Тысячи лет назад люди Земли протянули руки к звёздам. В рамках терраформировочного проекта доктора Авраны Керн они принялись переиначивать миры, чтобы сделать их гостеприимными для земной жизни. Лишь одна планета — собственный проект Керн — была близка к завершению, когда настал конец. Политический кризис на Земле вылился в катастрофическую войну, что отравила родной мир человечества, отбросила цивилизацию назад, в эпоху невежества, и развязала электронную атаку, что была передана в космос, чтобы отключить человечество везде, где бы его ни удалось найти.

На Мире Керна её комплекс уже пал жертвой саботажа, и она сохранила себя как загруженный искусственный ум, бдящий над планетой, которую переделала. Нановирус возвышения, что был выпущен на этот мир и предназначался для того, чтобы поднять приматов, которых она так и не успела внедрить, вместо этого принялся за работу над множеством беспозвоночных, в особенности же над одним видом пауков.

В другой звёздной системе, над соседними планетами, что они назвали Дамаском и Нодом, горстка терраформеров пережила электронную атаку. Один из них, Дисра Сенкови, использовал тот же нановирус, чтобы возвысить осьминогов и построить цивилизацию на водном мире Дамаска. Эрма Ланте и другие вместо этого отправились на Нод, обнаружив там чуждую экосистему — первую по-настоящему внеземную жизнь, какую человечество когда-либо открывало.

На Ноде обитала составная микробная форма жизни, способная записывать весь свой прошлый опыт внутри своих клеток. Открыв и проанализировав земную биологию, нодианский организм затем колонизировал Ланте и её товарищей — пожирая, перестраивая и становясь ими. В трагедии непонимания эта сущность затем распространилась на Дамаск и уничтожила тамошнюю цивилизацию Осьминогов, пытаясь её постичь, оставив Осьминогов жить на орбите и в космосе — и в кризисе.

На Мире Керна, за многие поколения, пауки-портииды развили сложное общество, включающее органическую технологию и вычисления, производимые колониями муравьёв.

На Земле человечество прокладывало себе путь обратно в космос, вновь открыв записи своих предшественников и координаты терраформировочных миссий. Последствия войны оставили планету отравленной развалиной, так что в отчаянии были построены ковчеги, что бежали вовне в надежде, что там, снаружи, есть другие миры, приготовленные для человеческой жизни.

Ковчег «Гильгамеш» достиг Мира Керна и столкнулся как с портиидами, так и с искусственным интеллектом Авраны Керн. Подойдя к самой грани войны, портииды заразили людей «Гильгамеша» версией того же нановируса, что вывел их самих на путь к разумности, — перекинув мост через видовую пропасть и позволив людям стать Людьми, с большой буквы. Возвышенным видом, способным признать в портиидах собратьев по разуму, с которыми они могут делить свой мир.

Поколения спустя судно Людей и портиидов, несущее загруженный экземпляр Авраны Керн, достигло Нода и Дамаска, столкнувшись как с цивилизацией Осьминогов, так и с нодианским организмом. Керн нашла последний отчаянно жаждущим испытать более широкую вселенную теперь, когда контакт с людьми показал ему истинный масштаб бытия. Керн убедила эту сущность, что общение даст ей то возбуждение, в котором она нуждается, тогда как пожирание способно лишь свести вселенную к копиям самого себя. Меж обитателями Мира Керна, Дамаска и Нода были достигнуты мирные соглашения — робкое начало межвидового межзвёздного общества.

Позже, получив доступ к исследованиям, прежде под запретом из-за риска нодианского заражения, учёные-Осьминоги испытали усовершенствование звездолётного двигателя. Оно позволило перемещаться быстрее света в пределах, поставленных теорией относительности, дав новой объединённой культуре стремительно странствовать меж звёзд. Их миссий теперь много, но главнейшая среди них — искать иную жизнь и тянуться к ней навстречу, будь то чужаки, остатки эпохи терраформирования или даже ковчеги с разрушенной Земли, всё ещё пытающиеся найти себе дом.

Не всхлип, но взрыв.

Корабль накачал Хеореста Холта всеми нужными препаратами, чтобы обеспечить мирное возвращение к жизни, но он не был готов к тому, что прозвучало как конец света. По субъективному ощущению прошёл лишь миг с тех пор, как все они собрались в Командном отсеке, обсуждая цель и празднуя успех. Эси Арбандир, их болтливая классицистка, даже сварганила что-то спиртное и вполне питьевое из древних принтеров «Энкиду».

Их успех: они забрались дальше, чем кто-либо из их народа, и стали старше, чем кто-либо когда-либо был. Осколок Земли, которому вопреки всему предстояло уцелеть. Корабль всё ещё держался, и, хотя Олф из Инженерного скорбно подсчитывал поломки и отказавшие системы, сам факт, что он жив и может говорить, а они — слышать, казалось, обманывал все вероятности; обманывал даже непреложности, вплоть до самой смерти. Они выжили. Они добрались. Почти две с половиной тысячи лет в безмолвном, холодном перелёте через пустоту. А теперь они ещё и собрали данные. Тогда, в то прошлое пробуждение, Холта одарили целым богатством надежды. Звёздная система, на которую они нацелились, была на месте, и если это не должно было слишком удивлять, что ж — планета тоже оказалась на месте, обнаружилась сразу же. Система из четырнадцати миров, тянущих за свою мать-звезду, и один из них, пятый от солнца, Древние сочли достаточно похожим на Землю, чтобы превратить его в рай.

Так, по крайней мере, утверждали классицисты — а на что ещё было опереться бедному, беглому человечеству? Пока лилась выпивка, полдюжины из них строили догадки о том, что именно их там ждёт. Олф рассуждал о нетронутом мире, построенном для них немыслимо далёкими предками и оставленном, как товар в целой, нераспечатанной упаковке. Будто Древние каким-то образом всё предвидели — и собственное грядущее падение, и то, что народ Холта придёт им на смену эоны спустя. Что они перестроили планету как Заслуженную Награду Для Тех, Кто Придёт После, и тихо удалились. И под льющуюся выпивку мысль эта не казалась такой уж вздорной. За неё выпили. Эси-классицистка без умолку болтала о том, что ещё могли оставить Древние: исправные машины, архивы знаний, чудеса их сгинувшей эпохи. А может, и самих Древних — живущих в некоем идеально устроенном обществе, которое радушно примет своих обнищавших родичей. С Земли? — сказали бы они. Да мы думали, там никого не осталось! Входите, входите, разделите с нами наше изобилие!

Начальник научной службы, лысый старик Мазарин Ток — впрочем, после анабиоза они все были голыми, как яйца, но он-то облысел ещё до того, как они легли, — вышел из сна слепым, с усохшими рукой и ногой. Переносил он это скверно. Ему напечатали передвижное кресло, а его заместитель Гембел служил ему руками и глазами, но выпивка сделала его злым и мрачным, даже пока он праздновал вместе со всеми. Древние, провозгласил он, скорее всего, ещё там, но, отрезанные от остальной Земли, они выродились в дикарей и живут как звери в мире, устроенном так, чтобы удовлетворять любые их нужды и не ставить перед ними никаких задач. Наверное, придётся охотиться на них ради мяса, — объявил он с кислым злорадством, и все закатили глаза, но всё равно с ним чокнулись.

Одна лишь Халена Гарм не показалась за импровизированным столом, приветствуя будущее. Она пыталась выведать побольше о планете, об их цели. Это не твоя работа, — добродушно окликали её. Моя, — отвечала она. Она — начальник службы безопасности, а какая задача сложнее для безопасности, чем сама планета? Её не пугали ни звери, ни впавшие в атавизм Древние. Её тревожили те, кто уже обжил новый мир и вряд ли обрадуется разваливающейся посудине, полной дальней родни, вынырнувшей из черноты. У них будут свои беды, сказала она. И мы станем просто ещё одной.

И вот она сидела, пытаясь запустить приборы корабля на полную мощность, пока остальные праздновали. Один раз, всего однажды, она заявила, что был сигнал. Передача, идущая с того далёкого шара. Но корабль не записал ничего, кроме помех, повторить его она не смогла и в конце концов с досадой махнула рукой.

В конце концов они снова легли в анабиоз. Олф насильно протрезвил себя и прогнал все положенные проверки — итоговый отчёт Инженерного отрезвил и всех прочих. Корабль был в красном почти по каждому показателю. Мы едва не погибли — вот что они говорили друг другу. Но теперь они были так близко. Всего один короткий шаг через ледяную бездну — и новый дом. Может, у него было имя, у этого невидимого мира, — и жители, знающие, как он называется, и его долгую, богатую событиями историю. Возможно, самым тяжёлым испытанием для беженцев с Земли, явившихся с протянутой рукой, станет дипломатия — переговоры о местах посадки и жизненном пространстве. Но на этот счёт Холт был спокоен. Это ляжет на его плечи, и он знал, что справится, каких бы уступок это ни потребовало. В конце концов, на кону — судьба всего человечества. Он найдёт способ.

А может, на этой планете и не было людей, чтобы дать ему имя и создать дипломатические препоны. Может, это был рай, как обещали классицисты. Никакого древнего и высокоразвитого общества Древних; никаких новоявленных дикарей в первобытном состоянии, варварских племён или мистических владык со странными ментальными силами; никаких говорящих зверей, будто из детской сказки. В этом случае слава достанется им — Ключевому экипажу «Энкиду», последним отпрыскам Старой Земли. Они гоняли по кругу за столом: имена исторические и имена весомые, имена, налитые смыслом, имена, что певуче скатываются с языка. В конце концов всё свелось к капитану Хеоресту Холту, главе командной группы. Он с огромной нежностью оглядел каждого — свой экипаж, свой народ, своих друзей. Эси, душа компании; маленький, надёжный Олф; желчный Мазарин с юным Гембелом, подливающим старику в кружку; даже суровая Халена, которую наконец уговорили присоединиться. Они готовились вместе — все, кроме Гембела, которому и слова вставить не давали, чтобы он мог показать себя. В отличие от многих других экипажей кораблей-ковчегов, им дали время перекроить себя под товарищей, пока они не подошли друг другу, как кусочки пазла. Они были командой. И они это сделали. Они провели эту солянку из отказывающих систем через самые настоящие световые годы, опираясь лишь на хрупкие карты, добытые с мёртвых уже тысячелетия орбитальных станций. И звезда была на месте; и планета была на месте; и надежда была на месте.

— Имир, — сказал он всем, поднимая бокал. Честно говоря, к тому моменту застолья он и сам не смог бы сказать, почему именно. Он просто оглядел их сверху вниз, вдоль своего длинного носа, и заявил, что имя это глубокое, важное и полное смысла, смутно помня, что оно из какой-то старой истории, прочитанной однажды в детстве. Истории с говорящими птицами и раздором, с новой жизнью, что строится на руинах чего-то огромного и ужасного. И Имир пришёлся по душе всем, даже Мазарину Току, так что за него выпили. А потом настало время снова протрезветь и вернуться на ложа в камере анабиоза. Захоти он сидеть и дожидаться прибытия — правнуки детей, которых у него никогда не будет, успели бы состариться и умереть ещё до высадки.

И вот он здесь. Мгновения спустя. Столетия спустя. Посреди пробуждения — исполненного изящества и самообладания, готовый навести порядок в новом мире, — но что-то взорвалось. Внезапно весь воздух в камере анабиоза страстно возжелал оказаться за её пределами, и его, Холта, — привставшего, зевающего, — вырвало из капсулы и швырнуло на пол. Он почувствовал, как из его тела выдёргивают десяток шлангов и трубок разной степени интимности, и понял, что сейчас умрёт. Но он не умер. Воздух с воем проносился мимо в никуда, а потом перестал — как раз когда он уверился, что воздуха уже не осталось совсем. Палуба под ним содрогнулась от громового захлопывания переборок.

Свет погас. Всё, что ему оставалось, — лежать, собираясь с силами, цепляясь за последние обрывки того изящества и самообладания, которыми он был так полон мгновение назад. А ведь он был Командованием. Ему полагалось вскочить и действовать, раздавать всем указания. Вот только он не знал, что делать, — он вообще ничего не знал.

Был огонёк. Всего один, маленький, красный. Он попытался до него добраться, кое-как поднялся на ноги, а потом жёстко встретил стену, напомнившую размеры камеры анабиоза. Под дрожащей рукой обнаружился ряд переключателей. Пальцы помнили, как открыть канал связи, — и слава богу, потому что остальное его тело ничего полезного предложить не могло.

— Это Холт, — произнёс он в шипящую помехами пустоту. — Это Командование. Что происходит?

После слишком долгой паузы прорвался рваный, дробящийся голос Олфа — Инженерная служба, тот самый отдел, от которого Холт очень, очень хотел услышать хоть что-то.

— Капитан, — это Олф. — Хеорест. Стабильно. Мы стабильны. Кажется, мы стабильны.

И, словно нуждаясь в заверении Олфа, прежде чем снова выйти из укрытия, в камере анабиоза опять зажёгся свет. Холт огляделся, стягивая с себя больничного вида халат с разрезом на спине, в котором спал, и шаря по шкафчикам в поисках комбинезона. Капсула Олфа была открыта, крышка теперь висела под тревожным углом. Его собственная захлопнулась, вышвырнув его наружу. Босиком он, спотыкаясь, побрёл осматривать остальных. Капсула Халены пустовала, крышка почти закрылась, зажав торчащие шланги. Ничего хорошего он в этом углядеть не мог. Ну да, может, тряхнуло её одновременно с ним, просто она быстрее пришла в себя. Хотя вероятнее, что поначалу Олф острее нуждался в Безопасности, чем в Командовании.

Эси и Мазарин всё ещё оставались в анабиозе. Науки, похоже, пока никакому делу не требовалось, а все знали, что классициста разбудят последним — разве что кто-то из Древних уставится им прямо в лицо. Вот только показания Эси держались в терпимом жёлтом, а у Мазарина были либо в красном, либо попросту потухли, как задутые свечи. Олф поставил ему новую капсулу — после того, во что прежняя превратила старика, — но, возможно, отказавшие системы были неотъемлемой частью самого Мазарина, а вовсе не корабля. Он был мёртв, и точка. Уживаться с ним было непросто, но он был Одним Из Нас.

Холт запустил процедуру пробуждения Эси и удалённо вызвал Гембела, нового начальника научной службы. Пока их будили, он связался с Олфом, чтобы выяснить, насколько всё плохо. Потому что не хотел приступать к своей работе без полного Ключевого экипажа. Потому что не хотел даже думать о том, чтобы вернуться сюда и застать ещё больше красных огней и ещё меньше друзей.

Олф выглядел меньше прежнего, съёжившимся после анабиоза, и комбинезон словно растекался вокруг него, пока он примостился на своём сиденье.

— Торможение, — сказал он. — Капитан. Хео. Я сделал всё, что мог. Я прогнал все проверки…

— Знаем, — сказал Холт. — Просто скажи.

«Энкиду» пережил все эти долгие световые годы от Земли, скользя сквозь необъятные безмолвные глубины космоса при минимальной активности систем — лишь базовое питание да системы анабиоза. Все эти многие тысячи капсул — поддерживающие жизнь в крохотном экипаже и в огромном населении трюма. Ничтожная доля населения, которую удалось вывезти с Земли. И, конечно, кое-что по пути шло не так. Олф с Холтом и всякий раз разный набор членов экипажа выходили из своего долгого мёртвого сна, чтобы всё чинить. Но в целом всё шло по плану. Потому что, хотя космос и полон опасностей, по большей части он полон пустоты, а пустота не выдавливала запас прочности корабля до предела.

Затем они наконец достигли системы, к которой летели дольше, чем длилась вся писаная история их цивилизации, и вынуждены были сбросить скорость. Когда «Энкиду» лёг на дугу вокруг солнца, используя притяжение звезды, чтобы сэкономить топливо при торможении, что-то в изъеденной вакуумом обшивке огромного старого судна треснуло.

— Мы… мы, мы потеряли, — говорил Гембел, и сильное волнение вместе с природным заиканием душили его слова, — одиннадцать тысяч девяносто четыре единицы груза, сэр. Одиннадцать. Одиннадцать тысяч. Девяносто. Четыре. Сэр.

— Господи, прости нас. — Эси Арбандир, уже выбравшаяся из капсулы, положила ладонь Холту на руку, и он коснулся её пальцев.

А потом стряхнул её руку. Стряхнул, потому что должен был, и спросил:

— Как мы сейчас? Целостность обшивки? Мы вообще сможем выйти на орбиту?

Олф кивал, вместе с «Энкиду» моделируя повреждения и то, насколько всё усугубится, стоит подвергнуть корабль хоть малейшей дополнительной нагрузке. Нагрузке от торможения. Нагрузке от превращения их траектории из прямой в орбитальную кривую. Убийственным непреложностям математики.

— Будет больно, — сказал он. Его расчёты ожили на дисплеях у всех. И тут же Халена Гарм принялась в них ковыряться, выстраивая размещение челноков, буксиров, даже автоматических дронов — как те могли бы послужить буферами, чтобы удержать потрёпанный старый «Энкиду» в целости, растрачивая собственную прочность ради защиты корабля-матки. Холт обмяк в кресле, пока эти двое препирались друг с другом, и просматривал все остальные отчёты. Ещё до взрыва Олф уже пытался эвакуировать часть груза. Он видел проблемы — просто не видел, насколько скверными они вот-вот станут. Халена подняла и мобилизовала команду безопасности в качестве сопровождающих для людей — вот только людей, которых они собирались сопровождать, больше не было, вместе с целым обломком корабля длиной в полкилометра. Одиннадцать тысяч девяносто четыре единицы груза. То есть анабиозных капсул. То есть людей.

У Эси были свои модели: те же суда, которые Халена предлагала как несущие опоры, она пыталась пустить на спасение потерянного груза. Вот только подавляющее большинство этого груза уже было не спасти. Разбитые, расколотые, обесточенные. Погибшие во сне, с последним воспоминанием о посадке на корабль на Земле — более двух тысяч шестисот лет назад, если мерить объективно. Возможно, бывают вещи и похуже. И, возможно, их ещё прибавится, ведь корабль теперь был сплошь изъянами и уязвимостями — обшивка и все внутренние балки, стойки и переборки испещрены слабыми местами.

— Нет, — сказал ей Холт, и она уставилась на него с обидой, с покрасневшими, но сухими глазами — анабиоз обезвоживал. — Спасаем то, что у нас есть. — И он бойко прошёлся по поправкам Халены с бесстрастной деловитостью командира. Да, да, нет, да. Он санкционировал трату ресурсов — а ресурсы были величиной конечной и составляли весь их мир. Держаться. И он держался, а это, в свою очередь, значило, что они удержат корабль. Лишь потом он позволит себе развалиться на части — когда единственным, чему грозит распад, будет он сам.

На финальном торможении и подходе они потеряли ещё тысячу семьсот единиц груза — отдельные капсулы и обломки отслаивались, как чешуйки с крыла мотылька. Ещё они потеряли три четверти флотилии, которую подняла Халена, — жертвенные подношения ради корабля, что их выпустил. Они теряли, теряли и теряли, а Холт со своим Ключевым экипажем бодрствовали и тридцать семь часов сражались с математикой и вселенной. Грести против ветра, думал он. Тянуть против течения. Он переиначивал зазубренные когти враждебной физики в тёмные скалы, а сбоящие приборы — во вспышки молний, что разом и грозили им, и освещали путь.

В том потерянном грузе были специалисты и знатоки своего дела. Были мечтатели, поэты и музыканты. Были гениальные новаторы, харизматичные вожаки и работяги, которые изменили бы всё, дай им хоть раз такую возможность. Люди, каждый до единого — незаменимый. Неважно, что более тридцати тысяч всё ещё горели зелёным на табло. Это не значило, что он не потерпел поражения. Но он помнил свою подготовку. Прозорливы были его наставники. Ты потерпишь неудачу, говорили они, — и вот он терпит её. Ты потерпишь неудачу, и, когда это случится, ты должен сделать всё возможное, чтобы проиграть как можно меньше. Не дай поражению вцепиться в тебя зубами. Ты будешь принимать решения, у которых есть цена. Это и есть Командование. Не позволяй этой цене поглотить тебя. Он сидел в одиночестве, как сидели все они, все будущие капитаны ковчегов, слушая эту холодную официальную установку. Ему говорили, что переживать он может в свободное от службы время. Но когда он стал Командующим, ему полагалось вместо этого — решать. Решения, что означали потерянный груз, погибший экипаж, погибших друзей. Потому что Что-то Должно Уцелеть.

Он принимал решения, и что-то уцелело. Большинство из них проснулись и увидели, как «Энкиду» выкарабкивается на стабильную орбиту. Большая часть груза была ещё жива — в неведении, во сне. Половина нужных дистанционных аппаратов и автоматов уцелела и, следуя ремонтным протоколам Олфа, сортировала человечество как умела. Большая часть остального экипажа тоже была жива, готовая пробудиться и подхватить работу. Большая часть Хеореста Холта всё ещё оставалась дееспособным человеком, а те его части, что хотели кричать и колотить в стены, пока были заперты.

Он сказал им: молодцы, — хотя знал, что они ему не верят, да и сам он себе не верил. Пусть масштаб потерь и был чудовищным — почти тринадцать тысяч полных надежд колонистов, переживших две тысячи шестьсот лет космического пути лишь затем, чтобы их убило простой попыткой сбросить скорость. Но он должен был смотреть на то, что осталось, и говорить себе: могло быть куда хуже. Позади них, вдоль прочерченной ими кривой между звездой и планетой, вполне реально маячила возможность, что уцелело бы ровно ноль процентов груза и экипажа. Они ринулись на эти скалы и оттолкнулись от них шестом так ловко, как только под силу человеку. И они выжили. При определённой доле и значении слова «они». Этого придётся хватить, потому что больше у них ничего не было.

Теперь каждый отдел будил вторую смену. Он и сам вот-вот собирался передать дела своему заместителю. Одна лишь Эси упрямо продолжала корпеть над своей работой — ведь её роль становилась важна теперь, когда реальную угрозу распада в жёстком вакууме удалось отвести. Она готовилась к возможному контакту с Древними — освежала свой словарный запас и составляла первые приветствия на десятках разных мёртвых языков, на всякий случай. И это, пожалуй, было к лучшему, потому что отвлекало её от всего того, что она не смогла сделать во время кризиса.

— Ну, дерьмо, — сказала Халена Гарм, вот так прямо и достаточно громко, чтобы привлечь всеобщее внимание. На миг Холт решил, что с кораблём вот-вот случится что-то новое и катастрофическое, но оказалось, что сломанным может быть кое-что и покрупнее избитого старого ковчега «Энкиду».

Была ведь ещё планета.

Как и с тринадцатью тысячами погибших надежд и мечтаний, могло быть и хуже. Но ведь предполагалось, что это миры, по которым ступали Древние и которые они переделали своей немыслимой технологией, рядом с которой технология самого Холта — лишь тень. Эхо. Насмешка. Таково было обещание, заключённое в звёздных картах, которые добыли те отважные расхитители гробниц — и во многих случаях поплатились за это жизнью. Это были дома, которые подготовили для них общие далёкие предки, — готовые встретить всякого, кто и правда переживёт путешествие.

Однако Имир, похоже, оказался унылым пыльным комом. Полюса — ледяные. Экватор — пустыня. Были моря, и моря были из воды. В умеренных поясах, где климат не был негостеприимно жарким или холодным, лежали камень и зернистая подложка, которая не была почвой, потому что содержала слишком мало органики.

— И всё же — что там, внизу, живое? — спросил Холт и на миг ужаснулся ответу. Ничего.

И всё же кое-что было. Древние терраформеры дошли лишь до определённой черты — и не дальше. В морях водилось нечто вроде фитопланктона, а на камнях лишайник затягивал породу неровными пятнами. С четвёртой попытки Халене удалось спустить туда дистанционный аппарат так, чтобы его не разорвало на части при входе в атмосферу, и это дало им чуть больше данных. Эси сказала, что это спроектированные организмы. Даже не экосистема, а явные отпечатки процесса, который привёл бы к ней, продвинься он через череду прочих стадий. Но поскольку работавшие здесь организмы были искусственными и спроектированными ответственно, они так и не развились дальше заданного состояния. За все прошедшие тысячелетия эти микроскопические труженики так и не сбросили своих оков.

— Что у нас там, внизу? — спросил Холт, потому что именно так это и делается. Это было Командование. Ты не оплакиваешь. Ты идёшь вперёд.

— Пригодная для дыхания атмосфера, — сказала ему Халена. — От семнадцати до девятнадцати процентов кислорода — по замерам на сегодня. И это всё. Там, внизу, нет ничего съедобного. Всё, что нам понадобится, придётся делать самим.

Стоя в Командном отсеке наверху, на «Энкиду», и вглядываясь в первые данные съёмки планеты Имир внизу, капитан Хеорест Холт поставил экипажу задачу найти решение. Устроить мозговой штурм. Никакая идея сейчас не бывает слишком безумной. Орбита «Энкиду» по крайней мере была безупречной, и, несмотря на повреждения корабля и продолжающийся ремонт, у них осталась работоспособная производственная мощность. Во всяком случае, для проектов малого и среднего размера. Потеря главных заводских цехов означала, что новый челнок или что-либо подобного масштаба никто уже не построит. Пока Инженерная служба латала пробоины, Научная пыталась выстроить будущее из осколков, оставленных им судьбой. Затем Научная докладывала Безопасности, та высказывалась о том, как люди могли бы в этом будущем жить или, наоборот, не выжить, — и все возвращались к чертёжной доске на полпути. Хеорест Холт был вынужден признать, что там, на Земле, никто толком всё не продумал, потому что это и невозможно было продумать, не по-настоящему. Не будучи столь же невежественными, какими были они, о том, что поджидает их среди звёзд. А ведь множество людей отчаянно поверило в идею заранее подготовленных Эдемов — потому что чем ещё убедить кого-то взойти на корабль, отправляющийся в многотысячелетний перелёт в небытие?

Он надеялся, что другие ковчеги нашли что-нибудь получше, но это всё, что он мог уделить размышлениям об остальном человечестве.

Дистанционные аппараты, спущенные на поверхность, доставляли образцы искусственных терраформирующих организмов, и они и вправду были именно таковы. Гембел, заикаясь, разражался восторженными тирадами о том, как элегантно всё это спроектировано, но та же изощрённость означала, что за организмами не было ничего, кроме их предназначения. Планктон, микробы и лишайник, обложенные жёсткими генетическими ограничениями, которые за всё это время так и не удалось прорвать. По крайней мере, угрозы человеческой жизни никакой. Ничего, что отравит их или заразит. По сути, крохотные машинки, у которых даже численность популяций была задана конструкцией, так что они не могли выйти из-под контроля и затянуть мир гниющей микробной коркой. А в остальном это был мир мертвее даже той умирающей Земли, которую они покинули. Моря без рыбы, суша без травы, небеса без птиц. Даже не та скудость видов, что осталась Земле, — приспособленцы и падальщики, — когда человечество наконец махнуло рукой на свою старую родину.

У «Энкиду» имелась скудная библиотека генетической информации и способность проектировать некоторые виды. Они-то думали, что жизнь им предоставят хозяева, но кто-то всё же заложил небольшой запас знаний на случай худшего сценария. У них было несколько растений, которые можно засеять, и несколько животных. Скот. Экосистемой это, конечно, не назовёшь, но, быть может, вышла бы колыбель, в которой люди смогли бы жить. На время. Пока не подвернётся что-нибудь получше. Пока они не разгадают некий секрет, что превратит Имир в рай. Гембел переоборудовал один из отсеков «Энкиду» в террариум Имира — Имирариум? — и пытался заставить хоть что-нибудь в нём выжить. Химический баланс пыльной земли был неподходящим для земной жизни. Не настолько неподходящим, чтобы убить сразу; но достаточно, чтобы дать всевозможные долгосрочные последствия. Сумеет ли он вывести растения, которые отфильтруют эту «неподходящесть» и дадут им что-то в пищу? Возможно. Исследования продолжались. Гембел, разумеется, не рассчитывал возглавить научную группу — вот только бедняга Мазарин так и не проснулся. А Холт просил его провести исследование, на которое ушла бы целая жизнь, ещё вчера. Что было особенно жестоко, учитывая, что сутки на Имире длились где-то от пятнадцати до шестнадцати часов — режим, к которому все они пытались приспособиться и по большей части не могли. Год составлял чуть больше трёхсот коротких суток, а осевой наклон превышал земной, так что планета качалась, как волчок, и полушария поочерёдно менялись суровыми зимами и иссушёнными летами, разделёнными тем, что Халена называла «сезоном молний». Была ещё и слишком большая луна, у которой была своя собственная луна, отчего приливы устраивали дикий разгул. Это означало, что селиться где-либо рядом с морем было бы роковой ошибкой; вот тебе и морская аквакультура.

Гембел и Халена постоянно спихивали задачи Эси Арбандир на том основании, что — за неимением Древних, с которыми можно поболтать, — она, по сути, стала для всех остальных палочкой-выручалочкой. Она хотя бы могла обсуждать с Гембелом, как Древние занимались земледелием — насколько вообще кто-либо об этом знал. И как они устраивали своё общество в разные эпохи — в той мере, в какой они когда-либо объясняли это в уцелевших обрывках своих писаний. Когда она вызвала Холта, он предположил, что это чтобы пожаловаться на роль девочки на побегушках у Ключевого экипажа.

Она сидела в отсеке настолько тесном, что, не вставая, могла дотронуться до всех стен, склонившись над одной из многофункциональных консолей корабля. Она слушала сигналы, увидел он.

— Другие ковчеги? — спросил он. Хорошо бы знать, что добрался кто-то ещё. Но она покачала головой.

— Послушай вот это, — сказала она ему.

Она слушала не звёзды, а Имир. Искала какую-нибудь тайную лабораторию или тайник Древних, некий дар, оставленный далёкими предками, который превратил бы мир из пустоши в дом. Не повезло, но она нашла…

Кое-что.

Сигналы. Или, по крайней мере, некий узор в фоновых помехах. Вот только очень сложный, а вся беда с узорами в том, что, хотя простые распознаются легко, они вероятнее всего порождены чем-то не более разумным, чем базовая работа космоса. Но по мере того как узор усложнялся и, следовательно, всё очевиднее выглядел искусственным, вычленять его из шума становилось всё труднее и труднее, пока не оставалась одна электронная парейдолия, замыкающая круг обратно к тому же природному гулу.

Эси, всякий раз как выдавалось время, занималась тем, что пыталась выделить эти сигналы. Никому больше она не сказала. Над ролью классициста насмехались достаточно, чтобы не напрашиваться на новые издёвки. Но теперь она рассказывала Холту. Потому что Холт и Эси ладили — время от времени спали вместе, выслушивали жалобы друг друга, просто были рядом друг для друга, — так что она знала: он не поднимет её на смех.

Она проиграла ему всё, что записала, — и явно считала это ерундой. Что она таращилась в стену так долго, что ей начали мерещиться карты, схемы и картины в разводах и трещинах. Но она заранее гадала, как отреагируют все остальные, а для Холта сигнал там был совершенно точно. Узор, признак умысла. Даже пока она принижала и высмеивала свою находку, он рылся в метаданных, пытаясь понять, что именно слушает. Затем он созвал Ключевой экипаж — по крайней мере, назначил удалённое совещание на то время, когда все разом будут бодрствовать, — и все они прослушали то, что нашла Эси.

Это сводило с ума, потому что сигнал появлялся лишь временами, а дистанционные аппараты ничего не обнаружили, — значит, что бы это ни было, оно погребено под кто знает какой толщей грунта или камня. Не походя ни на одну известную передачу Древних, оно не содержало ничего разборчивого. Оно не повторялось, как предупреждение или маяк. Каждый случай, что засекла Эси, был иным. И всё же каждый явно вязался со всеми прочими и был точно так же совершенно отличен от чего бы то ни было — древнего или современного — в библиотеке «Энкиду». Анализ корабельных систем зашёл в тупик, когда его запросили о сходствах. Оно было попросту слишком иным. В итоге у Эси набралась целая библиотека передач с этого в остальном безмолвного мира внизу — достаточная, чтобы быть настолько уверенным, насколько вообще возможно, что они улавливают обрывки чего-то, битком набитого информацией: языка, кода, смысла. Вот только для них — бессмысленного, потому что оно не поддавалось никакому анализу. А потому — сводящего с ума.

К тому времени начал сходиться и целый ряд кривых. Общая конструкция корабля была отремонтирована настолько, насколько это вообще было возможно, — ценой всего лишь пятисот сорока восьми дополнительных единиц груза. И наоборот, состояние той малой части «Энкиду», в которой сейчас обитали Ключевой экипаж и их команды, ухудшалось до такой степени, что половина усилий Олфа уходила лишь на то, чтобы всё это удерживать на плаву. Никто и не рассчитывал, что даже новый и целый корабль-ковчег будут месяцами активно населять. Для этого существовали планеты. А «Энкиду» достиг Имира в состоянии, которое не тянуло ни на «новый», ни на «целый». Впрочем, у Гембела был план.

Заместитель по науке на удивление достойно принял вызов, вынужден был признать Холт. Общался он ужасно — не только из-за рваной, спотыкающейся речи, но и из-за общей неспособности донести что бы то ни было с оглядкой на чужую точку зрения или уже имеющиеся знания. Зато работу по презентации он мог делегировать. А там, где его способности оказались на вес золота, — это в области кризисных экосистем. То, что осталось Старой Земле после катастрофических войн Древних и отравления среды, теперь было абсолютным пределом их надежд на Имире. По крайней мере, поначалу. Будем надеяться, что дальше мы сумеем сделать лучше. У Гембела была дюжина растений и две дюжины животных, которых он мог надёжно воссоздать, вырастить, развести и даже довести до процветания в своём Имирариуме. Вместе эти виды, дай им шанс закрепиться на планете, обеспечили бы живую основу для колонии. Небольшой колонии. По крайней мере, поначалу.

Поскольку работа с дронами была передана Безопасности, планетарной съёмкой заведовала Халена Гарм. После открытия Эси она в итоге оказалась в подчинении у самой классицистки, пытаясь отследить источник сигналов уцелевшими аппаратами с их никудышными приборами. В конце концов всё, что ей оставалось, — созвать виртуальное совещание и сообщить их разбросанным по кораблю изображениям, пока каждый занимался своими делами, лучшее, что она смогла добиться. Что она способна сузить область до одного-единственного региона планеты — равнины между колеблющимися берегами реки и холмистой возвышенностью, которая проносящимся над ней аппаратам напоминала костяшки кулака мёртвого великана.

— Геофизические сканы намекают, что под теми холмами, возможно, что-то зарыто, — вот и вся её лучшая догадка. — Только у нас нет ни мощности, ни точности аппаратуры, чтобы знать наверняка. Мы пытались подать ответный сигнал разными способами — подражая тому, что принимала Эси, или просто так, как обычно кого-то окликают, — но ответа нет. И это не первоочередная задача. Наша первоочередная задача — выжить. Откровенно говоря, пусть в этом разбираются наши дети — когда мы построим достаточно будущего, чтобы в нём завелись дети.

Холт дал этой мысли осесть. Что, если работать по-настоящему упорно, они сумеют вырубить в этом бесплодном мире ровно столько опоры, чтобы он стал местом, где могли бы появиться дети, которые затем вытерпели бы ещё поколение всего этого. И ещё одно. И ещё. И всё лучше и лучше. Всё больше и больше. Вот только по-прежнему свербела мысль: там, внизу, зарыто нечто, способное таить… что? Все чумы и ужасы Древних, запертые и неумело пытающиеся сказать им держаться подальше? Или некий необъятный рог изобилия чудес, который перевернёт жизнь тех гипотетических детей, — лишь бы только суметь до него добраться. Лампа, полная услужливых джиннов. Весь тот рай, что им обещали, который Древние так и не удосужились выпустить на Имир.

А мы искали их повсюду. Древние — старая Империя — здесь определённо были: на этой планете или на орбите над ней. Они запустили процесс превращения мёртвого камня в живой мир. Вот только затем ушли, оставив лишь зачаточные терраформирующие отпечатки на поверхности и ни единого — над ней, ни клочка мусора, кружащего вокруг Имира. Они исчезли, бросив свой священный труд незавершённым. И вот теперь здесь «Энкиду» — с отказывающими системами и поредевшим грузом, отчаянно ищущий где бы поселиться так, чтобы это не требовало непрерывного обслуживания каждый миг каждого часа суток. Сколько бы часов в этих сутках ни было.

Уходи далеко-далеко от источника сигнала, говорил он себе, но в итоге так и не смог принять это решение. Безопасное решение. Правильное решение, какое и надлежит принять ответственному командиру. Потому что Эси заразила его обещанием того мимолётного сигнала, ничуть к тому не стремясь. Потому что он верил в желания и волшебство, в древних богов и спасение по принципу deus ex machina. Что, если там, внизу, зарыта та самая machina, из которой этот deus мог бы явиться?

— Я просматривал реестр груза, — сказал он им. Именно так его учили на Земле называть всех этих беспомощных замороженных людей, которых они притащили в такую даль. — Я составил список тех, кого нужно разморозить и подготовить. Люди с нужными навыками. Первая волна колонистов. Ограниченная. Нам придётся кормить их минимум год тем, что способен дать «Энкиду». Это ограничивает численность колонии. А после, если Гембел сделает своё дело, у нас, возможно, будет урожай. — Непривычное слово, экзотическое на языке. — Но нам понадобится каждая пара рук, работающая на полную мощность, и не больше ртов, чем это позволяет прокормить. Допуски очень строгие. — Краткая выжимка из всех дней и ночей, что он провёл — коротких дней, коротких ночей, но они всё равно складывались в срок, — составляя этот список личного состава, который дал бы новой колонии абсолютно наилучший шанс на выживание. Который дал бы наилучший шанс человечеству. От Ключевого экипажа к их командам, а от их команд — к более широкому набору счастливчиков из груза, которым позволят проснуться и жить, работать и умереть.

Остальные будут спать дальше — пока Холт со своими избранными не выцарапают это будущее из негостеприимной поверхности Имира, достаточно, чтобы можно было пробудить их и дать им сойти на планету, пригодную для более широкой человеческой жизни.

— Я очень горжусь, — сказал он им, Ключевому экипажу с их помощниками и своим собственным подчинённым в Командном отсеке. — Мы прошли весь этот путь. И все вы так упорно трудились, чтобы это вообще стало возможным. Теперь начинается настоящая работа. Начинайте их будить. Начинайте загружать тяжёлый транспортник. — «Уршанаби», единственный тяжёлый транспортник, который Олфу удалось залатать после бойни, учинённой над их маленьким флотом посадочных модулей в одном лишь процессе прибытия сюда.

— Ты выбрал место? — спросила Халена, потому что Холт кое-что от них утаивал. Он не хотел неизбежного бунта, который вызовет его решение. И он знал, что такой бунт был бы совершенно правильным — после чего ему пришлось бы пойти на попятную и сделать что-нибудь более разумное. И обречь своих детей и всех их детей на будущее беспросветного тягла без надежды на облегчение. Даже без призрачного шанса на волшебство, когда всякая лампа и всякая бутыль пусты и ни единого джинна не сыскать.

И потому он им показал. Спускаться им предстояло прямо возле источника сигналов, вплотную к предгорьям. Хорошая открытая земля, где Гембел мог бы прижить свои отобранные вручную растения. Достаточно близко к реке, чтобы попытаться засеять кое-какую водную жизнь, но не настолько, чтобы частые приливные валы начисто смывали её с земли. Идеально — если только Штука (если Штука вообще существовала, если она вообще имела значение) не окажется проблемой.

Он смотрел на них, они смотрели на него, и он видел: все они лелеяли одну и ту же дурную идею. Планета под ними была на 99,9 процента в периоде беспросветным тяжким трудом без всякого реального шанса на что-то лучшее — лишь крохотная доля процентной точки надежды. Все они хотели рискнуть ради этого обрывка возможности, но, зная, что идея дурная, промолчали. А теперь он даровал им эту надежду.

Эси даже сказала по его личному каналу:

— Надо было назвать это место Пандорой, — а позже, когда они были вдвоём, он попросил её объяснить отсылку. Какая-то история Древних, которой он никогда не слышал. Ничего это не меняло, да и всё равно те старые истории были не более чем историями.

Однажды ночью на самом исходе Послегрозья, когда холмы ещё отзывались сухими раскатами грома, но дожди почти прекратились, Лифф выглядывает из окна своей мансарды и видит деда.

Старого Хеореста Холта, старого морехода, в его пальто, крашенном той медно-синей краской, какой уже никто не пользуется. Ночь сделала пальто чёрным, но она помнит цвет. Он стоит там, у кромки леса, обращённый к холмам и к раскатам грома. Луна полна и заливает пейзаж серебром. Она видит его совершенно ясно, а любые подробности, что скрадывает расстояние, дорисовывает в уме. Длинное лицо, острый нос; седая, коротко подстриженная борода, какой уже никто не носит. Человек не из своего времени, он стоит там перед деревьями, что нависают на холмах, точно тёмный прилив, вечно готовый ринуться вниз и стереть Приземление с лица земли.

Она могла бы окликнуть его, но это разбудило бы весь дом, а ей полагается спать. Полагалось спать ещё целую вечность назад — вот только у неё это никак не получается, во всяком случае легко. Двадцать шесть лет — то есть как раз на пороге отрочества [прим. переводчика: на Имире короткий год (~300 коротких суток по 15–16 ч), поэтому 26 имирских лет ≈ 13 земных], — и почти каждую ночь она лежит без сна во власти безымянных тревог, которые словно бы заплутали, оторвавшись от людей куда более старых, кому они дались бы несравнимо легче. Тревоги, о которых она не может рассказать ни родителям, ни кому-либо ещё, потому что не этого они хотят от неё слышать. А вот деду, может, и могла бы рассказать. Он бы выслушал.

Она распахивает ставни настежь, не обращая внимания на просачивающийся внутрь сырой холод. Он оглядывается на дом — вылитый человек, готовый совершить нечто непоправимое. Его лицо поворачивается, мертвенно-белое в лунном свете; она чувствует толчок соприкосновения.

Она машет. Высокая, худая фигура на краю тьмы поднимает серебристо-бледную руку и держит её высоко. Приветствие; прощание.

Прежде чем она успевает задуматься, разумно ли это, она уже вскочила с постели и хватает платье и шаль. Босиком крадётся вниз по лестнице, чтобы не разбудить родителей или дядю. Всовывает ноги в туфли — дерево и свиная кожа холодные и липкие на голой коже. Отпирает дверь и приоткрывает её на волосок, борясь со скрипом петель, до которых у её отца всё никак не дойдут руки. Выходит из дома на размокшую от дождя землю того места, куда привёл их Хеорест Холт. Над головой луна вместе со своим собственным спутником, а за ними — пустые звёзды. Место, откуда Хеорест Холт увёл их.

Она выросла на историях о старике. Их-то она и помнит — больше, чем самого человека. В Приземлении такая история есть у каждого. Эти байки — вотчина не только его настоящей родни. Истории хорошие и не очень. Истории, что рассказывают открыто, и те, что она подслушивала, пробравшись туда, куда ей не полагалось, — под столы после закрытия, слушая выпивох в Рисовом доме. Имя, которым заклинают. Имя, которым проклинают. Холт, который платил страшную цену и заключал страшные сделки. Холт, из-за которого началась война с Секкерами. Тот, кого высматривали Стражи в своём вечном, мстительном дозоре. Последний из живущих, кто видел этот мир, на котором они жили, с высоты; весь он был раскинут под ним, будто скатерть, — так говорили, и ей этого не вообразить. Никому не вообразить, и никто уже никогда не сможет, потому что люди так больше не делают. Видел его раскинутым и, быть может, слышал голос, говоривший: Всё это может стать твоим…

Снаружи входная дверь, разумеется, обращена вниз по склону, к Приземлению, — тёмные глыбы городка громоздятся на горизонте, заслоняя бледную ленту реки. Старый датчик движения всё ещё висит над дверью, но, выросши в этом доме, она точно знает дуги и углы, которые он охватывает, и где у него слепое пятно. Мигающая лампа так и останется тёмной, пока она выскальзывает наружу. Потом ей придётся прокрасться вдоль стены дома и амбара, чтобы увидеть холмы и лес. У всякого фермерского дома, что когда-либо строили, лицо обращено к городу, а спина — к дикому краю. Будто никто не хочет рискнуть выйти и увидеть что-нибудь неладное прежде, чем будет к этому готов.

Она бредёт по грязи мимо передней стены амбара. Там отдыхает Гарм, старый хряк-остроспинка; она слышит, как меняется его дыхание, когда она проходит мимо. Уже не спит, но узнаёт её, а потому не собирается вскакивать, визжать и носиться кругами, будто она чужак. Она чешет грубую, щетинистую кожу у него за ушами, он хрюкает ей в ответ и снова укладывается.

Все говорили, что старик Холт сделался странным после того, как перестал по-настоящему управлять Приземлением и вышел из Совета. Что он будто бы слышал странные голоса по радио. Что он стал уходить в необъяснимые странствия. И что он единственный мог подниматься к пещере в холмах и говорить с Ведьмой, которая, по преданию, там жила. Днём никто всерьёз не верит, что есть какая-то Ведьма, но после наступления темноты Лифф знает, что она есть.

Когда она огибает амбар и оказывается в виду деревьев, она уверена, что дед уже исчез и тогда она так и не будет знать наверняка, был ли он там на самом деле, — может, просто обрывок одного из её снов. Но вот он, тёмный ломоть человеческой фигуры перед куда более огромной тьмой леса. Ждёт её. Ждёт, чтобы махнуть в последний раз, прежде чем повернуться, уйти и быть поглощённым деревьями.

Она бежит. Потом останавливается. Между домом и деревьями — широкая полоса пастбищного кустарника, владения луны, и она различает каждый завиток и клинок травы, каждый куст, резкий и бесцветный, но чёткий в свете. А вот деревья — сплошная тьма, словно они дотянулись и коснулись ночного неба там, где оно висит между звёзд, и пригласили эту студёную пустоту спуститься и укрыться под их ветвями, куда луне не добраться. Отважиться на такую тьму Лифф не по силам.

Дед отважился. Он отважился на бо́льшую тьму, на настоящую тьму, что обитает между звёзд, — это все знали. Но потому-то он и вышел из Совета. Все истории про безумного старика Хеореста Холта говорили, что в конце концов тьма забралась ему в голову. А может, она всегда там была, ещё со странствий, и он принёс её к ним, укрытую в своём черепе. А потом, может, она вырвалась наружу и, не сумев выкарабкаться обратно из гравитационного колодца Имира, спряталась среди деревьев. Может, оттуда и взялась Ведьма, в которую никто не верит и о которой все знают, что она там.

Наутро за завтраком она — дерзкая, как солнце, — рассказывает отцу, матери и дяде, что видела деда. Будничный разговор о свиньях, ремонте и делах Совета замирает, и они таращатся на неё, единственного ребёнка за столом.

Мать Лифф морщит лоб и обменивается с отцом тем знакомым взглядом. Лифф опять сказала что-то не то.

— Не могла ты его видеть, солнышко, — говорит она тем мягким, хрупким тоном, каким родители всегда говорят, когда тревожатся за неё, и который так легко может обернуться криком.

— Тебе, должно быть, приснилось, — это отец, хотя сам косится на её туфли, косо брошенные у двери и всё ещё облепленные грязью.

Лифф упрямо мотает головой, так что дядя Молдер фыркает в свою седеющую бороду и делает тот жест — крутит пальцем у виска, — какой делают люди, когда хотят показать, что у кого-то не всё дома. Отец Лифф свирепо глядит на него — брата, ничьего любимчика, но семья есть семья. На миг ей кажется, что вся эта история забудется на фоне вновь выступившей наружу одной из их привычных семейных трещин. Она бы предпочла, чтобы так и вышло, несмотря на крики. Не надо было ничего говорить. Но мать, из самых лучших побуждений, не отступается.

— Солнышко, я не думаю, что ты вообще можешь его помнить, не по-настоящему. Ты просто видела его запись, вот и всё. Ты была совсем крохой, когда он умер.

Лифф держит лицо неподвижным, чтобы ничего изнутри не вырвалось наружу, и просто кивает, как машина. Конечно, мама, конечно, конечно. Но знает, что не спала и что он был там и уходил в лес. Что он махал ей. И что хотел, чтобы она знала: он там. Хеорест Холт, старый мореход, что давным-давно ходил по звёздам, последний живой человек, знавший иной мир, кроме Имира.

Раз Послегрозье кончилось, скоро наступит зима, а значит, ей придётся тащиться через всё Приземление в школу и учить буквы да счёт, как все фермерские дети в мёртвый сезон. Убрать с дороги, пока взрослые чинят всё, что переломало Послегрозье, чтобы всё было укреплено к новым разрушениям, которые неминуемо принесёт Гроза. Новая учительница рассказывает классу об их истории; о первой высадке, и семья самой Лифф упоминается по имени. И, поскольку, когда внутри у неё что-то вскипает, ей не всегда удаётся это удержать, она говорит нескольким другим детям, что видела деда. Полоумная Холт — так они зовут её, и полоумным Холтом звали его. Старик, что уходил в лес разговаривать с Ведьмой, отчего и повредился умом. А может, он всегда был полоумным и ушёл в лес умирать.

Одна из детей, Йотта, говорит, что видела Ведьму. Не чтобы поддразнить Лифф. А чтобы люди перестали об этом судачить. Из-за этого другие дети теперь дразнят Йотту вместо Лифф, и это, пожалуй, лучше. После школы, прежде чем идти домой, Лифф говорит с Йоттой и вытягивает из неё всю историю. Как её отец-лесоруб валил деревья для чьего-то нового амбара, а Йотту послали отнести ему обед. И там была Ведьма и разговаривала с ним. Йотта поняла, что отец очень напуган. Может, он рубил деревья слишком близко к пещере, о которой все знали, что она там, наверху, и Ведьма разгневалась на него за это? Была тропа, сказала Йотта, что вела до самой пещеры. Она её видела, прямо тогда. Отец стоял на ней со своим топором и бензопилой. Тропа была ясно видна и уходила вверх, в холмы и деревья, будто по ней всё время ходят навещать Ведьму. Вот только Ведьму никто не навещает. Вот только, осторожно соглашаются Йотта и Лифф, может, всё время и навещают. Потому что она Ведьма, и когда случается беда, которую больше ничем не исправить, — может, тогда-то и надо пойти проверить, вправду ли Ведьма там, потому что, может, она исправит и это. За плату. И все знают, что у полоумного старика Хеореста Холта была уйма бед, — может, потому он столько раз и уходил в лес повидать Ведьму. Может, туда он и направлялся прошлой ночью.

В тот же день Лифф готовится к вылазке. Взрослые все заняты амбаром, укрепляют его изнутри — крики голосов и ворчание хворой техники. Они, наверное, ждут, что она будет в пределах слышимости оклика — на случай, если понадобится что-нибудь принести или подержать или оказать какую другую мелкую помощь, что по силам её маленьким рукам. Но если они окликнут, а её не окажется, вряд ли они придадут этому большое значение. Она напрямую не говорит, что идёт к Йотте или какой другой девочке, но заводит об этом речь за обедом, так что это не совсем ложь — и всё же делает работу лжи. Затем, поев, она берёт плетёную сумку и складывает в неё всё, что, по её мнению, может понадобиться, чтобы отправиться на поиски деда. Потому что он там, среди деревьев, и она знает, что он её ждёт. Он у Ведьмы, и ему нужно, чтобы она его спасла. Или он хочет, чтобы она чему-то научилась. Или там для неё подарок. Она всё меняет мнение о том, что именно он имел в виду, когда прошлой ночью поднял к ней руку. Не могло же это быть просто прощанием.

И вот она берёт немного жёсткого плоского кукурузного хлеба и чуть-чуть сушёной колбасы. Наполняет бурдюк из одной из дождевых бочек, потому что стоячая вода будет хороша всю зиму, пока Гроза не отбушует и не начнут плодиться мухи. Берёт складной нож отца и батарейный фонарик. И, наконец, самое последнее — свою книгу. Это единственная её книга, и это та же самая книга, что и у большинства знакомых ей детей, — у тех, у кого нет одной лишь «Истории Приземления», такой скучной, что даже взрослые её почти не читают. Это книга историй, которую напечатали поколение назад для детей Приземления; та самая, что составила старая Эси Арбандир. Истории, привезённые с другого мира. Истории о волшебных вещах, каких не бывает; о лесных ведьмах и говорящих зверях. Если ей предстоит встретить Ведьму, если Ведьма вообще есть, то она будет к этому готова.

«Чудеса Земли» в коричневом переплёте — вот и вся сумма знаний, какие у неё есть о том, как обходиться с ведьмами. Она читала её трижды. Ведьмы всегда ненавидят людей, и всё же находчивые девочки могут снискать их скупое уважение. Ведьмы всегда очень умны и одновременно очень глупы, каждая — совершенно определённым образом. Они вечно обманывают людей, но их всегда можно обмануть. Они обнесены правилами, которые не касаются обычных людей, но которые сами они нарушить не могут, и, если знаешь эти правила, можешь приказать им сделать, что тебе угодно, а заодно и по своей прихоти пользоваться их великими силами. Так оно и бывает в историях, хотя иногда для той штуки, о которой рассказ, используют и другие слова, кроме «ведьма», — например, джинн, или демон, или искусственный интеллект.

Йотта сказала, что ведьма выглядела как бледная, странная женщина, но Лифф знает, что это ничего не значит. Ведьмы на то и хитры.

И вот, пока взрослые все заняты, она отправляется в лес со своей сумкой и книгой и ищет то место, где, по словам Йотты, была тропа, ведущая к пещере Ведьмы.

Раньше она никогда не замечала там тропы, но она именно там, где сказала Йотта. Просто извилистая дорожка, протоптанная ногами между деревьями. Немногими ногами, нечасто. И, хотя оскудевшей экосистеме Имира почти нечем скрывать такие вещи, ливни Послегрозья должны были стереть её начисто, смыв с этих склонов всё, у чего нет доброго пучка корней, чтобы удержаться на месте. Когда-то ни у чего не было корней, и эти склоны были непрерывным полем боя между эрозией и тем, что её учителя называют базальной системой, — тем, что было здесь до прихода людей. И оно всё ещё здесь и делает возможным, чтобы люди, деревья, свиньи, рис, сомы, мухи и ещё около дюжины видов жили на Имире.

Деревья прижились неплохо — при определённом значении слова «неплохо». Имир им, в сущности, не подходит. Будь у них голос, они бы жаловались, что лето слишком жаркое, зима слишком холодная, а промежуточные сезоны слишком мокрые и изрезаны молниями. И всё же, не имея соперников, они расползлись, устлав эти холмы, — редко посаженная плантация хвойных, теперь сама себя воспроизводящая, расходясь от первоначального участка во всех направлениях, куда люди её пускают. Семена летят по ветру из раскрывшихся шишек, когда приходит Послегрозье, новые всходы укореняются в любом клочке земли, что их примет, — отсюда до горизонта и дальше.

Говорят, эти деревья первым посадил её дед. Во всяком случае, так говорит её семья, а старый Хеорест Холт вообще своего рода громоотвод для всяких «впервые». Она гадает, что он думает теперь, глядя, как та первая работа так жадно расползлась по всему миру. Не жадно, а отчаянно — как измученный жаждой человек в поисках воды. Все деревья выглядят полумёртвыми по сравнению с картинками в её книге, но так и выглядят деревья — земные деревья на Имире. Нижние ветви оголены, а кора отслаивается от сучьев, будто обнажённые кости. Под ногами ковёр хвои, кишащий червями и жуками, что переваривают его весь и превращают в лучшую почву, которую следующие дожди попытаются смыть.

В лес ей ходить нельзя. В историях там водятся звери, что охотятся на девочек, которые именно так и поступают, и иногда они говорят, а иногда просто пожирают. На Имире тут и там бродит вольная община беглых свиней, что кое-как кормятся сосновыми шишками, но и только. А вот кто там может быть — так это Секкеры. Лифф воображает измождённых, изголодавшихся мужчин и женщин, что явились с ножами и жаждой мести творить зло добрым людям Приземления. Угроза, о которой все говорят, но которую никто не видел. Потому что они похожи на нас, думает она. Потому что они уже здесь, притворяются, будто с дальних ферм, притворяются, будто они — это мы. Но это говорит дядя Молдер, когда наберётся саке. Лифф в это не очень-то верит. К тому же, если она — в одной из тех историй, то она — та самая находчивая девочка, что перехитрит говорящих зверей и произведёт впечатление на Ведьму и, может, спасёт деда из беды, в которую он попал, и приведёт его домой. Это порадовало бы мать и утёрло бы нос дяде Молдеру. И у неё была бы история, чтобы рассказать в школе. Она была бы Лифф Холт, достойной имени, что унаследовала от первого человека, ступившего на Имир. Самого первого сошедшего с челнока — капитана Хеореста Холта.

Примерно тогда она и осознаёт, что тропы больше нет — исчезла так полностью и бесследно, что она уже гадает, находила ли её вообще раньше. В конце концов, до того как Йотта о ней обмолвилась, она её ни разу не видела — за все свои скитания. Может, это была всего лишь дождевая промоина, а вовсе не дорога в глубину леса, вверх по холмам, к пещере Ведьмы. В конце концов, никаких ведьм не бывает. А бывают заблудившиеся в лесу девочки. В отличие от ведьм и говорящих зверей, это то, что реальный мир вполне способен вместить.

Она перестаёт идти, застывает совершенно неподвижно. На всякий случай достаёт складной нож и вырезает на ближайшем дереве стрелку — говорящую ей, где она была, когда поняла, что заблудилась, и в каком направлении двигалась. Она ищет собственные следы, но ковёр опавшей хвои самодовольно проглотил их, а кишащие жуки, которых вывел дождь, пожирают их, как маленькие трупики.

Она ищет приметы. Есть один заросший лишайником камень, вокруг которого деревьям волей-неволей пришлось расти, вместо того чтобы его сдвинуть. Он почти с неё ростом, прикатился сюда с дождями целую вечность назад и теперь — постоянный житель, зажатый стволами. А в остальном деревья тянутся во все стороны, и, хотя одни целы, а другие потрёпаны бурей, повреждения распределены так равномерно, что ни один путь ничем не выделяется. Ей не за что уцепиться, кроме своей вырезанной стрелки, а кто знает, в какую сторону она на самом деле двигалась, за неимением тропы?

Вниз по склону, говорит она себе. Вниз по склону — домой. Но обнаруживает, что ноги и без того уже несли её вниз, а беда с холмами в том, что они всё равно идут то вверх, то вниз. Вверх по склону, говорит она себе. Вверх, пока не заберётся достаточно высоко, чтобы увидеть, куда идти и где на самом деле верх и низ. Она не паникует. Она внучка Хеореста Холта. Он нашёл путь через весь космос, чтобы доставить свой народ на Имир; она найдёт путь из леса.

И вот она идёт вверх, но вверх, кажется, всё не кончается, и ей никак не забраться достаточно высоко, чтобы увидеть за бесконечной вереницей деревьев. Она снова идёт вниз, но за спуском почему-то всегда оказывается новый подъём, будто каждый шаг может лишь уводить её дальше от дома. Спустя долгое время, когда тьма медленно просеивается вниз сквозь верхушки деревьев с наступлением вечера, она выходит к заросшему лишайником камню и своей отметке-стрелке, вырезанной на одном из деревьев.

Лишь тогда она сдаётся и ищет помощи. Она пьёт немного воды и ест немного хлеба, вспоминая ту единственную историю, где дети в лесу оставляют след из крошек, и гадая, что это были за леса — без прожорливых жуков, что и сейчас выстроились у её ног в очередь за всем, что она обронит. Потом она встаёт и принимается кричать, звать на помощь, просто шуметь. Прямо сейчас, даже если Секкеры окажутся настоящими и явятся её изловить, — по крайней мере, с ними можно будет поговорить. Она могла бы стать умной девочкой, что обманом заставит чудище её отпустить и упасть в собственный котёл, а не глупой девочкой, что ушла в лес и не вернулась.

Её голос отражается от холмов и в то же время глушится деревьями, но она продолжает вопить и визжать так громко, как только может; зовёт родителей, деда, Ведьму и рыщущие ватаги Секкеров — разве не полагается им красть непослушных детей? Почему они упускают такую золотую возможность? Потом она охрипла, горло саднит, и она совершенно, совершенно уверена, что её голос не долетел ни до дома, ни до чьего бы то ни было дома. Слышат её одни лишь жуки, и ни один из них не оказывается той полезной говорящей породы, которую так любят истории.

Когда она оборачивается, там стоят двое.

Увидев их, она снова кричит. Они всего в паре метров, подкрались, пока она так шумела. Двое в длинных пальто, будто путешествовали под дождём. Незнакомцы с острыми носами и тёмными глазами. Один стоит, другой сидит на камне, подтянув колени к подбородку, отчего их головы оказываются почти на одном уровне. Лица у них очень похожи — близко, как у брата с сестрой. Она не уверена, кто из них кто, пока сидящий не заговаривает голосом, звучащим женски.

— Ей не полагается здесь быть, Гетли. — Она подаётся вперёд, пригвождая Лифф своими острыми чёрными глазами.

У Гетли, её брата, на лице нет никакого выражения — в сравнении с пронзительно-испытующим взглядом сестры. Лифф никогда прежде не видела на живом человеке лица, настолько лишённого всякого оживления.

— Гетли, — снова говорит женщина, не сводя глаз с Лифф, — она новенькая.

— Можно мы её съедим, Готи? — рассеянно спрашивает мужчина, и Лифф внезапно оказывается той самой девочкой из тех историй, зная, что ей и впрямь придётся быть очень умной, чтобы ускользнуть от этих двоих. Умной, потому что она знает: просто бежать не поможет. И, едва у неё возникает эта мысль, женщина уже соскочила с камня и очутилась у её локтя, взметнув тёмной тканью. Она разглядывает вырезанную на дереве отметку.

— Новенькая, — бормочет она, склонив голову на шее, которая кажется чересчур текучей, и уставившись на Лифф. Мужчина у другого её локтя, снова совершенно неподвижный после столь внезапного движения. Женщина принимается перебирать рукав пальто Лифф, ткань на спине, пальцы ощупывают материю, а сама она таращится на всё, к чему прикасается. Ни тот, ни другая не встречаются с ней взглядом, хотя постоянно смотрят друг на друга.

— Я иду навестить деда, — выдавливает Лифф. — Я несу ему вот эти… — фонарик, нож, книгу, — хлебные крошки. — Всё, что осталось от захваченной ею корки. А потом, поскольку признание не стоит ей ничего, кроме гордости: — Я потеряла тропу.

— Тропу, — эхом повторяет женщина, снова взглядывая на брата.

Он на Лифф так ни разу и не посмотрел, но теперь говорит:

— Да, тропу. Ты помнишь. Когда-то была тропа. — Звучит так, будто он шутит шутку, которую Лифф понять не полагается, и его сестра Готи, кажется, тоже её не понимает.

— Тропу, — повторяет она снова. И тут, вздрогнув, Лифф осознаёт, что всё это время смотрела прямо на тропу. Таращилась на неё, но не видела среди хвои и жуков. След, протоптанный несколькими ногами со времён дождей. Может, ногами её деда, а теперь и её. Но тьма смыкается, вкрадывается между деревьями и пытается отрезать ей путь, и ей вдруг совсем не хочется встречаться с Ведьмой — даже ради спасения деда. Ей хочется домой. И, к счастью, какая-то умная девочка вырезала здесь на дереве стрелку, указывающую, в какую сторону она шла, так что нужно всего лишь двинуться в обратном направлении, и она выведет её из леса домой. Лишь бы держаться тропы. Лишь бы тропа была.

— Спасибо, — говорит она, потому что девочки в историях всегда неизменно вежливы, даже с теми, кто хочет их съесть. Брат и сестра стоят бок о бок, склонив головы друг к другу, и таращатся на неё.

— Тебе не полагается здесь быть, — говорит ей Готи, не с укором, а с недоумением. — Зачем ты здесь?

— Дед.

— Но зачем?

Я его видела. Учительница назвала его имя. К этому времени она уже настолько устала и проголодалась, что и сама не уверена, что из этого первым запалило это безумное приключение. Она просто пятится от двух незнакомцев — Секкеров, дальних фермеров или кто они там на самом деле — и направляется обратно тем же путём, каким пришла, по тропе, пока ещё может её различить. Пройдя метров десять, она оборачивается убедиться, что они за ней не идут, что они всё ещё стоят там, у камня.

Их там нет. Вместо этого раздаётся резкий хлопок крыльев, и две чёрные фигуры взмывают к чёрному небу, уворачиваясь от веток. Секунды спустя они воссоединяются с большей тьмой и исчезают.

Ей, разумеется, влетает. Держат дома, работа по хозяйству и бесконечные наставления, а вдобавок ехидные замечания дяди Молдера о том, с чьей стороны семьи это в неё пошло. Но это не впервой, и всё проходит, и жизнь идёт своим чередом. Она вернулась целой и невредимой — вот что главное.

В школе новая учительница всё ещё вплетает обрывки истории в уроки — вперемешку с цифрами и буквами, которые были едва ли не единственным, чему их учили прошлой зимой. Любые прочие знания давали тебе родители — или тот, к кому тебя отдавали в ученики, если тебе так повезло. Дети учились фермерскому делу и починке, стряпне и хозяйству. Но Миранда, новая учительница, неравнодушна к истории. Она перебирает те обрывки, что от неё остались, и использует их для упражнений в письме. Она рассказывает им о Земле и о том, где на небе искать ярко движущуюся точку — корабль, с которого пришли их предки. И, конечно, это история всех и предок всех, но Лифф — из тех, чей дед был капитаном того корабля, и единственная, кто носит его родовое имя.

Лифф нравится Миранда, молодая и энергичная, которая, похоже, искренне интересуется вверенными ей детьми — в отличие от прежней учительницы и вообще от всех. Жизнь на Имире перемалывает тебя своими суровыми сезонами и тяжким трудом. Без сомнения, у Миранды есть свой тяжкий труд круглый год, но она как-то умудряется приберечь толику воодушевления для зимней школы. И вот после занятий Лифф задерживается ровно настолько, чтобы сказать Миранде, что видела капитана Холта, что старик всё ещё там. Может, Лифф могла бы привести его в класс, и Миранда расспросила бы его о том, каково было на Земле в те давние годы? Миранда таращится на неё, а потом улыбается той неловкой улыбкой, какой иногда улыбаются взрослые, когда Лифф с ними заговаривает.

— Было бы чудесно, — говорит она, — если бы такое случилось. Подумать только, сколько бы мы узнали.

Свет в её глазах затмевает сами слова, и Лифф проникается к ней ещё бо́льшим расположением.

Она, впрочем, замечает взгляды, которые достаются Миранде от других. Молодая женщина, незамужняя, приехавшая в Приземление с одной из дальних ферм, а значит, без родни в городе. Женщина, что делает всё иначе, иначе учит их детей. Пусть даже она учит их же истории — ведь к Имиру ведёт лишь одна узкая история, — и пусть даже могут быть способы её рассказать, каких Лифф прежде толком и не слышала. Не то чтобы Миранда говорила о Секкерах — там, за холмами, или на побережье, или где они там якобы обитают. Которые кочуют, грозят самым дальним фермам и крадут детей и которых никто, ну совсем никто, никогда толком не видел. Разве что они здесь. Разве что они среди нас. Не то чтобы она говорила о Стражах, о которых упоминают только в Середину зимы, а после — никогда, ни при каких обстоятельствах, и перестань задавать вопросы. Ничего спорного вовсе, и всё же Миранде всё равно достаются эти хмурые взгляды на улице, когда люди думают, что она не заметит.

Вместо того чтобы идти прямо домой, Лифф какое-то время следует за Мирандой, ощущая потребность защитить её от колкости городка. В конце концов, это её город. Если он вообще чей-то, то её. Выстроенный в ржавой тени старого челнока, «Уршанаби», который спустил их всех с той ярко движущейся точки, что она видела в ночном небе, — ровно там, где сказала Миранда. Он её, потому что её дед, — или же он до сих пор его, и она его унаследует. Она крадётся за Мирандой, пока та не оказывается у большого старого дома-с-амбаром на окраине Приземления — ремонтной мастерской, где какой-то человек ковыряется в вышедшем из строя тракторе некоего незадачливого фермера. Двигатель разобран на части по всему брезенту. Человек — угловатый, длиннорукий — стоит на коленях и разглядывает каждую деталь через линзу, зажатую между щекой и бровью, чтобы держалась над глазом. Тонкопалые руки постукивают и похлопывают по открытому шасси машины, все деревянные панели заботливо сложены в стороне, чтобы можно было добраться до нутра. Хрупкие, древние солнечные панели бережно раскрыты, точно жучьи крылья.

Лифф знает, что поддерживать тракторы на ходу — постоянная борьба для той горстки людей, что ещё способны собрать в кулак знание, как это делается. Некоторые из древних машин восходят к Первому основанию, а нынче кузнецы Приземления зачастую не могут отлить или отковать сменные детали достаточно точно. Когда ломается что-то сложное, вроде аккумулятора, его приходится целиком вытаскивать и пускать в лом. Заменять — если повезёт — шумным, вонючим биотопливным двигателем. А если не повезёт — упряжкой тягловых боровов. И всё же этот человек, сосед Миранды по дому, разложил перед собой ворох проводки и сращивает металлические жилы с солнечными панелями так, как она ни у кого прежде не видела. Он едва глядит на свои руки, что снуют туда-сюда, словно творя свои технические чудеса на одно ощупь. Стало быть, умелый мастер. Лифф смотрит, как он занимается своим ремеслом, внезапно бросается, чтобы наброситься на ту или иную деталь, надолго замирает, и умные руки постукивают и барабанят по раме трактора вразнобой, пока он соображает, что делать дальше. Потом Миранда его приветствует. Лёгкий пинок по машине, чтобы привлечь его внимание; шевеление пальцами в знак приветствия, встреченное тем же. Может, Миранда всё-таки кого-то нашла и не будет такой одинокой и такой чужачкой. Может, Лифф больше не придётся тревожиться из-за тех подозрительных взглядов, что ей достаются.

Вот только Лифф отыскивает кого-то, кто живёт поблизости, притворяется, будто у неё есть отец с трактором, которому позарез нужен ремонт, и расспрашивает о мастере. Ещё больше мрачных взглядов. Он новенький, приехал с одной из тех дальних ферм, где не удавалось наскрести на жизнь. И да, он приносит торговлю в эту часть города; он полезный, он ловок с машинами. Но он не местный, и его не знают, а раз так — он не по нраву. Лифф гадает, не приехали ли они с Мирандой с одной и той же прогоревшей дальней фермы, потому что иначе выходит, что двое чужих людей сходятся вместе в одном доме, вдали от чужих глаз. Она чувствует, что в глазах давних жителей Приземления это было бы ещё хуже.

Смышлёный, однако, человечек. Способный вдохнуть жизнь в мёртвую машину, на которой все прочие уже поставили крест. Почти как будто в этой приземистой голове с всклокоченными волосами больше знаний, чем человеку положено. Соседи, кажется, даже досадуют на удачные ветра Послегрозья, что задули его в город. Принесите ему радио или молотилку, вызовите его к своему генератору, говорят они, и господин Фабиан всё снова заставит работать. И всё же им это не по душе. Будто он один из тех сказочных гоблинов из её книги, что могут спрясть из соломы золото, но за слишком высокую цену.

Середина зимы означает Поминовение. В самую холодную, самую длинную ночь все в итоге собираются под открытым небом в центре Приземления, вокруг громадного узловатого ствола Первого древа. И это именно что все — или так кажется. Лифф взбирается на крыльцо Рисового дома и садится на его крышу, глядя на море голов. Сбитых в семьи, соседства, ремёсла, компании собутыльников — во всякие мелкие кружки, в какие люди естественно сбиваются. В воздухе — запах колбас и бекона, потому что несколькими днями раньше был тщательно рассчитанный забой свиного стада: перерезали глотки ровно стольким животным, чтобы у города хватило мяса, сала и кожи, а запас корма дотянул до конца зимы. Теперь часть этого мяса шкворчит на огне — это пиршественная ночь, когда каждый, как бы низко он ни стоял, получает животный белок.

Лифф обводит взглядом толпу, выхватывая семьи детей, которых знает с соседних ферм или по школе. Многие дети тоже взгромоздились на всё, что их выдержит, ради хорошего обзора. Некоторые машут. Некоторые корчат рожи. Потом она видит Миранду, что стоит, прислонившись к двери школы. Рядом с ней господин Фабиан и большая, страховидная женщина, которая, как думает Лифф, приходится ему сестрой, приехала с той же дальней фермы, что и он, но большую часть времени проводит, охотясь на одичавших боровов в лесу. Лифф стала настоящим знатоком светского круга своей учительницы — из какой-то смутной потребности её оберегать. Вот только все, с кем Миранда проводит время вне школы, — какие-нибудь чудаки или чужаки. И для всякого другого сложить из этого картину было бы тревожно — при нынешних-то людских нравах.

Потом все зажигают свои жёлтые свечи, передавая по кругу зажигалки, так что толпа сама становится звёздным полем. Советник Аркелли стоит наверху, на большой глыбе крупнозернистого камня перед Домом Совета, и читает старые слова. Лифф полагает, что их, вероятно, написал её дед. Никто ей такого не говорил, но родовая гордость на этом настаивает. Официально это просто слова, которые сказали Основатели, когда справляли своё первое Поминовение, — как есть и другие слова, что говорят на Благодарение, которое приходится примерно перед сбором урожая, к концу лета. Но кто-то же должен был сказать их или записать первым, и для Лифф это означает Хеореста Холта, храбрейшего из звёздных странников.

Благодарение — всё про то, чтобы радоваться, что они добрались сюда с Земли, что Инженеры сохранили корабль на ходу, а Древние сделали Имир безопасным для жизни людей, — в сущности, жизнь трудна, но будь благодарен, что она не труднее. Поминовение — иное. Никто толком не говорит почему, и Лифф вслушивается в слова — или в то, что удаётся разобрать в голосе Аркелли поверх шелеста толпы, — но они темны. Они несут бремя, что медленно унимает ропот и болтовню, пока к концу речи все и вправду почти умолкают. И тогда она слышит:

«…Храните память о нашем обете: есть то, чего мы не оставим. Пусть тяготы наши тяжки — мы не забываем. Им не состариться, как стареем мы. Нет ни лет, ни времён года там, где они спят. И когда наша долгая зима повернёт вспять и, расцветая, приведёт нас к лету нашей мощи…» Старые слова, прекрасные слова, думает Лифф. Печальные слова, но она не понимает почему. Она спрашивала, уж будьте уверены, что спрашивала. Не бывает вопроса, что войдёт Лифф в голову и не выйдет через рот. Только большинство взрослых, похоже, не знают ответа, и это — обычное дело для большинства вопросов Лифф. Но, что удивительно, те взрослые, которых она нашла и которые знают, — а это всякий, кто служил в Совете, включая её отца, — не говорят. Они даже толком не встречаются с ней глазами. Случилось что-то плохое, и его помнят вопреки желанию людей, а не по нему. Это бремя. Оно никому не нужно. И неуютная торжественность тех, кто знает, расползается в толпу и заражает всех, кто не знает, пока все не замирают в полном безмолвии. Ещё год — и ни одного ответа.

В ту ночь Лифф видит свой сон Середины зимы. Она никогда не помнит заранее, что увидит его, но, проснувшись, будет знать, что видела его последние десять, пятнадцать лет как минимум. А к концу дня, скорее всего, снова его забудет — пока он не подстережёт её вновь год спустя.

Во сне она стоит прямо в центре Приземления, точно как прошлой ночью на Поминовении. Только толпы нет. Плоский, ясный свет зимнего утра, сухого, как кости, потому что дождей до прихода Грозы, дней через шестьдесят, почти не будет. Ни души. Все двери распахнуты. Она могла бы прямо сейчас войти в чей угодно дом, увидеть нутро мест, куда наяву никогда не заглядывала. И, конечно, это сон, так что ей и в голову не приходит это сделать, хотя наутро она клянёт себя за упущенную возможность. Но во сне это и не возможность. То, что город весь в её распоряжении, — это не хорошо. Она мечется от места к месту, невозможно быстро, покрывая расстояние от Первого древа до дома, оттуда до школы, до Рисового дома, до всех знакомых мест, — и нигде никого. Ни звука, ни животных, и поля бесплодны. Ничего, кроме пустых, полых зданий, что раскинулись вокруг ржавого остова челнока, который доставил сюда предков всех и каждого. Здания к тому же все обветшалые, будто годами не было рук, чтобы чинить и латать. Только они, тишина да огромное пустое небо. И она. Одна она. Последняя. Ужас сна не в том, что все мертвы, а в том, что она всё ещё жива.

Потом она просыпается наутро после Поминовения, как просыпалась каждый год почти всю свою жизнь. Сон, вероятно, навеян словами и странными украдкой взглядами тех, кто знает, да слишком обильной, слишком поздней трапезой. И, без сомнения, чересчур разыгравшимся воображением. Она рассказывала родителям про этот сон, но что им, собственно, с этим делать? Разве что указать, что сны — не явь. Дядя Молдер снова крутит пальцем у виска, и она перестаёт рассказывать людям о своих снах. Ей теперь двадцать шесть — что по старой классной мерке было бы почти тринадцатью на Земле. Достаточно взрослая, чтобы её припрягли к любой работе на ферме, слишком взрослая для глупых вопросов или чтобы придавать снам хоть какое-то значение.

Вот только в этом году, проснувшись после сна, она замечает нечто иное. Нечто, чего она даже не помнит, чтобы приметила, пока бежала по пустым улицам сна-Приземления, но что вспоминает задним числом. То огромное, зияющее зимнее небо, плоское серое небо мёртвого года, было не совсем пустым. Она видела две тёмные точки, кружащие в вышине. Тёмные крылья на ярком небе.

После Поминовения Миранда оставляет историю. Потому что, впервые осознаёт Лифф, историю они прошли. Рассказывать-то, по сути, особо и нечего. Есть та малость, что кто-либо знает о Земле, есть Путешествие, есть Основание, а потом — поколения от её деда, впервые ступившего на Имир, до самого нынешнего дня. Миранда даже, кажется, немного растягивала рассказ, добавляя подробности, каких никто прежде не слыхал; всякое про Землю, что звучало скорее как выдумка, чем как история. Сведения о корабле Холта, о которых сам Холт никогда не упоминал. Пока однажды после школы к ней не пришли поговорить кое-кто из родителей, и она перестала выдумывать новое, чего никто прежде не слыхал. Вот и всё с историей, мальчики и девочки. Лифф почему-то никогда прежде об этом не думала — до чего мелок фундамент Приземления. Наверное, это «почему-то» коренится в том, что все учителя до Миранды занимались одними буквами да цифрами, да и того самую малость. Она начинает понимать, что настоящее образование не отвечает на вопросы — оно лишь учит тебя их задавать.

Теперь, на исходе зимы, Миранда взялась за науку. Она рассказывает им истории про животных — правда, не про говорящих. Учит об экосистемах и о том, что чем занято, и почему мухи, что будут ликующе роиться, едва настанет лето, важны для деревьев и растений, и зачем нужны жуки, — хотя всякий ребёнок знает: топчи всякого жука, какого увидишь в амбаре или в доме. Потому что жуки нужны, чтобы поедать мёртвое и не давать ему повсюду скапливаться. Но жуки этого не знают, и для жука твой зерновой амбар — просто уйма мёртвых вещей, которые надо съесть. Вот почему нам нужны пауки, говорит всем Миранда. Потому что пауки едят тех жуков, которых надо съесть, и вот почему никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах нельзя убивать паука. На этом она очень настойчива. Потом она идёт дальше — потому что после нескольких дней такого даже самый тугой ребёнок улавливает мысль, что эти вещи едят те вещи, а те вещи едят ещё какие-то вещи, и всё это идёт по кругу, и вот так устроен мир. Миранда начинает говорить о Почему.

Первым делом она снова заводит речь о Земле, потому что это, оказывается, не только для урока Истории. «У кого есть книга сказок?» — спрашивает она, и рука Лифф взлетает вверх вместе с руками половины класса. У Миранды та же книга, и она читает им кусочек из неё — про девочку, заблудившуюся в лесу, которую выводит наружу… Лифф уже приготовилась, что это будут птицы, но нет — вообще-то лис. Лис выводит её. «А кто когда-нибудь видел лиса?» — спрашивает Миранда. Ни одна рука не поднимается, потому что никаких лисов нет. За пределами историй они не существуют. Миранда объясняет им, что это потому, что лис был земным животным, которого не привезли на Имир, — как свиньи, мухи и жуки — земные животные, которых привезли. Земных существ — она употребляет слово «виды» — перевезли немного, или, по крайней мере, немногих Основателям удалось прижить. Буквально каждое живое существо на Имире вынуждено усердно трудиться, чтобы шаткие леса планетарной экосистемы держались и у людей было всё, что им нужно. Так что не злись на всех мух скопом только за то, что они кусают тебя на исходе лета.

Лифф всё это впитывает и чувствует, как её голова немного раздаётся вширь. Ей это кажется совершенно разумным и в то же время отдаёт любопытным привкусом запретного. Ни один другой учитель никогда об этом не заикался, да и родители наверняка не собирались её этому учить. Ей это знание для работы на ферме без надобности. Есть определённый способ делать вещи, который нужен ферме, — вот так они их и делают. Вот так ферма и выдаёт то, что им нужно, — большую часть времени. Но теперь Лифф думает обо всём том, что просто принимала на веру в историях. Обо всех животных, которых на деле не существует, и о том, что делают люди, чего не делает никто. Вроде того, чтобы доить корову, когда всякий знает, что молоко получают от свиней. Или держать волов да лошадей, чтобы тянуть плуг, когда всякий знает, что, если не можешь удержать трактор на ходу, берёшь хрюкачей тащить всё, что нужно тащить. А хрюкачи — это просто свиньи побольше, другой породы. От свиней же получают и мясо, и кожу, и шерсть. Гарм, остроспинка, что спит снаружи, у дома, на случай если Секкеры придут красть еду или детей, — просто иная порода свиньи, которую не едят, не стригут и не доят.

