглушен.

— Зачем мы здесь? — глядя на торговый центр, задаю, наверное, самый глупый вопрос в своей жизни.

— Увидишь. Пошли.

Не дожидаясь ответа, он выходит из машины и идет ко входу, и мне ничего не остается, кроме как выйти и следовать за ним. Слышу звук сигнализации, и мы входим в центр. Иду бездумно, смотря под ноги. Не верится, что недавно сдавала здесь украшения в ломбард и спасалась от мужа.

Едем на эскалаторе наверх, а там в именитый магазин мебели. Удивленно смотрю на мужчину, но мне кажется, ему все равно на мое удивление, потому что спокойно проходит вглубь к зоне матрасов и начинает падать на все кровати, попадающиеся ему на пути. На третьем приземлении мое терпение заканчивается.

— Глеб, зачем мы здесь? У тебя хороший матрас ведь.

И я не лукавлю. Помню до сих пор, как мне было удобно в чужой постели. Такого мягкого чуда я не помню. Муж любил жесткие, и то, что у меня спина на них отваливалась, ему было все равно.

— Глеб, — снова зову его, скрестив руки на груди, потому что мужчина только недовольно сморщил нос и перепрыгнул на другую кровать.

— Добрый вечер! — к нам подошла симпатичная девушка-консультант по имени Дарья. — Вы с супругой определились, какой матрас хотите? В этой зоне у нас только жесткие и средней жесткости модели, — елейный голосок молоденькой куколки резко раздражает, потому что она явно заигрывает с Глебом, и плевать, что рядом с ним «жена».

— Нет. Мы вас позовем, если понадобитесь, — буркаю вместо Глеба и иду в другой зал, где, по идее, и стоят мягкие матрасы, от которых у нас с Шаховым кайфуют спины.

— Не ревнуй, — приобняв за талию, мужчина шепчет на ушко, заставляя меня смутиться.

Неужели все так очевидно со стороны. Какой кошмар. Сама себя выставила глупой нервозной дамой. Ух, Глеб, с тобой сложно держать себя в руках.

— Не ревную. Это ты, как кобель последний, слюнки пускаешь на кости. Что только нашел в этой погремушке, — буркаю и становлюсь перед интересной моделью кровати из красного дерева. Резная высокая спинка, прямые ножки. Простая и изящная. Все, как я люблю.

— Ревнуешь. И мне это нравится. Слушай себя, и все будет изи, Вера. А пока.

Только хочу спросить, что «пока», как меня подхватывают сильные руки и кидают на кровать, как мешок с картошкой, а потом и рядом со мной приземляется мужское тело. Но и этого ему мало! Глеб внаглую затягивает меня на себя, перекинув мою ногу через свое бедро, ставя нас в не самую пристойную позу перед посетителями и сотрудниками.

Хочу встать, даже руки выставляю на уровне его головы и пытаюсь выпрямиться, но крепкие руки нагло сжимают попку и не дают встать. Наоборот, помогает удобнее устроиться на бугре в своих штанах.

— Не стоило так одеваться. Мне нравится твоя жо… — прочищает горло и продолжает. — Задница в этих джинсах. Ты явно нарываешься, Вера. В тараканах в своих разберись, и тогда продолжим, — сильнее сжимает половинки и подвигает на себе, и резко валит на спину, нависая надо мной.

Мы, как два любовника, что не могут определиться, кто будет вести. Вот и мечемся по постели.

— Хм, простите. Вы выбрали? — слышу смущенный девичий голосок, и только сейчас вспоминаю, что кувыркались мы не дома.

Черт!

Вера

В студию возвращаемся очень поздно. Как я со стыда в магазине не сгорела, не знаю. Даже после вопроса консультанта, Глеб еще немного полежал на мне. Потом сказал оформлять заказ, и ткнул еще пальцем в большой угловой диван, который, если разложить, то получится приличное спальное место.

На вопрос «зачем», мужчина отмахнулся. Мебель должны привести в срочном порядке завтра. А это значит, что сегодняшнюю ночь нам предстоит провести вместе, и я не знаю, как нам устоять. Нас накрывает. Мы оба хотим большего, но почему-то Глеб тормозит. Я до сих пор не понимаю, каких тараканов в голове мне нужно разогнать.

К мужу я не вернусь. С бабушкой все в порядке. Мне только деньги надо вернуть Шахову. Все. И ведь если прямо спрошу, не ответит.

Подсушиваю мокрые волосы полотенцем и мучаюсь вопросом, что было бы, не остановись он на той квартире. Что было бы дальше. Да, это страсть, это желание. Да, потом бы нас ждала неловкость. Скорее всего, это чувство мучало бы только меня, и то из-за внутренних комплексов. Спать с тем, с кем непонятно, что впереди — это ужасно.

С этим Глеб просил разобраться? С внутренними метаниями? Только это так не работает. Со стороны мы все герои, всегда легко даем советы. А на деле что? Мы глупеем, теряемся и совершаем ошибки. Сколько раз я ловила себя на мысли, что можно было ответить так, а не вот так, и тогда все могло бы разрешиться иначе. Но поздно.

Не спорю, есть такие, как Оля. Они в любой ситуации сохраняют спокойствие, никогда не теряются, ведь всегда они ведут, а не ими играют. Не умею я так. Мне так некомфортно. Мир меняется с нас, и пусть я буду глупой девчонкой, что видит мир в розовом свете, но я хочу верить в доброе и светлое. Есть же такие, как Глеб, что способны быть людьми.

Он мог бросить меня, не спасать, но не сделал этого. А приставания? Он включил голову и спас нас обоих. Я не готова к близости, хоть и хочу ее.

Смотрю на себя в слегка запотевшем зеркале и не узнаю. Глаза снова горят. Не так, как раньше, нет, но в них снова просыпается жизнь. Игорь потушил меня, а Глеб разжигает, медленно, хитро и правильно. Я потерянная, растерянная, и он не дает мне сорваться. Совершенно чужую тетку держит на плаву, не просит ничего взамен.

— Хватит заниматься самобичеванием, — твердо говорю сама себе. — Все в жизни к лучшему. И Глеб тоже. Хватит, хватит жить прошлым, Вера. У тебя новая жизнь, новые горизонты. Скажи спасибо, что не в сорок лет узнала, что муж гуляет. Пора забыть все и начать новую жизнь.

Накидываю на плечи махровый халат Глеба и решительно выхожу из ванной. Мне пора перестать бояться хотя бы этого мужчину. Нас тянет друг к другу, и тараканов можно разогнать, лишь делая шаги на встречу, а не только назад. Он сделал свои, теперь моя очередь, сделать хотя бы один на встречу, или очередной назад. И вот последнее совсем не хочу делать.

— Ты чай готовишь? — в кухонной зоне приятно пахнет мятой и мелиссой.

Слышу ухмылку Глеба, но он не спешит оборачиваться. Что-то делает, стоя ко мне спиной, и это точно не чай. Не слышно ни стука ложки о бока чашки, когда размешивают сахар, ни наклона руки с чайником. Он словно что-то раскладывает по тарелкам.

Да нет. Не может Глеб готовить. Он даже яичницу не в состоянии приготовить, уверена. Он же мужчина! Игорь даже кофе сварить сам не мог, а хлеб отрезать и бутерброд на перекус соорудить — вообще из ряда фантастики. Нет, мне все кажется. Просто фантазия бушует.

— Чай, — фыркает с наигранной обидой. — Усаживай свою попку и готовься испытать самый большой вкусовой…

— Глеб! — визжу, понимая, что он собирается сказать.

— Что, Глеб? Какая ты фиалка нежная, Вера, — недовольно цыкает, пока я прячу лицо в ладошках от стыда. — Выползай из укрытия, улитка, или черепашка. Не знаю, какую роль ты там себе отвела.

Слышу шорохи и несмело поднимаю на него взгляд. Глеб стоит ко мне лицом в майке, что облепила его идеальное тело, а в руках тарелка со сложным сэндвичем и чашка дымящегося чая. Роняю челюсть где-то на уровне пола и ищу на кухне следы коробок из доставки, но не нахожу их.

— Ты сам приготовил? — хриплым голосом спрашиваю, все еще находясь под впечатлением.

— Вер, я одинокий мужик под тридцатку. Конечно, я умею готовить элементарное. Бутер сварганить и чай заварить для меня не проблема. Да даже макароны сварить и что-нибудь в них кинуть могу, начиная от сыра и заканчивая фаршем с томатной пастой. Все не так безнадежно, — еще и подмигивает, окончательно меня добивая.

А такие мужчины реальны вообще, или я в ванне поскользнулась, ударилась головой и сейчас вижу галлюцинацию? Ну, ведь не может мужчина быть таким идеальным. Но ароматный чай, что ставят передо мной, и аппетитный сэндвич заставляют поверить в реальность происходящего.

— Спасибо, — хватаю пузатую чашку и прячусь за ней, пока он лениво обходит вокруг меня.

— Я благодарность другой валютой принимаю, Вера, — проводит пальцами вдоль позвоночника, обжигая прикосновением даже сквозь ткань халата. — Не хочешь со мной в душ? М?

Глеб

— В целом, видимых повреждений нет, но все же теперь я бы вообще исключил нагрузку, — говорит док, рассматривая снимки руки.

Черт. Этого я и боялся. Все же, сбил все, пока квасил морду Барону. Но иначе его было не победить. В той ситуации было нельзя. Плевать было бы на все, даже если бы проиграл, если бы не одно «но». Красивое и важное, с перепуганными глазами и красными от смущения ушками. Я не мог дать ему воспользоваться моей женщиной. Кем бы я был? Никем.

Даже если бы переломал руку о его голову, не жалел бы. Есть вещи куда важнее, чем титульные бои. Тем более, я не собираюсь зарабатывать всю жизнь этим. Скорее, это внутренний пунктик, который почему-то сейчас перестал быть главным.

Как вспомню глаза Веры, когда предложил принять душ вместе, так хочется вернуться домой и повторять этот вопрос снова и снова, пока ее внутренние барьеры не падут. Не смогу долго играть в хорошего мальчика и останавливаться. Нужны решительные действия, и в тоже время очень осторожные, чтобы не спугнуть ее.

Хочет она быть со мной, чувствую, но в голове у нее блок. И когда он падет, я ее из постели неделю не выпущу, дорвусь до желанной женщины. Осталось только придумать, как приручить пугливую занозу. Не цветочки же ей таскать. Уверен, ее муженек часто приносил веники в дом, и сейчас я могу этим ей навредить. А других способов произвести впечатление не знаю.

— Все же повредил, — задумчиво протягивает Серый, глядя на дока, а потом переводит взгляд на меня. — Я ведь просил тебя, Глеб. У тебя титульный бой на носу, а ты снова решил поиграть в героя и из-за какой-то девки подставился.

— Выбирай выражения, Серег. Это была моя женщина. Если бы пришлось, я бы повторил это снова, — предупреждающе рычу в его сторону, чтобы не заносился. Не посмотрю, что друг и тренер, тоже получит. — Или ты бы свою вот так на растерзание отдал, лишь бы руку не тронуть?

— Давай без оговорок, Глеб. Ты сделал как проще, не думая о будущем. Может, хватит мозги в желе превращать из-за той, с которой все равно не будешь. Если бы ты был нужен ей, она бы так не тупила. Ты для нее никто, все. Забудь. Дай ей денег и пусть катится в закат.

Сжимаю кулаки, впервые так сильно желая врезать другу. Совсем с ума сошел.

— Нарываешься? У меня нервы не железные. Мы с ней сколько знакомы? Когда ей начать мне доверять? Не лезь в это. Можешь вообще бой отменить, пусть мне присваивают поражение. Плевать. Ясно тебе?

— Ты сейчас пошутил? — ошарашенно смотрит на меня. — Ты столько к этому шел, и все готов бросить?

— Если ты продолжишь разговоры в подобном тоне, то да, брошу. Ты хороший друг, и, если мой титульный бой пошатнет нашу дружбу, я от него откажусь, чтобы и поводов не было. Мы или работаем и идем к победе, не упоминая Веру, или все.

Не дожидаюсь ответа от друга, потому что он до сих пор в шоке. Я все сказал, теперь выбор за ним. Сам подготовлюсь к бою. Не первый бой, не первая травма. Справлюсь. Но друга терять не хочу. Кроме него, в моей жизни больше нет никого. Сложно доверять, когда в спине не один десяток ножей от предателей. И тот, кто помогал их вынимать, часть принял на себя, мне дорог, и пусть он пока не понял этого.

Гоню по вечерней трассе, чтобы успокоить нервы и не пугать взвинченным состоянием Веру. Вспоминаю все, через что мы прошли за эти годы с Серым. И ночёвки в участке, первые школьные драки, защищали друг друга в подворотнях. Всегда вместе, несмотря ни на что.

Домой вернулся поздно. С порога в нос ударяет вкусной едой, и на душе становится сразу приятно. Опираюсь на перегородку прихожей и смотрю, как Вера готовит что-то, стоя ко мне спиной. Милое домашнее платье ей очень идет, и, к моему счастью, скрывает соблазнительные формы. Но образ, который помнит воспаленное сознание, не вытравить, и даже сейчас я вижу ее в невесомом белье и готов продолжить ужин, усадив ее на столешницу, устроившись между разведенных ножек.

— Вкусно пахнет, — привлекаю ее внимание, и она поворачивается с тарелкой запеченной курицы и овощей.

— Спасибо. Ты вернулся? Я звонила, ты не ответил, — ставит на столик тарелку и смущается собственным словам.

Как же это мило. Черт. Ей нельзя смущаться. Иначе согрешим.

— Так получилось. Не слышал. Накормишь? — иду и говорю, при этом снимая через голову футболку.

Вера замирает с вилками в руках и смотрит, как перекатываются мышцы. Значит, не показалось, ей нравится, когда я без футболки, и больше всего её привлекают мои руки. Значит, будем играть на этом. Попалась, девочка.

Вера

Нет, так просто невозможно жить и работать! Этот. Этот… не знаю, как его назвать, мало того что заставил понервничать, когда не отвечал на звонки, задержался где-то, снял при мне футболку, так еще и вышел из душа в одном полотенце!

В полотенце!

Это нормально, вообще? Я себя сейчас дикой истеричкой чувствую, но это ведь невозможно находиться рядом с мужчиной, который так нагло себя демонстрирует. Еще и специально это делает, по глазам вижу. Хочется в него кинуть пледом, чтобы прикрылся.

Мне никогда не было так сложно находиться в одном помещении с раздетым мужчиной. С Игорем все было не так. Да, муж был красивым мужчиной, но у меня никогда сердце не екало в его присутствии. Мы просто жили, ровно и спокойно. Да, первое время мне все казалось сказкой, ведь он красиво ухаживал. Но скорая свадьба, совместный быт заполнил нашу жизнь.

И вот новый этап. Новый мужчина. Мой и чужой одновременно. Глеб играет грязно, и ясно дает это понять. И как же мне хочется ему ответить тем же. Как там говорят, клин клином вышибают? Вот я сейчас готова поступить именно так. До белья что ли, раздеться? На мне как раз черный кружевной комплект с бантиками из шелковых лент.

Надолго этого соблазнителя хватит? Уверена, что нет. Через пять минут убежит в ванну, а потом выйдет в подобающем виде.