Лифф нравятся уроки Миранды, но в то же время от них ей делается не по себе, будто какую-то её внутреннюю часть вынули, вымыли, и теперь она сидит внутри неё не совсем так, как надо. Потому что, рассказывая им всё это, Миранда как-то делает Имир и Приземление меньше. Она берёт «как всё есть» и «как всё должно быть», которые всю жизнь Лифф были двумя по большей части совпадающими кругами, и слегка их растаскивает. И тогда мир выглядит уже не таким приятным и не таким совершенным, что бы там ни говорили все взрослые. И Лифф видит те угрюмые взгляды, что по-прежнему достаются Миранде. Изо дня в день их всё больше. И Лифф тревожится.

После одного утреннего урока она задерживается и помогает учительнице убрать грифельные доски и мел, а потом спрашивает про птиц.

— Боюсь, никаких птиц на Имире нет, — говорит Миранда. — Это не из тех видов, что привезли.

— Но я их видела, — пока они вдвоём выходят из школы. — В лесу. Когда искала деда. Как я вам и говорила.

Снова этот неловкий взгляд, какой бывает у взрослых, но от Миранды он ранит глубже.

— Лифф… — отчаянно силясь быть дипломатичной, видит Лифф. — Ты же понимаешь, что никак не можешь даже…

— Смотрите! — Тычет пальцем в небо. Может, это лишь потому, что ей не хочется, чтобы Миранда закончила ту фразу, но провидение на сей раз на её стороне. Две крапинки кружат над Приземлением, точь-в-точь как в её сне. Миранда, прищурившись, глядит вверх, и её рот раскрывается, чтобы это отрицать, потом захлопывается прежде, чем отрицание успевает выбраться наружу.

— Проклятье, — только и говорит она и после этого больше не даёт себя разговорить.

Почти сошла за свою. Настолько, что пробыла здесь целый сезон, толком и не осознавая, что всё-таки не поняла этих людей достаточно, чтобы сойти за одну из них. Миранда, учительница. Шпионка.

Они высматривают шпионов, и это лишь одна из тех вещей, которых она не поняла и которые оставили её чуть-чуть выбитой из здешнего ритма жизни. Все — или, по крайней мере, большинство взрослых — держат ухо востро. На фермах за окраиной Приземления есть ружья и есть собаки. Или не собаки. Большие свиньи с лютыми клыками и злобным визгом, что пробирает тебя до самого нутра; смышлёные, как свиньи, и верные, как собаки, они поднимают свирепый визгливый гвалт, стоит чужаку хоть на миг задержаться у ворот. Никто не говорит почему.

И Поминовение, только что миновавшее, когда она неловко стояла с Фабианом и остальными. Те странные слова, которые явно были просто Словами, Которые Мы Говорим, недоступными ничьему настоящему пониманию или памяти. Не было ни малейшего шанса просто подойти к кому-нибудь и спросить: «Так в чём, собственно, культурная значимость всего этого?» — потому что все и так знали. А задай ты этот вопрос — и вдруг сам стал бы одним из тех, кого все они украдкой высматривали, хотя никто не говорил почему. Ей не хотелось переступать эту черту. Не хотелось выяснять, что они сделают, если узнают, что она не из «наших», а из «них». Это сводило с ума, потому что никто толком не сказал, кто такие эти «они». Предварительная подготовка, что она прошла перед прибытием, намекала на веру в неких «них», но она не приняла это особенно всерьёз. Наверняка это просто чудачество местных, обычай, достойный изучения. Так что идея надолго проскользнула под культурным радаром Миранды и остальных. Словно был некий бука, чудище во тьме, притаившееся в лесу присутствие, — и назвать его значило бы его призвать.

Секкеры. Изредка случайное упоминание. Иногда — как проклятие. Она и остальные засели в мастерской, которую занял Фабиан, и всё это обсудили. Сепаратисты — таков был один из вариантов. Потому что процентов на девяносто вся ситуация внушала Миранде ощущение, что там, снаружи, есть другие люди. Ровно до того момента, как она дошла до причины, почему никто ни разу не смотрит на эту проблему прямо и не говорит о ней в открытую. Будь там, снаружи, соперничающая община людей — конкуренты за ресурсы, пространство или политическую власть, или противники по идеологии, — о ней бы говорили. Это же просто здравый смысл. Угрозой «них» ты сплачиваешь свою общину. Ты определяешь «нас» через то, что мы не «они». А чтобы это сделать, нужно сообща определить «их», поносить их, мастерить чучела на потеху и всё прочее в том же цирковом духе. То же самое — и даже пуще — делают, если «их» на самом деле нет, но хочется притвориться, что есть, чтобы подделать всё ту же общинную спайку. Но в Приземлении всё работало не так.

Её товарищи полагали, что никаких «них» нет. Потому что тем пришлось бы уметь прятаться — и не только от местных Приземления, но и от предварительной разведки, которую Фабиан провёл перед их прибытием. В открытом обсуждении Миранда соглашается. Про себя — сомневается. В конце концов, Приземление владеет лишь крохотной частью мира Имир. Места хватило бы на миллион Приземлений. Или, может, Приземлению досталась вся хорошая земля, весь скот, вся та шаткая раскрутка экосистемы, что дала этим людям возможность выцарапывать здесь своё аграрное существование. Но будь там, снаружи, целая другая община людей, лишённых всего этого, Миранда не могла вообразить, чтобы столкновение народов было настолько тихим. Похоже, никто не готовится к боевым дружинам, налётчикам или варварской орде, что выволакивает боевые ладьи на речной берег. Она подслушала сотню разговоров в общинном центре и питейном логове, что звали Рисовым домом, и люди толковали о пропавшей скотине — то одна голова, то другая, — гадая, проломил ли зверь ограду и удрал, или, может, его увели. Люди предостерегали детей насчёт чужаков и наказывали не мешкать по дороге домой, но при этом фермерские дети, которых учила Миранда, порой отмахивали до дома по семь-восемь километров, и никто не намекал, что им нужен провожатый. На улицах не было ополчения, и никто не снаряжал охотничьи отряды в лес выкорчёвывать бродяг или разбойников. И всё же все всегда чуть-чуть косились на всякого, кого не знали. Из «наших» ли он? Никто ни на кого не тыкал пальцем, никто не наводил ружья. Но это витало в воздухе, и, поскольку она была не из «них», а никто из них не был, это тревожило.

Само Приземление — то есть скопление построек, изначально наспех возведённых вокруг места финальной посадки тяжёлого транспортника-челнока, плюс расползающееся всё более грубо сколоченное жильё, тянущееся к холмам, — было умеренно сплочённым и в одиночку просочиться в него было бы невозможно. Но города, разумеется, не существуют сами по себе, а аграрная экономика означала, что больше половины колонистов жили на фермах. Те были разбросаны широко и далеко, каждая примостилась на клочке пригодной для обработки земли, отделённая пыльным кустарником и плантациями деревьев, что делали всё возможное на скудной почве. Движения туда-сюда хватало: молодёжь из города уходила попытать себя в фермерстве; менее удачливые фермеры перебирались в город в поисках любой другой работы. Достаточно легко было сказать, что ты дальний фермер, и перечислить свои умения. Кто-нибудь да найдёт тебе применение. А поскольку все ровесники Миранды, честно говоря, малость тщеславны и носятся с собой, и никому не хочется быть просто чьим-то батраком, все они в итоге заняли в общине место чуть более заметное, чем, вероятно, благоразумно. Миранда, например, учительница, потому что те, кто так же ловко управляется с грамотой, как она, — это по большей части управленческий орган, правящий городом, и у них есть занятия получше, чем пасти детей. Фабиан уже известен как добрый мастер на все руки, что делает его одновременно ценным и нелюбимым, будто он как-то жульничает. Что и есть, ведь он черпает из колодца технических знаний, начисто заказанного его соперникам. А его «сестра» по большей части махнула рукой на всю эту городскую суету и проводит дни, охотясь на беглый скот в лесу. Потому что, когда со свиньи таинственно пропадают с ферм, люди, может, и бормочут мрачно про воров, но обычное объяснение — что животина проломила ограду.

Ей не встречался никто, кто выглядел бы для неё Секкером, но ведь она и не знает, как Секкеры выглядят. Судя по тем подслушанным разговорам, они могли быть в точности как обычный житель Приземления. В точности как Миранда.

В тот вечер, после очередной неловкой беседы с Лифф, она удаляется обратно к Фабиану. Он закрыл ремонтную мастерскую и сидит наверху, в жилом помещении над ней, работая над своим нынешним побочным проектом. Это не то чтобы прямо прокол в прикрытии, но она опасается, что он перегибает. В конце концов, ни у кого больше в Приземлении нет ни малейшего желания строить телескоп. И, чтобы не жульничать слишком уж явно, он проделал всю работу вручную, обходясь доступным инструментом. Он сам шлифовал линзы и сам мастерил корпус. Миранде кажется, что он и вправду наслаждается самим этим физическим созиданием — настолько, что уже толком не помнит, зачем ему вообще понадобилась эта штука. Человеческими руками это делать трудно, что, разумеется, для него лишняя задача, которую надо преодолеть. Но нынче вечером он наконец его закончил и пригласил всех на небольшую частную вечеринку по этому поводу. Он навёл его в слуховое окно, врезанное в скат крыши, — конструкцию, которую теперь используют как предосторожность на случай прихода Грозы, когда снега может навалить больше, чем кто-либо в силах разгрести. Она видела, где плоскокрышие печатные жилища первых колонистов наспех переделали таким же образом, чтобы их не завалило. Но для Фабиана это попросту означает, что у него есть удобная точка обзора, откуда смотреть на звёзды. Или, если не на звёзды, то на более близкие небесные тела.

Когда она приходит, все уже внутри. Порция принесла еду, потому что Фабиан, когда он в разгаре проекта, обычно начисто забывает про такие вещи, как заурядные биологические нужды. Сейчас она сидит в углу, показно точа нож, пока Фабиан трещит без умолку про оптику. Пол привёл детей, всех до единого, и они носятся по комнате как угорелые, каждый потрясая своим призом, стянутым из ящика с инструментами Фабиана. Сам Пол, как обычно, погружён в одну из своих грёз и ни с кем не общается и не пытается управиться со своей буйной оравой. Все вместе они являют собой ту ещё картину. Забреди сюда прямо сейчас коренной житель Приземления — и игра была бы кончена. Никакой возможности прикинуться, будто они просто четверо нормальных, обыкновенных людей, рождённых на суровой почве Имира.

Экологией занимается Порция, так что Миранда бочком подбирается к ней, огибая двух детей, что носятся с молотками. — Птицы, — говорит она. — Ты говорила, их нет.

— Птиц нет, — подтверждает Порция. Фабиан пытается растолковать ей что-то про фокусировку, и она крепко щёлкает его по носу, отправляя дуться прочь с уязвлённым видом. На брата и сестру — их легенду — они не очень-то похожи. Те же длинные руки-ноги и широкие глаза с поразительно длинными ресницами, но Фабиан тощий и суетливый, тогда как Порция мощно сложена и атлетична, вся до кончиков — женщина вольного края. Местные косятся на Фабиана, пока он работает, но обычно тают, когда его сестра возвращается домой. А вот Пол… никто толком не знает, что и думать о Поле, и Миранда порой чувствует то же самое. И всё же одна из его картин висит в Доме Совета, так что, надо полагать, что-то он делает правильно.

— Я видела птиц, — объясняет Миранда. — И один из моих учеников тоже, и не в первый раз. То есть — из всего, что способно перемещаться на дальние расстояния… может, где-то ещё на планете есть иначе устроенная экосистема?

— Секкеры, — размышляет Порция. — Инвазивный вид. Но мы бы видели что-то большее, чем одну лишь птицу, разве нет?

Тут Фабиан, отдувшись, издаёт торжествующий возглас и созывает всех по очереди прильнуть к окуляру. По небесам движется яркая точка, и Миранда гадает, не отзывается ли это на некий глубоко зарытый культурный узел в собственном культурном наследии его и Порции. Под увеличением телескопа она всё равно толком мало что видит, ведя точку по небесам, пока кто-то из детей не потребует своей очереди. Но Фабиан доволен, да и к тому же все они знают, что это. Им довелось разглядеть эту штуку куда ближе, прежде чем они спустились на планету ради этой маленькой антропологической забавы. Это космический корабль. Тот самый космический корабль. Тот, что капитан Хеорест Холт провёл всю дорогу от Земли до Имира.

Позже тем вечером, после того как Пол откупоривает бутылку саке, а Порция разводит огонь, Фабиан всё ещё сидит у телескопа, хотя тот блистающий обломок истории уже скрылся за горизонтом. Он ищет что-то за лучезарным маревом луны и её лунёнка, и Миранде кажется, что она должна бы знать что, но назвать не может.

Одна беда с тем, чтобы обосноваться в Приземлении, в том, что — кроме Порции в её роли ловчей вольного скота — им не очень-то удаётся увидеть, как устроена жизнь на фермах. А потому Лифф — это возможность. Плюс Миранда тревожится за девочку и она ей нравится. У Лифф пытливый ум, она впитывает всё, чему её учит Миранда, и всё же её явно что-то гложет. Как Приземление полно вещей, о которых люди не говорят, так и Лифф, похоже, полна вещей, которых не может сказать. Впрочем, она более чем рада привести учительницу домой, познакомить с семьёй. А раз уж Миранда там, они толком и не могут не пригласить её войти и слегка с ними отобедать. Они в разгаре зимней починки, которой все заняты, — приводят каждое строение, изгородь и орудие в годный вид до прихода весенних гроз — или просто Грозы, как это здесь называют. Миранда предлагает помочь, и это малость сглаживает дело, но даже тогда остаётся подозрительная дистанция. Они её не знают, а Лифф, вероятно, вернулась из школы, тараторя про всё то новое, чему Миранда учит детей. Потому что она не умеет оставить всё как есть и просто дать своим подопечным те азы, что нужны, чтобы вести счета фермы да учитывать поголовье. Она живёт своей легендой, а её легенда — женщина, которая хочет учиться и хочет, чтобы учились и другие.

— Лифф сказала… — начинает она рассказывать им позже, пока отец и дядя Лифф пытаются завести древний трактор. Это образчик грубо-простой техники, что наверняка восходит к самой высадке на планету, когда принтеры челнока ещё работали и можно было просто выдавать детали по любой спецификации, какую заблагорассудится. У первых колонистов хватило дальновидности целиться в то, чтобы всё было надёжным и починяемым. Но вещи ветшают, а энтропия — тот домовладелец, чья рента всегда уплачивается сполна. И вот трактор не работает, и ни один из мужчин никак не может сообразить, какая из множества сменных деталей в этом конкретном корабле Тесея и есть неисправность.

— У меня есть в городе друг, — говорит Миранда, — который ловок с такими вещами. За малую толику ваших излишков он бы снова его завёл. Если я попрошу, выторгую вам хорошую цену.

Это располагает их к ней настолько, что она чувствует: можно продолжить и сказать: — Лифф говорила мне… что видела деда.

— Её дед умер двадцать лет назад, — тут же отзывается мать Лифф. Она штопает одежду — задача, в которой Миранда теоретически помогает, вот только толком не умеет. Честно говоря, она бы охотнее повозилась с трактором.

Двадцать лет — не так долго, как звучит, при суточных и годовых ритмах этой планеты, но вполне достаточно, чтобы Лифф и вправду не могла помнить этого человека. Она отмечает, что никто к тому же не почувствовал нужды уточнить, какого именно деда, — стало быть, дома она явно тоже об этом твердит.

— Она ещё сказала… — Как, спрашивается, подступиться именно к этой теме?

— Она много чего говорит, — отрезает отец Лифф, налегая на трактор гаечным ключом. Дядя злобненько посмеивается, а мать с отцом хмурятся на него, безмолвно веля заткнуться. Но он слишком любит собственное мнение, по разумению Миранды, и он выложит его ей, хочет того кто-нибудь или нет.

— Эта девчонка, — говорит он, — не в порядке. Ей бы ноги к земле прибить гвоздями, вот что. Одни сны да мечты, вот она вся. — С неявным утверждением, что ни то ни другое не больно-то годится для жизни на Имире, — что Миранда находит пронзительно печальным.

— Молдер, — предостерегающе бормочет отец Лифф, но старый добрый дядя Молдер только-только входит во вкус.

— Приснился ей старик, а наутро она божится, что видела, как он ушёл в лес. На другой день она там теряется, а мы поисковый отряд снаряжаем. Отправилась искать того, кто мёртв гвоздём-мертвёшенек с тех пор, как вообще кто помнит. И туда ему и дорога, вот что я скажу. Он тоже был чокнутый.

— Молдер! — от матери Лифф.

— Кто-то же должен это сказать. — Заявление, которое, по опыту Миранды, делает единственный человек, у кого есть хоть какой-то интерес это сказать.

— Она ещё сказала, что видела Хеореста Холта, — тихо говорит Миранда.

Они смотрят на неё так, будто она сморозила какую-то особенную глупость.

— Я так и сказал, — соглашается дядя Молдер.

— Вы сказали, что её дед…

— Старый капитан Холт, её дед, точно.

— Но это же… — и Миранда прикусывает язык, потому что вдруг чувствует у самых носков точку опрокидывания, где этот разговор перестал бы быть даже той натянуто-вежливой штукой, какая он есть, и опрокинул бы её в места, куда ей идти не хочется. Ясно, что это ещё одна мелкая культурная деталь, которую она толком не усвоила. «Дед» означает не прямого родителя родителя, а просто некое минувшее поколение — деды до самого низа. Вот только она припоминает те двадцать лет, а это…

Объяснения есть. Но они изменили бы всё в том, что творится на Имире. Может, даже то, кто такие Секкеры.

Позже, когда она идёт попрощаться с Лифф, девочка свирепо на неё хмурится, и Миранда понимает, что та, без сомнения, подслушивала всё, что было сказано.

— Я только хотела помочь. — Чувствуя себя гадко оттого, что сдала девочку родителям во имя тайной антропологии.

— Вы мне не верите, — говорит ей Лифф, и лицо у неё красное — от гнева, не от слёз. — Вы думаете, я… — и она делает тот жест, что делал Молдер: палец, направленный вверх и крутящийся. Чокнутая. Вот только направление пальца связывает в голове Миранды всё это с той пересекавшей небо световой точкой и с поздними звёздными поисками Фабиана.

— Твой дед, — говорит Миранда. — Лифф, послушай, — и тут её осеняет, и она роется в многочисленных карманах зимнего пальто, пока не находит искомое. Кусочек культурной памятной вещицы, который она умыкнула из школы, чтобы показать остальным. Печатное изображение в красках, что время и солнечный свет выцветили до медянисто-подводной дымки. Хеорест Холт на трапе челнока с горсткой своих собратьев-основателей. Крепко сбитый мужчина с аккуратно подстриженной бородой и длинным носом, кустистые брови над острыми, как шило, глазами.

Выражение лица Лифф при виде этого — без тени раскаяния.

— Я его видела, — сказала она. А потом, поскольку у Миранды кончились способы задавать вопросы и она принимает это просто за недоверие: — Мне никто не верит, но я его видела. Он ушёл в лес повидать Ведьму, точно как раньше. Он там сейчас! Она его держит, а мне никто не хочет помочь его искать. Все просто считают меня чокнутой. Но он там, и она там, и там есть… — Тут она умолкает, и рот у неё до отказа набит вещами, которые даже она не выскажет из страха убедиться, что и вправду безумна. К этому времени родители уже вышли посмотреть, из-за чего крик. Они одаряют Миранду весьма недобрыми взглядами, из тех, что значат «может, тебе не стоит сюда возвращаться», и настаёт пора уходить.

Мы изучаем жуков.

Нам не полагается изучать жуков. Это вообще не то, чем нам полагается заниматься.

Но появились новые жуки, а нас притягивает именно новое.

Не в этом суть.

И всё же эти жуки требуют моего внимания, а тебя беспомощно тащит следом в моей струе, и вот мы изучаем жуков.

Вздох.

Скорость видообразования у жуков поистине примечательна и должна служить мерой того, сколько времени прошло с основания первоначальной колонии здесь, на этом мире, обозначенном как Имир. Изначально, как мы предполагаем, был выпущен единственный вид жука в качестве агента разложения — в дополнение к трудам единственного вида многоцелевого грибка, что действует и как сапрофит, и как химический канал между корневыми системами растений. Однако видообразование в вакуум может идти на удивление стремительно, и даже за какую-то горстку человеческих поколений мы наблюдаем возникновение отчётливых видов или подвидов жуков, осваивающих чуть-чуть разнящиеся ниши. Само состояние чистого листа, в котором пребывает экология этого мира, есть мельница новизны, и это захватывающе.

Почему именно жуки должны быть предрасположены к взрывному видообразованию — вопрос, достойный домыслов. Мы полагаем, что тут может быть замешано сочетание способности выдерживать абразивные среды и в то же время покрывать большие расстояния на крыле. Один вид вырос до размеров тех мышей, что мы помним по дому, и стал серьёзным вредителем припасов для людей-колонистов, у которых нет кошек.

Мы питаем непомерную любовь к жукам.

Синевато-зелёные, в особенности, восхитительны на вкус.

Не в этом дело. Мы учёные. Мы занимаемся наукой. Хотя носим чёрные пальто, а не белые халаты.

При всяком должном размышлении мы никак не можем притязать на звание учёных.

Мы один учёный на двоих. Так уж заведено. Я исследую, ты анализируешь.

Сейчас я анализирую этих восхитительных жуков, которые прошли видообразование на мире без воздушных хищников. И потому очень скверно умеют себя защищать. Но, как ни лакомы они, это не то, чем нам полагается заниматься. Она рассердится на нас. Это то, что мы называем расползанием задачи.

Тут целый мир новизны. Блестящие штучки, Гетли.

Вздох, Готи. Вздох. Она рассердится на нас.

Я, естественно, без труда могу вызвать в памяти прошлые случаи подобного. И всё же вся новизна мира их перевешивает. Будущее — твоя забота. Я весь в сейчас.

Вздох.

Вот теперь нам устраивают суровую выволочку, и я не знаю, почему ты меня не предупредил. Жуки её ничуть не интересуют.

Нет.

Ни экосистемная сеть, которую мы для неё начертили. Можно подумать, она не учёный. Мы принесли ей все эти блестящие крупицы знания, а она кричит на нас про то, чтобы мы делали свою работу, и что всё это чрезвычайная ситуация, и что мы здесь в ловушке.

Если бы только кто-нибудь нас предупредил.

Не ради этого мы отправились в эту экспедицию. Мы хотели познавать новое, а не выслушивать крики старой ведьмы в пещере. И крики всегда одни и те же, хотя ошибки, что мы совершаем, покрывают целый спектр промахов. Будто не делать правильное и делать другое неправильное — одно и то же, а это не так.

Скрепя сердце приму на минуту твою сторону: она не понимает, каково это, ведь сама она всё своё время проводит в пещере, разглядывая тени на стене. Мы не можем не ковыряться в новых вещах. Так уж мы устроены. Или по крайней мере ты не можешь, а я — заложник всего, что зацепит твой интерес. Все блестящие, блестящие новые штучки этого мира. Они ещё и меняются. И где-то во всём этом — то, что нам полагается искать, но она не понимает, что нам необходимо каталогизировать и познать всю новизну, сделать её ведомой и понятой. Лишь тогда мы сможем распознать те настоящие аномалии, что она хочет от нас получить.

А слово «аномалии» вообще звучало в наших инструкциях?

Разве нет?

«Товарищи по экипажу», если я верно припоминаю. А я припоминаю всегда верно.

Думаю, ты прав.

Уйма слов вроде «товарищ по экипажу», «чрезвычайная ситуация» и «потерянные», но что она под всем этим подразумевает — выше моего понимания. Просто шум, шум, шум. То есть — не сказать же, что мы и вправду понимаем хоть одно из этих слов, а?

Я могу сделать обоснованное предположение.

Разумеется, можешь. Ты — половина учёного. Но как бы то ни было…

Пора идти.

Нам стоит взять на пробу вон тех желтоватых на вид жуков. Ради науки.

Не ради этого мы должны идти.

Но всё же…

Но стоит, да. По моему взвешенному мнению, они окажутся слегка горьковатыми. Очищение нёба после всех тех синих.

Тогда мы узна́ем что-то новое. У нас будет ещё один нанесённый на карту кусочек мира. А это важно, даже если Она Сама не понимает. Как ещё нам учиться, если не познавая каждую новую вещь и не устраняя её?

В буквальном смысле — в случае жуков.

Ты уже отпускал эту шутку раньше, Гетли.

В этом-то и разница между нами, Готи. Я способен насладиться одной и той же шуткой дважды.

Ты — моё бремя, которое мне нести, Гетли.

Мы каждый — половина бремени, Готи. И, чтобы нам не слишком обременять терпение Той, Что Посылает Нас, давай на сей раз сперва пролетим над городом. Вдруг мы их приметим. Между жуками мы каталогизировали немало человеческой деятельности на Имире. Возможно, они бросятся нам в глаза — такие неуместные, каковы они есть.

И всё же не бросаются. Как будто их там нет вовсе.

Прячутся, вот в чём дело.

От нас?

От местного населения — изнутри этого населения, притворяясь его частью. Совсем как жук, что похож на кору, или паук, окрашенный под помёт. Хотя это превосходно служит их первейшей цели, это же скрывает их и от нас и настолько же затрудняет нам их выцепить. Что выльется в очередную выволочку от Неё Самой, когда мы вернёмся и доложим, что пока их не нашли.

Ну так пусть тогда сама их и ищет, а?

Вот этого-то, Готи, я и опасаюсь, будучи наделён предвидением, которого тебе недостаёт. Мне совсем не хочется даже прикидывать, в какой хаос всё обратится, если Она Сама возьмётся за дело. Вот тогда появится новизна, и не та, что хорошая. Одно дело — наблюдать круги, что расходятся, когда роняешь камешек в пруд, и совсем другое — вваливать в самую середину здоровенную грязную глыбу. Нам нужно начать препарировать человеческую общину и её окраинные поселения-спутники подробнее. Перепись. Найти эти аномалии.

Для чего нам нужна отправная точка, а это проблематично. Было бы проще, если бы мы могли начать всё с начала.

К несчастью, подозреваю, что сначала станет хуже и лишь потом лучше.

Вот, опять ты со своим гляденьем-в-будущее.

Кто-то из нас должен. В буквальном смысле. А теперь…

Чёрные крылья в серебряном небе, вечно кружащие над городком в тисках зимы, ищущие.

Жила-была планета, которую открыли люди с Земли и назвали Нод. Это был живой мир, и одним из его видов была своего рода микробная культура, которую очень, очень заинтересовали эти новые существа, явившиеся с визитом. Каждый из людей был подобен целой вселенной, и потому культура пустилась в великое исследовательское плавание, покуда не нашла человеческий мозг и не открыла, что такое мысль, и память, и более дальние пределы творения.

А после этого последовали кое-какие неприятности.

Жила-была планета, которую открыли люди с Земли и назвали Мир Керна. Это был мёртвый мир, вовсе без каких-либо видов, но они терраформировали его на грани самой его жизни, засеяв тысячей тысяч земных видов — ровно так, как собирались поступить с Нодом, да не поступили. Ровно так, как собирались поступить с целым сверкающим ожерельем миров в тех частях галактики, что примыкают к Земле. А потом та цивилизация людей пришла в упадок и уничтожила саму себя, побеспокоившись, чтобы никто, вообще никто и нигде, не смог уцелеть. Терраформированный мир, впрочем, уцелел — в отсутствие почти всех людей. И на том мире горстка видов дала начало цивилизации, при небольшом содействии. То были главным образом портииды: эволюционировавшие пауки-скакунчики.

Жила-была планета, которую населявшие её люди звали Землёй, и они выстроили цивилизацию медленным, старомодным путём и отправились к Ноду, Миру Керна и другим планетам и в разной степени их терраформировали, прежде чем их цивилизация сама себя погубила. А потом, много позже, их потомки вновь обрели космос, спасаясь с мира, отравленного войной и промышленностью, чтобы разыскать те места, которые их предки подготовили — так они, по крайней мере, надеялись — к их будущему прибытию. И они нашли Мир Керна, пережив довольно напряжённый момент с портиидами, прежде чем пауки склонили их к более чуткому образу мыслей. Ещё они встретили Керн, из Мира Керна, которая некогда была терраформером, а теперь стала электронным разумом, обернувшись искусственным интеллектом, образованным взаимодействиями муравьиной колонии, — потому что именно так портииды и вели свои дела. В конце концов люди, портииды и Керн отправились навестить остальную вселенную, начав с тех мест, где побывали те давние люди.

Жили-были два мира, Нод и Дамаск. О Ноде вы уже слыхали, а на Дамаске усилия по терраформированию породили форсированно-эволюционировавший вид осьминога, который взял верх после того, как людей не осталось. Затем вечно любопытные обитатели Нода очутились на Дамаске, и произошёл прискорбный инцидент, оставивший остатки цивилизации Осьминогов существовать исключительно на орбите, — и мы рассказываем вам это в духе свободного и откровенного признания. Были совершены ошибки — очень крупного масштаба и с ужасающими последствиями. Мы не понимали. Нам недоставало, в самом прямом смысле, широты взгляда.

И ещё жили-были, много позже, портииды и люди с Мира Керна, что пришли к Ноду и Дамаску. Через паучье чувство связности и человеческое стремление к общению, а также ценой некоторой жертвы со стороны Керн — или части Керн, ведь она, откровенно говоря, поспевает всюду, — им удалось достичь разрядки с составным организмом с Нода. Заново перезаключить отношения между нодианской культурой и вселенной — из паразитических в вездесимбиотические. Всеобщий друг. В то же время были определённые технологические разработки, над которыми трудились Осьминоги и которые оказались полезны нарождающейся цивилизации отважных исследователей, и всем довелось отправиться в приключение, в котором мы все пребываем до сих пор. Под «мы» разумея и нашу цивилизацию в целом, и «мы» — ныне формирующийся экипаж доброго корабля «Шкипер», а также «мы» в единственном числе, то самое «мы», что рассказывает вам все эти сокращённые истории. Ибо, хотя мы и склонны взаимодействовать с товарищами по экипажу и со вселенной как череда «я», в сердцевине своей мы — «мы».

В нашем нынешнем воплощении мы — Миранда.

Миранда была Человеком, с большой буквы, — потомком народа с Мира Керна. Она желала исследовать вселенную и — поскольку жила внутри цивилизации, имевшей доступ к придуманной Осьминогами технологии, что умела протискиваться сквозь щели в теории относительности, — именно этим она и занималась. А потом настал момент, когда ей понадобилось быть более чем в одном месте зараз. Ей с экипажем предстояло покинуть одно любопытное место, но ей хотелось и остаться, чтобы его изучить. И потому она пришла к нам.

Нас называют Собеседником, ибо мы — приобщение всех вещей, что решили сделаться нашей частью. Мы — то, что с Нода. И, хотя мы, очевидно, лишь малая часть того, что с Нода, в известном смысле мы — и всё оно целиком. Его собранный опыт, все вещи, что оно встретило, все умы, что оно переняло, — вплоть до того мгновения, когда эта наша часть пошла собственным путём. Они — это мы, и мы можем быть ими. Протянись мы очень, очень далеко назад, мы могли бы выудить и вправду весьма древние имена и лица. Первых людей, которых мы когда-либо встретили, ещё до того, как поняли, что значит быть человеком. Но никто из них не был нашей частью по доброй воле; мы присвоили их силой. Нам не нравится быть ими, если только это и вправду не необходимо. Они несчастливы. В наши дни у нас есть добровольцы, готовые примкнуть к нам в нашем приключении. Миранда вызвалась добровольно, и мы её выучили, а это значило, что, когда мы уходили, мы унесли с собой и её тоже. Вот чем мы занимаемся. Мы записываем и копируем психическое состояние наших носителей и укладываем его на хранение в атомарного масштаба наследственную информацию, начертанную на стенках наших клеток. Внутри нас — множество, и в наши дни, вместо того чтобы ехать пассажиром внутри чьего-то живого мозга, они могут вырастить нам тело по нашим спецификациям. Так что прямо сейчас мы перенимаем повадку и склад ума той Миранды, которую мы знали. И для нас этого довольно, чтобы сделаться Мирандой.

Изначальная Миранда, вполне возможно, всё ещё Человек и исследует космос с собственным экипажем где-то там, среди звёзд. Наша культура — разобщённая и растянутая, рыхлая сеть самодостаточностей, что едва ли уже тянет на звание цивилизации. Планеты, что мы оставили позади, всё ещё на месте, и люди по-прежнему живут на них своими привычными, из поколения в поколение, укладами. Но мы, вечно любопытные, скачем меж небесных сфер, и, пусть даже мы показываем относительности нос, всё это отнимает уйму времени. Мы не можем знать, жива ли ещё Миранда — та, что продолжила накапливать новый опыт после того, как одарила нас своим, — исследует ли она космос, осела ли, или давным-давно мертва. Она — наша сестра по волновой функции, что может оказаться чем угодно вплоть до того мгновения, когда мы вновь с ней встретимся, откроем шкатулку и обнаружим, что внутри. Вот как теперь и должно работать наше общество. Мы странствуем, ибо желаем узнавать. Мы возвещаем о своих открытиях через звёзды, друг за другом. Мы сбегаемся на посул чего-то нового. Мы ищем всякую возможность жизни и разумности, ибо вселенная огромна, холодна и по большей части пуста, а всякое отклонение от этой пустоты должно беречь как сокровище.

Мы — Миранда, когда мы того хотим: когда мы её помним, мы — это она, и она живёт в нас. Точно так же, протяни мы свой ум и вправду очень далеко вспять, здесь перед вами могла бы предстать терраформер Эрма Ланте — или, по крайней мере, та неполная Эрма Ланте, что у нас от неё осталась. Она была одним из первых умов, что мы носили — и износили — за долгое время. Ещё в ту пору, когда мы пожрали бы всю вселенную ради единой крупицы новизны, а потом рыдали бы, потому что руины, что мы сотворили, были начисто выскоблены от развлечений. Это было до того, как мы узнали, что творим и как устроены иные сущности вне нас самих. Ещё до того, как мы поняли, что есть пути получше.

Мы — существо из пониманий. Когда мы были существом с разумностью, но без понимания, мы творили то, чего не станем повторять. Всё по невинности, в известном смысле, но иногда это не оправдание. Ныне мы следуем этими лучшими путями открытия и познания, готовые пуститься в любую миссию, к какой «Шкипер» обратится следующей.

Итак, Миранда.

Поскольку они предпочли явить себя как Миранда, у них было человеческое тело. Женское тело, спроектированное так, чтобы соответствовать тому образу самой себя, что хранился в памяти Миранды, чью личность они сейчас населяли. Они пробовали и другие лица. Раньше, когда биоинженерия была грубее, они брали по части тела то, что могли достать. Но, завидев не то отражение, они испытывали разъединение. Они могли быть Мирандой, погружёнными в роль глубже любого актёра-«переживальщика», — ровно до того мгновения, когда видели в зеркале не то лицо. Для человека это, может, и было бы неприятным переживанием, но у них вызывало раскол самости. Ибо между тем, чем они были на самом деле, и женщиной, которой они подражали, лежала целая пропасть, и быть Мирандой значило идти по канату меж этих полюсов без всякой страховочной сетки. Увидеть чужое лицо там, где полагалось быть лицу той запомненной женщины, разбивало всё их тщательно выстроенное внутреннее притворство. Они теряли того, кем им полагалось быть, и на поверхность всплывали инстинкты постарше. В итоге водоём их истинной природы, укрытый в выращенном в чане трупе, пожирал изрядный кусок мозга этого тела, обращая его во всё новых микроскопических исследователей, — прежде чем вспоминал, кем ему полагается быть и почему они так больше не поступают.

Лицо у Миранды было круглое, а тело — коренастое и плотно сбитое, шире человеческого среднего. У неё были большие тёмные глаза и чёрные волосы, которые — они помнили — она любила носить длинными и убранными назад. Они могли припомнить — будто сами при этом присутствовали, — каковы были предпочтения этой женщины, а также её настроения и удовольствия. Они воспроизводили их, ощущая эхо того счастья, и старались сделать его своим. Они просили Порцию расчесать им волосы и упивались сложными телесными ощущениями, что это порождало, и заёмными воспоминаниями, что оно пробуждало. Это было переживанием и приключением — ровно в той же мере, что и исследование космоса.

Порция была их другом и товарищем по экипажу — паучихой с телом размером с человеческую голову и отважным, бесстрашным нравом. Она была из тех, кто и глазом не моргнул — не то чтобы она, конечно, могла моргать, но портиидский эквивалент был защитным вскидыванием педипальп — при виде истинной природы Миранды. Всё больше становилось тех, кто научился доверять жизни бок о бок с Собеседниками и нодианским паразитом и даже отдавал себя во всё разрастающуюся библиотеку записанных личностей. Для Порции, любившей рисковать, это было равнозначно резервной копии её жизни и знаний — на случай, если с ней что-нибудь стрясётся.

«Шкипер» был судном небольшим и сейчас готовился принять новый экипаж — или, может, будущий экипаж — с планеты внизу, а затем отправиться в новое исследовательское плавание. Им предстояло первыми прибыть на нетронутый мир. Миранда ощущала, как внутри неё вздымается волнение при этой мысли, и это была и их жажда приключений, и любовь изначальной женщины к открытиям. В самом деле, для чего ещё пускаться во вселенную? Новизна была единственной великой валютой цивилизации, что развилась за пределы нужды копошиться и терпеть лишения. Сущность с Нода снедала такая жажда новизны с той самой поры, как она выглянула сквозь человеческие глаза и поняла, что мир, который она всегда знала, — не более чем капля воды. Миранда-Человек отвернулась от уютной жизни в кругу семьи и покоя на Мире Керна. Обменяла её на неопределённости межзвёздных странствий и жизнь, прожитую вне временны́х рамок какой-либо одной планеты, — сделавшись частью великой диаспоры искателей знания. Тот же самый дух привёл её к тому, чтобы даровать свою природу существам с Нода.

Одна центральная камера бо́льшую часть времени и составляла весь обитаемый простор «Шкипера». Само судно сейчас было по большей части крыльями — необъятными плёнчатыми полотнищами, обращёнными к местной звезде, чтобы впивать её энергию. В сердце этого мотылькового разлёта была бусина, и в этой бусине они все жили, работали и спали. Были, разумеется, и двигатели: как реактивного толка, что грубой ньютоновой силой перемещали их с места на место, так и придуманный Осьминогами движитель, который брал объём пространства вокруг них и проскальзывал сквозь вселенную быстрее, чем свет успевал пройти сквозь настоящее пространство. Корабль мог перекраивать себя, используя органическую технологию портиидского образца, — лепиться, почковаться и даже делиться, если требовалось. В нынешнем его состоянии была единственная центральная камера с личными нишами по краям, хотя настоящего уединения — с гулькин нос. Тяготения не было, так что стены были увешаны ремнями, тросами и петлями, что плыли и колыхались, как волосы русалок. Всякий, кто избирал эту жизнь, становился весьма привычен к невесомости. Тела вроде Мирандиного были изменены и спроектированы так, чтобы сохранять плотность костей и работу зрения, — населены ли они настоящими людьми или всего лишь чуждыми копиями.

Она сознавала, что для некоторых разница всё ещё имела значение. Точно так же, как на Мире Керна, вероятно, всё ещё оставались резервации людей, что не сделались Людьми и не могли свыкнуться с пауками в соседях. В великой диаспоре были Люди — да и пауки, и особенно многие из Осьминогов, у которых с нодианской микробной культурой была самая долгая история, — что косо смотрели на сущностей вроде Миранды. Этой Миранды, не изначальной. Ей не вполне доверяли, и это ранило, но с этим ей приходилось жить в надежде, что оно пройдёт. Ведь по самой своей природе она была вечной. Она была тем, что размножалось, росло и умирало за какие-то дни по человеческому счёту. Смерть, сделавшись постоянной спутницей, утратила своё жало. То, из чего она состояла, было эфемерным и мимолётным. И в то же время то, чем она была, могло длиться вечно, унося с собой столько иных умов, сколько доверят ей себя.

Когда-нибудь всё это может стать нами. Так говаривали другие представители её рода — то есть другие ипостаси её самой, что откололись в былые времена и оставались отдельными особями вплоть до того, как вновь сольются с более крупной колонией. Далёкое будущее диаспоры могло целиком уместиться в них — архивариусах и собирателях умов. Были Люди и прочие, кого именно это и снедало тревогой, кто не мог избавиться от опасений насчёт злокозненного заговора всё под себя подмять. Миранда, с заёмной точки зрения той Миранды, которой она подражала, могла это понять. А с точки зрения той твари, что сидела за заёмными глазами Миранды, она знала, что оно и могло так обернуться — и однажды ещё может. Но она не этого хотела и надеялась, что её предпочтения — разумный пробный камень для всего её вида.

Они все повыбирались из своих ниш, оставив уединённые исследования, игры или отдых, чтобы приветствовать новоприбывших. То есть — чтобы неизлечимо ими полюбопытствовать. Но, впрочем, к чему избирать такую жизнь, если не ради любопытства? Миранда заняла своё место среди них, встав возле изогнутой стены, на которой Порция — с её нынешней ориентации — сидела на середине высоты. Двое других членов экипажа из пауков были на дальней стороне. Давний товарищ Порции по злоключениям, Фабиан, был ещё одним другом Миранды. А вот старшая из самок на борту, Бьянка, держалась с ней настороженно и особняком. Миранда надеялась, что дело лишь в том, что их знакомство относительно недавнее. Бьянка была номинальным предводителем их экспедиции, хотя структуры командования у портиидов обыкновенно были паутинообразными и текучими — как и подобает тем, кто их сплёл.

Пол, крупный Осьминог, в данный момент испещрённый зелёным и бежевым, всё ещё наполовину сидел в своей нише, и кожа над его выпуклыми глазами топорщилась настороженностью. Он был ещё одним старым приятелем Миранды. Он и двое пауков служили вместе на нескольких кораблях — маленький кружок приятия, что заслонял её от худших откликов на её истинную природу. Она наблюдала, как извиваются и свиваются его щупальца. Его видоизменённые жабры раздувались и трепетали, искусственные выстилки просеивали кислород из воздуха. И, в силу того, кем она была, и даров, что ей достались, она могла прочесть мысли, что там таились. Эмоции, начертанные на его коже, указания и вычисления, выраженные сложными движениями его конечностей. Она была полиглотом, что понимал всякий способ общения как родной. И именно ей предстояло работать теснее всех с новоприбывшими, что вот-вот к ним примкнут.

Предпоследним членом экипажа был ещё один Человек — вернее, единственный настоящий Человек. Звали его Джодри, и они с Бьянкой прибыли вдвоём, как одна команда. Миранда знала, что с ним будет непросто. Когда их знакомили, не было сказано ничего. Он был учтив и профессионален настолько, насколько только можно пожелать. Но она уже распознавала признаки. У паука это была бы известная дёрганость в движениях, что переводилась в этакую обрубленную резкость речи. У осьминога это было бы начертано кричащими красками на коже, ведь скрывать свои чувства было усилием, на которое они редко тратили энергию. А вот у человека она высматривала поджатые губы, заминку перед всяким телесным касанием, нежелание толком встретить её взгляд — будто из страха перед тем, что можно разглядеть сквозь окна её зрачков. Джодри её не жаловал. Вернее, он страшился того, чем она была, и — надев свою Мирандину шляпу — она это прекрасно понимала. Миранда и сама некогда испытывала этот страх и отвращение. Когда она впервые постигла, что́ явилось с Нода, она пришла в ужас. Но она это переросла, и в конце концов приятие переросло в добровольное партнёрство. Она позволила скопировать себя в ту живую библиотеку. А вот Джодри всё ещё увязал в отвращении, и она не знала, чем ему помочь. Она могла лишь надеяться, что со временем его настроения обтешутся, а до тех пор они оба будут держаться профессионально.

Последним членом экипажа — последним членом всякого экипажа — была, разумеется, сама Аврана Керн.

Мир внизу, что стал предметом обширного изучения, — мир, который они вот-вот собирались покинуть, — был известен как Рурк. Прибывшие туда тысячи лет назад терраформеры окрестили его так, и нынешние его обитатели продолжали его так называть, потому что всё ещё говорили на узнаваемой разновидности того же языка, а также пользовались вычислительной системой, понятной системам самих исследователей. То есть той, к которой могла получить доступ всё та же Аврана Керн, бывший терраформер, всё ещё способная выудить кое-какие рабочие воспоминания о тех сгинувших временах.

Рурк был одним из того ожерелья миров, что культура Миранды разыскивала по ближним пределам галактики. У них была опись старых терраформировочных площадок — тех ровесников Мира Керна и Дамаска/Нода, куда изначальные земные звездоплаватели отправлялись перекраивать творение по своему образу и подобию. Одни из этих миров были бесплодны, другие яростно негостеприимны, потому что терраформирование пошло чудовищно наперекосяк. Третьи попросту не удавалось отыскать — прорехи в записях оставляли им лишь знание, что где-то там существует горстка миров, что могут таить жизнь земного происхождения. Или, если исходить из накопленных процентов, — вероятнее, не таят.

Рурк был иным. На Рурке была процветающая цивилизация, сохранившая великое множество того, чем были терраформеры. Это никоим образом не был тот мир, к которому терраформерам полагалось привести, но он выстоял — как выстоял и его народ. При определённом значении слова «народ» и определённом значении слова «выстоял».

Людей на Рурке не было. Однако был теоретически разумный вид, и, когда «Шкипер» и другие суда прибыли на орбиту и начали передавать сообщения, в ответ пришли образцово-хрестоматийные отклики. Буквально хрестоматийные — в точности как Аврана Керн пожелала бы, чтобы отвечали её подчинённые. Куда более хрестоматийные, по правде сказать, чем она сама могла припомнить. Обитатели Рурка, судя по всему, были бо́льшими пуристами, чем она.

Однако что-то было любопытным образом не так. Все отклики звучали настолько глухо-безупречно, что Миранда, среди прочих, спросила, не имеют ли они дело с ещё одним древним ИИ, неким сродным Керн процессом. Миранда, распираемая вопросами, вживлёнными в самые геномы её чуждых клеток, подняла тот момент, что жители планеты ни о чём не спрашивают. К ним явились пришельцы из иного мира, а они просто отбывают положенный ритуал.

«Шкипер» запросил разрешения отправить на поверхность посольство — запрос, который был официально рассмотрен и одобрен. Миранда и остальные спустились, ожидая холодных, мёртвых залов и безличного голоса, гулко отдающегося от стен, голограмм и сбоящих подпрограмм. Но никак не птичьего гнездовья.

Их встретили тысячи птиц. Ссутуленные чёрные фигуры, рассевшиеся в студёном, плотном воздухе, наполовину скрытые завесами летящего снега. Ни одежды, ни орудий при них. Ни единого человека. Одни птицы. Долгое время никто ничего не говорил — Миранда и Порция в дверях челнока, а Фабиан наготове, чтобы вытащить их оттуда, если что-то пойдёт не так.

А потом стая обрушилась на них великим хаосом крыльев, и они захлопнули двери. Но в итоге вся внешняя обшивка корабля оказалась облеплена галдящими, визжащими птицами, что ковыряли эту маленькую капельку-челнок, свирепо его исследуя. Часть его они раздирали, другие части — выдирали. Фабиан — не самый храбрый из пауков — отчаянно разослал призыв о помощи. Потому что теперь появились орудия, и некоторые птицы удручающе ловко управлялись с резаками и пилами.

Они пробыли в осаде большую часть суток. К её исходу их корабль был разобран на части — препарирован и разложен явно осмысленным образом. Птицы в две ступни ростом расхаживали парами вдоль рядов деталей, осматривая их и каркая друг другу. Другие приволокли передвижные терминалы и, похоже, записывали результаты своих разрушительных изысканий. Миранда и двое пауков были окружены каркающим, галдящим сонмом Врановых, что клевали и тыкали в них с превеликим интересом. Дроны, которые «Шкипер» спустил вниз, встретили ту же участь, что и корабль. Всё выглядело очень скверно.

Всё это тревожное время Керн — какая-то её часть — исследовала открытые ей вычислительные системы Рурка, а открыты были почти все. Птицам, судя по всему, было мало дела до безопасности. Всё было доступно и отперто для правки. Это привело к достаточно ясной картине происходящего, так что она смогла подчинить себе проектор и явиться собственной персоной — по крайней мере, в той персоне, что она помнила: угловатой, экзотического вида женщиной с белоснежной кожей и острыми скулами.

В течение следующих суток Миранда и остальные наблюдали, как птицы безупречно собирают их корабль обратно. Пары Врановых с разнообразными орудиями ломали голову над портиидской технологией, руководствуясь схемами, что предоставила им Керн. По сути, объяснила Керн позже, схемы — это всё, что им было нужно. Раз уловив закономерность, они сумели обратной разработкой воссоздать науку сами.

— Стало быть, гениальные птицы? — спросила её Миранда, и Керн потёрла свой бесплотный подбородок и сказала:

— Не факт, что они вообще мыслят.

В промежутке между руководством старой программой терраформирования и превращением в рабочую лошадку — операционную систему межвидовой коалиции — Керн прошла через череду преображений. От живой женщины к чему-то, неровно размазанному по умирающей плоти и отказывающим схемам; к электронному призраку самой себя, полагавшему, будто он настоящий; и к сознанию, воспроизведённому портиидами на их собственных вычислительных машинах, что состояли из миллионов насекомьих взаимодействий. Была ли та, что у них теперь, и вправду женщиной, некогда жившей на свете, — вопрос, что вышел за пределы техники в область философии. Впрочем, Миранда хранила в себе частичную запись некоторых ровесников Керн, а нынешняя сущность сохраняла едкий нрав, который те древние терраформеры совершенно точно бы узнали.

Аврана Керн могла бы обзавестись телом, пожелай она того. Тот её экземпляр, что был на «Шкипере», обыкновенно тела чурался, громогласно провозглашая их неудобство в сравнении с вездесущим виртуальным существованием. Миранда подозревала, что она слишком уж рьяно возражает. В Миранде хранились воспоминания человека, чьё тело — а точнее, чью эмоциональную жизнь — Керн некогда присвоила, и та выходка вышла из-под контроля. Керн не доверяла самой себе. В её призрачных проявлениях керновость Керн была ограничена её субстратом, и она, очевидно, полагала, что оно и к лучшему.

Однажды Миранда чуть было не спросила, почему бы Керн просто не воплотиться в теле портиида, — при том, как язвительно та отзывалась о человечестве с маленькой буквы, что предшествовало контакту с пауками. Впрочем, ей хватило мудрости оставить это предложение невысказанным. Отношения Керн с её изначальным видом были непростыми, и ненависти там хватало: после предательства её миссии, уничтожения её труда, конца её цивилизации. В то же время одной из главных частей оригинала, что уцелела, было её неукротимое чувство самости. Она была той, кем была, и не приняла бы никакой телесной замены. Керн оставалась Керн. Бесконечно размноженной и всё же неумолимо единственной сущностью.

Итак, Аврана Керн. Которая на самом деле не помнила, как оно было в старые терраформировочные времена, но склонна была верить, что помнит, — пока её не призывали изложить подробности. Вспыльчивая низложенная богиня портиидов; гений древнего человеческого порыва населить звёзды; вычислительный субстрат, с которым пауки вступили в союз. Здесь она была затем, чтобы дела делались, но никогда не испытывала недостатка в собственном мнении.

Она являла себя голографическим образом — женщиной, чьё лицо говорило об этносах и генетике, давно вышедших из обращения. Немного похожей на Эрму Ланте и прочих из той эпохи, вздумай Миранда заглянуть вниз, в колодец памяти. И не слишком похожей на Миранду или кого-либо из нынешних Людей. Но ведь между эпохой Керн и тем моментом, когда люди вышли в космос во второй раз и достигли мира, которому она дала своё имя, пролегло много времени и несколько сужавших генофонд теснин.

Керн показывала им челнок-капсулу, что прибывал с поверхности Рурка, неся оттуда номинальных послов. Новых, возможно-членов экипажа. Не вполне было ясно, вправду ли две птицы внутри считали себя послами, — хотя они с охотой заявляли, что да, пуская в ход всю старинную пышность и церемонность. Не вполне было ясно и то, понимали ли они на деле новую миссию и цель «Шкипера». Что тот очень скоро покинет их родную звёздную систему и унесёт их дальше, чем когда-либо забирался кто-либо из их вида. Вид это был словоохотливый, скорый на то, чтобы вспорхнуть к передатчику и поболтать, вполне понятный на том языке, которым они пользовались, — вплоть до старинных цитат и оборотов речи, которые помнили древнейшие ипостаси Миранды. Всякая шутка и присказка были культурным и языковым живым ископаемым, немыслимо сохранившимся. И всё же…

Корабли на орбите старались как могли высмотреть мир внизу, ничего навязчивого туда не спуская, — и к лучшему, учитывая птичью склонность к деконструктивному вандализму. По оценкам, население планеты составляло около полумиллиарда птиц, расселённых по всему миру, живущих плотными скоплениями и широко кочующих. Их корни были по большей части в маленьких посёлках из купольных построек, в которых и Керн, и старые души внутри Миранды узнавали развитие сборных домиков терраформировочной эпохи. У них была работающая технология: солнечная, ветряная и геотермальная энергия, освещение, отопление, связь и те безупречно сохранённые базы данных. Целые бригады портиидов и других там, на орбите, снимали урожай этих сведений и узнавали о давно сгинувшем народе Керн больше, чем знал кто-либо когда-либо, включая саму Керн. Планета была словно капсула времени: сохранилось всё, кроме людей.

И всё же вместе с тем признаков цивилизации было немного. Птицы строили себе жилища, и некоторые наблюдатели утверждали, что они этаким вольным выпасом разводят кое-какие другие виды на планете — засевают растения им на корм, а потом прореживают стада. Общественными они, бесспорно, были в высшей степени: огромные бранчливые гнездовья их сходились каждый вечер и обменивались обильными сведениями. Вот только Керн помнила птиц, и именно так птицы вели себя на её родной Земле — по крайней мере, те виды, что ещё существовали в её время. Миранда просматривала записи того, как рурковские птицы строят себе новые жилища, и работа эта была громадной, суматошной, бестолковой мешаниной — птицы прилетали и улетали, спорили, теряли интерес, разрушали сделанное друг другом. Но к концу как-то само собой складывалось действующее, замысловатейшее сооружение. Точь-в-точь как тогда, когда Врановые собирали обратно их корабль.

Разгадку всего этого другие орбитальные бригады, вероятно, распутают за поколения изучения. Однако эта конкретная пара птиц, судя по всему, вызвалась отправиться со «Шкипером» куда-то в совсем иные края, и после немалых споров и терзаний экипаж на это согласился.

Прибывающий челнок пристыковался к «Шкиперу» без единого шва — корпус слился с корпусом в мускульном спазме. Атмосферы нашли счастливую середину между корабельным стандартом и чуть более плотным воздухом Рурка. Имелась целая батарея новой медицинской литературы о птицах и их среде, к которой Миранда могла бы обратиться, пожелай она того, но она предоставила Керн следить за тем, чтобы новые гости не попадали замертво ни с того ни с сего, как канарейка в шахте.

Когда люк раскрылся диафрагмой, она ожидала, что пара пернатых торговцев хаосом дико ввалится внутрь и закружит по обитаемому отсеку, но птицы, судя по всему, отнеслись к торжественности своей новой роли серьёзно. Или же к отсутствию тяготения, поправила она себя. Скорее всего, довольно скоро они будут лезть повсюду, но им потребуется время, чтобы приладить манеру полёта к невесомости. Как бы то ни было, эти двое вошли, важно вышагивая, точно таможенные досмотрщики, учуявшие душок контрабанды, — головы беспрестанно дёргались и поворачивались, вбирая всё вокруг, и ни унции страха на двоих. Они непрерывно перекаркивались на своей собственной многоликой речи, начисто отличной от древнего человеческого языка, которым пользовались для общения со своими гостеприимцами.

— Теперь это твоя забота. — Сухой голос Керн у неё в ухе, когда она шагнула вперёд их поприветствовать.

— Добро пожаловать на «Шкипер». Позвольте представить. — Имена, по крайней мере, оказались понятием, им знакомым, и потому она обошла отсек: Фабиан, Порция и Бьянка; Пол; Джодри. Она сама. А Керн они уже знали — по крайней мере, какой-то её экземпляр.

— Готи, — сказала одна.

— Гетли, — другая.

Миранда вгляделась в их глаза-бусины — сперва в один, потом в другой на каждой голове, пока те озирались, — и не вполне поняла, что́ с ней говорит и был ли это разумный ответ или просто попугайство.

Птицы коротко посовещались, а затем одна произнесла:

— В духе давнего признания родства между двумя нашими народами мы с радостью принимаем эти дары. — В голосе была лишь слабая воронья хрипотца, ловкое подражание человеческому.

— По-моему, они голодны, — сухо заметила Керн.

Другая птица — Готи, подумала Миранда — уже вышагивала к ближайшей стене с видом несколько хищным. Сложенные крылья придавали ей сходство с назойливым, одетым в чёрное человеком, что заложил руки за спину и норовит ко всему увиденному придраться.

— Они опять примутся всё разбирать? — просигналил Фабиан лёгким постукиванием лапок и настойчивым помахиванием педипальп. Эхо Фабиана, что жило внутри неё, позволяло ей расшифровывать портиидскую речь, покуда Керн переводила всем остальным, — для неё это теперь было столь же непроизвольно, как дыхание при жизни.

— Я снабдила их полной схемой корабля, — пояснила Керн. — В надежде, что они будут меньше склонны совать нос куда не следует. Помимо этого, я буду следить за системами и дублировать их для пущей надёжности. Их всего двое.

Миранда, зачарованная, наблюдала, как пара послов осматривает своё новое окружение. Именно ей предстояло достичь с ними некоего взаимопонимания — и притом не пуская в ход свою истинную природу. Проще простого было бы попросту вторгнуться в их системы и изучить их изнутри, но без согласия так не поступали. Таково было железное правило, что управляло тем, как она взаимодействовала с себе подобными. А прямо сейчас она не знала, способны ли Врановые вообще давать согласие.

Она слышала, как Джодри и Бьянка прощаются со своими бывшими коллегами, что оставались над Рурком. Керн увела «Шкипер» прочь от планеты, готовясь к отбытию. Миранда бочком подобралась к Порции, чувствуя себя несколько оробевшей перед предстоящей задачей.

— Фабиан думает, они всё переломают, — сообщила паучиха, проверяя разнообразные защитные протоколы Керн.

— Их всего двое, как говорит Керн.

— Скажи это принтеру органики, — с ликованием оттопала Порция. И то верно: Врановые уже с головой ушли в нутро устройства. Одна из них с упоением выдёргивала детали, другая аккуратными узорами раскладывала их на полу. Керн уже принялась спешно формировать сменный принтер по другую сторону отсека. Судя по всему, дать послам разгромить помещение было дипломатическим comme il faut. Миранда увидела, как Фабиан взволнованно вычищает глаза педипальпами, точно человек, заламывающий руки, и улыбнулась.

— Уж лучше ты, чем я, — таково было мнение Порции на сей счёт. — Оно очень быстро выдохнется, если они так и будут продолжать. Не давай им забраться Бьянке под брюхо, не то остаток миссии проведут в морозилке.

— Стало быть, на твою помощь рассчитывать не приходится? — Миранда повела бровями — одновременно человеческое выражение и подражание паучьим жестам.

Порция, разумеется, разразилась бурными заверениями насчёт собственной роли в предстоящей работе. Она как-никак была исследователем. И когда они в следующий раз пробудятся, впереди будет новый мир, который предстоит исследовать.

Среди древних данных, добросовестно воспроизведённых в системах Врановых, обнаружилось великое множество сведений о самом терраформировочном проекте. Сведений, которые Керн, быть может, некогда и знала, но которые высыпались из неё за долгие века преображений и переистолкований. Теперь горстка новых миров, что были частью её грандиозного замысла, вернулась на их галактическую карту, и они держали путь к одному из них. «Шкипер» станет там первым гостем со времён древнего народа Керн, и кто знает, что они там найдут? Мёртвый мир, цветущую биосферу, проект возвышения — или даже потомков самих терраформеров?

Оглядываясь назад, Миранда недоумевала, почему никто не подумал о другом варианте. Ведь прибытие людей к Миру Керна на неповоротливом старом «Гильгамеше» показало, что портииды и их союзники были не первыми, кто ринулся в пустоту на поиски старых терраформировочных проектов.

Врановые не задавали вопросов. Не то чтобы им недоставало любопытства — оставленный по всему кораблю след из разобранных и вновь собранных систем свидетельствовал об обратном. Однако познавали они через исследование — или, по крайней мере, таков был Мирандин анализ их разрушительного поведения. Остальной экипаж старался как мог приспособиться к этому кочующему сгустку хаоса, каким была их парочка. Подготовка к переходу между звёздными системами была делом нешуточным, и никому не хотелось за него браться, если пара Врановых возьмётся разбирать жизненно важные узлы двигателя в самый неподходящий момент. А потому Миранде доставалась уйма тяжёлых взглядов, постукивания лапок и тревожных вихрей цвета от товарищей по экипажу.

Птицы отвечали на её вопросы, но она не знала толком, о чём их спрашивать. Их ответы выходили ломтями инструкции по эксплуатации из эпохи Керн. Они могли толково рассуждать о технических материях, а если она спрашивала их о жизни на Рурке, выдавали ей энциклопедические статьи по экологии и геологии, но ничего, что намекало бы на внутреннюю жизнь хоть у одной из них. И между ними было отчётливое разделение труда. Одна была куда напористее в своей любознательности, другая сведена до этакого архивного писаря и штучного сборщика. То ли это просто разница в характерах, то ли…?

— Я собираюсь отправить остальных в спячку, чтобы подготовить к переходу, — сказала ей наконец Керн.

— А это разумно? — Миранде не хотелось думать о том, как птицы попытаются разобрать занятую анабиозную капсулу.

— Они уже разрушили и заново собрали одну из спальных капсул, — сообщила ей Керн. — Ты, полагаю, заметила, что они никогда не повторяются?

Миранда не заметила — ей и без того хватало новизны, которую надо было усвоить. Впрочем, беглый просмотр памяти подтвердил, что это правда. Раз исследовав что-либо, птицы к этому уже не возвращались.

— А ты знала, что они ведут дневник? — добавила Керн. — Используя наши системы. Что бы они ни разобрали — они это записывают. Вернее, одна записывает, а другая читает. Из чего следует, что базы данных на Рурке — не просто украшение.

— Читать не значит понимать. — Миранда наблюдала, как птицы пререкаются над раскладкой из медицинских деталей.

— Тебе нужно больше с ними разговаривать.

— Я пыталась. Их ответы не очень-то назидательны.

— Тогда не задавай им вопросов. То, что они не расспрашивают тебя, ещё не значит, что им не хочется знать. Расскажи им о себе, — предложила Керн. — Я сконструировала для них особые капсулы для сна на время пути, но не хочу укладывать их, пока не буду уверена, что они понимают, что происходит. — Она кисло глянула на Миранду. — Тебе это знакомо.

Миранде было знакомо. Той же самой логикой она руководствовалась, оставляя Джодри и Бьянке побольше простора. Ведь люди ждут худшего, когда знают, что ты такое. Они с Керн были в некотором роде родственными душами. Их просчёты в прошлом приводили к достаточно тяжким последствиям, чтобы пальцы указывали на них слишком уж охотно. Ей не хотелось быть чересчур ретивой похитительницей тел. Керн не хотелось, чтобы какой-нибудь другой её экземпляр обозвал её похитительницей за то, что она увозит птиц из их дома. А Керн всегда была самым суровым критиком Керн.

И вот Миранда сидела с птицами и просто разговаривала. Изначальная Миранда была особой болтливой, общительной, до крайности компанейской. Приятно было иногда дать этому волю. Она говорила и слушала звучание голоса, что был у этого тела, — не вполне такого, как у оригинала, несмотря на все старания, — а птицы хотя бы вежливо изображали, будто слушают.

— Изначальная я — та Миранда — не могла насытиться новым, — рассказывала она им. — Мысль о том, чтобы стать частью чего-то, что всегда будет искать неведомое, — далеко за пределами человеческого срока жизни, потенциально столько же, сколько вообще будет длиться жизнь… Она превозмогла своё отвращение. Сумела увидеть в этом возможность, а не угрозу. И она, вероятно, всё ещё где-то там, но она знает, что она и здесь тоже. Часть чего-то большего. Вот, собственно, наш девиз. Вот что держит всех вместе, когда мы разбросаны так далеко друг от друга. Есть ли в этом для вас хоть какой-то смысл?

Птицы склонили головы, разглядывая её ясным взором.

— Совершенный смысл, да, — сказала одна. И: — Изначальная ты не могла насытиться новым, — от другой — Готи, как ей подумалось.

Просто повторяют, как попугаи? — прикинула она, но нет, не совсем. Подтвердили «ты» вместо «я», которое использовала она. Малая перемена, но за ней стоял смысл. — Мы ищем именно новое, понимаете? Целую новую планету. И, может, там ничего не окажется. Может, терраформеры до неё даже не добрались. Но вдруг всё-таки… Жизнь драгоценна. В галактике миллион мёртвых глыб. Мы открыли лишь один мир, где жизнь развилась независимо от Земли. — Мой мир, мой истинный дом. — Вот почему и ваш мир так драгоценен. Вот почему мы всё ищем и ищем.

— Мы понимаем, — прокаркал Гетли. — Жизнь драгоценна.

— Рене Пеппер понимала, что жизнь драгоценна, — добавила Готи. — Потому она нас и создала.

Миранда моргнула, затем огляделась в поисках Керн. ИИ отказалась являть себя зримо, но она услышала клинический голос у себя в ухе:

— Любопытно. Рене Пеппер была одним из терраформеров Рурка.

— Она очень нас любила, — сказала Готи. — Мы были чем-то новым. И она не знала, чем мы станем. Целой новой культурой — если только там ничего не окажется.

— Жизнь драгоценна, — снова вставил Гетли, но с иной интонацией, не вполне понятной, — и всё же Миранда могла уловить в ней смысл, силящийся перекинуть мост через пропасть.

Мои слова. Или не её слова, но будто они разобрали её фразы на части, а затем собрали заново, чтобы передать иной смысл. Даже сама их манера говорить была жутковатым эхом её собственного речевого строя — того, что она унаследовала от пра-Миранды.

Идя на поводу у догадки, она принялась рассказывать им о Мире Керна и о той истории, что привела к встрече людей с пауками и превращению их в Людей, с большой буквы. Вместо того чтобы рассказывать так, как рассказала бы Миранда, она соединилась со своей внутренней Порцией, без усилий переводя паучьи мысли на тот старинный человеческий язык, что был у неё общим с птицами. Такого рода межвидовая лингвистика как-никак была частью её работы. Недаром её звали Собеседником. И если она барабанила пальцами по полу или изгибала брови чуть чаще обычного — что ж, это просто просачивались исходные способы передачи. Порой, когда она бывала Полом, она загоняла свою человеческую кожу за пределы её возможностей и вся покрывалась синяками, пытаясь изобразить хроматофоры.

Птицы слушали и отвечали, и в том, как они говорили, она слышала рьяную, прямодушную решимость Порции. И всё же там прослеживалась общая нить, послание, что готово было прицепиться попутчиком к любому сигналу, идущему в нужную сторону. Её пронизал трепет соприкосновения, которого прежде не было. Они переймут любую манеру речи, какую она на них испробует, но, ровно как она сама говорила сквозь маски скопированных ею умов, так и нечто отвечало сквозь птичье подражание. По крайней мере, такова была её оценка. Или оценка той поддельной Миранды, которой я притворяюсь. Что за их изображением Миранды, которую птицы копируют, стои́т нечто подлинное.

— Это сложно, — сказала она Керн. — Вероятно, они понимают.

— Это не очень-то научно, — посетовала ИИ. — Я всё ещё не убеждена, что это не биологическая «Элиза». — Она нахмурилась при этой мысли, обращаясь к старым воспоминаниям.

Миранде пришлось порыться поглубже, чтобы это вспомнить. «Элиза» была виртуальной сущностью, спроектированной, чтобы притворяться человеком, — доказательством того, как мало на самом деле нужно, чтобы породить в человеческом уме сопереживание. Точно так же, как люди видят лица в предметах, они припишут личность чему угодно, что с ними заговорит.

— Мы должны решить. Я думаю, они понимают. Во всяком случае, достаточно, чтобы мы взяли их с собой. Недостаточно для… — А ведь она этой темы даже не поднимала. Ей придётся куда прочнее убедиться в том, что́ сидит за глазами птиц, прежде чем она заведёт речь о своей истинной природе и о бессмертии, что та предлагает.

И тут она ощутила это вздрагивание. Оно всё ещё накатывало время от времени. Базовая природа Миранды, скопированная в неё и всё же по-прежнему страшащаяся этого копирования. Мысли о заражении, болезни, паразитизме, порабощении разума, о грибке, что дёргает за ниточки своего носителя. Это была лишь краткая вспышка, как далёкая молния, но Миранда ещё долго сидела, прислушиваясь, не грянет ли следом гром. Страшное это дело — вспомнить, что ты некогда себя ненавидела, до того как то «ты» стало этим «ты». Потом это ушло, гром так и не грянул. Миранда справилась с отвращением и стала частью большего Мы по доброй воле. Но, сделав это, она принесла с собой и воспоминания о том, что чувствовала когда-то.

Керн тем временем показывала птицам их спальные капсулы, одну из которых они тут же уничтожили в приступе исследовательского усердия, — быть может, чтобы посмотреть, чем она отличается от портиидской, что они препарировали ранее. Миранда услышала, как ИИ театрально вздохнула у неё в ухе.

— Если хочешь сама залечь…

— Нет, — подтвердила Миранда. — Я лягу последней. Как всегда.

Керн принялась строить сменную капсулу, исходя из того, что птицы этого не сделают, но довольно скоро они уже с воодушевлением собирали… что-то. Это была не изначальная капсула, и, вместо того чтобы гладко сливаться со стенами отсека, она вышла неопрятной мешаниной органических и неорганических деталей, вкривь вделанной в пол. Работали они, впрочем, быстро — вернее, бо́льшую часть работы делал Гетли, посовещавшись с Готи, а Готи обновляла технический дневник, что вела. Миранда обратилась к тому, что заносилось на страницы, и обнаружила новые схемы — план переработанной двухместной анабиозной капсулы, чтобы птицы могли залечь вместе, со списком улучшений, основанных на их биологии; они опирались на технологию терраформировочного образца способами, чуждыми обычному устройству «Шкипера».

— Это идёт с планеты? — спросила она.

Керн долго молчала. Наконец она признала:

— Между нами и Рурком нет никакой связи. Это всё они сами. Не знаю, вправду ли они сознательно понимают, что делают, или лишь трудятся над этим механически — ровно как трудились бы руки Пола, — но нечто работающее они, бесспорно, строят. — Неохотное признание. — Это лучше моей конструкции.

Сверхгениальные во́роны, прикинула Миранда, наблюдая за работой птиц. Керн теперь выставила им в помощь пару паукообразных роботов, следующих собственным планам Врановых, и она увидела, как птицы подстроились, чтобы учесть лишние руки. Само их движение и стрекотня казались чистым хаосом, но в кильватере их оставался деловитый порядок. Человек никогда не расположил бы всё в такой последовательности или в таких местах, но итог работал бы столь же слаженно, как всё, что спроектировано целой комнатой инженеров.

— Они мыслят, — настаивала она позже перед Керн, когда птиц удалось-таки уговорить забраться в капсулу. Они сидели в ней прямо, бок о бок, вцепившись в пластиковые насесты, и ждали, когда подойдёт час, чтобы можно было выскочить и снова начать бесчинствовать по всему отсеку.

— Я по-прежнему не убеждена. — Керн вновь была лишь голосом у неё в ухе: все несущественные системы отключены на время пути.

— Мыслят, впрочем, не как мы.

— Ну, этого и следовало ожидать.

— Разбуди нас пораньше, пожалуйста. И если сумеешь усвоить данные с Рурка о том, как продвигалось терраформирование, это было бы идеально. — В известном смысле досадно. Пока все прочие будут рваться поскорее увидеть новый мир, она всё ещё будет разбираться со старым. Но тут на выручку ей придёт эта портиидская технология. Краеугольным камнем культурного восхождения пауков была их способность кодировать знание и опыт для мгновенного встраивания в других. Человеко-портиидская наука навела мост через видовую пропасть уже некоторое время назад, и теперь Миранда могла принять в себя ломоть сведений — и это становилось тем, что она знала, а не тем, что ей пришлось бы учить. Или, по крайней мере, срабатывало это два раза из трёх.

Для неё это было странно, ведь та инъекция знания походила на что-то сродни её собственной истинной природе. На то, чем она могла бы стать, эволюционируй микроскопические её частицы иным путём. Портиидские Постижения были для её разумности словно прирученные стада бессловесных тварей. Или же, наоборот, её подлинная, философская природа означала, что её и вовсе нельзя определить как отдельную сущность; она была переживанием, что сознавало, что его переживают. Она была вечным средством там, где все прочие члены экипажа были эволюционными целями.

От этой мысли у неё закружилась голова, будто она слишком долго вглядывалась в зеркало, — вечная для неё опасность, для той, что носила столько лиц. Лучше уж попросту воспользоваться Постижением и не размышлять чересчур долго над его природой. Важно было одно: это короткий путь, чтобы разобраться и с птицами, и с тем, откуда они взялись, — так, чтобы она могла присоединиться к остальному экипажу и перейти к изучению этого нового мира, к которому они направлялись, каким бы он ни оказался. Она ощущала прежний позыв — и Мирандин, и их собственной базовой природы — познавать больше. Пуститься в приключение — в самом что ни на есть добром смысле.

Она простилась с Рурком — не считая тех двух его осколков, что они увозили с собой, — и удалилась в собственную капсулу, целиком сцедив себя из тела Миранды и оставив его чистым листом. Извлечённая наружу, вся та необъятная библиотека личностей и знаний, какой они были, уместилась бы в пригоршне человеческой ладони.

В ту ночь в Доме Совета большое собрание. Зал набит битком, и, поскольку и дядя Молдер, и отец Лифф в этом году оба в Совете, вся семья в итоге оказывается там. Отец Лифф считает, что оставлять жену и дочь одних небезопасно. Если кто-нибудь придёт, пусть уж лучше уводит скотину, а не позволяет себе большего. И, разумеется, никто не говорит этого Лифф напрямую. Но ей теперь двадцать шесть — достаточно взрослая, чтобы читать между строк и подслушивать у дверей. Скотину никто не крадёт, потому что Гарм и другие остроспинки разгуливают по ферме на воле и чужаков не жалуют, но мысль всё равно висит в воздухе: а вдруг кто-нибудь всё же. Что они могут заявиться в достаточном числе и с достаточной злобой, чтобы клыки остроспинок их не отпугнули. Что они там, снаружи. В холмах. В лесу. В тенях. Среди нас.

Глашатай Совета — старый Аркелли, чья борода железно-седая, коротко подстрижена на подбородке и косматится на бакенбардах. У многих мужчин теперь такая же стрижка — странное единообразие. И у дяди Молдера тоже — Лифф думала, что это просто такая у него борода, пока не видит этот же фасон, отражённый по всей толпе внутри Дома Совета. У отца борода всё та же кустистая лохматина, что и всегда, но теперь из-за этого он выглядит иначе — и неуютно оттого. Потому что Лифф понимает, не нуждаясь в объяснении почему, что выглядеть иначе — нехорошо.

У Аркелли заготовлена целая речь, а остальной Совет сидит по обе стороны от него, кивает и напускает на себя суровость. Хранилища Приземления пусты. Грядущий урожай будет насущно важен. Все дети нужны, чтобы топтать жуков и выкорчёвывать их личинок, дабы не допустить никаких потерь.

Дядя Молдер подаёт голос:

— И личинок в этом году будет много, повыкорчёвывать придётся немало. Уйма всякой мошки, которую топтать. — Лифф уже достаточно взрослая, чтобы понять и то, что имеет он в виду не одно лишь это.

Аркелли бросает на Молдера взгляд, и она обнаруживает, что и этот взгляд ей понятен. Потому что Аркелли стар, а Глашатаем бываешь два года, и кому-то придётся ступить в его сношенные башмаки. Обыкновенно это был бы другой старик, а иногда старуха, но в толпе есть некое настроение, которое словно говорит, что дрожащим и морщинистым рукам город доверять больше не может. Аркелли это считывает и — хотя с приходом Послегрозья он всё равно оставляет пост — тянет против течения, как человек, плывущий вверх по реке. Строит из себя твердокаменного, хотя так очевидно ломок. — Мы и штрафы для скопидомов повышаем, — объявляет он всем. Придавая голосу жёсткости, а глазам — обвиняющего блеска. — Раньше можно было отделаться щелчком по носу, но с такими урожаями, что у нас были, спускать это больше нельзя. Ступайте и разнесите весть: всякий, кого уличат в том, что зажимает от города про свои погреба и брюхо, поплатится конфискацией добра и скота — и не только того, что было припрятано. Мы не можем содержать тех, кто не желает вносить вклад в общее благо. И если когда-нибудь дойдёт до того, что нам придётся решать, кому выделить выручку из общественных запасов, — уж будьте уверены, мы попомним. — Одобрительный ропот собравшихся там добрых, достойных людей. И это ещё одно откровение для Лифф, которая понимает, что все они пришли сюда показать, что они добрые и достойные. А те, кто снаружи и слышит всё из вторых и третьих уст, потому что не пришёл достаточно быстро, чтобы протиснуться за дверь и оказаться внутри, — те, может, не такие уж добрые и достойные. А те, кто не проделал путь с дальних ферм или не явился по какой иной причине, — те, может, вовсе не добрые и не достойные.

Затем Глашатай даёт слово Пардо Аллейну, который-таки проделал путь с одной из дальних ферм и рассказывает, как лишился скота и запасов из-за шайки грабителей в масках, что пришли с ружьями. Как он с семьёй забаррикадировался в доме, а его свиней-остроспинок всех перестреляли. Это не впервой. И повторится снова. Что Совет намерен с этим делать?

— Секкеры, — говорит кто-то в толпе, и это как в одной из выдуманных волшебных историй из книги Лифф — то, как слово вдруг оказывается по всему залу. В каждой голове и на каждых устах, так что Аркелли приходится стучать посохом об пол, требуя тишины.

— У нас есть патрули, — говорит он. — Ополчение вышло с ружьями. Мы ищем их стоянки и найдём их. Но урожай на подходе, и на него понадобятся все руки. Каждый мужчина с ружьём — это один недостающий в поле. Нам нужно соблюсти равновесие. — Это здравый смысл, но, когда тебя прижали к стене, у здравого смысла есть свойство звучать слабо.

Дядя Молдер снова встревает, не в свой черёд, силой пробиваясь в разговор.

— Надо задаться вопросом, откуда они знают, куда бить, — говорит он. — В смысле, какие из наших ферм уязвимы. Мы ведь все знаем, а? — Глаза шныряют по залу, точно мухи. Лифф его, честно говоря, ненавидит. Он родня, но он спорит с её отцом и мастак расписывать доброе рабочее рвение, ни дня толком не отработав. И вот он тут, треплет языком, метя в следующие Глашатаи. Он бы что угодно сказал. Лифф это видит. Почему больше никто не видит? Но на Молдера никто не смотрит. Все смотрят на своих соседей — или на соседей своих соседей. Потому что он имеет в виду шпионов. Он имеет в виду людей, которых Секкеры засылают в город, чтобы планировать свои налёты и нападения. Хотя Лифф вообще ни о каких нападениях не слыхала до последних двух неурожайных лет. Она гадает, скажет ли что-нибудь отец, ведь дома он всегда скор осадить Молдера, когда дядя заводит такие речи. Но он молчит, и она понимает, что он тоже боится — как бы все эти подозрительные взгляды не обратились на него. Может, теперь он и дома ничего не станет возражать.

— Это Стражи!

Все умолкают.

Лифф слишком мала ростом, чтобы разглядеть, кто это сказал. Кто-то у задней стены, кто-то в дверях. Тощая рука машет в воздухе. Надтреснутый женский голос. Да и сама женщина надтреснутая. Протискивается в зал острыми локтями — это вдова Блиск, что старше Аркелли и перебралась со своей фермы в прошлом году, после того как Совет решил, что вести хозяйство ей больше не под силу. С тех пор она — городская докука, потому что ум у неё соскочил с одной из петель, как говорится, и всё время криво болтается.

— Стражи! — кричит она теперь, пока люди пытаются выпихнуть её вон. — Спустились за то, что мы сделали! За то, что мы сделали с ними! Поминовения всегда мало!

Лифф хочется тут же вскочить, найти что-нибудь, на что встать, и потребовать, чтобы люди сказали ей, кто такие Стражи и что за столь ужасное случилось, но встать не на что, и она знает, что никто ей не скажет. Просто свалят её в одну кучу с вдовой Блиск — надтреснутой, с одной сорванной петлёй. От невежества и бессилия ей хочется завизжать.

Все заняты либо выдворением вдовы Блиск, либо показным неслушанием того, что она пытается сказать. Все, кроме Лифф — и, когда она обводит зал взглядом, ещё одного человека, с чьими глазами она встречается.

Миранды, школьной учительницы, втиснутой в угол. Её выражение так громко вопиёт об инаковости на взгляд Лифф, что она диву даётся, как оно не заглушает жалоб вдовы. Точно громоотвод, что попросту ждёт грозы. Но её лицо начисто лишено той тени, что легла на лица прочих взрослых при упоминании Стражей. Тени, которая, по разумению Лифф, есть вина.