Но ведь я точно буду выглядеть глупо в его глазах. Лучше сделать вид, что меня нисколько не трогает его нагота. Но как же сложно это сделать. Я даже тарелки расставляла дрожащими руками. В чем бы его таком представить, чтобы весь стыд ушел?

В панталонах женских? Нет, это скорее комично, и я буду выглядеть, как сумасшедшая. Тогда что? Не в клоунском гриме же. Только если. После боя. В синяках и ссадинах. С разбитой бровью и кровью на лице. Злого, дикого и превозмогающего боль. В одних шортах, но там не до соблазнов. Там до желания сделать так, чтобы не было больно.

— Ты смотришь на меня странно, Вера. Что-то смущает? — и улыбочку такую сделал, что стукнуть ложкой по лбу хочется.

— Думаю, не застудишь ли чего себе, в одном-то полотенце, — ехидно отвечаю, начиная кушать, чтобы хоть немного скрыть общее смущение.

— Самое важное не застужу. Волнуешься? — Глеб откидывается и с интересом смотрит на мою реакцию.

А я что? Я ничего, салатик жую. Тщательно. Как там, тридцать два жевательных, на одно глотательное? Считаю сижу, чтобы желудку легче было, и время тяну, как могу. И кажется, кое-кому это не нравится.

Глеб играет мышцами как может. То за вилкой потянется, то спину разомнет. И все это медленно, чтобы я прямо разглядеть могла все. Но я ведь хорошая девочка. Смотрю только в тарелку. Сорвусь ведь. Сама на него наброшусь, а он снова скажет разбираться в себе. Не хочу.

— Я спать голым люблю, кстати. Так что, прости, придётся потерпеть, пока кровать не привезли.

— Кх, хм, — закашливаюсь, делая глоток апельсинового сока.

— Все в порядке? По спинке постучать? — невинно спрашивает, а у самого чертята в глазах пляшут.

— Не стоит, — отвечаю, прочистив горло.

— Хорошо. Ты тогда убирай, а я пока ложиться пошёл. Присоединяйся потом.

Встаёт, и, повернувшись спиной, скидывает полотенце, отсвечивая реально голым крепким орехом. Тихо скулю, думая, как ему отомстить. И кажется, кое-что придумала.

Держись, Глебушка. Такое ты не скоро забудешь.

Убираю со стола и мою посуду, делая вид, что ничего не происходит. Ну, лег мужик голым в кровать, и лег. Хорошо, что в основной части квартиры горят лишь прикроватные торшеры. В кухонной зоне лишь лампа над раковиной не покажет меня смущенную и красную, как рак.

Да, в мыслях я смелая, теперь бы на деле все это воплотить. Сознательно затягиваю мытье посуды, надеясь, что мужчина уснул, и моя маленькая месть отложится хотя бы до утра, когда я смогу надеть достойную маску невозмутимой дамы на лицо. Но, выключив воду и повернувшись в комнату, вижу, что Глеб не спит. Он смотрит что-то в планшете и недовольно хмурит брови.

Так и хочется подойти, разгладить эту суровую складку на лбу и поцеловать, чтобы на лице появилась хотя бы тень улыбки. Но ведь это слишком по-семейному. Он снова не одобрит.

Нет. Я должна соблазнить этого циника, который ни на минутку не думает помочь бедной даме пасть к его ногам. Он целенаправленно ее отталкивает. Вот только сам же и проиграет. Дама тоже с характером, хоть и выглядит, как наивная овечка.

Я уже делала шаг на встречу. Не захотел стереть границу, теперь сам заслужил того, чтобы я сдалась. Игра началась, Глеб. И я не проиграю, потому что играть будем по моим правилам, даже если тебе будет казаться, что все идет по твоему сценарию.

Прохожу мимо него, не забыв прихватить кое-что из шкафа, и скрываюсь за дверью ванной. Купаться не буду, итак успела освежиться до прихода мужчины, а вот переодеться надо. Поднимаю за тонкие бретели полупрозрачный пеньюар персикового цвета и думаю, не перебор ли?

Отрезной под грудью, с игривыми бантиками, он похож на чистую провокацию, ведь ничего не скрывает. Я бы сказала, что это оружие точечного мужского поражения. Даже святой не устоит перед женщиной в таком нечто. Чего я добьюсь? Что Глеб сорвется и все между нами будет, а потом начнется новая реальность? Нет, скорее мужик сорвется с катушек, а какие последствия будут — неизвестно.

Но и оставлять его выходку без ответа нельзя. Иначе он так и будет ходить, фонариком светить, считая, что ему все можно. Нельзя! Даже если это его дом. Мы или на равных в соблазнении, либо не играем в эту игру. Я ведь тоже живая, мне тоже хочется рядом с собой того, к кому можно прижаться, не заботясь о том, что, если посиделки выйдут из-под контроля, тебя отвергнут, скажут в голове порядок навести.

А может, мне нужно навести окончательный бедлам, чтобы был повод все разложить по полочкам?

— Хватит! Соберись, Вера. Ты со всем справишься. А то голого мужика в жизни не видела. Улыбочку пошире, глазки хитрые, и стращай мужика. Пусть его предохранители горят, — и подмигиваю собственному отражению.

Надеваю невесомое нечто и поражаюсь, насколько провокационно это выглядит. Распускаю волосы, чтобы вид получился запредельным и понимаю одно. Если он устоит, то значит я не просто игрушка, а кто-то больший и у нас есть шанс.

— Не подведи, — шепчу в пустоту и выхожу в комнату.

Глеб все так же лежит, что-то изучает в планшете и не обращает на меня никакого внимания. Забавно. В его доме посторонний человек, а он не думает даже краем глаза за ним присмотреть. Подхожу к кровати и смотрю прямо на него. Ноль внимания. Так.

Нарочито медленно развязываю пояс шелкового халатика и скидываю его с плеч. Снова не смотрит. Не поняла. Он спит с открытыми глазами, что ли? Я тут стою, готовая от смущения сквозь землю провалится, а он уткнулся в экран монитора? Совсем, что ли?

Ну, все, ты влип, очкарик.

Сдерживаюсь, чтобы не нестись со скоростью света, и медленно подхожу к постели с его стороны. Снова не смотрит. Хорошо. Я давала шанс. Вы все видели. Отбираю бяку. А то потом спрашивают еще, почему мужики переводятся. Да вот почему. В тыкалку уткнуться и все, и весь мир вокруг виноват.

Резко вырываю гаджет из его рук, и вот тут-то он меня замечает.

— Что за де, — договорить не успевает.

Просто зависает с открытым ртом. Вот вам и мужик. Увидел полуголую женщину рядом, и система закоротила. Да-да, а вот такие мы красивые и одинокие рядом с вами валяемся и боимся игрушки отбирать, чтобы тонкую душевную организацию не повредить.

— Хватит портить глаза. Да и поздно уже, — деловито закрываю чехол планшета, замечая на экране какие-то цифры, графики и прочую ерунду. — Завтра игрушку получишь. Спать пора.

Еще и челюсть нагло поднимаю нижнюю. Съел? Я тоже умею играть грязно. Пользуясь его шоком, обхожу кровать и прячу технику в тумбе, которая имеет замок! Маленький кайф. Вынимаю ключ и делаю вид, что сжала в ладошке, пока сама спрятала аккуратно его в наволочку. Попробуй теперь найди.

Слышу, как Шахов недовольно сопит, а через мгновение притягивает меня к себе и, уложив на лопатки, нависает надо мной. Ой, обиделся? Желание ко мне появилось? Последнее вообще хорошо чувствуется оголенной кожей. Потерпишь! Не заметил сразу, фигушки.

— Совсем что ли, страх потеряла? Ключ, Вера!

Что? Где там торшер? Я его ему сейчас на голову одену.

Глеб

— Она забрала у тебя планшет и не вернула ключи? — смеется надо мной Серега, гоняя на тренажерах.

Смешно ему, а вот мне было не до смеха вчера, когда подо мной лежала Вера в этой дурацкой тряпке, которая не то что ничего не скрывала, а наоборот, провоцировала порвать прозрачную ткань и завладеть женщиной, которая сама не против.

Но ведь она снова сомневалась. Снова. Все ее провокации — это глупость. Я выдержу все, что она устроит, а вот она проиграет, если будет идти на поводу у собственных обид. Ей нужно понять, чего она хочет сама. Ей нужно отпустить прошлое. Стереть все обиды, которые у нее были с другим. Вот тогда она будет готова ко мне.

И клянусь, если она не справится с этим в течении ближайших дней, нас ждет серьезный разговор. Вот такую тихую волну соблазнений мы быстро проиграем. А я не собираюсь строить отношения там, где еще руины старых не разобраны и фундамент гнилой из земли торчит. Мне нужно чистое поле, на котором я построю крепкую семью.

Стоп. Семью?

Вот ты и влип, Глеб. Признался сам себе в том, чего так давно боялся. Стать зависимым от кого-то. А сейчас я именно завишу. От ее улыбки, от звонкого смеха, сомнения в глазах. Я завишу от этого сейчас, и впервые мне не хочется избавляться от этой зависимости, а наоборот. Хочется взять эту зависимость и присвоить себе. Никому не отдавать, защищать, весь мир к её ногам положить.

— Много денег потерял?

По-доброму спрашивает, а я понимаю, что впервые мне все равно, сколько я потерял. Мне важно то, что я приобрёл. Её ласку, своеобразную ревность, желание. И это стоит намного дороже денег.

— Не поверишь. Не считал, — спрыгиваю с дорожки.

— Ого. Ты ли это? Я теряю друга?

— Ой, это мне говорит муж и отец двоих сорванцов? — смеюсь и понимаю, что он просто подтрунивает.

Серый просто хочет, чтобы я был счастлив, и поскорее осознал, что мне для этого нужно. Забавно. Еще пару недель назад я думал, что семья не для меня. Что моя сила в свободе и толпе баб, а оказалось наоборот. Сила в женщине, ради которой наизнанку вывернешься, ради которой любого в порошок сотрешь в любом состоянии.

Так легко это понял, когда появилась та самая. Но ее надо возвращать в норму очень быстро. А то в постоянном напряжении даже дома находиться очень тяжело. Хочется наплевать на принцип. Завалить ее на кровать и любить до тех пор, пока все комплексы не сбегут, пока прошлое не свалит в ужасе. Ар.

— Телефон, — друг кивает на мигающий гаджет.

Странно, номер неизвестный. Кто это? Принимаю вызов, а сам почему-то напрягаюсь.

— Глеб, привет. Это Кристина, официантка. Я сегодня выходная, и мне с Верой встретиться нужно. Ну, или с тобой. Она вещи в клубе забыла, телефон разрывался звонками мужа. В общем, вернуть хочу. Прости, у меня мысли путаются, два дня на ногах без нормального сна.

— Привет. Можешь в клуб подъехать, я сейчас здесь. Или кинь адрес сообщением и когда будешь дома, я подъеду, все заберу, — девушка на том конце провода недовольно фырчит, но мне все равно.

Не хочу, чтобы Вера снова влипла в неприятности. Хотя вон, Серый недовольно качает головой, явно не одобряя мой ответ. Я в танке, объясните, что не так.

— Ладно. Кину сообщение. После шести вечера в любое время.

И сбрасывает вызов. Я бросаю телефон назад. И только хочу вернуться к тренировке, как друг недовольно скрещивает руки на груди и встает в стойку, когда собирается чему-то меня учить. По-свойски, грубо и жестко.

— И на кой ты это сделал? Кристина — нормальная девчонка, и тебе это прекрасно известно. Понимаешь, что она тупо хотела познакомиться с Верой, подружиться? Твоей женщине нужен друг. Её пола друг. Вот тогда у вас все наладится.

— Ты не понимаешь, — но кажется, договорить он мне не даст.

— Нет, я как раз понимаю. А вот ты слеп в желании защитить. Успокойся уже. Не держи в коконе. Дай ей жить, перестать вариться в котелке проблем, и тогда она быстрее отпустит все. На сегодня тренировка окончена. Подумай над моими словами.

Хлопает по плечу и уходит, оставив меня с неприятными мыслями наедине.

Вера

— Привет, — радостно улыбается девушка. Это меня немного удивляет.

— Привет, — отвечаю ей с дежурной улыбкой, потому что все же не совсем понимаю, чем вызван жест доброй воли с возвратом вещей.

Понимаю, что в клубе она единственная, кто отнеслась ко мне радушно, но все же удивляет такое доброе расположение. Как-то с подобным мне не везет в последнее время. Глеб не в счет. Но и всегда сидеть в своей норке, шугаться людей, то жизнь превратится в кошмар. До сумасшествия недалеко.

— Я думала, Глеб в итоге сам приедет за вещами, а тут сообщение, что мы с тобой в кафе встретимся. Удивительно. Меня Кристина зовут, на всякий случай. Мы тогда с тобой только мельком виделись. Тебя Глеб тогда, когда увел, я в шоке была, он обычно трофеи не трогает, неинтересно ему то, что само в руки плывет.

От этих слов на душе становится легче. Значит, для него клуб только клуб, а не место, где, помимо тренировок, можно еще и девочку на ночь выбрать. Понимаю, что к прошлому ревновать глупо, но сердцу не прикажешь. Тем более, мы так и продолжаем друг друга открыто соблазнять, и ждем, когда же у одного из нас окончательно сдадут тормоза.

— Да и от тебя тогда не ожидала, что ты могла красную ленту взять. Так обидно было, что ты оказалась не такой, какой я себе представила. А потом случайно услышала, как Марго перед Бароном извинялась, что ничего не вышло. Ух, у меня тогда как камень с души свалился. Ты себе не представляешь.

— Барон? Они с главной вашей в сговоре были? Не понимаю, зачем им это, — перебиваю быструю речь девушки, которая кажется мне инопланетянином, с ее активностью и доброжелательностью.

— Да. У них же давние тёрки с Шахом. Вон, скоро бой вообще титульный. Если Глеб не выиграет, то больше шансов не будет. У него пунктик там какой-то, что этот бой последний. Не знаю. И вот тут Барон хочет сделать все, чтобы выиграть. А тут ты подвернулась. Конечно, он своего не упустит.

Попивая чай, уверено говорит, а у меня мурашки по коже. Везде хватает гнусов. Но больше меня заботит сейчас другое. Если у него впереди бой, почему он молчит? Так стыдно становится, что дома он не отдыхает, а пикировки взаимного соблазнения получает.

Да и вообще, может там за сколько-то перед боем вообще ничего нельзя. Слышала, что у каких-то спортсменов есть на этом пунктик. А я то в шортах коротких, то в платье на грани приличия перед ним попкой кручу. Еще и планшет каждый день отбираю, негодяйка. Но что поделать, нравится мне, как он назад его забирает.

Единственное, когда получаю его поцелуи и жаркие касания, это когда отвлекает меня, чтобы сама ладошку разжала и отдала ключ. Хотя, ему тоже это нравится. Чувствую. Такая забавная игра, которая сближает нас. Я даже Игоря с каждым днем все меньше и меньше вспоминаю.

— Вер, ты меня слушаешь?

— А? Прости, в свои мысли ушла, — делаю глоток остывшего чая, чтобы хоть немного скрыть нахлынувшее ни с чего смущение. — Спасибо за вещи. Телефон мне очень даже пригодится, да и наличка там не лишняя.