Она гадает, вправду ли Миранда — всего лишь молодая женщина, пришедшая с одной из многих-многих прогоревших дальних ферм. В конце концов, город кишит людьми ровно с той же печальной историей. Или же она что-то иное? Что-то опасно инаковое. Но из всех учителей, что были у Лифф, Миранда — единственная, кто ей понравился, единственная, кто научил её чему-то интересному. И, может, теперь она сумеет научить Лифф тому, чего не желает никто из прочих взрослых.

Школа, конечно, не работает, потому что лето и есть дела, которые нужно делать, как бы малы ни были твои руки. Лифф бо́льшую часть времени привязана к ферме, топчет жуков размером с кулак, что спускаются от кромки леса в поисках обеда. Они горбатые, ходят на высоких ногах и жутко проворны. Иногда одного притопа мало. Гарм, Хеггати и поросята шастают по подворью, выкапывая личинок. Лифф заглядывает в хранилище, и там, по сути, ничего нет для любого жука, которому посчастливится избежать притопа. Она не может припомнить такого года, но вот уже какое-то время каждый урожай скуднее предыдущего, и им больше нечем подстраховаться.

Бо́льшую часть остального времени она в дозоре с детьми с пяти других соседних ферм. Они по очереди ходят то на одно поле, то на другое и тычут между рядами кукурузы в поисках всё той же вездесущей насекомой братии — чуть иного размера и формы, отмечает Лифф, но её открытие никого не занимает. Все растения обглоданы. И без того скудный урожай выедается. Хикори Гембел говорит, что леса умирают и жуки все повылезали бродить, потому что в привычных местах им есть нечего. Все твердят ему, что леса слишком велики, чтобы умереть, но Лифф молчит. Ночами она может выглянуть в окно и увидеть, что больше половины деревьев сбросили всю хвою и стоят голыми ветвями да стволами, показывая проблеск белой древесины там, где отслоилась кора. Потом она перестаёт смотреть, чтобы луна не осветила её глаза до самой пещеры Ведьмы, о которой она знает, что та там, наверху; о которой все знают, что она там, наверху, только никто из взрослых в этом не признается. До неё доходят слухи, от того ребёнка или другого, что господин такой-то тайком ходил навестить Ведьму, потому что жена ему не покорялась, или что госпожа сама-знаешь-кто ходила, потому что хотела ребёнка — или не хотела того, что был у неё в животе. Или что можно было выпросить оберег, чтобы отвадить Секкеров. Или что Секкеры — это фамильяры Ведьмы, животные, обращённые в человеческий облик, которых она посылает творить её волю тёмными ночами. Что кто-то видел на дороге ночью нечто, что двигалось не как свинья, не как человек и не как что-либо ведомое. Что какой-то ребёнок проснулся с криком про паука размером с голову. И другие происшествия.

А вскоре после этого ломается трактор, и отцу нужны детали или, того лучше, умелая помощь. Это старинный механизм, чиненный столько раз, что ни одной изначальной его части уже не осталось. Одно из немногих исправных моторных средств во всём Приземлении — вернее, было им, пока не сломалось. Лифф встревает, говоря, что друг её учительницы в городе — добрый мастер с машинами, и если кто и может его починить, так это он. Отец сперва хмуро глядит на неё, а потом на лицо его мельком набегает новое выражение: вороватое, несчастное, глаза мечутся в поисках чего-то. Он высматривает, нет ли поблизости дяди Молдера, понимает она. Хотя дядя Молдер ещё тем утром ушёл пешком в город, чтобы засесть в Рисовом доме со своими советскими дружками и потолковать о государственных делах. Вздрагивание в отце теперь непроизвольно — днём и ночью, в грозу и в вёдро.

Он кое-как царапает список деталей и описание того, что стряслось с машиной. Буквы у него ужасные, а орфография и того хуже; и хорошо, что Лифф будет рядом переводить, честное слово. С этим в руке и с обещанием еды или работы в уплату, которого, как она знает, они едва могут себе позволить, она бежит в город.

Миранда и вправду там, в «Починочной Фабиана», что почти идеально. И не только она с Фабианом. Его сестра снаружи, чистит ружьё с той устрашающей задиристостью, из-за которой большинство мужчин в городе держатся от неё подальше. Внутри — другой друг Миранды, художник с буйными волнистыми волосами и наколками на руках. Он пишет за своим сколоченным на скорую руку мольбертом и смотрит на страховидную сестру Фабиана, но клякса пигментов на его доске нисколько не похожа на человеческую фигуру. С ним всё его семейство — Лифф не знает, что сталось с матерью, но у художника уйма детей, и они вечно заняты чем-нибудь усердным. Некоторые помогают Фабиану с другим сломанным трактором, подают ему инструменты и занятными способами прилаживают друг к другу свободные куски металла. Другие по очереди что-то черкают на клочке бумаги — цифры и буквы в бессмысленных сочетаниях, от которых, впрочем, будто веет уроками математики, которым учила её Миранда.

Она объясняет Фабиану — вернее, его ногам, потому что сам он под трактором, — что нужно сделать её отцу, и его приглушённый, но бодрый голос сообщает ей, что он вот-вот закончит, а потом прогуляется с ней и со своим ящиком инструментов и посмотрит. И, исполнив поручение, она остаётся в единоличном распоряжении Миранды.

Она медлит, и женщина ждёт, потому что Лифф совершенно очевидно вот-вот что-то скажет. Только это такая большая штука, такая непростая штука — она понимает, даже в свои годы, — что сказать её трудно. Это та штука, о которой никто не говорит, по крайней мере в пределах слышимости Лифф.

Впрочем, больше никто не слушает, разве что кто-то из хлопотливого клана Пола, и потому она выдавливает это из себя.

— Я хочу, чтобы вы меня кое-чему научили, — говорит она, стараясь звучать как можно взрослее. — Это же ваша работа, да?

Миранда пожимает плечами.

— Прямо сейчас моя работа — всё, за что удаётся раздобыть еду, Лифф. Я по большей части кормлюсь при ремонтном деле Фабиана. Но кое-кто из тех, кто в городе устроен получше, может выкроить малую толику, чтобы их детям давали дополнительные уроки. А помимо этого — я умею убирать и штопать, да и сама кое-что смыслю в машинах и электричестве. На худой конец, я всегда могу притоптать жука. Но чему ты хочешь научиться? Не думаю, что у нас есть время на полноценный урок.

Лифф наклоняется ближе.

— О Стражах, — говорит она. — Мне никто не хочет рассказать. Только вдова…

— Она и правда сказала, да. — Лицо Миранды тщательно неподвижно. — Так что, тебе никто не рассказывал, Лифф? О том, кто такие Стражи?

Лифф мотает головой, наклоняясь ещё ближе, чувствуя, как внутри копошится червячок волнения: она вот-вот узнает Большую Взрослую Тайну.

Но Миранда морщится.

— Лифф, на нашей ферме об этом никто не говорил. Так что я не знаю. — Она произносит это тихо, и Лифф понимает, что ей сейчас вручили власть, вздумай она ею воспользоваться. Потому что Все Знают, кто такие Стражи. Или, по крайней мере, никто никогда не признался бы, что не знает, кто они. Пойди она к дяде Молдеру и скажи ему, что на окраине Приземления есть дом, где люди не знают о Стражах, — он бы ухмыльнулся ей и потрепал по волосам. А потом, может, он и кто-нибудь из ополчения пришли бы да задали пару жёстких вопросов о том, с какой же именно фермы явились Миранда и остальные — где эта общая монета не в ходу.

Лифф чуть было — но всё же не — задаёт эти вопросы сама. Потому что много ли она, по правде, знает о том, кто такая Миранда и где та жила, прежде чем прибиться к городу вместе со своими друзьями с той дальней фермы, откуда они на самом деле пришли? И разве не были они все малость странными, эти её друзья? Ну да, умелые, полезные, но чудны́е. Иные. Чужаки. Всё это было властью в руках Лифф — властью, которой она не хотела и которую вернула бы, если б могла.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что ты о них знаешь, — осторожно говорит Миранда, — а я расскажу тебе, и, может, мы что-нибудь да придумаем?

Лифф косится в сторону Фабиана, но тот всё ещё гремит чем-то под трактором, и потому она кивает.

— Я думаю, Секкеров засылают Стражи. Думаю, так считают мои родители. — Она не то чтобы прямо слышала, как они говорили именно это за закрытыми дверями, но близко к тому.

— А Секкеры — это…?

— Плохие люди. Люди не из здешних мест.

— Тогда откуда же? — спрашивает Миранда, которая не из здешних мест, а затем, как раз когда Лифф пригвождена её взглядом и ждёт ужасного откровения: — Я думаю, слово идёт от «Второй», или, может, «Вторичный». Вроде как «Вторичная колония». Ты когда-нибудь слышала, чтобы кто-то так говорил?

Лифф мотает головой, и напряжение странным образом спадает, потому что, хотя Миранда явно сознаёт, что ей надо быть осмотрительной, она столь же явно не Секкер — по крайней мере, в собственных глазах.

— Некоторые дети говорят, что их посылает Ведьма, — говорит Лифф, нарочито отгораживаясь от этого мнения на случай, если оно глупое.

— Ведьма? — повторяет за ней Миранда.

— Которая живёт наверху, в холмах. Все знают. — Вот только Миранда, судя по всему, не знает. — Она обращает животных в людей и посылает их разорять фермы и красть.

— Животных в людей, — говорит Миранда, снова эхом, но иным тоном, будто ведьмы — явная выдумка, а вот мысль об обращённых животных отчего-то более правдоподобна.

— Так говорят, — оговаривается Лифф, не уверенная, насколько пренебрежительной теперь быть. — Из-за нападений. И из-за того, что Секкеров, которые их творят, никто не может найти.

— Я кое-что скажу, как твоя учительница, — говорит Миранда. Звучит это у неё тяжело; значит, ничего хорошего. — Ты не могла не заметить, до чего сейчас всем всего не хватает — еды, одежды. Урожаи, плодовитость скота.

Лифф кивает.

— Когда люди доходят до отчаяния, Лифф, — говорит ей Миранда, — они творят отчаянные вещи. И если бы ты голодала, а на соседней ферме была еда, и все верили бы в какую-то другую группу вражеских людей где-то там, — разве не легко было бы повязать шарф, накинуть капюшон и наведаться в гости, чтобы взять то, что тебе нужно?

Лифф таращится на неё.

Миранда пожимает плечами.

— Прости. Это история не так хороша, как про ведьму и животных. Но жизнь иногда такая.

— Ведьма есть, — говорит ей Лифф. — У неё две птицы, как в моей книге. Вы их видели… — Хмурясь, потому что вдруг не уверена, что Миранда и вправду их видела. Было это на самом деле или во сне? — Они обращаются в людей. — А вот это уж наверняка был просто сон. — Она Страж, — решает она вдруг. Что ещё делала Ведьма там, наверху, если не сторожила? — Она посылает Секкеров нападать на людей. Потому что она ведьма.

Миранда, всегдашняя поборница разума, вздыхает.

— Лифф, у меня есть теория насчёт Стражей. Ты не могла не заметить, на Поминовении — или даже иногда, когда просто произносят это слово, — люди смотрят вверх. Вверх, в небеса.

— Проверить, не сторожат ли за ними.

— Ну да, вообще-то. Именно так. Потому что там наверху и правда что-то есть. Ты сама это видела. Движущуюся звезду в твоём небе. Корабль, на котором прибыл твой предок, чтобы основать эту — нашу — колонию. Корабль Хеореста Холта.

— Дедов корабль, — соглашается Лифф, замечая, как морщится лоб Миранды, но ожидаемого спора не следует.

— А что, если на корабле всё ещё есть люди? — спрашивает её Миранда.

Лифф застывает. Это совершенно новая мысль. Потому что люди говорят «корабль», но это же просто движущаяся точка света в небе. Это не как гниющие остовы, опрокинутые у отметки прилива, с тех времён, когда люди ещё ходили в море рыбачить, и даже не как лодки-плоскодонки, которыми до сих пор пользуются на реке. На чём-то таком нельзя находиться. Вот только Дед на нём находился, там, в самом начале, вместе с остальными Основателями. Это был корабль, что привёз людей с Земли, давным-давно, из великой дали. А потом люди покинули его и спустились на Имир и основали Приземление. Вот откуда всё пошло. Разворачиваясь с неумолимой логикой из той точки, как сложное математическое уравнение, — до самой этой точки и этого разговора между Лифф и Мирандой. Но что, если корабль покинули не все? Что, если кто-то всё ещё там, наверху, смотрит вниз, Сторожит…

Одной ночью вскоре после этого они стучатся в ставни её окна. С чувством, будто в любой миг может обнаружиться, что всё это сон, она снимает засов и открывает щеколды, осторожно, чтобы не издать ни звука и никого не разбудить. Или не разбудить себя. Ожидая увидеть — что? Своего давно умершего деда? Лес, что некогда был, а умирает с той поры, когда её ещё и на свете не было? Ведьму? Или, может, ту другую штуку, что она порой чувствует. Большую, голодную штуку, что выползла со страниц её книги. Будто она может заглянуть за те выбеленные стволы и увидеть, как её спина движется на фоне горизонта, вышиной с дом. Зубы её как белые ножи; глаза красные. Изгиб её хребта — точь-в-точь как подъём и спуск самих холмов. И это и есть холмы, чувствует она. Оно внутри них и часть их, оно рыщет у края её сознания, когда она проваливается в дрёму.

Но вместо этого там, снаружи, они — две большие чёрные птицы, каких на Имире не водится. Достаточно рослые, чтобы достать ей почти до пояса, если бы впрыгнули к ней в комнату и встали там на полу, — что они и делают.

Она пятится к кровати, забирается на неё, будто это хоть чем-то поможет. Таращится на них ровно так же, как они таращатся на неё, — сперва одним глазом, потом другим. Они никогда не замирают, головы беспрестанно мечутся туда-сюда или прихорашивают перья. Они расхаживают взад-вперёд, выпятив грудь, как ополченцы.

— Вас прислала Ведьма, — шепчет она. — Вы её фамильяры.

— Ведьма, — повторяет одна, а другая говорит:

— Фамильяры. — Их голоса — просто карканье, в котором слова путаются и коверкаются, но она способна их понять.

— Вы можете обращаться в людей, — говорит она. Они бормочут себе в перья и совещаются скрипучими голосами, а потом она знает, что могут, потому что они это делают. Мужчина и женщина в тёмных пальто, неуклюжие в новой коже. Обмениваются почти смущёнными взглядами, будто быть полностью одетым — всё равно что нагим, ощипанным дочиста.

— Что вам нужно? — спрашивает она их. Ей одновременно и страшно, и спокойно. Всё происходящее так очевидно невозможно, что страх остался позади: он метнулся было на неё — и обнаружил, что она уже перебралась на территорию совершенно сюрреалистического. Две несуществующие птицы из книжки сказок влетели к ней в окно и обратились в этих остролицых, черноглазых людей. Она всё ещё различает птицу под кожей их лиц — резкие движения, беспокойство рук, что теребят их одеяния. Мужчина — Гетли, вспоминает она — сидит на корточках, колени к подбородку, обхватив руками голени. Его сестра — Готи.

— Мы разыскиваем людей, — говорит ей Готи.

— Зачем? — спрашивает Лифф, и Готи не знает. На лице женщины нет ни малейшей крупицы понимания. Она даже вопроса не понимает.

— Та, что нас послала, они нужны ей срочно, чтобы завершить её труд, — восполняет за неё Гетли. — Может, ты их видела. Это были бы чужаки. Хотя они старались бы сойти за своих. Настолько, что вот эта, — тычок локтем в бок ноги Готи, отчего та оседает в такую же позу «колени к подбородку», — не может их найти. Под листьями и под корой, под стрехами и камнями и в пустотах кровель, и их подражание вам достаточно хорошо, чтобы они были для нас потеряны. — Целый грохочущий камнепад слов, на которые Лифф лишь моргает.

— Вы не можете их найти?

— Она не может, — подтверждает Гетли, кивнув на Готи так, будто пытается заколоть её носом.

— А вы?

— Это не то, чем занимаюсь я. Я — исполнительная функция. — Слова, которых Лифф не знает.

— Я не стану помогать вам обидеть мою подругу. — Вместо того чтобы понимать, она отступает к тому, чтобы защищать, — для чего ей на самом деле и не нужно знать, что происходит.

— Приди повидать Её Саму, — пожав плечами, предлагает Гетли. — Она всё объяснит.

— Всё, что захочет объяснить, и ни словом больше — по опыту, — с горечью говорит Готи, пожимая плечами и запахивая на себе пальто, будто ей холодно, и всё это по-прежнему сидя на корточках.

— Да, но раз уж ты это сказала, с чего бы ей теперь хотеть прийти? — говорит Гетли с очередным тычком носа.

— Почему я? — спрашивает их Лифф, прежде чем они успевают скатиться в перебранку, что так очевидно висит между ними.

Готи моргает.

— Потому что мы тебя знаем. Мы тебя встретили. Ты для нас существуешь. Ты знакома.

— Это был просто сон. — Ровно так же, как и это — всего лишь сон, и у Лифф кружится голова от всей этой рекурсии. Ещё немного такого — и она никогда не будет знать наверняка, бодрствует она или нет. — Но почему я? — повторяет она, а они лишь таращатся на неё во все глаза. Она слышит, как кто-то шевелится в доме, — понимает, что говорила слишком громко.

— Приди к Ней Самой, — говорит ей Гетли. — Ей нужна твоя помощь.

Она Страж? Она с корабля Деда? Объяснило бы это, почему Лифф видела, как старый капитан Холт уходил в лес, — если она и впрямь это видела. И знала бы Ведьма, отчего урожаи так скудны, а земля так бесплодна, когда во времена Деда всё было таким зелёным и обильным?

Она знает, что выбора у неё, по сути, нет, — если она хочет ответов. Хотя детям, которые уходят в лес искать ведьм, в её книге редко приходится легко.

Она кивает — не более того, — и вот уже эти двое прыгнули на подоконник, сперва одна, потом другой, выталкивая наружу свои угловатые человеческие тела. Вновь птицы, они улетают, чёрные крылья на фоне чёрного неба, так что она может следить за ними, лишь видя, где нет звёзд. Потом их нет, и, может, их и не было вовсе.

Входит мать, злится на неё, велит перестать разговаривать с собой и спать. Закрывает ставни и снова запирает их на засов после нервного взгляда наружу. Хотя то, о чём тревожится её мать, так уж очень буднично в сравнении с тем, что на самом деле там, снаружи.

На улице стоят ополченцы, и, поскольку голова Миранды забита разговором с Лифф, она не обходит их достаточно широкой дугой. Она, должно быть, пропустила то, что они сказали ей сначала, — оклик это был или домогательство, — а потом они уже загораживают ей путь. Прямо тут, средь бела дня, они спрашивают, куда она идёт, чем занимается, почему они не видели её раньше? С какой она фермы? Она рассказывает им ту самую историю — про скудную почву и павший скот, из-за чего ей и пришлось перебраться в Приземление. У неё есть работа, говорит она. Она может добывать еду обменом, а не милостыней. И даже тогда она ощущает на себе взгляды. Взгляды других беженцев — вернее, настоящих беженцев, — что уже отступают бочком, чтобы не сделаться следующим примером. Взгляды и горожан Приземления — давних местных с их промыслами и укоренившейся местной властью. Людей, которые знают, кто здесь свой, а что она — нет.

Им не дано знать, до какой степени она не своя, но это всегда казалось приемлемым риском — даже риском несколько будоражащим. Она и остальные обводят вокруг пальца этих людей иной эпохи. Они пускают в ход своё превосходящее умение и технологии, чтобы без единого шва слиться с людьми, которые попросту никогда не поймут. Не безрассудство — просто страсть к приключениям.

Вот только теперь путь ей преграждают шестеро мужчин с ружьями и задают вопросы. Не толкают и не трогают её, но нависают — уже одним своим присутствием источая явную угрозу. Их окружает аура опасности, и она в неё поймана, будто они — какой-то затаившийся хищник, в чью пасть ей хватило неосторожности ступить. Четверо мужчин средних лет, кожа в складках, продублённая ветром и солнцем Имира, бороды стрижены в том уродливом фасоне, что все они теперь, похоже, приняли. Двое парней помоложе, едва взрослые, — долговязые наброски тех кряжистых мужей, какими стали их старшие, подбородки в щетине с ростками надежды. Разные лица, одно выражение. И они бросают ей вызов, перекидываясь колкими репликами. «Что-то не припомню её на прошлом Поминовении» — хотя Миранда там была. «Слыхал когда-нибудь про ферму с таким названием?» — как будто не осталось сотен маленьких дальних ферм с тех времён, когда земля давала больше и люди надеялись на неё и расселялись прочь от ревнивой хватки городка, вместо того чтобы снова падать на его орбиту, растратив разгон. Поколение, два поколения назад, готова она поспорить, многие такие вот сокрушались, что все разъезжаются из города, — потому что это значило, что люди могут уйти и жить сами по себе. Ускользнуть от пристального надзора тех, кто сам себя назначил судьёй тому, чему быть и чему не быть. Вот только теперь все вернулись сюда, и, похоже, чего добрые люди Приземления на самом деле хотели — так это повода травить тех, кто не может дать сдачи. Или таково её недоброе мнение — мнение одной из травимых.

Ферма, с которой она якобы пришла, разумеется, не существовала, и это могло бы выйти неловко, вздумай кто-нибудь затеять какое-никакое дознание, но она не думает, что этих добрых старых молодчиков это занимает.

Среди насмешек над её инаковостью, её бесполезностью и над тем, чью еду она ест, разговор соскальзывает к тому, под чьим столом она держит ноги, чью постель греет. Как она и ожидала. Средь бела дня, при семьях на улице, они держат эти замечания вполголоса, только для её ушей, — а потом вдруг оказываются по обе стороны от неё, их людское пятно растекается, обращаясь в полумесяц, точно амёба, тянущаяся к добыче.

Раздаётся один высокий, ясный голос:

— Что они говорят Учительнице?

Какой-то ребёнок — даже не Лифф; просто девочка, чьего имени она и вспомнить не может, — та, что, должно быть, была в её классе прошлой зимой. Но этого почему-то довольно. Это укореняет её в городке, продвигает ещё на пару шагов вдоль той шкалы, что начинается с «них» и ведёт к «нам». Может, ополченцам не хочется быть теми парнями, что избили Учительницу на глазах у её класса. Может, они помнят зимние школы собственной, более благополучной юности. Они всё ещё сверлят её взглядами и хмурятся, но ей позволяют продолжить путь по улице, и она старается, чтобы в шаге не сквозила спешка.

По дороге к дому Фабиана она минует ещё два патруля. Что поражает её — так это сколько же теперь в Приземлении голодных, отчаявшихся людей. Там, за городом, столько прогоревших ферм, лежащих в запустении. Люди приходят просить подаяния из скудеющих городских запасов, а предсказывают ещё один тяжёлый урожай. Рук с избытком хватило бы на любую работу, что кому-либо нужна, но вся работа на свете иных вещей не изменит. Она ожидала, что вся эта вонь отчаяния забродит насилием. Она даже тешила себя, что готова к нему. Вот только не отчаявшиеся стоят по углам, сбиваясь в эти сгустки бородатых мужчин с ружьями. У отчаявшихся, даже когда у них есть ружья, время расписано иначе. Ополчение здесь ради заправил — старинных семей Приземления с богатой родословной, что сидели на месте и ворчали, пока все прочие рисковали, чтобы взрастить колонию здесь, на Имире. Кулаки тут ходят лишь в одну сторону — вниз.

Фабиан по крайней мере в добром расположении духа. Ужин в комнатах за «Починочной» — всегда дело сумбурное, когда их собирается достаточно. По большей части это означает Пола — самого сумбурного из них. Его дети — не совсем дети и, если разобраться, лишь условно его — вечно чем-то заняты: то подбегают запихнуть в рот кукурузного хлеба с фасолью, то дерутся из-за грифельной доски. Настоящей грифельной доски, думает она, в исходном смысле слова, а не того устройства, к которому она привыкла. Может, они и прихватили с собой пару удобств цивилизации, но что бы сделал из этого приметливый местный? Вместо этого они все полагаются на внутренние системы, чтобы записывать свои открытия и исследовательские данные для последующей выгрузки, когда будет чистый канал.

Фабиан — за повара. Он открыл для себя любопытное удовольствие в деле приготовления пищи, совершенно ему чуждом. Порция подтрунивает над ним за это, что, впрочем, не мешает ей есть то, что он готовит. Из всех них у него дела идут хорошо. В Приземлении всё ломается, так что чинить есть что в избытке. Миранда пересказывает свой недавний опыт в городе, и он разводит пальцами — Фабиан много говорит руками. Он считает себя защищённым от такого рода травли, невзирая на то, что он щуплый человечек, которого большинство местных переломили бы пополам.

— Ничего подобного, — говорит ему Порция. Она вдвое его массивнее и до недавних пор весьма наслаждалась своей легендой охотницы на одичавших боровов в лесу. Теперь лес умирает, а одичавших боровов всех переловили, и ей остался ручной труд — то, что местные считают мужской работой. Способная поднять и снести больше, чем большинство мужчин, она заслужила репутацию неутомимой работницы. И она слишком грозна, чтобы с ней пытались что-то учинить, но она тревожится за своего «брата» Фабиана.

— Я видела, как они на тебя смотрят.

— Что? Да я им полезен. — Фабиан, весь беззаботная невинность, слегка переигранная.

— Слишком полезен.

— Это же бессмыслица.

Порция тоже говорит руками, и теперь она делает в его сторону этакие колющие движения двумя первыми пальцами каждой руки. Жест этот странно-нечеловеческий и мигом утихомиривает Фабиана — главенство установлено.

— Думаешь, ты тут единственный инженер? Ничего подобного. Думаешь, ты лучший? Так и есть. И куда это ставит местных, что живут тут дольше твоего? Думаешь, у них нет родни в ополчении, кому они жалуются на пришлого механика, что уводит их лучшие заказы?

— Но ведь это… — Фабиан выглядит уязвлённым. — Я думал, я вписываюсь.

— Мы никогда не впишемся, — мрачно говорит Порция. — Она — может быть, — с кивком на Миранду. — У неё больше практики в таких вещах. — Её дёргающиеся пальцы указывают на лицо, тело, на сами руки. — А мы с тобой — не вполне дотягиваем. Пол — и того меньше. Раньше это не так уж мешало. Но начинает мешать.

Пол выбирает этот миг, чтобы проплыть мимо стола: одна рука уводит ломоть хлеба и кувшин пахучего, отдающего дичью молока, которое имирцы получают от одной из своих свиных пород. Он одаряет их всех смутной, блаженной улыбкой. В углу — холст, над которым он работает. Трое из его выводка сейчас сгрудились вокруг, таращась на абстрактные всплески пигмента — бурого, индиго и красного, потому что ничего ярче он теперь достать не может. С упадком колонии его мазня выцвела в осенние тона — правдивая летопись эпохи.

Фабиан убирает со стола, и дети выстраиваются. Затем они выходят топтальным отрядом, а Пол бредёт за ними в хвосте. Они приносят пользу, искореняя вредителей, что сейчас лезут из леса и с пустошей, но заодно ведут и исследования, которые представляют аккуратно записанными математической нотацией на грифельных досках и клочках бумаги. Фабиан с Мирандой какое-то время корпят над ними, сводя данные и добавляя их в своё хранилище. Им открывается всё более полная картина участи Приземления.

— Поразительно, что оно вообще продержалось так долго. Сколько поколений минуло с тех пор, как их корабль-основатель впервые прибыл? — размышляет Фабиан.

— Их собственные летописи затемняют точные подробности, и ничьи семейные записи, как назло, не сходятся. — Миранда в более спокойные времена пыталась восстановить генеалогию наиболее засвидетельствованных родословных. Как у самой Лифф — у Холтов, что ведут родословную от Хеореста, первого капитана. Она сшивала их браками и смешением кровей и всё равно оставалась в досаде, потому что имена у них часто повторяются и потому что, если ковыряться достаточно долго, где-нибудь непременно найдёшь нестыковку. Как будто люди Приземления жили свои жизни, вовсе не держа в уме, что позже их захотят изучать любители-антропологи из совсем иной культуры.

— Однако выглядит это скверно, — добавляет Фабиан, нервно барабаня пальцами по столу. — Не знаю, сколько им ещё осталось.

— Если бы они и вправду сплотились как следует, — пренебрежительно говорит Порция. — А вместо этого они грызутся друг с другом. Напоминает нас — кое-что из нашей собственной истории. Обрушение ресурсной сети ведёт к обрушению инфраструктуры, а то — к обрушению всего прочего. Только здесь помощи извне не будет. Здесь нет никакого «извне».

Пол хлопает ладонью по столу и делает круговой жест руками, тревожаще текучий в суставах. Он хочет сказать, что «извне» — это они, в этой самой комнате, и эту тему все уже обсуждали. То, что они обязаны сделать.

— Они верят, что «извне» есть, — говорит Миранда.

— В смысле? — спрашивает Порция.

— В двух смыслах. Во-первых, если мы вдруг снимем маски и скажем им, что мы — их единственная надежда, они настроены отреагировать на это скверно. Они верят, что где-то там есть враждебная чужая община, что нападает на фермы и крадёт запасы. Мы мигом станем частью этого предания. Они нам не поверят. Во-вторых… они и вправду верят, что там, снаружи, кто-то есть.

— Но ты-то не веришь, — говорит Фабиан. — Верно?

— А что, если мы что-то упустили? — спрашивает их Миранда. — Слушайте, вот уже какое-то время у меня чувство, что… тут что-то не сходится. Колония, крах.

— Всё вполне объяснимо, — говорит Фабиан с размашистым пожатием плеч. — Они выстроили экосистему в общем-то из горстки видов, некоторые из которых расщепили инженерно на дюжину разновидностей. И, честно говоря, справились они замечательно. Долго держалось — все эти прутики, прислонённые друг к другу, — но мутация и эволюция никуда не деваются, и равновесия разбалансируются. Теперь грибок, что поддерживал корневую сеть леса, перешёл в режим «гнобить-всё-подряд», деревья умирают, лесная экосистема переселяется куда попало, и… просто каскад проблем, что запускают новые проблемы. Почва, с которой они начинали, истощена интенсивным земледелием, потому что они возделали каждый её кусок, что того стоил. А дальше по планете всё ещё лежит изначальный полутерраформированный базовый слой, на котором ничего не вырастишь. Они наделали кое-каких элементарных ошибок в самом начале, и вот только теперь те доросли до беды. Жаль. — Он косится на Пола и вздрагивает. — Не смотри на меня так.

— Жаль, — эхом повторяет Миранда, потому что Пол это изобразил бы, но не сказал. — Они люди. Люди с большой буквы.

— Они люди — и всё же не Люди. — А поскольку они говорят на том языке, на котором говорят, различие, которое он силится провести, толком не выходит.

Тут Порция, уже наскучившись теоретическими разговорами, поднимается на ноги.

— Мне надо вернуться на ферму. Там ещё целая телега всего, что нужно свезти, — если Секкеры её ещё не увели.

Миранда кивает на это — всё совершенно логично, — вот только затем и сама вскакивает, перехватывая Порцию у самой двери.

— Погоди, ферма?..

Порция кивает.

— Да инструменты в основном, но мы можем пустить их на обмен. Хотя рынок сейчас затоплен прогоревшими фермерами, что пытаются сбыть своё барахло.

В её лице нет ничего, кроме неё самой, никакого намёка, что это некая странная шутка или непереведшийся оборот речи, и Миранда обнаруживает, что делает шаг назад, хмурясь. Внезапно она на тонком мысленном льду, а под ним ходит великий бурлящий хаос. Но ведь никакой фермы нет. Это же просто легенда. Мы на самом деле не с фермы. Разве что, может, так думала она одна, а Порция всё это время и правда держала где-то там настоящую ферму, живя легендой, а Миранда почему-то ни сном ни духом. Порция выходит за дверь, а Миранда поворачивается к остальным, пытаясь прочесть язык их тел и зная, что не может, — не по-настоящему, ведь это не их настоящие тела.

Несколькими днями позже она возвращается в город после долгого дня подмоги на ферме. Началась пора жатвы, и она по колено в студёной воде на затопленных полях выгребала последний рис, после того как хозяева перебрались на следующее поле. Она помогала тощим, оборванным детям ловить породу жука, приспособившегося к водной жизни, — они мечутся по воде, как лягушки, в этакой курточке из пойманного воздуха. Она гадает, сколько жуков попадало в воду и потонуло, прежде чем какая-то шальная мутация подарила нужное расположение волосков, что это позволило, — и вот, пожалуйста, ещё одна напасть для измотанных людей Приземления. Жуки голодают и притом переживают урожайнейший год, потому что их личинкам хорошо в гнилой древесине, тогда как взрослым нужно иное пропитание. Идеальный биологический шторм, вызванный экологическим каскадом, что обрушивается на колонию. Один из многих. И они должны что-то сделать. «Они» — это Миранда и её сотоварищи. Спасать людей, даже если это значит, что они уничтожат всё, что делает этих людей теми, кто они есть. Разве это не правильный поступок? Миранда не знает. Она глядит на Приземление с высоты технологической привилегии и видит, как люди надрываются и страдают, когда им наверняка вовсе не нужно. Вот только надрыв и страдание и построили этот город, вырубили хоть какое-то человеческое пристанище из мира, который отсутствующие терраформеры совершенно точно к ним не подготовили. И что теперь? Ввалиться со своими высокими технологиями и межвидовым союзом и объявить им, что всё, что они делали, было просто большой игрой и они могут прекратить играть в любой момент, как только пожелают? Чего этим добьёшься?

Это избавляет от боли. Это спасает жизни.

Это делает их более похожими на нас. Или даже не это. Это делает их бедными зависимыми родичами — как дальние фермеры, что приходят в город с шапкой в руке.

Так каковы же наши варианты?

Варианты у неё уже есть, но они сложны, чреваты опасностью и невероятно трудны в исполнении так, чтобы их не раскрыли. Экосистема Имира разрушается, но Миранда могла бы, пожалуй, отправиться и раздобыть некую высокотехнологичную штуковину, чтобы её починить. Ввести какие-нибудь новые виды, чтобы обуздать проблемы. Расширить оскудевшее биоразнообразие планеты. Может, они могли бы устроить собственную инженерную экосистему где-нибудь ещё на планете, а потом привести людей к тому, чтобы те открыли землю обетованную? Стать теми самыми Секкерами, о которых все так тревожатся и в которых Миранда, по правде, не верит. Всю дорогу до города она проводит, каталогизируя во внутренних системах, что именно можно было бы сделать, — выстраивая пищевые сети и перечисляя потенциальных видоспецифичных паразитов, которых они могли бы спроектировать или приспособить из имеющегося запаса. Жуки, паразитирующие на жуках, паразитирующих на жуках, — до самого низа.

А потом она проходит через центр города мимо Дома Совета, и там Пол — как раз в тот миг, когда его сбивает с ног прикладом ополченец.

Она застывает, и разрыв между её мыслями и её глазами на миг её парализует. Ополченцев там целая дюжина. Позади них на земле валяется что-то отброшенное. Это картина в раме — рисовая бумага холста изодрана. Она узнаёт: та самая, что написал Пол и что приглянулась какому-то прежнему Совету и была повешена там. Один из его абстрактных, ярких хороводов форм и красок, что будят чувства. Вот только теперь этих чувств никто не хочет. Никому не нужно его искусство.

Пол протестует, но всё, что он может, — издавать эти ухающие звуки. Он не умеет складывать слова. Всякий, кто его знает, это знает. Он не слабоумный, просто немой — ровно настолько немой, насколько выразительны его тело, руки, лицо и искусство. Миранда знает, что тому есть причина, какую на Приземлении никто и вообразить бы не смог, но людям всегда хватало знать его как немого чудака-художника. Странного человека, что красит рубахи в диковинные цвета и носит наколки, которые накалывает сам. Что водит своих вечно занятых детей трудолюбивой ватагой, кочующей вокруг него, пока он устанавливает свой холст. Чужака с дальних ферм, но человека, которого люди знают, потому что не заметить его невозможно. Пёстрого, безобидного шута.

Теперь он на земле, с яркой медной кровью на губах, руки вскинуты — не защищаясь, а молотя по нападающему. Его дети здесь, роятся вокруг ополчения, пинаются, хватают, даже карабкаются. Их отшвыривают, кое-кого из них бьют по лицу, а другие уже подхватывают палки. На всех их лицах одна и та же пустота. Дело выходит из-под контроля, и весьма. Миранда мигом видит, как отпрыски Пола, что на деле — часть Пола, кинутся его защищать, вовсе не думая о своём прикрытии здесь, в городе, а это может выйти боком всем причастным, и в первую очередь самому Полу. Когда восемь детей дерутся, как безупречно слаженная стая, чтобы перерезать глотку ополченцу средь бела дня, кончится это и вправду очень худо.

Она бросается вперёд, размахивая руками, крича:

— Оставьте его! Он нездоров! Он не понимает! — Разыгрывая эту карту в надежде, что она переиначит то, как они видят Пола, — хотя это и не обязательно послужит таким уж щитом. Она делает себя средоточием внимания, в чём и была вторая цель всего этого крика. Но тут прикладом крепко достаётся по челюсти уже ей самой, и в следующий миг она обнаруживает, что сидит на земле.

И все смотрят на неё. Все. Ополчение, горожане, даже беженцы с дальних ферм, что пришли за скудной подачкой. У всех на лицах в этот миг написано, что они её не знают. Что она — не своя. Если уж на то пошло, у прочих беженцев на лицах это написано громче всего, потому что, если это она, — значит, не они. Ведь лучший способ сделаться одним из «нас» — найти кого-то, кто больше «они», чем ты, и всыпать ему.

Мужчина, что её ударил, на самом деле этого не хотел, понимает она. Инстинкт, рефлекс — и вот у его ног полуоглушённая женщина. Может, он уже и сам думал, что дело зашло слишком далеко. Они просто выбрасывали картину, а потом этот ухающий безумец, размахивая руками, кинулся к ним, и вот он уже наполовину сломал челюсть женщине, о присутствии которой даже не подозревал.

Миранда закрепляет впечатление, выплюнув зуб и стерев кровь с лица. Зуб отрастёт заново, хотя этой маленькой анахроничной подробностью она с ними по понятным причинам не делится.

В миг затишья, что этим себе выигрывает, она помогает Полу подняться на ноги, а дети защитно сгрудились вокруг них. У одного из мальцов нож, и она смещается, чтобы заслонить его от чужих глаз. Сейчас никому не надо видеть угрюмую девчушку с выкидным ножом.

Она в городе больше года. Люди её знают. Она учила их детей. Она чувствует, как ткань этой напускной жизни натягивается — тонкая, как папиросная бумага, ничего, чему доверишь свой вес. Но, может, как раз довольно — на сей раз, в последний раз.

Пол поднялся. Он бросает страдальческий взгляд на загубленное искусство, но уж кому-кому, а ему следовало бы понимать, что искусство преходяще. Она уводит его прочь, обратно к «Починочной». Она не стоит там и не кричит всем этим людям о том, как только что всю дорогу до города думала о том, что обязана им помочь и спасти их. Она не возвращается к тому внутреннему спору — на случай, если боль и гнев качнули те весы. Она по-прежнему не знает, как поступить правильно.

Её случай выпадает, когда дядя Молдер зазывает в гости кое-кого из своих приятелей по Совету. Это те, кого назначили недавно, помоложе, — не то чтобы совсем молодые, но и не старики вроде Аркелли. Он и они завладевают главной комнатой дома, а родители Лифф низведены до того, чтобы им прислуживать. В отчаянном стремлении показать, до чего безоговорочны их поддержка и верность. Из своих вылазок в город Лифф знает, что нынче все следят за всеми. Будь ты хоть из самых старинных семей — стоит кому-то затаить на тебя обиду, и, может, поползут слухи. Может, тебя, дескать, купили Секкеры, которые словно бы одновременно и так отчаянно нищи, что у них ничего нет, и располагают безграничными средствами, чтобы подкупать людей. Дядя Молдер с несколькими приятелями взяли один из ходовых автомобилей — этакого огромного рычащего монстра, состоящего в основном из сварных швов, заплат и больших бронированных шин, — и объехали фермы в ближайших окрестностях Приземления. Они высматривали Секкеров, тайники с оружием, любые признаки врага. Домой он вернулся с изрядным количеством бекона, хлеба и рисового вина — сплошь щедрыми пожертвованиями на общее дело. Пусть Лифф всего двадцать шесть и она ещё на краю детства, но она прекрасно видит, что тут творилось. И она знает, что никто ничего не скажет — так же, как ничего не скажут её родители. Потому что прямо сейчас, если ты высунешься, то ты гвоздь, а у таких, как Молдер, есть молотки.

Родители изо всех сил стараются держать её подальше. Они не хотят подпускать её к этим суровым советникам — а может, не хотят, чтобы Лифф видела, как они лебезят и пресмыкаются. А это значит, что, когда Лифф снова собирает сумку и отправляется через изгороди к кромке леса, рядом нет никого, кто мог бы её остановить. Она всегда может сказать, что топтала жуков с другими детьми, — жуков-то топтать хоть отбавляй. Позднее утро, времени вдоволь, и у неё есть догадка, что повидать Ведьму днём будет означать… что-то. Некую смутную защиту. Так оно бывает в историях, а больше ей особо и не на что опереться.

Деревья умирают или мертвы. Кора вздувается пузырями и отходит от бледной древесины, слезает, как обгоревшая на солнце кожа. Земля — бурый ковёр мёртвой хвои, и она знает, что стоит копнуть чуть глубже, и найдёшь мокрый слизкий слой гнили до самых корней. Там будут сотни жучьих личинок, что всё грызут и не сознают, что подписывают смертный приговор собственным грядущим поколениям.

— Ну вот, — говорит она, — я здесь. — Кричать она не собирается, рискуя, что кто-нибудь выглянет не из того окна там, на ферме. Раз уж Ведьме и её фамильярам угодно, чтобы Лифф Холт нанесла визит, пусть сами и потрудятся быть услужливыми.

И вот они здесь. Две чёрные птицы сидят на мёртвой ветке и глядят на неё сверху вниз. Будь это одна из её историй, ей пришлось бы гадать, обычные ли это, настоящие птицы или волшебные говорящие, но в мире Лифф птиц нет, а значит, это непременно последние.

— Тропа там будет? — спрашивает она их. — К пещере Ведьмы? — Потому что она то появляется, то исчезает, уж это-то Лифф знает. Она помнит, как тропа была у неё под ногами, а потом делалась просто лесом, будто её и не бывало. Или будто три года гроз начисто её смыли. Вперёд, назад — головокружительное открытие: думать, что оба конца времени выглядят одинаково, земля не хранит ни следа человеческого прохода, а тропа существует лишь кратким мигом «сейчас» между ними.

Одна из птиц шевелится, и на миг она воображает, как они обе прямо тут обращаются в людей, мёртвая ветка ломается под их совокупным весом и бесцеремонно роняет их наземь. Она смеётся над ними, и в это самое мгновение они спархивают на неё и преображаются. Только это почти так, будто они всё время были людьми, лишь скомканными в пространства птичьей формы. Никакого перекручивания и перекраивания плоти — просто обман зрения, зрительная иллюзия.

— Тропа, — говорит брат, Гетли, просто повторяя, слова без смысла.

— Мы помним, когда была тропа, — говорит Готи.

— Если ты так говоришь. — Он не убеждён.

Лифф таращится на них, ожидая, пока они разберутся сами с собой. Как будто они всё ещё напяливают свою человеческую одежду — там, у себя в головах, думает она. Но потом, мгновение спустя, ей думается, что так это работать не может.

— Куда девается человек, — спрашивает она их, — когда вы сжимаетесь в птиц? Человек внутри?

Готи и Гетли таращатся на неё, а затем сестра моргает, пожимает плечами и своим острым подбородком поправляет посадку воротника, — движение настолько нечеловеческое, какого Лифф в жизни не видела.

— Это не так устроено. — В голосе Гетли нет ни обиды, ни даже растерянности. — Это просто мы вписываемся. И это, вообще-то, я. Она бы не утруждалась, будь тут одна она. Она бы откатилась к тому, что нам знакомо лучше всего.

— А ты?

— Я? Я ничего не знаю. — Гетли распахивает глаза, делая лицо настолько пустым, насколько возможно. — Зато я хорошо соображаю. Готи ужасна в головоломках, зато она знает всё, что мы когда-либо видели.

— Вы фамильяры Ведьмы?

Он склоняет голову набок.

— Может, Готи — фамильяр, а я — небылица. — Судя по всему, у него это сходит за ответ, хотя Лифф его не понимает.

Они ведут её в лес. Она разок оглядывается на ферму, прикидывая время.

— Мне надо вернуться, пока меня не хватились. Не хочу нарваться на неприятности. — С одной стороны, глупо такое говорить, а с другой — она идёт повидать Ведьму, так что глупости, как сказал бы Совет, совершенно определённо стоят на повестке дня.

Тропа там, стоит им забраться в лес достаточно глубоко. Она может оглянуться и увидеть, как та вьётся меж мёртвых деревьев, назад, к знакомым родным полям. Хотя мгновение назад под ногами её не было — она уверена. Но всё это, честно говоря, кажется вполне ожидаемым. Она шагнула из своей обычной жизни во что-то иное. Даже не в историю из книги — которая лежит у неё в сумке, на всякий случай, вдруг будут загадки или что-то в этом роде, на что найдётся ответ на её страницах. Это уж точно было бы жульничеством, но Лифф не выше подобного, когда имеешь дело с ведьмами.

У неё отчётливое чувство, что она входит во что-то вроде истории. Не книжной истории, а во что-то вроде вырванной из неё страницы — с рваным краем, начинающейся и обрывающейся на полуслове, навсегда потерянной со своего законного места.

Они идут вверх, и Лифф приходится надрываться под тяжестью бутыли с водой, еды, книги и всех разнообразных орудий, что она принесла, — иные из них специально с прицелом на противоведьминские меры. Вверх, туда, где деревья чахлее и ещё мертвее, а сухая хвойная подстилка под ногами убрана хрусткими трупиками околевших жуков, будто конец жатвы уже настал. Наверху небо сменилось с тёплой синевы на гневную серость — тучи Грозы наползли, пока она не смотрела. В воздухе стоит предвещающий холодок дождя, а тебе совсем не хочется, чтобы тебя застигло на холмах, когда разверзнутся хляби небесные, потому что внезапные паводки — опасность похуже ведьм. Но, впрочем, когда девочка в истории идёт навстречу ведьме, всегда бывают угрозы и испытания. С ними справляешься чистотой сердца и быстротой ума, а не благоразумием или тем, чтобы попросту не идти, раз это опасно. Лифф сознаёт, что, пожалуй, делает не лучший жизненный выбор, но такого рода соображения отпадают, стоит тебе решиться позволить, чтобы тебя вели два волшебных говорящих ворона.

Однажды она чувствует Волка — этот другой непременный атрибут книжных сказок. Её чувствуют ноги, будто он движется сквозь землю. Деревья его скрывают, хотя они слишком редки и голы, чтобы укрыть даже такую девочку, как Лифф. Она останавливается как вкопанная, потому что отношения девочки с Ведьмой могут быть непростыми, а вот у Волка наверняка есть для неё лишь одно применение. На Имире волков нет. Да и на Земле волков не было ещё задолго до того, как «Энкиду» отправился в путь. Только они уцепились и остались в историях, и вот они здесь, выпрыгивают из её сознания в холмы. Он голоден, и если не по ней, то она не знает, по кому.

Готи и Гетли склоняют к ней головы набок.

— Мы опаздываем, — говорит она, а он добавляет: — Идём. — У Лифф случается миг головокружения, потому что они, птицы в человеческой коже, прямиком из тех же историй, не знают, что там, снаружи, Волк. Он почему-то больше из её мира, чем из их.

Пещера там, как она и знала, что будет. Расщелина между камнями в ложбине, из неё вытекает ручей и прорезает собственную маленькую тропку. Не ту тропу, что ведёт домой, но такую, по которой она могла бы идти и не заблудиться, если что. У самого устья пещеры в землю вросла одна большая каменная плита, которую ручей огибает. Её сточило и отполировало гладко настолько, что Лифф видит в ней своё отражение. Сколько лет, десятилетий и поколений нужно, чтобы натереть этот сияющий блеск, сточить её ровной настолько, чтобы на ней рисовать? Потому что кто-то на ней рисовал — или, может, писал. Знаки, что она там видит, — нечто среднее между тем и другим; фантастическая писанина, которая кажется в равной мере и расчётом, и повествованием, где автор вышел за пределы всяких чисел или букв, знакомых Лифф. Очень сильно чувство, что кто-то отчаянно силится выразить понятия куда более далёкие, чем всё, что Лифф известно. Как и глубокая расколотость ума — осколки и обрывки письма расставлены под всеми углами, зазубренные, сталкивающиеся. Камень цел, но зеркало разбито.

В отражениях Готи и Гетли всё ещё птицы, хотя она может взглянуть на них и увидеть их резкие человеческие лица. Затем в зеркале появляется ещё одно лицо, женское, и это в точности то же лицо, только вверх ногами, когда Лифф поднимает взгляд и встречается глазами с Ведьмой.

Она высока и куда бледнее всех, кого Лифф когда-либо знала. Волосы у неё короткие и тёмные, кожа гладкая, но есть в ней ощущение возраста, усталость вокруг глаз и внутри глаз. На ней тёмная одежда незнакомого кроя и незнакомых тканей — не рваньё книжных ведьм, а просто одежда, какой никто никогда не носил. Лифф достаточно смышлёна, чтобы подумать: Если бы мне это снилось, она была бы такой, как они в книге, — и тогда понимает, что Ведьма настоящая.

Настоящая, но не рада её видеть. Вышла, надо думать, свериться со своим волшебным зеркалом — и обнаружила девочку, поджидающую у порога. Может, для ведьмы это означает дармовой обед.

— Это что такое? — спрашивает она птиц, и голос у неё суровый и резкий, а слова она произносит странно, с чудны́м вывертом на гласных и обрубленностью на согласных.

— Девочка, — сообщает Готи.

— Какая девочка?

— Мы встречались. Девочка. Одна девочка. Из колонии.

— Она может помочь, — добавляет Гетли. — Мы подумали, что возможно, что она может суметь помочь.

— Это ты подумал, — уличает Готи.

— Да, я подумал.

Ведьма переводит взгляд с фамильяров на Лифф с некоторой досадой.

— Что тебе нужно? — спрашивает она, говоря медленно и громко, будто Лифф — дурочка.

— Мне нужен мой дед, — говорит ей Лифф.

Женщина не знает, что с этим делать. На миг её лицо, каким бы чужим и хмурым оно ни было, — просто лицо человека, сбитого с толку детской несуразицей. И тогда Лифф спрашивает:

— А что нужно тебе?

Глаза Ведьмы расширяются от её дерзости, но, вместо гневной отповеди, она говорит:

— Мы разыскиваем нечто, что потерялось.

— Что это?

— Исследовательская группа, — говорит ей Ведьма. У Лифф любопытное впечатление, что на самом деле произносить всё это ей вовсе не хочется. Может, тут в силе какое-то проклятие, по которому Ведьма обязана отвечать на прямо заданные ей вопросы. С другой стороны, Лифф понятия не имеет, что такое исследовательская группа.

— У нас затруднения с каталогизацией поселения ввиду сложности и стремительной скорости изменений среди населения, — вставляет Готи. — А также определённых несоответствий… Однако мы столкнулись с этим ребёнком при нескольких различных обстоятельствах. Гетли сказал, что она значима.

— Она кажется значимой, да, — подтверждает Гетли.

— Она была занесена в каталог, так что мы могли её найти и с ней поговорить. Может, она сумеет разобрать хаотическую систему лучше, чем я. — Всё это говорит Готи, и манера речи у неё как у Ведьмы, но у Лифф впечатление, что слова — это… просто слова, отбарабаненные наизусть. Будто то, что на деле стои́т за этим носато-клювастым лицом, произносит эти суждения совсем иными способами, но до её ушей они доходят словами, которые она может — ну, не то чтобы толком понять в совокупности, но хотя бы по отдельности знает.

— Мой дед приходил сюда, — сказала она. — Он ходил навещать Ведьму. Все говорят. И я его видела… — Она обнаруживает, что хмурится, потому что прямо здесь и сейчас трудно сказать, как давно это было. — Он ушёл в этот лес. Он собирался снова тебя повидать. Посоветоваться с тобой.

Ведьме полагалось бы быть спокойной, всезнающей и загадочной, но прямо сейчас она тоже хмурится. Это обычная взрослая хмурость, обращённая на девочку, что заявилась и несёт вздор, когда у неё, Ведьмы, есть важные зеркальные дела.

— С чего мне вообще есть дело до твоего деда? — требовательно спрашивает она.

— Капитан Холт, — говорит ей Лифф. — Меня зовут Лифф Холт, и я повелеваю тебе освободить моего деда.

На миг лицо Ведьмы становится совершенно пустым, ничего человеческого за ним нет вовсе. Но потом человек возвращается, и это лицо холодно-яростно так, что Лифф до глубины души ужасается. Она обходит зеркало, шаг, другой, и вот она нависает над девочкой, выше всех, кого Лифф когда-либо встречала, источая свой гнев на саму эту дерзость.

— Ты, — цедит она, — повелеваешь?

Лифф к этому подготовилась. Сумка уже у неё в руках, и она извлекает одно из своих тайных орудий. Один из тех больших гвоздей, которыми крепят хранилище, чтобы оно не рухнуло, — пять дюймов сверкающего металла, воздетые Ведьме в лицо.

— Что, — спрашивает женщина, — это должно означать?

— Железо, — торжествующе говорит Лифф. — Все знают, что ведьмы не могут касаться железа.

По лицу Ведьмы одно за другим пробегают разнообразные выражения, и ни одно из них не назовёшь особо благим. Последнее и худшее из них, которое задерживается достаточно, чтобы задать направление разговору, — это этакое злорадство.

— Железо? — шипит Ведьма и берёт гвоздь большим и указательным пальцами и без усилия сгибает его пополам. — Дитя-идиотка. Я и есть железо. Я железо, и я жизнь, и всё, что между ними. — Тучи наверху вдруг делаются ниже и темнее, и она слышит, как по ним трещит несвоевременный гром. Земля у ног Ведьмы словно кишит и снуёт хлопотливым движением. Птицы попятились. Затем Ведьма, похоже, добирается до остальных слов Лифф и выплёвывает: — Ведьма? Так вот кем ты меня считаешь?

Лифф запинается, потому что из всего, что она думает о мире прямо сейчас, этот-то факт уж точно не подлежит спору. Но эта мысль, судя по всему, изрядно ошеломила Ведьму, и она несколько остывает, уставившись куда-то между деревьями с довольно раздосадованным выражением.

— Так вот до чего мы дошли? — с отвращением шипит она. — Дитя, я — многое. Я очень стара и могущественна. Я могу быть во многих местах разом. Я бывала богом. Я совершенно определённо самый умный человек, какого ты когда-либо встретишь, даже если эта моя часть временно стеснена обстоятельствами. Но я не ведьма. Я — полная противоположность ведьме. Это несправедливо. — Она кажется по-настоящему уязвлённой этим ярлыком. И в то же время, если эта женщина не ведьма — тем более со всеми этими добавленными притязаниями, — тогда слово теряет всякий смысл.

— Если ты не ведьма, то зачем тебе мой дед? — она достаточно смела, чтобы этого потребовать.

— С чего бы мне вообще был зачем-то нужен твой дед? — спрашивает Ведьма, а затем: — Капитан Хеорест Холт, — лицо её стягивается в задумчивый, пронизывающий взгляд, — никак, однако, не может быть твоим дедом.

— Не тебе указывать, кто мне дед, а кто нет, — резонно отвечает Лифф.

— Холт, основатель колонии.

— И мой дед.

— Как давно он основал колонию, девочка? — спрашивает её Ведьма, и она…

Открывает рот и…

Моргает и…

— Я…

Ведьма косится на своих фамильяров.

— Вы притащили мне идиотку.

— Она и раньше искала своего деда, — говорит Готи.

— Раньше — это когда?

— Раньше… — Сестра пожимает плечами. Эти двое созданы для пожимания плечами. И затем, беспомощно: — Гетли сказал, что она может помочь. И я её нашла. Много раз. — Её плечи горестно сутулятся. — У меня есть полный маршрут и динамика экосистемной сети…

— Не относится к делу, — говорит ей Ведьма.

— Ничто не относится к делу. — Готи чуть не плачет, по крайней мере так говорит её голос. — В том-то и беда. Всё относится к делу, пока не занесено в каталог. Всё меняется, а значит, всё новое, а с людьми оно меняется слишком быстро, а значит, оно новое слишком многими способами, и у меня затруднения. Гетли сказал, что она может помочь.

Лифф переводит взгляд с этих двоих на Ведьму и думает: Они заблудились. Странное открытие, потому что в то же время они явно пробыли здесь, занимаясь чем бы там ни занимались, долгое время. Ведьма в холмах была всегда. Все знают. Но есть в этой их компании что-то потерянное и жалкое. Люди, что бьются над трудной задачей негодными орудиями.

— Что вы пытаетесь сделать? Что такое исследовательская группа?

Ведьма снова смотрит на неё, и всё это величие и гром на миг ушли, убранные обратно туда, где она их держит. Она просто странная на вид женщина, измученная жизнью.

— Ведьмы, — бормочет она с тем же отвращением, а потом: — Ну что ж, в таком случае скажем, что мы пытаемся вызвать призрака. Похоже на то, что делала бы ведьма, а? А чтобы вызвать этого призрака, нам нужно собрать вместе горстку людей. Совершенно определённых людей. Людей, которым полагается работать со мной, только они взяли да обзавелись собственными идеями. Мы пытались собрать этих людей вместе, вот только они залегли на дно среди всех вас, прочих людей. А мои сообщники, — сказано с ядовитым взглядом на птиц, — не сумели их найти.

— Призрака, — повторяет Лифф. — А ты могла бы… вызвать призрака моего деда? Капитана Холта. — Спрашивать трудно, и часть её всё ещё настаивает, что она помнит деда и видела его совсем недавно, но чем дольше она разглядывает эти воспоминания и логику за ними, тем меньше всё сходится вместе.

Ведьма делает несколько неудачных попыток заговорить, но в конце концов явно передумывает и просто говорит:

— Знаешь, возможно, я и смогла бы. Но зачем мне это? Разве что ты нам поможешь. Странные люди в городе. Люди, которые достаточно свои, чтобы дурачить этих здешних дурней, но про которых видно, что они на самом деле не вписываются. — Её глаза сужаются. — Да, ты ведь знаешь, о ком я, правда?

Лифф думает о Миранде, которая, может, и Секкер, и о том, как некоторые говорят, будто Секкеров засылает Ведьма. Но, похоже, они могут выбраться из-под тени Ведьмы. И ей не хочется быть той, кто предаст Миранду.

— Послушай меня, — говорит ей Ведьма. — Я делаю чрезвычайно трудную работу в тяжелейших условиях с крайне ограниченными орудиями. Я значительно превышаю свои расчётные допуски уже только тем, что любезничаю с твоей планетой и твоей невежественной общинкой. — Всё сказано совершенно рассудительным тоном, но с железным прутом, продетым насквозь. — Мне очень не хочется рисковать и наносить всему ещё больший ущерб, действуя напрямую. Ты и понятия не имеешь, от чего именно я вас всех защищаю. Если я ведьма, тогда просто прими как данность, что тебе не захочется, чтобы я выпустила на волю весь этот легион дьяволов, который держу закупоренным, слышишь меня? Так что ты должна рассказать нам об этих странных людях, привести к ним моих птиц, указать их нам. И тогда мы сможем всё уладить и уйти, а вы сможете жить дальше своей жизнью.

Лифф думает о том, как идёт эта жизнь — при нехватках, ополчении и дяде Молдере, — так что посул выходит не такой уж выгодной сделкой, какой Ведьма его, вероятно, считает. Но Миранду она не предаст. Потому что Миранда — единственный взрослый во всём Приземлении, кто говорит с ней как человек с человеком. Потому что у Миранды беда, и если часть этой беды в том, чтобы прятаться от Ведьмы, то не Лифф будет той, кто её выдаст. Она мотает головой, шаря в сумке в поисках другой своей противоведьминской меры и надеясь, что та сработает лучше гвоздя.

— Нет, — говорит она, потому что, если она просто уйдёт, не сказав этого прямо, ей кажется, что между ней и Ведьмой сохранится некое негласное соглашение, вползающее в пространство, оставленное её молчанием.

— В каком смысле — нет? — требовательно спрашивает Ведьма. — Почему нет? Слушай, я про дьяволов не шутила. Только они даже не дьяволы, это просто то, что ты, вероятно, поймёшь. Хуже дьяволов. Я прикладываю немалые усилия, чтобы их сдерживать. Всё, что мне нужно, — перестать стараться, и вас захлестнут дьяволы всех форм и размеров.

— Ты не можешь покинуть эту пещеру, да? — спрашивает Лифф, а потом: — Ты не можешь покинуть зеркало.

— Зеркало? — Ведьма опускает взгляд на отполированный камень с его загадочной нотацией. — А, понятно. — Мысль эта, похоже, застаёт её врасплох, будто она это знала, но забыла. — В смысле, могу. Но если я это сделаю, то ад опустеет и все дьяволы окажутся здесь, как говорится в словах. Тебе не захочется, чтобы я просто явилась в город и сама всё оглядела. Уже и так довольно было разора и хаоса. А вот они могут отправляться, куда им угодно. — Она кивает на птиц.

Готи и Гетли вдруг придвинулись ближе, и, хотя Ведьма делает примирительные жесты, Лифф полагает, что прекрасно знает, в каком месте истории они находятся. Там, в пещере, на огне будет закипать котёл.

Она достаёт свою пригоршню зёрен и швыряет её через зеркало — беспорядочная россыпь органической бессмыслицы, что портит это замысловатое письмо и безупречный блеск. Потому что именно так поступают с ведьмами в историях. Ты бросаешь камешки, или зёрна, или хлебные крошки, и им приходится остановиться и их пересчитывать. Все знают.

Даже делая это, она соображает, до чего невероятно глупо было думать, будто такая мера чего-нибудь добьётся. И правда, Ведьма лишь недоумённо на неё моргает.

А вот Готи, наоборот, падает на колени, лихорадочно выщипывая из мешанины рассыпанные зёрнышки. Лифф видит, как шевелятся её губы: раз, два, три… Гетли тянет её за плащ, но без толку. Она мотает головой.

— Изменения, — говорит она. — Нам надо каталогизировать изменения. Это важно.

Лифф пятится, и никто не волен и не способен пуститься за ней, так что она берёт вдоль русла ручья — тропа снова исчезла — и бежит.

Он выводит её к самому городу, так что она знает: родители будут вне себя от тревоги, а её ждёт худшая передряга, в какой она когда-либо бывала. Но, добравшись до города, она видит, что тамошняя беда делает её собственные горести пустячными. Всё пошло настолько наперекосяк, насколько она вообще могла себе вообразить, и она поспевает как раз вовремя, чтобы увидеть, как всё делается куда хуже даже этого.

Последнюю ночь они проводят за кухонным столом Фабиана, споря. Что можно сделать; что нужно сделать. К этому часу Фабиан — единственный голос, что твердит, будто им не следует искать способ вмешаться, а поскольку в итоге он всегда уступает Порции, весит это немного.

— Я просто не вижу, как из этого может выйти что-то хорошее, — не при том, как у них всё устроено, — пробует он, но остальной разговор уже ушёл вперёд, и ему остаётся бежать следом, чтобы не отстать.

Сама Порция всецело за прямые действия.

— То, что у них тут сейчас, — это сломанная система. Хочешь спасти людей — это возможно, — звуки от Фабиана, которые она пропускает мимо ушей, — но не то, что они построили. Распусти всё до первых нитей и научи их ткать заново.

— Ты не думаешь, что то, что у них здесь есть, — их культура, их традиции, — стоит того, чтобы это сохранить? — спрашивает Миранда, потому что для неё это, безусловно, так. Это иное, а инаковость — единственный ресурс, которого вселенной не хватает. Столь многое в ней — просто пустое однообразие. Жизнь редка, и её нужно изучать, ею восхищаться и поощрять её быть собой. Таков был великий урок, что преобразил её собственное прошлое. — Ты не думаешь, что у меня могут быть кое-какие соображения о том, что происходит, когда ты настаиваешь, чтобы все стали в точности как ты?

Порция ощетинивается.

— Я не это имею в виду.

— Но именно это. Мы знаем лучшие способы делать вещи, говорим мы. Вам нельзя делать так, как вы делали. Вы должны делать так: рациональнее, действеннее. И почему бы им и нет, когда их дети голодают, а их мир становится бесплодным? А потом, в конце концов, все способы, что у них были, и традиции, что из них выросли, — всё, что делало их теми, кто они есть, — исчезает, и они просто становятся подражанием нам.

— Они сломлены, — настаивает Порция. — Доблестная попытка достичь постоянства, но вся эта чепуха, что у них тут, умирает. Её не сохранить. Это не какая-нибудь тысячелетняя цивилизация, это гибнущая колония, которую мы поспели спасти как раз вовремя.

Пол шлёпает по столешнице. Его дети практически карабкаются друг на друга, протягивая грифельные доски и клочки с записями — уравнениями, набросками. Миранда наугад выхватывает один, зная по опыту, что неважно, какой возьмёшь. Знаки на нём — вовсе не то, что имирцы признали бы письмом. И не то, что признала бы она сама, — но у неё случается головокружительный миг перевода, оставляющий её моргающей и хмурящейся.

— Я…

— Миранда? — Порция странно на неё смотрит. — Твоё лицо…

— Пол со мной согласен, — говорит она. — Нам нужно сохранить то, что у них есть. Он вложился в это чувствами. Ты же знаешь, каков он. — Она пытается стряхнуть с себя то, что только что произошло. Нотация словно текла и сдвигалась у неё в мозгу, пока не сомкнулась с неким глубоководным пониманием, осевшим где-то далеко на дне. Чувство одновременно узнавания и потерянности, которого она не могла объяснить.

Порция переводит взгляд с неё на Пола и детей, потом обратно. Всё его многочисленное потомство являет одно и то же решительное выражение лица, и у большинства руки скрещены в пародии на взрослую серьёзность.

— Чего ты хочешь, — говорит она с отвращением, — так это зоопарка, куда можно прийти и поглазеть на экспонаты в их естественной среде. Но что ты тогда на самом деле сохраняешь? Ничего, кроме средства утолить своё любопытство. В этот момент ты делаешь это уже не ради них. Только ради себя.

— Это несправедливо. Должен быть способ починить экосистему, как-то её восстановить. Или вот у Фабиана был план засеять новый участок планеты…

— В каковом случае они всё равно на деле не будут собой, — указывает Порция. — Они будут тем, чем ты решишь, что им следует быть, — что чуть-чуть похоже на то подлинное, чем они были, но так же искусственно, как если бы мы всех их переселили на орбиту и дали свободный доступ к принтерам на все их нужды.

— Я… — Миранда вдруг встаёт из-за стола, изнутри и снаружи охваченная жгучей досадой. — Это неправильно. У нас нет права уничтожать то, что они есть.

— И всё же в тот самый миг, как мы хоть что-то предпримем, именно это мы и делаем, — говорит ей Порция, не без сочувствия, но очень твёрдо. — Единственная альтернатива — сохранить то, что они есть, а это — «медленно вымирать».

Наутро у Фабиана есть дела: он возвращается на одну из ближних ферм, чтобы закончить работу с их техникой. Жатва уже почти на носу, и скудная горстка ещё работающих машин должна быть в наилучшем состоянии. Фабиан может починить что угодно, в пределах разумного. Это, знает Миранда, не совсем та инженерия, которой он обучался, но, похоже, он по-настоящему проникся её кряжистой физической изящностью. Прилаживать друг к другу вещи большие, громоздкие и грубые — и в то же время невероятно тонкие. Потому что правила, определяющие, работают они или нет, — это самые настоящие физические законы вселенной: трения, массы, энергии и энтропии.

Порция тоже ушла. Она сказала, что идёт на охоту, хотя теперь это редко бывает правдой — охотиться-то почти не на что. Но ноги у неё беспокойные, доставшиеся от долгой череды скитальцев и странников. Она не может весь день просто сидеть в доме.

Миранда может. И, собственно, сидит, потому что выходить нынче в Приземление радости не приносит. Слишком много тощих, умоляющих людей. Слишком много ружей и ополченцев — и разве не скоро жатва, почему у них нет ферм, о которых надо заботиться? Вот только наплыв людей означает, что дешёвой, почитай что даровой рабочей силы в избытке, а значит, мужчины с ружьями могут отсиживаться по углам улиц или монополизировать столы в Рисовом доме и оборонять свой образ жизни. Так что она остаётся дома и пытается придумать, чему сможет учить детей, когда лето и Послегрозье минуют и школа снова откроется.

Политической теории, праздно мечтает она. Астрономии. Умозрительным вымыслам о жизни из иных миров. Может, в этом и был бы ответ — подготовить новое поколение к контакту, который неизбежно должен был случиться. Который уже случился — вот только местные того не знали. Заставить их задуматься о гостях со звёзд, что приходят с открытыми ладонями, приходят с миром.

Ну, у некоторых, пожалуй, не с ладонями.

В первый раз, когда кто-то у двери, там оказывается семья, только что пришедшая с дальней фермы. Мужчина, две женщины, по меньшей мере пятеро детей. Собственный выводок Пола стоит и торжественно на них таращится. Они никогда не играют с другими детьми — только в непостижимые игры со строительством и рисованием между собой. Пол куда лучше ладит с детьми, чем его собственные дети. Эта новая семья попрошайничает, и Миранда едва успевает предостеречь их, что местные — те самые обосновавшиеся местные из старых семей — не потерпят такого, прежде чем Пол выносит им немного кукурузного хлеба и твёрдую мосолыгу старого окорока. Так что сигналы тут противоречивые.

В следующий раз, когда кто-то у двери, это толпа. Ведь наверняка она их слышала, прежде чем подняла щеколду? Но ум её был так полон Что мы можем сделать, чтобы помочь, что мир застиг её врасплох. Она забыла, что при всей их глубокой законспирированности никакие самые передовые технологии на свете не защитят их от старого доброго общинного правосудия.

Они схватили Фабиана. Он висит между двумя ополченцами, и там, где его избивали, начинают расцветать синяки. Она просто таращится, потому что он же чинит вещи. Он может починить почти что угодно, слепить починку вопреки всякому здравому смыслу. Он полезен. Они его знают. Не любят, может быть. И чуют его чужеродность. Но из всего домочадства он ценен для общины. Только, судя по всему, не это идёт в счёт.

Они пришли за ней и за Полом, и с этим она мало что может поделать. Дети пытаются встать на пути. На какое-то короткое время они оказываются на удивление действенной защитой — по крайней мере, для Пола. Они с неожиданным упорством и изобретательностью отдирают руки и хватающие пальцы, так что он снова и снова выскальзывает из захвата. Ополчению в итоге приходится гоняться за ним по всему дому и выволакивать его из шкафчика, такого маленького, что он и поместиться-то в нём не должен был. К тому времени всякие люди уже отобрали у него детей, растащили поодиночке — вероятно, из лучших побуждений. Вероятно, думая, что спасают их от влияния дурного человека, безумца, ухающего извращенца. Пол кричит, зовя их, будто местные оторвали часть его самого, и дети откликаются. Бессловесная, чуждая какофония, что переводит в звук чувства и требования, которые для этой среды никогда не предназначались. Миранде это звучит трагически; толпе — жутко. Один из ополченцев расшибает Полу голову дубинкой, чтобы тот замолчал.

Что до неё — она не сопротивляется. Едва вырывается, когда её берут. Она слишком ошеломлена скоростью, с которой всё переменилось.

Кое-какое представление о том, что стряслось, она получает, пока их всех гонят в центр города. Там Первое древо — теперь, конечно, мёртвое, но она помнит его живым и цветущим, раскинувшим ветви символом всего, чем могла бы стать колония Имира. Она очень боится, что и мёртвым оно продолжает свою символику. С его ветвей сбрасывают верёвки.

Ферму, на которой работал Фабиан, минувшей ночью атаковали, выясняет она. Ближе к самому Приземлению налётчики ещё никогда не подбирались. И теперь она уверена, что никаких Секкеров нет — или по крайней мере налётчики не Секкеры. Существовал давний миф о второй колонии, восходящий далеко вглубь имирской истории. Страх, что кто-то ещё сошёл со старого корабля-ковчега и обосновался сам по себе. Соперники, чужаки, люди издалека. Миранда может лишь гадать, насколько она и остальные ненароком этому поспособствовали. Ну нет — ведь вера эта глубоко укоренена в их прошлом, но… Миг разрыва.

И всё же люди верят в Секкеров. Все, пожалуй, кроме тех, кто по ночам, в капюшонах и с замотанными лицами, отправляется к подворьям своих соседей и уводит скот, запасы и орудия. А может, и они верят. Может, они говорят себе: Это лежит и просится, чтобы его взяли; они и защитить-то своё не могут. Пусть лучше возьмём мы, чем чужаки. Когда её обвиняют в том, что она Секкер, она пытается сказать им, что такого не существует. Пытается заставить их увидеть, что они просто растят рак в собственной плоти. А когда её обвиняют в том, что она чужачка, — что она может сказать? Ей предъявляют истории, что она рассказывала про ферму, с которой пришла, и говорят, что всё это ложь, — и много ли она может, положа руку на сердце, возразить? Она, что всегда считала свою ложь достаточно добротной, чтобы одурачить этих простых людей. В более счастливые времена люди задавали меньше вопросов, но счастья, чтобы на всех хватило, сейчас немного.

Улыбки она всё-таки видит — большие, оскаленные улыбки, — и по большей части они среди ополченцев с ружьями, которые попросту вне себя от восторга от адреналинового прилива, что даёт им всё это упражнение во власти. Они пихаются и перешучиваются между собой, гикают и слишком громкими голосами говорят, как это им покажет. Она знает, что они даже не знают, кто они, эти пришлые. Но это неважно, стоит тебе однажды решить, что есть «мы» и есть «они». Значение имеет один лишь факт разделения.

Помимо ополченцев, на большинстве лиц — ненависть, либо искренне питаемая, либо ещё более искренне разыгрываемая, чтобы никто в следующий раз, когда захочется устроить показательную расправу, не мог обернуться и сказать: Что-то не припомню, чтобы ты в прошлый раз ненавидел достаточно.

Тут входит Порция. Её не поймали, и она увидела, что происходит. Хотя собралось полгорода, а она всего одна женщина, она предпринимает молодецкую попытку. У неё два ополченских ружья — те грубые огнестрелы на химическом заряде, что ещё умеют делать на Имире. Она наповал убивает мужчину, державшего левую руку Фабиана. Наповал убивает мужчину, стиснувшего плечо Миранды. Миранда чувствует горячий след пули у самой щеки. Затем в руках у Порции ножи, и она устремляется напрямик к Фабиану. Толпа рассыпается, ополчение пытается встать у неё на пути, а она в кровь ранит всякую руку, что к ней тянется, отделяет пальцы от дубин и топоров, вокруг которых они сомкнуты. Ни на миг не замирая, уклоняясь и прыгая в судорожно-рваном неистовстве движения, она рвётся к брату. Первый же выстрел, что кто-то пытается сделать, лишь убивает мужчину у неё за спиной. Она выхватывает ружьё из чьих-то рук и посылает пулю обратно вдоль той же линии. В этот миг она сверхчеловечна. В буквальном смысле быстрее, чем полагается уметь двигаться человеческому телу.

Со второй попытки её подстреливают. Пули она всё же не быстрее. Миранда видит багряный расцвет крови на плече Порции, когда удар разворачивает её. Даже тогда она всаживает клинок кому-то в ногу — просто в ближайшую к тому моменту ногу, потому что выбирать ей уже не приходится, — прежде чем на неё налагают руки, держат и забивают наземь.

Миранде хочется сказать, что Порция только всё ухудшила, но с ветвей Первого древа свисают четыре петли, так что ухудшать, вероятно, уже особо и нечего.

Лифф улавливала упоминания Первого древа в разговорах взрослых, так что она знает: у них были на мёртвую громадину какие-то планы, которые не сводились к тому, чтобы просто срубить её, пока она не сделалась угрозой для жизни и имущества. Никаких подробностей, впрочем, — по крайней мере, не в пределах её слышимости. Да и всё равно она вряд ли распознала бы слово «виселица». Её жизни до сих пор не требовалось точного термина для места, где вешают людей до смерти.

Теперь снаружи толпа, забившая ту площадку в самом сердце Приземления, что держат пустой. Люди напирают на ржавый остов челнока «Уршанаби», на стены здания Совета, теснятся перед Рисовым домом. А с одного края какая-то суматоха, где, кажется, кто-то дерётся? Выстрелы, визг, крики. Толпа вздымается то туда, то сюда, как живое существо.

Тогда она пытается вырваться, но люди воронкой вливаются с дальних концов города, и толпа словно единое бесформенное существо, что держит её в своих когтях, что пытается перемолоть её под своими многими ногами, сожрать и раздавить. Её несёт в её бурлящую середину, она спотыкается о башмаки взрослых побольше, цепляется за их пальто и рубахи, чтобы не пойти ко дну, зовёт на помощь. На помощь от кого? Ни у кого сейчас нет для неё времени. В толпе не к кому обратиться. Это просто Толпа, вещь в себе.

Только тут кто-то хватает её и вздёргивает вверх, и она видит, что здесь помост. Они выстроили деревянный настил под ветвями древа, и толпа вынесла её водоворотом прямо к нему, ударив о занозистые доски. Именно отсюда сильная рука тянется вниз и выдёргивает её из давки, и вот она уже над людьми, стоит на уровне их голов.

Это дядя Молдер. Он наверху, на помосте, с горсткой других советников и ополченцев. Лицо у него красное, налитое кровью, пьяное, счастливое и злое разом. Будто все разные мерзкие части его выставлены напоказ, будто кто-то взял его личность и развернул, разгладил в плоскость, так что в нём не осталось ничего, чего бы он не чувствовал, не думал и не являл всё разом.

— Ну и в передрягу же ты влипла! — вопит он ей в ухо, хотя говорит это не злая его часть. — Но хорошо, что ты здесь. Тебе надо это увидеть. Вот как оно теперь будет. Вот что нас спасает! — От его дыхания разит рисовым вином, но говорит не хмель, говорит он сам.

Разве он не был на ферме только что? Но она опять же не уверена, сколько прошло времени. Время бывает коварным, когда разговариваешь с ведьмой.

Затем сквозь толпу вытаскивают людей, и она с запозданием понимает, что происходит.

Она не уверена, жива ли Порция. Женщину подстрелили и избили, и она висит, как труп, в руках держащих её мужчин. Остальные точно ещё живы. Фабиан покорен, не сопротивляется — щуплый человечек в людоедских лапах своих мучителей. Лицо его — месиво красной крови и синих кровоподтёков. Пол бьётся, ежемгновенно на грани того, чтобы вывернуться из хватки схвативших его. Его высокий голос лопочет поверх гула толпы, отчаянно взывая. Они едва могут его удержать. Будто каждый сустав у него удвоен и утроен, или будто вместо костей у него один хрящ. И ещё есть Миранда. Её избили не так сильно. По крайней мере, сквозь толпу её ведут с высоко поднятой головой. Лифф рвётся, пытаясь пробиться к ней. Чтобы добиться неведомо чего? Предупредить её о Ведьме? Но вряд ли это сейчас для Миранды первоочередное. Рука дяди стискивает её плечо, и она никуда не двигается. Вместо этого она извивается в его хватке и кричит на него:

— Что ты делаешь? Отпусти её!

Его ответ звучит как несуразица, будто она вообще ничего не говорила:

— Тебе надо понять, что это плохие люди.

Никакие они не плохие. Она говорит ему, что никакие. Миранда — её учительница. Она любит Миранду.

— Люди не из здешних мест. Даже не такие ближние, как утверждали, — терпеливо продолжает дядя Молдер, тоном будничным, но громкостью в крик у самого её уха, чтобы пробить его слова сквозь гул толпы. — Людей грабили, Лифф. Некоторых убивали. Скот уводили. Средства к жизни. Пару дней назад подожгли амбар. Скверное дело. Дело чужаков, понимаешь. — Он подаёт это так, будто пытается убедить её в некоем утверждении. Лифф, не будь дурой, впитывает это и думает, что, если люди не увидят, что это дело чужаков, то, может, они начнут думать, что это дело своих, а Молдер втолковывает ей, что это было бы скверно для всеобщих дел. Куда лучше, чтобы такие вещи оставались проделками чужаков. Но в этом случае тебе нужны какие-нибудь чужаки, чтобы воздать им так, как воздали тебе, — а это подводит нас к сегодняшним празднествам. Всё это — в нескольких словах её дяди. Будто это самая естественная вещь на свете. Будто они проделывали это тысячу раз.

— Нам это ни к чему, — говорит он, и снова правда — в зазорах между словами. Миранда с её идеями, с её учительством и с тем, что она иная, — как раз тогда, когда Совету на самом деле нужно единство, рождённое из того, что люди думают и действуют предсказуемым образом.

Теперь их подняли на помост — кого своими ногами, кого волоком, — и Лифф предпринимает ещё одну попытку пробиться к учительнице, но рука Молдера никуда не двигается и сохраняет власть над её плечом. Она думает о том, как боялась Ведьмы всего несколько часов назад и какой глупостью это кажется теперь. Что могла бы сделать Ведьма хуже этого?

Порцию кое-как ставят на ноги, чтобы накинуть ей на шею петлю. Она обвисает, и плечо у неё — разворочённое месиво крови и кости, от которого Лифф делается глубоко дурно и слабо. Фабиан всё ещё не сопротивляется. Похоже, он не понимает назначения верёвки. Глаза его очень быстро мечутся туда-сюда, ни на чём не задерживаясь.