— Да не за что. Ты посмотри там, вдруг чего не хватает. Я у девчонок твои вещи забирала, так что, всякое может быть, — уплетая вишневый десерт, говорит хомячок.

А вот это плохо. Налички значит там нет. Ладно, будем плыть по течению. Что уж. В конце концов, не вечно же меня будут взаперти держать? Как только птенчика отпустят на волю, тут же найду подработку, чтобы хоть немного компенсировать финансовые потери.

Глеб не хватает звезд с неба, и вряд ли у него такие огромные деньги в заначках. Уверена, что на бабушку он потратил хорошую сумму сбережений. Не возьмет деньгами, значит куплю ему что-нибудь. Вон, у него шкафов нет нормальных. Кошмар, Верка, о чем ты думаешь? Какие шкафы.

Да и возвращать явно некому будет в скором времени. Уверена, у него нет никого, и он ждет меня. А парню глупо возвращать деньги. Да и обидеть легко. Но что-то за его доброту мне хочется сделать.

— Кристин, а почему ты мне вещи решила вернуть? — спрашиваю, сама не знаю за чем.

Не умею я заводить новые знакомства. Топорно выходит, но собеседницу это не смущает.

— Ты просто нормальная, и я рада, что в зале обманулась. Хороших и адекватных людей сейчас очень мало, и раскидываться ими очень глупо. Лучших подруг из нас явно не выйдет, но хорошие приятельницы явно получатся, — отвечает, пожимая плечами, отправляя очередную ложечку десерта в рот.

— Забавно. Ты, если что, не воспринимай, что мне неинтересно общение с тобой. Просто я сложно схожусь с людьми, а тут еще и бедлам в жизни. Вообще, не особо до стороннего общения. Хлам надо выбросить из души и планы на будущее обрисовать.

— О, люблю драмы. Рассказывай! Я же психолог, но по профессии сложно устроиться, тем более без стажа и студентке последнего курса. А от практики я бы не отказалась. Не вечно же в клубе работать? Нет. Тем более, когда Глеб пояс и титул заберет, все, работе — конец. Официанток же не трогали, потому что он всех держал. Сейчас уйдет, мужики озвереют. Я даже рада, что договоров нет. Диру просто маякну, что суши весла, дядя, нет у тебя сотрудника.

— Ты психолог? Я в шоке. Как ты можешь работать среди таких людей? Это же вечно сбор такого материала, что можно все курсачи с живых людей писать, — даже на спинку дивана откинулась, посмеиваясь.

— Ага, смейся, блин. Но да, некоторые люди — мои подопытные кролики, — еще и ложечку наставила угрожающе, чем еще больше меня насмешила.

Пара часов пролетели незаметно, а потом мы разошлись. Время пролетело весело. Домой вернулась в добром расположении духа и решилась на маленькую авантюру. Зайдя в квартиру, кинула сообщение Глебу, и он сказал, что будет, как договаривались. А значит, у меня есть пара часов, чтобы приготовить вкусный ужин, и попробовать последний шанс на соблазнение.

Если он и после этого комплекта устоит, то я умываю лапки. Пусть меня радует, а я его пожалею.

Вера

— Из больницы никуда не уходи. Серого сегодня не могу попросить побыть твоим таксистом, так что жди меня в палате своей спасительницы. Поднимусь и заберу тебя, — сидя в машине у медицинской клиники, в который раз слушаю одно и то же от Глеба.

Мне кажется, он параноит со всей этой безопасностью. Чувствую себя какой-то пленницей, которую заперли в квартире и не выпускают. Вон, с Кристиной чудом добро дали общаться, и на том спасибо. Но все равно сегодня мне обязательно нужно было вырваться на свободу, чтобы навестить бабулю после операции.

— Поняла?

— Поняла, папочка, — еще и в щеку поцеловала.

Само вышло. Не знаю почему, просто захотелось. И такая моя спонтанность явно удивила нас двоих. Ну, и ладно. В конце концов, пора уже сносить барьеры. Надоела эта неразбериха уже. Я для себя все решила, и, если он не хочет видеть этого, его проблемы.

Одно плохо, я третий день успешно делала вид равнодушной дамы, которую и здоровье его не трогает с этим ночным планшетом, и пижамы скромные себе заказала, правда прижиматься ко мне это его не остановило. А тут провалила миссию игнорирования. Ладно, будем считать, умаслила за уступку.

— Иди уже, провокаторша. Два часа. Наболтайтесь там, — и позволяет упорхнуть в клинику.

Номер палаты я итак знаю, продукты особо не стала брать, потому что от здешнего питания бабушка в восторге и не хочет другого. Сильно сомневаюсь, что домашнее может сравниться с больничным, но спорить не стала.

В палату ворвалась, как маленький ураган. Бабушки были рады молодой душе, которая принесла им вести с улицы и веселое настроение. Повезло Марье Кузьминичне, не к грымзам подселили. Хотя, женщины с достатком не всегда злые и склочные. Как и без достатка, впрочем.

Примерно час я выслушивала общие истории, пока каждая не рассказала мне, какие у них сыновья и внуки моего возраста симпатичные и добрые. Еле отбилась, сказав, что у меня есть любимый человек. Бабули погрустнели и сразу потеряли ко мне интерес. И к лучшему, я к бабушке пришла к конкретной, а не к целой палате.

— Марья Кузьминична, ну, как вы? — ласково поглаживаю исхудавшую руку и смотрю в живые глаза.

— Я хорошо. Ты счастливая, Верочка. Неужели муж одумался и вернулся в семью? — от этих слов скривилась, потому что ничего у нас не наладилось, и я не хочу, чтобы налаживалось.

Пусть они с Ольгой будут счастливы. Мне не до них. У меня своя счастливая и яркая жизнь впереди. Одного борца только уломаю, и буду самой счастливой.

— Нет. Муж остался в прошлом. У него есть семья, и я желаю им счастья. Пусть сами в своей жизни разбираются. Я не хочу ничего общего иметь с предателем. Как говорится, предал раз, и второй не за горами.

— Ох, девочка. Да что же ты так сдаешься. Много там таких будет у него, и ничего. Ты жена, они не подвинут. Может, там и ребенок не его, а ты сдалась, не борешься за него. Нельзя же так. Прекрати разбрасываться семьей. Кто еще возьмет теперь в жены? Да, красавица ты, но мужикам же подавай молодок и не порченых. Куда ты в своем возрасте? Ох, дорогая, держалась бы ты, и козе этой хвост накрутила.

— Марья Кузьминична, вы не понимаете, о чем говорите, — резко отпускаю ее руку, потому что мне больно от ее слов.

Как можно говорить о подобном, тем более, когда недавно сама меня приютила и помогала жизнь заново начать. Ничего ведь не изменилось за это время, так почему теперь я слышу другие речи.

— Да все я понимаю, девочка. Вот, ушла я в свое время от мужа гулявшего, и что теперь? Живу одна, ко мне даже в больницу некому прийти. А если бы тебя не встретила, то уже и похоронили бы те соседи-то. Им ведь метры мои нужны. А вот не играла бы в гордую в свое время, и сын бы от меня не отвернулся, и муж при мне бы был. И не в коммуналке жила бы. Не повторяй моих ошибок, девонька. Не повторяй. Будь мудрой и верни мужика. И дитенка отбери, пусть эта змея знает, как рушить семью.

Господи, да что она такое говорит? Это просто ужасные вещи и уж от нее точно не могла подобного ожидать. И столько серьезности в глазах, столько обиды и желчи в голосе. Даже если ей не повезло в жизни, не значит, что и у меня так будет. Зачем мне рушить чью-то жизнь, чтобы свою устроить?

Все в жизни не просто так происходит: наше расставание, измена, ребенок на стороне. Все это было для чего-то нужно. Не собираюсь ничего менять. Нет.

— Простите, — встаю с кушетки и выхожу в коридор, пока не наговорила лишнего пожилому человеку.

Сердце готово выскочить из груди. Сознание накрыло какое-то дикое отчаянье и паника. Ну, как же так. Кто угодно, но только не та милая старушка, что приютила меня у себя, мог мне такое сказать. От любой женщины в этой палате поняла бы, но не от нее.

Это не ее слова. Не ее мысли. Не верю.

Хватаюсь руками за подоконник в конце коридора и втягиваю шею. Хочется сжаться в комочек, раскрыться заново, снова встретив прежнюю, милую и добрую старушку.

— Ну, наконец-то. Я думал, ты там застряла надолго, — за спиной раздается знакомый голос, от которого мурашки бегут по коже, а колени подкашиваются от страха.

— Ты? — оборачиваюсь, глядя в наполненные злостью глаза. — Я буду…

Но договорить не успеваю, меня нагло хватают, и прикладывают к лицу противно пахнущую ткань, от которой в глазах темнеет, и я оседаю, не в силах сопротивляться.

Даже пискнуть не успела.

– — -

Как же раскалывается моя голова. Господи, чем я надышалась? С трудом открываю глаза и понимаю, что нахожусь в машине. В знакомой машине. В той, в которой не думала, что однажды буду сидеть вновь.

— Очнулась? — недовольно рычит муж, вызывая внутренний страх.

— Игорь? Зачем ты это сделал? Выпусти меня, — вяло дергаю ручку дверцы, но сил нет, и замок заблокирован.

Даже плечом нажимаю, надеясь на чудо, но только злю бывшего своим сопротивлением.

— Прекрати дергаться. Уже к дому подъезжаем. Улыбку на лицо надень и успокойся, — чеканит так жестко, что я вздрагиваю от страха.

Игорь уверено ведет машину к дому. Не думала, что буду так ненавидеть этот момент. Совсем недавно я бы многое отдала, если не все, чтобы снова жить с ним, чтобы не было Ольги в нашей жизни, ребенка на стороне. Чтобы это был просто плохой сон. Но не сейчас, когда я научилась жить без него, когда я стала дышать полной грудью с другим мужчиной, которого полюбила.

Пожалуйста, Господи, пусть нас гаишники остановят, потребуют документы и загребут до выяснения личности, ведь у меня с собой ничего нет. Умоляю. Я не хочу снова оказаться запертой в квартире, снова искать способы сбежать, который он явно сможет пресечь на корню.

— Да, неплохо ты спряталась от меня, дрянь. Я тебя в люди вывел. Я из тебя человека сделал. А ты с каким-то орангутангом связалась. Он же только в клетке и может драться. Ты к такой жизни не привыкла, без денег.

— Да откуда ты… — хочу крикнуть, но тут сознание цепляется всего за одно слово. — Так это был ты? Тогда, на парковке у клуба? Ты следил за мной?

Муж усмехается, и я понимаю, что да. Он подключил своих друзей, чтобы найти меня. Не понимаю только, для чего. У него есть другая. Вот пусть с ней и живет счастливо.

— Да уж, какая ты… как пробка. Ну, что же, детей тебе не рожать, генофонд кривой не передашь, и то дело. Да, проследил. Моя жена шляется неизвестно где, неизвестно с кем. Естественно, я верну ее домой. И неважно, что ее в темнице запер тупой борец. Тебя-то я легко могу просчитать, сердобольная моя.

Пока он все это говорит, мы подъезжаем к дому. Во дворе никого, еще бы, в такое пекло никто не гуляет, все в квартирах спрятались. Даже если я начну кричать, звать на помощь, не помогут. Только посмеются и мимо пройдут.

— Ты мне еще деньги за ремонт отработаешь. Это же надо было догадаться, чтобы соседей затопить. Мерзавка ты, и радуйся, что нужна, иначе бы мы по-другому с тобой разговаривали сейчас.

— А Марья Кузьминична? Сколько ты ей за этот бред заплатил?

Мне нужно знать, во сколько она оценила мою судьбу. Не знаю для чего, просто нужно. Ведь я для нее рискнула практически всем. Все свое отдала, лишь бы найти деньги на эту треклятую операцию. Мы ведь так хорошо общались, и даже вчера она не была так против моей новой жизни, а тут резкая смена настроения. Только деньги замешаны могут быть. Вот я и хочу знать, какие.

— Заплатил? — заливисто смеясь, говорит Игорь, а мне кажется, что он сошел с ума. — Этой старой перечнице и копейки не пришлось давать. Она старой закалки, а таким просто нужно голову дать на отсечение, покаяться, и все, — они в твоих руках и можно манипулировать сколько угодно и как угодно. Главное — виноватым себя признай.

Муж говорит ужасные вещи, от которых меня трусит. Это ведь не в его духе, каяться перед кем-то, извиняться, вину признавать. Но если он действительно опустился до такого, то я ему очень нужна.

— Но зачем? — шепот срывается с моих губ, пока глушу в себе желание расплакаться, как маленькая девочка.

Лучше бы приняла предложение Глеба, чтобы он сам навестил бабулю, а я придумывала бы очередной романтический вечер и выбирала нелепую пижамку, под которую было бы удобно одному спортсмену засовывать свои руки. Глупая Вера, настояла на своем, радовалась, что одержала маленькую победу.

— У тебя уже есть семья. Зачем тебе я?

— Ольга лишена родительских прав. Я ей в этом помог. Эта прилипала мне не нужна, а Артему не нужна такая мать. Все просто. Мне просто нужно было время, чтобы она не мешалась под ногами. Никто не смеет меня шантажировать, диктовать свои условия. Никто и никогда.

— Что? Ты с ума сошел? Это же ее сын!

— Плевать. У него будет другая мать. Та, что подойдет мне по всем параметрам. Та самая, что решила взбрыкнуть и уйти из дома, лечь в койку к неотесанному мужлану, еще и сейчас кривит свой нос.

— Ты хочешь, чтобы…

В ужасе прикрываю рот ладошками, боясь поверить в услышанное. Это невозможно, просто абсурдно. Такое не могло прийти ему в голову. Не могло.

— Верно, Вера, ты будешь его мамой. Заменить документы, где тебя впишут в нужную графу, не так сложно. Вот и все. Артем тебя знает, примет, никуда не денется. Покапризничает немного и успокоится. Хватит, набегалась, пора возвращаться в семью и перестать бегать от ответственности.

— Ты чудовище, Игорь. Чудовище и сумасшедший!

— Не смей мне голос тут повышать, — больно схватив за плечи, встряхивает, отчего всё в голове начинает плыть. — Натягивай улыбку. Сын не должен видеть мать-истеричку.

Глеб

— Ну, что, птичка интересные новости на хвосте принесла, — начинает друг, едва официантка ставит перед нами кофе и уходит.

— И что же? — не спешу делать первый глоток.

Помню я, чем прошлый раз закончилась моя спешка с напитком. Чуть не подавился тогда, как сейчас помню, кислородным коктейлем, который вот прямо обязательно надо было выпить после тренировки. В тот день мне предложили стать свидетелем на свадьбе. Представляете себе мой шок? Я даже о существовании постоянной девушки не знал, а тут такое.

Челюсть с пола тогда подбирал. Пару дней даже отговаривал его, потому что считал, что невозможно узнать женщину за пару дней и захотеть связать с ней всю оставшуюся жизнь. И если честно, рад, что не смог его разубедить.

— Подставила наша Маргарита Веру по просьбе барона. Не очень удивительно, ведь он не умеет играть честно. Тут Марго даже жалко, крутит он ей, как хочет, а она все надеется на что-то.

— Любит она его. Хочет, пусть обманывается. Жизнь её накажет. Даже трогать не буду. Не мне ее за слепую любовь наказывать. Да и не поймет она. Только время в пустоту. А вот с этим существом придётся поговорить тет-а-тет. Хочет титул, пусть играет честно. Я руку в хлам раскрою, но сделаю его, а до женщины моей он не доберётся.

Говорю другу, а сам думаю, что не выпущу больше ее из дома до финального боя. Сегодня итак предчувствие нехорошее, ещё и рассказ этот. Вроде нового ничего не узнал, но все равно еще более гадко на душе стало от осознания того что у некоторых нет ничего святого.

— Будь осторожнее, Глеб. Андрей тебя в покое не оставит. Этот жук найдёт способ сделать тебе больно. Я и рад, что ты теперь не один, но это так не вовремя.

И тут я с ним не согласен. Все и всегда происходит вовремя. Иначе не может быть.

— Все будет нормально, Серый. Где наша не пропадала? Мы с тобой везучие и живучие.

Друг вздыхает, но решает отступить. Со мной бессмысленно спорить. Откат назад невозможен, не тот случай. Поэтому дальше мы обсуждаем план ближайших тренировок, и что мы с Верой придём к ним в гости.

Последнее — вообще замечательная идея. Нам всем нужно развеяться и познакомится поближе. Семьями дружить ещё. Лучше пусть женщины сразу притираются.

Через час посиделки заканчиваются, и я еду за Верой. Почему-то хочется нарушить правила, нажать на педаль газа и промчаться, как угорелый. Но увы. Я даже в пробку из-за аварии попадаю, к счастью не долгую, поэтому не звоню Вере, чтобы она подольше с бабулей посидела.

Минута в минуту подъезжаю к больнице и иду в палату, на ходу уточнив состояние старушки, которая случайно ворвалась в мою жизнь. Захожу в палату, и в висках бьют тревожные звоночки, потому что Веры в палате нет.

Она просто вышла. Без паники. Однако сердце не хочет слушать доводы разума.

— Вот он, явился, — начинает язвительно одна бабуля, в которой узнаю ту самую, но мне не нравится тон её голоса. — Зачем пришёл, кобель несчастный?

— Где Вера? — отвечаю вопросом на вопрос, а внутри зреет паника.

Вот почему мне было не по себе весь день. Вот почему я не хотел пускать Веру к бабке. Самое забавное, я ведь уже навещал старушку от лица своей женщины, и в те разы она была если не сильно рада, то, во всяком случае, не враждебно настроена.

Спрашивала, как девушку, не обижаю ли ее. Все было культурно и в рамках допустимого. А тут, в старушку словно бес вселился. Даже во взгляде лютая ненависть ко мне, смешанная с презрением. Еще и другие бабки кудахтать начинают, только шепотом. Разумеется, им интересно, чем закончится бесплатное кино.

— Тебя это больше не касается. Забудь про нее. У нее теперь все хорошо, она там, где положено быть мужниной жене.

Оговаривается Марья Кузьминична, сама того не понимая, а во мне вспыхивает гнев. Значит, тот мужик из центра все же до нее добрался. Нашел способ добраться до нее. Не рассчитал. Я защищал от Барона, а надо было от другого мужика.

— Не вам решать, где ее место. Давно он ее увез? — старушка молчит.

Даже губы недовольно поджала, поняв свою оплошность. Да, я не тупое животное, чтобы не уметь слушать и слышать одновременно. Тем более, когда речь идёт о моей женщине и ее безопасности. Ох, какое же счастье, для бабушки, что она женщина пожилая и после операции. Будь передо мной крепкий мужик, муж Веры, например, я бы вел разговор иначе.

Кулаки очень чешутся, и я обязательно сниму мучающий зуд о чью-то челюсть. Сегодня. Очень скоро, чтобы неповадно было трогать МОЕ.

— Тебе какое дело. Оступился мужик, с кем не бывает. Главное — семью вернуть хочет, перед женой покаялся. А ты, ирод проклятый, все настраиваешь Верочку против него. Сгинь, окаянный. Не разрушай их жизни. Ты же наиграешься с девчонкой и бросишь ее одну, а она жизнь свою загубит.

Причитает женщина, а я тихо закипаю. До чего же ушлый мужик. Так мозг грамотно промыл. Даже денег небось дал. Растаяла она под таким напором покаявшегося гуляки. Ох, уж эти старомодные взгляды, что вышла, значит терпи до последнего. Но в одном они все ошиблись.

Во мне.

Вера не игрушка. Она смысл моей жизни. И если кто-то хочет его у меня отнять, то очень сильно ошибается, считая, что я отдам его просто так.

— Забудь ты ее, не тереби душу. Хороший у нее муж, готов простить все, принять домой. Оба оступились, квиты теперь. Никто никого ни в чем упрекнуть не может. Оба оступились. И сейчас они забудут прошлое и начнут новую, счастливую жизнь.

— Знаете, что, Марья Кузьминична?

Специально делаю паузу, даю ей испугаться от моего тона, чтобы дошло до старой, что же она сотворила и кому помогла.

— Вы сейчас толкнули Веру в руки домашнего садиста и тирана. Этот кобель гулял с лучшей подругой Веры. У него ребенок от другой бабы, причем девка та — корыстная и лживая. Думаете, нужна ему Вера? Черта с два. Ему нянька нужна, удобное приложение к привычной жизни. Он статусный мужик, а таким нельзя жен менять. У них марка от этого зависит.

— Что ты несешь, пес ты эдакий.

— Что надо, — перебиваю ее, потому что прошло время сантиментов. Правду матку пора рубить. — Не верю, что Вера не рассказывала все это. Уверен, вам просто было удобно все это забыть и переиначить, потому что в вас живы установки, что если вышла замуж, то пусть он хоть агрессивный пропойца, надо терпеть и жить с неадекватом, а то вдруг люди что плохое скажут.

По лицу женщины проскальзывает недовольство и раздражение, мол, не туда я лезу и ничего не знаю о том, как правильно, как надо. Но что поделать, правда, она такая, не всем нравится. И кому-то придется все выслушать. А я подумаю, стоит ли подпускать свою женщину к такой доброжелательной старушке.

Вера

Игорь буквально вталкивает меня в квартиру, и, к моему счастью, я не вижу детской обуви на полочке для обуви. Может, это шутка такая? Да, именно шутка. Просто не самая удачная. Вообще ничего не напоминает присутствие маленького ребенка дома.

— Готовься. Артема привезут через два часа со всеми вещами. К тому моменту весь дом должен блестеть, ужин на стадии вот-вот накроешь, и сама должна светиться радостью и счастьем, — жестко чеканит муж, стирая призрачную надежду.

— Ты ведь несерьезно, Игорь. У Артемки есть мама. Хорошая мама, просто борющаяся за то, чтобы у нее и сына все было в случае чего.

Пытаюсь достучаться до разума бывшего, для меня в любом случае он носит такой статус, заодно и себя вернуть в реальную жизнь, где есть другой мужчина. Тот, при виде которого сердце в груди замирает, дышать становится трудно от переизбытка радости и счастья.

— Ну, правда, это уже даже для тебя слишком. Я не буду воспитывать с тобой ребенка подруги. Это жестоко и абсурдно. Ты моего малыша у меня отнял, а теперь хочешь, чтобы чужого воспитывала? Не будет этого. Об Ольги не думаешь, так о сыне подумай. Ему не нужна мама-заменитель, ему нужна его мама. Прояви хоть раз человечность к тому, кто тебе не чужой.

Смотрю на него все еще стоя в коридоре, в уличной обуви, в то время, как он нагло раздевается, чтобы сменить парадную одежду домашней. Это служит тревожным звоночком. Прямо сейчас мне не сбежать, а потом малыш будет один. Как я его брошу?

Дождаться, пока бабушка придет? Так она сдаст меня со всеми потрошками на праздничном блюде, еще и укропчиком свежим посыплет для красоты. Господи, меня загнали в безвыходную ситуацию.

— Ему нужна мать, а не кукушка, а мне не нужна жена, пользованная всеми знакомыми. Одно дело — любовница, а другое дело представлять ее как гарант собственной надежности. Не смеши меня, Вера.

— Но как ты объяснишь людям, что у тебя теперь сын? Взрослый сын, — поправляю саму себя, смотря мужу в глаза.

Не впечатляет меня больше его подкачанное тело. И раньше не трогало, чтобы вот прямо ух, а после Глеба, так вообще не то. Точно. Глеб!

Он ведь должен забрать меня из больницы. Время уже как раз должно было подойти. Значит, он уже в курсе, что меня нет в стенах клиники, и ищет меня. А вариантов не так много: Кристина или здесь. Кристине он может позвонить, она скажет, что я не у нее, и он приедет за мной. Точно не бросит. Заберет домой. Только бы продержаться до его прихода.

— А мне не нужно ничего придумывать. Все знают, что у меня есть крестник, как и у тебя. А с Олькой случится беда. Пьяная сядет за руль, не справится с управлением и все. Малыша должны будут забрать в детский дом, но у меня все схвачено, документы для усыновления уже почти готовы. Вот и вся легенда. Мать погибла, мы забрали мальчика. И снова я в дамках по всем фронтам!

Говорит довольным голосом и хлопает в ладоши, потирая их после звонкого хлопка, от которого все в голове переворачивается не только от резкого звука, но и от окутавшего страха. В глазах Игоря дикая одержимость и превосходство над всем и вся.

С этим человеком я прожила столько лет? Как могла проглядеть чудовище, что скрывалось под маской милого и добропорядочного семьянина?

— Ты с ума сошел? Ты хочешь убить ее? Вообще больной? — крик срывается с губ против воли.

Понимаю, что он псих, самый настоящий. Но ничего поделать с собой не могу. Во мне бьется дикое отчаяние, требующее хоть какого-то выхода, хоть каких-то действий. А что я могу против мужчины, более мощного и сильного? Вообще ничего. Скрутит меня в узелок и неизвестно что сделает. Может, тоже убьет.

— Вера, Верочка. Я просто вижу цель, и мне плевать, какие препятствия будут на моем пути. Все устраню. И если эта глупая курица думала, что у нее получится переиграть меня, то она ошиблась. А я ошибки не прощаю. Такие ошибки. И если нужно действовать решительно, я это сделаю, — надвигается на меня, пока я вжимаюсь в шкаф прихожей, не желая с ним сближаться.

— Не трогай меня, — отворачиваю голову, когда он тянется пальцами к моей щеке в желании погладить.

Мне противно от одной мысли, что он ко мне прикоснется. Не после того, что я только что узнала. Нет.

— Что не так? Смирись, Вера. Я всегда получаю то, что хочу. Мне нужен был сын, он у меня есть. Нужна жена, чтобы статус подчеркивала, из народа, чтобы чинуш задобрить? Снова есть. Даже лучше. Не просто из народа, сиротка. Все в лучшем виде. Еще и сын будет усыновлённый, после смерти матери. Да мой рейтинг в глазах нужных людей взлетит до небес после такой новости. У меня все спланировано. И спать тебе со мной придется, потому что я не собираюсь пользоваться каждый раз левыми девками, которые могут от меня залететь и требования выдвигать.

Его пальцы все же касаются моей щеки, а меня начинает от этого тошнить. В прямом смысле начинает мутить от стресса. Хочется свернуться пополам и испачкать белые носочки Игоря, который возомнил себя выше всех. В нос ударяет его резкий парфюм. Это только усугубляет положение вещей.

Мне бы выставить руку вперед, оттолкнуть его, чтобы хоть немного легче дышать стало, но не могу. Сил нет. Чувствую себя, как выпотрошенная рыбешка. А он тем временем все ближе и ближе.

В голове рой мыслей. Слова Ампилова суматошно крутятся в голове, от чего она начинает болеть. Кажется, еще немного, и тиски сдавят мою бедную голову до взрыва. Убийство, мама, удобное приложение для жестокого циника… Много всего, я не справляюсь. Я устала от этого всего.

Но когда его горячие руки хватают меня за плечи и встряхивают, я готова биться до последнего вздоха, отбиваться от негодяя. Цепляюсь за его довольную ухмылку, нервно сглатываю.

— Смирись, Вера. Ты в моей власти. Тебе никуда не сбежать от меня. Все равно из-под земли достану. Тебе придется играть по моим правилам, иначе тебя постигнет та же участь, что и Ольгу. Этого хочешь?

Спрашивает на полном серьезе, а у меня мурашки по коже. Сердце бьется гулко и медленно, словно вот-вот остановится. Но кажется, кто-то сверху на моей стороне, потому что меня спасает телефонный звонок.

Игорь смотрит мне в глаза, но я помню эту мелодию. Его мама. Она как чувствует, что запахло жареным. Маргарита Станиславовна — единственный человек, которому он отвечает сразу и никогда не игнорирует звонок.

Муж отходит, и мне становится легче дышать, но все равно страшно. Лихорадочно пытаюсь понять, как выбраться из этой ситуации.

— Да? — немного нервно отвечает рваным голосом. — Да, привез. Нет, сопротивляется.

По обрывкам фраз понимаю, что речь идет обо мне. Она в курсе и обсуждала с ним это? Но она же женщина, как могла поддержать? У нее же огромный рычаг давления на него. Вот только она авторитет, только ее будет слушать. Или вообще, она это предложила? Она не любит прислугу, не уважает нянь. Все сама жена должна делать. А Оля могла взбрыкнуть, она не я.

Тогда мне не выбраться. Если сама Апина — инициатор, тогда она сделает все, чтобы я не сбежала. Она и поселиться с нами может, лишь бы меня контролировать и не дать сбежать.

— Выезжайте по плану. Не переживай, у нее нет выхода. И матерью станет, — на этих словах мужчина полоснул меня злым взглядом.

Тело стало покрываться мурашками, а вдоль позвоночника пробежала капелька пота. Они оба сошли с ума. Они снова хотят выкрутиться за мой счёт. Но ведь я другая. Я так не хочу.

— И женой примерной станет, и молчать будет в тряпочку. Жить же хочет.

Кидает тихую угрозу в мою сторону. Понимаю, чего он добивается. Подчинения, основанного на страхе, покорности, прежнего послушания. Вот только больше у них это не получится. Многое изменилось за последние дни. И, в первую очередь, я. Мне нравится, то, что со мной происходит рядом с Глебом, какой становлюсь рядом с другим мужчиной: живой, веселой, не боящейся экспериментов.

И все по одной простой причине. Мне никто не скажет, что это неприлично, никто не станет говорить, что веду себя, как глупый подросток, не по статусу. Мне просто дают жить и совершать безрассудства, позволяют наполнить жизнь яркими красками.

После глотка свежего воздуха не смогу жить в прежней душной клетке из сплошных нельзя, не по статусу и так далее.

— Давай, все будет хорошо. Я все рассчитал. Артема вези сюда. К родителям. Ты итак долго с ним мучаешься.

Конечно, она не любит возиться с детьми дольше десяти минут, и то в присутствии других. Маргарита — эффектная женщина для своих лет, активная, ей не пристало возиться с сопливым ребенком и портить свежий маникюр, заодно нервную систему расшатывать, ведь Артемка с ней всегда капризничает.

Как же хочется закрыть глаза, а открыв, оказаться на кухне Глеба, готовить ему вкусный ужин, под его жадный взгляд. Потом милое противостояние и взаимное соблазнение. Идеальный вечер с тем, от кого сердце замирает от восторга.