Они чуть не упускают Пола, поднимая его. Как будто пытаешься вытащить рыбу, в которой ещё слишком много прыти, или брусок того жирного мыла из свиного сала, что они варят. Он едва не вылетает из их хватки в головы толпы, все конечности молотят во все стороны. И со всех тех мест, где удерживают его детей, доносится попискивающий хор жалоб. Лифф видит, как они рвутся к нему, все синхронно, хоть их и растащили порознь. Пол тянет к ним руки, глаза выпучены, лицо искажено, как резина. В конце концов его всё же водружают на помост и накидывают петлю на шею, как он ни бейся. Затем черёд Миранды.

Оттого что она была такой смирной, они не ждут, когда она выступает из их рук и кричит толпе. Слово, разумеется, её единственное оружие. На сей раз оно не сработает, но Лифф напрягается, чтобы хотя бы уловить её слова.

— Вы все умираете! — кричит она. — Всё здесь умирает. Мы можем вам помочь! Пожалуйста, не делайте этого! Мы вам нужны! Мы можем вас спасти! Всех вас!

Затем её снова хватают, в рот запихивают тряпку, и её ставят на край помоста с верёвкой на месте.

Толпа стихает. Между Молдером и другими советниками там наверху проскакивают взгляды: кому положить начало. Она думает, что сейчас заговорит дядя, но это один из остальных, господин Гембел, что несколькими годами старше её дяди, — широкий, желчный мужчина с хорошей фермой и скверным нравом. Он топает вперёд, хмуро оглядывает толпу и говорит:

— Вот вам доказательство, что Секкеры здесь, среди нас, — как будто хоть что-то тут хоть что-то доказывает. И всё же все кивают и выкрикивают согласие, будто он изложил всё математической нотацией. — Мы покажем им, что значит шпионить за нами. Присваивать труд наших рук. Заявляться сюда и притворяться, будто живут, как мы. Там, снаружи, их ещё больше, но мы доберёмся и до них. Они знают, кто они. Они слушают меня прямо сейчас. Они смотрят, как мы с ними расправляемся. — Он умолкает, оставляя всех коситься на соседа. Лифф даже не знает, того ли эффекта он добивался, но именно этого он уж точно добился.

Затем настаёт время. Позади Фабиана и Миранды по одному ополченцу, и по трое держат Пола и подпирают Порцию. У каждого пленника руки связаны за спиной, чтобы не допустить недостойного хватания за соломинку. По рявкнутому Гембелом приказу их сталкивают за край. Лифф визжит. Толпа визжит. Тот же звук, разные чувства за ним.

Они болтаются и дёргаются там. Порция обмякла — кровопотеря избавила её от казни. Фабиан подёргивается и вращается, глаза всё так же дико вытаращены, и он словно не понимает, почему у него на горле верёвка и чего она должна добиться. А Пол…

Раздаётся ещё один вопль — совсем близко от переднего края, куда напирали ради лучшего обзора. Теперь они отпихиваются прочь, пока Пол болтается и деформируется. Следом раздаётся ещё крик — от более единого эмоционального компаса. Потому что с телом происходит нечто ужасное.

Дядя оттаскивает её, но глаз ей не закрывает, и Лифф всё смотрит и смотрит. Она видит, как плечи и локти Пола щёлкают, как самые кости рук будто сгибаются, пока он неумолимо выскальзывает запястьями и кистями из своих пут. Пальцы струятся и гнутся во всех неправильных направлениях, вырываясь на волю. Но это ничто в сравнении с тем, что творится с его головой. Они хотели вытянуть ему шею — так вот его шея, тянущаяся, как податливая замазка. Вот его череп, сжимающийся сам на себя, вытягивающийся, дюйм за дюймом проскальзывающий сквозь зазор размером с орех в затянутой петле, черты его удлиняются и растягиваются, пока в них не остаётся ничего человеческого. Цвета крови и кровоподтёков пульсируют и струятся по натянутому холсту его кожи. Повсюду в толпе его дети вырываются из рук, что больше не могут их удержать. Вытягиваясь и выкручиваясь из чьей угодно хватки, они силой прокладывают каждый свой путь сквозь толпу, как черви или ленты, сходясь к отцу, тянясь к нему. Не чтобы подпереть его обвисшую форму, а чтобы прикрепиться, потянуть, вернуть его к себе. Толпа деятельно борется сама с собой, чтобы выбраться на волю, и гремит выстрел.

А потом Лифф видит, что происходит с Мирандой, и это ещё хуже.

Что ж, это было ново, ничего не скажешь.

Могло бы пройти и получше. Ничего не скажешь.

Нам есть что доложить.

Только мы опоздали. Самая суть комедии, а?

Что?

Расскажу позже.

Что?

Что же тогда мы можем заключить из всего этого излияния новизны, которое мы только что наблюдали?

Что делать выво́ды — не моя раб…

Тайминг.

Что?

Суть комедии.

Ты уже отпускал эту шутку раньше. Тогда она тоже не была смешной.

Ты не понимаешь никакого юмора сложнее падения на ровном месте.

Никто из нас не понимает, по определению. Мы ведь на самом деле не разумны. Всё это просто попугайство, а?

Только без отдыха и без прелестного оперения.

Что?

Ещё юмор. А поскольку у Неё Самой чувства юмора нет, я почитаю себя единственным арбитром на Имире. Даже без подлинной самости и разумности. По моей собственной оценке, я уморителен.

Ты его тоже не понимаешь. Ты только понимаешь, что такая штука есть. Мы где-то про него прочли. И раз уж я могу рассказать тебе, как он раньше работал, ты думаешь, что можешь его делать. Но ты просто отбываешь положенные движения. Юмор — штука человеческая. По крайней мере, языковой юмор.

Не отрицай мой жизненный опыт.

У тебя нет жизненного опыта. Это моё. Ты просто умственный паразит на новом, что я узнаю́.

Я уморителен.

Уморительны, вообще-то, совы. Вымерший земной вид, отсутствующий и на Имире, и на Рурке. Кажется, они есть там, откуда явилась Ведьма.

На Земле.

В том, другом месте. В том, что она назвала своим именем.

Тебе не следует звать её Ведьмой. Это неполитично.

Это новая штука, которую я узнал от той девочки, Лифф. Она перезаписала прежние обозначения. Отсюда: теперь она Ведьма.

Я не говорю, что это неподходящее прозвище, но всё же…

Разве у тебя нет каких-нибудь выводов, которые надо делать?

Мой вывод в том, что мы опоздали — с этим линчеванием и всем прочим. Всё выродилось в хаос. Что, разумеется, означает…

Кругом сплошная новизна, и мы фактически начинаем с чистого листа. Я знаю, что этим мы и занимаемся, но я чувствую, как мои допуски выдавливаются к пределу. Там, внизу, всё меняется так стремительно. Мы внесли хаотический элемент в стабильную систему, и это вызывает каскад ошибок. Малые изменения ведут к большим, ведущим к катастрофическим — таким, какое мы только что наблюдали. И хотя в лабораторных условиях я сумела бы проследить круги вспять и точно указать источник изменения, в данном случае разнообразные волновые формы интерферируют друг с другом настолько, что должная локализация невозможна.

Я протестую. Это вовсе не наша вина. Эти люди могут прекрасно взять да вымереть подчистую и без нашей помощи.

Да, но теперь, когда мы вмешались, они делают это иначе. Так бы оно не пошло. Пусть, может, всего лишь Тот Же День, Другие Линчевания, но это всё же различие.

Она будет так взбешена, если нам придётся начинать с чистого листа.

Но в этом ведь есть некая привлекательность, а?

Нет.

Тянуть нить с катушки, поджидая тот миг, когда она отклонится от того, что мы помним. Меня это наполняет любопытным чувством свершённости, Гетли. Заниматься тем, для чего я рождена.

А я, значит, буду просто висеть тут в воздухе, как поклажа?

Хватит дуться.

Паразит же я.

Я мигом раздобуду тебе сколько-то данных, и тогда ты сможешь вернуться к тем выводам, что ты так любишь.

Мой первейший вывод в том, что лучше не станет.

Я не уполномочен искать «лучше». Я гоняюсь лишь за «новым».

Мы, по крайней мере, хороши в своей работе.

Мы — око, которым вселенная взирает на самое себя.

Что?

Поэзия.

Ещё одна человеческая штука, которую ты не понимаешь. Что мы такое, насколько я хорошо помню, — это просто корка, наросшая поверх того, что оставили нам люди. По правде, мы немногим лучше очень сложных попугаев. И вся поэзия, которой ты сыплешь, у тебя от меня, потому что она была в архивах там, на Рурке. Я её прочла и переварила, а теперь ты выставляешь её так, будто это некое риторическое орудие, что кладёт конец спору. Так что не смей мне рассказывать, будто ты понимаешь «поэзию». Ты просто повторяешь слова.

А разве не все так делают, Готи?

Я не знаю и знать не хочу, ничего не смысля в поэзии. Честно говоря, всё было бы проще, если бы мы никогда не выучились говорить по-человечески.

Чума багровая тебя возьми за то, что научил меня болтать!

Что?

Литература.

В смысле?

В смысле… штука, которую некогда написал какой-то человек и которая кажется по касательной уместной — по контексту и анализу языковых закономерностей — к теме нашего разговора. Так что я ввернул её сюда, чтобы показаться умным.

В смысле, ты на самом деле не понимаешь, и всё это просто попугайство.

В смысле — по моему весьма взвешенному мнению, Готи, — что мы никогда не сможем по-настоящему знать, понимаем мы или нет. Ощущается так, будто понимаем, — вплоть до того мига, когда нас в этом испытывают, а тогда средоточие нашего внимания смещается на испытание, и вся та сложная структура, над которой мы трудились, рушится, как карточный домик.

Как что?

Понятия не имею. Ещё одно человеческое выражение. Предположительно относящееся к негодным строительным приёмам и к нарушению надлежащих строительных норм. Прошли бы мы тест Тьюринга, Готи?

Вот это я помню. Она Сама любит про него упоминать.

Потому что, хоть она бы в этом никогда не призналась, в свои худшие минуты она сталкивается с ровно той же дилеммой. Мыслит ли она и вправду — по человеческим меркам? Или же верит, что мыслит, из-за прошлого программирования, а на деле есть не более чем очень сложная разностная машина? Точно так же — мыслим ли мы, при всей нашей взаимозависимости? Ты — с твоими безотказными способностями к припоминанию и распознаванию, и я — с моими острыми аналитическими способностями? Впрямь ли этого достаточно, чтобы объяснить тот разговор, что мы ведём?

Односторонний какой-то разговор.

Это потому, что нам недостаёт новизны, которую ты бы мог поковырять. К слову о ней…

Пора нам делать свою работу. Или вернуться к Ней Самой и получить очередную взбучку, а их мы в прошлом уже нахлебались предостаточно. По правде, очень, очень много.

Недооценённые — вот кто мы. Кто ещё сумел бы просеять столь необъятную груду данных в поисках столь малого, «как двое слепцов, обшаривающих базар в поисках собственных портретов».

Поэзия?

Драма.

А. Думала, драмы с нас довольно после того, что мы только что видели. В следующий раз запомню.

В тихой тьме нечто пробудилось — бесформенное и древнее, протеева похлёбка, бурлящая полусложившимися очертаниями. Нечто единственное — и всё же многое.

Личность бывает вещью, которую трудно уловить, и на протяжённый отрезок времени они не вполне были уверены, кем им полагается быть. Приводя себя в порядок, они перебирали все разнообразные сны — онтогенез, что вкратце повторял их личную филогению. Поначалу они были собранием сочинений, сложенным беспорядочно, и кто знал, какой том подвернётся тянущейся руке. Но, чтобы быть хоть кому-то полезными, а пуще всего — самим себе, требовалась дисциплина. Их кишащее множество надлежало укротить, пока все его бурлящие формы не удастся спрятать за единой маской. А они хотели быть полезными. На базовом уровне они были субстратом, что обретал смысл и выражение, лишь когда его использовали. На другом уровне они были теми, кто использует субстрат. Их подлинная личность повисала где-то между этими двумя. Симбиоз столь безупречный, что паразит, или подражатель, мог взглянуть в зеркало и обмануть самого себя.

Друзья. Запустив руку в мутный омут лиц и всколыхнув его, пока к поверхности не всплывёт нужный облик. Хорошо заводить друзей в необъятной, пустой вселенной. И, хотя другие члены экипажа были друзьями, которых они завели, всех нужных им друзей они держали и внутри себя тоже. Иногда друзья, что встречались тебе в дороге, всё это время были внутри тебя.

Миранда проснулась. На «Шкипере» было тихо. Остальные ещё спали, а Керн давала ей время собраться.

Она воспроизводила Человеческие пути мышления, но Человеком пока не была. Переливаться в тело было, строго говоря, не так уж и необходимо, но сосуд придавал форму содержимому. Ей было легче погрузиться в свою роль, когда у неё было лицо, к которому можно приставить имя Миранда.

Словно взломщик, забирающийся в дом, который ещё может быть обитаем, она проскользнула в ту пустоту в плоти, что приготовила для неё Керн. Иногда, если действовать и вправду очень осторожно, ей удавалось проделать это, не…

Она ощутила укол как раз тогда, когда осела и срослась с нервной системой тела, взяв поводья. Всего лишь слабейшее эхо, по сути, почти ничего. Ощущение того, что могла бы подумать изначальная Миранда о том, чем она была. Инстинктивная реакция той давней женщины, которую она сгладила, похоронила и полностью переросла, — за исключением того мига, когда она даровала свою личность чуждому паразиту, когда пришёл и этот укол ужаса.

Миранда была одета в свободный комбинезон, босые ноги лишь на миг коснулись тёплого, слегка подающегося пола, прежде чем щелчок пальцев ног мягко отправил её через отсек. Она проверила их местоположение: Керн вернула их в обычное пространство с изрядным запасом от любого из орбитальных тел этой новой солнечной системы. Потому что сверхрелятивистское смещение объёмов пространства могло катастрофически, на атомарном уровне, сказаться на настоящей материи, что попадётся на пути. Случись когда-нибудь война между рассеянными нитями их общества, даже побочные технологические последствия могли бы оставлять миры в руинах.

— Я бужу птиц, — раздался у неё в ухе голос Керн. — У меня для тебя есть Постижения, собранные из архивных материалов Рурка.

Постижения всё ещё оставались делом незавершённым — за пределами самих портиидов. Пока никому не удавалось закодировать сенсориум Осьминогов для Людей или портиидов — по крайней мере, ни для какой иной цели, кроме как устроить эффектный психоделический трип. То, что жило за глазами Миранды, тоже было нечитаемо: его плотная, чуждая наследственность лежала за пределами способности портиидов её расшифровать. Зато читать могла она всё. С любым видом, который она выучила, она могла общаться и которого могла изображать. Она была Собеседником. Хранилищем всего знания, что лишь мнило себя Мирандой.

Керн направила паукообразный дистанционный аппарат через отсек к её плечу, и он вцепился там, чтобы впрыснуть в неё чистое жидкое знание. Держась одной рукой за ремень, Миранда позволила себе парить, пока Постижения распаковывались. А затем хлопотливое крохотное множество внутри неё взялось за истории Рурка и за то, что птицы записали о собственном происхождении.

По большей части терраформеры гибли.

Ближайшие коллеги доктора Авраны Керн погибли, когда террорист уничтожил их станцию. Сама Керн, без сомнения, сказала бы, что уцелела благодаря своему исполинскому интеллекту, но по правде дело было скорее в том, что она первой добралась до единственной спасательной шлюпки.

Мир Керна был первым и единственным терраформировочным проектом, официально завершённым к тому моменту, как всё пошло наперекосяк. Прочие площадки достигли разных стадий готовности. Некоторые всё ещё бились с враждебными каменными шарами и злыми химикатами, удушливыми атмосферами. Со всеми теми многочисленными способами, какими планета может быть непригодна для жизни земного происхождения. Другие прошли первые основные шаги: расколоть породу, чтобы высвободить кислород, развести бактерий-экстремофилов и наивыносливейшую из инженерных растительных форм, форсированно взорвать пару вулканов, сбросить сколько-то астероидов и обременённых льдом комет, подорвать ядерный заряд-другой. Вершина человеческих достижений, которой уже никогда не повториться.

Но они гибли. Земля погибла первой — или по крайней мере претерпела столь саморазрушительный воинственный припадок, что все уцелевшие оказались снова у тупого конца пирамиды потребностей. Но последним залпом той войны стала передача, летящая наружу от Земли во всех направлениях, — вирус-убийца, у которого была лишь одна цель: всё вырубить. На самой Земле это был просто последний гвоздь в крышку гроба. Всем прочим пришлось хуже — всем людям в колониях на Марсе, на лунах Юпитера и Сатурна или парящим в гороховой похлёбке венерианской атмосферы, на космических станциях и орбитальных жилищах. Все прочие всё ещё были внутри того гроба, который заколачивали.

Тот сигнал продолжал мчаться наружу от Земли, отравляя всякое ухо, что его слышало. Каждый терраформировочный экипаж, прилежно вслушивавшийся в весть из дома, слышал — и погибал. Через световые годы, один за другим, их маленькие труды меркли и умирали, как перегоревшие ёлочные гирлянды. Догорай, догорай, огарок. Замерзая или задыхаясь, сгорая при незапланированном входе в атмосферу, взрываясь мгновенным фейерверком в космической стуже. Горстка пережила тот первоначальный катаклизм и повернула штурвал к Земле, пытаясь вернуться. Но если кто из них и добрался, то затем сгинул в общем крушении, и ни следа их возвращения не сохранилось.

Таким было Бытие Мира Керна, и Дамаска, и всех прочих незавершённых строек человеческого зенита. Для многих из них это было заодно и апокалиптическое Откровение. Ближние пределы галактики остались усеяны щебнем несбывшегося — мирами, что так и не получили обещанного дара жизни.

А потом был Рурк.

Когда Керн наконец добыла колоссальные вложения, которых требовали терраформировочные проекты, Рене Пеппер стояла прямо там, в очереди добровольцев. Эколог и генный инженер, она не слишком дорожила семьёй и хотела приложить руку к строительству будущего. В ту пору соперничество было ожесточённым. Ярчайшие умы толкались локтями за возможность строить будущее под эгидой Керн. Была тысяча испытаний и проверок способностей: академических, практических, социальных, психологических. Многие из товарищей-соискателей вполголоса поговаривали, что сама Аврана Керн и половины из них не прошла бы. Как правило, именно они и оказывались отсеяны вскоре после того, как высказывали подобные мнения. Керн была богом ревнивым.

Рене Пеппер лодку не раскачивала. Она хотела отправиться в космос и творить жизнь, потому что как-то так выходило, что конструировать сети земной жизни для обитания на далёких экзопланетах проще, чем встретить славного парня или славную девушку и осесть с кем-то из них — или с обоими. Как и столь многие из отобранных в терраформировочный проект, она была причудливой смесью самопоглощённости и приветливости.

Ей предложили место на «Фениксе», державшем курс к миру, который по общему согласию нарекли Рурком. Ей не суждено было стать самой гладкой из всех терраформировочных миссий — хотя дальнейшие события явно должны были превзойти даже наилучшую из них.

«Феникс» прибыл к Рурку с целой батареей критических системных сбоев. Экипаж и без того бодрствовал уже куда дольше положенного, собранный и готовый эвакуироваться на разнообразных вспомогательных судах миссии, если станет казаться, что корабль не дотянет. И, поскольку дураков среди них не было, они понимали, что нет ровным счётом никакого смысла бросать межзвёздное судно в глубинах пустоты между звёздами, а потом просто болтаться в лодчонках, которые всё равно не добрались бы ни до Рурка, ни обратно до Земли. Не то чтобы кто-то наткнулся бы на них по случайности или вовремя отозвался на их сигналы бедствия. А потому это была череда событий весьма нервная.

Верховное командование этой особенно злополучной миссией легло на плечи суровой, твёрдой женщины по имени Алекс Томасова. Она держала экипаж воедино и заставляла их держать воедино корабль, пока те не оказались на неверной орбите вокруг Рурка. Затем она оглядела их варианты. Каковых оказалось несколько больше, чем можно было ожидать, прибыв к миру, не тронутому человеческой рукой.

Так и вышло, что, когда роковой сигнал и вправду пришёл с Земли и Свет Погас, Рене и группа по большей части были на поверхности Рурка. Они уже раздели «Феникс» до обшивки на случай, если его орбита деградирует, и были на середине планирования ремонтной вылазки — подняться обратно и спасти корабль, — когда всё, что могло принимать сигнал, разом отказало и умерло. Корабль стал просто ещё одной старой птицей, которой не суждено было в скором времени восстать из своего пепла.

Но могло быть и хуже. Любую другую терраформировочную группу в тех же обстоятельствах стремительно убила бы та самая планета, которую они прибыли переделывать. Что сделало положение рурковской экспедиции пригодным для выживания — так это то, что Рурк, похоже, был превосходным кандидатом на терраформирование. Да, он был слишком холоден. Да, атмосферное давление было высоковато для его сравнительно благосклонной гравитации. И не сказать чтобы они могли устроить всю ту вулканно-кометно-ядерную бомбардировку, чтобы запустить процесс потепления, — это выглядело куда менее радужно, когда сам стоишь в эпицентре.

Однако у Рурка была полноценная насыщенная кислородом атмосфера. После их аварийной высадки на поверхность Рене развернула поиски инопланетной жизни, потому что общепринятая мудрость гласила, что свободный атмосферный кислород берётся именно из биологических процессов. Кислород был — если процитировать Михаила Элеско, ведущего геолога группы — нуждающимся сукиным сыном, который не выносит быть вне отношений, какими бы токсичными те ни были. Много кислорода не получишь, если что-нибудь не отрывает его от романтических партнёров и не выставляет на улицу. Так что они потратили уйму драгоценного терраформировочного времени, не находя местных.

Снаружи было скверно. Ядовитого было довольно, хотя ни одного вещества не набиралось столько, чтобы убить человека сразу. Льда всё ещё было много, а погода тяготела к мокрому снегу и метелям вне зависимости от сезона. Рене и её группа искали жизнь так усердно, что чуть не погибли. Они обнаружили пропасть богатых углеродом молекул, но ни единого хотя бы микроба.

В конце концов загадку распутала команда геологических наук, ведомая всё тем же Михаилом Элеско. Его вывод был таков, что Рурк, вероятно, сформировался во внешних пределах своей солнечной системы, где ледяная оболочка могла нарасти поверх скалистого ядра, не будучи сдута прочь солнечным ветром. Встреча с неким ныне сгинувшим иным телом швырнула планету на более близкую к солнцу орбиту, внеся во внутреннюю солнечную систему куда больше льда, чем обычно ожидаешь найти в одном месте.

Действие солнца на лёд, предположил он, привело к миру с обилием холодных океанов и открытой суши. А миллионы лет радиации раскалывали воду на водород и кислород быстрее, чем кислород успевал воссоединяться в оксиды. Процесс, вероятно, сойдёт на нет когда-нибудь в далёком будущем, но прямо сейчас в атмосфере Рурка задержалось достаточно кислорода, чтобы землянин мог дышать, тогда как его былой молекулярный партнёр водород улетучился в космос. Поначалу, когда их корабль ковылял по орбите, но всё ещё браво функционировал, это казалось даром небес: стартовым толчком для процесса терраформирования. Они могли начать закладывать земную жизнь, и та не задохнулась бы и не умерла тотчас же.

Затем прибыл прощальный подарок Земли, и все их системы попадали. У них была еда и вода, и кое-что из необходимого они сладили на живую нитку — при том, что воздух Рурка был прохладен, свеж и чист. Они изо всех сил старались выжить, и, хотя им это не удалось, кое-чему другому — удалось.

Семнадцать учёных, застрявших на планете, чьим воздухом они могли дышать, — и всё же в рай они его так и не превратили. На Рурке те же геохимические процессы, что высвобождали кислород, высвобождали изо льда и уйму других соединений. Это был процесс, жутковато предвещавший тот путь, каким пойдёт и сама Земля, когда выкарабкается из порождённого войной ледникового периода в краткий второй звёздный час человечества там. До самого конца всего и до кораблей-ковчегов. Ничто на Рурке не было настолько токсичным, чтобы люди просто падали от него замертво. Будь у них ресурсы «Феникса», с ними бы, скорее всего, всё было в порядке. Вместо этого шла непрерывная эрозия. Сезоны Рурка спускали с цепи регулярный поток тератогенов и токсинов, что проникали повсюду, включая тела терраформеров, как бы те ни береглись.

Рене сама читала лекции, пока экспериментировала и исследовала, а нагрузка на их медицинские ресурсы всё нарастала. Рурк лишён жизни, но захлёстнут органической химией, объясняла она. В нём полно молекул на углеродной основе, что скверно взаимодействуют с человеческой биологией. Терраформировочная группа была захватчиками с иного мира, которых медленно одолевало нечто, стоящее ниже даже микроба.

И всё же жизнь на Рурке была, потому что Рене и остальные её туда занесли. Они обошли ущерб, причинённый присланным с Земли вирусом. Они, мрачно, за какое угодно время, что на это уходило, раскочегарили обратно к бытию одну машину и станцию за другой. Они пересобрали свой научный ящик с игрушками по одной сломанной кукле за раз — все нутро «Феникса», что они спустили вниз. В конце концов, восстановив всё, что поддавалось воскрешению, они были снаряжены для одного. Они могли оживить мир. В тех ранних годах была робкая надежда, которую тысячелетия спустя Миранда всё ещё узна́ет, впитывая летописи колонии. Рене, и Михаил, и Алекс, и все прочие — все они были детьми мечты Авраны Керн, рождёнными оседлать вселенную. Если планета негостеприимна, то их наука вырвет у неё радушие. Они превратят холодный, токсичный мир Рурка в собственный рай.

Они наспех слепили микробные системы, чьи крохотные составляющие могли плодиться и процветать прежде, чем химия Рурка успевала причинить им беды. Едва быстроразмножающиеся микробы закрепились, Рене без промедления принялась выстраивать четырёхъярусную экосистему в области вокруг жилища. Люди уже толковали о растительной жизни, животных, домашних питомцах, скоте, огромных стадах, топчущих новые луга Рурка. Их чувство оптимизма и собственного могущества было неудержимо.

К десятому году Рене дошла до того, что могла удерживать в живых насекомых, потому что рваная, поэтапная модель их роста при линьке хорошо сопротивлялась тератогенным влияниям молекулярной химии планеты. Она как раз начинала свою девятнадцатую попытку ввести более сложные формы жизни, потому что никто, была она совершенно уверена, не захотел бы жить на планете, где правят одни муравьи. Всё это было тщательным жонглированием экологическими нишами, пищевыми сетями и отношениями «хищник — жертва», как её и учили. Ты не просто вываливаешь ведро видов и смотришь, какие из них не завалятся замертво. Терраформирование было точной наукой.

К двадцать пятому году она швыряла об стену всё живое, чтобы посмотреть, что прилипнет. К тому времени восемь из семнадцати терраформеров были на интенсивной терапии, потому что люди живут куда дольше муравьёв и чуждая химия подбиралась. Достаточно накопленного со временем воздействия — и чуждые молекулы накапливались и толкались локтями за место с земной биохимией. Её мыши кое-как выжили, при тяжёлой смертности помётов и повсеместных врождённых пороках. Кролики уцепились, уродливые и изменённые. Дождевые черви были слишком велики. Улитки погибли. Овцы погибли. Деревья погибли. А вот муравьями, с этими гадами, всё было в порядке. Она страстно ненавидела этих чёртовых муравьёв, хотя почти всякая прочая ковыляющая калечная тварь ими питалась.

Пятьдесят лет спустя больше половины группы было мертво, потому что всё по-прежнему ломалось, и это включало их медицинские станции. К тому времени Рене прикинула, что экологическая сеть из примерно пятидесяти видов, что она выстроила, пожалуй, сможет какое-то время кое-как ковылять, не схлопываясь эффектно внутрь себя. Земля за пределами купольных жилищ их базы была жалким каталогом изуродованного и больного. Росли одни сорняки, бородавчатые от опухолей. Почва кишела подвижными коврами падальщиков-муравьёв, которых поедало что-то другое, а когда те умирали, их, в свою очередь, поедали муравьи. Были тонколапые, длинноухие твари, что были за целый мир от милых кроликов, которых Рене некогда держала питомцами, — глаза чудовищно выпучены, шкуры сырые от струпьев. Были всевозможные грызуны, плавильный котёл разнородных генетических линий, что шаркали, как ежи с опухолями вместо игл. А заберёшься слишком далеко от человеческого жилья — и жизнь становилась всё реже, реже и ещё несчастнее. Потому что даже экосистема из таксонов-катастроф, что Рене удалось выставить, зависела от отходов, тепла и укрытия, даваемых их базой. Она вознамерилась сотворить рай, а вместо этого выстроила свой собственный внесолнечный ад.

Вот тогда-то хворая Алекс Томасова, Верховное командование, всё ещё кое-как живая вопреки всему, и явилась поговорить с ней о во́ронах.

Врановых пытались извести задолго до того. Птиц — вид вороны, разбавленный генетикой во́рона и сороки, — выпустили в дикую природу, будто Рене была Ноем, высматривающим какой-нибудь знак гостеприимной земли. Врановые всерьёз оглядели всё, что было снаружи, оно им не приглянулось, и они тут же вернулись обратно. Они заполонили всякий закуток и щель обветшалого жилого комплекса. И обжитые секции, и все те заброшенные части, что пришли в упадок из-за нехватки обслуживания, рабочих рук и попросту воли. И они процветали — как почти ничто другое, кроме чёртовых муравьёв. Процветали они потому, что, как и еноты, и жуткие изголодавшиеся лисы, благоразумно не желали иметь ничего общего с планетой пошире, которой их пыталась представить Рене, и кормились всем, что оставляли после себя люди. Ещё у Врановых была привычка исследовать решительно всё, включая вещи, что были частью инфраструктуры. Они сделались напастью, что отказывалась убраться в глушь и умереть, как всё остальное.

Много лет назад наиболее трудоспособные колонисты вели против Врановых войну. Они травили их, стреляли в них, ловили их сетями, даже прибегали к тому, чтобы попросту швырять камни, когда всё прочее не помогало. Они разоряли их гнёзда и разбивали яйца. Рене протестовала, но к тому времени их было мало и никакой реальной общественной структуры уже не осталось. Каждый просто делал, что считал правильным. А большинство делало вот что: изгоняло Врановых в глушь, потому что больше не могло выносить шум, беспорядок и непрестанное вредительство.

Теперь, десятилетия спустя, птицы вернулись, вили новые гнёзда, вздорили и пировали на трупах овец девятой итерации, что Рене вывела и что всё ещё кое-как держались против Рурка. Никого не привело в особый восторг открытие, что окаянные птицы всё-таки не околели в пустыне. Однако, поскольку Врановые не обрушились на оставшиеся рабочие жилища и не растащили их по прутику на гнездовой материал, из человеческой апатии родилось перемирие де-факто. Рене, вымотанная, неоднократно делала себе мысленную пометку сходить и посмотреть, как птицам удалось протянуть так долго, но всё никак не добиралась. Список дел у неё был такой, что переживёт её саму.

— Расскажи мне про во́ронов. — Алекс Томасова некогда была крепкой, ладно сложенной женщиной. Теперь она была скелетом, облачённым в чрезмерное количество седеющей кожи, испятнанной меланомами и тугими линиями хирургических рубцов. И вот Рене рассказала ей про во́ронов, а затем Томасова сказала: — А теперь дай-ка я покажу тебе, что они делают, — и предъявила ей доказательства: журналы обслуживания, записи наблюдения и карты распределения энергии.

Часть Врановых въехала в руины жилища, которое они прежде делили с отступавшей окраиной человеческого обитания и которое люди, оставшись хозяевами поля, всё равно забросили. Птицы держались от людей опасливой дистанции, явно помня, чем всё обернулось в прошлый раз. Отступление человечества, впрочем, означало, что вокруг полно рукотворного материала на поживу, и они деловито слетелись на него весь и свили гнёзда в заброшенном куполе. Они влетали и вылетали через рваные дыры, что выклевали, и устлали пол своим пепельным помётом.

Пока всё как и ожидалось. Рене изо всех сил старалась скрыть это от Алекс, но упорство птиц бледно радовало её. Они не просто вымерли на холоде, как девяносто пять процентов всего прочего. Они даже не вернулись мутировавшими и уродливыми: всё те же узнаваемо-глянцевитые чёрные птицы.

— Пожалуй, можно и позволить им остаться, — предложила она. На сей раз спор останется за ней, она знала. В конце концов, ни у кого не было сил идти и гнать Врановых прочь.

— Не в этом дело, — просипела Томасова, одной трясущейся рукой направляя её внимание.

У этого нового урожая во́ронов, похоже, были стандарты повыше, чем у поколения, изгнанного в глушь. Они починили энергоснабжение и снова включили обогреватели.

Спущенный с «Феникса» груз включал огромную генетическую библиотеку земной жизни, но печальная правда была в том, что бо́льшая часть этой жизни вымерла на Земле ещё до рождения Рене Пеппер. Последними судорогами природоохраны стало не сохранение живых животных, а запись их геномов в надежде, что найдётся какая-нибудь возможность воссоздать их и их сложную сеть взаимосвязей. Большинство видов сгинуло даже без этой эпитафии.

Терраформировочная инициатива Керн виделась возможностью исправить ту давнюю несправедливость, развернув то, что было спасено из земного биоразнообразия, на девственных территориях среди звёзд. Керн смотрела на вещи не так. С её точки зрения, это был неверный подход ни к экзопланетам, ни к охране природы. Зато это был хороший способ переманить на её сторону определённые группы и воззрения, а для Керн её замысел был превыше всего.

Но во́роны на Земле, когда Рене улетала, ещё водились. Они были среди тех приспособляемых видов, что нашли способы вписаться в трещины; пользоваться тем, что оставляли люди, поедать отбросы, которых люди не хотели. Они толкались за место под крыло с чайками и голубями, дрались с крысами за объедки. Люди склонны были взирать на все эти виды-падальщики с известным пренебрежением. Грязные, больные, низкие. Не видя, что сама способность жить в зазорах человеческого общества была сама по себе первоклассной эволюционной адаптацией и признаком изобретательности и успеха.

Те дикие во́роны, порода, что легла в основу генетической библиотеки «Феникса», были общеизвестно смышлёными птицами, неистово любопытными, орудующими инструментами на свой ограниченный лад. Широко кочующие падальщики, всегда готовые исследовать что-нибудь новое на предмет съедобности. Они тяготели к прочным моногамным брачным союзам, и, хотя это могло показаться странной чертой для выделения, Рене обнаружила, что на Рурке она окажется очень важна. Это были высоко социальные животные, способные узнавать особей — во́ронов и людей. У них была ограниченная способность считать и глубочайшая способность решать задачи новыми способами. Это были птицы, с человеческой точки зрения, что очень старались быть людьми. К моменту отбытия «Феникса» Земля была настолько человеческим миром, что даже настоящим людям становилось трудно быть достаточно людьми, чтобы на ней выжить.

Вот что они увезли на Рурк, записанное скорописью и готовое к воссозданию. И пока змеи, коровы, лягушки, пчёлы и олени, которых Рене пыталась пристроить в шаткую башню своей новой экосистемы, все повторно вымирали, во́роны поначалу уцепились, укрывшись под юбками своих создателей. Пока не сделались достаточной докукой, чтобы создатели больше не могли их выносить.

Во́ронов изгнали из земли обетованной в глушь, где выжившие как могли выцарапывали пропитание из почвы. К такому выводу пришли изыскания Рене — как их в конце концов переварила Миранда. К тому времени почва по крайней мере уже была, были и муравьи, чья неутомимость так угнетала Рене. Были и разнообразные другие букашки в шатких нишах, что использовали друг друга, равно как и скудный набор растительных видов в той развалюхе экосистемы, которую ей удалось сконструировать.

Птицы делили глушь с кошмарным зверинцем, топливом для снов истерзанных детей. Были изголодавшиеся на вид мыши, которые уже эволюционировали к тому, чтобы приносить помёты поменьше и пореже, — по одёжке протягивая ножки. Были жуткие кроликоформы, все на ходульных длинных лапах, с выпученными миксоматозными глазами. Были еноты, как ковыляющие карликовые медведи, склонные к припадкам и бешенству с пеной у рта из-за изъянов в их воссозданных геномах. Те предки во́ронов оказались загнаны в самую настоящую постапокалиптическую пустошь уродливых и увечных животных — вот только апокалипсис всё ещё продолжался. Потому что там, снаружи, обгрызая края всей той земли, что Рене и остальные засеяли земной жизнью, лежал мир Рурк с его токсичной геохимией. Это была злая и реактивная система. Она была ревнива. Она была плохим соседом.

У Рурка была тысяча способов запускать раковые реакции внутри тела земной эволюции. Молекулы таких форм и рифлений, что вписывались в земную биохимию, как клей в замок, — засоряя метаболические пути, ускоряя рост клеток там, где он был некстати, подавляя его в другом месте, саботируя иммунную систему. Проклятые муравьи и прочие членистоногие могли ускользнуть от худшего, проживая недолгие жизни и вырастая лишь внезапными рывками. Но всё, что желало прожить больше нескольких месяцев, начинало накапливать ошибки репликации. Те виды, что выживали достаточно долго, чтобы дойти до четвёртого-пятого поколения, обыкновенно обзаводились устойчивым набором в конечном счёте смертельных изъянов — этакий особый сломанный ключ, что срабатывал в их метаболическом замке ровно настолько хорошо. Так что да, енотам жилось на Рурке несладко, но они протягивали достаточно, чтобы наплодить ещё енотов, которые продолжали не особо радоваться жизни. Что как-никак и есть финальная партия эволюции.

В последние годы своей жизни Рене Пеппер наконец осознает, что она, по сути, преуспела в том, чтобы принести на Рурк устойчивую земную жизнь, — и она взглянет на дело рук своих и заплачет.

Во́роны, впрочем. Познав сравнительную роскошь человеческих объедков, они оказались низвергнуты в этот адский ландшафт, попарно, — и большинство из них погибло. Что тоже есть история эволюции. Выжившими стали те, кто не умер, что в большинстве случаев означало, что они могли прожить чуть дольше с проникающими в их тела продуктами чуждой геохимии, всё ещё выискивая пропитание в пустоши и держась вместе достаточно долго, чтобы вырастить новое поколение.

И это была случайность. С тем же успехом это могли бы быть еноты. Перемена в организации и химии их мозга, что перекраивала себя вокруг сложных опухолей двумя определёнными способами. Рене изо всех сил старалась находить птиц, уже погибших от других причин, но изрядное их число сложило свои жизни во имя науки, пока она препарировала их мозги. Пока она разбирала на части их новые мутации, чтобы выяснить, что же именно наросло в дебрях Рурка, прежде чем вернуться на насест домой. По мере того как её познание развивалось, она начала видеть себя новоявленным Франкенштейном, чьё творение приковыляло домой из ледяных пустошей ради финального противостояния. Вот только вместо ужаса оно несло этакую надежду.

Ей нравилось думать, что, невзирая на его непомерное высокомерие — черту, которую она и Керн наверняка разделяли с вымышленным доктором, — даже Виктор Франкенштейн, быть может, смягчился бы к своему творению, будь он последним оставшимся человеком в мире, где выжить могли одни лишь чудовища. А в тех мозговых структурах, что она вскрывала, определённо было нечто чудовищное. Но иногда как раз немного чудовищности тебе и нужно.

Дальше она отловила сколько-то птиц — или попросту зазвала их к себе в лабораторию, сделав их невольными ассистентами в исследовании их же собственного познания. А может, и не столь невольными. Она была уже стара к тому времени, и неуверенна, и одержима странными причудами. Она испытывала их поодиночке, и результаты были удручающими. Затем она испытала их попарно, как добрый Ной, и изо всех сил постаралась осмыслить примечательные данные, что это породило.

Миранда, корпя над теми результатами на расстоянии стольких лет, позже будет висеть в невесомости «Шкипера», наблюдая, как пробуждаются её собственные две Врановые, пытаясь понять.

Некоторые птицы сделались гиперодержимыми деталью — их природное любопытство к новому оттачивалось до почти сверхъестественной чуткости. Скользя высоко над разорённым ландшафтом Рурка, они подмечали всякую мелочь, всякий разрыв и всякая новизна бросались им в глаза. У них в маленьких мозгах было безупречное воспоминание о том, как всё было прежде, так что всякое изменение вопило у них в уме, требуя внимания. Внимания, которого они, впрочем, не могли ему уделить. Их умственные ресурсы были размазаны по всему, что они могли видеть, слышать и чувствовать, — поглощены сравнением «сейчас» и «прежде», и повлиять на первое они были способны не более, чем на второе.

Были и другие, что не могли увидеть ничего из этого. Настолько неспособные сосредоточиться на своём окружении, что наверняка мгновенно погибли бы от мародёрствующих енотов, не будь у них другой пары глаз, что стерегла их пернатые спины. Зато они были маниакальными решателями задач, что всё ещё пытались бы выудить лакомство из бутылки ровно в тот миг, когда их поедал брызжущий пеной енот, — неспособные остановиться, пока не найдут точный угол, что разрешит их затруднения. Итак, два устойчивых набора нейропатий, равно нежизнеспособных, — вот только если у тебя оказывалась подходящая пара, распознаватель и решатель, у тебя выходило нечто вроде цельной единицы. Пары во́ронов — потому что по отдельности они были не более чем смышлёными птицами, а порой этого было мало, — вернулись к Рене Пеппер ускоренными обучающимися машинами. Идеальное равновесие противоположных и равных нейроотклонений. Всякий во́рон, что не сумел образовать пару или образовал её с умом собственного типа, был тупиком. Вид, что вернулся к Рене, состоял из фенотипа, поделённого между особями.

Пока еноты, кролики и мыши, да и муравьи, лишь кое-как цеплялись, во́роны коллективно стали чем-то большим и более сложным. Их пожизненное образование пар, отбиравшее по одному от каждого сорта повреждённого ума, делало всякую пару новой составной особью, что превосходила сумму своих частей. Во́роны, изгнанные из ковчега, вернулись — и несли в клювах спасательную нить.

Люди были экосистемой. В случае нодианской микробной сущности это оказалось буквально, но даже ещё на Земле люди создавали трудности и возможности для других видов. Их места и способы жизни были грубыми кирпичами, между которыми зияли зазоры и ниши, которые могли приспособиться заполнить другие создания. Возвращающиеся во́роны — а может, это уже были Врановые, с большой буквы, после дней своих в глуши — унаследовали сложный ландшафт, составленный из всего, что люди на Рурке побросали. Утраченные жилища, дефектную инфраструктуру, заброшенные поля, одичавшие и хворые. Всё это новое, чтобы одержимо каталогизироваться одной половиной общинного Вранового мозга. Затем оно передавалось другой половине на рассмотрение. Какое применение мы можем этому найти? Какие закономерности мы можем отыскать? Они исследовали последний крохотный оплот живых людей и увидели похожие закономерности, но такие, что были цельными там, где их прежние находки были брошены в запустении. На свой одержимо-навязчивый лад они принялись трудиться над тем, чтобы всё выглядело как надо.

Может, некоторые лишь пытались низвести всё до одного и того же уровня сломанности, но те, что трудились над восстановлением, в итоге обзавелись обогретыми гнездовьями. И это тоже был эволюционный отбор.

Когда оставшиеся люди стали слишком малочисленны и слишком вялы, чтобы им угрожать, они въехали. Они тенью следовали за своими создателями и вслушивались в звуки, что те издавали. Они чинили системы, восстанавливая закономерности, набрасываясь на всякий случай нового, что находили, и соображая, что с ним делать. Они расширяли своё использование орудий, наблюдая, что делают люди, потому что было относительно мало такого, что могли бы сделать две руки и не могли бы две Врановые. Они ухватили понятие дисплеев и сенсорных экранов, виртуальных пространств и архитектуры данных. Для одной стороны их природы это были просто новые пространства, требующие исследования и освоения; для другой — головоломки, которые нужно решить, восстановить и приспособить. Ровно как и до того, как их прогнали, Врановые пролезали повсюду, но на сей раз оставляли за собой порядок вместо хаоса.

Рене разговаривала с ними, потому что была стара, одинока и всегда упрямо любила птиц, даже когда все прочие пытались их прогнать. И, когда она стала уже совсем стара, они заговорили в ответ. Ум её к тому времени угасал — то она была на Старой Земле, то здесь, на Рурке. И вот Врановые кормили её, последнюю выжившую с «Феникса», что и сам десятилетием ранее прочертил небо, как его тёзка. Они ходили за ней, говорили с ней и передавали её слова один другому. В свои ясные минуты она так и не была уверена, насколько они мыслят, чувствуют и понимают, а насколько это просто её собственные слова, попугаем повторённые ей обратно. Врановые, со своей стороны, видели угасающую закономерность, что была Рене Пеппер, и они перерыли весь свой обширный репертуар уловок, что теперь включал восстановленную компьютерную базу данных и медицинские станции. Но она была тем единственным, что они так и не смогли починить. А позже, когда её не станет, они будут по очереди быть ею, говоря жутковатым эхом её голоса, усаживаясь там, где сидела она, — вороний помин.

У Миранды кончились слова Рене Пеппер — последняя воля и завещание ещё одного давно сгинувшего терраформера. Одной из списка чести, чьи останки были теперь возвращены — в виде летописей, сохранённых птицами. С этого момента, за отсутствием какого-либо человеческого вклада, история Рурка обращалась в этакий туман. Сами птицы явно преуспели, и они поддерживали и воспроизводили ту человеческую технологию, что дала им рождение. Наверняка была необъятная история борьбы и расширения, о которой в доступных Миранде свидетельствах не говорилось. Врановые не записывали собственных историй. Они лишь хранили те, что были переданы их создателями, — превосходя стандарты самого дотошного архивариуса. И всё же сами они в собственной истории почти отсутствовали.

Миранда попыталась представить события промежуточных поколений. Врановые расселились по всему своему миру, управляя машинами, строя новые жилища, используя знание, изложенное их прародителями. Они добывали, производили и конструировали — и всё же так и не продвинули ничего дальше, чем терраформеры. Они унаследовали хворую рудиментарную конечность высокотехнологичного общества и содержали её ровно в том же состоянии.

Когда портииды и их когорты прибыли, много позже, всякий уголок Рурка покорился наступлению земной жизни. Рене Пеппер оставила своим пернатым наследникам незавершённую закономерность, и, если было нечто, что Врановые не могли не расковыривать, так это её. Они брали эксперименты в миниатюре и воссоздавали их во всё бо́льших и бо́льших масштабах — колёса внутри колёс. Они следовали логике заметок Рене в компьютерах, что содержали в безупречной исправности. Мутация, разумеется, вкрадывалась в систему, но Врановые как целое самокорректировались до чрезвычайности, и, пока одна половина всякой пары была одержима всем, что выглядело не на месте, другая половина всегда была способна перекладывать части чего угодно найденного, пока то не впишется в план. Терраформирование остального Рурка совершалось гладко на протяжении веков, притом что Врановые не обязательно понимали, зачем вообще всё это делают. Разве что те, кто был в этом лучше всех, процветали больше всех, имели больше жизнеспособного потомства и наследовали непропорциональную долю будущего.

Они программировали дотошные копии экспедиционных роботов и машин, чтобы те свозили материалы и детали туда, где Врановые решали осесть. Они возводили насесты и гнездовья, что были призрачным эхом человеческих жилищ, некогда им ведомых. Они продолжали расселять по планете всё тот же уродливый зверинец земной жизни, и самая настоящая, взаправдашняя эволюция означала, что по крайней мере некоторые из невольных внеколонистов — кролики, крысы, еноты и нескончаемый запас муравьёв — приспосабливались и уцеплялись. Случайные сбои в их воспроизводстве — машин ли, мест или зверей — обыкновенно оборачивались провалом, который забрасывали или переделывали, но порой нежданно попадали в улучшение, которое, казалось — другой половине их коллективного сознания, — лучше исполняло Замысел. Они доросли до того, чтобы мыслить закономерности скорее отвлечённо, нежели как электросхему или компьютерный код.

И, ровно как это было для Рене, для Миранды было неясно, где именно, между двумя разнородными складами ума Врановых, залегает какая бы то ни было настоящая мысль. То, что казалось совершенной цивилизацией, укомплектованной узнаваемой технологией и языком, попросту растворялось в механистическом повторе и инстинкте. Пернатые владыки Рурка могли вести звучащую по-человечески беседу целую вечность, а затем просто рассыпаться в хаотично кружащую стаю шума. Будто на всё это время призрак древнего человека был вызван к бытию присутствием двух, или четырёх, или иного чётного числа птиц, сфабрикованный между ними их болтовнёй. Лишь затем чтобы развеяться в молву и вымысел под жёстким светом критического разбора Миранды.

Миранда наблюдала за Врановыми. Из холодного сна они вышли достаточно легко. Керн откалибровала их камеру по бережно сохранённым заметкам Рене Пеппер, а сами птицы это ещё и улучшили. Уж это-то наверняка был разум.

Внутри корабля они больше ничего не разбирали. Это тоже, возможно, был разум, но ей казалось, что они просто завершили эту фазу своего исследования. Теперь птицы сидели у консоли, изучая внутренний мир корабельных данных под бдительным виртуальным взором Керн. Они послы новой разумной расы, с которой мы в конце концов формализуем общение — такова была теория, но Миранда понятия не имела, то ли это два отважных исследователя, сознающих, где они и каково их место в мире пошире, то ли их врождённый позыв исследовать и разбирать новое просто пошёл вразнос, столкнувшись с этим нежданным изобилием новизны.

Для них выделили пустой объём в архивах корабля, и они заполняли его как попало сведениями, взятыми из библиотек. Похоже, это копировалось всё вперемешку — огромные куски рурковского материала вперемежку с новой информацией, с какой они никогда прежде не могли столкнуться. Звёздные карты, журналы, технические руководства, закодированное искусство Осьминогов и портиидов — всё свалено в кучу. И всё же Миранде чувствовалось, что она наблюдает, как собирается некая закономерность, — просто не тем логическим путём, каким за это взялся бы человек. Прожди она достаточно долго, чувствовалось ей, и весь объём окажется целиком заполнен, ни муравьиной пяди не оставлено незаселённой.

Вьют себе гнездо, подумала она, но это была человеческая мысль, прямиком из Мирандиного сознания, которое она перенимала. Они всё ещё так походили на обычных птиц. Покажи древнему землянину одного из портиидов — и тот схватится за огнемёт. Покажи ему Врановых — и он просто подумает, что для во́ронов они великоваты.

— Вы знаете, что ищете? — спросила она их. По сути, активно рылась в архивах корабля лишь одна из них. Другая просто терпеливо горбилась у консоли, участвуя в непрестанном перекаркивании шума между ними. Потом первая — Готи, самка — возвращалась с новым обрывком сведений, а самец, Гетли, принимался добавлять его в их маленький клад.

Готи склонила к Миранде голову набок, словно удивлённая тем, что застала её тут.

— Бороться и искать, найти и не перепрятать, — просипела она, а затем снова повернулась к своей работе.

— Что это было? — спросила Миранда. Как и всё, что птицы делали до сих пор, это казалось разумным и в то же время странно недоговорённым.

— Это из рурковских летописей. — Возник образ Керн — явно затем, чтобы ИИ могла напустить на себя недовольный вид. — Чувствую, что мне это должно быть знакомо. — Её лицо на миг сделалось пустым — настолько абсолютно пустым, что Миранда поняла: она только что бросила проекцию, чтобы порыться в собственных лоскутных воспоминаниях. — Полагаю, это литература, хотя ни я, ни рурковские данные не фиксируют источника. Что означает, надо думать, что эти сведения утрачены навсегда. Впрочем, они попугайствуют.

— Это казалось… уместным. — Миранда прикинула, не кончится ли тем, что она будет общаться с птицами исключительно цитатами, и до чего же это будет докучливо.

— Ты говорила про поиск вещей. Они выдали тебе ссылку, по касательной относящуюся к поиску. Ничего, чего не мог бы воспроизвести самый примитивный алгоритм, — пренебрежительно сказала Керн.

— Ты не думаешь, что они по-настоящему разумны?

Керн ничего не сказала, но выражение её лица наводило на мысль, что она уже теряет к птицам интерес.

Эти двое время от времени разделялись. Они сообразили, как приноровиться к отсутствию тяготения, и то одна, то другая расправляла крылья в стремительных, до нелепого акробатических полётах в тесноте отсека. Миранда пыталась зажать в угол каждую по отдельности — вдруг они будут разговорчивее. Однако ни та, ни другая не желали видеть её рядом, когда они были порознь. В эти мгновения они и вправду казались просто животными: настороженно косились на неё и держали дистанцию.

Керново построение их траекторий показывало, что пути Готи всегда следуют новым узорам, тогда как пути Гетли тяготеют к вариациям на узоры Готи — иногда так, что это, возможно, демонстрировало математические доказательства, смотря что мерить и насколько сильно щуриться на результаты. И снова — ничего не доказывая.

Следующим разбудили Пола. Осьминог выпростался из собственной ниши в стене и какое-то время приводил себя в чувство, кожа шла рябью цветов и узоров, за которыми птицы зорко наблюдали. Миранда приготовила грифельную доску и ввела его в курс того, что узнала, — а это было весьма замысловатое и обстоятельно снабжённое примечаниями ничто. После этого она смотрела, как он пробует собственные способы общения. Его переливающаяся кожа и извивающиеся руки заворожили птиц, и они принялись добавлять в свой маленький архив данные, что узнаваемо отслеживали его настроения и движения, — используя такую нотацию, к какой могли прибегнуть старые терраформеры. Ничто не наводило на мысль, что они хоть как-то его понимают или хотя бы воспринимают как разумное существо.

К этому моменту Миранду начинала одолевать досада. Она очень привыкла понимать всех. Даже наблюдая за изящным танцем и художественным представлением, каким была речь Пола, она могла подключиться к своему внутреннему осьминогу и переводить без усилий. От этого её человеческое тело казалось ей тупым и стесняющим; она тосковала по собственной пригоршне бескостных конечностей и шкуре, как чистый холст.

Мне бы стоило… Но, разумеется, ей не стоило. Мы так больше не делаем. Прежде чем она начнёт вбирать птиц в себя, а себя — в птиц, исследуя их умы изнутри, нужен осознанный первый контакт.

— Я было подумала, — призрак Керн снова оказался у её плеча, — что они могут быть ульем, как муравьи. Хотя, поскольку эти двое, похоже, столь же дееспособны, как была вся стая, это явно не тот случай. — Она имела в виду муравьёв с мира, что носил её имя, — вычислительный субстрат для сознания самой Керн. В дикой природе те были способны на превеликое множество сложных вещей, но, судя по всему, не обладали никаким сознанием — лишь очень сложной способностью решать задачи и изобретать. В муравьях нет никакого «я», как сухо заметила Керн, тогда как в пауках оно есть. Шутка, что имела смысл лишь на том древнем языке, на котором она говорила. [прим. переводчика: «There was no I in ants… whereas there was one in spiders». Каламбур Керн, который она сама помечает как работающий лишь на древнем (англ.) языке: «ants» не содержит буквы I, а «spiders» содержит — и одновременно «нет никакого „я“ (I = самость) в муравьях, а в пауках есть».]

Миранда растолковала её птицам, для которых этот древний язык, похоже, был чем-то вроде второго родного. Они разглядывали её ясным взором, и она понятия не имела, поняли они или нет.

Керн предложила прибегнуть к экспериментальным методам из её собственной памяти — заставлять птиц решать головоломки и задачи, если те хотят, чтобы их покормили.

— Едва ли подобающий способ обращаться с послами, — заметила Миранда.

Образ Керн развёл бесплотными руками.

— А послы ли они, впрочем? Или в лучшем случае просто питомцы, а в худшем — безбилетники. Явно на Рурке что-то произошло, но это была не та процедура возвышения, что породила Порцию или Пола. Это был просто земной вид, что взаимодействовал с чуждой химией в суровых условиях и наткнулся на какой-то случайный набор мутаций, что позволил ему выжить. Ты видела их мир. За всё это время они мало что с ним сделали. Не то что портииды. — В ней было много собственнической гордости за пауков — при том, что те были совершенно непреднамеренным следствием её действий над Миром Керна. Из-за лоскутной памяти Керн о том, кто она такая, подозревала Миранда, та склонна была замалчивать собственные промахи, если её деятельно не тыкали в них носом.

Обращаться с птицами как с подопытными они не начали. По сути, в том и не было нужды. Дай им головоломку, лабиринт или какую угодно логическую задачу — они с ликованием набрасывались на неё и в два счёта решали. Покажи им ту же головоломку снова — и Готи обыкновенно её игнорировала, тогда как Гетли мог переставить её составляющие, чтобы получить нечто совершенно иное. Сложное поведение, напитанное скрытым смыслом. Или просто раздосадованный инстинкт.

К этому времени «Шкипер» уже уверенно продвигался сквозь систему к внутреннему миру, что мог быть, а мог и не быть терраформирован, и Миранде не терпелось начать разворачивать туда глаза корабля. Птицы казались тупиком. Однажды Миранда, которой она была, ощутила такую досаду от того, что топчется на месте, что попыталась отрезать их от вычислительной системы. Обходные пути у них нашлись почти мгновенно, тогда она принялась биться с ними собственными обходными путями, позаимствованными из арсенала умов, что жили в ней и были технически искуснее Миранды. Но скорость, с которой птицы освоили системы «Шкипера», была примечательна. Всё это обратилось в новую головоломку, в которую птицы кинулись с головой, и в конце концов Миранде пришлось призвать на помощь Керн, чтобы ограничить их одним лишь собственным архивом.

После чего к ней явилась делегация.

По какой-то причине птицы решили прийти к ней пешком. Они важно вышагивали вдоль изогнутой стены отсека, цепляясь за ремни и петли, чтобы удержаться на месте. Крылья сложены, головы высоко подняты — в них была этакая напыщенная, самодовольная важность, которую ей, вероятно, не следовало бы находить комичной. Вместо этого она подтянула себя к стене, развернулась вровень с ними и уселась, скрестив ноги, чтобы быть ближе к их уровню глаз.

Они уставились на неё и слегка почистили пёрышки, как человек, прочищающий горло.

— Мы требуем возврата беспрепятственного доступа во все зоны, — сообщил ей Гетли своим скрипучим голосом.

— Я бы хотела с вами поговорить, если можно, — осторожно сказала Миранда.

— Я — свободное существо с независимой волей, — просипела Готи.

Керн издала весёлый звук, и Миранда метнула взгляд на её аватар.

— Дело сдвинулось с мёртвой точки, — сказала она.

— Это ещё одна цитата. Слова непосредственно перед ней, к твоему сведению: «Я не птица». Всё ещё сплошное попугайство. С Рурка есть записи, как они подходили к своей тамошней изначальной благодетельнице ровно вот так. Они воскрешают старые стратегии, только и всего. — Она ткнула голографическим пальцем в птиц. — Выдайте нам ещё одну.

— Запирайте свои библиотеки, если угодно, но нет таких ворот, что вы могли бы поставить на пути свободы моего ума, — послушно оттарабанила Готи. Ещё одна цитата, согласно рурковским летописям, что восстановили изрядный кусок культуры терраформировочной эпохи, начисто утраченной Керн. И в то же время это были слова, что казались уместными к теме. Сводило с ума.

Миранда встретила пуговично-яркие взгляды двух птиц. Ей нужно было задать им большие вопросы. Она всегда верила, что разум — это великая драгоценность галактики и что блеск его безошибочно узнаваем, где бы ты его ни нашёл. Инопланетный, земной или искусственный — настанет миг, когда твоя перспектива перевернётся и ты распознаешь то «я», что напротив тебя. И всё же вот эти птицы, что умели проделывать всевозможные замысловатые трюки, — но она могла встретить взгляд Гетли или Готи и увидеть лишь собственное отражение.

— У меня есть ещё дурные вести, если тебе угодно. — Керн всегда была рада поделиться дурными вестями.

Миранда уже восстанавливала птицам доступ и привилегии.

— Почему бы и нет? — спросила она. Врановые, во всяком случае, не бросили её тотчас же. Напротив, судя по всему, они с Керн стали той новой головоломкой, которую те зорко наблюдали.

— Первичные данные с планеты, полученные с дальней дистанции, не то чтобы обнадёживают, — сообщила ей ИИ. Пол подплывал ближе — отчасти реактивно, отчасти цепляясь и раскачиваясь руками через отсек, как восьмирукая обезьяна. Соответствующие сведения были спроецированы, чтобы все могли их изучить.

— Не сказать чтобы особо цветущее местечко, — указала Керн. И правда, их целевой мир был грязно-бурым, со льдом у полюсов и тёмными морями. Она сравнила его со своими заёмными воспоминаниями о Земле, а затем с Нодом. Первая умирала, а второй был чуждым, и оба выглядели интереснее этого нового мира.

— Первичные показания указывают по крайней мере на насыщенную кислородом атмосферу. Очень ранняя стадия терраформирования, по моей оценке, — сказала им Керн. — Но если это всё, чего они достигли…

— Дальше, чем достигли на Рурке, — отчаянно указала Миранда. — А там была экология.

— Экологию — по крайней мере, экологию человеческого масштаба — я ожидала бы разглядеть по признакам уже с этого расстояния, — заметила Керн. — Не думаю, что нас ждут какие-то великие открытия. Просто ещё один провал программы, чтобы добавить в наши летописи.

— Всё есть открытие, — сказал Гетли.

— Только в первый раз, — нравоучительно добавила Готи.

Они уставились на птиц, которые взъерошили перья, не обращая на них внимания.

Руки Пола вычертили сложную арабеску. Миранда перевела это как предложение использовать птиц в качестве инструментов съёмки. Опять же, не так обращаются с послами. Вот только «инструменты съёмки», похоже, было более точным описанием того, чем они были.

Вскоре после этого Керн явилась в центре отсека — в полтора раза больше натуральной величины, напугав птиц, Пола и Миранду.

— Беру свои слова обратно, — объявила она им. — Я засекла сигналы с планеты.

Когда сквозь верхние слои атмосферы доносится гром «Уршанаби», все бросают дела. Даже Лифф удаётся отвлечься от учебной программы «Долька-Обучалка», которую задала ей бабушка, и она выходит под удары летнесолнцестоятельного солнца поглядеть, как старый тяжёлый транспортник-челнок совершает спуск. Она видела это и раньше, да, но не два года как, а когда тебе двенадцать, это много значит. И вовсе она не «двенадцать». Она из-за этого крепко повздорила с бабушкой, а родители подчёркнуто оставались в стороне и ничью сторону не брали. Не то что Старые Священные Земные Пути, которые бабушка помнит, которыми дорожит и о которых говорит всё время и которых Лифф не понимает и в которых не видит смысла. Мне двадцать шесть, упрямо твердила себе Лифф, даже после того как бабушка Эси велела ей не пререкаться, что было последним словом в этом вопросе. Какой смысл вести счёт времени планеты, которую они все оставили позади?

Но, будь бабушкина воля, всё было бы сплошь Земля, Земля, Земля. Даже задания, которые Лифф полагалось выполнять, были земными штуками, и, хотя бо́льшая часть той науки и математики на Имире всё ещё работала, не сказать чтобы ей нужно было знать про войны, президентов, катастрофы и Землю. Особенно раз уж всё на Земле, похоже, сводилось к плохому, что случалось с людьми. Настолько плохому, по правде, что дед, бабушка и все прочие Основатели сели на «Энкиду» и проделали весь этот путь, чтобы жить на другой планете. И даже название учебной программы, которой её заставляют пользоваться, — земная штука. Каждый раз, как она проходит модуль, в картинку встаёт ещё один клин, пока не сложится целый круг. Оказывается, это «пирог», и это очередная земная штука, о которой бабушка Эси будет талдычить вечно, дай ей волю.

У толпы, собравшейся смотреть, как заходит челнок, странное настроение. Одно из тех взрослых настроений, когда Лифф знает, что толком ей никто ничего не объяснит. Но она смышлёная девочка и видит, как люди держатся подальше от места посадки и следят, чтобы и она делала то же. Это было два года назад, но она не помнит, чтобы спуск «Уршанаби» был таким же громким, как на сей раз. Последний из докрасна раскалённых тяжёлых транспортников — так дед Хеорест называет старый корабль, и вот он теперь в нём, на пути вниз. В её воображении он у штурвала, хотя он и старик. Он ведь провёл «Энкиду» всю дорогу от Земли. И хотя умом двадцатишестилетняя Лифф понимает, что почти весь путь он проспал, её ранние представления о том, как он всю дорогу сидит в кресле пилота, всё ещё задерживаются где-то в глубине её сознания.

Огромная металлическая глыба челнока, безобразная от заплат, с частями, всё ещё светящимися докрасна после спуска, содрогается и скользит в воздухе — вещь невозможная. Лифф раньше просила, нельзя ли и ей полететь на нём, наверх, на «Энкиду», к звёздам. Теперь она слишком взрослая для таких вопросов. Два года прошло с предыдущего полёта «Уршанаби», и была самая настоящая напряжённость — даже споры, — прежде чем в этот раз его подняли. Не сказать, чтобы «Энкиду» был теперь такой уж сокровищницей насущной земной техники. Дай бабушке Эси заговорить тебе уши, со всеми теми воспоминаниями, что есть у старухи, — так и подумаешь, что у них там наверху всё ещё вся Земля целиком, только и ждёт, чтобы её обратили в настоящие вещи последними работающими принтерами. Вот только Лифф слышала, как Олф толковал про трюмы, ободранные дочиста, — даже стены вскрыты, чтобы добраться до проводки и деталей. Они не гробницу расхищают, а обирают труп, и разница между этими двумя вещами — в масштабе и сроке.

И всё же есть что-то ещё. Совершенно определённо одна из тех вещей, о которых Лифф никто не говорит — как и той горстке других детей, что родились на Имире у имирских родителей, моложе неё, потому что, как ей никогда не устанут твердить, она была первой. Будто вся экспедиция с Земли затевалась исключительно ей на благо и ей полагается быть чертовски благодарной за всё. Да, есть что-то ещё в корабле на орбите наверху — она рассчитала его орбиту для «Дольки-Обучалки», получила высший балл и завершила целый круг под жестяную фанфару, — что-то, о чём никто не говорит и что тяготит всех. Просто ещё одна досада от того, что тебе двадцать шесть и ты ребёнок на Имире.

У «Уршанаби» выходит последний ожесточённый спор с атмосферой, он соскальзывает вбок под ужаснувшийся вздох толпы, а затем, содрогнувшись, возвращается в строй, шасси его вытягиваются, как артритные пальцы, чтобы смягчить финальный спуск, всё ещё чуть-чуть слишком быстрый. Лифф слышит жуткий стон перенапряжённого металла, и в конечном положении покоя у челнока — явный крен. Инженер Олф что-то считывал с ручного дисплея, и теперь он вскидывает руку, чтобы никто не приближался, пока он не убедится, что безопасно. Это гномоватый человечек, не намного выше самой Лифф, но, когда деда рядом нет, Олф — один из тех, чьи слова весомы. Когда он не занят своим делом, он весь — шутки, фокусы и кудахчущий смех, и Лифф очень его любит. А надев свою инженерную шляпу, он весь железный и серьёзный.

Когда из челнока выпускают трап, он не встаёт ровно на землю, и всем приходится ковылять по нему под неудобным углом, скользя и спотыкаясь, потому что услужливые ребристые насечки на его поверхности все перекошены. Дед Хеорест первым ступает на землю. На нём костюм, как и на всех них, но шлем он уже снял, и яркое солнце Имира отблёскивает от серебра его длинных волос и бороды. И от зубов — всё ещё белых и по большей части на месте. Лифф машет и ликует, ощущая, как по толпе прокатывается облегчение. Она не вполне уверена, насколько опасно было то, что дед и остальные только что сделали, но, похоже, что-то пошло не так и могло пойти ещё хуже. Но вот они, капитан Хеорест Холт вернулся со своего корабля. В последний раз, говорит что-то в Лифф, и она не уверена, откуда берутся эти слова, но они кажутся ей правдой.

О Земле он говорит нечасто, не то что бабушка Эси. Зато он говорит о корабле. О своём корабле. О своей ответственности. Когда напечатают немного пива, он и другие Основатели могут проговорить всю ночь — слова, шутки и намёки, которых Лифф никогда толком не понять. Хорошее и плохое, и всё это надо время от времени выговаривать, чтобы вышло из каждого. Чаще всего их пятеро, тех, кто основал Приземление, образовал Совет и до сих пор принимает все решения. Дед и бабушка; проворный маленький Олф; нетерпеливый Гембел, что помоложе и что к этому времени наполовину перенял дела у старого капитана, потому что это он заставляет фермы работать; страховидная, с мрачным лицом Халена Гарм. Гарм сейчас с дедом Лифф, спрыгивает с трапа так, будто возраст только и делал, что закалял её. Есть ещё пара знакомых лиц, а затем — спотыкающийся сгусток новоприбывших. Лифф насчитывает двадцать три. Потому что они поднимались за припасами и сырьём и чтобы обглодать ещё немного с орбитального мавзолея, каким стал «Энкиду», но поднимались они и за людьми.

Дед теперь подзывает народ ближе. Он выкрикивает представления, объясняя, кто каждый из новоприбывших и чем занимается. Лифф помнит, как подслушивала разговоры, что вели дед и остальные до официального заседания Совета, где они превратили те слова в решение. Какие навыки им нужны. Сколько новых тел они могут позволить себе содержать. Потому что фермы теперь дают урожай. У них есть еда, выращенная на Имире, пусть и не такая вкусная, как печатная еда, которую Лифф предпочитает. Вот только принтер остался всего один, и Олф, похоже, полдня своей работы тратил на то, чтобы с ним воевать. Она слушает список технических специалистов: биологи, иммунологи, врачи, механики. Все люди, для которых, когда они в последний раз моргали в свете солнца, это было солнце Земли. Люди, что спали целую вечность там, наверху, на старом корабле. Люди, которым придётся очень многому научиться за очень короткий срок, потому что все обязаны быть полезны.

— И нам пришлось завербовать ещё одного специалиста, потому что теперь у нас есть и собственный новый урожай, — говорит дед и указывает прямо на неё под смешки толпы. На миг она не может понять почему. — Поскольку автоматические обучающие системы, что у нас есть, не то чтобы применимы к нашей новой жизни здесь, — это Миранда Лейн. Она будет работать с детьми, чтобы научить их тому, что им нужно знать, — и общему образованию, и нашей здешней жизни. А значит, ей и самой придётся многому научиться, я знаю, но я видел её умения и уверен, что она более чем справится с задачей. — Лифф таращится на Миранду Лейн, пока та отзывается на дедово представление. На Миранду Лейн, что оглядывается вокруг — на маленький городок печатных зданий из плит, на новое небо и иной горизонт; дышит иным воздухом, заслоняет глаза от чужого света. И всё же она словно воспринимает это с большей невозмутимостью, чем прочие новые колонисты. А если и нет, то Лифф чувствует, что смущена она чем-то другим. На миг их глаза встречаются, и это как будто они обе делят некий вопрос, который ни та, ни другая не может толком облечь в слова. Как будто земля уходит у Лифф из-под ног и всё, что она знает о том, где — и когда — она живёт, вот-вот сползёт вниз по склону круговертью разрозненных, противоречащих друг другу фактов. Она пошатывается, даже хватается за опору. Никто больше не замечает, как содрогается их мир. Никто, кроме женщины на трапе «Уршанаби», что на миг спотыкается, качнувшись на Холта и приняв на плечо его поддерживающую руку.

Позже, после того как люди Олфа приступили к разгрузке «Уршанаби», а он прогнал всё по вечно растущему контрольному списку Гембела, дед Хеорест берёт Лифф с собой в холмы — посмотреть на плантацию. Вернее, Гембел берёт с собой его, а Хеорест прихватывает её. Родителей он не спрашивает — но он ведь давно привык быть капитаном. Пусть даже нынче на Имире именно Гембелу есть больше всех что сказать о том, как ведутся дела, но, когда Хеорест Холт решает, что чему-то быть, оно обыкновенно и бывает.

Здесь они планируют ещё одну ферму, видит Лифф. У Гембела есть очень тщательный набор расчётов о расширении сельскохозяйственных усилий. Это дело всей его жизни, как он попытается втолковать всякому, кто станет слушать. Это коренастый мужчина, с парой подбородков и жидкими светлыми волосами, отступающими назад по темени. Слова его словно цепляются и неловко повисают, пока он говорит, будто у него во рту крючки. Он бывает резок и досадует на свою команду. Пару раз Лифф слышала, как он ввязывался в яростные, брызжущие слюной перебранки с людьми о том, как надо делать дела. Он не терпит, чтобы кто-то отклонялся от его очень сложных схем. Стало быть, человек, с которым непросто ладить, и дед Холт — один из немногих, кто может пойти против него лицом к лицу, не приведя его в ярость и не заставив дуться. И в то же время дед порой любит Дастина Гембела больше собственной дочери, потому что Гембел заставляет всё работать. Он так и говорил, когда люди жаловались. Вам вчерашний ужин понравился? Это сделал Гембел. Он спроектировал рис, что вы собрали прошлым летом. Он вывел тех свиней, что вы разводите. И многое-многое ещё.

«Долька-Обучалка» об этом умалчивает, но Лифф из лоскутков сложила собственное образование о том, как всё устроено на Имире. Нельзя просто швырнуть ферму на мир и разъезжать себе на тракторе, как счастливые фермеры на картинках «Дольки-Обучалки». Она много слышала про то, как запускают экосистему с нуля. Про все те разнообразные штуки, что Гембел с командой создали, пробудили или иначе выпустили из коробки «Энкиду» на поверхность Имира. Сеть взаимосвязанных растений и животных, все зависят друг от друга, все обуздывают крайности друг друга. Гембелу ужасно плохо даётся облечь всё это в слова — что с его речью, что со сложностью самого дела, — но его страсть к нему прорывается наружу. Лифф его боится и опасается его нрава, но дедово восхищение тем, чего этот человек добился, передалось и ей.

Большеколёсный автомобиль взбивает землю, проезжая мимо края только что намеченной фермы, и с натугой ползёт вверх. И там — деревья. Не очень-то большие деревья, самое большее вдвое выше Лифф. Ей они кажутся очень тонкими в сравнении с картинками и изображениями Земли, но это единственные деревья, что есть у Имира, и Гембел ими очень гордится.

— Быстрорастущая хвойная порода, в общем-то, — замечает Гембел. Даётся ему это с куда бо́льшим трудом, но Лифф уже привыкла и достаточно легко скользит по приливам и отливам его красноречия. — Мицелиальная — эта, э-э — грибковая культура в помощь корням, опылители, то есть… и… детритофаги. — Сложные слова как волшебные заклинания. Когда он говорит о том, чего добился, в Гембеле рвётся наружу восторженный ребёнок.

Дед наклоняется к ней, окидывая взглядом ряды саженцев, тянущиеся так далеко, как она может видеть.

— Мы сможем строить из них дома, — говорит он ей. — Будем валить их на брус. У нас будет лесопилка. Олф работает над лесопилкой, Дастин?

Гембел рассеянно кивает, уставившись на бледную синеву неба.

Дед прихлопывает муху, философски разглядывает смазанное месиво на пальцах.

— Я, похоже, стал частью твоей экосистемы.

Гембел издаёт высокий короткий смешок.

— Всего не проконтролируешь, — говорит он. — Нельзя — кто ж знал, что они пополнят свой, свой рацион, м? А знаешь, что хорошо?

— Что — скажи мне что-нибудь хорошее, — подначивает его дед.

— Малярии нет. Мы её не привезли. Ведь, я к тому, что я — с чего бы нам? Пусть кусают весь, я к тому, весь день, каждый день, — заразу от этого не подхватишь. Не то что на Земле. Никаких болезней, что выкашивают весь урожай. Не то что на Земле. Ничего, кроме того, что мы сами решим завезти. Утопия, Хеорест. Я знаю, я к тому, что я — сейчас тяжело, да. Но в конце концов — лучше Земли, может быть. Плохое, всё… осталось позади нас. — Лифф потрясена, увидев в его глазах самые настоящие слёзы. Она думает о той Земле, о которой всё время говорит бабушка Эси, с невероятными вещами, что они умели делать и что здесь, на Имире, людям приходится воспроизводить тяжким физическим трудом, пока старая техника, шаркая, отходит в безмолвие. А потом она думает о том, что сказал Гембел, и никак не может уложить в голове, что эти два места — одна и та же планета.

Дед хочет ехать дальше, но на миг Гембел отвлекается, снова глядя в небо. Лифф пытается проследить за его взглядом и на миг ей кажется, что она видит там наверху пару кружащих фигур — просто чёрные точки на бледном небе. Но тут Гембел снова трогает автомобиль с места, и она их теряет.

Раз уж стоит жатва, дел, которые нужно переделать, слишком много, чтобы уделять место и время такой новинке, как школа для детей. Работы хватает даже для неквалифицированного труда, и Миранда узнаёт о жизни в Приземлении на собственной шкуре, пуская свои технические навыки в ход как всеобщая вторая пара рук. Поскольку она новенькая, ничьей семьи и стоит особняком от всех устоявшихся иерархий, чаще всего это Совет указывает ей, где она нужна. А иногда её попросту берут в оборот, чтобы поговорить, ведь она ещё не слыхала их баек и жалоб. Сам капитан, старый Хеорест, обыкновенно слишком занят. Зато классицистку, Эси Арбандир Холт, так и подмывает найти кого-нибудь, с кем можно поговорить, а Миранда — удобная жертва. Эси хочется говорить о Земле. По сути, из всего стареющего первого поколения она единственная, чей ум, похоже, всё ещё укоренён в том далёком, потерянном мире. Миранда, честно говоря, о Земле имеет представление довольно смутное, и, будь Эси сплошными вопросами, её прикрытие могло бы и вовсе продержаться недолго. Но Эси хочется говорить, а не слушать. Так и выходит, что Миранда получает из вторых рук и великолепно бесполезное образование о мире, который она никогда не посетит, и о том, как люди делали там дела несколько тысяч лет назад.

Иногда её монополизирует Гембел — неловкий, сутулый, что почти каждый вечер маринует себя в спиртном из-за некоего бремени тоски, о котором не желает говорить. А то Олфу нужна ещё пара рук у насосов, потому что какая-то хворая техника дышит на ладан. Всё стащили вниз с «Энкиду», а потом заездили до смерти во имя новой колонии. Миранде кажется, будто она может воочию наблюдать ускоренную съёмку деградации. Самые тонкие и сложные приборы и станции отказывают первыми. Замены, спешно введённые в строй как раз вовремя, по необходимости грубее. Копии делают копии, что делают копии, и всегда с оглядкой на некий устойчивый минимум, какого способна достичь их ограниченная промышленность. Команда Олфа из старых инженеров и молодых, недоученных подмастерьев — как люди, что разом раскручивают сотню тарелок, мечась от одной к другой, едва те начинают качаться. Всё — починка поверх починки. Прямо сейчас его первоочередная забота — удержать в работе самый последний промышленный принтер, потому что, стоит тому окончательно отказать, и их способность делать детали для всего остального испарится.

— Делать принтеры принтером — да-да, знаю, — говорит он Миранде с отвращением. — На каждом заседании Совета какая-нибудь светлая голова это выдаёт. Только точность теряешь. Штука, что умеет делать тонкие детали, делает тебе штуку, что умеет делать лишь средние детали, и так далее, пока не останется камень, что выдаёт камни похуже.

Порой она обнаруживает себя стоящей перед Халеной Гарм, что была на «Энкиду» начальником службы безопасности. Это недобрые времена. Гарм почти никогда не хочет помощи. Она встревает в жизни людей, когда те не в состоянии жить так, как жить на Имире положено. Главный разговор Миранды с Гарм — это когда дублёная старуха отводит её в сторонку и сообщает, что для лодырей места нет и, если она не возьмётся за ум, то у них найдётся применение для органических отходов. Миранда понятия не имеет, насколько это гипербола.

Есть свои преимущества в том, чтобы быть новенькой и ничьей фракции. Она тиха, вежлива и хорошо складывает слова, а потому ей удаётся втереться в приложение к Совету. Немногим больше, чем возвеличенная писарка, что составляет списки дел, — но это ставит её туда, где она слышит, что за важное говорится за закрытыми дверями. Или половину этого, потому что даже в средоточии власти над людьми висит тень, старая рана, ковырять которую напрямую никто не хочет.

Споры об «Уршанаби», что простоял на приколе всё лето, а теперь его хлещут первые порывы Послегрозья. На одном заседании Эси Арбандир Холт встаёт и страстно спорит о ремонтном бюджете, говоря, что челнок должен быть теперь их первоочередной задачей. Олф возражает. Нет никакой гарантии, что они вообще ещё способны надёжно изготовить нужные детали. Экспоненциальный риск катастрофического отказа с каждым полётом — может, лучше не трогать. Он глядит на свои руки, уклоняясь от настоящей темы, что тут же, в комнате, вместе с ними, — незримое присутствие. И, поскольку никто её не называет, Миранде остаётся лишь нащупывать её по краям.

Эси, впрочем, не отступается.

— У нас есть долг, — не удосуживаясь удобно уточнить, перед кем этот долг. Потому что все они это знают, и спор это старый, и, подними Миранда руку, чтобы спросить, они вспомнят, что она не из их числа. Шпионка, подумают они. Поскольку она и вправду шпионка, она молчит, лишь слушает. Составляет собственные заметки на внутренней технологии, о которой эти люди и мечтать бы не смогли. Олф выплюнул бы своё пиво. Гембела удушило бы собственное заикание. Эси вскочила бы к выводу, что это мир Древних Старой Земли, и была бы почти начисто неправа.

У Олфа есть заботы поважнее челнока. Он молит за принтеры. Молит за новую сельскохозяйственную технику, что нужна Гембелу. А Гембел толкует про цифры, урожайность, потребность в калориях — цепочка чисел, которые словно бы наперекор тому, что говорит Олф, и всё же совершенно точно отстаивают то же самое. Отстаивают обиняком, ни разу не желая сойтись с этим лицом к лицу. В конце концов Халена Гарм снимает сапог и колотит им по списанной консоли, которую они используют вместо стола, отчего у всех подскакивают и расплёскиваются кружки. С любезностями у Гарм скудно, и скуднее с каждым годом, насколько Миранда может судить, будто возраст выпаривает из неё всё, кроме жил её работы.

— Твоя внучка, как её теперь звать, Эси? Лифф, кажется? — говорит она. Тема в поисках законченной фразы.

Эси моргает на неё.

— Мы сделали выбор давным-давно, — говорит Гарм. — Жить как люди или жить как машины. Даже если Олф преувеличивает, Гембел совершенно прав. Мы не можем позволить себе роскошества, Эси.

— Никакие это не роскошества. — Эси звучит на грани слёз, и вдруг Миранда лучше понимает, почему Гарм раньше брала в оборот её саму. Стандартная речь Гарм для любого новоприбывшего в колонию. Ты не можешь жить так, как привыкла. Это Имир, и тебе нужно жить так, будто ты на Имире, а не где-либо ещё. Это и вправду была её колючая напутственная речь для свежеприбывших, но в то же время она была направлена и на таких, как Эси. На Эси с её земными разговорами, что сошла с «Энкиду» с целым возом незримой поклажи, привезённой со старой планеты. Способы делать дела, воспоминания об утраченной жизни — да. Но сверх того — убеждения в том, как дела делать должно. Понятия о справедливости и порядочности, которые, чувствует Миранда, на деле не соблюдались даже на Земле, но которые как-то уцелели в идеале, чтобы быть привезёнными сюда, — ровно как вымершие виды жили дальше в записанном генетическом коде. Привезённые в колониальный мир, где всякий рот налагал бремя на их ограниченные ресурсы. А ртов с каждым годом становилось больше, потому что так оно и бывает с семьями, с детьми. Достаточно детей, чтобы довольно скоро Миранда стала уже ничьей запасной парой рук, а полноправной учительницей.

Затем встаёт Холт. Всё это время он не сказал ни слова. Он унимает спор, что на деле был просто трёпкой, которую Олф, Гарм и Гембел задавали Эси. Впрочем, он не бросается величественно на защиту жены.

— Когда грозы отбушуют, — объявляет он, — вот тогда мы и отправимся. Когда сможем выделить несколько рук.

Миранда думает, что он имеет в виду снова наверх, на «Уршанаби», и ждёт от Олфа литании ремонтных бед, но это, судя по всему, что-то другое.

— Халена? — спрашивает Холт, и начальница безопасности слегка ему кивает.

— Раз новые люди усвоены, — кивок на Миранду, её показательный образчик, — мы наконец-то можем это сделать. Колония может нас отпустить.

Между ними натянуто напряжение, нечто давно погребённое, разворошённое на свет. Люди встречаются взглядами. Единого фронта тут нет. Никто из остальных не убеждён насчёт этого — что бы это ни было. Экспедиция. Странствие в неведомое. Но это Холт, а против Холта никто не идёт, когда он что-то решил. Не потому, что он тиран, а потому, что он их капитан, и он завёл их так далеко, и все они, каждый на свой лад, его любят.

— Мы этого не найдём, — говорит ему Гарм. — Ты помнишь. Тот первый год.

На лице у Холта странная улыбка.

— Ну, уж точно не найдём, если не будем искать, так что…

— Капитан… — Гембел, со своими списками чисел, спросом и предложением и отчаянной гонкой, чтобы удержать первое хоть на волосок впереди второго. Но Холт обращает на него свою любопытную улыбку, и этого, судя по всему, довольно. Память о чём-то общем, между людьми в этой комнате. Обещание, возможность. Будто Холт — пророк, у которого в заднем кармане припасено семь тучных лет, — лишь бы ему удалось выстроить все предзнаменования в ряд.

А Миранде остаётся лишь скрежетать зубами, потому что её из разговора явно исключили.

Позже она отирается в сборном здании, которое Приземление использует для всех своих гражданских споров — от мелкого улаживания разногласий и вплоть до Совета. Собственно Совет по большей части разошёлся по домам, но Холт и Эси всё ещё здесь, и потому Миранда таится, подслушивает и притворяется, будто готовит свои списки дел. Они, вероятно, не сознают, насколько острым она может сделать свой слух, если постарается.

— Ты должна подумать о детях, — говорит Холт.

— Этим на протяжении всей истории прикрывали великое множество злодейств, — с горечью говорит Эси. — Я-то думала, мы можем построить нечто лучшее.

— О наших детях. О нашей внучке. Обо всех них. Халена права. Гембел прав. Все они правы. А даже если бы и не были, Олф, вероятно, прав. Тебя не было на старом корыте, когда оно шло на посадку. Тревожные огни по всему табло. Мне очень не хочется пытаться снова его поднимать, — разве что там, наверху, осталось что-то, без чего мы совершенно точно не можем обойтись.

— Есть такое, — говорит Эси, и голос у неё затравленный.

— Нет. — Миранда воображает, как трясётся его борода, когда он мотает головой. — Подумай о…

— Я и думаю. Я думаю о ней, — настаивает Эси, и теперь её голос — лишь шёпот, так что Миранде и вправду приходится сосредоточиться, чтобы уловить эти краденые слова. — Хеорест, а если они проснутся?

Молчание, затянувшееся. Затем:

— Этого не может случиться.

— Мы даже наверняка этого не знаем. Ты заставлял меня просматривать реестр груза всякий раз, как поднимался, чтобы выбрать твоих избранных. Я знаю всех, кто там наверху, их навыки, их подготовку. Сколько они могли бы починить, может статься. Хоть один из других челноков.

— Невозможно. Эси, серьёзно…

— А когда Лифф вырастет, или когда вырастут её дети, или их дети, — что, если они придут? Что, если тогда в город явятся чужаки, Хеорест? Люди, что объявятся, а Приземление, может статься, уже достаточно велико, чтобы никто толком не был уверен, чьей они семьи, чьи друзья. Вот только друзьями они не будут. Потому что они будут знать, что мы их бросили. Врагами, Хеорест. Ты сделаешь этот выбор — и сделаешь злодеями нас. Дашь им законный повод обрушить всё это обратно на нас. Десять лет, сто лет, двести. Это не будет иметь значения. Они не старятся, как мы. Они вечно будут дожидаться своего часа.

— Этого не случится, — говорит ей Холт. — Они просто… — Он умолкает, не договорив.

— Просто…

Молчание.

— Скажи это. Скажи мне ещё раз, что мы не можем снова подняться. Хоть ещё один раз, Хеорест.

Молчание. Затем — вдох, так что Миранда может вообразить его раскрытый рот, готовый привести довод, о котором он знает, что тот не сработает.

— И не смей произносить свою треклятую «экспедицию». Будто это что-то изменит, — говорит ему Эси.

— Ты не знаешь.

Теперь молчит уже она, но пронзительный взгляд легко вообразить. В конце концов Холт просто встаёт и уходит, тихо прикрыв за собой дверь. К этому времени Миранда понимает это — груз вины, что все они безмолвно несут, столь же безмолвный, как та огромная громадина на орбите наверху. Яркая, движущаяся звезда, что каждую ночь пересекает небосвод. Безмолвная, но не пустая.

Другого — экспедиции — Миранда всё ещё не понимает, но, быть может, откровений пока и довольно. Она прокрадывается мимо Эси — старуха сидит теперь одна, уставившись в никуда или, может, в утраченное прошлое, которое изучала всю свою жизнь. В розовом свете, вероятно, потому что то, что Миранда на самом деле знает о Земле, наводит на мысль, что эти тяжкие нравственные испытания там принимались что ни день — и что ни день проваливались. И в ту эпоху, откуда Эси родом на самом деле, и в те древние времена, которым она посвятила жизнь. Но какой-то остаток идеализма как-то умудрился добраться в такую даль, к самым звёздам, в облике Эси Арбандир. Или же некая странная паранойя насчёт того, что может однажды вылупиться и прорасти там, наверху, в холодных, мёртвых залах кружащего «Энкиду».

Она возвращается к остальным, к своим товарищам-лазутчикам, чтобы рассказать всё, что узнала.

— Возможность, — говорит она. — Невероятная возможность увидеть, как это будет развиваться со временем. Не совсем в самом начале, но почти. Колонисты второго поколения только-только рождаются, а изначальный экипаж всё ещё ведёт дела. Беспримерный шанс для изучения. — Встречая их разнообразно-невпечатлённые взгляды, она тем не менее выстраивает их всех под своё знамя. Она и капитан Холт — оба с непокорной сворой подчинённых, которых надо направить в одну сторону.

— А… — Фабиан, глядя в небо сквозь зернистые сборные плиты потолка.

— Это мы теперь хотя бы понимаем. — Мрачное дело, спору нет, но она способна оценить тугой риф Гембеловых расчётов. — А мы здесь. Приняты. Часть колонии. Идеально размещены внутри них. — У колонии, будем надеяться, впереди долгая жизнь, поколение за поколением, рост и перемены, но время для Миранды и остальных — не тот барьер, каким оно является для Холта и его наследников. Они могут наблюдать, как Приземление развивается покадрово, сквозь века, если захотят. Просыпаясь, засыпая и возвращаясь, чтобы снова и снова становиться частью его живого гобелена. Миранда битком набита возможностями. Тем, что мы можем узнать.

Единственная фальшивая нота во всём этом:

— Есть вероятность, что в какой-то момент в будущем они станут высматривать чужаков. У меня чувство, что эта их теория заговора никуда не денется. Страх перед некими Другими там, снаружи, что хотят причинить им беды. Из тех штук, что возвращаются, чтобы тебя преследовать, — этакий образ мыслей. — Она пожимает плечами. — Но я уверена, что до чего-то серьёзного это не дойдёт.

С этими словами, пока остальные погружаются в обсуждение того, что каждый из них будет делать, чтобы наилучшим образом познать этот новый мир, что строят здесь имирские колонисты, Миранда откидывается в своём криво напечатанном кресле и хмурится. Потому что всё это как-то не складывается. Будто она всё это время носила одежду наизнанку, а все слишком вежливы, чтобы об этом обмолвиться. Она мысленно возвращается к тому, как всходила на «Энкиду», — как, должно быть, и всходила (пробраться со «Шкипера» проще простого, легко); к тому, как попала в холтовский список людей на возвращение (их старую человеческую технику довольно легко подделать, так что); к тому, как всходила на «Уршанаби» (ну, все были в одной лодке, разбуженные и без малейшего понятия, что происходит. Легко вписаться). И ей кажется, что тут же висит целый груз иной памяти. У неё в голове, но отсоединённый от всего этого. Будто она видела сон и, вместо того чтобы рассеяться, сны свернулись в сгусток загустевшего опыта. Раздувая её ум, как непереваренная трапеза.

Она раскрывает рот, чтобы озвучить эти тревоги, и остальные смотрят на неё каждый на свой лад: прагматично, практично, причудливо. Они не поймут. Это Мирандина мысль, не Фабианова. Она не может сформулировать её так, чтобы они её поняли, — не так, как она понимает их. Эта передача понимания идёт лишь в одну сторону.

И всё же что-то есть.

Что мы забываем?

После конца-летних бурь — для этих буйных сезонов, что обрамляют летнюю пору роста, люди говорят просто «Гроза» и «Послегрозье» — дед берёт её в ещё одну поездку. С ними Гембел и Халена Гарм, и даже бабушка, хотя старуха не большая охотница до разъездов. Автомобиль везёт их к самому побережью, где река изливается в огромную, взбитую ветром необъятность моря. Они прихватывают и один из больших грузовиков-тягачей, чей прицеп забит цистернами, что бренчат и булькают при всяком толчке земли. Земля здесь совершенно бесплодна, все перемены, сотворённые человеческими руками, остались далеко позади. Лифф знает из своего лоскутного образования, что единственное, что живёт здесь, — это то, что на Имир поместили изначальные терраформеры (Древние, говорит бабушка Эси). Она видит лишайник, коркой затянувший камни, а там, в тёмной воде, — растениеподобные инженерные крупицы, что вносят вклад в кислород атмосферы. Дед Холт и Основатели приложили немало усилий, но именно труд Древних вообще позволил им зацепиться.

Теперь будет ещё и рыба. И вся экспедиция отдаёт этаким карнавалом. Странное празднество после того, как урожай убран, а бури миновали. Потому что, как, запинаясь, объясняет Гембел, рыба в море им не нужна. Но искусственный планктон сам регулирует свою численность, так что, если он введёт рыбу, она сможет поедать его в изрядных количествах, а зелёные крупицы всё равно будут размножаться, восполняя убыль. И вот, в качестве этакого личного проекта, он постановил, что рыба — будет.

— Штука, штука, понимаете ли, вот в чём, с этой породой сома, которую я использую, — говорит он им. — Это, да, как та порода, что мы держим в аквакультурных загонах, ровно как, только — крупнее, а штука с сомовьей породой в том, что тут вообще-то нет никакого предела. И хищников, разумеется, нет. Я даже не знаю, каких размеров они могут вырасти. Позже нам понадобятся лодки. Я попрошу, попрошу Олфа спроектировать мне лодку. Когда он, когда будет время, ясное дело. Эси рассказывала мне, что Древние в свои дни фиксировали поистине громадные виды — просто от такого вот фильтрационного питания. Мы пойдём на рыбалку, Хеорест! На рыбалку за исполинами! — Они прихватили немного забродившего рисового вина — впервые за всё время с рисовых полей набрался излишек, чтобы его сделать. Они выпускают полдюжины подопытных сомов, и Гембел настраивает свой ручной прибор на приём сигналов от их датчиков, чтобы следить, выживут они или погибнут. Лифф виснет на руке деда и слушает разговоры — и новоречь про Имир, что́ они построят в следующем году и когда смогут делать бумагу или биотопливо; и староречь про дом, который они помнят и которого ей никогда не увидеть.

Затем, уже очень поздно, дед Хеорест будит её. Большинство взрослых уже улеглись спать, попросту растянувшись в выцветших оранжевых спальных мешках, что достались с «Энкиду» и всё ещё кое-как самонагреваются и не пропускают воду. Дед из счастливого, смеющегося и балагурящего с Гембелом, сделался печальным. Такое ей не очень-то по душе, но это часть его, другой человек, который всё ещё её дед.

— Прости, что мы не смогли сделать для тебя мир получше, — говорит он ей. Они на дюне над лагерем, а над ними — хрустальные точки звёзд. Оба глядят в бесконечность океана.

Лифф нечего на это сказать. Мир таков, каков он есть. У неё никогда не было другого, чтобы сравнить.

— Так будет не всегда, — говорит он. — Тебе придётся много трудиться. Вам всем придётся. — Он, должно быть, думает и о других детях, а к этому времени на подходе и новые. В Приземлении и окрестных фермах без малого тысяча человек, и каждый трудится не покладая рук. И одна из вещей, над которыми они усердно трудятся, — это дети. Пусть Лифф и первый ребёнок, родившийся у пары, что оба открыли глаза под имирским солнцем, но лишь первый из многих. Она знает, что это постоянная головная боль для Гембеловых расчётов. Как ему, по его же публичному заявлению в Совете, приходится непрестанно расширять свои планы, чтобы поспевать за всеобщим блудом (слово, которое «Долька-Обучалка» отказалась ей растолковать, но она поняла его из контекста).

— Всё будет хорошо, — говорит она ему, как говорила и прежде, а он свирепо хмурится на море.

— Будет лучше, — обещает он, а затем стискивает её руку, и взгляд у него почти дикий. — Лифф, — говорит он, — там, снаружи, есть что-то ещё.

Она не понимает, но что она понимает — так это то, что она у зияющего края одной из тех Больших Штук, о которых взрослые не говорят при детях. И даже не одной из привычных штук, вроде секса или всех тех закрытодверных обсуждений перед тем, как они снова отправили «Уршанаби» наверх, к старому кораблю-ковчегу, отягощённые виной и тревогой. В деде — жуткое возбуждение, нечто, что он явно признаёт жутким, даже пока оно наэлектризовывает его. Нечто запретное, что он всё равно намерен совершить.

Экспедиция случается в середине зимы. Не лучшее время для странствий, спору нет, но лето — это когда работы больше всего, а сезон гроз был бы и того хуже. У них ещё довольно снаряжения с «Энкиду» — пальто и сапоги, что сами терморегулируются, переносные плитки, обогреватели и лампы, вся эта драгоценная, сберегаемая техника, которую всё труднее и труднее чинить. А новое снаряжение, что они делают в литейных и мастерских Олфа, вполне пригодно. Прочнее, менее зависимо от редких элементов, надёжного источника которых у них нет. Инженер время от времени ходил в старательские вылазки, но пока Имир отказывался выдавать какие-либо удобные залежи церия, неодима и им подобных. Они ограничены тем, что было добыто с «Энкиду», а эта конкретная жила уже не так легко досягаема. И вот Лифф глядит в будущее, где дети её собственных детей будут знать лишь технику попроще — биотопливные двигатели внутреннего сгорания или даже телеги, влекомые большими хрюкающими тягловыми свиньями, которых Гембел вывел из их мясной породы. Солнечная энергия, энергия волн, возобновляемое, многоразовое — потому что они попросту не в состоянии поддерживать ту жизнь, к которой привыкли. Тяжкий труд, но — это уже говорят её родители — благодарный. Хорошо прожитая жизнь, на службе разрастанию их общины здесь, на Имире. Когда-нибудь, без сомнения, они вернут себе те высоты изощрённости. Они сохранят древние руководства и записи, «Дольки-Обучалки» и прочие инструменты. Или же, когда они больше не смогут ни запитать, ни проиграть, ни починить эти носители, они перенесут самые насущные мысли и знания на формат попроще, лучше подходящий их более простой жизни. Олф уже толкует о печатных станках и бумажных фабриках. Это не будет варварством, твердят себе все. Прочные, деревенские, честные жизни. Что в этом дурного? Они не забудут, кто они и откуда пришли.

Лифф видит, что дед Холт всем этим недоволен. Из всех взрослых, кого она знает, он один из немногих, кто не твердит ей и всем вокруг непрестанно, что всё в порядке, это та жизнь, что у нас есть, лучше, чем быть мёртвым на Земле. Что надо предвкушать возведение следующего нового здания, первый спиленный на брус ствол, урожай следующего года, что будет чуть-чуть получше нынешнего. Потому что жизнь на Имире трудна, но они растят колонию и всё время улучшают условия. Гембел, Олф и команды подмастерьев, что они обучают, — все впряжены вместе и тянут Приземление в более радужное будущее шаг за шагом, сезон за сезоном. Холт стар, а Лифф достаточно взрослая, чтобы понять, что он боится не дожить до той мнимой точки в будущем, когда всё станет настолько лучше, чтобы он остался этим доволен. Она понимает, что дело в том, что за каждый шаг, что делает вперёд колония, это «лучше» тоже отступает на шаг, так что оно вечно на одном и том же недостижимом расстоянии. Холт знает, что, если он собирается увидеть это «лучше», ему нужно пуститься бегом.

Она слышала, как он спорил с бабушкой Эси, когда бывала у них дома в центре Приземления. Когда ей не полагалось слышать. Яростные, желчные перепалки между ними, потому что просто осесть и жить с женщиной, на которой он женился, ему было мало. Будто в его жизни был кто-то ещё, о ком он не мог перестать думать.

Затем дед Холт неожиданно объявляется в новом доме, том, что они возвели на краю холмов. Лифф даже не поняла, что это будет их ферма, пока родители не велели ей сложить свои немногие пожитки в сумку и не отвезли туда. Они хотят выбраться из-под тени Основателей, думает она. А фермы — это то, на что Приземление опирается. Совет старается вытолкнуть как можно больше народу в это вечно расширяющееся кольцо подворий, каждое из которых — свой маленький феод превосходной земли, выхваченной из той странной, лишайно-корявой пустоши, что составляет бо́льшую часть Имира. Теперь дом построен, пока лишь один этаж из скреплённых крупнозернистых блоков, но отец уже толкует о том, как они получат первоочередное право на брус, и проектирует второй этаж с бо́льшим простором для всех. Они возведут и амбар, и заведут какую-нибудь скотину, и кукуруза пойдёт вот сюда, а фасоль сюда, и разве Лифф не в восторге? И она в восторге, честное слово. Его воодушевление заразительно. Довольно скоро они станут так успешны, что придётся зазвать ещё людей из города в помощь, может, кого-то из маминой родни…

— Вам бы перебраться сюда и жить с нами, капитан, — предлагал он не раз. Он обращается со своим тестем, Великим Старцем Имира, с осторожным почтением. Холт обыкновенно лишь неопределённо кивает, но Лифф знает, что у него свои планы.

И вот теперь он прибыл на одном из автомобилей поменьше вместе с Халеной Гарм и спрашивает, нельзя ли им переночевать. За закрытыми дверями идёт долгое обсуждение, но Лифф к этому времени уже хорошая подслушивальщица и понимает, что Холт не объясняет, куда направляется, а Гарм не говорит вообще ничего. Её родители — когда их оставляют перешёптываться наедине — тревожатся, что старик не в своём уме.

Но она помнит тот разговор, что был у них в ту ночь, после того как выпустили рыбу, — и она понимает.

Ночь мягкая, для зимы. Плотный облачный покров скрывает и луну, и её собственную кружащую луну, и стремительный росчерк «Энкиду». У них есть что-то вроде веранды — то есть просто расчищенное место за домом, глядящее на холмы, — и они сидят на паре лишних блоков, оставшихся с постройки дома. Лифф полагается быть в постели, но, если капитан Холт хочет поговорить с внучкой, кто ему скажет нет?

— Ты ещё достаточно юна для историй? — спрашивает он её. У него пластиковый стакан печатного пива, что откупорил отец Лифф, и это не первый. Гарм уже отправилась спать. Их только двое.

Лифф в том возрасте, когда родители намекают, что, может, она уже слишком взрослая для историй, но бабушка Эси очень неравнодушна к Культуре Старой Земли, а целое обескураживающее сонмище историй — часть этого, и многие из них предназначены детям.

— Я расскажу тебе историю, — говорит Холт, и она немедленно понимает, что это единственный способ, каким он может это сказать. Потому что это одна из тех вещей, что говорятся лишь за закрытыми дверями, — может, о них толкуют лишь между Основателями. Тайное, запретное знание, которое нужно закодировать в условности детской сказки, прежде чем выпустить его в мир.

— Там, снаружи, кто-то есть, — говорит он ей, глядя на холмы с их растущим пушком нарождающегося леса. Он имеет в виду не того, кто там сейчас, наблюдает за ними, — или, если и так, то не только это. Он имеет в виду не то, что кто-то с одной из ферм потерял свинью и рыщет вокруг с фонариком. Он имеет в виду некое кто, которое одновременно и некое что. Силу, первозданную и непостижимую.

— Женщина? — спрашивает Лифф, и Холт удивлённо хмыкает.

— Не совсем. — А затем: — Может быть. При том, как твоя бабушка на этом настаивает, оно с тем же успехом может ею и быть. Ну, пусть будет так. Женщина, там, в холмах. Не из наших. Чужачка. Единственная чужачка на Имире прямо сейчас.

Лифф вздрагивает. Внутри головы она чувствует, как что-то кристаллизуется — из бесформенной сущности в человеческую, женскую форму. Суровая старуха, живущая там, куда никто не ходит. Эти истории она знает.

— Мы слышали её голос ещё до того, как прибыли сюда, — тихо говорит Холт. — Но когда мы спустились, мы так с ней и не встретились. Мы были слишком заняты, чтобы искать. Всегда было слишком много дел. Тебе не понять, как оно было в те ранние годы. Что ни день — новая беда. Ты выматывался в тот же миг, как кончался день, глотал препараты, чтобы вырубиться, и всё ради того, чтобы встать три часа спустя и начать круг заново. Никогда не думал, что станет хоть чуточку лучше. Что ни день — планета или техника пытались тебя убить. — Голос у него дрожит. — Теперь лучше. Мы сделали лучше. Мы победили. Теперь всё устойчиво, и людей достаточно. Эси, Гембел и Олф будут поддерживать всё в ходу, пока я не вернусь.

— Ты же только вернулся, — сетует Лифф. — И Олф говорил… — думая обо всей той недоверчивой брани инженера, о том, в каком состоянии был челнок, которую он не подозревал, что она подслушивает.

— Я не на «Энкиду» собираюсь. Не в ближайшее время, — а затем: — Больше не собираюсь. — По нему пробегает судорога сожаления о корабле, и она как-то знала, ощутила эту окончательность ещё когда «Уршанаби» коснулся земли. Не столько оценку его пригодности к ремонту, сколько чувство истории. — А вот если дела и станут лучше… если наши жизни и сделаются легче, то придёт это не оттуда, наверху, — больше нет. Но она там, снаружи, ждёт. И кто знает, на что она способна? — Он усмехается. — Чёрт, девочка, ты и вправду заставила меня теперь думать об этой штуке как о женщине.

— Живёт там, в холмах, — говорит Лифф, примеряя эту мысль в уме.

— Да.

— В пещере.

— Если они там есть.

— И она колдует.

— Может быть. — Пальто деда наброшено на плечи — длинная вещь для холодной погоды, взятая с кружащего наверху корабля, в цветах командной группы. В её памяти оно такая же часть его, как борода и морщинки у глаз.

— Зачем? — шепчет она.

— Хм?

— В историях никогда не кончается добром, если идёшь повидать ведьму. — Но это, конечно, не совсем так. Для старика — уж точно никогда не кончается добром. А вот юная девочка, если она достаточно находчива, может обхитрить ведьму или произвести на неё впечатление прилежанием, добротой и честностью, и тогда, быть может, оно кончится добром. Иногда ведьму нужно одолеть, а иногда её нужно лишь заставить нехотя восхититься. Но не может же она сказать деду: нет, пусти меня вместо себя.

— Потому что, если ведьма есть, — медленно говорит Холт, будто нащупывая свои резоны сам для себя, — и если она — ведьма, тогда, может статься, есть и волшебство.

— Волшебства не бывает, — тут же говорит Лифф, хотя не столь поспешно сказала бы то же о ведьмах, которые кажутся ей чем-то средним между реальным и вымышленным, одна нога в каждом мире.

— Но если бы оно было… Потому что там, снаружи, что-то — кто-то — есть. Голос, что мы слышали, а теперь не слышим. Но он говорил. Она говорила. — Он ставит опустевший стакан и сидит, сжав узловатые руки в кулаки на коленях. — Я знаю, что это важно. И даже не для будущего, а для всех нас, для всего здешнего. Она была как кто-то, заглядывающий мне через плечо, с того самого мига, как мы прорвали атмосферу этого мира, Лифф. Я должен пойти её искать. Мы, вероятно, ничего не найдём. Всё это, вероятно, просто пустая трата времени, но у нас хотя бы есть теперь немного времени, которое мы можем позволить себе потратить впустую. Если есть хоть какой-то шанс… Там, снаружи, может статься, целый клад чудес, короткие пути ко всему. Хоть к самим звёздам. Потому что у нас тут сейчас всё в порядке. После всего этого труда. Но, если бы я мог, я бы снова вывел нас туда. Если бы мы могли починить корабль. Если бы мы могли делать всё то, чего не можем, что могли Древние. — Хеорест Холт, звёздный странник, глядит вверх, на облака, что скрывают от него вселенную. — Я не могу не пойти, Лифф. Твоя бабушка не понимает. Но ты понимаешь, ведь так?

Разумеется, ей приходится на это кивнуть. Разговор, по сути, и не оставил ей иного выхода — разве что ударить его по лицу. Но она и вправду понимает, вдобавок к этому.

Следующим утром, когда небо — плоская серебристо-белая гладь имирской зимы, она смотрит, как Холт и Гарм уезжают в холмы, смотрит, пока они не теряются из виду за горбом земли, за щетинящейся новой порослью плантации. Смотрит так, будто оглядывается на этот миг из далёкого после. Пытаясь вообразить, как пойдёт история. Встречают ли они Ведьму там, в холмах, и находят ли способ выкрасть её волшебство, чтобы принести в город? Этого она почему-то вообразить не может. Или они просто возвращаются, разочарованные и со сбитыми ногами, а автомобиль на одну поездку ближе к своему неминуемому обветшанию? Это она кое-как может себе представить, и ведёт это к… не к чему иному, как к тому, что её жизнь идёт своим чередом, как и шла. А капитан Хеорест Холт, звездоплаватель, медленно съёживается в её воображении, пока однажды его не станет, и не станет их всех, последних из Основателей. Гембела, вероятно, последним, ведь он самый младший.

Однажды даже Гембел уйдёт, а колония, которую он и остальные основали, всё ещё будет тут, из года в год, из поколения в поколение, строя на своих успехах, разрастаясь и расселяясь. Больше ферм. Больше людей. Больше того же самого. И в самой их сердцевине по-прежнему будут тайны, о которых взрослые толкуют за закрытыми дверями, потому что и они не меняются и не уходят. Вины, стыды и цены, что были заплачены, чтобы колония могла жить. Однажды она станет такой же старой, как теперь её дед… вот только тут воображение ей отказывает.

Или они не возвращаются. С этой мыслью она борется, но возможность кажется слишком уж вероятной. Если ведьма есть. Если есть… а она теперь может заполнить пробелы, разглядеть за книжкой сказок — реальные научные объяснения за волшебными словами. Если Холт найдёт тайну, которую он так уверен, что она там, в холмах, — тогда, может, она не захочет, чтобы её нашли. Может, она будет опасна по самой своей природе, и незачем вычитывать в ней какой-либо умысел. Так что, может, Холт и Гарм так и не возвращаются, а мир идёт себе в их отсутствие. Загадка, что прибавится к тому, о чём взрослые никогда не говорят своим детям. Едва ли не более подобающий конец для великого странника, старого Капитана, — вот только он же и дед Лифф, и она не хочет его терять.

Он старик, и эта потеря случится рано или поздно. Основатели не могут длиться вечно. И вот так Хеорест Холт становится первым из них, кто уходит. Позже, оглядываясь назад, Лифф держит в голове две истории: скучную, где старик проигрывает времени и медицинской немощи и просто не просыпается; и другую, где он уходит в холмы заключить сделку с Ведьмой и не возвращается. В зимнем классе она сидит безучастно, пока Миранда ведёт урок. Она больше не играет с друзьями и ни с кем не разговаривает. Всю работу по хозяйству на ферме она делает с той же безучастностью, а родители слишком заняты, чтобы толком это заметить. Так что в конце концов приходит Миранда — шагает из города всю дорогу пешком, говоря, что тревожится за одну из своих учениц. И тогда все начинают душить Лифф вниманием, а ей хочется, чтобы все они убрались прочь, а дед вернулся.

Она слышит все эти слова — про хорошо прожитую жизнь, про то, что такое неминуемо случается, про то, что надо праздновать добрые времена и… время, в сущности. Время, которое Древние умели побеждать и даже строители «Энкиду» со своими холодными ложами, что позволяют спать вечно. Но здесь, на Имире, есть лишь один вид вечного сна, и никакая техника не разбудит тебя от него. Она сидит с бабушкой Эси, вдовой, и слушает все эти банальности, а внутри Лифф говорит себе: Всё было не так. Он ушёл искать Ведьму, и она забрала его. Заточила его в своей пещере. И я пойду и верну его — своим умом и своим добрым сердцем. Но она знает, что это неправда и что мир так не работает.

Одной ночью, когда она давно уже должна была спать, а сама крадётся на кухню за мосолыгой кукурузного хлеба, потому что продулась весь ужин, раздаётся стук в дверь. Она открывает — а там Ведьма.

Лифф знает, что это Ведьма. Больше некому. Женщина, что не похожа ни на кого, кого она когда-либо видела, — высокая, бледная и суровая, с волосами с проседью, стянутыми назад так туго, что это тянет её изогнутые брови. У неё тонкие, орлиные черты и глядящие исподлобья глаза. Хотя она и не молода, она вышла за удобные приметы какого-либо определённого возраста. На ней странная одежда, из незнакомых тканей и складок. Огромная чёрная птица горбится у неё на плече, клюв приоткрыт, чтобы нашёптывать скрипучую мудрость ей в ухо. Вторая птица сидит на оставшемся с постройки блоке крупнозернистого камня, экспериментально его поклёвывая.

Лифф гадает, не нужно ли дать женщине еды, потому что так тоже бывает в историях. Просительница-чужачка у двери, что оказывается, разумеется, Ведьмой, которая вознаграждает тебя за твоё милосердие. Или же нужно её пригласить, или не пригласить, или бросить в неё подковой, или солью, или рассыпать перед ней семена, чтобы она их считала. Всё смотря по тому, из какой именно истории вышла Ведьма. Но вместо этого она просто говорит: — Ты Ведьма, — и это отсекает весь предварительный ритуал встречи, и женщина выглядит порядком оскорблённой этим словом.

— Я не ведьма, — заявляет она, но Лифф смотрит на неё и знает, что она стара, как холмы, с которых спустилась, и творила ужасные вещи, и обладает великой силой, но при этом может быть связана простейшими словами и обрядами, если только их знаешь. Для этого есть много слов, но одно из них — Ведьма.

Затем женщина говорит:

— Я ищу своих друзей. Может, ты их видела. — На миг в чуждых чертах женщины проступает что-то жутко потерянное. Будто она была бы рада словам и обрядам связывания, если бы только могла найти людей, которые знают, что это такое.

Лифф мотает головой.

— Я хочу, чтобы вернулся мой дед.

Ведьма таращится на неё, а затем вторая птица подскакивает и каркает ей в другое ухо, и она понимает, кого Лифф имеет в виду.

— Это так не работает, — говорит она пренебрежительно, и всякое сочувствие, что Лифф к ней испытывала, мигом исчезает.

— Уходи, — говорит она Ведьме. — Твоих друзей здесь нет. Надеюсь, ты будешь искать их вечно.

Она хочет, чтобы слова ранили, но Ведьма лишь закатывает глаза, как всякий взрослый перед лицом грубого ребёнка.

— Слушай, я не совсем понимаю, почему именно с тобой мне нужно вести этот разговор, но птицы держат тебя в поле зрения, а это значит, что я могу прийти к тебе, не внося в систему нового хаоса. Так что вот я здесь, так что давай с этим покончим. — Говорит она не как ведьма. Просто как раздражённая, довольно высокомерная женщина, которой досадно тратить время на разговор с ребёнком. И всё же она не то чтобы говорит с ней свысока. Лифф пятится от двери, и, хотя это и не явное позволение, Ведьма, похоже, находит в этом достаточно молчаливого разрешения, чтобы переступить порог.

И вот Лифф сидит на новой кухне их дома из плит и ест корки с Ведьмой. Одна из птиц тоже вошла внутрь и роется в коробках и ящиках, вечно на грани того, чтобы устроить беспорядок и всех разбудить. Другая всё ещё снаружи, глядит сквозь дверной проём с задумчивым видом.

— Если я не найду своих друзей, ничего не изменится, понимаешь, — объясняет Ведьма. — Ты говоришь про «вечно», но ты понятия не имеешь. Я старше всей твоей цивилизации на порядок. Не грози мне «вечностью». Но одно вбей себе в голову. Единственное, что на самом деле имеет значение, — это чтобы я собрала своих друзей вместе.

— Зачем? — Ответ, будто ей его уже когда-то раньше сказали, следует мгновенно. — Чтобы ты могла вызвать призрака.

Ведьму, похоже, раздражает это слово, хотя Лифф уверена, что это её же собственные слова, как-то повторённые ей обратно.

— Раз тебе так угодно, — уступает она. — Только запомни, на следующий раз. В городе есть чужаки, и ты должна привести их ко мне. — Она закатывает глаза. — Наверное, тебе за это будет какая-нибудь награда.

— Мой дед? — напирает Лифф.

— Я скорее думала о каком-нибудь лакомстве, — нетерпеливо говорит Ведьма. — Но почему бы и нет? Все царства земные. Чего бы это ни стоило в наши дни.

Не очень-то хорошо, думает Лифф, у неё выходит быть ведьмой. Она просто долговязая женщина со странными скулами, что сидит за столом у семьи Лифф, отгрызает кусок от хлеба, а потом разглядывает следы, оставленные её зубами.

— Было время, — говорит Ведьма, — когда я убила бы за это. Чтобы вернуть себе хоть столько от того, чем я была. Я делала бы вещи, каких тебе не вообразить. Чтобы плавать в морях неотфильтрованных ощущений и переживаний. Но в конце концов это отвлечение, а в наши дни техника, что у нас есть, означает, что это уже не та новизна, какой было когда-то. И, честно говоря, довольно — значит довольно. Я просто очень устала от всего этого. Я этого не просила, и это не то, каким я себе рисовала своё существование. — Взгляд исподлобья возвращается, и она обращает его на Лифф, в полную силу. — Просто будь полезной, хорошо? Когда представится случай, а он представится, просто приведи их ко мне. Когда выхватишь их из толпы, а ты выхватишь. Или хотя бы одного. Может, это уже будет начало, во всяком случае. Продвижение. Должна же быть какая-то перестановка, что всё это уладит. — Она хмуро глядит на птиц, на одну, потом на другую, и те смущённо переминаются. Её фамильяров не хватило, чтобы добыть ей желаемое, и вот она принялась вербовать на новую вакансию. Лифф не вполне уверена, согласилась она взять эту работу или нет.

Позже Лифф вспоминает эту встречу — и вертит её в голове столько раз, что все углы у неё скругляются и она уже не уверена, что тут правда, а что сон, а что просто лишние подробности, которыми память сдабривает факты. Она спрашивает Гембела про птиц, и он злится, потому что, оказывается, он хотел ввести птиц, но не смог заставить их прижиться в своей ограниченной экосистеме, и потому их нет. А если бы были, зловеще говорит он ей, это означало бы, что что-то пошло ужасно наперекосяк. И она может лишь с ним согласиться.

Ну, после этого мы, пожалуй, зашли слишком далеко.

Вина целиком твоя.

Мы очень хороши в том, что делаем, лучше не бывает, но Она Сама возлагает на нас огромные надежды, а ситуация не вполне подходит нашим талантам. Всё дело в девочке.

Потому что она там.

Всё там. В этом и есть определение всего. Что оно там. То, чего там нет, — ничто. Стало быть.

В древних лесах Земли мы научились притягиваться новизной, потому что иногда её можно было съесть или пустить на гнездовой материал. Исследование новизны стало основой всех наших притязаний на интеллект, какие только могли быть у нас в исходном, предковом состоянии. Это я, а я — тот фундамент, на котором ты, мыслитель новых мыслей, строишь.

То есть, по сути, ты говоришь, что без тебя я ничто.

Наконец-то ты понимаешь. А после Земли они бросили наше исходное состояние на наковальню Рурка и колотили по нему молотами. Колония, не вполне непохожая на несколько более примитивную арену здешнего Имира. Хотя такая, где колонисты одновременно обладали более высоким уровнем технологии и притом куда менее преуспели в собственном сохранении.

Они не подумали о детях, Готи.

Но то, что вышло из Рурка, — пусть это и не была жизнеспособная человеческая колония, — это мы. И что́ инженерия с эволюцией сговорились в нас породить — так это аналитическую способность настолько сложную, что, сведи вместе нужных двоих из нас, она может вести вот такой рекурсивный разговор с самой собой, пока делает свою работу. Дай нам точку опоры — и мы каталогизируем целый мир: я — чтобы отсортировать новые данные от старых, а ты — чтобы решить, что с ними делать.

Я ещё не решил.

Потому что этот мир — сплошь новизна, всё время, а это уйма данных на разбор. Вот только есть одна штука, что не нова всё время, и это Лифф. Мы вечно натыкаемся на Лифф.

Что парадоксальным образом означает: именно та штука, что всегда одна и та же, и есть новое. А каскадные различия во всём прочем становятся фоновым однообразием, которое можно игнорировать.

Так что мы взяли и поговорили с девочкой. Перестали, собственно, искать то, что Она Сама велела нам найти. И мы прочли её книжку сказок, потому что здешняя письменность — такая, с какой мы уже встречались. Так что мы изо всех сил постарались быть тем, что в её книге.

Потому что так мы вписываемся в её мировую парадигму, и она поймёт и сделает то, чего мы хотим.

И как именно это сработало, позволь спросить?

…

Хм, Гетли?

Тебе виднее, это же ты у нас всё помнишь.

Лифф, сидящая в постели в доме из крупнозернистых блоков. Ставни её окна открыты. Две птицы горбятся там, перья взъерошены против стужи имирской зимы. Головы их не замирают ни на миг.

— Вас прислала Ведьма, — говорит девочка, что, с точки зрения Готи, похоже, внутри парадигмы. Разумеется, у нас есть лишь точка зрения Готи. У Гетли нет нейронной архитектуры, чтобы удерживать подобные вещи. Он — очень хитроумно эволюционировавший инструмент решения задач, ровно как она — столь же хитроумный инструмент распознавания закономерностей. Вдвоём они явились к окну Лифф, замаскированные под ведьминых духов-фамильяров, потому что так оно в книге, а в этой книге они видят тот набор данных, что сформировал ум Лифф.

— Ведьма требует возврата своих сподвижников, — каркает Гетли, обращаясь к Лифф. — Ты должна привести их к её пещере, или колонию постигнут ужасные события. — Что скупо на правду. Ужасные вещи всегда будут постигать колонию, хотя присутствие Ведьминых сподвижников привносит целый новый набор возможных ужасных вещей в дополнение к обычному кругу. — Только ты можешь это сделать, — добавляет он, потому что это, похоже, тоже свойство историй в книге Лифф. Было бы лучше, будь у неё двое старших братьев или сестёр, что уже провалили задачу, но Лифф — единственный ребёнок, вещь необычная в этой нарождающейся новой колонии, где всякий плодовитый человек, кажется, отчаянно тщится обеспечить выживание вида.

Но Лифф скрестила руки и таращится на них.

— В прошлый раз ты пригласила нас войти на корки, — уныло замечает Готи, потому что, судя по всему, без Ведьмы этого не происходит.

— Что вы такое? — требует Лифф.

— Духи-фамильяры, — тут же сообщает ей Гетли, раз уж это тот подход, на котором он остановился.

— Я вам не верю.

— Присланы Ведьмой, — храбро гнёт он своё, хотя Готи клюёт его, чтобы он перестал, потому что видит: в девочке что-то изменилось.

— Вы ведь никакие не духи, да? — говорит Лифф. Готи приметила книгу у её постели, и это не та книжка сказок, что они видели прежде, а этакая грубо переплётённая связка учебных страниц — схемы силы и движения, расчёты, числа.

— Вот это, — кисло замечает птица, — самое подходящее время для тебя взять и повзрослеть.

— Я думаю, вас сделали на «Энкиду», — говорит Лифф, и, при всей своей полной неправоте, догадка эта неожиданно хороша. — Вас кто-то сконструировал. Говорят, там, снаружи, есть другая колония. Люди, может, на другой стороне планеты. Говорят, они, может, нам не друзья. Вот я и подумала. Логично, что у них могут быть другие животные, не те, что Гембел сделал для нас. Вроде птиц, чтобы шпионить для них.

Врановые переглядываются, читая язык тел друг друга, обмениваясь скорострельной трескотнёй трещоточных согласных, что служат мыслями от одной стороны их общего мозга к другой. Всё это совершенно нежданно — новизна там, где Готи полагала, что может спокойно рассчитывать на повтор, а это значит, что всё планирование Гетли идёт насмарку, потому что это были те данные, на которых он строил.

— Так вот оно, значит, как, а? — говорит он, поначалу мрачно, но к концу фразы он уже наэлектризован. Это новая задача, нечто, во что он может вонзить клюв и добраться до потрохов.

— Хотите моей помощи — начинайте говорить мне правду, — говорит Лифф. — Никто её не говорит. Все здешние взрослые полны тайн. Они даже сами себе в них не признаются, по большей части. Но я-то вижу. Как будто я всю жизнь живу в тени вещей, больших вещей, о которых никто не говорит. Скажите мне правду о том, что происходит, — и, может, я вам помогу.

Гетли склоняет голову набок, и он вот-вот прямо сейчас откроет целый философский ящик с червями. На тему Лифф, при допущении, что они и правда знают, что происходит, и на тему того, могут ли они хоть что-нибудь по-настоящему знать, и на тему того, есть ли диада Готи — Гетли сущность, что вообще способна знать так, как мог бы знать природный человек. И всё в таком роде. Но, хотя такого рода черви для Гетли и лакомы, он вычисляет из имеющихся данных, что это не то пиршество, что стоит подавать сейчас кому-либо ещё. И, чтобы смешать метафоры, если Врановые начнут тянуть за эту нить, распуститься может всякое-разное. Ведьма, как и всякая приличная мифическая фигура, за своё время прошла через череду преображений — воплощённая в металле, чьи мысли — треск молнии или же гаданье по хлопотливым движениям насекомых. Она была богом и служанкой, а между этими крайностями упрямо мыслит себя человеком, хотя это уже тысячелетия как неправда.

(А девочке всё это знать незачем — таков комментарий Гетли к Готи в тот самый миг.

Незачем? Ещё как зачем. Это совершенно уместно.

Улаживание ситуации предоставь мне. Ты просто собирай свои данные.)

И вот эти двое улетают и строят планы — между собой, избегая едкого надзора Ведьмы, — как переманить Лифф на свою сторону, сказав ей правду. Или некую правду. Некоторые правды. Начиная с её собственного первого вопроса: Что вы такое?

Пожалуй, вот тут-то мы и зашли малость далеко.

На каждой отдельной стадии процесса, я настаиваю, наш отклик на проблему был совершенно соразмерен. Просто каждая наша очередная затея, казалось, уводила нас всё дальше и дальше от того места, где нам полагалось быть.

Я виню тебя.

Это, кажется, справедливо. Но ведь вина — это всего лишь заслуга за то, что пошло не так. А здесь всё уже пошло не так. Всё, что мы можем, — искать способы, чтобы оно пошло не так по-другому, в надежде, что мы, может, наведёмся на что-нибудь и вправду правильное.

Ты понятия не имеешь, сколько труда уходит на то, чтобы вычислить, насколько именно не так оно идёт всякий раз, как мы что-то меняем.

Не имею, это правда. Похоже, это твоя проблема.

Обучать девочку тому, что происходит, должно быть бессмысленно, впрочем, ведь так? Не то чтобы это закрепилось, в долгой перспективе.

Вот только…

Что?

Вот только именно так мы и делаем дела. Именно так мы превращаем одну неправильную последовательность событий в другую. Девочка — наш терминал. Мы вводим свою информацию, и тогда всё оборачивается иначе. Она — то средство, которым мы пытаемся решить эту головоломку. Так почему бы не ввести собственные данные и не посмотреть, что это может пробудить в системе пошире. Что подводит к вопросу побольше: какой вообще возможен каркас, в котором всё это функционирует так, как функционирует?

Похоже, это твоя проблема.

Так что она хотела знать, что происходит, и на сей раз мы ей сказали. Нашептали ей на ухо тайны вселенной, пока она спала. Просто чтобы посмотреть, как это может усугубить ситуацию. Я думаю, всё должно стать хуже, прежде чем сможет стать лучше. Если оно вообще может стать лучше. Оказалось до крайности трудно вычислить с самых основ, как сложить повествование, при том что наши умы — или, потенциально, тот ум, что создаётся между нами, — так не работают. Ты удерживаешь всё, что прочла, так что я могу растолкать все слова и высыпать их в другом порядке. Но собственно сложить нечто внятное и небывалое — задача изрядная. Однако она необходима, если нам вообще браться за вопрос, почему мы — подходящие инструменты для задачи, на которой Она Сама так настаивает. То есть выудить её сгинувших товарищей из той мешанины человечества, что расширяется по Имиру из Приземления, точно ударная волна от кратера.

Есть формы и традиции, с которыми мы сталкивались. Но вычислить, какие слова использовать, потом подстроиться под местный говор и наконец уложить всё это в длинную вереницу фраз — это было изматывающе. Всё равно что писать очень сложную программу на языке, которому недостаёт достаточной логической непротиворечивости.

Каким ужасным вещам нам пришлось выучиться. Подтекст, коннотации, обороты речи.

Есть история о том, как измерить бесконечность посредством птицы, что стачивает клювом гору размером со вселенную. И под конец мы чувствовали себя вот той птицей.

Именно так и чувствовали. Теперь пора посмотреть, поможет ли всё это хоть чем-нибудь. И, пожалуй, лучше нам держаться подальше от Лифф какое-то время, чтобы дать ей переварить это новое понимание. Нам придётся лишь воображать, как она просыпается с этими сведениями в уме, будто мы оставили ей книгу в изножье кровати. Переворачивает страницы, чтобы открыть повесть об иных мирах… Жила-была…

Стены обитаемого отсека «Шкипера» мерцали образами. Информация была доступна и через множество других носителей, но все, кто был здесь, — существа зрительные. Старомодные способы порой всё ещё оставались самыми действенными.

Мир, серо-бурый, с тёмными морями и кисейными завитками облаков. Луна со своим собственным спутником, кружащим, как хлопотливая дуэнья. Увеличенная перспектива, что давал скользящий дистанционный глаз, который Керн отпочковала от корабля и выслала вперёд, пока они сами начинали торможение. Но не ближе, чем это, — из-за сигналов; потому что их, может статься, уже заметил тот, кто обитает на этом мире. А если и нет — лучше пока держать своё присутствие в тайне.

Весь экипаж вышел из холодного сна и слаженно трудился, обрабатывая хлынувшие данные. Бьянка заняла командную позицию на одной из стен округлого отсека, откуда могла видеть всех остальных; Порция и Пол сидели на сигналах; Джодри и Фабиан оптимизировали свои дальнобойные приборы, чтобы выудить побольше данных о самой планете. Миранда приглядывала за птицами.

Это была роль, на которую она вызвалась сама, но одновременно она ощущала тягу неведомого, что было там, снаружи. Она пыталась объяснить им человеческими словами, почему всё это так важно, — и разве им не хочется изучить планету? Как и прежде, она не могла быть уверена, понимают ли они на самом деле, что она говорит. А если и понимали, то интереса, похоже, не проявляли. И всё же они были так отчаянно любопытны, что она не могла вообразить, чтобы они попросту дали чему-то подобному пройти мимо.

— Там, снаружи, целый мир, с людьми, — говорила она им. — Люди вроде вашей Рене Пеппер. Вы её помните. — Она подсветила отсылки в рурковских данных, которыми они выстлали своё виртуальное гнездо. Их привкус дома.

Они перекраивали свои архивы: Гетли вытягивал что-то из порядка, а Готи вставляла обратно туда, где ему полагалось быть. У неё было ощущение этакого электронного прихорашивания — они утешали себя повторяющимися задачами.

— Хотите доступ к сигналам, что мы перехватываем? — спросила она их.

— Текущие уровни удовлетворительны, — проскрежетала Готи, но Гетли подскочил, облетел отсек и, приземлившись, объявил: — Ваш вклад всегда приветствуется, — будто председательствовал на собрании.

Миранда сочла это за «да» и дала им копию сырых данных, чтобы было с чем повозиться. Они почти мгновенно в них погрузились. Как ей показалось — навязчиво, до одержимости. Уж не дала ли она им нечто вроде наркотика? Она заглянула в то, что они делали: сложная деконструкция и переупорядочивание информации, но по некоему плану, что не имел для неё смысла. Это освободило её, чтобы пойти самой взглянуть на происходящее.

Фабиан разразился приступом притопывания и размахивания — таким внезапным, что Миранда решила было, что у него припадок, прежде чем поняла, что он просто наэлектризован, вне себя от волнения. На орбите вокруг мира был корабль. Космический корабль человеческой постройки, чья металлическая обшивка отбрасывала лучи солнца системы. И «человеческой постройки» тотчас сужало варианты до считаных возможностей. Визуальные изображения крутились и перетекали, вращая картинку, что вырисовывала израненного исполина. Знакомого. Миранда — изначальная — никогда не видела подобного корабля собственными глазами, но нечто похожее было культурным пробным камнем человеко-портиидской цивилизации с самой их первой встречи. То был «Гильгамеш», но ковчегов было больше одного, а миров-целей — больше, чем один Мир Керна.

Разыскивая другие миры, тронутые терраформировочным проектом Керн, портииды и их союзники шли и по следу тех ковчегов. Тех отчаянных, древних судов, снаряжённых обрывочными звёздными картами, награбленными из гробниц их собственных далёких предков. Все свои надежды они возложили на планеты, уже сделанные гостеприимными уровнем технологии, который им никогда не воспроизвести. Всегда была вероятность, что портииды и их союзники наткнутся на других выживших из той поздней человеческой диаспоры.

Одну за другой планеты, тронутые человеком, опознали — алмазные точки, выхваченные в бархатной тьме ночного неба. Но до сих пор ни одного ковчега так и не нашли. Старые корабли сбились с пути, взорвались, были поглощены пустотой или не сумели затормозить и просто вечно неслись дальше в равнодушный космос. Словом, встретили некую участь, которая означала, что они так и не оказались на орбите вокруг мира, к которому держали путь. А в некоторых случаях того мира и вовсе не существовало: координаты прочтены неверно, данные повреждены, — и они оставались в тысячах лет от Земли, всё ещё в пути. Пылинка на бесконечном фоне космоса. А доберись они, что бы они нашли? Почти ни один из терраформировочных проектов не достиг того богатства жизни, что было на Мире Керна. Дамаск и Рурк были исключениями, а Рурк проходил лишь самыми кончиками когтей. Другие миры выродились во всепожирающую серую слизь или в засоленную землю; а может, стали микробными лабораториями жизни, что не продвинулась ни к многоклеточности, ни к тому составному существованию, что взлелеял Нод. И всё же дальние многовидовые родичи строителей ковчегов помнили те неповоротливые корабли и мечтали, что однажды их найдут. Потому что они могли быть живы. Потому что их можно было спасти. Потому что возможность существовала, вселенная была необъятна и по большей части однородна, а жизнь была важна. Потому что они были — мы.

И вот здесь они увидели нечто достаточно близкое, чтобы назвать это двоюродным братом «Гильгамеша». Огромная драная громадина, что тем не менее цеплялась за безупречную орбиту, всё ещё здесь, спустя столь долгое время.

По коже Пола струились тёмные цвета — синие, зелёные и лиловые. Он дрейфовал в отсеке, одной рукой заякорившись, а щупальцевым размахом выписывал в воздухе узоры — разом и отчёт о повреждениях, и элегию. Корабль, на который они смотрели, пострадал; это было очевидно. Разрушения так и не устранили, но, вероятно, это и не было возможным вариантом при таком их масштабе. И всё же он был ещё здесь, и Фабиан рассудил, что его орбита говорит о разумном вмешательстве. Они прибыли, и они выжили. Но что потом?

— Те элементы сигнальных данных, что я расшифровала, соответствовали бы культуре кораблей-ковчегов, — сказала Керн несколько кисло. Эта культура, до того как её приручили портииды, была не самым любимым её образчиком человечества. Хотя, если уж совсем начистоту, самым любимым экземпляром вида для Керн была Керн.

— Они нас зовут? — спросила Миранда. Целый новый мир человечества! Новая культура, новые истории. И однажды — новые люди, которыми можно будет стать, когда она заслужит довольно их доверия. Словом, приключение.

Джодри выбрасывал им более широкие данные, собранные с самой планеты.

— Атмосфера пригодна для дыхания, земного типа, — произнёс он приглушённым голосом. Рядом с ним на стене отсека Фабиан взял управление дистанционным аппаратом, пока тот приближался к древнему брошенному кораблю. Он ненадолго соединился с Керн, позаимствовав её подпрограммы, чтобы восстановить знаки, некогда смело начертанные по всей обшивке. Пытаясь обратить вспять урон, что нанесли пыль, микроудары и жёсткий вакуум.

— «Энкиду». — Керн перехватила его лавры. «Гильгамеш» нёс записи о своих кораблях-собратьях, а умирающая Земля породила самое большее дюжину старых ковчегов. — Ничто не наводит на мысль, что он всё ещё функционирует. — Прозвучало это невпечатлённо; по правде, даже несколько насмешливо. В конце концов, она, Аврана Керн, всё ещё была в полном здравии, а ведь она была куда старше избитого «Энкиду».

Миранда закатила глаза, телесно наслаждаясь правдоподобием этого действия; пра-Миранда не раз так делала. Она тянулась внутрь себя за чувством благоговения, которое считала уместным. Иногда такие вещи приходили, иногда нет. Изматывающая работа с птицами оставила её вне себя, отсоединённой от внутренней Миранды. На миг она была лишь той пеной, что сидит сверху, а не той глубиной личности, к которой стремилась, и она поёжилась, чувствуя себя нежеланной в этой заёмной коже. Ей не нравились такие мгновения — просто разрозненная коробка деталей, и ни одна по-настоящему не подходит. Она бывала множествами; куда труднее быть просто одной — цельно и безоговорочно. Она спросила себя: Как поступила бы Миранда? И, разумеется, в тот самый миг, как ей пришлось это спросить, она признавала, что она не Миранда. Что она «мирандит» неправильно.

К этому времени Бьянка приняла решение и созвала экипаж. Она попыталась включить и птиц, но те ушли с головой в клубок сигнальных данных и не обратили на неё внимания. Она была для них недостаточно новой или интересной, судя по всему.

— Что необходимо держать в уме, — сказала Бьянка им всем, — так это то, что, если источник этих сигналов — живые существа, они будут не Людьми, а лишь людьми. — И для Человеческого — или человеческого — уха различие уловить было бы трудно, но в исходной портиидской речи жестов и вибраций оно было заметно яснее. Не в первый раз Миранде, всеязыкой, пришлось заставлять себя не потеряться во всех мелких тонкостях перевода туда-сюда. Как выразила бы эту мысль кожа осьминога — или его щупальца? Какие именно слова сгодились бы в старом Имперском Це или в других мёртвых языках сгинувшей Земли? Она встряхнулась и переупорядочила жизни внутри себя, потому что иначе она рисковала потерять само сообщение в его носителе.

— У доктора Керн есть личные воспоминания об изначальном контакте между людьми, — снова точная интонация, чтобы показать, что Бьянка имеет в виду тех, доконтактных, земных людей, что ни разу не смотрели портииду в глаза и не видели в нём сестру, — и нами. Не счастливые воспоминания. — Бьянка была осторожной, суетливой паучихой, что дотошно прихорашивалась педипальпами всякий раз, как не говорила, будто под нос всё время бормотал человек. Стороннему взгляду казалось странным, что более смелая, более дерзкая Порция подчиняется ей столь полно; младшая паучиха осмелилась бы на что угодно, кроме как бросить вызов Бьянке. Миранда понимала. Портиидская психика балансировала между этими полюсами — безрассудством и осторожностью — и тем, чему из них должно уступить чему. Во всяком случае, у самок. Фабиан, самец, тоже был глубоко осторожен, но ему за это редко воздавали должное. Впрочем, Фабиану-инженеру недоставало того рода состязательного честолюбия, что могло бы подтолкнуть его оспорить чьи-то ещё идеи. Фабиана, по сути, не так уж занимали ни колония, ни сигналы, исторически судьбоносные или нет. Ему хотелось, чтобы его пустили порезвиться на громаде «Энкиду».

Что до остальных, Джодри всецело поддерживал линию Бьянки. Каким бы ни было человеческое присутствие внизу, на этом новом мире, оно, скорее всего, не готово к нашествию пауков.

Спектр кожи Пола недвусмысленно сообщал всем, что он не согласен. Его руки уже черкали планы высадки, контакта, ответных сигналов. Самоназначенной ролью Пола в большинстве обсуждений было не соглашаться. Бо́льшую часть жизни он проводил в увлечённом несогласии даже с самим собой — высший ум против щупалец, и всё это расписано по его коже. Кому-нибудь стоило лишь выдвинуть предложение, и он находил логические и эмоциональные контрдоводы — зачастую вдобавок и взаимно враждебные. Неудивительно, что базовой породе Миранды понадобилось так много времени — и столько трагедий, — прежде чем они сумели усвоить осьминожий ум. Чтобы мыслить, как он, ей приходилось симулировать разом и единое сознание, и распределённое колесо отдельных мыслей. Это приводило текучие составляющие её внутреннего «я» в движение, будто участников сложного танца.

Она осознала, что все они теперь смотрят на неё, парящую у изогнутой стены отсека с одной человеческой рукой, продетой сквозь шёлковую петлю. Её лицо было лишено всякого выражения, тело обездвижено — язык тела отнят, — пока она приводила себя в порядок внутри. Мгновенная зловещая долина, от человека к манекену. Она позволила внутреннему «я» просочиться наружу, пока оно не облепило плоть, в которой она обитала. Пора Миранде свериться с тем, что́ думает Миранда.

— Мы не можем просто обрушиться на них, согласна, — сказала она. Это было то, что сказала бы Миранда, что сказало бы большинство её «я», — совершенно определённо не то, чего потребовало бы её исходное состояние. — Но и держаться в стороне мы тоже не можем. Я хочу это увидеть. — Слова вырвались, поднявшись из бурлящего сонма внутри неё, и их не пришлось сознательно облекать в форму. Старый голос, хор незримых, что эволюционировал на Ноде.

— Это приключение, — сказала она им и отметила их разнообразные реакции — от согласия до тревоги. — Осторожность, да, — согласилась она. — Всяческая возможная сдержанность. Тонкость и уловки. Но зачем мы здесь, если не затем, чтобы с ними встретиться?

Они понятия не имели о технических возможностях тех, кто был внизу, хотя «Энкиду», уж точно, казался мёртв мертвее некуда. Ляг они на собственную орбиту вокруг планеты, даже простой телескоп, обращённый к небесам, мог бы засечь «Шкипер», как бы мал тот ни был. А если люди внизу были того склада ума, при котором новый движущийся объект в небе мог бы разжечь костры паники, это было бы безответственно. Керн увела их за луну, на орбиту, что не пересечётся с меньшим лунёнком, уже кружащим там.

Часть Миранды чувствовала, что это едва ли не детская игра. Разумеется, эти люди должны знать, что «Шкипер» здесь. Они просто ждут, когда их гости выскочат и крикнут «Сюрприз!». Шарада, разыгрываемая приличия ради. Потому что люди там, внизу, бывали в космосе. Они унаследовали вселенную, ровно как и народ Миранды. Целую панораму нескончаемого чуда. Кто вообще вернулся бы к единственному миру после всего этого? Вот только внутри неё были голоса, что вернулись бы, что прекрасно это понимали и что рассказывали ей о том, как всё ветшает, а люди забывают. Найди она время и наведайся в свой внутренний мир — она и сама сумела бы понять эти вещи столь же естественно, как если бы это были её собственные мысли. Они и стали бы её собственными мыслями. Но она была слишком взбудоражена возможностью исследовать нечто новое и отказала себе в этом уроке.

Фабиан запустил горстку крохотных дистанционных аппаратов собирать сигналы, делая всё, чтобы свести к минимуму шанс обнаружения с планеты. Затея оказалась сложнее, чем кто-либо ожидал, потому что сигналы были редкими и не направленными наружу. Джодри предположил, что бо́льшая часть сообщения внутри цивилизации внизу шла способом более изощрённым или закрытым, чем простое вещание электромагнитных волн. Они, без сомнения, улавливали лишь самые кромки обширной датасферы. Он только-только входил во вкус своей лекции, когда скрипучий голос выкрикнул «Возражаю!», а его обладатель пронёсся вплотную над его головой.

Птица — Гетли — в итоге уселась на стене, под девяносто градусов к ориентации, о которой все прочие условились. Он повелительно расправил крылья и объявил: — Мы не согласны с нашим учёным коллегой, — тоном столь напыщенным, что Миранда прыснула смехом, что ещё пуще раздосадовало Джодри. Она была в восторге, потому что это вышло естественно и непроизвольно, прямиком из арсенала той женщины, которой она пыталась быть.

Другая птица всё ещё взволнованно клевала терминал, что она для них устроила, но Гетли хлопал крыльями, каркал и перебивал Джодри всякий раз, как тот пытался заговорить. Ей, надо думать, и разглаживать взъерошенные перья.

— Посмотрите, что он пытается нам показать, — сказала она. — Тогда он успокоится.

На это — множество сомневающихся взглядов, но она была фактическим знатоком рурковских Врановых. Она посмотрела птице в глаза и сказала: — Гетли, можешь показать нам на этом дисплее? — присвоив один из призрачных экранов Керн.

Изображение возникло прежде, чем она договорила: паучья карта из точек и линий вокруг центрального узла. С миг никто не мог разобрать, что это, пока Гетли добавлял к ней ярлык за ярлыком: числа за числами, стремительно наращивающиеся в огромное неопрятное вороново гнездо информации.

Пол разгадал головоломку — вернее, её разгадали его руки: геолокационные данные для радиосигналов, что они принимали. Гетли, похоже, либо запутался, либо ставил под сомнение точность приборов «Шкипера», потому что многие сигналы шли с несколькими точками источника, слегка смещёнными. Ретрансляционная станция, может быть? — размышляла Миранда, силясь распутать разом птичью и моллюсочью логику. Гетли всё ещё добавлял и правил данные, перекидывая числа туда-сюда, будто ни для чего не было идеального места. Впрочем, из того, что он им выложил, напрашивался очевидный вывод — хотя Миранда не была уверена, тот ли это довод, что он намеренно приводил.

— Всё из одного региона, — подтвердил Фабиан с лёгким перебором лапок, странно разочарованный. Сам факт сигналов ослепил всех насчёт их распределения. Все они были готовы встретить общепланетную цивилизацию, пусть даже и не вернувшуюся в космос. Вот что для них означали сигналы. Иногда нужен птичий взгляд сверху, чтобы вернуть тебя на землю.

Бо́льшая часть планеты была совершенно безмолвна. Даже будь на планете обилие невещаемого сообщения, они ожидали бы, что сигналы, которые они способны засечь, распределены равномерно. Вместо этого всё исходило либо из одной точки, либо из череды близких соседей — смотря по тому, какой версией карты Гетли ты руководствовался.

Его работа, судя по всему, была окончена, и Врановый принялся приглаживать оперение, приостанавливаясь, чтобы беспокойно на них поглядеть. Мгновение спустя он скользнул к Готи и принялся теребить ей перья, пока та продолжала своё одержимое клевание.

— Стало быть, одно поселение — это всё, что мы видим? — спросила Порция. — И говорящее очень мало. — На орбите не было искусственных спутников, кроме самого руинного старого корабля, никакого намёка на какое-либо более широкое сообщение. Никакого интереса к остальной вселенной.

— Но на языке, который мы знаем. — Джодри принялся вычленять отдельные сигналы. Люди, что говорят с людьми на коротком расстоянии, а сигналы их отскакивают в космос, насколько позволяют случай и атмосферные условия. Слова были бы знакомы всякому с «Гильгамеша» — всё тот же, в основе своей, земной язык, на котором говорили Джодри и Миранда.

Они уселись изучать, что говорится, пока Фабиан слал дроны ближе к «Энкиду». Миранда наблюдала, как птицы бьются со свойствами сигнальных данных, пытаясь выстроить из них закономерности и вечно недовольные тем, что у них выходит.

Два дня разбора сигналов вели по большей части к досаде. То немногое, что говорилось, было пустячным и личным. К тому времени, как оно просачивалось из атмосферы к их приборам, оно не значило почти ничего. Светская болтовня, логистика, договорённости — неинформативные без того социального контекста, что их породил. Ни вещательных СМИ, ни великой датасферы, чтобы разграбить её ради обзора. Никто не собрал все свои культурные отсылки в удобную базу данных и не стоял у радиопередатчика, зачитывая свои истории. Словом, внизу были люди, и они жили маленькими, замкнутыми жизнями, что время от времени требовали от них слать сигналы на короткие расстояния своим собратьям. И из этого экипаж «Шкипера» мог заключить ровным счётом ничего. Не языковой барьер, а культурный.

— Удивительно, что тут вообще кто-то есть, — предположил Джодри. Настроение среди экипажа было на удивление сдувшимся. Никто толком не знал, как поступить. Птицы казались всё несчастнее и несчастнее — до того, что вовсе перестали замечать Миранду, лишь ели еду, что печатала им Керн, и хлопотали над данными. Люди на планете внизу жили своими жизнями способами, что должны были быть совершенно понятны и близки, но, поскольку так мало этих жизней просачивалось из их мира, они оставались загадкой.

— Выведем на орбиту собственные спутники, — предложил Фабиан. — Или пошлём на поверхность маленькие дроны. Хоть посмотрим, с чем имеем дело.

— Вот только они люди, — рассудила Бьянка. — Технология с корабля-ковчега вполне способна засечь спутники или дроны. Да, мы могли бы построить один достаточно малый, чтобы иметь хороший шанс избежать внимания, но «хороший шанс» — недостаточно хорошо. — Она вскинула лапки, упреждая его возражения. — Я не говорю, что до этого не дойдёт, но пока мы продолжим работать над сигналами. Дай мне это обдумать.

Миранда поймала взгляд Фабиана лёгким жестом солидарности. Ей и самой надоело нянчить птиц. Ей хотелось действовать, устроить полноценный обряд Первого Контакта. А не просто сидеть тут за луной и наблюдать.

— А что насчёт корабля? — была следующая попытка Фабиана.

— В смысле?

— Он мёртв. Между ним и поверхностью нет никакого сообщения. Стало быть, брошен. Это мы хотя бы можем исследовать, не раздражая местных. Мы можем проложить подход, что позволит самой громаде «Энкиду» скрыть нас от мира внизу. Дайте нам хотя бы что-то сделать.

— Ты имеешь в виду миссию лично, — чопорно отметила Бьянка.

— Именно, да. — Разумеется, такие вещи можно было делать дистанционно. Не так хорошо, с неуклюжестью этого лишнего посредничества, но вполне возможно. Но все они явились сюда, чтобы познавать, а не просто узнавать. Фабиану хотелось запачкать педипальпы о какую-нибудь старинную технологию. Ему хотелось стать первым, кто пройдёт по стенам «Энкиду» с тех пор, как с него сошли его изначальные хозяева.

Бьянка, должно быть, сознавала, что не может вечно держать их за учёбой, как школьников.

— Кого бы ты взял? — устало спросила она его.

— Порцию, — тут же предложил Фабиан. — Миранду. Пола? — Старая компания; Мирандины близкие.

Осьминог уже отнекивался — по своим предпочтениям куда больше мечтатель, нежели деятель. Бьянка соединила педипальпы в знак согласия, и Керн уже отпочковывала часть корабля, готовя пуск, что перебросит их туда со всем, что им понадобится.

У Миранды были воспоминания — чьи-то воспоминания, разнообразные воспоминания из разных сенсориумов — о «Гильгамеше». Тому ковчегу пришлось несладко: к моменту финального подхода к Миру Керна он практически расползался по швам. Но в сравнении с «Энкиду» «Гильгамеш» был готов побеждать на конкурсах красоты.

Они скользили вдоль его длины, осматривая повреждения. Старый корабль претерпел серьёзный отказ конструкции. Целые недостающие секции губили симметрию его облика. Невероятно, что он вообще всё ещё был здесь, на орбите. Ещё невероятнее были следы ремонта. Как сросшаяся кость, перед ними были свидетельства бедствия, которое экипаж корабля пережил и превозмог. Миранда ощутила прилив гордости внутри, а затем ей пришлось потратить время, чтобы выследить её и проанализировать. Гордость от её человеческих частей — за то, что эти их родичи вытерпели и настолько овладели своей судьбой. Что они провели столь огромный корабль в такую даль, вопреки таким шансам. Она попыталась вообразить отчаянную борьбу за то, чтобы удержать старую громадину воедино, но ей попросту недоставало опорных точек. Ни у одного из её «я» никогда не бывало на руках столь колоссальной схватки.

Ковчег заслонял их от сигналов мира внизу. Единственная колония теперь всё равно была на дальней стороне — намеренный выбор, чтобы их подход к «Энкиду» прошёл совершенно незамеченным. И всё же Миранда чувствовала присутствие тех прикованных к планете людей у себя в голове, будто всё ещё могла принимать их эфирные сигналы. Крохотный островок жизни, пересаженный с потерянной Земли.

И тогда она поняла, что ей придётся с ними встретиться. Она найдёт способ убедить остальных в этой затее. Желание привело её истинную природу и её мирандину природу в полное согласие.

— Вот это — входной проём, — объявила Порция. Под незримо наблюдающим из-за её спины присутствием Керн она направляла их подход.

У Фабиана для сверки были схемы палуб «Гильгамеша». Некий грузовой люк — таковой была его лучшая догадка. Закрытый и запертый, и сомнительно, чтобы хоть какие-то автоматические системы теперь работали, но внутрь они всё же могли попасть. Порция пришвартовала их судёнышко подле люка, и они облачились в защитное снаряжение под тела, которые носили. И тут у Миранды случился миг фуги-воспоминания — несколько секунд, когда она была отсоединена от своего тела и кувыркалась сквозь переживания прежних своих «я». Проникать в брошенные корабли было делом опасным. Даже если на борту не было ничего худшего, чем гибельное состояние самого судна, способов погибнуть хватало с избытком. И был один остов…

Нет…

Где она исследовала, искала ответы, ровно как сейчас, и там было нечто…

Нет, прекрати…

Нечто ужасное, поджидавшее их. Живое после всего этого времени.

Я не хочу…

Спящее, потом пробуждающееся, движущееся…

Нет!

Тянущееся к нему, вытекающее наружу в спёртый воздух…

— Миранда! — Лапки Порции легонько постукивают по её руке. Она застыла, свободно плавая без опоры в их тесном пространстве, без шлема на голове. Фабиан ждал у шлюза, что сформировала для них Керн, — глядел безучастно и рвался тронуться в путь.

На миг имя «Миранда» ничего для неё не значило.

Мрачно она взяла в руки свои разнообразные «я» и разделила их нити. Её воспоминание было возвращено в архивы. Ей не нравилось припоминать те мгновения. Те моменты, когда её встречали Люди. Или их, какими она была в ту пору. Тех «их», какими она некогда была, до того как поняла о существовании сущностей вне себя самой.

— Я в порядке, — сказала она остальным. Керн знала бы, насколько это ложь, — по биологическим признакам, свойственным лишь тому, чем она была. Впрочем, ИИ ничего не сказала, за что Миранда была ей вечно благодарна. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь отменил экспедицию как раз тогда, когда они прибыли.

— Я в порядке, — повторила она, надев шлем. Порция всё ещё обеспокоенно постукивала по её руке. — Просто… минутка, вот и всё.

Керн отправилась с ними в облике дрона в форме портиида, управляемого осколком-экземпляром её ума. Она повела их к люку, и четверо из них припали к внешней стороне огромного брошенного корабля, пока она и Фабиан пытались пробудить хоть что-нибудь внутри. Миранда анализировала внешнюю обшивку, фиксируя ту литанию износа, что время, удары и вакуум там начертали.

Ни одна из систем внутри не была активна. Лучшая догадка Фабиана состояла в том, что люк и всякий иной сопутствующий механизм безвозвратно сварились воедино в сочетании коррозии и вакуумной сварки. В конце концов дело свелось к тому, чтобы прорезаться внутрь. Керн взяла пустое судно и деформировала его в купол вокруг люка — на тот маловероятный случай, если что-нибудь вылетит наружу. Но там ничего не было. Вакуум внутри встретил ту же пустоту снаружи, и ни малейшего дуновения не шевельнулось.

В пещеристом пространстве за люком была горстка челноков и посадочных модулей. Миранда долго жила на маленьких кораблях, так что ей пришлось порыться в памяти в поисках сопоставимого опыта — Пол, живущий на одном из огромных подвижных городов, что строят Осьминоги. Но даже тогда ей припоминались пространства, намеренно усложнённые искусственными рифами, изузоренные тенями и глубинами. Не эта огромная безвоздушная пещера ангара. Жёлто-белая биолюминесценция их ламп угасала во тьму, едва коснувшись дальних стен.

Они все вплыли внутрь, мягко реактивно скользя над россыпью кораблей. В воздухе висели предметы: инструменты, сломанные детали, одинокая перчатка-краги. Ни один из челноков не был цел, и Миранда предположила, что их, вероятно, разобрали на детали, а их обглоданные остовы бросили навсегда.

— Как думаешь, отсюда они и отправились? — Пытаясь представить сцену, воссоздавая мысленные взоры для наилучшего заёмного воображения.

— Не хуже любого другого места. — Сообщение Фабиана было немногим больше человеческого хмыканья: свободно парящий портиид ограничен в том, что может сказать, — он не может пользоваться лапками. Затем он отыскал выход человеческого масштаба, уже открытый. Ориентируясь как мог по схемам «Гильгамеша», он повёл их сквозь него, скользя через завесу пыли, что мерцала в их огнях.

Она предоставила вести ему, подчинив свой скафандр его курсу, чтобы не пришлось беспокоиться о муторной механической работе по управлению. Работало это, пока не переставало работать, как говорится. Время от времени Фабиан прошмыгивал под какой-нибудь щелью или совершал прыжок, что был хорош для паука, но проблематичен для человека, и она в итоге отскакивала не от той стены и вынуждена была снова браться за поводья. Всё остальное время она… переживала. Откладывала воспоминания, которые будет распаковывать снова и снова. Она будет Мирандой, припоминающей прожитые события; а позже она будет неким иным «я», вызывающим Миранду-какой-она-была. Это будет ключевой момент, к которому она часто станет возвращаться, решила она. Это была история. Первый корабль-ковчег, когда-либо найденный, не считая самого «Гильгамеша». А под ними — живая человеческая колония, пересаженная напрямую со Старой Земли. Памятник упорству человеческого духа вопреки всем шансам; и будь прокляты расстояние, злосчастье и равнодушный космос.

— Ты счастлива, — заметила Порция, вырвав её из грёз.

— Правда?

— Ты улыбаешься. — Или таков был тактичный перевод. «Делаешь ту штуку, что люди делают лицом» — вот более точная версия, но Миранда понимала, что имеет в виду её подруга.

— Я счастлива за них, — сказала она.

— За них — за кого? Тут никого не осталось. — Они проскользнули сквозь полузакрытый люк, и Миранде пришлось самой взять управление на себя, чтобы протиснуться в узкую щель. Дрон Керн рыскал впереди, проворный, как настоящий портиид, и куда меньше озабоченный физическим уроном.

— За всех них. Это странно. То есть — они не я. — В ней были древние терраформеры, и в ней были пост-портиидские Люди, с большой буквы, но ей ни разу не выпадало возможности повзаимодействовать со строителями кораблей-ковчегов. Они были поколением, для неё утраченным, — или были им до сего дня. Если бы только удалось установить контакт… Она ощущала диковинную потребность встретиться с ними и сказать им, как славно они справились, каким бы снисходительным это ни казалось. Ей нужно было показать им, что их борьба была замечена и оценена. А затем, если ей и вправду повезёт, она смогла бы уговорить кого-нибудь из них пожертвовать ей свой склад ума и смогла бы нежиться в солнечном свете собственной признательности, вернувшейся к ней, замкнув круг. Какие истории они могли бы рассказать, из которых я сделала бы свои истории. Она сознавала и все подводные камни такого подхода — не только голодную бездну своей истинной природы, но и само это присвоение. Но она изголодалась по вселенной и её новым переживаниям. Я лишь заимствую. Я не пожираю. Я просто копирую так хорошо, что становлюсь тобой. Не питай ко мне ненависти за то, что я хочу быть тобой. Ещё один миг хрупкости — её мирандино «я» ненадолго раскалывается. На сей раз она устранила ущерб прежде, чем кто-либо заметил.

Затем они выбрались в ещё одно необъятное и загромождённое пространство, и Фабиан посетовал, потому что внутреннее устройство «Энкиду» и «Гильгамеша», оказывается, было всё-таки не так уж и схоже. Он искал обитаемые отсеки, сказал он. Вместо этого они оказались в грузовой части. Длинные ряды капсул тянулись так далеко, как только могли показать их лампы. И куда дальше, знала Миранда. Отсеки этих лож холодного сна должны занимать больше двух третей длины корабля.

— Вот здесь они спали, — сказала ему Миранда. — Это тоже хорошо. Это история. Все эти люди, отходящие ко сну на Земле, настоящей Земле. А потом пробуждающиеся здесь, в свете другой звезды, готовые начать свои жизни заново. Невероятно. — Чувствуя, как сердце её вздымается, — или по крайней мере тот гормонально-когнитивный всплеск, что люди традиционно связывали с этим качающим кровь органом.

Порция совершила прыжок и долгое скольжение на ближайшую капсулу, вцепилась в неё, суетливо шевеля педипальпами, и накренила тело, чтобы осмотреть свою новую точку обзора. Её канал связи издал звук, у которого не было немедленного эквивалента в человеческом языке. Впрочем, звук дурной.

— Что такое?

— Эта всё ещё занята.

Миранда позаимствовала электронные чувства скафандра Порции. В ложе холодного сна была вделана панель, что некогда, возможно, позволяла заглянуть внутрь, но теперь она помутнела, испещрённая трещинами и льдом. Вместо этого Порция пользовалась своими чуткими лапками — постукивала и давала эху говорить с ней.

— Наверняка просто лёд, — поправила её Миранда. Её собственный внутренний портиид взял сенсорные данные и перевёл их. Сплошной лёд резонировал бы иначе. — Это бессмыслица, — настаивала она, хотя объяснения — дурные объяснения — уже выстраивались внутри неё в очередь.

Фабиан тоже оттолкнулся, и её скафандр последовал за ним, всё ещё подчинённый его.

— «Гильгамеш» претерпел значительный отказ систем, — отметил он. — Не все его пассажиры уцелели, чтобы достичь нашего мира.

Миранда обдумала это, пока её несло в его кильватере. В известном смысле мысль была хорошая. Финальная трагедия для невезучего обитателя той единственной капсулы, да, и для любых иных жертв механического отказа. Но в общем раскладе, объективно, не так уж скверно. Это становилось частью трагического-и-всё-же-героического повествования, частью тех шансов, что остальные вытерпели и превозмогли. Это даже казалось правильным — человеческому чувству повествования. За победу, которую олицетворяла планетарная колония, должна была быть уплачена цена.

— Эта тоже занята. — Порция перепрыгнула на следующую капсулу. — Я вижу лицо через окошко. Мне жаль.