Господи, верните меня тому, с кем я хочу быть, не оставляй с этими монстрами. Умоляю.

Я не знаю, сможет ли он быстро вырвать меня из этого ада. Узнает ли, кто меня похитил вот прямо сейчас?

Шахов ведь подумает, в первую очередь, на Барона. Пока он найдёт меня, я сломаюсь. Не сама. Меня сломают ровно в тот момент, когда увижу несчастные бусинки Артема. Они будут бить запрещенными приёмами. Ребёнок для меня удар ниже пояса. Как его бросить, когда точно знаешь, что он несчастен? Сейчас я не знаю. А увижу, и сломаюсь.

— Ну, что, Вера, подумала? Будешь умничкой, или будешь сопротивляться?

Идёт на меня, и тут нас снова прерывают. Раздается звонок в дверь. Судя по лицу мужа, гость незваный.

— Что за?

Игорь подходит к двери, и, не увидев никого в глазок, открывает дверь, а потом залезает в квартиру, проехавшись по полу попой.

Глеб

— Да давай уже, — сигналю очередному спящему на светофоре водителю.

Уже третий раз не могу проехать на зеленый. Мне осталось проехать всего один перекресток, но из-за оленей, глохнущих на светофоре, я теряю драгоценное время. Не знаю, что задумал ее муж. Прямой угрозой был Барон. Этот слизняк, посмевший украсть ее, не предвещал никакой опасности.

Я помню его глаза, тогда, в торговом центре. Отвращение, злость, пренебрежение к собственной жене, ко мне. Прилетело же с той стороны, с которой меньше всего ждал. От всего уберег. Почти. Не дай Бог он успеет сделать с ней что-то. Закопаю на месте, гаденыша. Он пожалеет, что на свет родился.

Когда вновь загорается зеленый, наконец, срываюсь с места. Машина едет резко, вторя моему состоянию. Плевать на все, что происходит вокруг. Мне нужно успеть, я обязан успеть. Вера — моя женщина. Я не имею права опоздать.

Моя девочка только начала делать шаги ко мне на встречу, и тут такое. Отпустил, доверился. Ни разу больше не уговорит меня даже на послабление. Допрыгалась, коза фигуристая. Вечность будет под замком сидеть. Нельзя ее оставлять одну, обязательно на свою попку найдет приключений.

Паркуюсь как попало, потому что сейчас не до этого. На каком этаже у нее квартира? Почему я об этом ни разу у нее не спросил. И свет она тогда не включала. Помню, как смотрел в окна, и ни в одном не загорелся свет. День был. Смешно было ждать и надеяться на это.

Но тогда не думал, что однажды придет день, и мне придется судорожно искать ее на этажах этого дома, который хочется снести к черту.

Я вбегаю в подъезд, и меня тормозит вахтер.

— Мужчина, вы к кому? — торможу у самых ступеней и возвращаюсь к нему.

Понимаю, что сейчас может быть каждая минута на счету, ведь неизвестно, что может вычудить такой одержимый человек, как ее муж. Тем более, если я успел правильно изучить девчонку, она так просто ему не сдастся, а значит, и до рукоприкладства может дойти. И именно поэтому мне важнее сразу идти в нужную квартиру, а не метаться и ждать, пока откроют в каждой.

— Вера где живет? Срочно надо, — хватаю его за плечи и смотрю обезумевшим взглядом. Надеюсь, он поможет, видя мое состояние.

— Какая Вера, мужчина? Вы к какой семье пожаловали? — он начинает злиться, и я его понимаю, но спасение одной попки мне куда важнее, чем вежливость в данной ситуации.

Хочется крикнуть на него, чтобы не включал дурака, но ведь он не виноват в том, что сейчас произошло. Не виноват. И агрессией я могу только ухудшить положение. Но как тогда быть? Соображай быстрее, Глеб, не такие просчеты в голове делаешь, когда в октагоне или работаешь. Давай же.

— Вера. Темненькая, стройная, муж еще слащавый, — пытаюсь на пальцах объяснить, кто мне нужен. — Он еще ей изменил с подругой и сын у него от другой.

Мужчина смотрит на меня недоверчиво, но, видимо, по общему моему состоянию что-то решает для себя. Молюсь про себя, надеюсь на его благородство и отзывчивость. Мне очень нужна его помощь. С ним будет быстрее.

— Зачем тебе она? — испытующе смотрит, и я понимаю, это его контрольный вопрос, после которого он ответит.

— Люблю ее, и не отдам другому. Просто скажите номер квартиры.

— Сто шестая квартира. Недавно вернулись. Я думал, они поругались. Смотри мне, если обманул, получишь по полной у меня!

Еще и пальцем погрозил. Я вызвал лифт и нажал на нужный этаж, ведь вдогонку мне и его крикнули. Ждал, пока створки разойдутся, и я смогу вырваться наружу. Секунда, другая. Третья. И вот я на нужной площадке. Звоню в звонок, из последних сил сдерживаясь, чтобы не начать тарабанить в дверь, как ненормальный. Не хочу спугнуть этого муженька. Он должен по полной получить у меня, а не в окно, как любовник, выскочить.

Нервно сжимаю кулаки, и едва дверь открывается, наношу ему удар прямо в нос.

Муженек от неожиданности на свое мягкое место приземляется и едет по гладкому полу. Слабак. Я его погладил считай, а он так прошляпил удар. Хотя, без тренировок у него и шансов не было увернуться. Практически вваливаюсь в квартиру, осматриваясь вокруг.

Вара дрожит в сторонке, и я понимаю, что напугана она не моим поведением и полетом мужа, а тем, что было в квартире до моего появления. Нет, он точно не отделается одним сломанным носом за страх в ее глазах, который сейчас разбавило облегчение.

— Глеб, — шепчет надрывно.

Хочу подойти к ней, но замечаю, что бывший начал скулить и вставать. Быстро он пришел в себя. Видимо, часто получал по бестолковке.

— Слышь, мужик, ты не в тот дом пришел с кулаками. Свали по-быстрому, пока я добрый. Или хочешь сесть за нанесение легких телесных повреждений и незаконное проникновение? — м-да, пытается строить из себя крутого, только выглядит это со стороны жалко.

Слишком много слов, и слишком мало действий. Ненавижу таких пустозвонов. От них очень много проблем потом, потому что не выносят, когда кто-то оказывается сильнее, лучше них. Но фишка в том, что я его не боюсь. В отличие от него, я бьюсь за свое.

— Давай. И сядешь за преследование, угрозу жизни и здоровью, а еще и похищение человека. Давай-давай. Я с радостью посмотрю, как ты будешь выкручиваться.

Скрещиваю руки на груди, нагоняя на него еще большего страха. Слышу всхлипы своего олененка, но не могу подойти. Нужно сначала с недомужиком разобраться. В край обнаглел, паршивец. Привык против слабых играть, а вот с сильным сразись.

— У тебя на меня ничего нет, а вот у меня на тебя полно всего. Хотя бы вот, — и тычет рукой в мою сторону, покрытую кровью из носа.

Как же сильно я испугался. Аж коленки дрожат. Ага, сто пятьсот раз испугался и в ужасе свалил отсюда. Не дождется.

— Серьезно? Ну, давай считать, чего у меня на тебя нет.

Приподнимаю одну руку вверх и начинаю разгибать пальцы.

— Первое. Нет записи видеонаблюдения из больницы, где видно, как ты, кусок гадости на палочке, прикладываешь к лицу Веры ткань, и она оседает в твоих руках. Второе. Нет видео, где видно, как ты выносишь все ту же женщину и запихиваешь в свой автомобиль. Третье. У меня нет свидетельских показаний, подтверждающих факт присутствия все того же на палочке в стенах клиники.

По мере моих слов, мужик бледнеет и мрачнеет. Не рассчитывал, паскудная душонка, что кто-то может оказаться сильнее. И ведь не чувствует даже, что я блефую. У меня ничего нет. Кузьминична не на моей стороне, записи с камер мне никто не даст, и не факт, что все они рабочие.

И пусть. Главное, что этого труса пробрало от моей уверенной речи и твердого голоса. Дальше — дело техники. Дожму его.

— Мне продолжать? Или ты просто исчезнешь из нашей с Верой жизни, дашь развод, и забудешь о ее существовании? Не переживай, никаких претензий на имущество. Я свою женщину сам всем обеспечу. Мне не нужно, чтобы она забирала хлам из прошлого. Оставим тебе самому вариться в этом… всем.

Боковым зрением замечаю, как осторожно крадется Вера, прячась за мою спину, а потом чувствую, как нежные руки обвивают талию. Она прижимается ко мне всем телом. Не с целью удержать, нет. Ей нужна сила, поддержка, опора. Женщине элементарно нужно понять, что не привиделся мой образ, и до полного спасения всего одна фраза от муженька осталась.

Мужик наблюдает за нами, зло сощурив глаза, пока малышка упирается лбом между лопаток, выдыхая с облегчением. Опускаю одну ладонь на ее сцепленные в замок руки, готовясь в любой момент разорвать их и оттолкнуть ее аккуратно в сторону, чтобы не задело.

— Мне продолжать называть причины, по которым ты проиграешь? Или разойдемся?

Увы, соперник оказался трусом. Вся его ярость лишь во взгляде.

— Забирай. Валите к черту отсюда! Появитесь на моем пути — сядете. Оба!

Начал верещать, как резаный. И мне стало абсолютно плевать на все. Пусть что хочет говорит, как хочет провоцирует, я не такое тупое животное, каким он мог меня посчитать. Вот он — трусливый шакал, который только и умеет, что из-за угла голос подавать.

— Вер, иди документы свои забери. Они нам пригодятся. А то не дело, что ты вот так по городу ходишь.

Сбрасываю ее руки с себя и подталкиваю вглубь квартиры. Пусть все заберет, что нужно. И разводить их пора, и заново окольцовывать женщину пора. Пояс получу и сразу в ЗАГС. Мало ли, чем бой закончится, хочу, чтобы в случае чего, навсегда со мной осталась.

Малышка уходит, а муженек все так же придерживает нос. Позер. Не так сильно я приложился, чтобы он разыгрывал так долго спектакль. Смотрим друг на друга. Он с обидой, я с победой. Не все всегда идет по плану, увы. Тем более, когда играешь в равных весовых категориях, а иногда и с более сильным противником.

— Все, я забрала, — буквально через несколько минут Вера возвращается с папкой-конвертом и начинает тянуть меня на выход.

— Прощай, муженек. Надеюсь, ты все правильно запомнил. Я не гордый, напомню в случае чего. Только более доходчиво.

Вижу, как хочет что-то сказать, но не рискует. И мы уходим. Спускаемся в обнимку. Мужичок с облегчением выдыхает, когда видит, как Вера льнет ко мне, боится оторваться. Да, дедуль, не все так просто в нашей жизни. И порой, за свое приходится биться, и не всем везет найти своего человека с первой попытки.

Вывожу малышку на улицу и сажаю в машину. Чувствую, как ей страшно отрываться от меня, но надо. Дома наобнимаемся. Сейчас главное — поскорее до него добраться, потому что остро хочется убедиться, что с ней все в порядке. Сжать в объятиях и, наконец, присвоить ее себе. До отметин на теле, до сорванного голоса.

Все это случится. Надоело быть таким всем из себя правильным. Ни к чему хорошему не приводит это.

— Скоро будем дома, — говорю, глядя ей в глаза, и, заведя машину, срываюсь с места.

Вера

Когда Глеб сказал забирать документы, даже не сразу поняла, что все закончилось. Просто делала все, что он говорит. Пока ехали к нему домой, все боялась, что спасение — всего лишь иллюзия. Прекрасный сон, которому не суждено сбыться. Казалось, что стоит моргнуть, и все растает, как туманная дымка.

Но нет. Это реальность. Та, в которой я точно буду счастлива, даже если весь мир будет против нас.

Едва машина паркуется, Геб выскакивает из нее, как ошпаренный, и буквально выволакивает меня из машины. Не понимаю, куда он так спешит, почему тащит за собой. И честно, жалею, что самой приходится тащиться за ним, а не как в первый раз, на его плече передвигаюсь.

Вваливаемся в лифт, и я тут же оказываюсь стиснута в сильных мужских объятиях. Он буквально вдавливает меня в себя, словно соединить нас хочет, чтобы никогда не расставались, никогда друг от друга не отрывались.

Шахов жадно вдыхает мой запах, как дикий зверь. Еще и рычит-урчит, как сытый довольный зверь.

— Как же ты меня напугала, Вера. Думал с ума сойду, если не успею.

Шепчет, покрывая лицо поцелуями. Хочется, чтобы он не останавливался. Но так страшно, что у него сработал механизм спасателя, и в конце снова остановится, когда мне хочется быть с ним. Почувствовать его тепло и силу. Чтобы успокоил, завоевал, присвоил окончательно. Дал поверить, что у нас все серьезно.

— Я боялась, что ты не придешь за мной, — обнимаю его за шею, притягивая еще ближе.

— Глупенькая. Как я мог не прийти за своей занозой? — вроде бы смеется, а у самого нервозность в голосе проскакивает.

Испугался за меня. Чувствую это в жадных прикосновениях, рваных поцелуях и сбившемся ко всем чертям дыхании.

— Барон. Думала, ты на него подумаешь и к нему поедешь. А пока ты метался бы, меня сломали, — на глаза наворачиваются слезы, а голос предательски дрожит, выдавая мое нервное состояние.

Створки лифта с характерным звуком разъезжаются, и мы спешим в квартиру, в наш маленький уютный мирок, в котором нет место страху и боли, туда, где только счастье.

Едва за нами захлопывается входная дверь, как Глеб впечатывает меня в стену и жадно целует, сминая и без того истерзанные нервными укусами губы. Одежда летит в разные стороны. Кажется, сейчас он не намерен отступать. Сама тянусь к его футболке и начинаю стягивать её с него, но все идет не по плану.

Мужчина помогает мне, и я слышу, как местами рвется ткань. Нетерпеливый.

— Я был в больнице, Вер. Поверь, меня радушно встретила Кузьминична, — недовольно рычит Шах, а у меня на сердце моментально появляется грусть.

— Не слушай ее, не верь, Глеб, — хватаю его лицо ладошками, заставляя остановиться и посмотреть прямо в глаза.

Мне очень важно увидеть его реакцию. Я хочу, чтобы всему пришел конец и мы, наконец, начали жить счастливо. А без откровенного разговора этого не достичь.

— Мне никогда не будет с ним хорошо. Мы больше с Игорем не семья, и никогда ей не будем. Я не знаю, что на нее нашло, почему она изменила свое отношение ко всей этой ситуации, но надеюсь, что одумается еще, ведь помогала мне раньше. Честно, это не ее мысли, не ее слова. Все бывший. Надавил на какие-то болевые точки, вот и получилось так.

Голос дрожит, захлебываюсь словами, потому что спешу, хочу столько всего сказать, а времени осталось, кажется, так мало.

— Уверена, она еще одумается. Просто нужно время, чтобы убедить в обратном. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Поверь мне. Для меня Игорь в прошлом. Горьком и жестоком прошлом.

— Успокойся, — ладони Глеба ложатся поверх моих, а улыбка на его губах дарит надежду на счастливое будущее. — Я верю тебе, и никогда в этом не сомневался. Слишком хорошо успел узнать тебя. И слишком хорошо видел, как ты стала осознанно тянуться ко мне. Все позади. Забывай об этом. Прошлое на то и прошлое, чтобы оставаться позади. Ему нет места в нашем настоящем и будущем.