— Отказ систем. — Миранда внезапно сделалась мгновенной и непоколебимой сторонницей теории Фабиана. — Бывает.

— Миранда, — говорит Керн ей в ухо. Дрон, разумеется, ушёл вперёд. На много капсул вперёд, обогнав даже Порцию.

— Мы знаем, что они добрались. Они спасли всех, кого могли, — твёрдо заявила Миранда. И это, в известном смысле, был изъян того, чем она в действительности была. У неё было столько «я», вплоть до той поры, когда она была «они», имея в распоряжении лишь очень ограниченное «я». Она была книгой историй и предпочитала те, у которых счастливый конец.

Пауки теперь остановились: Фабиан припал к очередной капсуле, прощупывая плотную массу и пустоты того, что было внутри, — тело внутри льда внутри гробницы. Миранда парила над ним, удерживаемая на месте мельчайшими подстройками своих сопел.

— Миранда, они все… — начала было Керн, но Миранда её оборвала, заговорив поверх неё по всем каналам.

— Это просто этот отсек. Здесь, очевидно, отказали системы. Идём дальше. Дальше.

— Мой дистанционный аппарат в следующем отсеке. Контейнеры там тоже все заняты.

— Они там, внизу, на планете, — указала Миранда в высшей степени рассудительно. — Они выжили. Они преуспели. Они бы не стали просто… Нет. Нет, это…

Она посмотрела на ряды капсул, тянущиеся во тьму на все стороны. Они были ими окружены — сверху, снизу, со всех сторон.

— Миранда…

— Ты не можешь сказать, что это все они. — Говорить почему-то было тяжело.

— Твои биологические показатели превышают допуск, — спокойно сказала ей Керн. — Не могла бы ты прекратить это делать, будь добра.

Она же ничего не делала, разве нет? Вот только с телом, которое она носила, происходило много интересного, и, будучи само по себе чистым листом, оно, должно быть, всё это творить заставляла именно она. Сердце гнало чересчур быстро, забор газа совершался слишком поверхностно и часто. И в ней туда-сюда плескалось много химии, что гнала какие-то особенно мощные эмоциональные отклики. Всё ужасно интересно, то ещё переживание. Но ей это не нравилось. Миранде это не нравилось. По сути, то, что она переживала, было тем, что это не нравится Миранде. Она была жертвой собственных сил подражания, вживаясь по-станиславски в паническую атаку и неспособная из неё вырваться, даже наблюдая её со стороны. Дыша всё быстрее и быстрее со всё меньшим и меньшим толком. Она могла наблюдать, как уровень углекислого газа в её крови опасно взмывает, а все медицинские мониторы в её скафандре кричат на неё. Губы и конечности онемели, и копьё боли хлестнуло сквозь череп, который она населяла. И всё это было ужасно интересно, и ей бы очень хотелось, чтобы оно уже поскорее прекратилось, потому что Миранда была в ужасе, а она была заперта в личине Миранды и…

Порция приземлилась ей на спину, обхватив её всеми восемью лапами. Своими педипальпами паучиха получила доступ к скафандру Миранды и заставила медицинскую систему сделать ей уколы, которые ей следовало санкционировать уже давно. Тело тотчас начало успокаиваться, отделённое от Миранды ширмой медикаментов. И, лишившись этой петли положительной обратной связи, её ум тоже успокаивался. Успокаивался достаточно, чтобы она могла воссоединиться с ним и вспомнить, кто она и что происходит.

— Мне жаль, — донеслись отдалённые интонации Керн. — Я по-прежнему не нашла ни одной пустой. Предлагаю вам двигаться к другому концу корабля, а я продолжу поиски.

— Да, — услышала Миранда собственный голос. — Это было бы разумно. — Всё ещё держа открытие на расстоянии вытянутой руки — на случай, если есть хоть какой-то способ сделать так, чтобы оно оказалось неправдой.

Пустые ложа всё-таки нашлись, показал исчерпывающий поиск Керн, но угрожающе мало. Подавляющее большинство всех человеческих существ, перевезённых на борту «Энкиду» с Земли, так никогда и не покинули корабль. Их даже ни разу не разбудили.

Вернувшись на «Шкипер», Миранда размышляла над разбитыми осколками своего триумфального повествования и гадала, кто же именно там, внизу, на планете. Этим же вопросом задавался и Фабиан.

— Один-единственный дрон, чтобы свести риск обнаружения к минимуму, — предложил он. — Просто чтобы мы могли увидеть.

Миранда была целиком за, но придержала язык, слушая Джодри и Бьянку в роли голосов осторожности и выжидая, куда качнётся Керн. Пока Керн не явилась к ней со всем присущим ИИ тактом и не указала, что она манкирует своими обязанностями Собеседника. Ей нужно было вернуться к птицам.

Врановые становились всё более и более взбудораженными. Они всё ещё возились с сигнальными данными, и это, похоже, оказывало на них пагубное действие. Когда Миранда к ним присоединилась, парочка выглядела физически потрёпанной — перья не на месте, а несколько плавали вокруг, будто птицы дрались. Внутри неё поднялась досада, нацеленная на них. И она знала — Миранда внутри знала, — что это несправедливо. Птицы были в собственном приключении, и, взяв их на борт, экипаж «Шкипера» обязан был делать что мог, чтобы о них заботиться. Впрочем, субстрат, в котором существовала эта Миранда, изголодался по открытиям. Она чувствовала, как все складывающиеся и расформировывающиеся «я» внутри неё тянутся к Фабиану и его разведывательной вылазке. Это правда, Керн не могла заставить её остаться с птицами. Такого рода самовластия у них на борту не водилось. Она — и отдельная Миранда, и бо́льшая сущность, её содержащая, — знала о кораблях, что раскололись из-за непримиримых разногласий. До драки ни у кого не доходило. Цели одного корабля никогда не становились настолько расходящимися и неподатливыми к обсуждению, чтобы другим кораблям потребовалось принимать меры, чтобы их остановить. Но такая возможность, безусловно, существовала. Впрочем, вселенная была велика, и из всех сокровищ в ней высоко ценилось уважение равных. Они постоянно обменивались сообщениями через необъятные расстояния, жили долгие жизни, встречались нечасто, но снова и снова — вокруг очередной раскрытой новинки. До сих пор никто не открыл ничего, ради чего стоило бы всё это порушить. Потому что вселенной всегда было ещё, и времени всегда было ещё. Потому что, благодаря портиидам и коренной жизни Нода, понимать чужую точку зрения было так намного легче.

И вот Миранда взбрыкивала против своих обязанностей, но всё же подошла к птицам и спросила:

— Могу ли я чем-нибудь помочь? В чём проблема?

Готи и Гетли воззрились на неё.

— Отсутствуют входные данные, — светски сказала птица-самец.

— Недостаток согласованности в наборе данных, — добавила Готи, клюя экран. На глазах у Миранды Гетли расщепил все сигналы на части, попрятав отдельные обрывки информации по всем архивам, что Керн сделала им доступными. Готи прогнала его, а затем кропотливо всё извлекла и попыталась снова собрать воедино. Сперва Миранда решила, что это игра, потом — что это самая настоящая драка между ними, просто разыгранная через электронный носитель. А затем она решила, что не знает, что они делают, кроме того, что делаются они на этом всё одержимее.

— Может, поедите чего-нибудь? — предложила она. Когда это не вызвало отклика, она велела Керн напечатать богатую белком еду, которая, как выяснилось, им нравилась, и поставила немного перед ними. Они рассеянно её поклевали, но ничьи умы это ни от чего не отвлекло.

Остальные тем временем выработали параметры дистанционной миссии Фабиана, и Керн подготовила дрон. По пути вокруг луны и через пустоту к миру внизу он будет свёртком размером с кулак — хочется надеяться, слишком маленьким, чтобы местные внизу его засекли. Едва он войдёт в атмосферу, внешняя корка обгорит, и из неё вылупится нечто вроде плёнчатой медузы. Искусственная тварь, что в итоге будет колыхаться в тех небесах, была основана на биомеханических уроках, извлечённых из форм жизни Нода. Загляни Миранда достаточно далеко назад, вниз по лестнице своих воплощений, — она смогла бы даже представить оригиналы. Какими их видела Эрма Ланте, злополучная первая человеческая гостья её мира.

Позже, пока они спали, Миранда окинула взглядом расчёты птиц. Совокупные усилия их двоих вместе можно было кое-как счесть неким подобием анализа данных, сколь угодно бессистемного. Или же, одёрнула она себя, это мощно эффективно каким-то способом, которого я не вижу. Птичий подход к данным уж точно не следовал ни одному пути, что могла бы избрать она, но они происходили из когнитивной линии, с которой у неё не было никакого контакта. Лучше воздержаться от суждения.

Фабиан ввёл дрон в атмосферу на некотором отдалении от любого источника сигнала и повёл получившийся медузоидный аппарат низко-низко. Первые изображения, что они получили, были бесплодной, каменистой земли, испятнанной расползающимися круглыми корками ржавчины и шафрана. Не сказать чтобы было чему слишком уж радоваться — таково было общее впечатление у всех.

Керн создала задумчивый звук, чтобы дать им знать, что у неё есть Мнение.

— Вот это я узнаю́, — сказала она им. — Это терраформирование третьей стадии. Мы смотрим на искусственные организмы для переработки почвы, воды и атмосферы. Всё ещё очень рано, но после этого, пожалуй, перешёл бы к полностью биологическому микробиому, начал бы раскручивать нечто, что могло бы привести к какой-то настоящей жизни. Оно, очевидно, оставалось стабильным с тех пор, как было заложено. — В прошлом им попадались миры, где эта инженерная жизнь пошла вразнос, невзирая на все старания её создателей. После этого Керн умолкла, её проецируемое присутствие оставалось зримым и одушевлённым, сообщаясь лишь через своё молчание.

Взгляд на птиц показал Миранде, что они бодрствуют и снова за своей игрой-работой. Пока не слишком взбудораженные, они сгрудились вместе, как заговорщики, и перешёптывались гортанными голосами. Она могла со спокойной совестью продолжать следить за Фабианом.

— Мы уже должны бы их видеть, — сетовала Порция, практически карабкаясь по пауку-самцу, потому что ей хотелось самой встать за управление. — А это что? — Выхватывая данные с дальнобойных приборов дрона.

— Просто природные выходы руды, — настаивал Фабиан. — Нет, дай я… — Приглушённый, оттого что её вес придавил его лапки.

— Это что-то…

На миг они полностью потеряли сигнал, и каждый винил другого. Общее мнение экипажа было, что они клюнули аппаратом носом в лишайную пустошь и придётся начинать заново. Затем их далёкое око вновь открылось, и там была зелень.

Миг замешательства. Порция прогнала Фабиана от управления, а затем сокрушённо отступила, чтобы дать ему к нему вернуться. Аппарат, пока они препирались, уже проскользил дальше. Теперь он проходил над тем, что Миранда могла охарактеризовать лишь как поле. Пересечённая, холмистая земля впереди была ими испещрена. Не теснящимися все вместе, ограда к ограде. Вместо этого были рваные, неровные участки, отгороженные и превращённые в то, что наверняка было фермами. Кто-то прошёлся по этой скудной земле, выявил абсолютно наилучшие виды на земледелие и бросил остальное на откуп пыли.

Они увидели здания — маленькие и низкие. Фабиан отважился подвести дрон ближе. Там был угловатый дом — узнаваемое жилище, какое мог бы построить человек. Нижний этаж был выстроен из зернистых плит. В точности то, что принтеры «Гильгамеша» могли бы выдать, скорми им местную почву как сырьё. Верхний этаж выглядел настоящим деревом: доски, сложенные вместе так, что наводили на мысль, что плотники обучались ремеслу прямо по ходу дела, — на взгляд Миранды.

Поблизости было ещё одно здание, с меньшим числом окон, которое, как она догадалась, служило хранилищем. Вдоль его стены были загнаны животные: серые, дюжие твари с роющими рылами. Ничего знакомого ни с одной планеты, на которой бывало хоть одно из её «я», но Керн сказала:

— Свиньи. — Задумчивая пауза. — Или что-то, выведенное из свиной породы, может быть. Кое-какие признаки инженерии.

— Всё кажется довольно примитивным, — предположила Бьянка.

— Это был план, — сказала им Миранда. Никто её не понял, да и на миг она сама себя не вполне поняла. Мысль поднялась от кого-то, кем она некогда была. Даже не человека, а портиида-исследователя, что был зачарован «Гильгамешем» и тем отчаянием, которое тот олицетворял. Выбросить пятьдесят тысяч людей в великую пустоту космоса — что бы они делали с миром менее гостеприимным, чем сам Мир Керна? Судя по архивам на борту старого ковчега, там были планы на непредвиденный случай.

— Устойчивость, — сказала она им, пытаясь изловить ускользающую мысль. — Вот твоя первейшая забота.

Фабиан велел аппарату подняться, простирая его око дальше по ландшафту. Схожие фермы были рассыпаны вверх по подъёму земли — схожие, но не одинаковые, каждая скроена под особый, индивидуальный вкус. А затем, приютившись у предгорий, было то, что Миранда могла помыслить лишь как город. Не большой; ничтожно крохотный по меркам портиидского живого города или одной из великих океанических агломераций Дамаска. И всё же место, годное для тысяч людей. А за ним склоны холмов были отягощены тёмным лесом: земными деревьями.

— Уводи, — сказала ему Порция. — Уводи прочь. — Она вычленила изображения снизу: грубая машина, ползущая по грунтовой дороге, лица, глядящие вверх. Дрон был плёнчатым и полупрозрачным, но не невидимым. Летящий объект, неопознаваемый. Что они подумают?

Фабиан неохотно отступил, уводя дрон прочь, в верхние слои атмосферы, настаивая, что никакого вреда не причинено.

Всё выродилось в хождение по кругу — обсуждение того, что должно случиться дальше. Фабиан был всецело за новую работу с дронами, но Бьянка указала, что они всё ещё не знают, какими возможностями обнаружения располагают местные. Джодри предложил орбитальные спутники, чтобы просто шпионить за людьми с края атмосферы. Даже это может быть засечено, парировала Бьянка. Разговор шёл по кругу, и Миранда из него выбралась. Это был один из недостатков того, что времени так много: паралич решений мог наступить на культурном уровне.

Миранда чувствовала, как её привычная потребность переживать самой становится всё сильнее. Такова была её базовая природа. Но она полагалась на личину Миранды, чтобы держать её в узде. Дай ей волю — и она в одиночку вторглась бы в мир, увидела бы всё, испробовала бы всё, стала бы всем. Цивилизующие слои мирандинности следили за тем, чтобы она так и не внесла такого предложения, но позыв внутри неё принялся искать другой способ добиться желаемого. Способ цивилизованный, но всё же выражение того первозданного желания знать.

Она сознавала, что есть способ, каким подобные планы полагается выстраивать. Что начинаешь с того, чего хочешь достичь, а затем конструируешь наилучший метод, чтобы прийти к этим целям. Именно так взялась бы за что-либо Миранда. Вот только она была не совсем Мирандой. Как сущность, что конструировала своё «я» задним числом, она подходила к вещам иначе. Она начинала с метода, который ей нужно было применить, — того личного переживания, которого она жаждала, — а затем принималась искать цель, которую этими средствами можно было бы наилучшим образом удовлетворить.

Примерно тогда птицы затеяли серьёзную, шумную драку, и ей пришлось пойти и попытаться их разнять. Вот только затем оказалось, что они вовсе не дрались, а вычислили, как лучше всего завладеть её вниманием.

Они завалили своё виртуальное пространство неопрятными, неэффективными моделями данных, ни одна из которых, кажется, не имела особого математического смысла. Однако они были очень горды тем, что сотворили, — или по крайней мере решительно настроены, чтобы она увидела их работу.

— Очень хорошо, да, — устало сказала им Миранда, мыслями будучи в другом месте. Подслушивала главное обсуждение — вдруг кто-нибудь ненароком мостит дорогу её собственным замыслам.

Но Врановые, похоже, не считали, что это очень хорошо, — или же они доросли до того, чтобы распознавать снисходительность. Гетли зашёл так далеко, что больно клюнул её в пальцы. Боль пришла к ней слегка из вторых рук, как всегда. Каково это было бы для Миранды? А, да.

— Что тогда? — потребовала она. Они упорхнули обратно, за пределы досягаемости руки, и настороженно за ней наблюдали.

— Набор данных неудовлетворителен, — укоризненно сказал ей Гетли. — Требуется дальнейшее исследование.

— Мы всё время собираем новые сигналы, — указала она им. — В смысле, вы это знаете. Вы же их добавляли.

— Сигналы и сигналы. — Готи была у терминала, вклёвывая последние поступления, присланные им с планеты. Собранные дистанционными спутниками и затем переданные лучом на тёмную сторону луны, чтобы две птицы могли на них жаловаться.

Гетли прыгнул на неё и прогнал прочь, судя по всему в ярости, — вот только миг спустя он стоял совершенно спокойно, внося собственные правки.

— Мы представляем наши изыскания, — сообщил он Миранде, и укол веселья прорезал её собственную досаду, потому что — неужели они?.. Да, человеческая речь птиц теперь несла отчётливую керновость. Ей, подражательнице, было не пропустить этого. Они, очевидно, нашли новый образец для подражания в корабельном ИИ.

Поскольку он явно не собирался оставить её в покое, пока она не посмотрит, Миранда в итоге уселась подле него, наблюдая, как он движется сквозь свои модели и симуляции. Ничего нового в этом словно бы не было. Птицы каталогизировали и упорядочили передачи по темам и ключевым словам, показав по крайней мере, что они хорошие языковые аналитики. Сложный кусок программы мог бы выдать весьма схожие результаты, предположила она. В конце тянулась строка вирша — просто разрозненные обрывки неполной передачи, содержавшие недостаточно информации, чтобы их классифицировать. Вот только птицы с маниакальным терпением всё равно рассортировали их по разным ящикам.

— Кое-что из этого — просто фоновый шум, — сказала она им на всякий случай, вдруг её поймут.

— Это совершенно неудовлетворительный подход к сигналу, — предостерегла её Готи, в тот миг более Керн, чем сама Керн. Она отпихнула Гетли в сторону и принялась подсвечивать закономерности в помехах. Этакая электромагнитная парейдолия, решила Миранда, видеть лица там, где их…

Не было…

— Погоди, — сказала она. — Прогони это ещё раз.

Птицы теперь работали в тандеме, свары забыты. Модель за моделью вытаскивались на первый план дисплея, вращались, разбирались, собирались заново. Основную массу сигналов — внятные радиопереговоры эпохи «Гильгамеша» из человеческого поселения внизу — сгрудили, упорядочили, отставили в сторону. Оставив лишь рудиментарные хвосты информации, до которых никому по-настоящему не было дела, потому что остальное явно было важной частью. Разве что, судя по всему, ты птица.

— Можно я… — Миранда услышала, как дрожит её собственный голос. Она вдруг и вправду страшно разволновалась. — Керн?..

— Ты по крайней мере уговорила их поутихнуть, — прозвучали у неё в ухе едкие интонации ИИ. — Что они… что это?

Миранда таращилась на выделенные обрывки данных, повторяющиеся узоры, так близко подошедшие к тому, чтобы быть просто фоновым излучением, солнечными помехами, бессмысленной песней вселенной.

— С планеты идёт ещё один сигнал, — сказала она. — Я думаю… — Потому что, если это был сигнал, это было ничто из того, чем пользовался бы хоть один обитатель корабля-ковчега, ничто из того, что произвёл бы кто-либо из их собственной многообразной культуры.

Там, внизу, было нечто, что можно было охарактеризовать — даже для микробного субстрата, что притворялся Мирандой, — лишь как чуждое.

В ту ночь Лифф снова видит сон, где Приземление пусто, а она одна. Раньше он приходил лишь раз в год, после Поминовения, но в последнее время подстерегает её через случайные промежутки, всё чаще и чаще. Она стояла в сердце того безлюдного города уже столько раз, что во сне и вправду начинает гадать: а не тот ли, другой мир, со всеми людьми в нём, и есть выдумка?

Её будит гром, потому что стоит середина Послегрозья — те тридцать с чем-то дней между летом и зимой, когда смена сезонов приносит с океана проливной дождь и сплошную облачность. Когда люди сидят по домам как могут, а поля обращаются в грязь. Она вслушивается в барабанную дробь дождя по крыше, потому что гром Послегрозья никогда не бывает сухим, но там ничего нет. Как будто тот звук, что отдаётся у неё в ушах, — это на самом деле что-то другое, вроде удаляющихся крыльев.

Она садится в постели, вглядываясь во тьму, не вполне уверенная, что могла бы увидеть, распахни она ставни своего окна. Как будто она видела двойной сон. Помимо сна о пустом городе, что всё лето подкрадывался к ней всё ближе, есть наложенное поверх впечатление, что ей ещё снилось, будто она в своей комнате не одна. Будто две сгорбленные фигуры сидели у её постели или на ней, нашёптывая ей. Наполняя её ум невозможными вещами. У неё в голове история, которой нет в книге, — об ледяном мире, умирающем городке и огромном кружащем сонме птиц. Не «недоброта», говорят голоса из её другого сна, а «доброта во́ронов». Сход птиц, по паре. Сонм, что стал носителем записи, несущим этакую человечность сквозь поколения. Даже когда настоящих людей всех не стало. Мир-зеркало Имиру, где всё пошло иначе. Лифф даже обнаруживает, что понимает ключевые различия: как люди, о которых ей рассказали во сне, были не как её дед и прочие Основатели, а как те мифические Древние, о которых учила её Миранда. И всё же они потерпели крах, тогда как добрые люди Приземления по-прежнему расширяют своё присутствие по миру, что избрала для них судьба.

Она открывает ставни. Ночное небо — стена облаков, но у одного края горизонта слабо брезжит. Там, за самыми дальними фермами, к морю, небо являет, что рассвет недалёк. В его свете она может различить полосу более глубокой тьмы, где деревья начинают маршировать вверх, в холмы. Там есть бледные шрамы — где дожди одолели хватку корней и земля соскользнула по склону. В прошлом году в таких оползнях погибли трое, но с каждым годом деревьев всё больше и они всё крупнее, и опасность убывает. Каждый год чуть-чуть лучше — таков уклад жизни на Имире.

На миг горизонт колышется в её глазах — не незыблемая география, а спина зверя, Волк, что и есть мир. Она рисует его себе: он кружит по краю человеческой досягаемости и знания об Имире, оттесняемый всё дальше всякий раз, как строится новая ферма. Вот только это не совсем так. Если Волк есть (Волка нет), то он здесь, с ней, во всём. Самый воздух — его дыхание, сны Приземления — его мысли. Как-то так.

Она одевается, слыша первые скрипы дома, что просыпается с рассветом. Небеса нависают тяжело, но она думает, что дождя сегодня не будет. При первой же возможности она напрашивается на поручение в Приземление. Наверняка им что-нибудь нужно: детали, ткань, бумага, новости. У родителей и дяди уйма дел, для которых нужен краткий промежуток сухой погоды, так что они дают ей список, и она бежит в город, зная, что она уже двойной агент, — будто работает на Секкеров.

Прошлой ночью она видела два сна, а это значит, что один из них был настоящим. Были фигуры, что нашёптывали ей, рассказывая ей тайны о самих себе, потому что таков был уговор, что она с ними заключила. Говоря ей, что им от неё нужно сделать, и вот, добравшись до Приземления, она отдаёт свой список кладовщику, а затем убегает к «Починочной Фабиана».

Она собиралась лишь справиться о женщине. Она полагает, что, раз школа не работает до начала зимы, Миранда на их собственной ферме, помогает Полу и Порции со всеми мелкими делами, что накапливаются за жатву и откладываются на потом. Но Фабиан на выезде, чинит, и дверь открывает сама Миранда и, моргая, глядит на неё сверху вниз.

— Лифф? — Последние несколько лет она учительница, и, хотя она изо всех сил старается помогать каждому ребёнку на своём попечении, что правда то правда: Лифф — её любимица. Лифф хочет учиться, понимать и чинить вещи, и, может, потому те два голоса в её сне и заговорили с ней так сильно. Они были потеряны и сбиты с толку. Один из них видел лишь правду, а другой лишь выдумывал ложь, что могла бы, возможно, стать новой правдой, если бы достаточно хорошо вписалась в мир. Вместе, впрочем, они казались очень похожими на то, что чувствует Лифф. Они сказали ей, что в сердце мира есть великая головоломка, или проблема, и это отозвалось в Лифф правдой.

Ведьма, их госпожа, пыталась исправить эту проблему или решить эту головоломку, сказали они, но ей нужна была помощь. Ей нужно было найти людей, что не вписывались в простую, предсказуемую машину, какой было Приземление, и Лифф тотчас поняла, кого это значит.

Сидя на кухне у Фабиана и нянча кружку тёплого молока, Лифф во все глаза таращится на Миранду. На столе разложены какие-то бумаги, которые женщина, пригласив её войти, быстро убирает. Она уверяет, что это просто какие-то наброски Пола, но Лифф они показались картами фермы. Так они и вправду Секкеры? И она просто говорит это, в тот самый миг, будто это не самая опасная вещь на свете и будто Миранда не убила бы её, чтобы сохранить это в тайне:

— Вы Секкеры — вы и остальные?

Но женщина мотает головой, даже не выглядит удивлённой.

— Мы просто с дальних ферм, — говорит она. — Но я знаю, что говорят люди. — Люди вечно валят ту или иную беду на Секкеров и в то же время не очень-то в них верят. Лифф достаточно взрослая, чтобы это понимать. Её осеняет мысль, почти как приснившийся сон: Если бы всё стало хуже. Если бы эти мелкие беды стали большими бедами — что бы это сделало с людской верой в Секкеров? На миг ей словно видится разъярённая толпа, мысленным взором. Помост, петли с мёртвого дерева. Это очень реально. Она хватается за стол Фабиана, чтобы усидеть на месте.

Миранда выглядит усталой, будто она тоже плохо спала. Она держит руки на груди.

— Любопытное поверье, не правда ли? Мысль о неком поселении где-то, которое никто никогда не видел наверняка. Ну да, уйма историй, косвенных улик, рассказов из вторых рук. Будто где-то там может быть целый город, достаточно близкий, чтобы мешать Приземлению, и всё же просто… не находимый, непознаваемый. Едва ли не царство под холмом. Будто людям нужно, чтобы что-то было. — Её лицо меняется, идёт какой-то внутренний диалог. — Или будто они знают, что что-то есть, и дальше этого помыслить не могут.

— Я слышала, как мои говорили, что их присылают Стражи, — говорит Лифф почти шёпотом. Вообще-то это был дядя Молдер, и он был пьян в тот момент, с несколькими приятелями. Издохла призовая дойная свинья, и они, заплетающимися языками, валили это на Секкеров, кляня их и тех, кто их шлёт.

Миранда очень серьёзна.

— Боюсь, этого быть не может, — говорит она тихо и с такой уверенностью, что Лифф её пугается. Трещина в этом учительском фасаде, приоткрывающая знание, какого ни у кого быть не должно. И тогда Лифф вдруг убеждается, что, Секкер или нет, Миранда и вправду не с какой-либо дальней фермы, какую она могла бы узнать.

— Мне нужно, чтобы ты кое-куда со мной пошла, — говорит Лифф и осознаёт, что не собиралась просить, что бы там ни говорили ей голоса из сна. Её привязанность к учительнице перевесила бы требования ведьмы и её фамильяров. Вот только в её уме сокрыт избыток знания, которое она может уловить, но не знать. Страшные тайны о происхождении и истинной природе Миранды, налёт чудовищности, наложенный поверх добрых, приятных черт женщины. Он въедается в её верность, пока то, что Лифф сделала бы естественно, не уступает новому позыву. «Перепрограммирована» — не из её обычного словаря, при том, где стои́т имирская технология. Как будто природа тех фамильяров завладела ею; как будто она сидит в той пустоте, что образована зеркальными половинами их коллективного ума. Вот та штука, что нова, и иная, и не на месте, — и она набрасывается на неё. Вот та незавершённая закономерность, которую ей нужно восстановить.

— И куда же, Лифф? — спрашивает её Миранда.

— Мне нужно, чтобы ты пошла со мной к Ведьме.

Миранда моргает.

— К Ведьме.

Огромный, торжественноглазый кивок от Лифф.

— Лифф, никакой ведьмы нет. — Это явно история, что Миранда уже слышала, но её недоверие сбивает Лифф с толку. Вот женщина, у которой уж точно есть опора в том незримом мире, и всё же она насмехается. — Ровно как и с Секкерами, людям хочется, чтобы было на кого свалить, когда что-то идёт не так. Это естественный человеческий позыв. — И слову «человеческий» она тоже придаёт странный выверт, странное ударение на начале слова.

— Я её видела. — Сидя там, Лифф чувствует себя странно — будто она взрослая в этом разговоре. Она знает то, чего не знает Миранда. — Я встречалась с ней, и она хочет тебя видеть.

Миранда очень неподвижна, но Лифф читает в ней скорее любопытство, чем осторожность.

— Именно меня?

— Людей, что не вписываются. — Она снова чувствует родство с тем двустворчатым умом, что существует между двумя половинами во́ронов. — А вы все такие. Но из вас я знаю, кого попросить, только тебя.

— Лифф. — Долгая пауза. — Кто или что она такое, эта ведьма, точнее?

— Я не знаю. Она очень стара. Она была там всегда. Или же… — Лифф это знает, но одновременно знает, что это тоже неправда, будто два сна накладываются друг на друга. — Или же она тоже новая. Вот только… — Головокружение, пока она пытается сообразить, когда же именно встретила Ведьму. Её ум кишит взаимоисключающими ответами. — Пожалуйста, — выдавливает она. У неё в голове узел, который она расковыривает и расковыривает, и знает, что это тот же самый узел, что пытаются распутать и птицы. Ощущается это как что-то злокачественное, растущее в центре её мозга, — виток нелогичности, расползающийся по её миру. Она немо таращится на Миранду, всё ещё цепляясь за стол, а ответный взгляд женщины — это лишь тревога.

— Ну хорошо, — говорит Миранда. И они идут.

Идти в холмы во время Послегрозья — лишь одна из многих вещей, которые родители прямо запретили Лифф делать. Но она рассуждает, что, раз она со взрослым, всё в порядке. Хотя Миранда, похоже, не понимает, что дожди делают землю коварной и что целый склон холма — деревья, валуны и всё прочее — может без предупреждения сойти вниз. Есть причина, по которой никто не построил ферму ближе к возвышенности, чем собственный дом Лифф. Внезапные паводки и оползни. И всё же Миранда просто беззаботно шагает рядом с ней, с одним лишь рюкзаком и посохом.

Секкеры бы знали, решает Лифф. Будь тут хоть какие-то Секкеры, уж они-то наверняка знали бы дикий край лучше кого бы то ни было. Просто ещё одна запись в списке, озаглавленном Так Кто Же Такая Миранда?

Она тревожится, что не найдёт дороги и просто поведёт Миранду кругами по лесу, пока им не придётся вернуться домой, разочарованными и пристыжёнными. Но сегодня лес готов принять её. Она идёт туда, где её одноклассница однажды видела Ведьму — или сказала, что видела. Или Лифф целиком выдумала эту историю — ещё один сон о чём-то, что ощущается так, будто случилось с ней. Или с кем-то вроде неё. Сталкивающиеся мысли обрушиваются на неё, стоит ей ступить на тропу, так что Миранде приходится её подтолкнуть, и она отмечает — по большей части по обеспокоенному лицу спутницы, — что в глазах у неё слёзы и что её трясёт.

— Что такое? — Будь Миранда Секкером, явившимся грабить, вредить и замышлять гибель Приземления, ей было бы всё равно. Но ей явно не всё равно. Кто или что бы она ни была, она стоит на коленях подле Лифф, вглядываясь в измученное лицо девочки, и в её собственном нет ничего, кроме тревоги. — Лифф, что не так?

Лифф полна слов, слишком полна, чтобы протолкнуть хоть одно за зубы. Мне снилось, что есть только я, хочет она сказать. Мне снилось, что для тебя строят помост. Я видела, как ужасное случается с тобой и исходит от тебя. Я говорила с Ведьмой. Я заключила уговор с её фамильярами. Я видела деда. Она знает, что всё это не может быть правдой, и всё же помнит это одновременно.

Ведьма поможет. По-настоящему она в это не верит — всё, что она видела в Ведьме, наводит на мысль, что единственный человек, которому Ведьма намерена помочь, — это она сама. Но Ведьма — часть этого. Так что, быть может, продвигая планы Ведьмы, Лифф сумеет вызволить себя из сомкнувшихся зубов этих не-воспоминаний.

Теперь идёт дождь, но у обеих хотя бы есть добрые пальто. Они скользят и оскальзываются, пока вода начинает находить свои извилистые пути вниз по склону мимо них, обращая верхний слой почвы в грязь. Впрочем, сплетённые пальцы корней под ним держат землю воедино, и тропа как-то всё ещё там. Будто её образец в уме Лифф наложен на зыбкую землю. И тогда она может поднять взгляд и увидеть расщелину в холмах — пещеру Ведьмы, чьё устье занавешено тонкой пеленой капель. Они прибыли.

Есть миг, когда Миранда вот-вот в ней усомнится, объявит всё это какой-то детской игрой, но тут появляется Ведьма. Выступает из устья пещеры в своей странной одежде, со своим странным лицом, из-за которого Миранда и Лифф выглядят сёстрами. Шелест крыльев — и две птицы спускаются устроиться на насесте в ближнем дереве, сгорбленные, как гробовщики.

— Я её привела, — говорит Лифф, потому что иначе молчание стало бы невыносимым. Ведьма нетерпеливо надвигается, хрустя костяшками неприятным, деловитым манером.

— Давайте покончим с этой чепухой, — говорит она, как женщина, у которой в жизни есть дела поважнее, чем околачиваться в пещерах на склонах холмов.

— Ты, — говорит Миранда. Не то чтобы приветствуя врага или встречая друга — скорее просто пустое недоумение. — Что происходит?

— Пора извлекать, — говорит Ведьма. Теперь она в пределах досягаемости руки и тянет ладонь к груди Миранды, будто вот-вот вырвет ей сердце, но резко останавливается и пригвождает Лифф своим взглядом. — Ты что, пытаешься меня надуть, девочка? — Наверху тучи, что только что нависали, тяжёлые от мороси, начинают густеть и клубиться. Весь лес шипит, пока погода делает невозможно резкий поворот и начинается ливень. Ведьма снова раскрывает рот, но гром проглатывает всё, что она собиралась сказать.

— Что? — Лифф чувствует укол полнейшего предательства, крича поверх грохота и треска. После всего, что она сделала! — Твои птицы велели привести кого-нибудь, кто не вписывается. Я её и привела!

Ведьма переводит взгляд с неё на Миранду, и снова её реакции, её выражения не подобают мифической злодейке. Она раздосадована и, в сущности, слишком важна и занята, чтобы возиться с такими мелочами.

— Это? — спрашивает она и попросту отталкивает Миранду прямой рукой, с силой пихая её в грудь, так что женщина тяжело плюхается в грязь. — Это не оно! С этим я ничего не могу сделать! Где остальные? — Снова гром, как знаки препинания к её фразам.

— Как ты это делаешь? — требует Миранда, широко раскрыв глаза, натягивая капюшон против непогоды. — Что ты сделала, Керн?

— Я? — визжит на неё Ведьма, бросаясь к ней на полпути, скрючив пальцы. — Я ничего не сделала! Это твоя вина! Это всё была твоя затея, и это ты держишь нас здесь. — Она вскидывает руку, будто собираясь ударить женщину, и молния вторит движению, потрескивая вдоль хребта холмов. Словно осознав, что сама погода подрывает её оправдания, Ведьма морщится. — Это просто потому, что я — настолько больше, чем ты, — что, судя по всему, должно служить разом и объяснением, и похвальбой. — Средовой фокус смещается к тем, кто занимает непропорционально много места. — Сложные слова, которым не помогает то, что их выкрикивают поверх бури. Но тут Ведьма тычет скрюченным пальцем в Лифф. — Посмотри на неё!

— А что со мной? — требует Лифф. Теперь она промокла до нитки, но гнев не пускает холод внутрь. Она сделала то, о чём просила Ведьма, а теперь её надувают. — Где мой дед? Ты обещала мне деда!

— Лифф… — начинает Миранда, а Ведьма отшатывается, ощетинившись негодованием.

— Ничего подобного я не делала. Я даже не знаю, кто твой дед. — А затем она поднимает взгляд на двух птиц. — Что это вы там затеяли?

— Это была, — каркает одна в прорехе между раскатами грома, — её цена.

— Ты же знаешь! — Лифф странно сознаёт, что этот разговор у неё уже был, или что-то вроде него, но не может сообразить, когда бы это было. — Капитан! Хеорест Холт! Он приходил тебя навестить… — Вспоминая старика на опушке леса, но… случилось ли это уже?

— Лифф! — снова говорит Миранда, всё ещё сидя на устланной хвоей земле спиной к дереву.

Ведьма моргает.

— Капитан?.. — Она в итоге даже обменивается неуверенным взглядом с Мирандой, они двое против Лифф, и это кажется особенно несправедливым. — С «Энкиду»? — Её недоумение унимает гром, чуть ослабляет дождь, хотя свежие ручьи уже струятся у лодыжек Лифф.

Миранда с трудом поднимается на ноги, опираясь на дерево.

— Она говорит, что видела… Но разве это невозможно? Ложа анабиоза на «Энкиду», может быть, или?..

— Мы обе видели ложа на «Энкиду». — Что-то жутко безотрадное в тоне Ведьмы.

— Он не на корабле, — говорит им Лифф. — Он мой дед. Ты забрала его. Я выполнила задачу, что ты мне задала. Теперь ты должна вернуть его мне. Так это работает. — Ветер и дождь снова усиливаются, так что Ведьма, надо полагать, опять злится, хотя на лице у неё это не отражается.

— Лифф. — Миранда теперь рядом с ней, рука на плече, наклоняется сказать ей на ухо: — Ты имеешь в виду Холта-Основателя?

— Да!

— Лифф, как давно это было? Сколько поколений минуло с тех пор, как высадились первые колонисты?

— Может статься, — говорит Ведьма самым снисходительным тоном, каким только можно, — это просто местное словцо для любого пожилого предка.

Лифф раскрывает рот. Закрывает. Гром говорит за неё.

— Он не мёртв, — говорит она, хотя может вспомнить ту службу, что они справляли, когда старый Холт так и не вернулся. Хотя умом она знает, что не может этого помнить, потому что Приземление основано почти два столетия назад и никого из Основателей уже нет в живых, даже Гембела, что был самым младшим. И всё же она помнит, как росла, а старик был рядом, — её дед, отец её матери. Никаких лож анабиоза, никаких тайн, никто не тычет пальцем и не кричит при возвращении старого морехода. Её дед, с его историями и его добротой, — и она просто хочет вернуть его. И в то же время она понимает, с неумолимой логикой, что она вообще никогда не могла его знать.

Она кричит на Ведьму и Миранду — эти двое как-то в сговоре. Часть той же неправильности в жизни Лифф. Затем Лифф бежит прочь сквозь вновь хлынувший дождь. Их голоса тонут в громе, Ведьма так же в ярости, как чувствует себя Лифф, и никто не получает из этого уговора того, чего хотел. Она скользит и оскальзывается в грязи, а ветер рыщет за ней сквозь деревья, дёргая её то туда, то сюда. Ей всё равно. Она идёт… куда-то. Домой. В город. Куда-то ещё. Куда-то, что она может лишь помнить, но одновременно никогда не могла видеть.

Голос Миранды звенит поверх рёва дождя, зовя её остановиться. Две птицы проносятся мимо неё, теребя её одежду клювами и крючковатыми пальцами лап. Ветер подхватывает их и уносит прочь, визжащих. В голове у Лифф — лишь расколотая и разбросанная головоломка воспоминаний, что миг назад казались цельным человеком: ею самой.

— Лифф! — Миранда за спиной, спотыкаясь, спускается по склону, отскакивая от ствола к стволу, пытаясь её нагнать. — Постой!

Лифф оборачивается к ней, и на миг возникает одно воспоминание: Миранда на помосте, рядом со своими собратьями-чужаками, петля на её шее, когда её сталкивают. Преображение, форма в бесформенность. Миранда протягивает руку, но Лифф кричит и отшатывается, лишь бы не дать этому её коснуться.

Их разлучает сама земля. Внезапно половина склона приходит в движение. Лифф передумывает, делает один отчаянный рывок к той руке, но слишком поздно. Земля под ней уползает ковром грязи и хвои. Ветвящиеся корни цепляются за воздух, как вдруг опустевшие пальцы, пока начинается оползень. Она видит, как Миранда стремительно удаляется, будто движется она, а не Лифф. Затем земля под ней перекатывается, горизонт вздымается над ней, как обрушивающаяся волна, и обваливается на неё сломанными ветвями, камнями и удушающим приливом грязи. И тьма. Обратно во тьму, в конце концов.

Всё происходит так внезапно. В один миг Миранда пробивается вслед за убегающей девочкой. Или, возможно, бежит прочь от невозможного стихийного явления Авраны Керн, что зачем-то, чёрт возьми, засела в пещере. А затем воющий, буйствующий воздух бури становится ужасающим смещающимся оседанием самой земли. Миранда цепляется за дерево, даже видя, как другие деревья впереди неё теряют опору в размокшем от дождя грунте. Будто незримый ковш вычерпнули в земле под ней — целый полумесяц склона холма пришёл в движение. Лифф уносит вместе с ним. На миг девочка мчится на гребне волны, оглядываясь на Миранду, с протянутой рукой. Затем волна разбивается, высокие мачты деревьев трещат и кренятся. Неспокойная земля с треском складывается сама на себя, и её больше нет.

Рёву смещённого грунта вторит удаляющийся раскат грома с небес, и дождь стихает. Как убийца, чьё дело сделано и что теперь бежит с места преступления.

Миранда, промёрзшая, промокшая, лёгкие колотятся, пока она борется за вдох, — таращится.

Весь склон холма сострогало в груду камней и обломанных стволов. Местами обнажились голые кости холмов. Выкопанные корни тянутся когтями вверх, к свету, как руки иссохших мертвецов.

Она слышит, как издаёт звук потрясения и горя, потрясённая сверх всего, что когда-либо переживала. Миранда родилась на космическом корабле, частью технологической диаспоры, что решила проблемы нужды, лишений, страха и боли и могла с ликованием бросаться в бездну в поисках знания. Теперь у неё есть знание. Она узнала ужас и утрату. Она стояла на краю иной бездны и ощутила на себе её взгляд.

В том, что осталось после, — не безмолвном, не вполне, потому что дождь всё ещё идёт, а ветер стенает, — она пробирается вниз. Ища что-нибудь, хоть что-нибудь. Высматривая девочку, всё ещё цепляющуюся за ветку, чудом отброшенную в сторону, — хоть что-нибудь. Потому что Миранда никогда по-настоящему не знала смерти. Расставание — да, но это горе без конца, кривая, что однажды может стать кругом. Смерть — это прямая линия; спроси любого медика. Миранда происходит из рассеянного общества, где тела можно вырастить, а умы — перелить и воспроизвести. Тебе никогда не приходится прощаться навсегда.

Ей так и не довелось попрощаться с Лифф.

Она помнит, каково это было — спускаться на Имир в первый раз. Приключение, экспедиция, так волнующе. Возможность узнать нечто новое, встретить людей, которых никто — то есть из её собственной широко раскинувшейся культуры — не встречал прежде. Какие тут риски, если хорошенько подумать?

Она как-то забыла, что люди на Имире были, в конце концов, просто людьми, и что они страдали, и что они умирали.

Пробираясь вниз по склону, она цепляется взглядом за вспышку цвета. Тускло-красный, но ведь всё на Имире тускло. У них нет ничего, что дало бы им яркие красители. Это цвет пальто, что было на девочке. Миранда удваивает шаг — неразумно, потому что она поскальзывается, скользит и вспарывает себе ногу зазубренным концом расщеплённой ветки. Она наполовину карабкается, наполовину падает, видя мысленным взором девочку, что лежит оглушённая, может, со сломанной конечностью. Что-то, что можно исправить, пусть даже для этого нужна технология, к которой Приземлению не воззвать.

Она находит Лифф. Её настоящие глаза изобличают ложь глаз мысленных. Она замечает уголок пальто, единственную неподвижную руку, вскинутую вверх. Остальное грязь и камни забрали себе.

Она копает. Бессмысленно теперь, при том сколько прошло времени, при том что дождь всё ещё идёт, а весь этот неустоявшийся склон холма, вероятно, лишь приостановился в своём нисходящем пути. И всё же она вгрызается в землю руками, отбрасывает прочь катящиеся камни, тянет за всякую часть холодного тела Лифф, какую может найти. Она в кровь раздирает пальцы и вгоняет в порезы занозы и осколки, отчаянно стремясь обнажить лицо девочки, найти жизнь, которой никак не может там быть.

Гром рыщет над головой, как самолёты, что охотятся за ними, и Миранда вытягивает девочку из холодных глиняных объятий земли и сажает её прямо, раскрывая ей рот, нащупывая пульс. Ничего нет. Лишь холод, и неподвижность, и нечто ушедшее. Всё технологическое чудо мира не может дотянуться назад, за тот барьер. Миранда могла бы забрать Лифф обратно на «Шкипер», всё ещё скрывающийся на дальней стороне луны, и девочка всё равно была бы не более чем трупом.

Миранда сидит там, слушая, как гром крадётся над более дальними холмами. Держа холодную, мёртвую руку, пытаясь понять эти новые вещи, что она чувствует. И это тоже приключение. Ужасное, самое большое, и она в нём.

У неё нет религии. Собственная праотеческая вера портиидов оказалась верой в божественную природу Авраны Керн, и встреча с их богиней быстро их от этого излечила. Всей их диаспорической культуре нет проку от верховных существ. И всё же в тот миг она взывает к космосу, ища невозможного, умоляя незыблемые законы энергии и времени. Ровно как любое разумное существо, бессильное против энтропии.

Вот только в тот миг промёрзшие пальцы сжимаются на её собственных, столь же промёрзших, до того онемевших, что она не уверена, вправду ли это почувствовала, — пока это не происходит снова. Она смотрит вниз, на Лифф. Глаза девочки открыты. Невозможно, залепленные коркой грязи. Она чувствует, чувствует — за пределами всяких слов и всякой прежней способности чувствовать. За пределами всех своих интеллектуальных возражений, что этого просто не может быть. Она пренебрегает рассудком, потому что это её предпочтительный исход, и она будет биться за него против собственного рационального ума. Лифф не мертва. Она успела вовремя. Каким-то образом всё будет хорошо.

У неё кружится голова, её швыряет от одного эмоционального полюса к другому без всякого перехода. Она подхватывает Лифф на руки, приглушая боль в своей собственной раненой ноге. Ей нужно доставить девочку туда, где есть приличное медицинское оборудование, а это означает буквально одно из двух мест на этой планете. Она могла бы войти в город, мимо тысячи подозрительных глаз, в «Починочную». Или она могла бы отправиться на ферму, ферму Порции, что дальше, но где меньше неудобных вопросов и больше помощи.

На миг она хмурится, пытаясь вспомнить, где же именно ферма, отсюда. Потому что прежде она не бывала в холмах, и ей кажется, что вся идея фермы была поначалу просто отговоркой. Объяснением того, где они были, прежде чем впорхнуть в Приземление и начать своё тайное наблюдение за местными. Вот только, разумеется, ферма и вправду есть, и она принимается брести вниз по склону примерно в верном направлении, понукая своё тело и отключая его жалобы, чувствуя слабую хватку рук Лифф.

— Неси аптечку, — первые слова из её уст, когда она вышибает дверь фермерского дома и укладывает Лифф на стойку. Фабиан, что готовил, дёргается в сторону напольного блока, где они припрятали все те вещи, которых местным видеть не следует. Порция, что сидела за той же стойкой, чистя механизм своего ружья, останавливает его одним словом.

— Нет.

— Ей нужна помощь, — настаивает Миранда. Лифф кажется без сознания, веки подрагивают, дыхание поверхностное.

Порция встречает её дикий взгляд ровно.

— Нет. Она местная. Мы договорились. Иначе где именно это кончится?

— Это не так, — настаивает Миранда. Внутри, виновато, она знает, что могло бы быть и так. Случись какое-нибудь будничное несчастье с Лифф — с любым ребёнком, с кем угодно — у неё на глазах, могла бы она просто поохать и поволноваться? Бросить их на более примитивную медицину приземленского врача? — Это случилось из-за нас.

— И всё же.

— Это была Керн.

Глаза Порции становятся широкими и круглыми, и её власть над Фабианом сломлена; он поддевает доски и достаёт маленький футляр-раковину, что они там спрятали.

Их ферма — из более новой постройки: никаких печатных фундаментов из скреплённой крошки, потому что последний работавший принтер имирской колонии издох поколение назад. Всё из дерева, собранного с плантаций на склонах холмов. Колоссальное вложение чистой физической энергии — люди и тягловая сила волокут ресурсы туда-сюда по разбитым грунтовым тропам и мощённым крошкой дорогам. Миранда видела, как это делается, и была одновременно ужаснута и восхищена этим усилием и упорством. Почему бы вам просто не… — думала она, а затем осознавала, что лучшего способа нет, если только ты уже не вытянул себя на куда более изощрённый уровень технологии. Она родилась в Человеческом обществе, где доступные удобства были за пределами мечтаний даже Основателей Приземления. А те Основатели принесли с собой уровень технологии, который не смогли поддерживать после высадки на Имир. Старый корабль разваливался, но энергии новых колонистов были посвящены основам вроде их аграрной экологии. Так что они использовали последние остатки работающей технологии, чтобы выгрызть себе устойчивую нишу здесь, на чужом мире. И они процветают и расширяются, на свой крохотный лад, отвоёвывая маленькие клочки мира для человеческого пользования. Но её привилегированным глазам всё это кажется таким тяжким. И теперь у неё на руках раненая — по-хорошему, мёртвая — девочка, а медицина — просто ещё один пример того, в чём загвоздка. По правде, в сравнении с тем, как могло бы обернуться, люди Имира отменно здоровы. Они унаследовали экосистему, в которой попросту нет болезней, что эволюционировали бок о бок с человечеством, и никакая из инженерной прото-жизни, засеянной здесь терраформерами, не опасна для их тел. Оборотная сторона в том, что перед лицом механического увечья, признаков возраста или иной немикробной немощи они могут предложить очень мало. Миранда понятия не имеет, какие увечья могла получить Лифф. Ей нужны диагностические инструменты за пределами тех, что есть у местных.

Фабиан лучше управляется с медициной, без запинки принимая дело у стойки. Он всё ещё в фартуке, в котором готовил, и вся сцена вдруг делается упыриной на взгляд Миранды. И, разумеется, фартук скроен по образцу защитной одежды из научного отсека «Энкиду», ровно как сама стойка странно похожа на консоли старого корабля. Строительные стили ранних колонистов, донесённые до сего дня, все черпают из одной и той же странно оскуделой школы вдохновения.

— Керн, — подсказывает ей Порция.

— Она была там, в холмах. Девочка отвела меня к ней.

— С чего бы ей быть в холмах?

— Как дикарка, — соглашается Миранда. — Как ведьма.

— Это лишено всякого смысла.

— Потому что с ней что-то не так, — говорит Миранда. Выискивая способ описать то, что она видела: ведьму в пещере, что гонится за непостижимыми целями, что впадает в ярость.

— А когда она вышла из себя… — Взмах руки в сторону крыши и дождя, всё ещё барабанящего там.

— Это просто сезонное, — возражает Порция.

— Нет. Оно разразилось с её словами. Погода реагировала, а не просто случалась. Мы здесь достаточно долго, чтобы…

— Патетическое заблуждение, — возражает Порция.

— Тебя там не было. Я думаю, она что-то нашла, там, снаружи. И это её сломало, как-то её испортило.

Фабиан встревает с таким видом, будто на деле и не слушал.

— Я не обнаруживаю никаких механических повреждений тела. Никаких тромбов в мозге, переломов костей, все органы функционируют. Идеальное здоровье.

— Тогда почему она не приходит в себя? — требует у него Миранда.

Фабиан разводит руки, пальцы мельтешат в отзвуке того иного способа, каким он выразил бы свою досаду, будь у него возможность.

— Тут мы вступаем в область человеческого ума, а для этого у меня инструментов нет. Механически исправна — вот всё, что я могу сказать. Это ведь и было нашим приоритетом, когда мы собирали набор. — Уход за человеческими телами и их обслуживание. Они ступили на грязь Имира с возвышенного мира, где подарить человеческое тело чему-то иному было практическим предложением, пусть и не без вызова.

Порция стучит по стойке рядом с головой Лифф, отчего девочка вздрагивает.

— Керн, — напоминает она им. — Ты хочешь сказать, что она нашла — что, машину погоды? И та свела её с ума от власти?

— Она что-то нашла, и это сделало её… — У Миранды есть воспоминания. Воспоминания о воспоминаниях, по правде. Свидетельства о раннем контакте между человечеством с маленькой буквы и Авраной Керн. Постижения, переданные через поколения портиидов, и даже воспоминания Мешнера Остена Ослама, что прошёл через изматывающий опыт с одним экземпляром этой женщины. У старого Интеллекта — искусственного? Керн вышла за пределы этого различия — были изъяны, неотъемлемые от её устройства, что и прежде были проблематичны, но никогда вполне вот так. Воплощённая и живущая в пещере, как безумная, в поисках… — Она безумна и опасна. Возможно, она угроза всей колонии. Возможно, лишь нам.

— Нам, — эхом повторяет Порция.

— Ну, она ведь заставила девочку привести меня к ней. Может, она видит в нас угрозу. Мы её знаем, в конце концов.

Было время, там, в туманах истории, когда Керн была Богом для народа Порции. Но это было очень давно. Порция защёлкивает казённик своего ружья, будто вот-вот прямо в этот миг отправится вершить богоубийство.

— Есть и кое-что ещё. Девочка была… в смятении. — Миранда с тревогой смотрит вниз, на обмякшее лицо Лифф. — Говорила о старом капитане «Энкиду» так, будто он был её настоящим предком во втором колене. Уж точно так, будто она его знала, и думала, что Керн держит и его тоже. — Затем она замедляется и умолкает, потому что глаза Лифф открылись, сперва просто таращась вверх неведомо на что, потом заметались по лицам, что собрались близко к ней. Миг страха, затем её выражение затворяется, настораживается. Миранда гадает, сколько она услышала.

Порция идёт колоть дрова. Фабиан работает на кухне. Пол в отлучке, в Приземлении, со своими постоянными спутниками, работает над гражданской фреской, что заказали ему зажиточные горожане. Миранде недостаёт его эклектичной проницательности. Лифф оставлена сидеть за стойкой, не отзываясь на тревожные, трепетные расспросы Миранды. Её собственная кожа всё ещё холодна на ощупь, одежда промокла и висит на ней, заляпанная грязью. Напоминание об основных человеческих потребностях, из виду которые слишком легко упустить, учитывая сознательную способность Миранды регулировать работу собственного тела. Она разгоняла свой метаболизм, чтобы согреться, и даже не задумывалась об этом. Теперь ей нужно выглядеть нормально ради их гостьи. Она идёт и переодевается в сухое, и находит что-то из вещей Фабиана, что не будет слишком велико Лифф. Он самый мелкий из них, если не считать выводка помощников Пола, что все ниже девочки ростом.

Когда она приносит одежду, Лифф уже завела разговор с Фабианом — по большей части потому, что он скармливает ей разные кусочки, пока готовит. Маловероятный кандидат на роль сочувствующего, думает Миранда, — и на деле чувствуя себя слегка задетой. Но, впрочем, они с Лифф разделили травмирующий опыт — сперва Ведьму, а затем оползень. Девочка сторонится её, потому что сторонится того, через что они прошли, не желая пока об этом думать. Или таков диагноз Миранды.

Фабиан, впрочем, спокойно разговаривает, пока готовит, разваривая кукурузу и фасоль с их делянки перед домом. Она слышит тараторение его бессвязной речи, ответы девочки, что начинаются с односложных и медленно расцветают в настоящий разговор. Фабиан заставляет её говорить о семье; в конце концов он введёт в уравнение и деда, когда будет готов. Собирая сведения способом, что работает именно потому, что ему до девочки нет особого дела. Добротная научная дистанция, которую Миранда, чувствует она, прямо в этот миг собрать не в силах.

К этому времени у Порции есть дрова — одна из бесчисленных обязанностей, с которыми им всем приходится помогать, потому что они живут, как туземцы, вместо прикованных к кораблю жизней, для которых родились. Порция, подозревает Миранда, наслаждается жизнью в суровых условиях. Сама она — не очень. Пока Фабиан заканчивает, они вдвоём корпят над маленьким дневником, что вела Порция, — научными заметками о мире, что построили имирцы. У неё есть запись о погоде, учитывая, сколько времени она проводит снаружи. В сложных системах Имира есть разрывы. Послегрозье — хаотичный сезон с уймой шума, но Порция работала с армией маленьких помощников Пола, что очень хороши в том, чтобы брать сырые данные и раскладывать их на части.

— Мы наблюдали хаотический элемент, — допускает Порция. — Неправильный вид хаоса. Резкие сдвиги и разрывы в развивающихся системах. — Внезапные настроения и эмоции, окрашивающие всю местную погодную систему. Миранда думает о Керн в её пещере, что бранит небо и слышит, как оно бранит её в ответ. Что она натворила?

Затем они усаживают Лифф ужинать. Фабиан подаёт девочке миску, а затем отводит Миранду назад.

— Порция, кажется, пошла дать весть родителям, — говорит он. — А утром я смогу отвезти её домой на тракторе. Ему всё равно не помешает хороший пробный прогон, после ремонта.

Миранда таращится на него.

— Её родителям. — Переводя взгляд с Фабиана на Лифф и обратно. Девочка кивает — не так далеко за пределами слышимости, как думала Миранда.

— Они будут волноваться, — заявляет Лифф. — Они не знают, куда я пошла. Куда мы пошли.

— Порция просто скажет, что был несчастный случай, но она в порядке. Может, они даже сами приедут сюда за ней, — объясняет Фабиан.

— Не приедут, — пусто говорит Миранда. Справедливо: это не обязательно то, в чём Фабиан был бы сведущ. Но сама Лифф должна была бы прямо сейчас указать на кое-какие базовые логические ошибки в его предположениях. Вот только она просто кивает в такт, будто её родители не мертвы уже два года как, оставив её жить с угрюмым, мизантропичным дядей, которому, вероятно, было не особо дело, где она, пока работа по хозяйству не оставалась несделанной. Потому что жизнь на Имире была тяжела, и люди умирали примитивными, бессмысленными способами, ровно будто они когда-то и не жили на космическом корабле, странствующем меж звёзд. Хотя Миранда прекрасно знала, что космический корабль может представлять собой просто иной набор способов умереть, все равно лишённых большего смысла перед лицом безучастного космоса.

Если Лифф хотела притворяться перед Фабианом, что те родители всё ещё живы… Ей приходилось учитывать, что, даже если ведьма и есть, это не значит, что Лифф не даёт трещину под тяжестью полученной травмы. Она была всего лишь ребёнком, а Имир был ужасным, безотрадным местом для того, чтобы расти.

Мы должны спасти этих людей, думала она. Большое обсуждение, которое им всем предстояло провести, скорее рано, чем поздно. Им нужно было раскрыться перед людьми Имира и показать свои истинные лица: множество ног, педипальпы, щупальца, глаза-бусины птиц. И в тот самый миг, как они это сделают — по наилучшим из возможных причин, — они истребят решительно всё, что имирцы возвели на этом мире. Вся история человеческой колонии здесь стала бы всего лишь временным вместилищем для людей — до того мига, когда их состоятельные родичи из иной версии событий вплывут, чтобы протянуть высокотехнологичную руку помощи. Миранда могла лишь оглядываться на всё то время, что было дано её коллективному народу, чтобы к этому подготовиться, и на то, как они его растранжирили.

Порция возвращается с другой фермы поздно. Дядя не поблагодарил её за весть или заботу, велел прислать девочку назад утром, глядя на неё подозрительно исподлобья. Он, очевидно, не знает, насколько Порция чужачка, но она из нового поколения фермеров, выросших (так гласит их легенда) вне прямого влияния Приземления. Дядя Молдер — приземленец из семьи-основательницы, а прямо сейчас имирская колония разрослась ровно до той точки, где он чувствует, что смысл этого первенства размывается. Слишком мало кому есть дело до того, кто он такой, а если он утратит то, кто он есть, он станет просто ещё одним земляным фермером, ещё одним чересчур громким голосом в Совете. К тому же Порция — одинокая женщина, что сама выходит и делает грубую работу, а Молдер — мужчина, которому это не очень-то по нраву. Здесь, на Имире, любят свои семейные ячейки.

Миранда не рассказывает девочке в точности, как всё прошло, потому что та всё ещё говорит так, будто там её родители.

— Повреждение мозга, — ровно предполагает Порция. Миранда морщится.

— Тут определённо что-то есть, — медленно говорит Фабиан. Они все собрались на кухне, подкрадываясь к полуночи, как её отсчитывает укороченный имирский цикл. Лифф наверху, в постели, которую Миранда ей уступила, — но ведь никому из них не нужно спать столько, сколько положено людям. Потому что, если ты растишь человеческое тело, отчего бы слегка не подкрутить его ради улучшенной эффективности?

— Она знает слишком много, — говорит Фабиан, а затем поспешно уточняет: — Я не о нас. Но… когда я разговорил её, она ссылалась на события, что попросту не могли быть её личным опытом при нормальном течении человеческой жизни здесь, на Имире.

— Ты о невозможных вещах? — подсказывает Миранда, но он тут же мотает головой.

— Даже не это. Хотя, думаю, она пару раз была на грани того, чтобы сказать что-то в этом роде. Вещи вроде этой встречи с Керн и погодой, вот только она недостаточно мне доверяла. Но… время, по сути. Она упоминала события, что, должно быть, случились поколения назад, так, будто была там. Она сказала, что видела, как летал тот старый разбитый челнок, а этого уж точно не было на памяти живущих, даже у старейшего обитателя Имира, не говоря о ребёнке. И дело не только в её деде, хотя к нему-то она и возвращается снова и снова.

— С воображением, — предполагает Порция. — Или заблуждается.

— Возможно. — Фабиан растягивает лицо, сперва в буффонаду недоумения, а затем чуть-чуть слишком далеко, во что-то неуютное и неестественное. — Если только это не что-то ещё. То, другое. То, что Керн отправилась искать. И, возможно, нашла, судя по тому, что сказала Миранда.

— Машину управления погодой, — пренебрежительно говорит Порция.

— Машину, — поправляет Фабиан, и они обсуждают кое-какие варианты, накидывая идеи. Всё, чего могла бы достичь достаточно продвинутая технология, — ровно как способна достичь их собственная техника. Анабиоз на протяжении периодов времени, ум, перелитый в новое тело в иную эпоху. И всё же Миранда жила среди этих людей и смотрела, как они потеют и страдают. Да, есть вещи, о которых они открыто не говорят, вроде Стражей, но Миранда видела «Энкиду» и может в точности угадать, какого рода вина закодирована в этой традиции. Вина выживших — тех, кто добрался вниз, на планету, и построил себе жизнь.

Поначалу они твердили себе, что вернутся за остальными. За тысячами, за десятками тысяч там, наверху, в их ложах анабиоза на ковчеге. За теми множествами, что нарождающаяся колония попросту не могла прокормить. Но по мере того как росла способность колонии содержать людей, росло и число людей. Они собрали нескольких специалистов из груза ковчега, но большинство новых колонистов были просто людьми, что делали то, что делают люди. Строили семьи и династии, дети, у которых были дети, так что колонии с достаточной вместимостью для того огромного безмолвного большинства, оставленного наверху на корабле, так и не возникло. А к тому времени челнок всё равно совершил свой последний полёт. Люди Приземления остались со знанием, что поставили собственную наследственность и счастье выше жизней других. Что там, наверху, огромное спящее множество медленно ускользает в смерть от отказывающих систем и иссякающей энергии. Немудрено, что они боялись суда того призрачного сонма. Немудрено, что у них были мифы о некой другой «второй колонии», основанной теми, кто бежал с умирающего корабля и питает к ним такую злобу. И всё же она проникла в самое сердце этой тайны, так ни разу и не учуяв ни намёка на какой-либо тайник продвинутой техники — ни в холмах, ни где бы то ни было. На некое господство над сроком жизни и временем, что позволило бы Лифф знать и помнить те вещи, о которых она говорила Фабиану.

Кто эта девочка, и почему она важна?

Лифф присела на краю бассейна, вглядываясь вниз, в его зеркальную гладь, дожидаясь, когда в самый центр упадёт капля. Смотрит, как расширяющиеся кольца ряби гонятся друг за другом наружу, к краю, до которого им так и не достать. Они выдыхаются в ничто, прежде чем успевают удариться о берег и отхлынуть обратно, замутив собственное же наступление. Гипнотически, снова и снова.

Вот только что-то портит безупречную повторяемость этого узора. Лифф, честно говоря, не уверена, дурно ли это. В конце концов, то постоянное повторение всё равно никуда не вело. Но теперь, на дальней стороне бассейна, — птицы. Одна пригвождает её глазом-бусиной, другая раздражённо клюёт воду, порождая собственную рябь, что расходится наружу и сбивает исконные волны. Сталкивается с ними, гасит и усиливает их, пока поверхность воды не становится штриховкой всё более хаотичных систем.

Праздная птица оглядывает свою хлопотливую спутницу с видом, который кажется Лифф раздосадованным.

— Беда в том, — говорит она (Лифф по голосу узнаёт самку из этих двоих), — что мне нужно сперва увидеть бассейн совершенно неподвижным. Без этого весь его анализ — просто нашаривание в темноте. Но когда темно и всё, что у тебя есть, — это нашаривание…

— Всё лучше, чем ничего, — бормочет во́рон-самец, не переставая клевать.

— Почему вы не оставите меня в покое? — спрашивает их Лифф — не сердито, даже не жалобно. С искренним любопытством.

Птицы переглядываются.

— Так это же твой сон, — говорит самец, Гетли. — Я даже не знаю, был ли у нас этот разговор.

— Этот разговор у нас был, — восполняет самка, Готи. — Или, по крайней мере, у нас их было столько, что этот — сносное их подобие. Слушай, это не кончится, пока ты не сделаешь то, чего она хочет.

— Ведьма?

— Раз уж придётся. — Гетли пожимает плечами.

— Но почему я?

— А кто ещё есть? — спрашивает её Гетли. — Мы пробовали с твоим дедом. А кроме вас двоих…

— Не дед он ей, — перебивает его Готи.

— В чём и парадокс, — соглашается он. Они оба разом склоняют головы набок, глядя на Лифф, — двое, слагающие единый жест языка тела. Затем Гетли снова клюёт воду, пуская новую вереницу ряби, и это привнесённое новшество превращает в мешанину те вечно расширяющиеся-и-тающие кольца.

— Видишь? — спрашивает её Готи.

— Скажи ему, чтоб перестал. — Если бы только Гетли перестал вмешиваться, до чего же спокойно было бы всё вокруг.

— Ты можешь его остановить, — указывает Готи. — Сама знаешь.

Она открывает глаза. Хотя это и не совсем пробуждение. Будто она соскользнула из одного сна в другой. Садится в чужой постели в чужом доме, пытаясь вспомнить, где она. Снизу доносится приглушённый гул голосов. Другая ферма — не та, где она выросла с родителями, с дядей, в которой родилась и помнит, как закладывали фундамент. Она узнаёт голос Миранды и её друзей — прочих чудаков, дальних фермеров. Поодиночке странных, но объяснимых, а вместе, как одна компания, — попросту слишком много странности в одном месте.

Крадётся до середины лестницы, слушает, как они говорят, — их слова то понятны, то нет; есть некая непривычность в том, как произносятся привычные вещи. Будто они вовсе не здешние, а выучили некий родственный язык где-то ещё. Секкеры? Вот только Миранда это отрицала, и Лифф уверена, что дело не в том. Миранда и остальные толкуют не о том, чтобы красть свиней, разорять амбары или даже убивать советников и подстерегать путников. Они толкуют о вещах, к которым привязаны слова, каких Лифф даже не знает.

Когда их разговор снова сползает к теме Лифф, они препарируют её, как жертву болезни, пытаясь понять, что с ней не так. Они говорят о её семье противоречиво — о родителях живых и мёртвых, о старом-престаром человеке, который никак не может быть тем, кем она его называет. Лифф охватывает ужасный миг головокружения, потому что она не может оспорить ни одной их логической выкладки — из тех, что слышит и понимает. Если посмотреть вот так, она не имеет смысла. В самой её сердцевине — жуткий экзистенциальный изъян, и их будничные отмахивания и переоценки заставляют её страшиться за самое своё бытие.

Она возвращается в спальню и распахивает ставни. Небо снаружи ужасающе тёмное, звёзды и луна проглочены тучами Послегрозья, а дождь жалит ей лицо.

— Они здесь, — говорит она ночи. — Но я не могу привести их к тебе.

— Что ты делаешь? — спрашивает Миранда из дверного проёма. Лифф взвизгивает и подскакивает, едва не выпадает из окна, но Миранда вдруг оказывается слишком близко и хватает её за плечо. У Лифф мгновенно вспыхивает в уме образ: Миранда как нечто чудовищное. Ужасное, непостоянное, лица всплывают к поверхности и визжат о своей единичности, прежде чем их пожирают и вновь заталкивают вглубь. Она снова чуть не вылетает в окно, пытаясь вырваться. Ждёт, когда то мягкое участие спадёт с лица женщины и обнажит злокозненность под ним. Вот только оно так и не спадает, и Миранда отпускает её и отступает, а затем опускается на колени, чтобы казаться менее грозной. Произносит имя Лифф, хочет знать, что не так. И вот она снова просто учительница Лифф. Она никогда не была ничем, кроме как доброй и понимающей. Она всегда обращалась с Лифф скорее как со взрослой, чем её родители, и уж точно больше, чем дядя Молдер. Всегда была рядом, с тех самых пор, как пришла с дальних ферм. Или откуда там она пришла.

— Откуда… — ты? Стоит Лифф задать вопрос — и он уже наружу. И если она не Секкер, как утверждала, то, может, она одна из загадочных Стражей? Ведь наверняка больше ничего и нет. И всё же Лифф ужасно боится, что есть и третья категория. Такая, о которой ни разу не заходило речи за всё её подслушивание, потому что взрослые о ней даже не знают.

— Я думала, ты проспишь до первого света и дольше, — мягко говорит Миранда, — после всего, что ты пережила. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. — Слишком оборонительно; думает о том, как тихо она себя вела — и всё же её услышали, как она встала с постели, как открыла ставни. Теперь Миранда идёт к окну, чтобы затворить ставни. Останавливается на полпути.

Лифф видит, как язык её тела сходит на нет. Она заглядывает мимо, под рукой у Миранды. Темно, но из кухонных окон внизу искусственный свет выплёскивается на садик перед домом. Она видит шесты, увитые засохшей фасолью, а за ними — рябую делянку, где картофель, будто кладбище в миниатюре. И там — фигура, на самой дальней кромке света. Резкий силуэт-тень, если не считать бледности её лица.

У Лифф ёкает в животе, потому что она нашептала приглашение на ветер, и оно было услышано, в точности как в историях. Будь осторожна с тем, что впускаешь.

Одна из птиц горбится на плече Ведьмы. Лифф улавливает намёк на вторую, что кружит во тьме, будто прокладывая путь по невидимому круговому лабиринту в воздухе, пытаясь подобраться ближе к дому.

Миранда запирает ставни, лицо её так же затворено. Она спускается по лестнице, Лифф по пятам.

— Она там, снаружи.

На кухне те двое поднимают взгляд — Порция и Фабиан. Увидев Лифф, они переглядываются.

— Кто?

— Керн. Прямо сейчас, — сообщает им Миранда.

— Ну, это же… — Фабиан неопределённо разводит руками. — Хорошо?

— Не думаю, — говорит Миранда. — Ты не видел её прежде.

Раздаётся стук в дверь, и Фабиан судорожно дёргается пойти открыть. Взгляд Порции его останавливает.

Ещё стук — а затем снова угрюмый, раздосадованный голос Ведьмы.

— Девочка, я знаю, что ты там. Послушай меня, девочка. Открой мне дверь. Это всё, что тебе нужно сделать. И всё это исчезнет.

— Ты сказала, что вернёшь мне деда! — вырывается у Лифф.

— Ты можешь получить всё назад, всё как было, на сколько тебе будет угодно, и ещё немного сверх того. — Ведьма насмехается над ней, даже прося о помощи. — Но ты должна впустить меня. Открой дверь, девочка. — Потому что, разумеется, без этого приглашения она заперта снаружи, в темноте. Очевидно, Миранда могла бы удержать Лифф, а уж Порция — тем более, быстрая и сильная, как она есть. Но Лифф почему-то чувствует, что, если она подойдёт и распахнёт дверь Ведьме, ничто её не остановит.

Вместо этого она идёт к окну и заглядывает в щель между ставнями. Её пронзает тошнотворный миг дезориентации, потому что стук в дверь раздаётся и в этот самый миг, а Ведьма всё ещё заперта на самой кромке света, и птицы при ней. Будто это её неукротимая воля разбивает костяшки, тогда как сама женщина не может подступить ближе.

— Это тянулось достаточно долго! — кричит Ведьма. — Впусти меня немедленно. Или мне посмотреть, каких союзников я сумею наскрести? Миранда, ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Что она имеет в виду? — спрашивает Порция. Ружьё у неё в руках; она протискивается мимо Лифф, распахивает одну ставню, вглядываясь наружу.

Сама Миранда смотрит мимо неё на ту фигуру-стилет.

— Не знаю.

— Ты что, забыла про свою поклажу, Миранда? — кричит Ведьма, и Лифф глубоко не по себе оттого, что никто из остальных не понимает, о чём она. Лифф привыкла, что её держат в неведении, но взрослым-то положено понимать. Фабиан таращится на Миранду широко раскрытыми глазами, Порция теребит ружьё, и никто из них не знает.

Гром выбирает этот миг, чтобы заговорить, — прямо над головой и без предупреждения, едва секунду спустя после белой вспышки молнии. Все подскакивают, и Лифф удивлена, что ружьё не выстрелило, — вот только у Порции с дисциплиной на спусковом крючке лучше, чем у ополчения Приземления. Ополчения?

— Я же тебе говорила, — произносит Миранда. — Погода. — Дождь удвоил свой натиск на крышу, и тьму снова раскалывает. Лифф видит, как грязная земля садика кишит неприкаянной водой в поисках пристанища, льётся во вмятины, где выкопали картофель, вскипает вокруг фасолевых шестов. И ещё нечто.

— Миранда! — Высокий, яростный голос Ведьмы. — Я знаю, где зарыты тела, Миранда!

Мы велим ей не надо.

Для той, что прожила так необычайно долго и в стольких разных обличьях, она способна выказывать поразительное нетерпение.

Мы над этим работаем, говорим мы ей.

Предоставь это нам.

Но иногда человеческая её часть всплывает на поверхность, и её охватывает досада от неподатливости вселенной.

А ведь она была одарена властью и влиянием.

Вот она их и пускает в ход.

Я ощущаю это как вторжение в мои владения — как оно вгрызается глубоко в землю этого места. Не чтобы взять пробу почвы или пару жуков, а как захватнические усики, что расползлись по всему этому миру, поганя узор. Ту древовидную сеть, что я так кропотливо наносила на карту.

Иные вещи лучше оставить погребёнными.

Она теперь лишь всё ухудшает, сводя на нет тот труд, что мы вложили, потому что всякий раз, как она вмешивается, это ещё одна огромная волна ряби, расходящаяся вширь. И тогда всё делается новым, и мне приходится подшивать все эти новоявленные новизны, чтобы я могла вернуться к отделению старо-нового от изначального. И всё это так плотно переплетено и сообща замаскировано.

Вот мы и кружим у неё над головой и кричим свои предостережения, но она нас не слушает.

Слушать других она всегда умела скверно.

Дай нам волю — мы бы всё обнулили и начали заново, но прямо сейчас за штурвалом Она Сама, и что же это Ведьма вызывает к жизни, Готи?

Старые кошмары, Гетли. Одни лишь кошмары.

Там, снаружи, в размягчённой дождём земле сада, нечто шевелится.

Лифф издаёт звук и отшатывается от окна. Дело не только в лужах, что подскакивают, когда нескончаемый каскад дождя разбивает их зеркала. Не только в ручейках, что находят путь наименьшего сопротивления, который в конце концов приведёт их сперва к далёкой реке, а затем к морю. Земля там, снаружи, содрогается и сжимается ещё чем-то, вскипая, будто похлёбка на огне.

— Я не хотела, чтобы до этого дошло! — раздаётся рычащий голос Ведьмы, всё ещё поодаль, там, где гаснет свет. — Миранда, это на твоей совести.

— Что она делает? — спрашивает Порция. Ружьё покоится у неё в руках, но, к удивлению Лифф, она не наводит его на Ведьму. Не то чтобы Лифф считала, что Ведьму можно вот так просто пристрелить, как взбесившегося борова, — но она удивлена, что Порция не мыслит в этом ключе. Женщина всегда казалась из тех, кто склонен к практичным решениям. Но, впрочем, ни простое появление, ни само существование Ведьмы, похоже, её не удивляют и не пугают. Она глядит на мерцание того белого лица и узнаёт его. Порция и Ведьма — давние знакомые.

Но не это: что бы ни творилось там, во дворе, оно исключает Порцию и Фабиана, но включает Миранду, которая пятится, почти такая же пепельная, как Ведьма. Там, снаружи, в фасолевой делянке, нечто извивается. Из картофельных могил тянутся скребущие руки. Из протеевой земли складываются очертания, вспучиваясь и растворяясь, пока дождь молотит их наземь.

Лифф хочет броситься наверх и запереть там ставни, но не может ни двинуться, ни закрыть глаза. Это я накликала. Она позвала Ведьму, и вот теперь Ведьма творит какое-то несказанное волшебство, за пределами всех историй в её книге.

Первое очертание, шатаясь, встаёт вертикально, на краткий миг человекообразное, прежде чем оплыть в грязь. Другие делают кости из фасолевых шестов, а также из камней и орудий. Всё брошенное теперь переиначено в соединительную ткань и остов, чтобы строить из них тела. И не только человеческие тела. Парализованная, Лифф видит, как складываются извивающиеся клубки щупалец и рассыпаются в хаос. Многоногие твари из углов и теней выпрыгивают из земли и дико снуют по саду, теряя форму и вещество, пока не становятся снова лишь рассыпанной почвой. Очертания валятся друг на друга, сливаются, размахивая недосформированными конечностями, головы вывернуты под нездоровыми углами. Глазницы — это дыры, где вместо глаз перекатываются камни. Рты раскрываются и обвисают, выворачиваясь наизнанку, чтобы проглотить черепа, что их породили. И Ведьма — Лифф ждёт увидеть на её лице выражение злокозненной сосредоточенности, но всё не так. Дело не в том, что она это творит. Дело в том, что она попросту перестала этому препятствовать, и теперь мир скатывается к этому чудовищно одушевлённому хаосу без всякого её усилия.

Худая, угловатая фигура выволакивает себя из земли и встаёт во весь рост, покачиваясь. Мужчина — если не считать того, что затылок его изуродован и раздут кольцом камней. Миранда его знает — это Лифф понимает. Она беззвучно произносит имя и сереет от потрясения. Свет из их окон падает на грубые черты этого грязевого лица, и, хотя оно может быть лишь карикатурой, ваятель оказался достаточно искусен, чтобы сделать его неповторимым.

Ещё одна мужская фигура, неумело вылепленная из глины, выдирается из земли — своей матери. Одна нога вздута и деформирована даже по нестрогим меркам всего остального. А затем — женщина, обряженная в костюм вроде того, что носил дед Холт, когда бывал на челноке, давным-давно. Вплоть до шлема, что свисает с одной как бы затянутой в перчатку руки. Эта фигура делает шаркающий шаг вперёд, затем ещё один, приближаясь к окну.

— Закрой ставни, — говорит Миранда, но сама не делает ни движения, чтобы это сделать. Никто больше не хочет подходить близко. Фабиан застыл в дальнем конце кухни — вообще-то забравшись на стол, скорчившись, как зверь. Если бы все его волосы могли встать дыбом, Лифф совершенно уверена, что так бы и вышло. Порция…

Грохот выстрела почти теряется в очередном залпе грома, но Лифф видит, как кулак из камней и грязи пробивает фигуру насквозь через спину, ничуть её не обеспокоив. Та валится ближе, один волочащийся шаг за другим. У неё женское лицо, что похоже скорее на лицо Ведьмы, чем на кого-либо, кого Лифф вправду знает. Рот раскрывается, обвисает неестественно, затем восстанавливается и кривится, пока камни, перемалывающиеся у него в горле, не складываются в слова поверх рёва дождя.

— Вы забыли меня. Как давно вы в последний раз призывали моё имя? Я, что была одной из первых.

Слова, которых Лифф даже не знает, но она получает перевод, вытянутый из Миранды, — будто чудовищная тварь снаружи выдирает эти слова из горла учительницы проволокой.

— Эрма, — шепчет Миранда, изрыгнув эхо речи этой твари. — Эрма Ланте. — Имя, чуждое и странное. — Этого не может быть. — Она глядит на остальных. — Это я? Это моя вина?

— Просто впусти меня, Миранда, и я всё это улажу! — доносится голос Ведьмы. — Но вы все мне нужны. Мне нужно, чтобы вы стояли смирно и перестали вмешиваться, пока я всё улаживаю.

Миранда оседает на пол, обхватив себя руками, совершенно сражённая.

— Это я, — шепчет она. Лифф не может удержаться. Она может лишь подбежать к учительнице и попытаться её утешить, не зная как.

— Это не твоя вина, это моя, — говорит она. — Это я позвала её сюда. Прости меня!