Слезы катятся из глаз от того, как становится тепло на душе от таких трогательных слов. Неужели все, наконец, закончится?

— Ну, чего ты?

Шах утирает непрошенные слезы на моих щеках, а мне хочется еще сильнее расплакаться, как маленькой, и рассмеяться от облегчения.

— Все хорошо, малышка. А бабуля эта, не хочу о ней сейчас. Есть более важные вещи, которые сейчас меня волнуют, — и прижимает меня ближе к себе, давая понять, что его сейчас волнует. — И в этот раз ты не отвертишься.

Поддевает меня, подхватывая под попу, заставляя обвить крепкий торс ногами. Вот же паразит! Шуточно стукаю его ладошками по плечам. Чисто ради забавы.

— Я? Да это ты меня нагло соблазнял все эти дни и строил потом из себя мальчика-зайчика, который до свадьбы ни-ни, — смеюсь собственным словам, пока меня не швыряют на кровать.

Именно швыряют. Не кладут.

— Ой, — взвизгиваю от неожиданности.

Хорошо еще, что матрас достаточно мягкий. А то могло бы быть и неприятненько. Бросаю в его сторону обиженный взгляд, но разве это его остановит? Нет, конечно. Он лишь нависает надо мной, и смотрит с таким голодом, что понимаю, влипла по полной.

Глеб дорвался до лакомого кусочка и теперь не отступит. Добыча в лапах хищника. Могу сопротивляться, чисто ради поддержания запала, но не хочу. Пусть идет так, как идет. Потому что так правильно. Так естественно. Так без фальши.

— Я умею выжидать, Вера. И четко знаю, чего хочу. И кого. И того же ждал от тебя. Ты моя, запомни это раз и навсегда. Никто и никогда не посмеет причинить тебе боль. Никто и никогда не прикоснется к тебе. Потому что ты моя. И только попробуй хоть слово сейчас против сказать, за люблю так, что и пальцем пошевелить не сможешь.

— Ахаха, а если рискну? Может, мне нравится перспектива — упасть без сил?

Заигрываю с ним, стараясь расслабить, убрать напряжение, в котором мы были совсем недавно. Хочется забыться и сбежать от реальности. Сегодня наш день. Наша ночь. И я не хочу, чтобы наше время началось с настроением, подпорченным моим похищением.

— Тогда просто попроси, — и зависает в миллиметре от моих губ, обжигая горячим дыханием.

Мне нравится чувствовать его тяжесть на своем теле. Это кажется чертовски правильным, и, ведомая инстинктами, оплетаю его руками. Царапаю спину коготками до красных полос, подстегивая инстинкты хищника, потому что хочу встретиться с диким настоящим Глебом, а не с сытым котом, маску которого он сейчас надел, боясь напугать меня темпераментом.

— Что же ты делаешь, глупая, — шипит сквозь зубы, но я чувствую, ему все нравится.

Я ведома инстинктом. Разум не хочет выходить на связь. Но так только у меня. Глеб еще держится. Но я хочу, чтобы сорвался. Хватит думать, пора просто жить. Между любящими людьми не может быть таких препятствий, как рамки приличия. Мы одни. Только мы друг друга осудить можем. Так зачем притворяться теми, кем не являемся.

— Ты еще не готова к такому, малышка. Я ведь бываю грубым, жестким. Люблю подчинять и быть главным, а ты хрупкая и нежная. С тобой так нельзя. Не торопись кошечкой становиться.

Говорит, при этом его губы касаются кожи, щекочат и пробуждают мурашки, которые пускаются в дикий скач по телу. Выгибаюсь ему на встречу в желании быть ближе.

— Я не знаю, какая я. С тобой только понимаю, чего хочу. Вернее, начинаю чувствовать иначе, хотеть чего-то дикого. Будь собой, прошу. Таким, каким хочешь быть, а дальше посмотрим. Остановиться никогда не поздно, — запинаюсь на полуслове, потому что хочу признаться в чувствах, но боюсь, что слишком рано. А с другой стороны, почему рано? Это ведь мои чувства. Причем возникшие не вот прямо сейчас. Они зрели все это время, и я сейчас четко понимаю, что это любовь. Страшная, дикая и правильная.

— Я…

Не успеваю сказать, что люблю его. Он словно почувствовал и не позволил, накрыв губы жадным поцелуем и унося нас в общее безумие. Местами грубое и жесткое, а иногда нежное и легкое, как дуновение весеннего ветерка. Ночь выдалась долгой и сладкой. Сколько мы метались по постели лучше не считать. Приличия остались где-то позади, потому что я со своим мужчиной. С тем, с кем хочу прожить всю оставшуюся жизнь.

Утро встречает теплыми лучиками в окно. Щурюсь от яркого солнца и лениво потягиваюсь на постели. Тело приятно ломит после нашей ночи. Первой, но далеко не единственной. Шарюсь рукой по постели и никого не чувствую рядом.

Резко открываю глаза и присаживаюсь на мягком матрасе, придерживаю одеяло на груди. Где Глеб? Сонно моргаю, пытаясь сфокусировать зрение. Его нет рядом, его вообще нет. Прислушиваюсь к шуму из ванной, несмотря на то, что дверь открыта и этого делать не нужно.

Тишина. Он ушел. Даже ничего не сказал.

Прохожусь взглядом по студии, взгляд цепляется за букет белоснежных эустом на барной стойке. Пушистые цветы гордо красуются в вазе, и я точно помню, что вчера их там не было. Довольная улыбка сама расплывается на лице.

Укутавшись в одеяло, иду босыми ногами по прохладному паркету. Мурашки бегут по коже, но мне все равно. Забираюсь на высокий барный стул, опираясь ступнями на прохладный металл, отчего все тело кидает в озноб, но не до того.

Вдыхаю сладкий аромат цветов, протяжно мурлыкаю. Класс. Еще бы мужчина вышел бы из-за угла. Обнял со спины. Зарылся носом в волосы. Прочертил дорожку поцелуев от плеча до ушка, заставляя тело трепетать от сладкого предвкушения.

Прохожусь пальчиками по нежным лепесткам и поражаюсь. Глеб не романтик, но постарался скрасить свое отсутствие приятностями. Заботливый. Хотя, это я должна была встать пораньше и приготовить ему сытный завтрак, спортсмен ведь.

Рядом с вазой лежит записка и какие-то документы. В первую очередь, беру записку, потому что не готова вчитываться в большое количество печатного, и явно не самого легкого чтива.

«Доброе утро)

Я не самый лучший романтик, но что поделать. Вот такой вот чурбан тебе достался, и вряд ли это когда-то изменится. Вернусь поздно, уставший и голодный. Постарайся не найти на свою очаровательную попку приключений.»

— Ой, — закатываю глазки, потому что это смешно.

Прямо, как с маленькой. Какие приключения в четырех стенах. Сегодня я точно не в том состоянии, чтобы выползать за пределы жилплощади.

«Если есть желание, можешь позвать в гости Кристину, но к моему приходу ее не должно быть в квартире. У меня не самые приличные планы на вечер, и я не хочу, чтобы им что-то помешало. Надеюсь, ты живая после нашего забега и восстановишься, потому что мне было чертовски мало.»

Еще один такой марафон? Я не переживу. Вот совсем. Спасите. Кажется, кто-то перестарался с долгой выжидательной тактикой. Может, попросить Кристину как раз задержаться? Нет, не выход. Еще поругаемся, чего бы хотелось меньше всего.

Придется объяснить, что не готова к долгим марафонам пока.

«В папке документы на развод. Юристы все подготовили заранее, оставалось только паспортные данные вбить. Часа в четыре подойдет Анатолий, передашь ему все, а завтра он принесет тебе твой экземпляр со свидетельством о разводе. С бывшим будут общаться другие, не ты. Не волнуйся»

Достаю все же нужные документы и подписываю в нужных местах. Интересно, как Глеб так быстро успел все подготовить? Мы не так давно вместе. Получается, он давно все для себя решил? Только что буку из себя строил и морозился для чего-то.

Не понимаю я этого мужчину. Он слишком сложный. Но лучше такой, чем, как Игорь.

Без сомнения, убираю документы в папочку, отношу на комод в прихожей, через час уже отдавать их. Пусть под рукой будет. Потом быстрее все всучу нужному человеку, и пусть он дальше сам разбирается со всем. Не хочу. Пусть все поскорее закончится.

«На телефон могу сразу не ответить, Серега гоняет по полной, бой важный. Как будет возможность, обязательно сам наберу.

Отдыхай и набирайся сил. До вечера)»

До вечера, Глебушка. Но так просто ты эти часы не проведешь. Тренировки тренировками, но я хочу знать, что приготовить покушать. Пока я не вычислю любимые блюда, буду каждый раз спрашивать. Готовить я умею много чего, но это все для прошлой жизни. В новой готова осваивать новые рецепты.

Я: «Спасибо за цветы. Мои любимые)»

Но отправить сообщение не успеваю, потому что мне приходит другое. От Игоря.

Муж: «Думаешь, вы с отморозком отбитым победили? Ошибаешься. Вы за все ответите. По полной. На вашей совести будет все, что дальше случится»

Телефон падает из ослабевших рук. Мне страшно, что он мог придумать. И как может отомстить.

Вера

И зачем только посмотрела входящее сообщение? Надо было смахнуть его, отправить контакт в черный список. Но уже поздно. Я все увидела. И теперь мне очень страшно, что мог придумать муж. В своей мести он может быть очень оригинален и выдать ее тогда, когда совсем не ждешь.

А если он подставит Глеба перед боем? Тот же допинг. Не знаю, проходят ли борцы такую проверку. Или те же весы скрутит, чтобы развести с бароном в весовых категориях. И это только самые безобидные варианты, которые приходят в голову.

Что же мне делать? Что? Можно было бы рассказать Шахову, но ведь у него близится, ему нужно тренироваться, а тут снова я со своими проблемами. И в то же время скрывать от него будет нечестно. Вчера все изменилось. Промолчу, откачу все в самое начало, а может быть и хуже сделаю. Ведь ложь, даже во благо, это ложь.

Но так хочется дать ему сосредоточиться на подготовке к бою за титул чемпиона.

Мне очень нужен совет. Срочно. Поднимаю упавший телефон, покрывшийся паутинкой трещин, прямо, как мое сердце, и набираю Кристину. Сегодня у нее выходной, и уже через полтора часа, когда я не со спокойной душой отдала подписанные документы о разводе мужчине, девушка усаживалась за барную стойку.

— Ничего себе, а Шах не сильно-то и понтовый мужик. Я думала, тут квартира на десять комнат, золотые люстры и мраморные полы. А нет, все простенько, как у всех. Может, только что качество лучше.

Без тени злобы и зависти дает свою оценку девушка. Тут я с ней согласна.

— Он в принципе не понтовый, — ставя на стойку пирог и чай, сажусь сама.

— Согласна. И дико правильный, тебе повезло с ним. Держись, как клещ, за него, прямо болею за тебя и готова подкидывать идеи, как особо ушлых отпугивать.

Говорит, пряча улыбку за ароматным фруктовым чаем. По глазам вижу добрый настрой. У Оли никогда не было той теплоты, что есть у Кристины. В сравнении все видится иначе.

Так же было и с Игорем. Вся его забота, все его смешки и укоры, — все виделось теперь по-другому. Вся моя семейная жизнь виделась в новом свете. В совсем неприглядном, подавляющем, унижающем и потребительском свете. И повторения я не хочу.

— Ты очень добрая. И как только никто к рукам не прибрал? — захожу издалека, потому что не очень удобно вываливать свои проблемы с порога.

Но и узнать девушку мне хочется. Подруг у меня нет, а с ней все могло бы хорошо сложиться.

— Ха, — довольно усмехается. — Да кому же я сдамся? Нет уж. Мне нравится быть такой, какая я есть. Прямолинейной, дерзкой, веселой, смелой, умеющей в лобовую давать отпор, не думая, пострадает ли репутация мужика, если я его сделаю. В общем, я полная твоя противоположность, и мне это нравится. И если чтобы быть собой, надо пожертвовать мужиком, значит так тому и быть.

А вот тут она лукавит. Глазки отвела, грусть спрятала. Бедная малышка.

— Жалко, конечно, что мужики этого не ценят. Одно дело, как ты, и правда тихие, и уютные, как дом, а другое дело, когда притворяются такими. И вот если на фоне тебя мне нормально быть собой, мы, как две противоположности, которые привлекают по-своему. То на фоне притворщиц я всегда проигрываю, кажусь грубой и никакой.

Ставит чашку на стол и нервно крутит ее по кругу, толкая за ручку.

— Кристин, не переживай так, — накрываю ее ладошки своими. — Просто не оценили такое сокровище. Я вон, замужем побывать успела до встречи с Глебом. Молодая и глупая была, наивная, держалась непонятно за что. А ты молодец, знаешь себе цену и выбираешь. Поверь, однажды в твою жизнь ворвется вот такой вот Шахов, закинет на плечо, и все.

Стараюсь успокоить ее, и о своих проблемах как-то забываю. У девушки своих переживаний полно, а тут еще я со своими. Не дело это. Сама справлюсь, не маленькая. А мы еще не такие прямо друзья, чтобы вываливать все друг на друга в любой момент.

— Спасибо. Глебу с тобой повезло. Я уже жду не дождусь, когда вы свадьбу отгуляете. Нечего всяким змеюкам надеяться на что-то и слюни на него пускать. Офигели в край уже. Это я так в подружки невесты набиваюсь если что, намекаю в чью сторону букетик кидать.

Подмигивает, а потом начинает смеяться. Я же не знаю, как реагировать. Мы не обсуждали этого с Глебом. Нам итак комфортно. Торопить его с этим точно не буду, захочет, предложит сам, нет, ну, значит нет. На все воля случая. Хотя, хочется быть его на законных основаниях.

— Принято, — отвечаю от чистого сердца, потому что если свадьба все же будет, то от такой подружки невесты точно не откажусь.

— Слушай, Вер. Не подумай, что я вмешиваюсь. Но у тебя все в порядке? Вид потерянный, словно стоишь перед серьезным выбором. Может, совет нужен? Я не мудрая старушка, но вдруг на мысль натолкну.

Кажется, все же разговору быть. Отнекиваться? Надо бы, но так не хочется. Сомневаюсь буквально мгновение, пока тянусь к телефону. Одергиваю руку, а потом все же беру гаджет, и, открыв сообщение, показываю экран девушке, потирающей ручки в предвкушении.

— Глеб знает? — серьезным голосом спрашивает, и я понимаю одно, мне действительно стоит ему рассказать.

— Пока нет, — тихо отвечаю, отводя взгляд в сторону. — Не знаю, стоит ли его беспокоить по этому поводу. Тут даже непонятно, то ли просто с психа написал, то ли и правда может что-то устроить. Оба варианта возможны.

Второй, правда, более вероятен, но так хочется верить, что Игорь хоть немного лучше, чем я о нем думаю. Столько лет были вместе, без крупных ссор и скандалов. Неужели я не заслужила хоть капельку уважения?

— Вер, ты меня, конечно, извини, но, если не расскажешь все Глебу, будешь полной и безоговорочной дурой. Какая разница, случится это или нет? Слышала, что предупрежден, значит вооружен? Шахов — крутой мужик, со всем разберется. Включи режим маленькой девочки, в конце концов. Пусть мужики сами там варятся в этом, а ты своего поддерживай. Все, будет тебе счастье.

Да, так и надо сделать. Перестать уже пытаться всех от всего уберечь. Ведь не всегда это получается. А в данном случае можно даже больше навредить своим молчанием, чем помочь. Но как же страшно это сделать. Почему?

Не доверяю Глебу? Или это старые комплексы лезут наружу? Ведь с Игорем я должна была всегда сама справляться со своими проблемами, привычка уже на подкорке. И так быть не должно. Если люди вместе, то и проблемы решают парой, не только счастье делят поровну.

— Ты права, Кристин, так будет правильно.

— Конечно, права! Ты чего тут сопли развела? В тебе есть хоть капля здорового эгоизма? Это не нормально, Вер, что такие элементарные вещи приходится объяснять. Ты женщина, не мужик. Они пусть хоть поубиваются за тебя, но ты просто потявкивай одному слова поддержки и все. А не вот это вот в духе «Я сама». Глеб не тряпка, не маменькин сынок, а взрослый матерый мужик. Справится.

— Да поняла я, поняла. Просто, это так сложно все, — отставляю чашку в сторону. Раздражает сейчас. — Я столько лет жила по-другому. Нужно перестроиться, сломать себя. Это не происходит по щелчку. И да, во мне есть эта извращенная, неправильная забота. Не было у меня счастья и заботы до Шахова.

Слова вырвались наружу. То, что копила в себе, то, что так боялась произнести вслух, наконец, нашло выход и не желает останавливаться. Хочется выговориться. Вывалить все разом, скинуть груз с души и переплеснуть прошлое, начав жизнь с чистого листа.

— Мне приходилось справляться со всем одной. Я была замужем, но никогда не была за ним. Я для него была удобным приложением, не более. Удобной безделушкой, которая обеляла его образ в глазах окружающих. Не более. С Глебом все иначе. Мне непонятно ничего, растеряна, в прострации. Как хочешь назови. Просто запуталась.

Встаю с места и подхожу к окну, обнимая себя руками. Вечерний город полон суеты. Скоро уже и Шахов придет. Надо бы позаботиться, чтобы Кристины не было до его прихода, но так не хочется сейчас оставаться одной. Боюсь сорваться в истерику. Слишком больно на душе стало.

Вспомнились все те дни, когда у меня не было выбора что одеть, куда пойти или не пойти, что приготовить на ужин. Это была не жизнь. Это была клетка. Банальная золотая клетка, из которой не было выхода, если бы не случайность.

— Вер, ты чего? Да не слушай ты меня. Я вечно как ляпну что-нибудь. Решай сама, тебе виднее, что лучше.

Девушка не подходит ко мне, держит дистанцию. Не в тех мы еще отношениях, чтобы обнимать друг друга в сложных ситуациях. Ей не за что просить прощения. Она говорит неудобную правду, ту, что многие стесняются сказать.

— Все нормально, Кристин, правда, — говорю тихим голосом, развернувшись на пятках. — Ты права. Абсолютно. Просто, учиться заново жить не так уж легко, как оказалось. Тем более, когда в голосе сотни неверных установок. Спасибо тебе.

— Точно? — с неверием смотрит на меня.

А я возвращаюсь на место, и беру ее ладошки в свои. Не хочу, чтобы этот вечер встал между нами стеной, когда только-только все стало налаживаться. Друзьями не разбрасываются. Слишком ценны они в наше время. Все по интересам обычно сбиваются в стайки, а тут пахнет именно человеческим отношением.

— Точно. Спасибо тебе за всё, — говорю, глядя прямо в глаза, и когда вижу облегчение в ее, меняю тему. — Слушай, а титульный бой, это что вообще за зверь, и сколько льда и мази от синяков мне надо купить?

Выдаю со смехом, от чего девушка расслабляется, и дальше разговор протекает в мирном русле. Для себя узнаю много нового, начиная от количества раундов, до того, в какой весовой категории бьется мой мужчина. Даже пару седых волос, кажется, заработала, потому что страшно от того, что происходит в этих октагонах.

Чтоб пусто всем видам спорта таким было. Здоровья гробят только. А кому это нужно? Да никому, по сути. Сумасшествие какое-то.

Часов в девять Кристина ушла. На наше счастье, вечер закончился на приятной ноте, и даже было жаль расставаться. Мы только разогнались в общении, как пришло сообщение от Глеба, что он едет домой. На душе так тепло стало. Предупреждает, помнит.

Пока ждала его, вся извелась. Вот как он отреагирует на сообщение? Надо квартиру запереть и ключ спрятать, чтобы выйти не смог. Горячий ведь. Может, поехать прямо сейчас и устроить разборки бывшему мужу. И хорошо, если все закончится сломанным носом.

Когда успеваю накрутить себя до ручки, дверь в квартиру открывается, и едва мужчина переступает порог, подбегаю к нему и обвиваю талию руками.

— Ого. Ты что-то спалила, разбила, выкинула? — смеющимся голосом спрашивает, а я мотаю головой в разные стороны. — А что тогда?

Дрожащими от волнения пальцами, снимаю блокировку с телефона и показываю ему сообщение.

Три.

Два.

Один.

Глеб

До боя остался один день. Сегодняшний. Все это время мы с Верой настраивали нашу совместную жизнь. Перемены начались в тот день, когда она стала мне доверять. Не ожидал, что решится показать то сообщение мужа. Было приятно, что лед тронулся. Даже если она боялась, сомневалась, а это явно было, все равно преодолела это.

Слишком много ее жизнь била, чтобы она так легко пошла ко мне на встречу, начала слепо доверять. Но то, что она сделала, это огромный шаг.

Первой реакцией было сорваться к муженьку, прокатить еще раз по полу, и напомнить, кто тут сильнее. Но потом я заглянул в напуганные глаза Веры, которая точно считала мое состояние, и передумал. Страх в глазах своей женщины, смешанный с беспокойством, мне не понравился. Все же она моя, и первостепенная задача для меня теперь — ее счастье.

Когда прошел в квартиру, она даже выдохнула с облегчением. Всю жизнь буду помнить тот день. И как догнала, обняла со спины, уткнулась лбом между лопаток, и тихо прошептала.

— Я боюсь, Глеб, но и не хочу, чтобы он мог тобой манипулировать. Пусть живет. Мы друг другу никто. Больше никто. А если начнет заниматься подставами, лучше сдамся, но ты останешься цел.

Как после тех слов не разнес все в щепки, не знаю. У меня даже глаза кровью налились. Храбрая глупая девочка, себя в жертву захотела принести. Только с мужиком ошиблась. Ее Игореша был бы рад такому раскладу, а я взрослый мужик, и выдержу все, что уготовила судьба.

— Глупости говоришь. На этого гнуса у меня тоже есть рычаги давления. Просто ему никто не намекал еще, и, если рыпнется, быстро сядет на пятую точку ровно. Он слишком любит свою сытую жизнь, чтобы идти против меня. Молодец, что сказала, а пока, я голодный, как волк. Накормишь?

— Конечно, — шмыгнув носом, Вера пошла в кухню.

— Вер, — поймал ее за руку, и притянул к себе. — Не смей плакать по этому поводу, — прижимая одной рукой ее к себе, пальцами второй стирал раздражающие соленые дорожки. — Я взрослый и сильный мужик. Ты моя. Я знал на что иду. Остальное неважно, — сказал, и накрыл манящие губы поцелуем.

Поужинали мы в тот день не сразу. Поцелуй перерос в марафон удовольствия. Оба были не против, и только это важно. В конце концов, микроволновка же для чего-то придумана? Придумана. У нас на кухне имеется? Имеется. Все.

Муж ее, кстати, так и не попался на горизонте. Не знаю, сам передумал, или пара не последних чинов до него достучались, после того, как я поделился с ними своими беспокойствами, и знать не хочу. Главное, что сейчас паспорт Веры чист и оформлен на мою фамилию. Она его, кстати, еще не видела.

Почему бы и нет. Совсем скоро ее ждет сюрприз, от которого она не сможет отказаться. Я просто не оставлю ей выбора. Главное — успеть все подготовить.

Бой закончится весьма эффектно. Неважно, одержу победу, или проиграю, все будет. Барон получит по заслугам. Не знаю как, но я сделаю все, чтобы пояс стал моим. Не заслужил щенок его. Да, борец он не плохой, но бесчестный. Таким не место в спорте. Слово-то он держит, тренируется на славу, но как человек — никакой.

— Не передумал? — весело и одновременно обеспокоено спрашивает Серега, когда тренировка заканчивается.

— Уверен, как никогда. Если проиграю, разыграем второй вариант, но уверен, что будет первый. Ты же знаешь, я везучий, — закидываю полотенце на плечо, приводя дыхание в норму.

— Везучий. Но это серьезный шаг. Уверен, что уже пора?

— Как никогда в жизни, Серый. Смысл тянуть? — пожимаю плечами, и киваю в сторону раздевалки.

Наша тренировка закончена, в зал подтягиваются левые люди и Барон. С последним вообще не хочется пересекаться до боя. Слишком самодовольная у него морда, как будто он уже победил. Обломится. Люди без цели никогда не достигают вершин. Без обещаний и данного слова всегда есть возможность отмазаться, объяснить поражение.

У меня есть первое, и нет возможности совершить второе.

Мама, ради нее возьму последнюю вершину, и пусть она этого не увидит. Я дал слово. И не одно, самой важной женщине в жизни, той, без которой меня бы не было на этой земле. Знаю, она видит меня, гордится мной, и счастлива, потому что у ее сына появилась та, что обогреет, позаботится.

Жаль, что две мои любимые женщины никогда не встретятся, но уверен, мама ее одобрила бы. Они даже похоже чем-то. Ласковым взглядом, искренней улыбкой, чистым сердцем, добротой. И благодаря Вере я вспомнил любимое мамино платье, то самое, которое она проносила всю сознательную жизнь, надевала на большие праздники.

И не только потому, что у нас в те времена не было столько свободных денег, нет. Она просто его любила, и оно безумно ей шло. Когда у меня была возможность купить ей сотни других, она так и осталась верна своему синему платью с белой строчкой.

Фотографии висят в прихожей и напоминают самые счастливые моменты, когда мы были вместе. Пока судьба не забрала ее у меня. Теперь есть только снимки, которые развесила та, что отогрела холодное сердце, и приручила дикого зверя. Но о последнем никогда не узнает. Только если догадается. Сам не признаюсь.

— Я не отговариваю. Мужик. Молодец. В нашей жизни нет ничего важнее семьи. Все эти титулы, бои, — это проходящее. А женщина рядом, ваша семья, она навсегда с тобой. К ней ты придешь, побитый, уставший, положишь голову на колени, а жена, как ласковая кошка, будет урчать, чтобы ты отдохнул.

— Ого тебя понесло, — смеюсь, толкая его в плечо, а сам ярко представляю, как начнется наш вечер. С дивана, перед телеком, ее пальчиках в моих волосах, и ласковых словах, перед боем. — До завтра.

— До завтра.

Пожимаем друг другу руки, и расходимся по домам. Город пуст, и до нужного уютного мирка добираюсь, на удивление, быстро.

Захожу в квартиру и понимаю, что увы, планам не суждено сбыться. Не дождалась, уснула на диване, в обнимку с подушкой. Милая. Домашняя. Моя. В последнее время она все чаще засыпает по вечерам до моего прихода. Ничего, уже завтра бой, и она перестанет переживать и сон восстановится.

Переношу ее на постель.

— Скоро все изменится, — целую в макушку, и ухожу в душ.

Завтра будет жарко.

Вера

— Чего ты вся дрожишь? — обнимая со спины, на ушко спрашивает Глеб, когда до боя остается не больше десяти минут.

Все заняли свои места в зале, ждут, когда начнётся бой. А я не могу сдвинуться с места. Стою и наслаждаюсь его крепкими объятиями. После титульного поединка будет столько суеты, начиная от элементарного похода к врачу, потому что у меня сердце остановится, если специалист не подтвердит, что с ним все в порядке, до вечеринки в честь нового чемпиона.

А мне надо сказать ему кое-что очень важное. Не могу больше тянуть. Мне хочется поделиться с ним маленькой радостью, которая греет мою душу. Не знаю, обрадуется он этой новости или нет, но в одном уверена, равнодушным не останется.

Понимаю, что наше будущее весьма туманно, мы никогда о нем не говорили, но все же мы оба взрослые люди. Мы живем вместе, у нас совместный быт. Я даже освоилась в его квартире и начала обживать, не заботясь о том, что мои интернет-заказы не идут ни в какое сравнение с заработком мужчины.

Как оказалось, Глеб был игроком на бирже, и довольно успешным. В те наши первые вечера я срывала ему заработок. Так стыдно было, когда узнала, но он был не в обиде. В итоге я очень долго перед ним извинялась и проиграла желание, которое он до сих пор не потребовал.

Каждый день думаю, когда же он его потребует обратно. И очень интересно, что это будет.

— Не люблю, когда ты выходишь на ринг, — шепчу, потому что связно говорить, когда его руки гуляют по телу, очень сложно.

Мозг отказывается работать нормально. Все, о чем могу думать, это мой мужчина. Большой и сильный, надежный и верный. Местами грубый, неотесанный, непримиримый, и из-за этого самый лучший. Глеб умеет быть гибким.

Без ссор, конечно, не обошлось за это время, но они были незначительными. В основном, конфликтовали из-за перестановок внутри квартиры. Ну, не удобно мне в его студии, где все наставлено, по сути, в одной комнате. И то, что кухня никак не отгорожена от основной комнаты — ужас для такого неаккуратного человека, как я.

За закрытыми дверьми я могу устроить любой бедлам на кухне, а потом прибрать, а вот так, с открытым пространством, нужно сразу быть аккуратной. Для того, чтобы отвоевать хоть шторку полупрозрачную в той зоне, пришлось плакать. Да, вот так грязно играла.

— Это последний раз. Потерпи немного. Сорок минут, и все будет позади. Мы начнем новую жизнь, — его руки застывают на моем животе, а теплое дыхание щекочет макушку.

Откидываюсь на него, потому что хочу ненадолго задержать его возле себя. Боюсь отпускать. Слишком нехороший взгляд был у его противника. Так смотрят те, кто точно знают исход события. Те, кто сильнее. Но Глеб не мальчик с улицы, серьезный противник. Я помню их бой. Честно, у этого барона мало шансов стать чемпионом. А вот если он на стероидах или купил судей.

— Вернись с победой. Мне нужна компенсация за потраченные нервы, — смеюсь, стараясь скрыть волнение, что заставляет сердце тревожно сжиматься. — Я держу за тебя кулачки и волнуюсь больше всех.

— Знаю, Вер. Все будет отлично. Беги в зал. Тебя проводят на лучшие места, — говорит, целуя в шею, не отпуская от себя.

Хочется наплевать на все и сказать ему все прямо сейчас, но нельзя. Ему нужна концентрация, если я хоть намекну, что скоро случится, он точно будет думать о чем угодно, кроме боя. Не хочу быть той, из-за кого сорвется его титул. Сорок минут, и все закончится. Через сорок минут он получит главный подарок в жизни, который я только могу ему сделать.