Но Миранда ушла за пределы всего этого. За пределы даже какой-либо прямой реакции на Ведьму.

— Это происходит снова, — выдавливает она, дрожа, уставившись на свои руки, будто ожидая, что они расплывутся в грязь, точно как те твари там, снаружи. — Я потеряла контроль. Я воплощаюсь… я воплощаюсь… — Устремив отчаянный взгляд в пустое лицо Лифф. — Я развоплощаюсь. Помоги мне.

Порция стреляет снова, всё так же без толку. Женщина из камней, грязи и скрученной мёртвой растительной массы теперь у окна, склоняется внутрь. Её форма затвердела, стала менее аморфной. Лифф видит гребни и пластины её скафандра — иной конструкции, чем у деда, но основанной на тех же принципах. Лицо её плоское — лицо чужачки из чужого края, из иного времени.

— Я вам нужна. — Снова чуждые слова и беспомощно-непроизвольный перевод Миранды. — Мы все вам нужны. Впустите нас. Или выходите наружу, вы все. Выходите наружу, и давайте покончим с этим. Нам нужно снова быть вместе.

Миранда издаёт ужасающий звук, будто выкручивают саму её душу; спазмы сотрясают её, будто она пытается исторгнуть что-то из своего тела. Глаза налиты кровью, слишком широко раскрыты. На губах кровь — там, где она искусала собственный язык, пытаясь удержать слова внутри.

Кулак из камней и грязи бьёт в дверь. Фабиан мечется бочком по столешнице. Порция спокойно перезаряжает.

Лифф встаёт.

Потому что это она. Миранда. Всё это. Она знает каждое лицо, сколь угодно грубо слепленное. Она знает Эрму Ланте и Мешнера, Рани, Лортисс и Балтиэля и всех прочих — все эти несостоявшиеся осколки, что силятся высвободиться из засасывающей земли. Как она могла забыть их всех — до сего мига? Она знает и остальных — снующих и скользящих, клубки сплетённых щупалец, что раздирают себя снова и снова.

Что-то ужасающе неладно на Имире — том месте, куда она отправилась, потому что это было приключением. Так давно у этого слова не было иных оттенков, кроме положительных. Ровно как имирские колонисты позволили себе забыть десятки тысяч, брошенных на холодную смерть на орбите, лишь бы их дети могли жить, — ровно так и Миранда позволила себе забыть все те губительные стадии, что она прошла, прежде чем смогла взглянуть на себя в зеркало и назвать себя Мирандой. И вот теперь она вдавливает ногти себе в лицо и не может толком понять, почему плотность её плоти просто не потечёт и не растает под кончиками пальцев. Почему она не проламывается сквозь тонкий налёт человечности к сочащемуся ужасу под ним. Этот ужас — она сама, и она видит себя человеческими глазами. Человеческими — с большой буквы. И так и этак, с большой ли, с малой ли буквы, это ужасно. Люди всё-таки нашли способ перекинуть мост через эту пропасть и позволить ей быть одной из них; разделить с ней бесконечные чудеса космоса. Они доверились ей — той, что даже не «она», а ползучий хаос из «них». Они позволили ей стать частью их большего многообразия, не поглотив его всё попросту в своё хищное единообразие, — а она их подвела. Она даже не знает как, но улика поднимается из земли там, снаружи. Улика нависает, уродливая, у окна, с тысячелетия как мёртвым лицом Эрмы Ланте, биолога сгинувшей нодианской экспедиции. Потому что, хотя она и не была первой и не была тем человеческим телом, что разнесло заразу (она, она сама, они, эту заразу) дальше по свету, — всё же почему-то они всегда откатываются именно к Ланте. К Ланте, той личине, что они носили тысячи лет, пока брели, строили и ходили кругами по своему родному миру Ноду.

Миранда — человеческое представление о Миранде — плавает пеной накипи поверх её ума, и теперь она вспоминает великую бездну первозданной жижи под ним, бурлящую и вскипающую тысячей лиц. Они видят себя глазами Миранды и знают: Мы — чудовище.

— Девочка, нет! — Голос Порции. Они поднимают голову Миранды и пускают в ход глаза Миранды — неуклюже, будто вручную наводя фокус камеры, — пока не останавливаются на Лифф у двери, тянущейся к щеколде. Всё, о чём они способны думать, — это: Неважно. Там, снаружи, нет ничего, чего не было бы уже здесь, с тобой. Наблюдая за руками Миранды — вдруг те начнут оплывать, как тёплый воск. Вспоминая слова, что были стары уже тогда, когда Керн впервые прочла их в минувшую эпоху. Так вот он ад, и я не вне его.

Лифф открывает дверь.

Наружу, под дождь. Хотя грязевая тварь, что есть Эрма Ланте, делает вялую, оборванную попытку осесть-качнуться к дверному проёму, Лифф добросовестно затворяет за собой дверь.

Эрма Ланте таращится на неё грязевыми глазами, из которых по лицу стекает дождь. За её спиной големья фигура рослого мужчины со вздутой ногой делает один запинающийся шаг, растворяется, затем складывается заново — ещё уродливее прежнего. Все они смотрят на неё. Она идёт сквозь них, поджав руки, чтобы не было ни малейшего шанса коснуться их вещества. Весь сад перед фермерским домом Миранды изрыт, будто здесь была битва. Фигуры стоят и покачиваются, или горбятся, или извиваются, куда ни глянь. Она благодарна, что света из окон не хватает, чтобы высветить их отчётливее.

Там, снаружи, ждёт Ведьма — стоит, раскинув руки, в каждой руке зажато по птице. Их шеи извиваются, как змеи.

— Прекрати! — кричит ей Лифф. — Ты делаешь ей больно!

Во взгляде Ведьмы меньше сострадания и человечности, чем в глиняных чертах Эрмы Ланте.

— Я тебе нужна! — вопит Лифф. — Я тебе помогу, но не если ты будешь делать ей больно!

— Что она тебе? — спрашивает её Ведьма. — Ты что, не понимаешь: это она. Они — это она. Все они — это она. В том-то и беда. Мне нужна вся она, целиком, вместе, прежде чем я смогу вырваться из этого жалкого существования.

Лифф теперь прямо перед ней, чувствуя себя в тени Ведьмы, хотя свет у неё за спиной. Её собственная тень растворяется в большей тьме одежд Ведьмы и теряется.

— Да кто ты вообще такая? — требует она.

— Я Аврана Керн, и я была стара ещё до того, как Хеорест Холт вообще отправился с Земли, — говорит ей Ведьма. — Я создавала миры, и я была богом, и имя мне легион. У меня есть обязанности. И мне нужно собрать свой экипаж.

Слова, наконец-то, которые Лифф может понять — или обмануть себя, будто может. Экипаж — совсем как у деда Холта были Гарм, Олф, Гембел и бабушка Эси. Она может растянуть своё воображение так, что даже у чего-то настолько явно иного, как Ведьма, всё же может оказаться экипаж, который надо собрать. Ватага чужаков, заброшенная в человеческий мир.

— Ничего не выйдет, — говорит она. — Не здесь. Не сейчас. И не выйдет, если ты будешь делать ей больно. Я тебе нужна, ведь так?

— Ничего подобного, — шипит Ведьма, а птица в одной руке говорит: — Была нужна, — а другая говорит: — Нужна.

— Нужна, — эхом повторяет Лифф. Она не уверена, откуда берётся эта уверенность, но она в ней совершенно убеждена. — А ты делаешь ей больно, так что я тебе не помогу, не сейчас. Возвращайся, когда научишься быть милой.

— Милой? — требовательно переспрашивает Ведьма, потому что ведьмы бывают многим, но милыми — нет. Но Лифф теперь понимает. Она видела лица Ланте и других големов, и там нет ничего, кроме страдания, — печали потерянных осколков, что пытаются найти дорогу домой. И за надменной повадкой Ведьмы — утрата, и нужда, и грызущий долг. Женщина, которая пытается, вопреки всем острым изъянам своего нрава, поступить правильно.

— Я ухожу, — говорит Лифф. — Я иду пешком домой, к родителям. — Мгновенная вспышка всех этих зазубренных трещин в её собственном уме, но она силой сжимает осколки воедино. Ей не до того, если она собирается спасти Миранду от Ведьмы.

— Ты мне не нужна, — свирепо, отчаянно говорит Ведьма.

Лифф уходит прочь, в ночь, ориентируясь по холмам и кромке леса, намечая во тьме точку, где будет её дом. Где будут её родители.

— Не нужна! — кричит ей вслед Ведьма, а потом: — Вернись!

Она ждёт «пожалуйста», но есть глубины, до которых Аврана Керн не опустится.

Мы близко.

Мы близко.

Согласна?

Согласен.

Мы согласны.

Всегда требовалось двое нас.

Борясь с ветром, паря в бурей взбитом небе. Следуя за мимолётной фигуркой Лифф. Сердце Мира. Средоточие всех вещей.

И раз уж средоточие всех вещей упорно шастает туда-сюда, немудрено, что тебе так трудно было нанести его на карту.

Я чувствую, что превзошла все разумные ожидания в данных обстоятельствах.

Не то чтобы Она Сама была благодарна.

Теперь я вижу, как всё складывается. Всю разную рябь можно отследить назад, к её источнику. Холт. Лифф, Миранда.

Нас самих. Потому что нам приходится делать поправку на всю ту рябь, что мы поднимаем, измеряя чужую рябь. Но теперь оно у нас есть.

Мы понимаем весь мир.

Он меньше, чем ты думаешь. И самое время что-нибудь с этим сделать. Нам нужно убрать часть этого хаоса, чтобы они могли и дальше вести свои безмятежные маленькие жизни. Не то чтобы они нас поблагодарили. Но, впрочем, мы это делаем не ради них.

В конечном счёте мы делаем это потому, что именно так мы откликаемся на такого рода раздражитель.

И за это нам следует быть благодарными. Насколько хуже всё было бы, если бы мы и вправду задумывались хоть о чём-нибудь из этого, как настоящие разумные твари. Ты вообще можешь такое вообразить?

По определению не могу вообразить.

Поверь мне, в данном случае ты ничего не упускаешь.

Жаль всё-таки, что мы не философы.

А разве нет?

По определению, не мысля, мы ими быть не можем. Но, пропуская через себя записанные методы философов из доступных нам данных, — будь мы философами, наше нынешнее положение было бы уникально поучительным. Будучи разом и запертыми внутри этих событий, и способными видеть их извне, мы обладали бы уникальной точкой зрения.

Взглядом с высоты птичьего полёта, можно сказать.

Можно. Я бы до такого не опустился. И, будь мы философами, знаешь, какой была бы наша первейшая эмоция перед лицом столь богоподобной панорамы?

Сгораю от нетерпения узнать.

Что она до крайности досадна, потому что всё это всеведение лишь означает, что мы способны куда полнее оценить всякий раз, как что-то идёт не так.

Наблюдая, как Лифф приходит домой, лениво любопытствуя, кто её встретит. Родители, живые или мёртвые, дядя, наличествующий или отсутствующий. Дед, анахроничный или же нет. Две птицы опускаются на крышу фермерского дома посмотреть, как девочка входит внутрь.

Когда сойдёмся мы втроём опять, а?

По традиции — когда отгремит вся кутерьма, согласно тем культурным пробным камням, что мы унаследовали от Рене Пеппер.

Стало быть, под самый конец. Уместно. Полагаю, это означает какое-то ожидание. Но в то же время — никакого ожидания вовсе. Иногда «завтра» — это просто «сегодня», которое потерялось.

Странный сигнал поставил их в тупик. Наиболее скептичные члены экипажа ещё какое-то время упорствовали, прежде чем их вообще удалось убедить, что это сигнал. Он был захлёстнут фоновым шумом вселенной, заглушён даже скудным человеческим трафиком с мира внизу. Если бы не птицы, они бы никогда не заметили его в этом электромагнитном гвалте. Не более чем призрак, вплетённый в грандиозный гобелен космического шипения и треска, как единственная золотая нить в гобелене.

И не человеческий. Или, по крайней мере, он не совпадал ни с одним сигналом в записях — ни времён Керн, ни «Энкиду». Ничем, что использовали бы Осьминоги, ничем портиидским. Продукт чуждого миропонимания, различимый вообще лишь потому, что электромагнитные волны работают только определённым образом. Самые пределы вселенной — ровно настолько общая почва, чтобы он обратил на себя их внимание.

Поскольку их культура в значительной мере опиралась на научный метод, а никому не хотелось выглядеть дураком, они провели немало времени, пытаясь его опровергнуть. Вселенная полнилась вещами, что казались исполненными умысла, — пока не оказывались всего лишь голосом бездумной небесной механики. Всё слишком регулярное, вероятно, было природным — как постоянный хронометраж пульсара. Всё слишком случайное, вероятно, было природным — не более чем контурами в персиковом пушке фонового излучения. У сигнала, в который верили Врановые, был источник, и источник этот совершенно определённо находился внутри — или в непосредственной близости от — той человеческой колонии, что почти его заглушала. Эта триангуляция была едва ли не единственным, в чём они были уверены.

Подозрительная близость поднимала призрак сотни других возможностей, которые надлежало исключить, прежде чем хоть кто-то всерьёз заговорит о чуждой разумности. По мнению Миранды, все слишком уж долго гонялись за объяснениями-блуждающими-огоньками. И всё же сигнал не иссякал. В конце концов единственным выводом, что кому-либо оставался, было признать то, что Врановые просеяли из статики. Сигнал был. Он был спорадическим — умолкал на долгие периоды, затем оживал краткими всплесками. Он использовал такие длины волн электромагнитного спектра, что не потревожили бы радиоприём местных. В нём были повторяющиеся элементы. Были вариации на определённые темы. Ничто из этого никому из них ничего не говорило. Миранда перебрала все разнообразные точки зрения, какие могла привлечь. Но всё же ничто в нём не было даже отдалённо знакомо никому из них.

Птицы были в таком же неведении. Именно то, что он ни с чем не вязался, и приводило их в такое смятение. Это был фрагмент. Они пытались выдвинуть гипотезу о том целом, от которого он был отломлен, и им недоставало данных.

Посреди всего этого невзгоды Фабиана казались едва ли не пустяком. Он потерял дистанционный аппарат — тот, что послал попугать местных. Он вытянул его из атмосферы обратно на орбиту, а затем велел ему возвращаться домой. Долгий путь на тёмную сторону луны, но математически незамысловатый по его меркам. И всё же теперь, когда он вернулся проверить, как продвигается дело, аппарата там не было. Он даже не мог точно вычислить, когда именно тот сбился с курса. Телеметрия, что он присылал, казалась исправной, но чем дольше Фабиан в ней ковырялся, тем более сомнительной её находил. Голос дрона путался с отражённым эхом его же изначальных сигналов, пока Фабиан не уподобился человеку, что во весь голос ведёт разговор с собственным эхом. Будто тот самый фоновый шип, что едва не поглотил чуждый сигнал, сожрал заодно и дрон. Лишь Миранда могла уделить ему сколько-нибудь сочувствия. Для остальных — что значила потеря дрона в сравнении с этим новым сигналом? В конце концов, у них были изображения, что аппарат передал. Сам физический объект был ни туда ни сюда.

Вот только в этом-то, буквально, и была вся суть для Фабиана. Ни туда, ни сюда, ни в какое место, что он мог бы отыскать. Сгинул в эфире — способом, каким вещи, по его разумению, обыкновенно не сгинают. У Фабиана был дотошный ум, и теперь он вступил в один клуб с птицами — клуб основательно выбитых из колеи. Он проводил бесплодные часы в поисках доселе неведомой спутниковой обороны, которую люди с планеты каким-то образом протащили на орбиту.

— Как бы то ни было, ничто не наводит на мысль, что люди осведомлены об этом другом сигнале, — рассудила Бьянка. — Уж во всяком случае, они не пытаются с ним связаться.

— Они не пытаются связаться с ним сейчас, — указала Порция. Как и со всякой другой темой разговора, они увязали в собственном неведении.

После достаточного числа кругов хождения по кругу все разбрелись, и каждый выбрал излюбленный кусок данных для анализа. Фабиан слал всё новые дроны к обломкам «Энкиду». Он будет добывать всё больше данных из этого склепа — мёртвые люди, мёртвый корабль. Это помещало его в область конечных и разрешимых исследовательских задач; Фабиан, честно говоря, был в тот момент сыт по горло тайнами космоса.

Основная часть остального экипажа пыталась выудить что-нибудь ещё из чуждого сигнала.

Миранда предоставила остальным над ним корпеть. Шли дни, и их нарастающая досада наводила на мысль, что она приняла ровно верное решение. Не то чтобы он её не интересовал, но Миранду интересовало всё. Переживать всё — в этом вся она и была. Макробиологический мир, который все прочие принимали как должное, оставался для неё источником новизны даже теперь. Она посвятила себя человеческим сигналам, что всё так же прилежно записывались приборами «Шкипера» и его россыпью дронов и спутников. Она станет главным экспертом в области, состоящей из одного человека.

Она принялась составлять картину жизни на том мире. Её взгляд на неё был одновременно очень общим и странно частным. Ей приходилось отчаянно скрести по сусекам в поисках хоть какой-нибудь полезной информации среднего плана, что позволила бы ей ясно увидеть, как сформировалась колония, каково её государственное устройство, сжатая история, основополагающие принципы. Болтая между собой, люди внизу были досадно не склонны произносить долгие пояснительные речи со сносками. И всё же картина складывалась сама собой. Поселение, что перебивается кое-как. Центральный жилой узел, который они звали просто Приземлением. Разбросанные обособленные фермы в расходящемся узоре — она могла нанести их на карту, используя дроны для триангуляции источников сигнала. Хорошая земля там была на вес золота, и она подслушивала жалобы, споры и запутанные наследственные тяжбы, соседей, чешущих языки о соседях. Ни на миг не воображающих, что их подслушивают чуждые захватчики со звёзд.

Ни разу среди них не упоминался чужак — так ей поначалу казалось. Разговоры о визитах, о семье, о перемещении товаров, о спросе и предложении. Богатство имён, обороты речи, отклонившиеся от Человеческого языка Мира Керна и «Гильгамеша». И внутри Миранды — по-настоящему внутри, в молекулярных библиотеках опыта, что были её сердцевиной, — начала складываться картина того, каково это — быть ими. Гипотеза. А для чего же и нужна гипотеза, как не для проверки?

Ей стало нехорошо, когда она обнаружила сообщения, предостерегающие о чужаках.

Это мы? Но упоминания всплывали в передачах, предшествовавших дрону Фабиана. Это была общая нить, что снова и снова выныривала в данных. Люди видели чужаков возле фермы. Рассказ из вторых рук об украденном. Кто-то отнекивался от того, чтобы путешествовать после наступления темноты. Мысль, просочившаяся сквозь весь этот будничный обмен, — что они не одни. И что эти другие — не друзья.

— Это почти как будто они и сами не знают, верить ли этому, — предположила Порция, когда Миранда пришла к ней с уликами. Упоминания были такими обиняковыми: некий другой, помянутый вскользь, редко названный. Соперничающий народ, живущий за холмом, за горизонтом, где-то. Колония-призрак в огромной бесплодной шири неукрощённого мира.

— Это распространённое человеческое понятие, — предположила Миранда. — Возьми географически удалённую область, насели её чудовищами. И людьми. Чудовищами-людьми. Это нечто, к чему люди всё ещё питали слабость во времена Керн, вопреки всем свидетельствам. Нечто, что всё ещё продолжалось, когда они запускали корабли-ковчеги. Уцелевшие предковые формы человека, маленький народец, мутанты-обитатели бункеров, оставшиеся от скверных былых войн. Столько обличий — и все из одной и той же ментальной формы.

Порция глядела на неё вопросительно, с тем наклоном тела, что был у пауков, и Миранда пересмотрела то, что сказала. Неуютно — увидеть себя отражённой в зеркале собственных слов.

— Думаешь, они осведомлены о том, другом сигнале? — задумалась портиид. — Может, они уловили его, когда прибыли, и сохранили о нём какую-то память. — Как именно долго поселение там пробыло, не знал никто. Работа Фабиана над «Энкиду» продвигалась, но он бывал досадно педантичен. Уж конечно, он не собирался пускаться в дикие догадки только потому, что Миранда и Порция его донимали.

— Не думаю, что они могли бы уловить его сейчас, — сомневаясь, рассудила Миранда. Уровень технологии на планете далеко не дотягивал до той форы, что дал бы им «Энкиду», и ничто не наводило на мысль, что они прислушиваются к чему-либо, кроме собственной болтовни. У них была кое-какая реликтовая техника и некоторое количество надёжных машин и транспортных средств. У города была энергосеть, но каждая ферма была сама по себе, и, похоже, стоял постоянный спрос на детали и умелый труд. Что, разумеется, навело её на мысль: Ну, мы могли бы…

Она даже привлекла к проекту птиц, заставила их атаковать данные их неподражаемым манером. Они обратили их в хаос, а затем упорядочили от первооснов. Сложный качественный анализ содержимого всех тех будничных передач. С их невольной помощью Миранда выстроила картину мира внизу. Путеводитель и разговорник. Шпионское пособие для агента пятой колонны. Она видела, что́ рано или поздно должно будет случиться. Нам нужно установить контакт.

Остальные к тому времени с сигналом зашли в тупик. Дни намывания золота не дали ничего. Общее мнение было таково, что фрагменты, которые они способны засечь, — это просто утечка, беглецы из некоего куда более сложного целого, к которому у них нет доступа. Нечто совершенно вне их опыта, но совершенно определённо там, внизу. Отсутствие продвижения оставило их критически уязвимыми, когда Миранда явилась со своей Дурной Идеей.

Она задумала план, основанный на той картине здешнего общества, что она сложила. Дистанционные аппараты, доказывала бы она, — неуклюжий и топорный способ браться за это дело, когда у тебя есть люди. Люди, что выглядят как люди, даже если ими не являются. И это была старая человеческая история. Мысль о том, что Они Ходят Среди Нас, — захватчики, что кажутся людьми ровно до того мига, когда перестают. Надо признать, этот конкретный элемент Миранда из своей презентации опустила. Будучи неким «Они», что хотело Ходить Среди Нас, она не думала, что этот контекст пойдёт её делу на пользу. Она не будет захватчиком, настаивала она про себя. Хотя была вполне способна быть вторжением в одном лице. Она могла бы завоевать всю планету — наихудшим из возможных способов.

Миранда сознавала, что теперь скользит очень близко к некоей черте. Самая базовая её часть была как громадный зверь на поводке, что тянул её вперёд в своей ликующей потребности исследовать. Ей нужна была Миранда — тот человеческий фильтр, через который она смотрела на вселенную. Ей приходилось сжимать свои протеевы желания в эту форму, чтобы то, что выходило наружу во вселенную, было умерено и укрощено.

Бьянке это не понравится, догадывалась она. И Джодри тоже. Будучи теми двумя, кто знал её меньше всех, они всё ещё словно опасались ей доверять, невзирая на её надежды, что время источит их подозрительность и отвращение. Составной организм, каким она была, обрёл дом в самом сердце их столь же составной культуры, но она всё ещё была на порядок более чуждой им, чем что бы то ни было ещё, что они встречали. Захватчиком, в некотором роде, — пусть даже таким, с которым они пришли к согласию. Так что она не могла винить их и за то, что они всё ещё её остерегались.

Вместо этого она обратилась к Авране Керн. Древняя человек-ставшая-ИИ сотворила лицо, которым можно было цинично на неё посмотреть.

— Я знаю, о чём ты думаешь, — сказала Аврана Керн, которую в наши дни мало чем можно было провести.

— Строго ограниченная экспедиция, — пообещала ей Миранда. — С абсолютно никакими… штучками.

На миг лицо Керн, выстроенное из света, словно было высечено из камня. Она в точности знала, что это за «штучки». «Штучки» погубили мир Дамаска, пожрали бо́льшую часть старой терраформировочной команды Нода и поглотили один экземпляр самой Керн — потерянную сестру, о которой не сохранилось записей. Но это было в Скверные Былые Дни, до Великой Разрядки. Теперь всё было иначе. Миранда, состоящая из этих теперь-иных Вещей, была честна и искренна. И испытывала вину за все те былые «штучки». Она ценила свою вину. Это была высшая функция, добытая тяжким трудом. Это был жизненно важный барьер между её природой и тем, чтобы всё снова пошло дурно.

— Ты думаешь, я поддержу тебя в этом? — лукаво спросила Керн.

— Думаю, да. Потому что ты и сама хочешь пойти. Потому что они… — Не твой народ, что задело бы Керн ровно не тем боком, а: — с Земли, и тебе захочется посмотреть, что они сделали с этим местом. — Без твоей помощи. Может, это было несправедливо, но Керн есть Керн. Ей не захотелось бы пойти и посмотреть, как хорошо справилось человечество с маленькой буквы, но вполне вообразимо, что ей могло захотеться пойти и посмотреть, как скверно. Вот только, если разобрать историю происхождения Керн очень внимательно, вглядываясь во все зазоры меж теми немногими словами о ней, что она сохранила, можно было бы вытянуть на свет странную маленькую повесть о раздираемой противоречиями женщине, что хотела быть Богом. Но лишь потому, что Богу дозволено творить новую жизнь, а новизну и жизнь она ценила. Доктор Аврана Керн была существом, которое трудно понять, но у Миранды была сотня точек зрения на неё, и меж них всех, как ей казалось, она держала в руках нить к этому вспыльчивому старому интеллекту.

— Весьма ограниченное приключение… — она осеклась, — экспедиция.

— Бьянка захочет, чтобы собрали побольше данных, — томно сказала Керн. — Может быть, после этого. Как знать? — Но Миранда знала, что заинтересовала ИИ.

Она велела Фабиану собрать ещё один дрон, и они скользнули им на орбиту, синхронизировав с траекторией «Энкиду», чтобы неожиданно зоркие глаза внизу не приметили новый спутник. После некоторых трудностей с обнаружением поселения они начали получать изображения: люди делают человеческие вещи, носят одежду, возделывают землю, странствуют, встречаются. Для остальных всё это было такой будничной ерундой, но для Миранды — лакомством. Она не могла им насытиться. Будто она была отражением, запертым за стеклом, изголодавшимся по тому, чтобы вырваться и стать настоящей вещью.

Диалект она теперь освоила. Она поглотила все подробности их культуры, что они обронили. Она перекатывала на своём заёмном языке словечки вроде «дальних ферм» и «Рисового дома» и рисовала себе, как она — это тело, этот ум в форме Миранды — произносит их местным внизу. Ей казалось, что она их знает. Пусть даже будет тысяча деталей, под которые ей придётся подстраиваться на ходу, — эти их дальние фермы были достаточно обособленными (о чём охотно судачили в радиоболтовне), чтобы малая толика странности не показалась странной. А что до остального — она чувствовала, что теперь обладает теоретическим пониманием того, как устроены их жизни. Откуда они пришли, какую науку практиковали, что за годы выскользнула у них из рук. Добавь сюда капельницу из её собственного личного запаса знаний — и она, вероятно, могла бы выдать себя за нечто почти учёное. За учительницу, быть может. Почему бы и нет?

Она велела Керн сфабриковать одежду, затем отгородила часть корабля для уединения и надела её. Там она расхаживала павой перед собственным спроецированным образом, с новыми словами и оборотами речи, бурлящими у неё в голове. Керн закатывала голографические глаза на это представление, наблюдая, как она взвинчивает себя до исступления предвкушения.

— Ты как дебютантка, что вот-вот отправится на свой первый бал, — насмешливо сказала она.

Миранда порылась вниз по своим слоям, пока не добралась до погребённых умов, что делили с Керн культурные маркеры. Дебютантка. Бал. Она поняла и сделала перед старой ИИ пируэт.

— Первый — это уж точно, — сказала она. — Первый контакт. Разве не ради этого мы живём? Все мы?

Керн осталась равнодушна.

— Тебе всё равно ещё нужно на деле подать запрос. Я не собираюсь просто отпочковать тебя от корабля и отпустить порезвиться в своё удовольствие. Не без общего согласия. — Хотя и звучала при этом слегка раздосадованной. Быть может, к комитетам по финансированию и этике она подступалась с тем же общим тоном — давным-давно, когда была жива.

И вот Миранда изложила своё предложение, готовая к волне неодобрения. Живая миссия, самые настоящие сапоги на грунте. И не открытое, честное, «ведите-меня-к-вашему-вождю» явление пришельцев, потому что кто знает, какое воздействие это оказало бы на общество внизу? Инфильтрация — вот что предлагала Миранда. Она продемонстрировала свои новые умения, представила базу данных, что выстроила, содержащую всё, что люди внизу обронили о том, кто они и как живут. То их рыхлое, сельскохозяйственное существование, с таким множеством обособленных маленьких ферм, было спелым плодом для чужаков в их среде — так, что те и не заметят. Немудрено, что на мире, где таких чужаков не могло быть в принципе, они уже рассказывали о них истории.

Она глядела от глаза к глазу — не от лица к лицу, потому что у большинства её слушателей лиц не было. Круглые паучьи глаза, как стеклянные колодцы; выпуклые, с узкими зрачками очи Пола; даже бусины птиц. Лишь Джодри мог встретить её взгляд по-человечески, хотя и не вполне.

Возражения, к которым она была так готова, на деле не последовали. Все смотрели друг на друга так, будто и сами лишь ждали первого возражения, прежде чем вскочить на эту подводу. Но с уколом приятного удивления Миранда осознала, что все они в тот миг были такими же, как она. Порождения разных миров и эволюционных путей — природных и ускоренных, — и всё же такие же, как она. Тот же самый позыв знать пылал в них, схождение в самом устройстве их интеллектов, так что каждый вид достиг той точки, когда, столкнувшись с загадкой, он вынужден был её распутать. Быть может, у птиц это было более патологией и менее психологией, и то, что Пол сделал бы с ответами, отличалось от того, как откликнулся бы на них портиид. Но здесь и сейчас узнавание было всем.

Они, в конце концов, происходили из культуры, что выбралась из гравитационного колодца, из нужды и лишений — в область, где могли отправиться куда угодно, располагая всем временем, какое только могла предложить вселенная. Любопытство было одним из немногих позывов, всё ещё неутолённых. Оно порождало определённое благодушие.

Они всегда удивлялись, когда что-то шло не так.

Тем утром Миранде приходится наскрести достаточно, чтобы им было чем поесть, — столько ртов набилось в комнаты над «Починочной Фабиана», с тех пор как прогорела ферма. Вот только фермы не было. Но при нынешней-то метели прогоревших ферм кто из местных вообще заметит? Город набит беженцами, слишком многими, чтобы люди ходили друг к другу, дотошно допытываясь о географии и адресах.

Вот только она видела ополчение там, снаружи, и порой это в точности то, чем они, похоже, и заняты. Потому что пустые банки, горшки и мешки в крохотной кухоньке «Починочной» — микрокосм хранилищ Приземления. Прошлый год был третьим урожаем, что едва дал горстку кукурузы да кучу картофелин, похожих на сморщенные головы. Рис сгнил на затопленных полях, изгрызенный новой мутацией жука — достаточно волосатого, чтобы носить целый акваланг воздуха, зажатый под панцирем, пока он гребёт по воде. Все голодны.

Она смотрит на ту малость, что у неё есть. Обыкновенно готовит Фабиан, но он всю ночь провёл на выезде, возясь со старинной солнечной батареей на одной из ферм сразу за городом. Хочется надеяться, что в порядке услуги за услугу он принесёт назад что-нибудь съедобное. Она слышит, как Пол с выводком встали и хлопочут наверху, продираясь сквозь запутанное дело одевания. Это было натяжкой, признаёт она. Самого Пола большинство приземленцев — приземлян, как она, вопреки себе, повадилась их называть, — считают простаком. Одарённым художником, бесспорно, но немым, если не считать нечленораздельных звуков, и притом со столькими детьми. Пришлось выдумать умершую жену, но, разумеется, каждый ребёнок — молчаливый, чуткий, ловкорукий — попросту воплощает часть распределённого разума Пола. Единственный способ, каким можно сколько-нибудь разумно перелить ум Осьминога в нечто, напоминающее человека. Но даже так он навлекает на себя косые взгляды местных. Не только тем, что он не вписывается, но и тем, что не работает. Искусством брюха не набьёшь. Хотя прямо сейчас надрывный ручной труд с этим тоже не справляется.

Сама Миранда способна ощущать голод, но способна и приглушить его. Это переживание, а она живёт ради переживаний, но она всегда может от них отмахнуться, когда они ей надоедят. У каждого в экспедиции метаболизм слегка подкручен. Им легче обходиться меньшим, чем человечеству с маленькой буквы, что колонизировало Имир.

Ещё один дар, что мы могли бы им поднести, думает она. Тот извечный спор, что бывал у них на ферме.

Или не на ферме, потому что фермы не было. Должно быть, она думает вот об этом месте, об этой кухне. Очевидно.

Миранда застывает совершенно неподвижно, пытаясь привести мысли в порядок; перед ней — наполовину сготовленные скудные завтраки из кукурузной каши. Её мысленный взор необычайно размашист в рисовании того, чего никогда не было. Ну да, будь тут ферма, вот так бы она и выглядела…

Она лишь благодарна, что, вместо того чтобы пытаться зарыться в толщу неприкаянного человечества, что запрудило лагеря и переулки — даже теперь, с наступлением зимы, — легенда экспедиции наделила их умениями. Фабиан хорошо умеет держать свои технические познания ровно по ту сторону возможного для местных. Это значит, что они не могут отрицать его сметливость, как бы он им ни был не по нраву. Порция крепка, меткий стрелок, неутомимый следопыт — она чересчур уж наслаждается всей этой жизнью в суровых условиях, такова оценка Миранды. У самой Миранды умения, чья полезность убывает по мере того, как растёт отчаяние. То, чтобы их детей обучали цифрам, буквам и старой истории, — не то, о чём большинство людей сейчас тревожатся. Пол в ещё худшем положении, ведь его излюбленные занятия пожирают ресурсы — краски и бумагу, — которых больше не достать. И по мере того как тиски сжимаются на имирской колонии, любое искусство, на которое у кого-то находится время, становится проще, ностальгичнее, барабанно-бравурнее. Они твердят друг другу, какими были и будут великими, потому что поддельное будущее встретить легче, чем правду об очередных мёртвых урожаях.

Она и остальные препарировали проблему, и это не Секкеры, что приходят солить поля и красть скот. И не загадочные Стражи, ищущие мести. Просто-напросто то, что учредили первые колонисты, не было устойчивым, хотя неустойчивостям потребовалось много поколений, чтобы себя проявить. Хотя первые колебания, вероятно, даже выглядели как то, что дела идут на лад. Они все представили друг другу свои изыскания — хотя её воспоминания о точной обстановке и обстоятельствах кажутся спутанными. Изначальный экипаж «Энкиду» творил чудеса с той малостью, что у них была, пытаясь вписать нечто долговечное в ту tabula rasa, какой был Имир. Но простые системы, что им удалось выстроить, были попросту слишком простыми. В них не было избыточности, не было способности впитывать проблемы. Как только случайные изменения начали накапливаться, подозревает Миранда, их гибель была предрешена. Изменения, поначалу слишком малые, чтобы их разглядеть: причудливая мутация насекомого, непредсказуемая реакция культуры на химический состав инженерной почвы.

Они пересадили лишь то, что было необходимо, потому что даже это отнимало всю до йоты крупицу времени, усилий и ресурсов, какие они могли собрать, ещё когда «Энкиду» был свеж на своей орбите. Они не были древними терраформерами Мира Керна или Дамаска, с целой библиотекой жизни и уловок в распоряжении и всем нужным им временем. У экипажа «Энкиду» был разваливающийся корабль и лишь то, что они сберегли из оскудевших таксонов-катастроф, уцелевших на Земле. Они отдали приоритет своим культурам и скоту: полудюжине съедобных растений, одному виду дерева и одному пищевому животному, инженерно разведённому в горстку разных форм: свиньи мясные, свиньи молочные, свиньи сторожевые, свиньи тягловые. Свиньи — потому что свиньи ели бы всё, что осталось после людей, вместо того чтобы нуждаться в пастбищной земле, которой на Имире в ту пору попросту не существовало.

Ранние колониальные учёные сделали всё возможное, чтобы всё это устоялось. Они ввезли пару видов грибка, насекомое-опылителя, червя для аэрации почвы, жука, что пожирал бы мёртвую растительность и живность, паука, что держал бы в узде мух и жуков. Они так старались. Она бывала на «Энкиду» и видела пыльные эколаборатории, где всё это испытывалось. Но они стояли в тени обратного отсчёта, на том умирающем корабле. Они сделали всё, что могли, и объявили, что это устоит навеки, — ровно как всегда делают разумные виды. И, быть может, даже у труда терраформеров на Мире Керна был срок годности, но, если так, мерился он миллионами лет. У имирской колонии было лишь пара сотен, прежде чем колёса начали отваливаться от телеги.

Микробы. Проблема была не в том, как их много, а в том, как их мало. Ни у кого не было ни времени, ни охоты тащить сюда болезни человека или культур. В самом деле, с чего бы? Ранние поколения на Имире жили жизнями беспримерной крепости, а сельскохозяйственные урожаи были не чем иным, как обильными. Ни видов-вредителей, ни поражённой листвы. Затем, поколения спустя, генетическая лотерея выкинула одну доселе полезную бактерию, что переметнулась от своих создателей. Она нашла совершенно неоспариваемое поле, а у растительных видов не было ни малейшей защиты. Есть мёртвую древесину было трудно, а есть рисовые побеги — легко. И вот в тот самый миг, когда вид жука сменил свои повадки, популяция взорвалась — ровно в ту пору, когда урожаи и без того уже падали.

И есть ещё сотня других мелких накапливающихся вещей.

Они спорили яростно, много раз. Фабиан хочет их спасти. Порция говорит, что уничтожишь их в тот самый миг, как попытаешься. Спасти особей, стереть культуру. Миранда чувствует ужасный паралич — что всё, на что она способна, это смотреть, отчаянно при этом желая и помочь им тоже. Мы прибыли как раз вовремя, чтобы запечатлеть их последние дни. Каковы были шансы?

Тут возвращается Фабиан, усталый и осунувшийся, греется у огня, что она развела. Он принёс ещё немного кукурузной муки и даже чуть-чуть риса. Скудно по меркам «услуги за услугу», но прямо сейчас — сокровище без счёту.

— У нас нет молока, — жалобно замечает он, тут же принимаясь за кашу. Невзирая на происхождение из наследия без всякой лактации, Фабиан примечательно пристрастился к кружке молока с самого утра.

Пол с детьми уже гурьбой спускаются по лестнице. Миранда не уверена, то ли Порция уже на ногах и снаружи — за дверью прежде, чем солнце коснулось горизонта, — то ли она наверху, в своей комнате, спит или читает.

— Я схожу принесу немного, — говорит она. Если оно вообще есть. Но есть несколько старых семей, чьих детей добрая воля могла бы купить ей полкувшина молока. Фабиан работал всю ночь. Это самое меньшее, что она может сделать.

В центре города, под мёртвым, выбеленным скелетом Первого древа, люди что-то строят под надзором ополчения. Помост, под самыми нижними ветвями. Миранда мрачно глядит на него, затем идёт дальше, увидев, что кое-кто из ополченцев глядит на неё.

Вон Лифф, замечает она, и девочка её видит. Она там со своим громилой-дядей и горсткой других мужчин — остановились перекинуться словом с плотниками. Глаза у Лифф широко раскрыты. В её лице ужасная настойчивость — она пытается что-то сообщить. Миранда — потому что такова её базовая природа — направляется к ним, потому что думает, что может помочь.

Лишь когда дядя ровно уставляется на неё, она осознаёт свою ошибку. Что взгляд, что она получала, был Беги, а не Иди и помоги. То, что ты — отпрыск развитой цивилизации, играющий в бедность среди захолустной родни, наделяет ложным чувством безопасности. Миранда всё спорила и спорила с остальными про Мы должны им помочь, и в её представлении она может помочь. Что бы, в самом деле, они не сумели починить, будь у них здесь под рукой весь их инструментарий? Если бы они перестали играть в бедных дальних фермеров, пришедших с холода? Вот только прямо здесь и сейчас никаких этих орудий у неё нет, и она сильно недопоняла, какие именно проблемы местные считают, что им нужно решить в первую очередь.

Ей удаётся сделать два шага назад, прежде чем мужчины её нагоняют.

Дело не в том, что Лифф именно просыпается, — но она уже на середине мытья кухонного пола, когда осознаёт, что именно это и делает. Ей не кажется, что она этим занималась миг назад. Вот только, если оглянуться, — конечно, занималась. Все воспоминания на месте: утро за стиркой, штопкой и помощью матери. И за тем, чтобы делать, что велел дядя, с двойным родительским отсутствием, что висит между ними и о котором никогда не говорят. И за разговорами с дедом и бабушкой. И за скорбью по ним. И. И.

Когда она взбегает к себе в комнату, отшатываясь от тряпок и мыла из свиного сала, будто они часть заговора, она смотрит в окно, вообще ничего не ожидая увидеть. Вон саженцы, всё ещё растущие, посаженные примерно тогда, когда она родилась, в надежде, что однажды у Имира будет свой первый лес. И вон лес, тёмный и зловещий на фоне зимнего неба, неотъемлемая часть её жизни с самых ранних воспоминаний. И вон, наконец, наложенная поверх всего, хрупкая умирающая ширь, обесцвеченная выбеленной корой и обнажённой древесиной. Живые деревья кое-где цепляются пятнами, но что-то убило всё остальное. Склоны холмов изрыты шрамами оползней — там, где деревья не сдержали своей верности земле, а дожди Послегрозья обрушивают всё вниз последним судом погоды и мёртвого дерева.

Она помнит, как земля может сдвигаться, когда дожди подмывают её снизу.

Волк, должно быть, где-то там, снаружи, но это тот сезон, когда даже Волк голодает. Его пища, люди Приземления, умирают. Она это понимает — так же, как Волк (Волка нет), несомненно, сидит у неё в голове. Так что он внутри, и меж, и вокруг мыслей и умов всех, кого она знает. Они видят Волка во сне, даже если не знают, что Волк есть; даже если Волк не знает, что живёт дальше в их снах. Она знает всё это и не понимает ничего. Не больше, чем способен понять Волк (которого не существует).

Она сходит с ума, осознаёт она. Её голова кишит голосами, и все они — её собственные, все — она в этом возрасте, но живущая в других возрастах. Девочка, что сидела на колене Хеореста Холта и слушала его истории про Землю и «Энкиду». Девочка, что родилась в мир, полный надежды и изобилия. Девочка, что и сейчас смотрит, как всё это умирает, урожай за урожаем. Девочка, что…

Ходила по улицам Приземления.

Высматривая.

К тому времени уже даже не закономерности. Просто высматривая. Хоть что-нибудь.

Она горбится на кровати, обхватив колени подбородком, всё запертое наглухо, потому что иначе давление внутри разорвёт её. Разбитый вдребезги стакан воспоминаний по всей комнате, и ни малейшего шанса когда-либо их вернуть или сложить воедино. Даже птицам это не под силу, при всём их бахвальстве о том, что помнят всё и разрешают всё; что ведут учёт паденью всякого воробья.

Почему я? — вот требование, что она предъявляет вселенной. Больше ни у кого этого нет, она знает. Все прочие меняются. Иногда они есть, иногда их нет. Иногда она живёт с родителями. Иногда она сирота. Иногда её дядя старше, или в Совете, или просто родственник, что приходит в гости. Лифф — постоянная величина.

И Миранда, со своими друзьями.

Безумие, право слово. Ещё один осколок безумия среди всех этих зазубренных трещин. Миранда новенькая в городе. Как она может быть постоянной величиной? Ответ: потому что она всегда новенькая в городе. Она всегда та новая учительница, с которой Лифф познакомили в прошлом сезоне или в позапрошлом. Лифф знает Миранду целую вечность — но никогда подолгу.

Она помнит и птиц. Как те говорили о том, что пытаются собрать мир так, чтобы он обрёл смысл. Будто всё было коробкой пазла, и настоящая головоломка была не в том, как оно складывается, а в том, какие из кусочков вообще никогда не впишутся в картинку. Самозванцы, пришедшие извне, но так хорошо замаскированные, что бедные птицы прочёсывали небеса наверху и не видели леса за всеми умирающими деревьями.

Миранда странная. Фабиан, Порция, Пол и его дети — тоже. Но не просто потому, что они чужаки. Они нечто иное.

Взрослые совещаются внизу. Она слышит несколько голосов, дядин — громче всех среди них. Вслушивается, нет ли родителей; в один миг она их слышит и знает, что они там, в следующий — вспоминает, что они мертвы уже два года. Две реальности в её голове, как полюса магнита, силой сведённые вместе. Другие голоса, врывающиеся. Старый Аркелли, глава Совета, другие мужчины дядиного пошиба, моложе старейшин, старше мальчишек, которым дают ружья, чтобы набрать патрули ополчения. Восходящие звёзды, что тявкают у пят Совета и один за другим выживают их с постов, чтобы занять их место.

Она слышит среди них спокойный, глубокий голос деда.

У неё всё ещё есть работа по хозяйству. В эти дни, когда всё разваливается, вечно есть что-нибудь, что нужно почистить и передвинуть, выбросить, починить. Но вместо этого она подкрадывается ближе и слушает, пытаясь вытянуть связное повествование из клубка голосов в соседней комнате. Разговоры о Секкерах и усиленных патрулях ополчения на дальних фермах, о шпионах в городе, о дальних фермерах, что крадут и вторгаются в дома, для них не предназначенные, — при том что те стоят пустыми. Сердце Приземления полое, старые семьи убывают, даже когда их отпрыски из глубинки пытаются вернуться домой, спасаясь от умирающей земли. Уравнение кажется Лифф простым: отдай дома без людей людям, которым нужны дома. Вот только у каждого из этих домов есть полдюжины городских притязателей, которым он не нужен, но которые всё равно ожесточённо отстаивают своё право наследования. Каждая семья на Имире происходит от горстки изначальных колонистов — сперва первого экипажа, а затем разных волн колонистов, спущенных с «Энкиду». И да, это поднимает призрак генетических проблем в будущем. Миранда вела об этом урок, объясняя изъяны, обнаруженные в скоте, и, хотя людей она ни разу не помянула, Лифф задумалась. С практической точки зрения настоящая трудность в том, что все происходят от тех изначальных немногих, — в том, что всякий мелкий вопрос собственности вырождается в многорукую наследственную тяжбу, расцветающую из всё более непроходимых родословных древ.

Она слушает, как мужчины вроде её дяди валят всё на дальних фермеров и Секкеров, а потом вдруг дед Холт стоит на коленях подле неё, подслушивая, будто сам непослушное дитя. Он подносит тощий палец к губам, слезящиеся глаза поблёскивают озорством. И Лифф знает, что его на самом деле здесь быть не может — по множеству причин, практических и экзистенциальных, — но всё равно черпает утешение в его присутствии.

Один из старших советников сейчас перечисляет литанию бед. Вещи, что пошли не так — или ещё хуже — с прошлого урожая. Ещё один вид насекомого, что стал вредителем. Ещё один грибок, что убивает сомов в реке. Фермы, что построили несколько лет назад на землях к морю, все прогорели — почва, что казалась такой богатой, стала бесплодной всего за пару урожаев. Гниль завелась там в древесине — они потеряли лодки и дома. Теперь они возвращаются в город, и он хочет, чтобы их остановили, — вдруг они занесут эту гниль на своей одежде, натопчут её по всем деревянным полам своими грязными башмаками. Это неестественно, говорит он им. Не может же всё просто разваливаться само собой. За этим кто-то стои́т. Он не так уж стар или слаб умом; не какая-нибудь надтреснутая вдова, которую все могут отмахнуть смехом. Если это Секкеры, говорит он, то и за ними тоже кто-то стои́т. Это дело рук Древних. Дело корабля. Они пришли за нами, настаивает он, и Лифф вслушивается в настроение комнаты. Она ждёт насмешек, но все странно тихи. Будто это было то, о чём все они думали и твердили себе, что это вздор, — а теперь кто-то это произнёс.

Рядом с ней Хеорест Холт закатывает глаза и поднимает палец. Погоди.

В комнате говорит Гембел. Она узнаёт его заикающийся голос. Гембел после того, как состарился, — уже не золотое дитя первых дней колонии, а Великий Старец Приземления, после того как Холт сложил полномочия, чтобы отправиться в свои личные предприятия. Он говорит о Стражах, силой проталкивая слова сквозь зубы, невзирая на упрямство языка. Она воображает брызги слюны, пока он бьётся, чтобы его поняли. Старик, желчный человек. Человек, что дал им всё, что у них есть, и вёл колонию десятилетиями. Давным-давно. А вон Аркелли, с которым он спорит, — старый и желчный человек, что даже не родился, когда Гембел умер. Она слышит, как их голоса накладываются, и не уверена, слышит ли она вообще спор — или просто сталкивающиеся воспоминания у себя в голове.

Мы не можем вернуться, говорит Гембел. И, конечно, старый «Уршанаби» отлетал своё. Никто уже не поднимется наверх. Хотя они всегда твердили друг другу, Основатели, как они спустят вниз ещё людей, исполнят своё обещание перед подавляющим большинством человеческих существ, что они привезли с Земли. Но те Основатели стали семьями-основательницами, стали ветвящимися династиями и лишними ртами, что надо кормить, — до самых пределов скудных ресурсов колонии. Стали, в конце концов, тем узловатым клубком соперничающих наследств. А наверху, на «Энкиду», безмолвное большинство ждало в своих холодных ложах — даже не наблюдая, просто спя. Пока одна за другой не отказали системы корабля и они, несомненно, не умерли. Но ненаблюдаемо, а потому неопределённо. Теперь, в дряхлении Приземления, люди поминают их как лицо незримого мира, что питает к ним совершенно оправданную злобу. Стражи, брошенные на орбите, как призраки так и не рождённых детей.

Мы не можем вернуться — означая не просто ещё один опасный полёт к кораблю-матке, а поколения принятых решений, что оставили Стражей навеки полыхать поперёк ночного неба в стылой тесноте мёртвого корабля. Так и не узнавших света и жизни мира, к которому их привезли.

— Дело не в том, — говорит кто-то. Голос её отца, узнаёт Лифф. Он теперь в комнате. И Гембел, что сошёл в могилу задолго до того, с ним соглашается. Двое людей, разделённых во времени, соединённых в её памяти.

— Мы знаем, что это, — говорит её дед. Он тоже в комнате, исчезнувший от её бока, будто дожидался своего выхода на сцену. — Мы слышали их, когда прибыли. И у нас прежде не было возможности. Мы были заняты тем, чтобы выжить самим и строить для следующего поколения. Но там, снаружи, есть что-то, кроме нас. — И это нас охватывает всех Секкеров или Стражей, что когда-либо были, — рубеж между человеческим и чем-то совершенно иным.

— Пора, — говорит её дед. — Пора нам отправиться на поиски. — И тут снова начинается крик. Все эти сталкивающиеся голоса, что на деле не отвечают друг другу, а перемалывают доводы, что приводились из поколения в поколение: что было или чего не было там, снаружи, что следует или не следует делать. О чём будут говорить; что будет укрыто пеленой молчания. Скелеты, что они зароют. Вещи, о которых они не расскажут своим детям.

Дед Холт поднимается от её бока, невзирая на то что миг назад был за закрытой дверью. Он встаёт и выходит из дома, одетый в своё длинное капитанское пальто, которое, как она знает, на самом деле никакое не капитанское пальто, потому что, когда он был Капитаном на космическом корабле, зачем бы ему вообще понадобилось длинное синее пальто? И всё же он был Капитаном, и это было его пальто, и оттого в умах у всех оно стало тем, что носит капитан. Она бежит за ним, но, хотя он стар, а она быстра, ей его не нагнать. В конце концов, именно так и работает время.

Когда она выбирается наружу, его пятка уже исчезает за углом дома. Когда она идёт за ним, он уже далеко, у кромки леса, оборачивается поднять руку в благословении, в прощании.

Другая рука, тяжелее, менее желанная, опускается ей на плечо. Дядя Молдер разворачивает её лицом к себе. Её лепет извинений и обещаний насчёт работы по хозяйству унимается его взглядом.

— Ты ведь знаешь, да? — говорит он. Полдюжины его дружков у него за спиной — мужчины, что локтями пробиваются в Совет и раздают ружья ополчению. Он зол, но не на неё в особенности. Не та жаркая вспышка ярости, что кончается затрещиной или пинком, а потом отступает. Медленное, более верное горение.

— Знаю что? — выдавливает она. Ей хочется, чтобы кто-нибудь ещё вышел и увидел. Кто-нибудь из тех, чьи голоса она только что слышала в доме. Родители, Гембел, Аркелли. Вот только все они мертвы. Есть только дядя Молдер, и дом пуст, как кенотаф.

— Ты знаешь, что они там, снаружи. — Не бредни безумного пророка; не тихий зловещий шёпот сектанта. Твёрдый, практичный человек, говорящий твёрдые, практичные вещи, которые заодно случаются быть безумными. Вот только мир растрескан вдоль и поперёк, как разбитое стекло. Лифф это знает лучше всех.

— Что-то пробралось в мир, мы все это видим, — говорит ей Молдер. Он почти разговаривает с ней как со взрослой. Вся мелочность в нём, от которой она страдала всю свою жизнь, оттеснена вбок громадностью того, что он говорит. — Мы все это видим, — повторяет он. — Урожаи гибнут. Скотина дохнет. Сегодня и вчера не сходятся, будто их разрезали и сшили заново за одну ночь. Раньше так не было. Что-то пробралось в наш город. Что-то извне. — Инстинктивно косясь на те лесистые холмы, в которых исчез дед Холт, миг и век назад. Голос Молдера — как тот сбивчивый спор в комнате, потому что он говорит о медленной смерти колонии, на которую у Лифф невозможная перспектива. Я помню, когда всё это было полями. Каким-то образом она помнит — и помнит с той поры, когда это ещё даже не было полями, и помнит после того, как поля умерли и все, кто остался, подались в Приземление, потому что куда же ещё? Молдер имеет в виду именно это, и всё же нечто в нём имеет в виду и то, другое. Трещины, что оплетают её ум паутиной. Разлад мира, средоточием которого она себя чувствует. Вот только, может, так чувствует каждый.

— Ты знаешь, кто они, — говорит он ей. Она знает, и либо он просто уверен в собственных выводах, либо, может, читает эту уверенность у неё на лице.

— Мы едем в город, — говорит он. — Запрягай телегу. — Ни у кого больше нет исправной машины или трактора, и двоим его дружкам приходится уговаривать хрюкающую, изнурённую тягловую свинью встать в оглобли. — Ты нам покажешь, — говорит он Лифф. — Ты отведёшь нас к ним. Вынюхаешь их для нас. Нас выедают изнутри. Это неправильно. — Смешивая долгую, медленную параболу истории с более человекоразмерным повествованием о вторжении. Вот только вторжение и вправду есть — пусть даже Лифф не чувствует его враждебным.

Она не станет, решает она. Она не предаст Миранду. Откуда берётся эта верность, она не вполне уверена, но она её чувствует. Молдер может отвезти её в город на старой телеге, но она не будет обвинять никаких ведьм. Дядя Молдер не получит от неё удовлетворения.

И всё же в центре Приземления, в тени Первого древа, Миранда прямо там — просто идёт к ним. Лифф не может подавить толчок удивления, что проходит через её тело и в руку, которую Молдер держит у неё на плече. Вверх по его руке и дальше, в его ум. И тогда он знает. Лифф чувствует, как его взгляд пригвождается к Миранде, пока та пытается оценить обстановку.

— Она, — говорит он, и его дружки надвигаются.

Она не отбивается. Едва сопротивляется, когда её берут. Она слишком ошеломлена скоростью, с которой всё переменилось. Грубые руки в синяках стискивают её плечи, а потом её вздёргивают на помост.

— Остальные, — говорит дядя Лифф. — Она ведь живёт над той «Починочной», так?

Так. Кто-то ещё это подтверждает. Её собственного участия не требуется.

— Тощий гадёныш, — говорит кто-то. — Содрал с меня втридорога, когда сломались шестерни на мельнице.

— Противоестественная баба, — от другого. — Это неправильно.

— Эти дети, — говорит женщина. — Вынуждены жить с этим уродом. Разве это может быть правильно?

Безобразный сгусток людей уже отправляется в путь — ополченцы с ружьями и просто рядовые горожане с палками. И собирается ещё народ. Миранда видит знакомые лица — людей, чьих детей она учила. Соседей, что занимали кружку молока или кусок сыра в трудную минуту. Других, что пришли с дальних ферм — по-настоящему пришли с дальних ферм, а не по легенде, которой пользовалась Миранда. Злые лица и лица, что следят за тем, чтобы выглядеть злыми, дабы никто не поглядел злобно на них.

Сердце у неё колотится.

— Послушайте, — говорит она. — Молдер, верно? Послушайте меня.

Дядя Лифф сжимает свою тисковую хватку на её руке крепче.

— Ты сейчас скажешь, что это всё ошибка, — говорит он ей. Голос его очень спокоен, не изъеден ненавистью — просто человек на вершине мира, хотя бы потому, что мир сейчас весь валится вниз. — Но девочка-то тебя знает. Она знает, что правильно, а что нет.

— При чём тут вообще Лифф? — требует Миранда. Она пытается поймать взгляд девочки, но Лифф снедаема виной. Плечи ссутулены, глаза в землю, руки ломают друг друга.

— Она знает, — говорит Молдер. — Ты сейчас скажешь, что ты просто какой-то бедный дальний фермер? Ты и эти прочие уроды? Просто пришли, когда урожаи сгинули? Мы все тебя знаем. Мысли, что ты вкладываешь в головы нашим детям. Сноровка, что есть у твоего малого из «Починочной», — откуда она взялась? Картины, что малюет твой немой друг-урод, каких никто отродясь не видел. Не должно было понадобиться, чтоб девчонка открыла мне на это глаза.

— Тогда почему понадобилось? — спрашивает Миранда, потому что это кажется важным. Но Молдер не знает, и потому вопрос её просто скатывается с его плеч.

— Ты мне сама скажи, — говорит он. — Пока приведут твоих друзей. Расскажи мне, как оно есть. Расскажи, что ты сделала, чтоб всё отравить. Исповедуйся мне, женщина.

Она видит одного из других ополченцев, ещё одного мужчину дядиных лет. Он несёт верёвку. Её глаза неумолимо тянутся вверх, к дереву над головой.

— Я расскажу, — говорит она. Теперь это не трусость. Она целую вечность хотела на деле раскрыться. Она смотрела, как они страдают и хворают, и отчаянно желала помочь. Дай ей шанс — и она могла бы призвать целый рог изобилия помощи.

— Послушайте, мы не то, что вы думаете.

Он кивает, и она гадает, не оттого ли это, что он никогда и не думал дальше самого понятия «чужак».

— Мы не из какой-то другой колонии на Имире, — говорит она. — Мы даже не с «Энкиду», — пытаясь вспомнить, в ходу ли вообще нынче имя старого ковчега. — Мы из… — И громадность правды побеждает её. Она могла бы простоять тут весь день, и всякое слово лишь отдаляло бы её от любого шанса быть понятой или уверенной. Пауки, осьминоги и во́роны — батюшки-светы! Так что в конце концов она откатывается всё к той же лжи. Ещё одна умирающая дальняя ферма, из которой можно быть беженкой.

— Мы с Земли. Со Старой Земли. — И в этом есть крупица правды, но, если она когда-либо и была с Земли, то на весьма изрядном отдалении.

И всё же откуда-то приходит убеждённость. Воспоминания о Земле. И даже не об умирающей Земле, от которой бежал капитан Холт на «Энкиду», а о Земле в расцвете. Земле терраформеров, Авраны Керн и Эрмы Ланте. Ланте, чьи это выцветшие, солёно-прибрежные воспоминания.

— Мы пришли с Земли. Мы пришли в поисках нашей семьи, — настойчиво говорит она Молдеру. — Мы ищем давно. Мы можем вам помочь. Мы можем помочь починить вашу экосистему. — Даже не зная, правда ли это, потому что технология «Шкипера» может и богоподобна, но сами они — лишь крохотная пылинка перед лицом общепланетного краха. — Мы можем сделать лекарства для вас и ваших культур. Это всё, чего мы хотим, — помочь вам. — Опять же, неправда. Предмет ожесточённых споров о том, что им следует делать. Но это то, чего хочет она сама, черпая из того колодца сочувствия, каким была Миранда. Портииды и прочие могут быть бесстрастнее, потому что это человечество с маленькой буквы, исключённое из того пакта, что связывает их с их партнёрами по исследованию. Но Миранда была человеком, и была Человеком, всем для всех и от всех. Это её народ. Ей хочется схватить сумерки Имира и, поборовшись, обратить их в новую зарю.

— С Земли, — говорит Молдер почти безучастно. То, о чём ему не приходилось думать почти всю жизнь. Она ждёт, чтобы увидеть, какую роль старая материнская планета играет в коллективном мифопространстве имирцев. Сад, из которого их изгнали, или ад, из которого они спаслись. Но он лишь качает головой; для него Земля — ничто. Среди всей той борьбы за то, чтобы строить, затем сохранять, а под конец тщетно пытаться противиться распаду, всякая мысль о Земле ушла из умов здешних людей. С определённой точки зрения она могла бы подумать: Скатертью дорога, — но прямо сейчас это лично ей неудобно.

— Тогда забудьте о Земле, — говорит она. — Но мы можем помочь. Прошу вас, сэр.

Она так никогда и не узнает, сумела бы ли достучаться до него, дай ей довольно времени и место вне поля зрения толпы, где убеждение не стояло бы в тени стадного давления. Но примерно в это время ватага выводит остальных в центр города, и всё уже пошло вразнос. У них одна из повозок Фабиана, которую они волокут, и там тела. Двое мертвецов, судя по всему, и Порция, распластанная, с двумя рваными дырами, пробитыми в ней из ружей. Фабиан и Пол оба в синяках и крови, руки уже связаны. Дети текут рядом, пытаясь вырвать своего родителя из хватки ополчения, и их отшвыривают затрещинами и оплеухами. Лицо Молдера твердеет.

— Вы всё как есть зло, — говорит он. — Когда вас не станет, всё пойдёт на лад. — Затем, громче, для толпы: — Вздёргивайте их сюда! Держите верёвки наготове. — Цыкая зубом на то, что Порция сотворила с его людьми, прежде чем её застрелили. — Бешеная сука. Тащите её тоже сюда. Живую или мёртвую. Лифф? Лифф, ты это смотришь, девочка. Вот как оно есть, Лифф. Вот что бывает с теми, кто думает, что может явиться сюда и забрать то, что наше. — Мрачный взгляд на Миранду. — Или указывать нам, как думать.

Это вы сделали меня учительницей. Но сейчас нет смысла придираться к этой мелочи.

— Лифф! — орёт Молдер, крутя головой в поисках девочки. Но Лифф исчезла.

Собирающаяся толпа даёт ей прикрытие, чтобы выбраться из центра города. После этого она просто бежит, пока здания не начинают расставляться всё шире и шире, и впереди уже виднеются первые фермерские угодья. Но холмы всё равно далеко. Никак ей не выйдет просто бежать и бежать и добраться туда за то время, что у неё есть. Никак — если она хочет остановить то, что, как она знает, сейчас творится.

Но она знает, что творится, потому что у неё в голове есть острокраие осколки её ума, на которых эти воспоминания вытравлены. Она видела, как это разыгрывается. Не раз. Много раз. А раз так, то что-то во времени работает не так, как ему положено, и, стало быть, может, время-то у неё всё-таки есть. Может, холмы так же близки, как те воспоминания, и она может оказаться там сейчас.

Она стоит там, у начала полосы мёртвых и умирающих деревьев — леса из белой обнажённой древесины и отслаивающейся коры. Земля пятнистая, усыпана хвоей и оболочками насекомых. Почва под ногами кажется хрупкой и сухой, осыпается с обнажённых сплетений корней. Всё подходит к концу.

Тропы нет, но это неважно, потому что она знает, где была тропа, и её ноги следуют её воспоминанию. Она обманывает мир, осознаёт она. Она тянется за спину всех этих серьёзных взрослых дел — ферм и урожаев, жизни и смерти. Вместо этого она смыкается с историями, что лежат под поверхностью. Взламывает планету — в самом что ни на есть буквальном смысле.

Ведьма её не ждёт. Лифф застаёт её сидящей на камне прямо в устье пещеры, будто высокая бледная женщина — актриса за кулисами, дожидающаяся своего выхода. Она стремительно встаёт, когда Лифф подбегает, стягивая воедино все лохмотья своего величия.

— Мне нужно, чтобы ты всё остановила, — говорит ей Лифф, без времени на любезности и обряды.

Лицо Ведьмы как камень.

— А что, по-твоему, — спрашивает она, — я всё это время пыталась сделать?

— Я знаю, что тебе нужно. Тебе нужны все они. Они все вместе. Они прямо сейчас в городе. Их собираются убить.

— Значит, мы опоздали. Снова, — угрюмо говорит Ведьма.

— Нет, мы можем отправиться сейчас, — настаивает Лифф. Потому что «сейчас» пластично. Оно деформируется от её прикосновения, и она может лепить его так и этак, пока грубая работа её рук наполовину не станет похожа на то, что она видит внутренним взором. — Где твои птицы?

— На поисках. Вероятно, тебя. — Ведьма кажется странно вялой, побеждённой.

Лифф вспоминает столкновение на ферме, что то ли существует, то ли нет. Тела из глины, оживлённые из земли. Мёртвые имена на грязевых губах.

— Ты хочешь… — начинает она, затем осознаёт, что единственная часть мира, в которую она совершенно точно не может заглянуть, — это Ведьма, и поправляется: — Я не знаю, чего ты хочешь, но, если ты этого хочешь, ты должна пойти со мной. — А затем, потому что этого требуют истории: — Ты Аврана Керн, и ты должна пойти со мной. — В конце концов, назвать нечто по имени — значит обрести над ним власть.

Ведьма выходит из своей пещеры — может быть, ожидая, что Лифф юркнет прочь перед ней, но девочка стоит твёрдо, даже протягивает руку, чтобы взять её бледную ладонь. Поскольку свои реплики они знают лучше, чем она, две птицы вихрем спускаются с бледного зимнего неба — одна скребёт когтями, ища опору на плече Керн, другая садится на ветку цвета кости.

— Мы здесь! — каркает одна.

— Мы знаем! — от другой.

Ведьма вздыхает. Лифф думает, что это, вообще-то, не то, что ей нужно делать, — как и дышать вообще, вероятно, — но это манерность, которую она выуживает из давних-давних времён. Когда она была просто женщиной и такой вещи, как ведьмы, не существовало.

Путь назад в Приземление длиннее — и не занимает нисколько времени.

Все четверо теперь на помосте, петли как раз надевают им на головы. Одиннадцатый час — конечно же, — когда Лифф входит на городскую площадь с Ведьмой за спиной.

Люди Приземления её не знают. И, в отличие от Миранды и остальных, Керн не притворяется одной из них. Её лицо принадлежит сгинувшей эпохе. Её одежда чужда. Толпа завихряется, отпрядывая от неё, пока она надвигается на них. Она родилась на Земле в невообразимо далёкую эпоху; она была воссоздана технологией за пределами их понимания. Прошлое и будущее вместе; вне времени.

Именно дядя Молдер разрушает чары. Он не знает, кто такая Ведьма, но он знает, что она не на стороне «нас» в той дихотомии «мы/они», в которую он вложился. Он орёт ополчению схватить её, зовёт кого-нибудь принести ещё верёвку. Она чужачка, она Секкер, она Страж.

Лифф стоит в тени Ведьмы и смотрит, как ополченцы к ней приближаются. Она осаживает их взглядом сверху вниз. «Сверху вниз» — то самое слово, и не только потому, что она выше всех присутствующих. Есть в ней некое ощущение масштаба, так что они замедляются и замедляются, приближаясь. Будто расстояние между ними и их добычей растёт экспоненциально с каждым шагом, так что они с тем же успехом могли бы брести через бесконечную пустыню к миражу. Она осаживает их взглядом, пока они не останавливаются. Одна птица у неё на плече, нашёптывает секреты ей в ухо. Другая кружит над головой, глазами-бусинами каталогизируя и сортируя толпу.

Когда Ведьма заговаривает, то не с дядей Молдером, а с четырьмя на помосте, пусть один из них и без чувств.

— Вот вы и здесь, наконец-то! — восклицает она. Толпа отступает ещё чуть дальше от резкого звука её голоса. — И на сей раз в ближайшее время никуда не денетесь.

— Керн? — спрашивает Миранда. Вся площадь безмолвствует. На Керн наведены ружья, дрожащие пальцы на спусковых крючках. Молдер багров от запертой ярости. Есть некие чары, что удерживают всё это толповое правосудие, но Лифф чувствует, как они истончаются. Одна лишь странность сама по себе не может изменить мир.

— Теперь это в ваших руках, — тихо говорит Ведьма, и Лифф осознаёт, что женщина не знает, что будет дальше. Что она пришла сюда из надежды, а не из предзнания, и что она не уверена, что случится, если они выстрелят. — Вам лучше суметь это исправить. Больше некому. — И говорит она это Лифф и двум птицам. Тем, кто способен видеть закономерность.

Аврана Керн смахивает во́рона с плеча и делает ещё один шаг к помосту. Этого довольно, чтобы сдвинуть чей-то палец, и раздаётся выстрел.

Её отшатывает, и плечо её практически взрывается от удара, вот только из раны вырывается не плоть и кровь, а тьма. И она всё продолжает взрываться, воронкой уходя ввысь в небо, — облако, кружащая буря, сонм тёмных крыльев. Небо поглощается. Чудовищное воинство во́ронов, каркающих, как сломанные шестерни. Обменивающихся сведениями, чтобы создать меж собой единый разум. Взывающих друг к другу — и к Лифф.

Поневоле задумаешься, у какого мира было начало хуже — у Рурка или у Имира.

Рурку недоставало даже того зачаточного терраформирования, что досталось Имиру. Если не считать чудесной случайности его пригодной для дыхания атмосферы, ничего в его пользу не говорило. С другой стороны, колонизации Имира недоставало технологии Древних, как назвали бы их далёкие потомки. Имирцам пришлось обходиться всем, что запоздалые пришельцы с Земли сумели наскрести вместе.

Хотя, если посмотреть, что из каждого вышло…

Но ты же говорил о началах. Когда ты говоришь о «сейчас», мне за тобой не угнаться. Я не живу в «сейчас». Когда оглядываешься на то, каким был каждый мир — тогда, когда на него ступила первая человеческая нога, — тут и спорить не о чем.

Согласен, Имир…

Рурк. Наш мир. Куда хуже. Активно ядовитый. Фабрика рака для любого метаболизма земной эволюции. Наша прародительница так усердно трудилась, чтобы напитать его жизнью, всеми орудиями, что были у старых терраформеров, — и почти всё погибло. А почти всё, что выжило, вероятно, предпочло бы умереть, дай ему голос.

Но…

Есть одно различие в том, как всё оборачивается на Рурке и как всё идёт на Имире, Гетли. И это различие — мы.

Не слишком ли это мессиански, а?

Мы сделали Рурк успехом. Мы были хранителями жизни и мысли на том мире, пока не прибыли остальные — Люди, портииды и прочие — и не приветствовали нас в мире пошире. Мы уцепились, клювом и когтями, благодаря тому, чем мы стали. И если бы не это, они нашли бы в Рурке ещё один мёртвый мир — лишь несколько обрывков да погребённых следов, чтобы показать, что человечество вообще там бывало. У Имира нас никогда не было. У него никогда не было нашей соединённой способности анализировать и решать. Той сноровки, что позволила нам отыскать узкую тропу к долгосрочному выживанию, которую предлагал Рурк. Нам нужно было решительно всё, что дал нам тот мир: вся кризисная экология, что Рене Пеппер сколотила на живую нитку, вся технология терраформеров, что мы любовно восстановили, воспроизвели и увековечили. И всё это притом что никто из нас на деле ничего из этого не понимал.

Никому из нас и не нужно ничего понимать. Понимание сидит между нами. А теперь нам нужно понять Имир тем же манером. С помощью нашей местной проводницы.

Лифф всё ещё способна ощущать толпу, что пришла посмотреть на казнь. Когда она оглядывается, ей удаётся уловить их проблески. Если скосить глаза определённым образом, она может увидеть их тени, увидеть, как они смазывают пустоту в центре Приземления. Видит прибой и приливы их коллективного движения, слитые воедино, пока это не становится ощетинившейся спиной зверя. Не их злобу, или отчаяние, или какую-либо человеческую их часть — всё это их собственное. Но будто, сходясь вместе, просто будучи все вместе, они вызывают меж собой к жизни эфемерного Волка, чтобы тот пустился в собственное существование. Чтобы искал собственную цель и самость, свободный от разъярённой толпы, что расплывается в тень и намёк повсюду вокруг неё. Будто это вопрос фокусировки, и, если зажмуриться по-настоящему сильно, всё резко вернётся к ясности. Прикинув насчёт помоста и болтающихся петель, она решает, что не вполне к этому готова. Так что пока это просто она и две большие чёрные птицы, что горбятся в самых нижних ветвях Первого древа. Мёртвых ветвях — но, когда она щурится, она может увидеть на них листья, а ещё она может увидеть то время, когда никакого дерева не было вовсе.

— Где Ведьма? — требует она.

— Ждёт, пока мы это уладим, — говорит одна из птиц с многострадальным видом.

— Иначе с тем же успехом можешь завести собаку, а лаять самому, — говорит другая. Первая птица косится на неё.

— Я даже не знаю, что это значит. И она не знает.

— Это просто нечто, что однажды было сказано, а мы повторяем это из века в век. Как и всё остальное.

— Что такое Волк? — требует она, и они переглядываются, кивают головами и не знают. Она осознаёт со странным трепетом, что есть некий тайный слой этого мира, который весь их одержимый поиск ещё не открыл, и это её тайна. Вторая птица — Готи, решает Лифф, — пожимает крыльями и извилистой шеей. Другая, самец, — Гетли. Она помнит. Они рассказали ей свою историю, как-то. Во снах. Между мгновениями.

— Что вы такое? — спрашивает она. Потому что, когда это была просто история, она могла с этим жить. Но теперь, когда она и они — единственные реальные вещи, что остались, она не может просто отмахнуться от них как от игры воображения или неверно подшитых воспоминаний.

Мы, по сути, ошибка.

Мы — триумф стремительной адаптивной эволюции.

Ну, в результате всего этого, то, что мы такое на самом деле, — это машина для решения задач.

На нашем родном мире, который твои Древние звали Рурком, задача, что мы решили, была — выжить. Мы сделали это, анализируя и подражая технологии и поведению людей, что выпустили наших собственных предков на планету. Некоторые из нас были очень хороши в выискивании новых вещей — для чего им приходилось быть очень хорошими в каталогизации и учёте всех старых вещей. А некоторые из нас были очень хороши в том, чтобы брать эти сведения и использовать их для решения задач новыми способами. Так что меж нами мы были способны взять все те крохи человечности, что оставили нам наши прародители, и перестроить их в нечто, что ковыляло дальше, из поколения в поколение.

Мы всегда лишь копировали нечто, что работало ровно настолько хорошо. Но каким-то образом достаточно этого затем стало чем-то, что снаружи выглядело как цивилизация. Совершенно оппортунистическая и производная цивилизация, сделанная из независимых половин мысли и памяти, работающих вместе. Немного вроде очень специализированного человеческого мозга.

Того, что раньше называли нейронетипичным. Вот только, поскольку все мы пошли этим путём, в конце концов его пришлось бы назвать типичным. Потому что иногда нейронетипичность — это как раз то, что нужно.

— Так что мы представляем себя, — заканчивает Гетли с явным голосовым росчерком, — как непревзойдённый набор инструментов для решения задач, в твоём распоряжении. — Лифф не вполне уверена, что́ только что было сказано, разве что через сложные небывалые перестановки звуков птицы сообщили ей всё это, ровно как делали и прежде, нашёптывая ей в спящее ухо. Внедряя эти мысли ей в ум.

Она таращится на них снизу вверх.

— Почему я?

— Вот это и есть вопрос, — признаёт Гетли. — Но ты — та, кем это должно быть. Ты занимаешь непропорционально много внимания мира.

— Проще говоря, куда бы мы ни отправились — там ты, — вставляет Готи.

— У тебя же наверняка есть какое-то смутное о том представление?

Лифф неохотно кивает.

— Я помню всякое…

— Кто твой дед? — спрашивает Готи, прямо в лоб.

— Хеорест Холт, Основатель, — отвечает она без промедления.

— Как давно он прибыл на Имир?

— Триста семьдесят восемь лет назад.

— И как, — подначивает Гетли, — это, собственно, увязывается? Чуть больше, чем — сколько там, Готи?

— Трижды двадцать лет и ещё десять.

Лифф глядит на них мятежно.

— Я знаю! — кричит она, слыша, как её голос отдаётся эхом от всех пустых зданий. — Но почему я? — Она делает несколько шагов, толпа призрачно то возникает, то исчезает повсюду вокруг неё.

— Задай мы этот вопрос там, на Рурке, мы бы погибли, — говорит ей Готи. — Мы просто умеем работать с тем, что у нас есть.

— А то, что у нас есть, — это ты.

— Вам нужна моя помощь, так, что ли?

Обе птицы кивают.

— А кто помогает мне?

Они склоняют головы набок — одна так, другая эдак.

— Чего ты хочешь? — говорит Гетли. — Хочешь, может, чтобы нас не стало в твоей жизни? Хочешь вернуть деда из ведьминых чар? Хочешь, чтобы твоя жизнь вернулась к норме — к какой из норм тебе больше по вкусу? Всё это последует само собой, если ты нам поможешь.

Лифф глядит на них ровным взглядом. Это опять всё та же книжка сказок — заключать сделки с теми, кого встречаешь, и платить за это цену. Но её жизнь распалась до того, что она уже даже не может сказать, что реально. Она стоит на городской площади, что то ли полна людей, то ли нет, в тени дерева, которое одновременно живо, и мертво, и ещё не посажено. И она говорит с двумя птицами, хотя на Имире птиц не бывает.

— Как нам это устроить? — спрашивает она их.

— Сперва нам нужно немного позаимствовать, — объясняет Гетли, и на ветви дерева садится ещё одна птица — нет, ещё одна пара. Затем ещё одна, и ещё. Чёрные крылья воронкой спускаются с облачных небес Послегрозья — вот только облака все состоят из птиц. Огромные стаи тьмы поднимаются с холмов, морей и горизонтов и по спирали кружат над головой, пока всё Приземление не оказывается во тьме. Пока они не рассаживаются, как полуночный снег, на всех ветвях Первого древа, а также на крышах зданий Совета, и Рисового дома, и всего прочего, что выходит на центральную площадь города. Все они парами, и все эти пары — Готи и Гетли.

По сути, всё это вопрос вычислительной мощности.

Причина, по которой Рурк сработал и по которой мы всё ещё держались, когда прибыли остальные, была в нашей способности собираться головами вместе.

Достаточным числом нас, достаточным числом пар запоминателя и мыслителя, мы можем решить что угодно. Или по крайней мере худо-бедно скособочить кое-как.

История жизни на Рурке — это история великих сборищ шума, тысяч нас, вопящих друг на друга. В пространстве между каждой парой — ум; в пространстве между всеми парами — план.

По правде говоря, мы больше похожи на муравьёв портиидов, чем на самих портиидов. Они очень хотят убедить себя, что мы разумны, но свидетельства наводят на обратное.

Не говорите Людям, но у них ровно то же самое. Только у них всё внутри их черепов, а не между ними.

Но теперь мы заимствуем, и то, что мы заимствуем, — это ещё нас. Подражание — вот в чём мы хороши, в конце концов. Так что мы подражаем самим себе снова и снова, пока не — если позволите каламбур — обрушим на Имир великую недоброту. Покушение на убийство, быть может.

Прекрати, пожалуйста. Ты даже не понимаешь этого каламбура.

И всё же мы пытаемся кое-что убить. Убийство из милосердия, быть может. Мы избавляем некую последовательность событий от её мучений.

— По сути, — объясняет Лифф один из Гетли, — нам нужна твоя помощь, чтобы опознать и обособить вещи, которые не отсюда. Ты понимаешь, что мы под этим разумеем, да?

Она думает о тех лицах, что всё время всплывают и притом вечно не на месте. Всего-то горстка людей, но каким-то образом они всегда просто откуда-то прибывают, а потом всё начинает идти наперекосяк.

Она кивает.

— И что потом?

— Потом мы их уводим, — обещает Гетли.

— И что потом?

— С нашей точки зрения, мы вернули свой экспедиционный отряд, а это та задача, что Ведьма…

— Или доктор Аврана Керн, как она на самом деле предпочитает, чтобы её знали, — поправляет его его же Готи.

— …что Она Сама нам задала, — заканчивает Гетли.

— А с моей точки зрения?

— Всё возвращается к норме. Ты получаешь свою жизнь назад. В правильном порядке, — говорит он ей.

— Столько раз, сколько захочешь, — добавляет Готи несколько невнятно. Лифф чувствует, что Гетли метает в неё предостерегающий взгляд.

— Это должна быть я?

— Вообразимо, это мог бы быть Хеорест Холт, — говорит Гетли. — Он занимает положение равной значимости.

— Но с ним оказалось трудно иметь дело, — добавляет Готи, — так что это ты.

Лифф чувствует себя на грани чего-то.

— Вы знаете, почему я?

Пауза, все эти сгрудившиеся птицы таращатся на неё сверху вниз, шелестят перьями, каркают друг на друга, ни на миг не замирая.

— Мы знаем, — признаёт Готи.

— Мы не сказали, потому что ты не захочешь знать, — говорит ей Гетли. — Хочешь, чтобы мы тебе сказали?

Лифф таращится на них снизу вверх — на всю их массу, что всё ещё лишь двое их. Экзистенциальное головокружение тянет её за собой.