— Я рядом, держу кулачки, мой чемпион, — разворачиваюсь в его руках, и, обняв за шею, дарю невесомый поцелуй.

Шах не стремится усиливать напор. Мы, как два подростка, милуемся, просто потому, что так хочется. Так правильно. Любовь — это не только страсть. Это и нежность, и забота, и трепет.

— Нет, вы посмотрите, там до боя две минуты, а они тут зажимают друг друга, — на раздевалку гремит грозный голос Сергея, и мы начинаем тихо смеяться.

Вроде и ругают нас, а все равно. Улыбаемся друг другу, как дурачки.

— Пойдем? — подмигивая, спрашивает, переплетая наши пальцы.

— Пойдем, — отвечаю, облизывая вмиг пересохшие губы.

— До дома потерпите, неугомонные. Как школьники во время бунта гормонов. Марш, там люди жду.

Гонимые другом и по совместительству тренером, идем по пустынному коридору, а потом выходим на стадион, где сейчас будет вершиться история. Расходимся с Глебом под пристальными взглядами людей. Да, вот такой примитивный вкус у чемпиона. Без силикона его девочка, без яркого макияжа. Простая, как медный пятак.

Охранник провожает меня до нужного места, и я попадаю в лапки Кристины. Одна бы я с ума сошла здесь. Смотреть, как калечат твоего мужчину очень сложно, и без поддержки с этим сложно справиться.

— Ну, что, вы готовы?

Доносятся слова ведущего, и я сжимаю руку Кристинки.

— Да чего ты? Все хорошо будет. Уложит он этого барона на лопатки. Не волнуйся так. Это же Глеб! Все знают, кто сегодня уйдет с поясом. Вер, расслабь булки, — поглаживая по плечу, подруга старается меня успокоить, а я не могу.

Смотрю на двух мужчин, не уступающих друг другу в габаритах. Два тяжеловеса, две скалы, одна из которых должна сегодня пасть. И это будет не мой мужчина, Господи, молю, только не он.

— Страшно мне, Крестик, очень страшно, — любит она, когда я ее так называю.

— Успокойся. Сейчас ранганонсер свою дурость, перестанет нести и все быстро закончится. Успокойся. Пять по пять, и Глеб никогда не зайдет в октагон.

— Ты права, — улыбаюсь ей, но на самом деле за натянутой улыбкой спрятаны натянутые до предела нервы.

Смотрю на своего мужчину и отключаюсь от всего мира. Шум вокруг перестает существовать. Слышу лишь звук начала и завершения раундов.

Противники порхают на ринге, словно бабочки, если вообще применимо подобное сравнение к двум здоровым мужикам. Раунды сменяются один за другим. Мужчины сосредоточены друг на друге. Бьют по телам друг друга отточенными комбинациями.

Каждый раз, когда Глеб падает, или кривится от боли, мне кажется, что я там, рядом с ним. Его боль находит отклик в моем теле. Я, как тень, только все чувствующая. Противники измотаны. Видно по более вялым движениям. Слишком много сил они вкладывают.

Это не бой за пояс. Это их личное сражение. Два мужика вышли помериться, кто круче. Титул чемпиона — предлог. Это вызов двух мужчин друг другу. Мажор и простой парень. Кто победит. Сейчас все в пользу Глеба, но он устал сильнее Барона. Вижу, как трясет рукой после травмы. Ему нельзя, но он ее использует. В крайних случаях, но использует.

И это его тормозит. Это как готовить из гнилых и свежих продуктов. Вот Глеб сейчас пользуется тухлячком. Сил расходует много, выхода с этого мало.

Ему последний раунд продержаться. Всего один, и пусть судят их матерые судьи. Проиграл или нет, мне неважно, главное, чтобы живой был.

Встречаемся взглядами с Глебом за секунду до сигнала к началу боя, и я шепчу одними губами «Люблю тебя». Вижу, как на его губах появляется легкая улыбка. Понял все. И в его глазах загорается огонек. Его словно подзарядили за долю секунды.

Он что, играл все это время? Да точно. Чертят в глазах ни с чем не спутаю. Ах, он жук такой! Ему не плохо, и сил в нем достаточно. Паразит! Так же нельзя со мной. Хоть бы шепнул в раздевалке, что будет играть на слабых местах противника.

Уму непостижимо. Ну, ладно окружающих провел, но меня как умудрился? Нет, я устрою ему взбучку. Совсем с ума сошел. Поседею ведь. Заикой стану, а он играть всего лишь будет. Вот пусть только спустится сюда.

Начинаются последние пять минут. Всего триста секунд, и я отсчитываю каждую. Первую сотню Глеб давал ему с собой играть, а потом началось то, на что я не могла смотреть, но и отвернуться не могла. Не знаю, что это были за приемы, но каждый из них был явно очень болезненным. Самодовольная улыбка противника сошла на сто сорок шестой секунде. А на сто пятидесятой началось настоящее мясо.

Я хотела отвернуться, чтобы не видеть, как прилетает и моему мужчине, но не могла. Казалось, отведу глаза даже в сторону, случится что-то непоправимое. Сминала пальчиками край легкого свитера, отсчитывая последние мгновения.

И зачем только так оделась. Мне так жарко, словно сама борюсь там, на ринге. Все тело покрылось испариной. Двести семидесятая секунда. Осталось всего полминуты. Мужчины смотрят друг на друга, как дикие звери, стараясь нанести как можно более болезненные приемы, схватить друг друга, повалить на пол.

Не моргаю. Осталось немного. Совсем чуть-чуть, и гори оно все огнем.

— Пять. Четыре.

— Что? Что ты говоришь? — пытаясь перекричать толпу, толкает в бок Кристина, но мне не до нее. Я веду свой отсчет.

— Три. Два.

Шепот оглушает. Кажется, что вокруг тишина, а мои слова эхом разносятся в пустой комнате.

— Один.

И тут звучит финальный сигнал. Борцы замирают в скрученном состоянии. Бой будут судить судьи. Никто не победил своей силой. Значит, будут считать очки. Стадион застыл в томительном ожидании. Кажется, что все даже не дышали. Пока трое судей выносили свой вердикт.

Но мне неинтересно происходящее. Я смотрю на своего мужчину. Такого уставшего, побитого, и самого любимого. Он тоже смотрит на меня и не слышит ничего вокруг. Мы ушли в свой мир, где неважно, выиграл он или нет. Важны лишь мы и наши чувства, наш безмолвный диалог, согревающий душевным теплом.

Даже сердечко начинает стучать более спокойно, когда он стоит, такой важный, пусть и с кровью на мужественном лице.

В себя приходим лишь тогда, когда его руку поднимают в воздух. Победил.

— Единогласно. Чемпион в тяжелом весе — Глеб Шахов.

Торжественный голос ведущего, и все равно, что не так его должность звучит, доносится до сознания. Рев толпы, чествующей чемпиона, заполняет сознание.

А я встаю с места, и, прижав ладошки к груди, плачу, потому что не могу поверить, что все закончилось. Так легко теперь на сердце. Мой чемпион. Мой любимый мужчина. Смотрю, как его чествуют по традициям здешнего мира, но он не с ними. Наши взгляды находят друг друга, и неважно, есть ли между нами преграда.

Проходит несколько минут, прежде чем ему удается отделиться от толпы. Глеб важно идет в мою сторону. Король, хозяин жизни. Добился своего. Между нами остается всего шаг, который он не спешит убирать.

— Поздравляю, — дрожащим голосом говорю всего одно слово, потому что боюсь разрыдаться еще больше.

— Хм, как-то слабо. Разве так поздравляют чемпиона? Требую настоящей награды, — смеется глазами, стараясь сохранять суровый голос.

— И чего ты хочешь? Какую награду?

Понимаю, что на нас смотрит толпа незнакомых людей. Что у нашего разговора слишком много свидетелей. Плевать.

— Кто-то задолжал мне желание, — полшага между нами. — Пожалуй, я заберу его сейчас, — задумчиво произносит, и замолкает, испытывая мое терпение.

Глеб знает, что я начинаю дико волноваться, когда меня мучают неведением. Он специально доводит меня до нужной точки кипения. Мужчина чувствует, когда наступает тот самый момент, когда я готова сорваться и начать умолять его, сказать, что придумало его больное воображение. И за секунду до, продолжает, сокращая окончательно расстояние между нами.

— Ты должна ответить мне «Да», девочка моя, — и стирает большими пальцами слезы, обхватив моё лицо своими лапищами.

— Да. На все да. Для тебя всегда да.

— Ахах, храбрая моя. Ты дала согласие. Помни об этом, — убирает руки со щек и смотрит в сторону.

И тут нас начинают обкидывать лепестками роз.

— Что это? — поднимаю руки ладошками вверх, ловя розовые и кремовые лепестки.

Смеюсь, как дурочка, ничего не понимая. Это какая-то сказка. Странная, непонятная, и такая приятная. Меня окутывает приятное волнение, а слезы перестают литься рекой.

— Это? Твоё согласие стать моей женой, — пожимает плечами, словно ничего такого не произошло.

— Так не честно, — дую обиженно губки, но чисто, чтобы подергать тигра за усы, который нагло сгреб меня в свои объятия, и крепко держит возле себя.

— И не подумаю. Ты моя, Вер. Самая нежная, самая ласковая и любимая. Плевать мне на все. Только с тобой вижу свою жизнь до последнего вздоха. Только для тебя есть смысл рвать все и всех. Так зачем мне спрашивать, когда вижу, что все взаимно? Нет, ты моя, и ничего это не изменит. Я люблю тебя.

Последнее шепчет прямо в губы, только мне, и я снова плачу. И нет, ни на минуту не расстроена, что вот так все. Это единственный раз в жизни, когда я не жалею, что проиграла желание. А тихое «я люблю тебя» бьет прямо в сердечко, не давая вздохнуть полной грудью. Мой мужчина. Мой любимый. И первый раз такие слова.

Да, поступки важнее слов, но как же чертовски слышать три простых, но дико важных слова.

— Я беременна, — смотрю в его глаза и вижу, как он стремительно меняется. Смешинки сменяются серьезностью, а потом наступает и дикое счастье.

— Верка! — подхватывает меня на руки и начинает кружить. — Это лучшее, что ты могла мне сказать сегодня.

Останавливается и целует.

— Как хорошо, что штамп в твоем паспорте стоит уже, праздник закатим в любой момент. А так уже женаты почти два месяца.

— Что? Поэтому паспорт не отдавал?

Шуточно бью кулачком в плечо, чисто для проформы. Не то, чтобы я была против, просто это так неожиданно, что я теряюсь, как на все реагировать. Мне слишком хорошо и радостно, чтобы думать. Я просто наслаждаюсь мгновением.

— Да, хотел сделать сюрприз, — трется своим носом о мой и урчит, как довольный кот. — Но твой мне нравится больше.

— Люблю тебя, больше жизни люблю. Спасибо за все.

Обнимаю его лицо ладошками, и сама тянусь за поцелуем.

Теперь я знаю, какое счастье на вкус. Я счастлива.

И это только начало.

Семь месяцев спустя

Глеб

Не могу поверить, что прошло уже семь месяцев с титульного боя. На мое удивление, Андрей не стал гадить. Видимо, до его отца дошло, что пора приструнить щенка, пока он не напоролся на серьезные проблемы, которые я мог ему обеспечить.

Как и обещал, карьеру борца закончил. Я всем все доказал, выполнил все обещания. Теперь у меня новая жизнь, в которой есть место только для семьи. Полгода назад дружной компанией мы переехали в новый район, и теперь мы с Серым соседи по домам.

До сих пор потряхивает, как вспоминаю слова Веры о беременности. Сначала себя таким глупцом посчитал, раз не понял, а потом все равно стало. Главное, что моя девочка готовится стать мамой, а я буду папой. Да, мы не успели вдоволь насытиться друг другом, сделать все, что я распланировал на ближайший год, но ничего страшного. Значит, так нужно было.

Дети — это счастье. И пусть у наших детей не будет дедушек и бабушек, но у них будут лучшие тети и дяди. Жалко, конечно, что нет старшего поколения рядом, но да ладно. Все для чего-то нужно. Даже та же Марья Кузьминична, которая так слепо поверила бывшему Веры.

Женщина в итоге так и осталась при своем мнении, что лучше бы с Игорьком моя девочка осталась. Зря что ли, бывший так и продолжал обхаживать бабку, считая, что та имеет на Веру большое влияние. Моя девочка после очередного звонка решила, что все, пора заканчивать это общение. Она достаточно отблагодарила ее за помощь.

Я же вздохнул с облегчением. Не хотел давить на нее с этим. Мне важно было, чтобы она сама приняла это решение.

— Чего нервничаешь? — Серый протягивает стаканчик с кофе из автомата, и я принимаю его с благодарностью.

— Ты себя вспомни, когда твоя рожала.

Говорю, а у самого волосы во всех местах шевелятся, как вспомню с чего началось наше утро. Лежу, целую сонную жену, а она резко кривится от боли, и началось. Она то нормально, а вот у меня началась паника и суета, которую я пытался скрыть за напускной собранностью.

— Все будет нормально. У нее кесарево все же?

— Нет. Они там как-то повернулись правильно. Я бы был рад, чтобы она не мучилась, но увы. Тут пусть сама решает. Хочет сама, может сама, ладно. Не верится, что у нас двойня.

Осушаю стаканчик одним глотком и надеюсь, что скоро все закончится. Уже вечер, а она так и не родила. Волнуюсь дико, все ли хорошо у них.

— Зато за раз отстрелялись, — смеется и хлопает меня по плечу, и в этот момент появляется медсестра, давая отмашку.

Наконец-то, родила. И сейчас меня запустят к моим девочкам, чтобы я со всеми познакомился и на всех посмотрел, и все, до завтра. Срываюсь с места и бегом надеваю все, что дают. На все готов, лишь бы прямо сейчас посмотреть на трех женщин моей жизни.

Сына, конечно, хочется, но понимаю, что на все воля случая, и специально мучать малышку ради сына не буду.

Захожу в операционную. Вокруг суета, слышатся недовольные кряхтения мелочи, а жена лежит уставшая до невозможности. Хочется занять ее место, потому что наизнанку выворачивает от того, что ей плохо, а я никак помочь не могу.

— Ты как? — сжимаю ладошку жены, а она смотрит на меня с хитринкой.

— Отлично, — понимаю, что имеет в виду душевное, не физическое, но не ответить улыбкой не могу.

— Ну, что, Викуля или Алиночка? Раз уж между ними выбрать не смогли? — перевожу тему, потому что не хочу заострять внимание на том, что она не считает сейчас важным.

— Ага, Витя и Алина.

— Отлично, — начинаю говорить, а потом до меня доходит смысл того, что она сказала. — Погоди. Виктор? — даже бровь вопросительно изгибаю, а у самого улыбка до ушей, как у того кота.

— Ага. Ошибочка вышла, — Вера довольна, как никогда, и я сказать ничего не успеваю.

Нам подносят два кулечка. Сын и дочка. Вот это подарок так подарок.

— Спасибо тебе. Люблю вас.

— И мы тебя.

Говорим друг другу, смотря на двух маленьких людей, которых привели в этот мир.

Вот оно — счастье. Оно в родных людях. Остальное неважно.

Я счастлив. И все сделаю для своих родных.

А хотел быть один. Ха-ха.