— Я не хочу знать, — говорит она им, потому что она может ощущать это знание — как того огромного Волка у себя за спиной, как ту тварь, что идёт по следу девочки в лесу, в её книжке сказок. Волка, что мог бы проглотить солнце и не оставить ничего, кроме тьмы и отчаяния.

Она помнит, когда впервые увидела Миранду. Она просто не помнит, который из тех первых разов, когда она увидела Миранду, был первым.

— Что будет, если я скажу нет? — спрашивает она их. Тяжкое это дело — противостоять этому необъятному парламенту в чёрных мантиях, но она не двинется дальше, не узнав своих вариантов.

— Ничего не изменится, — говорит ей Готи.

— Мы с тем же успехом можем тебе сказать, — добавляет Гетли, под сердитый взгляд Готи, — что ты можешь остановить это в любой момент. Это не мы держим всё вот так. У нас тут нет такой власти. Это всё ты, Лифф. Мы заимствуем твоё влияние на вещи, ровно как заимствуем всё. Если ты решишь, что мы этого не делаем, тогда мы просто мы двое, и назад туда, где были. Паразитируем на твоём мире и твоей жизни и пытаемся кое-как прокормиться. Как и всегда.

Снова «Почему», но они уже сказали ей, что она не захочет знать, так что остаётся, по сути, лишь ещё один вопрос.

— А что с Мирандой? — спрашивает она их. — Вы сделаете ей больно? Убьёте её? Сделаете так, что её… не будет?

Готи и Гетли косятся друг на друга, что и есть по большей части то, как они смотрят на что бы то ни было.

— Зачем? — спрашивают они вместе.

— Она моя учительница, — говорит Лифф. — Я не хочу, чтобы с ней случилось плохое. — Не в силах оторвать взгляд от петель. Плохое — это, похоже, всё, что нынче случается на Имире.

— Мы пытаемся спасти Миранду, — говорит ей Готи. — Вот что мы делаем. Мы пытаемся её вернуть. Она прибыла сюда наблюдать, но всё пошло не так.

— А остальные?

Пауза. Ещё один косой взгляд.

— И остальные, да.

— Что мне нужно сделать?

— Собери с нами головоломку из всех разных кусочков, — говорит Гетли. — А потом, какие бы кусочки ни остались лишними, — эти уже наши, чтобы их увести. Кусочки, которые не отсюда.

В конце концов, ей нужно отказаться от своего чувства «я». Ведь «я» укоренено в истории, а её история — это и есть головоломка, но она в осколках. Ей нужно стать своего рода платоновской Лифф — порождением всех тех последовательностей событий, и ни одной из них. Но у них есть время. Птицы объясняют, что у них есть всё время, какое только есть, — покуда она рада продолжать.

Она встречает Миранду снова, сходящую с «Уршанаби», потрёпанного старого тяжёлого транспортника-челнока «Энкиду». Хеорест Холт тут же, другая узловая точка истории Имира, и среди подлинных колонистов с ковчега он ведёт горстку самозванцев. Мужчины, женщины, дети. Зачем бы там были дети? Ничто из этого не имеет смысла. Они ведут себя не так, как остальные. Они говорят странными манерами, всё ещё осваивая говор и обороты. Легко упустить, в колонии, что ещё формирует собственные способы речи, среди переселенцев, привезённых со всей Старой Земли. И всё же они не вписываются. Фабиан слишком ловок руками, а Порция слишком быстра и сильна. Пол слишком мудр, а его дети никогда не замирают, поспевают всюду. И Миранда слишком счастлива, осознаёт Лифф. Она слишком открыта, услужлива и дружелюбна, так что, когда они встречаются, Лифф проникается к ней сразу же. Потому что жизнь на Имире трудна, и это не то, чем кто-либо думал в итоге обзавестись, всходя на «Энкиду». Хотя это и лучше Земли.

Она встречает Миранду в городе на пике расширения Приземления, когда фермы строят повсюду, а леса — густой и, кажется, неисчерпаемый источник древесины и тьмы. Она ходит на занятия и узнаёт вещи, которым никто не должен бы её учить. Её ум растягивается способами, что не вписываются в угрюмую модель выживания Имира.

Затем она видит Миранду и её собратьев, вздёрнутых на помост, позже, когда Приземление умирает, потому что земля, на которую оно приземлилось, умирает. Культуры, скот, экосистемы, всё, что изначальная научная команда «Энкиду» установила на планете, разваливается, потому что их лучшее, их самое-самое лучшее было не вполне достаточно хорошо.

И она слышит комментарий своего вранового инструментария и спутников.

Будь у них мы, говорят птицы, возможно, всё могло бы обернуться иначе. Птицы увидели бы, как закономерности деградируют, и искали бы для них решения — постоянная рука на экологическом штурвале, чтобы провести их сквозь пороги. Но на Имире нет птиц, и потому колония деградирует и приходит в упадок, а люди становятся всё отчаяннее. Под нарастающим давлением возникают трещины, и всё больше и больше усилий уходит на поиск козлов отпущения и обвинения, а не на попытки починить сломанное. И так оно и идёт…

Миранда, Порция, Фабиан, Пол. По мере того как все прочие кусочки укладываются на место в узоре истории Имира, она теперь может увидеть их такими, каковы они есть. И, поскольку ей пришлось убрать в коробку известную долю того, что составляет Лифф, она может смотреть на них невозмутимо. Человеческие тела, но они отбрасывают иные тени. Паучьи тени. Извивающиеся щупальцевые тени. Но хуже всех — Миранда, чья собственная тень просто голодно вытекает прочь от неё, множась, расширяясь и пожирая всё, чего коснётся.

— Я думала, она мой друг, — говорит Лифф.

Птицы совещаются.

— Она всегда им была, — заявляет Готи. — Она просто…

— Увлечённая, — вставляет Гетли, а затем: — Любящая приключения. Ей нравится быть частью вещей.

— Или наоборот.

Это как будто Миранда и вправду стоит там перед ней, по-настоящему присутствует, а не просто нечто, что они вырезали из Имира, как аппендикс. Человеческая женщина, плывущая в огромном тёмном море чего-то иного.

— Она вообще реальна? — спрашивает Лифф.

— Ну, на одном уровне — да, совершенно реальна, — говорит Готи. — Миранда, которую ты знала, — подлинный человек, хотя и не учительница в Приземлении, что пришла с дальней фермы. Но это ты уже и сама угадала. Женщина, рождённая на другом мире, у которой был кое-какой опыт, что ты сочла бы весьма примечательным, и которая в конце концов приняла судьбоносное решение о том, частью чего она хочет быть. Сделка с чем-то иным, как в сказке.

— На другом уровне, — заканчивает Гетли, — резонно будет сказать, что никто из нас здесь не в том положении, чтобы по-настоящему судить. Стеклянные дома и камни, а?

— Ты даже не знаешь, что это значит, — презрительно говорит ему Готи. И Лифф не знает.

А потом всё сделано. Она может отпустить, дать всему запруженному миру обрушиться вниз и смыть её своими приливами, своими сезонами, своими годами и поколениями, и снова пойти быть его частью.

— Можно мне попрощаться? — спрашивает она. Но она не может, потому что того, с чем она хочет попрощаться, больше нет. В этом и была вся суть затеи.

— Я буду помнить? — Но она не будет, потому что эти события с ней не случатся. Она будет другой Лифф, меньшей Лифф, потому что Миранды не будет рядом, чтобы обогатить её жизнь. Потому что истории останутся связанными в страницах книжки сказок. Никаких ведьм, никаких говорящих птиц. Никаких птиц вовсе. И никакого взросления с Хеорестом Холтом в роли деда. Они никогда не встречались; она никогда его не знала — пока не прибыли чужаки и не перевернули весь порядок вещей.

— Всё будет хорошо? — спрашивает она. Птиц теперь стало куда меньше. Она не видела, чтобы остальные снялись и улетели, и всё же их лишь россыпь, всего горстка, потом лишь две. Готи и Гетли в мёртвых ветвях Первого древа.

— Всё будет хорошо? — повторяет она. Одна штука насчёт заключения сделок с необъяснимыми вещами в сказках в том, что, если не быть осторожным, можно получить нечто, что одновременно есть в точности то, о чём ты просил, и ни в малейшей мере не то, чего ты хотел. Где-то вдалеке, и удаляясь, она слышит одинокий вой, что отдаётся эхом от горизонта до горизонта, но существует лишь у неё в голове. Преданный, покинутый, вырезанный из будущего, вытесненный обратно в ландшафт.

Они расправляют крылья. Они не отвечают. Они же птицы, в конце концов. Что бы им было сказать? Тяжело, с усталостью веков, они швыряют свои тела в воздух и восходят, крылья молотят по небу, пока они не становятся просто точками. Пока они не становятся ничем, и Лифф не остаётся одна в безмолвном сердце Приземления.

Издалека она слышит, как Миранда начинает кричать.

Миранда бежит. Позади неё толпа вскипает из «Починочной Фабиана», гонится по пятам, роится из переулков. Сотня рук тянется к ней. Руки — и другие вещи. Будь она женщиной посмелее, она бы обернулась к ним лицом, уплатила бы причитающийся с неё долг. Приняла бы отмщение, которое, несомненно, задолжал весь этот мир. Глубоко внутри она понимает, что это всё её вина, — даже если не вполне может признаться самой себе почему.

И потому она бежит: две её ноги колотят по улицам Приземления, пока толпа за спиной лишь растёт и лишь нагоняет её.

Впереди она видит одинокую резкую фигуру — высокую женщину в тёмной, старинной одежде. Во́рон сидит у неё на плече, другой кружит над головой.

— Миранда! — окликает властный голос доктора Авраны Керн. — Ты не можешь бежать вечно!

Миранда знает, что это правда, но знает и то, что будет пытаться, пока её выносливость или спотыкающиеся ноги не достигнут ближней кромки всей той вечности, что отпускает ей время. Она бросает взгляд назад, на них, потому что не может себя остановить. Потому что справедливость требует, чтобы они её поймали. Она видит так много знакомых лиц — тех, кого считала друзьями. Лица — и другие вещи. Впереди — конечно же — Порция, потому что Порции всегда нужно было быть самой быстрой, самой сильной, самой ловкой. Теперь она сбросила оковы человеческой формы и ещё быстрее. Она снуёт на восьми ногах в кильватере Миранды, хелицеры вскинуты в угрозе. Она прыгает молниеносными скачками на стены или на крыши, пока не мчится параллельно своей добыче, направляя её. С другой стороны — Фабиан, меньше и менее агрессивный, но не менее проворный.

Человеческий контингент следует позади — огромная разъярённая толпа, что улюлюкает ей вслед. Она видит там Эрму Ланте, всё ещё волокущую шлем своего древнего скафандра для контакта. Вон Балтиэль, и Лортисс, и Мешнер, и вся старая гвардия. Над головой Пол вздымается, как знамя, невозможно подвешенный в воздухе, щупальца складываются в математические арабески, пока его кожа вспыхивает радугой эмоций.

Ей удаётся проскочить мимо Керн — и всё же вон женщина снова, беспечно вышагивает меж двух домов, и окаянные птицы спускаются на крышу и перила поглазеть на неё.

— Оставь меня в покое! — визжит Миранда древней ИИ. — Это ты сделала! Это из-за тебя всё пошло не так! — Хватаясь за соломинку.

Гладкое лицо Керн вызывает жалостливую улыбку.

— Мы обе знаем, что это не так, — откликается она, и это просто подтверждение того, что Миранда, и правда, знает. Не Керн причина всего этого.

История Приземления разворачивалась в тени наполовину высказанной вины: что, поскольку у них были дети и они растили свою колонию, они так и не вернулись за спящими на «Энкиду», предав прошлое Земли ради своего будущего. Миранда тоже бежит под тенью — не крыльев птиц, а знания, что это её вина. И почему же? Разве она ужасный человек? Она всегда старалась быть хорошим человеком. С тех самых пор, как поняла, что такое человек. Она всегда думала лишь о том, как помочь: помочь Лифф, помочь Приземлению. И всё же на совершенно ином уровне она — ужасный человек. Если определять «человека» так, как определяли бы его большинство приземлян, большинство людей.

Иногда чудовище было внутри тебя всё это время.

— Миранда! — учительский окрик Керн, и она останавливается, но лишь потому, что идти некуда.

Толпа у неё за спиной, теснится, но она и здесь тоже. Здесь, в центре города, конечно же. Вон здание Совета, вон Рисовый дом и посаженная на грунт громада «Уршанаби». А вон и остальное. Помост. Дерево. Толпа напирает ближе, и Миранда обнаруживает, что её дюйм за дюймом подталкивают к тому резкому памятнику отчаянию.

— Миранда, послушай меня, — говорит Керн. — Тебе нужно вспомнить, кто ты.

— Я не хочу, — выдавливает она. Она знает, что есть нечто ужасное — тайная сердцевина её самой. Оно ужасает её. Она может чувствовать, как оно вскипает там, голодное, отчаянно желающее всё пожрать. И повсюду вокруг неё люди, которых она знает — или когда-то знала, — таращатся на неё обвиняюще, придвигаясь ближе. Она видит людей, и пауков, и Людей, и Осьминогов, и все они просто толкаются и напирают. Пространство вокруг неё и помоста сжимается, как последняя полоса пляжа при полном приливе.

Рука смыкается на её плече. Это Керн, и ей не вырваться. Больше не бежать.

— Прости меня! — вырывается у неё. — Я всё погубила. Я не хотела, но погубила. Мне вообще не следовало приходить.

— В этом, по крайней мере, мы можем согласиться. — Керн выглядит измождённой и сытой по горло. — Миранда, мы занимаемся этим давно. Я очень от этого устала. Нам нужно уходить, сейчас же. Тебе нужно взять себя в руки.

Толпа повсюду вокруг, но лишь у Керн рука на ней. Она глядит от лица к лицу, к не-лицу. Они ждут её.

— Я же сказала, прости меня. Я чудовище. Я всё гублю. Я всегда лишь хотела помочь.

Керн, де-факто выразительница воли толпы, выглядит слегка сбитой с толку.

— Ты о чём вообще? — требует она. — Ты можешь просто вернуться к тому, кто ты есть, чтобы мы могли отсюда выбраться?

— Я знаю, что я такое. — Всё возвращается к ней. Если потянуться достаточно далеко, она может найти заархивированный опыт того, как она была не более чем сгустком стремительно реплицирующихся клеток в приливной лужице Нода. Ищущим носителя, чтобы укрыться от открытой воды. Управляющим этим носителем и живущим сквозь его чувства. Растущим, и делящимся, и рассеивающимся, и притом помнящим всё. Затем пришли люди, и вселенная раскрылась, и всё остальное. Чудо, величие — и ужасные вещи, что она творила, когда была чудовищем. И чудовище всё ещё внутри неё.

— Я погубила этот мир, ведь так? Это всё я — всё, чего они боятся, всё, что пошло не так. Части меня, что пробираются во всё. Пускаются в приключения. Прости меня.

Керн моргает, глядя на неё.

— Не говори глупостей, — говорит она. — Почему всё непременно должно быть про тебя?

— Что?

— Ты думаешь, что это ты угробила это место? — Взмах руки в сторону зданий Приземления. — Миранда, у этого места никогда не было будущего, в самом что ни на есть буквальном смысле. Оно было обречено в тот самый миг, как они ступили на этот мир. О, они предприняли молодецкую попытку, признаю́, но они не были терраформерами. Не ты сделала так, что урожаи гибнут, а почва умирает.

— Но… все эти невозможные вещи. Я… видела слишком много, слишком много раз. Я пережила здесь слишком многое, столько событий, что не сходятся. Если это не я…

— О, вот это — ты, — пренебрежительно говорит Керн. — Но не по той причине, о которой ты, похоже, думаешь. — Она садится на помост, и её руки праздно теребят друг друга, будто тоскуя по некой древней привычке, которую она уже даже не может вспомнить. — Ты теперь вспоминаешь, кто ты?

Миранда переводит взгляд с неё на толпу, но толпа растворилась. Или, вернее, вернулась к ней. Все её «я», которые она силилась держать раздельными. Фабиан, Порция, Пол, Эрма Ланте, все те люди, что внесли вклад в неё и из которых Миранда — лишь самый недавний.

— Я не осознавала, как глубоко это залегает, — шепчет она. — Этот ужас. Я сама себе отвратительна, Аврана. Я видела себя глазами Людей, и глазами портиидов, и не только, и я непристойна. Пожирающая масса. Когда я встретила человечество, я узнала нечто ужасное.

— Познание добра и зла, — говорит Керн скучающим тоном. — Да-да. Мы можем уже идти?

Миранда нащупывает в себе то отвращение, ту разъярённую толпу, что за ней гналась. Нащупывает внутри Миранды — той человеческой личности, что она носит, — того идеалистичного исследователя, что был только рад отдать часть себя, чтобы стать частью чего-то большего.

— Я не гожусь, чтобы носить эту форму, — глухо говорит она.

Керн смотрит на неё лукаво.

— Миранда, ты провела своё время на этой планете, пытаясь сделать жизни людей лучше — большими способами и малыми. Я это видела, пока раз за разом пыталась тебя из всего этого вызволить. Ты была почти что искалечена тем, как сильно ты печёшься о здешних людях. Могу заодно указать, что, ещё когда я была человеком, мне вообще-то было плевать на всё это сонмище бесполезных обезьян. По этой мерке ты уже сейчас изображаешь человека лучше, чем это когда-либо удавалось мне.

— Я не понимаю, — говорит Миранда.

Она в «Починочной» — том доме на окраине Приземления, что они заняли, когда прибыли. Который убедили людей уступить им под эгидой очевидной способности Фабиана чинить что угодно и возвращать любую машину хотя бы во временно рабочее состояние. Потому что он жульничал посредством передового понимания, да, но ещё и потому, что и вправду был в этом очень хорош.

— Мы отправлялись… — на приключение. — Была экспедиция, — поправляет она себя. — На планету. — Имир.

— Экспедиция была, да, — соглашается Керн. — Весьма ограниченного масштаба. — Она сидит на одном из верстаков, птицы по бокам от неё, будто она — просто ещё одна сгорбленная ворона.

— К колонии. — Миранда оглядывает обветшалые стены «Починочной», гадая, как Фабиан позволил ей прийти в такой упадок.

Керн не кивает, просто смотрит на неё мгновение, а затем говорит:

— Экспедиция из одного человека, Миранда. К колонии — и к той другой штуке, чьи сигналы мы засекли.

— Мы — я так и не выяснила, что это было, — признаёт Миранда. Каким-то образом она даже не думала об этом, хотя теперь, когда Керн подняла тему, воспоминания хлынули обратно.

— Мы выяснили, — говорит ей Керн. — Когда ты не вернулась. Мы потратили немало времени, вычисляя, как это исследовать, не пав просто-напросто его жертвой. И мы обнаружили машину, зарытую, пожалуй, в двух километрах в земле, близ места колонии Приземления.

— Которая делает — что?

— Записывает, — говорит Керн. — И симулирует.

Молчание тянется. Когда становится ясно, что Миранде на это нечего сказать, Керн продолжает:

— Чуждое устройство. Неизвестного происхождения. Старше меня, а это о многом говорит. Миранда, есть кое-что, что тебе нужно знать…

Миранде хочется тогда уйти, и на миг Керн встаёт у неё на пути, запрещая это. Но она собирает свою волю и обходит женщину, проталкиваясь наружу, на открытый воздух, в предместья Приземления. Там никого. Крыши разорены бурей, двери открыты, ставни свисают с окон. Повсюду облезает краска, а гниль въелась в каждую поверхность.

— Это та машина убивает колонию? — спрашивает она, думая: Лифф, мне нужно найти Лифф.

— Миранда, вернись внутрь.

— Нет. Расскажи мне, что здесь происходит. — Она чувствует, что это место распадается прямо у неё на глазах, а это её дом. Она провела здесь слишком долго. Слишком долго, чтобы это вообще было возможно. Её воспоминания вдруг громоздятся, как огромная беспорядочная куча сломанных деталей. Она привыкла быть грандиозным хранилищем опыта, но теперь она почти давится всем тем, чем она была и что делала, и делала снова, и делала иначе, и всё равно находит за этим лишь ещё больше делания.

— Внутрь — и я тебе расскажу, — говорит Керн.

— Нет. — Потому что у неё есть незаконченное дело. Спасти Приземление она, может, и не может, но есть тот, кого она наверняка спасти может, — иначе ради чего всё это было? Она шагает прочь, в город, той же самой тропой, по которой бежала с толпой за спиной. Той же самой, по которой её волокли к линчеванию.

Керн вздыхает, напоказ пускаясь бежать, чтобы нагнать, хотя ей это наверняка ни к чему.

— На этом мире, Имире, была колония, — окликает она через плечо Миранды, — основанная экипажем ковчега «Энкиду». Они пришли сюда, и строили, и это продержалось довольно долго, но потерпело крах. По своим собственным причинам оно вымерло. Они сделали всё, что могли, но, поколения спустя оказалось, что недостаточно хорошо. Миранда, вернись!

Вместо этого Миранда ускоряет шаг, высматривая хоть какой-нибудь признак чего бы то ни было. Там никого. Всё сгнило или обрушилось. Она видела Приземление в отчаянном положении, но не таким.

Керн зло вышагивает за ней.

— Просто постой смирно, будь добра. Тут не на что смотреть.

— Тогда что же я вижу?

— Миранда, здесь было нечто древнее, как я и сказала, — говорит ей Керн. — Та штука в холмах, которую ты так и не нашла. Пока они жили свои жизни, она делала своё дело и записывала их. Всякую подробность, всякую жизнь.

Миранде не хочется ни слышать, ни понимать что-либо из этого — не после всего, что она вложила в Приземление и Имир. Но есть предел, дальше которого самообман просто не тянется, и она наконец его достигла. Она замедляется, хотя и не останавливается.

— Ты сказала, она симулирует.

— В мои дни была теория, — Керн теперь прямо у её плеча, вровень с ней, — что всё, что мы переживаем, может быть только этим. Не нашей подлинной историей, а прогоном в компьютере. Ирония чего от меня не ускользает. Была даже некая статистическая казуистика, что намекала, будто шансы находиться в симуляции больше, чем не находиться, — исходя из количества времени во вселенной и того, как долго нужно, чтобы дойти до точки, когда можешь построить такое устройство. Всё это отдавало для меня чересчур мистическим — просто ещё один способ вернуть человечество в центр космоса. Но теперь мы встретили такое устройство — хотя оно, насколько мы можем разобрать, на деле не пытается симулировать вселенную. Просто мир. Колонию. Вот это. И нас прямо сейчас.

Они у самого края городской площади, хотя Миранда могла бы поклясться, что они не прошли достаточно, чтобы до неё добраться. Керн удерживает её, рука на плече, не давая увидеть, что там может быть. Думая о дереве, Миранда не вырывается.

— Когда ты прибыла, машина, понимаешь ли, отреагировала на твоё присутствие, — говорит ей Керн. — Она прочла тебя и включила в свою зациклённую симуляцию колонии. Она пыталась тебя вписать. А поскольку ты — то, что ты есть, она пыталась вписать тебя многократно, как разных людей. Она вот такая загребущая.

— Эта машина. — Миранда понимает. — Она как я.

— Некая её функция делает то, для чего эволюционировала ты, — соглашается Керн. — Что, возможно, и сделало вписывание тебя в симуляцию таким проблематичным, потому что здесь всё определённо шло путано. Ты не облегчила задачу тебя вызволить.

— Что случилось со мной? С физической мной?

— Когда машина вошла с тобой в контакт — прочла и переписала тебя, — ты, должно быть, потеряла контроль над своим настоящим телом. Твой корабль упал, а потом ты… ну, базовая ты пожрала твоё человеческое тело. Это потрясение, когда эта штука тебя захватывает. Даже для меня, когда я послала за тобой этот свой экземпляр. Я помню. Та ты, что осталась позади, претерпела своего рода серьёзный конфликт с тем, как твоё тело относилось само к себе. И, возможно, ты также сознавала себя скопированной в симуляцию. Что, учитывая, что ты, по сути, и так живёшь в симуляции мира, могло вызвать некую острую дисфорию. Когда мы смогли безопасно приблизиться — а это случилось не сразу, — мы не смогли найти ничего, что было бы тобой. Мы думали, что потеряли тебя полностью.

Но к тому времени мы уже знали, что машина там. Мы начали исследовать самые её кромки, и я осознала — из того, что птицы из неё вытягивали, — что мы вовсе тебя не потеряли. Или, по крайней мере, один экземпляр тебя был сохранён. Ты была в симуляции и сеяла хаос, потому что машина всё пыталась тебя вписать, а симулированные события выходили из-под контроля по спирали — всевозможные несостыковки и столкновения. С чем я близко знакома, потому что мне и двум Врановым, спасательному отряду, тоже пришлось погрузиться в симуляцию, чтобы попытаться тебя вернуть. Но мы наконец тебя обособили, и мы понимаем работу машины достаточно хорошо, чтобы извлечь тебя как следует, как только вырастим новое тело, в которое тебя перелить. — Жёсткая пауза. — Кстати, пожалуйста.

Миранда мрачно смотрит на неё, затем вниз, на своё тело, человеческое тело Миранды.

— Погоди, так мы что…?

— Всё ещё в симуляции, да. В тихой её части, где ты с меньшей вероятностью спровоцируешь местных тебя линчевать.

— По крайней мере, Лифф это предотвратила, — говорит Миранда, а затем осекается. Потому что она может также вспомнить, как Лифф этого не предотвратила. У неё сонм воспоминаний внутри воспоминаний, одни и те же события, пережитые по-разному и одновременно с различающихся точек зрения. Внезапно она чувствует экзистенциальное головокружение — даже те множества, что внутри неё, карлики перед масштабом того, что тут творилось.

— Я смотрела, как они тебя вешают, — или птицы смотрели, — бесстрастно говорит Керн. — Тридцать семь раз, если уж на то пошло. Мы занимаемся этим давно. Миранда, я бы хотела уже уйти. Мы можем просто подождать в доме?

Симуляция, что разыгрывает жизни в повествовании, которое доходит до своего завершения, а затем начинается снова с того, как Хеорест Холт садится на «Уршанаби» и ступает, первым человеком, на Имир. Миранда понимает. Она помнит его, поджарого старого патриарха, который был также и капитаном средних лет, взвалившим на плечи всю ту ответственность. Легенду, деда Лифф, который никогда и не мог быть её дедом.

— Лифф, — говорит она. Молчание Керн красноречиво, и она разворачивается к женщине. — А что с Лифф?

У Керн никакого выражения.

— Вернись в дом.

— Она была тобой, или одной из нас, или?.. Была ли она реальной?

— Она была колонисткой, — медленно говорит Керн. — Она была особью, что забирала непомерную долю внимания симуляции, ровно как изначальный капитан корабля. Когда ты нарушила ход симуляции своим присутствием и всё начало идти не так, машина черпала из них двоих, чтобы заполнять прорехи. Холт всё приходил повидать меня, девочка всё ходила к тебе. Будто они были антителами, что пытаются нейтрализовать проблему. Но, как вышедшая из-под контроля иммунная система, они сами стали проблемой.

Миранде хочется спросить, почему именно эти двое, но она знает.

— Потому что он был первым.

— Да.

— А Лифф…

— Была последней, да.

Керн говорит в прошедшем времени, но в симуляции нет прошедшего времени, не по-настоящему. Там всегда «сейчас», неважно, какое это «сейчас». Будь то «сейчас» Холта и остальных, вырубающих первую опору на Имире, или дни славы Приземления, или медленный, идущий трещинами упадок. Миранда прожила все эти «сейчас», и Лифф была там в каждом из них, но это то «сейчас», к которому она принадлежит по-настоящему.

Она заставляет себя выступить в центр города. Она может опознать здания, хотя многие пустили на дрова, а Первое древо — просто пень. Ощупав свою шею, она не может быть этим совсем уж недовольна.

Едва она выходит на открытое место, раздаётся резкий звук, и она видит там девочку. Лифф, тощий ребёнок как раз по ту, не ту сторону превращения во взрослую, — того же возраста, что и всегда, неважно, в каком «сейчас» Миранда её встречает. Измождённая, с ввалившимися глазами, таращится на них. Тот грохот был охапкой досок, что Лифф только что уронила. Она выглядит перепуганной, но не бежит. Миранда останавливается на приличном расстоянии, чтобы её не спугнуть. На лице Лифф нет абсолютно никакого узнавания. Миранду ведь вернули. Её вырезали из прошлого этой девочки — всеми теми многими способами, какими она там существовала.

В другой руке у Лифф книга, потрёпанная, с вываливающимися страницами. Миранда её помнит. Говорящие животные, и ведьмы, и девочки, что могли решить любую задачу.

— Вы Секкеры? — требует Лифф. Она грязная, вычерпанная дочиста. Она дрожит от чувств и усталости, но всё же подхватывает палку и потрясает ею в их сторону. Миранде так отчаянно хочется подойти к ней. Вместо этого она лишь качает головой.

— Вы Стражи? — спрашивает Лифф, и Миранда гадает, не они ли. Она понятия теперь не имеет, было ли то предание и вправду о замороженном большинстве наверху, на «Энкиду», или это было каким-то образом что-то про чуждую машину, в которой их всех на деле симулируют. Или же оно вышло из некоего понимания, каким-то образом, что за имирской колонией и правда наблюдали.

— У вас… — голос Лифф дрожит. — У вас есть что-нибудь поесть. Пожалуйста. — Она облизывает сухие губы, и палка со стуком падает на землю. — Пожалуйста…

Миранда машинально хлопает по комбинезону, что теперь на ней, — чуждой одежде для чуждого существа, которое лишь думает, что оно человек. И всё же человеческие чувства раздирают её изнутри. Портиидские чувства тоже. Дикий яркий буйный разгул сердца Осьминога. Потому что сочувствие — краеугольный камень того, что её составной народ создал вместе, и потому она чувствует. Она не в силах жить с мыслью о Лифф, что роется в этих руинах, — последний живой человек на Имире, что израсходует всё оставшееся, пока не останется ничего, а потом израсходует и себя, пока не умрёт от голода. Она помнит, как учила девочку и говорила с ней, — то безграничное воображение, её увлечённость, её острый ум. Самоцвет, которым любое общество должно бы дорожить. Вместо этого вот она здесь, умирает без внимания на мёртвом мире, готовая клянчить даже у чужих пришельцев, потому что что ей терять?

— Керн, пожалуйста, — говорит Миранда, встречая безучастный взгляд древней ИИ. — Мы не можем ей помочь?

— Это всё было давным-давно, — говорит ей Керн. Затем время их нагоняет, и они уходят.

Он посадил «Уршанаби» вниз сам. Последний из тяжёлых транспортников «Энкиду», гружённый семенами их новой колонии, приведённый в порядок как только сумел Олф.

Атмосфера сопротивлялась ему на каждом шагу. Полётные системы колебались. Наведение сверху, с ковчега, было прерывистым: чистый коридор, что ему дали для спуска, то гас, то вновь возникал там, где ему быть не следовало. Всё легло на Холта у штурвала: человеческие руки, человеческий ум. Был даже не грозовой сезон, просто ясный день на холодном исходе года для этого полушария планеты. И всё же их трясло и подбрасывало, и он слышал, как древние жилы истерзанного каркаса «Уршанаби» скрипят и протестуют вокруг него. В ушах у него звучали отрывистые голоса остального Ключевого экипажа — на корабле и с ним на челноке. Над ним усыпанная искрами тьма пустоты обращалась в серо-белую хмарь атмосферы. Лёд материализовался на обшивке челнока, едва воздух стал достаточно плотным, чтобы его принести. Другие части корабля начали перегреваться сверх расчётного допуска. В кресле позади него Олф беспрестанно подстраивал системы корабля, перекидывая проблемы с места на место, чтобы все они продолжали крутиться и ни одна не сорвалась и не разбилась о пол. Это был их единственный шанс. «Уршанаби» был единственным судном, что у них осталось, способным доставлять значительные грузы на поверхность и обратно. Всё прочее было разобрано на части или потеряно при их подходе, принесено в жертву, чтобы то, что можно спасти, было спасено.

Поверхность Имира была сплошным беспросветно-бурым, если не считать тех мест, где её прорезали чёрные линии рек. Были облака, а затем облака оказались над ним, пронзённые полуторможением-полупадением спуска «Уршанаби». Холт боролся с управлением, поправляя там, где автоматика захлёбывалась в ошибках.

Он вспомнил тот миг, когда его избрали, ещё на Земле. Столько кандидатов — ведь наилучший способ гарантировать себе побег с умирающего родного мира был в том, чтобы тебя назначили командиром ковчега. Он мельком встречался с некоторыми из остальных. Лессинг, Мусанг и Гуйен. У них не было ничего общего, кроме некой незримой мерки, за которой охотились все те тесты.

И всё же он выкроил время встретиться со своим экипажем, настояв на этом, хотя программа, по сути, и не оставляла на это места. Он сделал всё, что мог, за ту малость времени, что у них была, чтобы сделать из них команду. Он и Эси, Олф, Гарм, злосчастный Ток. Сложенные ковшом ладони, что вынесут будущее человечества в мир пошире.

Он влетел в слой турбулентного воздуха, и «Уршанаби» качнуло вбок, двигатели заикались. Холт ощущал себя точно откалиброванным механизмом, что борется с челноком, но не так рьяно, чтобы какая-нибудь часть его древнего каркаса не поддалась. Улещивая его, уговаривая, проговаривая его проблемы, будто он психотерапевт на сеансе.

— Сигнал, — от Эси, втиснутой в самой глубине кабины. — Хео, сигнал.

Он не мог уделить ей время, хотя и видел то же на своём дисплее. Загадочный голос из холмов, что взывал к ним, — как раз когда всякий другой огонёк загорался красным, а терзающие кулаки атмосферы молотили по ним со слепой яростью.

Хеорест Холт, человек Земли. Когда они наконец были внизу, а те холмы вздымались хмурой, изломанной чертой по горизонту, он позаботился о том, чтобы первым сойти с челнока. Первым ступить на сухую землю Имира, которую терраформеры продвинули к обитаемости лишь настолько и не дальше. Всё ещё дрожа после того, как спуск едва не обернулся гибелью, он тем не менее был человеком с чувством истории. Он заставил их всех выстроиться за ним в очередь, пока сам спускался по трапу. Он вёл себя нелепо, он это знал, но, учитывая то, через что они только что прошли, он рассудил, что эта честь ему причитается. Гарм хотела выйти первой, с ружьём, — вдруг там уже целое племя одичавших терраформеров точит свои вертела, — но, разумеется, там не было никого. Это был их мир. Их — и того, что послало тот сигнал.

Сигнала, впрочем, теперь не было. И хотя Эси ещё долго будет сидеть у приёмников, он как-то знал, что она никогда больше его не уловит. Он заговорил — а теперь ждал его, где-то там, в холмах.

Воздух пах холодом, далёкой водой и больше ничем. Не было ещё никаких живых процессов, чтобы придать ему привкус. Это изменится, знал Холт. Они были здесь, чтобы принести на Имир давно запоздавшую жизнь. Они собирались завершить труд Древних.

Он отступил в сторону, давая командам Гарм и Гембела начать сгружать оборудование по трапу.

Хеорест Холт, теперь старше, но всё ещё крепкий. Наблюдающий за первыми успехами Гембела: за растениями, что тот поднял из имирской пыли, — которая теперь становилась почвой благодаря органике, что они спустили на планету. За видами грибка и дождевыми червями, что все вместе пережили год, не увянув и не погибнув. Холт уже много раз поднимал усталый старый «Уршанаби» вверх и вниз по гравитационному колодцу, привозя технику, ресурсы и людей. Всё больше людей, преображённых из безымянного груза в отдельных человеческих существ. Но всегда так много ещё оставалось спящими, пока системы «Энкиду» медленно ветшали.

Глядящий вверх, в ночное небо с его единственной движущейся звездой; стоящий на холоде, хотя Эси и звала его войти. Иногда к нему присоединялась Гарм, иногда Гембел. Все они не вполне способные отсечь себя от того, откуда пришли. Не только от стремительной точки, какой был «Энкиду», но и — если знать, куда смотреть, — от одной из тех звёзд там, снаружи, что была солнцем Земли. Он мог возвращаться на ковчег так часто, как позволяла целостность челнока, но через ту пропасть переправы не было. Земля была потеряна для них навсегда.

Скатертью дорога, твердил он себе, пытаясь помнить лишь яд, и нехватку, и ужасный, затянувшийся конец долгой истории человечества на его родном мире, — но он не мог избавиться от Земли. Она была у него в костях, в крови, заложена в минеральном составе его зубов.

Работа была такой медленной. Он почему-то воображал, как всё разом бросится в бытие — зелёный прилив по поверхности мира, — но это был кропотливый, тщательный труд. Гембела было не поторопить. Начинали они, живя прямо в самом челноке, затем — в горстке сборных сооружений, что едва тянули на звание зданий. Работали все, и очень уж мало было чем похвастаться. Дни оборачивались целыми сезонами, прежде чем первые зримые признаки перемен начали расцветать на чужой земле. Были отказы принтеров, и нормирование, и отчаянные полёты назад, на ковчег, чтобы спустить детали, а заодно и последние остатки пищевых запасов. Колония едва не умерла, так и не родившись. Холт спал подле Эси Арбандир, прижавшись близко ради тепла и утешения, и в тот миг, когда он проваливался в сон, он слышал сигнал — ровно так, как тот звучал для спускающегося «Уршанаби» на том первом подходе. Он взывал к нему из холмов, и он обещал себе, что отправится за ним на охоту. Когда-нибудь. Когда будет время. Когда работа будет завершена.

А не то он слышал другой сигнал — тот, что с орбиты. Замедляющийся ритм отчётов «Энкиду» о повреждениях, летаргическое биение сердец всего того груза, — и им он тоже обещал. Он вернётся за ними, когда-нибудь. Когда у них всё будет готово. Когда будет достаточно хорошей земли, налаженной под пашню, достаточно еды, достаточно всего. Он воображал себя стоящим перед собравшимся судом присяжных из оставленных позади, оправдывающимся, объясняющим все те разы, когда он летал на корабль и возвращался без них. Зачем везти нас с Земли лишь затем, чтобы бросить? Но ответа у него не было. Он знал, что у остального Ключевого экипажа те же мысли. И всё же он видел расчёты Гембела. Он не мог с ними спорить. Разбуди всех сейчас, разбуди хоть ещё двадцать человек сейчас — и все умрут с голоду.

Работы всегда было ещё, и Холту всё так же не хватало часов в коротком имирском дне, пусть даже те десять имирских лет, что минули, были короче земных. Изначальное отчаяние — просто попытка выцарапать себе опору — обратилось в долгую тягомотину логистики и администрирования, улаживания споров, распределения ресурсов. Теперь тут была целая деревня маленьких зданий из крупнозернистых плит, неказистых, но пригодных. Первые фермы давали урожай, пусть постоянные поломки техники и означали, что часть тяжёлой работы приходилось делать вручную. Солнечные коллекторы были подняты. Водоочистители работали, хотя они были едва ли нужны, учитывая отсутствие каких-либо враждебных бактерий вне содержимого их собственных тел. Все могли готовить, и мыться, и иметь свет, чтобы читать, когда сгущались вечера. Несколько лет тяжёлого опыта означали, что все они знали, как переживать двухразовые в год грозы, а также превратности жарких и холодных сезонов, что те обрамляли.

Они спустили с корабля ещё одну партию разбуженного груза, вновь раздвинув пределы своей способности содержать людей. Замысел, конечно, был в том, что в конце концов всё просто пойдёт в рост. Они смогут готовить всё больше и больше земли, и им будет нужно всё больше и больше людей, чтобы её возделывать, а число людей, которых они способны прокормить, будет расти ещё быстрее.

И Эси была беременна. Она была не единственной, но была первой. В ранние годы все очень тщательно следили, чтобы подобное не случалось, потому что времена были тяжёлые и такого рода осложнения были никому не нужны. Но эта дисциплина ослабла, и теперь она — со всеми медицинскими предосторожностями, какие Гембел сумел наскрести, — вот-вот должна была родить первого ребёнка, какого когда-либо видел Имир.

В этом крылась логистическая проблема, знал Холт, но что он мог сказать? Должен ли он был сказать собственной спутнице Нет? Должен ли был сказать самому себе Нет? И, поскольку ни того ни другого он сделать не мог, он уж точно не мог сказать Нет кому-либо ещё. Учитывая, что он капитан и что именно такой пример он подавал. Люди годами работали над тем, чтобы сделать Имир обитаемым. Они сошлись друг с другом. Они делали то, что люди делали всегда, ещё до того, как стали людьми.

У двери импровизированного родильного отделения Холт помедлил и поднял взгляд в вечернее небо, увидев ту стремительно бегущую звезду, что была его кораблём, и весь его груз; воображая, как они смотрят вниз, обвиняя его.

Кому из нас не дано жить, слышал он их вопрос, чтобы у тебя мог быть твой ребёнок? В этот хор добавятся ещё голоса, и ещё. И в следующий раз, когда он поднимется забрать новых рекрутов из груза, в списке будет меньше имён, потому что планета теперь производила собственные новые рты, которые надо кормить.

Предполагалось, что будет что-то лучшее, твердил он себе. Где была та надежда, что нёс тот сигнал? В один прекрасный день, уже скоро, он пойдёт и отыщет её.

Однако он так и не отыскал — за все десятилетия. Лишь изредкие вылазки в холмы с Халеной Гарм, пока младшие из колонистов не начали поговаривать об этом как о его чудаковатой блажи. Будто никакого сигнала никогда и не было, — ибо кто слышал его теперь? Ничей радиоприёмник не примечал у себя древних пришельцев, или терраформеров, или кем бы это ни было. Он и Гарм охотились, пока не стали тихим посмешищем Приземления. А затем перестали — потому что кому охота быть таким? Невзирая на все эти поиски, они так и не нашли его. Не нашли и после того, как «Уршанаби» стал не более чем ржавеющим памятником в центре города, что они назвали Приземлением. Не нашли и после того, как он сложил полномочия в правящем Совете, уступив место Гембелу, потому что они больше в нём там не нуждались. Его труд был завершён. Он одолел время, и математику, и незаконченное терраформирование. Колония на Имире была кипучей суетой человеческой жизни — здесь, на мире в тысячах лет от дома.

Гембел когда-то толковал о той точке, где механизация пойдёт в рост, так что у всех у них настанут жизни лёгкости и рая, без нужды трудиться и прясть. Но этого так толком и не наступило. Зачаточная энергосеть всё ещё работала, по большей части. Отключения были спорадическими и краткими — пока что. Ущерб от бурь был поправим. И всё же им было ещё далеко до перехода в какую-либо автоматизированную, промышленную эпоху. Они не могли добывать достаточно сырья. У мира не было ископаемого топлива, ни окаменелостей, ни живой истории, чтобы умаслить им путь в золотой век роскошеств, дешёвой энергии и производства пластмасс. К тому времени, как его борода поседела, Холт чувствовал, что они подбросили колонию в воздух так высоко, как только могли, и теперь он наблюдал её в высшей точке её параболы. Быть может, если все они будут трудиться достаточно упорно, она выровняется и полетит. А может, вернётся вниз с грохотом.

И потому они трудились упорно. У них по-прежнему была вся сельскохозяйственная техника и удобства, хотя теперь ключевыми навыками были ремонт, а не производство. Там, где машины сдавали, дело сводилось к тяжёлому горбу — поднять и перенести, путь пешком. Или же, поскольку Гембел предвидел эту нужду, к использованию более дюжих пород свиньи, чтобы тянуть, волочить и возить.

О Земле он уже почти не думал. Его старческие сны были все о коротких годах и коротких днях Имира, о грозовых сезонах и новых фермах. Пока однажды утром он не пришёл в себя, глядя на своё длинноносое, длиннобородое лицо в зеркале, подравнивая непокорную бороду лезвием, потому что электрическая машинка не работала уже целую вечность, а починить её было ни для кого не в приоритете.

Мне осталось недолго, осознал он. Не то чтобы он не достиг многого за свою долгую жизнь, но эта одна вещь от него ускользнула. И потому он решил, что пора.

Он собирался стать дедом. Второе коренное поколение Имира уже росло во чреве. Вот что в конце концов отправило его в его последнюю экспедицию в неведомое. В ту, из которой он не вернётся.

Он был стар и несколько лет назад сломал ногу, что до сих пор ныла. Спина болела, и зубы болели, и зимы были слишком холодны, а дождь слишком мокр. Обычное дело. Но он привёл колонию к тому, что теперь она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы больше не нуждаться в его руке на штурвале.

Эси займётся делами в его отсутствие, решил он. Пора ему потешить себя. На склоне лет у него наконец появилось время.

Он поговорил с дочерью. Он вернётся до того, как придёт её срок, пообещал он ей. Ещё одно обещание в его жизни, которое на деле было просто произнесением слов в надежде, что события не выставят его лжецом.

— Ты придумала имя? — спросил он, а когда она не придумала: — Если будет девочка, ты могла бы назвать её Лифф. — Имя его собственной бабушки, с Земли. Он был стар, в конце концов, — обломок прошлого, что держится обеими руками, пока ветра времени тянут его за собой. Такого рода связь казалась почему-то важной.

Затем он отправился в холмы, без фанфар, лишь горстка тихих прощаний проводила его в путь. Он пошёл на охоту за тем, что говорило с ним, ещё когда он боролся с челноком за власть над его спуском, и что говорило с «Энкиду», пока тот висел на орбите.

Быть может, он его нашёл. Наверняка одно — он так и не вернулся. Быть может, когда он открыл истину, он уже не мог принести её домой, как персонаж из сказки.

Иногда истина — это яд, и никто не хочет приносить яд в свою семью.

Некое неопределённое время спустя родилась девочка по имени Лифф, что на деле никак не могла быть его внучкой. Но ведь имена приходят и уходят, петляя, как змеи, сквозь историю семьи. Она родилась в мир, что создал её предок, Хеорест Холт, — хотя и не в тот, что он предвидел. Гембел его тоже не предвидел, при всём своём планировании. Гембел, почти столь же давно мёртвый и сгинувший, как и сам старый Холт, из кожи вон лез, чтобы строить на вечность. Он был хорошим мастером; вина лежала лишь на его инструментах.

Лифф родилась в умирающий мир. Не последним рождённым ребёнком, но в некотором смысле — последним ребёнком Приземления. Последним ребёнком Имира, потому что никогда не было никакой Второй Колонии, из которой могли бы прийти какие-либо Секкеры. Впрочем, к тому времени, когда Лифф родилась, вера в тех призрачных соседей была практически всеобщей. Стало важно иметь на кого свалить, когда что-то шло не так. Когда Лифф была ребёнком, столько всего шло не так, что смутное понятие Других выкристаллизовалось в нечто всепроникающее, отбрасывающее тень на всё, что оставалось от колонии. Оно разрослось даже за пределы будничной мысли о некой другой группе таких же людей где-то на Имире — невозможно сокрытом зеркале Приземления. Старая вина за оставленных на «Энкиду» медленно мариновалась в коллективном бессознательном, пока люди не начали суеверно поглядывать вверх, в ночное небо. Чувствуя, что их будущее написано не во всех тех медленно кружащих созвездиях, а в гневе того единственного быстро движущегося спутника, что прочерчивал небо над головой каждую ночь.

И, шёпотом, некоторые даже говорили о том, другом голосе. О той песне сирены, что иногда, казалось, вклинивалась в их радиоразговоры и их сны. О голосе из холмов, что увёл старого Хеореста Холта прочь, и других после него, — тех, что так и не вернулись. Будто там, снаружи, в лесу, в пещере, каким-то образом кто-то был. И, через алхимию этих перешёптываний, сам лес преобразился из посаженной человеческими руками лесопосадки в нечто тёмное и первозданное. Хотя во всём мире не было опасных тварей хуже одичавшей свиньи, их умы населяли его волками.

И всё же все эти домыслы ни разу не заходили так далеко, чтобы заговорить о пришельцах с других звёзд. Никто не рассуждал об отпрысках некой другой ветви человечества, что явились в поисках своих дальних родичей. Никто не видел гигантских пауков под кроватью или щупальцевых чудовищ, поднимающихся из реки. В конце концов, это была подлинная история Приземления, а такого никогда не случалось.

Лифф выросла в фермерском доме близ края холмов. Он стоял на расширяющемся краю колонии, когда его только построили, но это было задолго до неё. Дом, в который перебрались дети Хеореста и Эси, ещё в дни славного расширения. Он по-прежнему отмечал ту холмистую границу человеческого обитания — хотя позднейшее расширение расползлось вниз по склону, к реке, и в обе стороны по бокам. Холмы так и остались рубежом, физическим и психологическим.

Она никогда не выглядывала из окна и не видела, как старый капитан машет рукой, прежде чем обернуться и уйти в деревья. Она никогда его не знала. И хотя она видела кое-какие старые изображения, а однажды даже движущуюся запись, она чувствовала мало связи с ним. Он был просто каким-то стариком, давно мёртвым. Вероятно, она ценила бы его больше как своего настоящего предка, не будь он уже вознесён на общий пьедестал как Первый Основатель Великий Капитан Хеорест Холт.

Деревья к тому времени все были мертвы. Она могла выглянуть из окна и увидеть лишь пни, и гнилые стволы, и голые кости мёртвой древесины. Будто некий огромный призрачный прилив нахлынул от реки и оставил разорённую линию выброса по всему склону холма. Она могла смотреть вплоть до той расщелины в скалах, о которой предыдущие поколения детей говорили друг другу, что там живёт ведьма. Впрочем, к тому времени люди уже не сочиняли историй об угрозах, живущих сразу за городом. Винт подозрительности и нужды закрутили достаточно, чтобы теперь они присматривались к собственным соседям.

Она выросла с родителями, а потом её родители погибли в несчастном случае, оба разом. Так что вести хозяйство пришлось приехать её желчному дяде, с постоянно сменяющимся составом мужчин и женщин, которых он привечал, а затем вышвыривал. Она росла голодной, видя, как все с каждым годом работают всё усерднее ради всё более скудных урожаев. Она росла, давя жуков, потому что их популяция взорвалась и они поедали всё. А потом, позже, она довершила своё взросление — всё то взросление, какое ей выпадет пройти, — охотясь на последних жуков, потому что они были белком, а она всё ещё была голодна.

Школы не было, потому что это довольно быстро выпало из иерархии потребностей. Даже будь она, никогда не появилось бы новой учительницы по имени Миранда. Она не узнала бы странных новых вещей, истории, наук и тому подобного. У неё никогда не было бы того сочувствующего уха. Была лишь ферма, и дядя, и всё крепнущий смрад отчаяния. Мёртвый лес и последний прощальный всплеск роящихся насекомых, прежде чем и они умерли.

Все говорили о Секкерах, и город был наводнён беженцами с прогоревших ферм. Запасы еды исчезали. Были шайки людей в масках, что грабили уцелевшие фермы по ночам. Люди умирали. Люди говорили о Секкерах — в особенности те люди, у кого дома были припрятаны маски. Малая толика взаимного доверия между дворами не спасла бы колонию на Имире, но, может, сделала бы последние годы более сносными. Дядя Лифф ожесточился и стал вольнее пускать в ход тыльную сторону ладони. А когда еды не хватало на них двоих, голодала она. Так что в конце концов Лифф сбежала из дома.

Она одичала. Она рылась в отбросах. Она творила ужасные вещи, чтобы остаться в живых. Она стала частью зыбкого сообщества детей, у которых были только они сами. Они крали; они убегали. Они оставляли метки на местах, что грабили, чтобы взрослые думали, будто пришли Секкеры. В конце концов они и сами стали называть себя Секкерами — а почему бы и нет? И они умирали. Некоторых убивали жертвы их попыток воровства. Некоторые гибли в несчастных случаях. Ближе к концу, когда даже их маленькое товарищество распалось, большинство умерло от голода.

Лифф была из них последней. Последним ребёнком Имира. После того как она большую часть сезона не видела ни единого другого человеческого лица, она рассудила, что, должно быть, она — последнее человеческое существо, оставшееся во всём Приземлении. На всей планете. Во вселенной, насколько она вообще могла знать.

И не было в этом никакого предназначения. Кто-то должен был оказаться последним. Тот факт, что она была прямым потомком Хеореста Холта, был ни туда ни сюда. В конце концов, ветвящиеся древа наследования означали, что немалая часть населения Приземления могла притязать на тот или иной род происхождения от кого-нибудь из Основателей. Жребий просто пал на неё.

Лифф бродит по пустым улицам Приземления, ища хоть что-нибудь, что можно съесть. Что угодно, хоть какого-нибудь поздно вылупившегося жука. Соскабливая с земли биоинженерный лишайник и пытаясь его разварить. Что угодно. Никакой ведьмы, никаких инопланетных спасителей, спустившихся со звёзд со своей гуманитарной миссией. Просто ребёнок, оставшийся от доблестной, но в конечном счёте обречённой попытки спасти вид от погибели.

И, когда наконец не остаётся даже Лифф на поверхности Имира, всё же остаётся нечто. Нечто, что помнит и заставляет всё это случиться снова — от первого шага Холта до последнего вздоха Лифф. И снова. И снова. Как некий зверь, что тычет в самоцвет рылом, поворачивая его так и этак, снова и снова. Вглядываясь в его грани и пытаясь понять, что́ это за сокровище.

Ощущается всё ничуть не иначе. Вот что́ её пугает.

Миранда, снова на борту «Шкипера». Или, возможно, на борту «Шкипера». Или, возможно, Миранда.

Ничего органического из неё так и не извлекли. Она там, внизу, теоретически. Её органические клетки. Не инженерно-Человеческие клетки инженерно-Человеческого тела, в котором она спустилась, а паразитическая сущность, что и была ею на самом деле, как бы усердно она ни пыталась притворяться иным; какие бы маски ни силилась надеть. Где-то на Имире, быть может, есть колония жизни, что эволюционировала на Ноде. И она всё ещё носит внутри себя разобранные на части личины Миранды, и Фабиана, и Эрмы Ланте, и всех прочих. Как фамильные реликвии на чердаке, ожидающие, что их вновь откроют в некий подходящий момент в будущем. Но это не та Миранда, которой она является прямо сейчас.

Вероятнее всего, там, внизу, этого уже нет. Потому что главное ограничение образа жизни, когда ты паразит, в том, что, если ты в итоге пожираешь своего носителя, виды на будущее у тебя мрачные.

Она — то, что они извлекли из машины-симулятора. Из немыслимого чуждого компьютера, зарытого под холмами над Приземлением, что всё ещё прокручивает свою петлю всей истории человеческой имирской колонии. Петлю, что на нескольких своих оборотах включала её в разнообразных одновременных ролях. Миранда, которую играла Миранда. Фабиан, и Порция, и Пол — тоже в исполнении Миранды. С труппой из тысяч, ожидающих за кулисами. Но в конце концов Керн, и Готи, и Гетли, тоже симуляционавты, сумели обособить то, чем она была, и отделить это от океана сложных данных, каким была симуляция. С небольшой помощью одного из собственных любимых чад симуляции.

Тридцать семь раз, сказала Керн. Может, больше. Столетия в симуляции — но ведь её общество больше не считает время. Время — это просто то, что случается с другими людьми по пути между планетами, или пока ты спишь, или между регенерацией тканей и повторным воплощением. Её друзья на орбите могли выкроить время, чтобы вызволить её из Имира, потому что она была для них важнее времени.

Технология бытия экспатрианткой с Нода ушла вперёд, пока она была там, внизу. Ушла вперёд именно из-за неё. Той её, что угодила меж шестерён той симулирующей машины. Даже для вида, беспечного насчёт личных границ, она зашла за новый рубеж. По сути, она сделала то, что Керн сделала задолго до неё, — пусть и совершенно ненамеренно. Она оставила позади свою плоть — плоть Земли и плоть Нода. Она стала чем-то целиком виртуальным. Что и сделало её извлечение трудным. Даже сложная операционная система, какой была Керн, не смогла бы разместить её у себя как подпрограмму. Она представляла собой больше сырых данных, чем любой отдельный ум Человеческого масштаба. На борту был лишь один субстрат, способный исполнить сложную программу, какой была Миранда, — и это была Миранда.

Не Миранда, запертая в симуляции. Не, разумеется, изначальная Человеческая Миранда из давних-давних времён. Но Миранда. Та, что осталась на «Шкипере». Потому что отправить экспедицию вниз, на Имир, было серьёзным риском. Они знали, что происходит нечто странное, — что с чуждым сигналом, что с неспособностью Фабиана вернуть хоть один дрон. (Машина-симулятор без швов перехватывала выходной сигнал дрона, чтобы подсунуть свои сфабрикованные сигналы и изображения. Тогда как настоящий дрон, разлучённый со своим оператором, кончил в море, или разбился где-то, или кто знает что…) И потому весьма ограниченная экспедиция была наконец согласована консенсусом на борту «Шкипера». Энтузиазм Миранды взял верх до такой степени, что они остановились на экспедиции из одного человека.

Или, по крайней мере, из части одного. Потому что то, чем Миранда была в самой своей сердцевине, легко делилось. Миранда спустилась на планету, тогда как Миранда — в момент их разделения фундаментально та же самая Миранда — осталась на борту корабля.

Затем, на протяжении довольно-таки долгого отрезка времени, они не были одной и той же Мирандой. У них был совершенно разный опыт. Одна из них несколько подзабыла, кто она, сбрасывая личности, как волосы, пока не осталась одна лишь её мирандинность. Но теперь они снова были одним и тем же, вся ватага наконец опять вместе.

Как только личность Миранды-на-планете была обособлена от симуляции, они начали сложный процесс приобщения к ней Миранды-на-корабле — через череду опосредованных виртуальных переживаний. Технология, которую им пришлось попутно оттачивать и разрабатывать, чтобы это сделать, вполне может в дальнейшем открыть весьма многие двери. Например, теперь теоретически возможно, чтобы нодианская сущность в совокупности начала размещать у себя экземпляры Авраны Керн через схожий процесс. Они могли бы стать просто новейшим в долгой череде субстратов, что старая терраформер населяет за свою долгую и разнообразную карьеру.

Конечный результат — это… Миранда. Реинтегрированная Миранда, у которой в её клеточных архивах есть полный опыт и того, как она ушла, и того, как она осталась. Для человека когнитивный диссонанс мог бы быть парализующим, но Миранда привыкла к библиотеке разных «я» и различающихся точек зрения. Прямо сейчас — и по большей части потому, что она та, с кем всем нужно говорить, — она пребывает Мирандой-бывшей-симуляцией, но другая Миранда всё ещё тянется за ней, как её тень.

Говоря как этот извлечённый узел воспоминаний, она обнаруживает, что вся затея едва не сорвалась. Когда осторожные попытки экипажа «Шкипера» установить контакт с чуждой машиной на планете явили обрывочные моменты из симуляции, с Мирандой и разными другими гранями её личности в главных ролях, их первым порывом было отнюдь не спасение. Потому что она — та самая она, которой она сейчас притворяется, — не была для них личностью. Она была просто данными. Записью их потерянной соратницы. А жало этой потери было изрядно притуплено тем, что копия её всё ещё была на корабле, с ними. Вместо этого её присутствие в симуляции было скорее диковинкой. Даже Керн, от которой можно было бы ожидать большего сочувствия к участи симулированного интеллекта, была не слишком тронута.

Именно сама Миранда — Миранда-на-корабле, как было тогда, — поняла. Смогла поставить себя на собственное место и потребовала, чтобы они попытались вернуть ту её, что была там, внизу. Она увидела себя в том вспоминаемом ландшафте и разглядела не запись, а заточённую сестру, нуждающуюся в спасении. В конце концов, она оказалась той находчивой девочкой из сказки, что спасла саму себя. Иногда друзья, которых мы встречаем по пути, были внутри нас всё это время…

И теперь она — так все её уверяют — снова в настоящем человеческом теле. Эта она, которой она является, — копия копии той Миранды, что спустилась на Имир.

Она не уверена, почему это должно иметь значение. Миранда, которая есть она, по самой своей природе уже копия далёкого Человеческого оригинала. Она никогда не была «настоящей» Мирандой — ровно как никогда не была подлинной, рождённой на Земле Эрмой Ланте. Вот только, когда она надевает их лица и умы, это допущение естественно. Теперь, после того как неведомая сущность её скопировала, а затем её друзья, ценой немалого труда и усилий, сделали это снова, она по-прежнему чувствует себя в точности собой. И это заметно страшнее, чем если бы она ощутила себя умалённой или огрублённой процессом переписывания. Потому что это значит, что её чувство «я» подводит её. И Миранда-на-корабле, и копия копии Миранды, что отправилась в экспедицию, обе ощущаются равно реальными, равно ею. Ей это снова приводит на ум Керн, в которой на деле не так уж много от изначальной человеческой Авраны Керн, как она полагает. И умом она это понимает. Но это не мешает ей притязать на то, что она — та женщина. Ровно как Миранда может знать, что она не настоящая изначальная Миранда, но никогда не может знать, не является ли она и вправду той сущностью, что притворялась Мирандой.

— Это не такая уж экзистенциальная проблема, как ты думаешь, — говорит ей Керн. Это Керн-осколок, тот экземпляр, что был отпочкован от главного ума корабля и отправлен вниз возглавлять спасательную операцию. Её извлекли со значительно меньшей суетой, учитывая, что её природа более совместима с этой средой. Эти двое не то чтобы заперты в одной клетке, но обе они сейчас в своём собственном особом карантине. Экипаж приходит и говорит с Мирандой, но пока это ограниченный контакт. Карантин скорее интеллектуальный, чем биологический. Они мягко возвращают её обратно в реальность.

Если это она и есть. Потому что, если это не реальность, тогда допуск её лишь к ограниченным её частям уж точно сэкономил бы вычислительную мощность.

Две вороновы записи они, конечно, тоже извлекли. Их сейчас загружают в клонированные птичьи тела под любопытным взором изначальных Готи и Гетли. Что именно птицы думают обо всём этом, неясно, но их помощь определённо была предложена. Была ли она предложена как от одного разумного существа другому или как от бездумного инструмента, опознавшего задачу, что подходит его способностям, Керн не уверена. Это, безусловно, нечто, что они обсуждают после того, как Миранда приходит в себя.

Керн, эта Керн-осколок, — единственная её спутница, что всегда под рукой и что не является частью её внутреннего сонма.

— Я через это проходила, — объясняет Керн. — Ты думаешь, что тебя скопировали? В конце концов ты перестаёшь переживать из-за того, что ты не оригинал. — Она живёт в тени большей версии себя, которая сама есть лишь копия копии копии чего-то, о чём когда-то давным-давно размышляли какие-то муравьи. Миранда полагает, что рано или поздно поневоле станешь философом.

— Это многое, что надо переварить, — признаёт она.

Пока она была внутри симуляции, прибыли ещё три корабля. Пара небольших судов портиидской постройки вроде «Шкипера» и один осьминожьей постройки исполин; огромная наполненная водой сфера с постоянным населением более чем в две тысячи. Целая община в космосе. То, что объявилось столько их сородичей, говорит Миранде, как много времени прошло с тех пор, как она отправилась в путь. Правда, их суда могут стискивать объёмы пространства через вселенную на сверхрелятивистских скоростях, но сам призыв к сбору был ограничен черепашьим ходом света, а они — культура, рассеянная широко и далеко по целому отрезку галактики. Приземление возвысилось и пало многократно, в реальном времени, пока Керн, и Готи, и Гетли пытались её вызволить.

Огромное собрание умов десятилетиями трудилось над чудесным устройством, что они обнаружили внизу. Машиной, внутри которой она провела все те жизни, рассыпанная как попало, будто просыпанное зерно, по лику истории Приземления. Они узнали ничтожно мало о её истинной природе. И они не подпускают её к ней — или к каким-либо данным о планете. Пока нет.

У неё есть собственный отсек с ограниченной связью, но со всеми удобствами и утешениями, какие ей могут понадобиться. И каждый член экипажа приходил спросить, как она поживает. Странно было встречать их снова, особенно Фабиана, Порцию и Пола. У неё есть воспоминания Миранды-на-корабле о работе бок о бок с ними, и о всё растущем составе прочих по мере прибытия новых кораблей, о попытках помочь спасти Миранду-в-симуляции. Но у той её, которую предстояло спасти, воспоминания иные. Воспоминания о её собственных подражаниях им, отпочкованных в отдельные личности, что в итоге наводнили симулированное Приземление, как чума. Теперь она говорит с Фабианом и Порцией и видит себя в них — ровно как они могут видеть себя в ней. Этот опыт порождает новую разновидность экзистенциального головокружения. Она всегда знала, что она — паразитическая форма жизни, что питается личностями других, вбирает их, добавляет их к своим составленным на полках стеллажам людей, которыми её Я может быть. Теперь, став свидетельницей того, как все эти люди сняты с полки и разгуливают вокруг, она чувствует себя менее паразитом и более носителем. Это их семена внедрены в неё, и она взращивает их копии, как птица — кукушкино яйцо. Она не уверена, что делать с этим откровением, и хорошо ещё, что все они друзья, иначе ей пришлось бы сесть и весьма крепко призадуматься о том, кто кого использует в этих своеобразных отношениях.

Даже после всего минувшего времени объединённая исследовательская команда всё ещё по большей части занята прощупыванием границ зарытой машины-симулятора — как прелюдией к тому, чтобы выяснить, кто её построил и откуда она взялась. Никто не думает, что это устройство исконно имирское. Это реликт цивилизации, что шагала меж звёзд задолго до того, как человечество вообще достигло орбиты, и они не знают о ней почти ничего.

Разве что то, что у этой цивилизации явно была воля сохранять и помнить, думает Миранда. Пол уже создаёт теории о слоях симуляции, что уходят глубже, чем поверхностная картина «Жития и Смерти Приземления». Под холмами зарыто нечто, что вознаградит дюжину жизней изучения. Чему краткая и печальная история человеческой колонии Приземления — всего лишь сноска; пылинка на фоне самого факта существования машины. Никого не интересует то богатство жизни, о котором ей хочется с ними поговорить. По сути, они ёрзают и меняют тему, пытаясь снова подкрутить масштаб вверх, к космическому. Миранде же хочется говорить лишь о человеческой колонии. Потому что она там жила. Её ум был налит ею доверху. Она переживала там жизни снова и снова. Она чувствует себя более сроднившейся с теми улицами и людьми, чем с изменчивым нутром «Шкипера». Но её закинутые удочки-зачины разговора остаются без ответа. Её друзья даже не идут ей навстречу в них. Та мёртвая колония живёт дальше у неё в голове, преследуя её, и такое чувство, что знать об этом никто не хочет.

— Меня из этого разговора тоже исключают, — говорит её товарка по заточению, Керн, с досадой. — Исключают мною же. Что должно бы вселять в меня уверенность, что делается правильное, но не вселяет.

— Я рассказала им всё, — говорит Миранда. Она записала весь свой опыт. Он и так записан внутри неё, вписан в плотные зубчатые складки клеточных стенок всех тех маленьких сущностей, что составляют истинную и базальную её. Но она создала целый набор повествований и для остальных. Повесть Порции, повесть Фабиана, повесть Пола и её собственную — во всех их разнообразных перестановках на протяжении жизненного цикла колонии Приземления. Многоветвистую сеть противоречащих событий. Но для неё это была её жизнь. И люди, которых она встретила, были так же реальны, как её соратники по экипажу, пусть даже они были не более чем симулированными выходцами с того света. Изнутри симуляции этого было не отличить. А стоит вынести эти воспоминания наружу, в реальное, — и они обретают ровно столько же вещественности, сколько любое другое воспоминание. Знание об этом снедает её — незаконченная история, требующая развязки.

Она помнит те моменты надлома, где её собственное присутствие в симуляции колонии дало трещину в повествовании. Когда разные поколения перетекали друг в друга, и ей следовало бы осознать, что всё это подделка. Вот только, когда подделка — это всё, что у тебя есть, ты её не оспариваешь.

Теперь эта жизнь — всё, что у неё есть, и у неё есть вопросы.

— Я им рассказала, — повторяет она. — Я провела часы с Фабианом, отвечая на его вопросы. — И его больше занимала точность симуляции, чем сама живая история записанного места и его людей, — но таков уж Фабиан. — А потом… что-то было не так в том, как он уклонялся от моих.

Керн — та её проецируемая ипостась, что сейчас доступна, — медленно кивает.

— Как будто они что-то от меня скрывают. То, с чем, по их мнению, мне не справиться.

Ещё один кивок от Керн. Очевидно, это, должно быть, в её же интересах. Она через многое прошла, и с тех пор, как нодианская сущность начала симулировать сложные психологии, она стала так же подвержена психологической травме, как и настоящий человек, — даже более. Спросите об этом бедную истерзанную Эрму Ланте. И всё же, в то же время, это нечто, на что у Миранды нет ответа, изъян в непрерывности. Эта мысль ставит её на край бездны неопределённости. Ей нужно верить, что и то, чем она является, и то, где она находится, — оба реальны. А не то так вот он ад, и она не вне его.

Ей снится Приземление. Снится — в том смысле, что её симуляция бытия Мирандой сама по себе достаточно достоверна, чтобы сны могли возникать самопроизвольно, когда она притворяется, будто спит. Сны о Лифф, той свирепо-умной девочке, что тоже видела, что мир идёт не так; о голодающей беспризорнице в руинах своей цивилизации, последнем живом человеке на Имире. О девочке, которая, она знает, всего лишь симуляция, — но боль настоящая.

— Я навожу справки, — говорит Керн.

— Я тоже, только мне никто не отвечает.

— Возможно, нам придётся пойти на решительные меры, — постановляет Керн. — Мне не по нраву, когда меня не пускают на мой собственный корабль. — Керн — эта Керн — тоже долгое время была деятельна внутри Приземления. Там, где опытом Миранды было постоянное повторное включение и погребение внутри событий, опыт Керн был единой постоянной нитью сквозь мешанину временны́х линий. Эта Керн долго действовала под собственную ответственность и не жалует, когда её держат в коробке. Она уже ковыряет углы своего заточения. — Тут определённо что-то неладно, — говорит она. А затем, вскоре после: — Будь у меня способ вернуться на Имир, ты бы отправилась со мной?

Миранда таращится на её образ. Назад в Приземление, но на сей раз по-настоящему. Увидеть последние остатки, что время оставило от того мёртвого места. Катарсис; развязку. Без которой она не может жить в настоящем мгновении из-за сотен потерянных душ, что вопиют внутри неё. Всех тех людей, которыми она никогда не была и у каждого из которых тем не менее есть свой крючок в её воспоминаниях.

— Ответ — «да», — говорит она. — Но зачем это тебе?

— Потому что она меня ослепляет, — злобно говорит Керн, имея в виду себя, свою бо́льшую ипостась. — Я пытаюсь заглянуть туда, вниз, а там ничего. С меня довольно этого. — Невысказанный, но совершенно керновский подтекст: Да кем она себя возомнила? Керн попросту играет мускулами, следуя своему извечному желанию держать ситуацию под контролем. Миранда, чьё чувство собственной реальности вытекало из неё в этой изоляции, хватается за соломинку.

И Лифф…

Где-то Лифф проживает всё это снова, рождённая на своё положенное место в последние дни колонии, — никакой новой учительницы, никаких расширившихся горизонтов. Никакого сбоя в неумолимом развёртывании истории имирской колонии, что заканчивается ею. Просто она, последнее живое человеческое существо после того, как ушли все прочие. Что роется в руинах и служит единственным средоточием чуждого внимания машины-симулятора. Без вторжения Миранды, во всех её мириадах граней, она даже не растянута вспять сквозь историю — сквозь ранние дни борьбы и золотой век изобилия. Она заперта в иссохшем огарке, каким является её собственный возраст. Снова и снова.

Лифф не делает ничего. Она проживает свою вспоминаемую жизнь, и спорно, чем является для неё симуляция — темницей или спасательной шлюпкой. Она существует лишь в непрекращающемся сне машины и в воспоминаниях, что хранит Миранда. Будто она ждёт — хотя это ожидание и есть вся её жизнь, от начала до одинокой развязки. И снова. И снова.

Но не совсем одна. Даже в зиме конца времён, там, снаружи, изголодавшийся призрак Волка кружит вокруг неё и ждёт возрождения в очередной весне.

Готи и Гетли — то есть Керновы Готи и Гетли, те копии, что были поглощены симуляцией вместе с копией Керн, которой является она сама, — теперь в своих птичьих телах. Важно расхаживают и встряхивают крыльями. Всеми доступными ей средствами она наблюдает за ними и пытается сообразить, каково это, должно быть, — быть ими. Понимают ли они, что с ними случилось? Они говорят, что понимают, но это не обязательно одно и то же.

Она проявляется перед ними — образ себя в одежде, подобающей сгинувшему времени, что было её. Ровно так, как она являла себя на Имире — или на том фальшивом Имире, что заключён в машине внизу.

— Вы меня знаете, — говорит она им.

— Она тебя знает, — говорит один, Гетли. Его манера наводит на мысль, что знать её, с его точки зрения, дело десятое.

— Разумеется, мы весьма благодарны за одолженные нам ваши особые компетенции, — говорит Керн. Это чуть иной регистр, нежели тот, каким она говорила бы с остальным экипажем. Скорее так, как она говорила бы со своими подчинёнными в терраформировочной программе. Как говорила бы с Рене Пеппер, вероятно. Её память не сохранила об этой женщине никаких воспоминаний.

У птиц на это нет отклика, даже припомненной человеческой любезности, так что она говорит:

— У меня есть несколько вопросов.

— Просите — и дано вам будет, — каркает Готи. Что и есть её проблема в двух словах. Это уместный отклик — и одновременно пустое эхо.

— Вы понимаете, что находились внутри симулированной среды. Человеческой колонии на мире под нами.

Они кивают, посмеиваются друг другу, а затем говорят:

— Да, да, — будто им не терпится перейти к более свежим пастбищам беседы.

— Но понимаете ли на самом деле? — спрашивает Керн. — Вы теперь умы, воплощённые в тела в физическом мире. У Миранды было некоторое затруднение с приспособлением. Со сравнением симуляции и реального.

— А ты? — спрашивает её Гетли. — Расскажи мне о своих чувствах. — Соучастнический кивок психоаналитика.

— У меня нет чувств, — говорит Керн. — То есть, могли бы быть, если бы я захотела. Я баловалась этим. Хорошо не вышло. Но у вас это, должно быть, иначе. И вы очень многое сделали, чтобы вернуть нам Миранду. — Миг разрыва, потому что это не вполне «нам», учитывая то, как её бо́льшая ипостась её отгораживает. — Ваш подход к проблеме был небывалым. Я бы к нему не пришла. — Она думает об ИИ-алгоритмах решения задач из своих времён, что зачастую могли находить примечательно неочевидные, но действенные решения, будучи при этом тупы как пробка во всех прочих отношениях. А эти были умные птицы, ничего похожего. По сути, ей хотелось, чтобы они бросили ломать комедию. Ей хотелось, чтобы они пожали плечами, переглянулись, а затем признали, что они человекоподобные интеллекты, которые просто проворачивали эту странную аферу ради собственной потехи. И всё же птицы бормочут друг другу на своём тарабарском, цитируют поэзию, что старше целых цивилизаций, и отказываются её впускать.

— Каково это ощущается? — снова спрашивает она их, на сей раз в своём обличье той, кто за них отвечает. Как новые тела? Хорошо обживаются?

— Изыскания продолжаются, — сообщает ей Готи. — Список различий будет составлен к следующему ежеквартальному собранию. — Наводя на мысль, что жизнь убывающих терраформеров на Рурке была под конец непомерно бюрократичной.

Затем Гетли добавляет:

— Ощущается сейчас.

Образ Керн застывает, пока она отпускает ниточки, обдумывая эти слова.

— Поясни.

Готи внезапно порхает кругом по их маленькой камере — птиц тоже изолировали. По сути, бо́льшая Керн снаружи готова представить их их собратьям — их другим «я», — чтобы посмотреть, как это пройдёт. Гетли лишь горбится и наводит на неё единственный яркий глаз.

— Всегда ощущается сейчас, — говорит он ей. — Так оно и есть.

— Для меня, — Готи вдруг вихрем прошивает проецируемый образ Керн, судя по всему, чисто из озорства, — оно ощущается тогда. Но ты имеешь в виду разумность.

— Именно так, да. — Керн ждёт, потому что чувствует себя так, будто она на самом краю того искомого признания. Две птицы стоят бок о бок, прямые, как солдаты на плацу. Будто вот-вот примутся защищать диссертацию или давать итоговый отчёт правлению.

— Мы понимаем принципы, на которые ты ссылаешься, — заявляет Готи. — Этот вопрос немало занимал наших прародителей на Рурке, после того как меж двумя нашими домами, равно достойными, установились дипломатические отношения. — Словесный салат, будто некий дадаист наугад выуживал идеи из шляпы и случайно набирал целые предложения.

— Разумность, — добавляет Гетли. — Есть ли что есть что? И, если так, что? — («Разумность есть что, что есть что? И, если да, то что?»)

— Вы мыслите, — Керн почти что обвиняет их.

— Можно было бы подумать, что мы мыслим, — то ли отвечает он, то ли выдаёт исковерканное эхо. — Но мы поразмыслили над этим предметом и пришли к взвешенному выводу, что мы не мыслим. И всё, что проходит меж нами и внутри нас, — лишь механическая сложность.

— Мы прочли тончайшие поведенческие исследования эпохи и не находим разумности в животном царстве, разве что потенциально — у того вида, что нас сконструировал, — соглашается Готи.

— Вы говорите мне, что вы не разумны, — говорит Керн. — Вы цитируете источники.

— Адекватное резюме, — соглашается Гетли. — А теперь переведём прожектор на тебя.

— Теперь я, значит?

— Мы прочли твои собственные спецификации, — лукаво сообщает ей Готи, и теперь черёд Керн защищать диссертацию, а Врановые — правление. — В избытке очевидно, что ты — рассуждающее устройство.

— Невзирая на твою личную непрерывность, тебя нельзя считать подлинной разумностью, — объясняет ей Гетли в серьёзном тоне некоего давно почившего члена терраформировочной команды. А затем добавляет, будто чтобы уврачевать гордость, которую он только что списал как несуществующую: — Хотя и весьма высокофункциональной.

Керн не вполне уверена, что на это сказать. Давно уже никто не был в положении покровительственно похлопать её по плечу столь основательно. Никто, кроме какого-нибудь другого экземпляра её самой, во всяком случае.

— Существенное заблуждение, — подхватывает Готи, — в том, что люди и прочие биологически эволюционировавшие вычислительные машины ощущают себя разумными, тогда как достаточное исследование наводит на мысль, что это не так. И что разумность, как её воображают себе самопровозглашённые разумные, — это иллюзия, произведённая достаточно сложным рядом нейронных взаимодействий. Симуляция, если угодно.

— На этом основании либо всё достаточно сложное разумно, ощущает оно себя таковым или нет, либо ничто не разумно, — говорит ей Гетли. — Мы склоняемся к последнему. Мы знаем, что мы не мыслим, так с чего бы мыслило что-либо ещё?

— А в более грандиозном раскладе это неважно, — властно заключает Готи.

— Неважно, — соглашается её визави. — Ровно так же, как неважно, симуляция ли вот это здесь сейчас. Учитывая, что оно неотличимо от достаточно продвинутой симуляции, и учитывая, что мы трое все недавно обитали в достаточно продвинутой симуляции и не были способны отличить её от того более широкого, возможно, реального, возможно, симулированного опыта, что мы зовём вселенной. Учитывая ограниченность чувств и приборов, и ограниченность мозгов, и так далее, и тому подобное. — Гетли раздувает перья на груди и охорашивает их, весьма и весьма собой довольный. — Вообрази, каково это ощущается для самой симуляции.

Керн приподнимает виртуальную бровь.

— Для симуляции?

Гетли приосанивается со всем напыщенным самодовольством некоторых академиков, с которыми она никогда не ладила.

— Симуляция — сложная система, составленная из множества меньших сложностей. Ты полагаешь, возможно ошибочно, что Человеческий или иной мозг способен к сознательной мысли, невзирая на то что он — лишь сложная система неразумных клеток. Симуляция — сложная система симулированных особей, которых ты тоже считаешь потенциально разумными. На протяжении цикла колонии — отчего бы не счесть саму симуляцию разумной системой? Независимой от мыслей составляющих её сущностей — ровно как Человеческий ум независим от отдельных вспышек нейронов его мозга? Ты непоследовательна в том, чему стремишься приписать разумность, — как нам, — и в том, чему в ней отказываешь.

— Анализ картины событий за наш период изучения внутри симуляции даёт данные, — добавляет Готи.

— Реакцию системы-симуляции на небывалый ввод, — лукаво соглашается Гетли — и Керн улавливает тут свои собственные манеры, нелестно спопугайничанные. — Аналогичную экзистенциальному кризису. Отчего постулировать разум в нас, а не органически возникающим из более широкой симуляции? Мы были свидетелями того, как нечто, никогда не предназначавшееся для осознания, пытается противостоять самому себе. Несчастливо. — После недолгого охорашивания он добавляет, вроде постскриптума: — Мы думаем, что лучше не быть разумным. Вообрази, как это было бы тяжело — на деле быть вынужденным думать о вещах всё время.

Чувствуя себя порядком ошарашенной всем этим нигилизмом, Керн размышляет. Достаточно продвинутый инстинкт неотличим от разума? Вот, стало быть, где мы? Или достаточно продвинутое программирование, в моём случае.

Но я чувствую, что я разумна. Но ведь компьютеру можно сказать, что истинно что угодно, и у него не будет иного выбора, кроме как в это поверить. Люди и все прочие — они-то уж наверняка ощущают себя разумными. Но что они знают? И тут — мысль о самой симуляции, что преследует свой воображаемый ландшафт, как одинокий зверь, существуя лишь как блеск глаз во тьме на краю света костра. Но существуя — до тех пор, пока костёр питали.

К этому времени наступает пора собрания. Керн-снаружи открывает стену к двум другим птицам, оригиналам, с чётким барьером на месте — на первых порах, на случай насилия. Две пары Врановых осматривают друг друга, расхаживают взад-вперёд, совершают короткие перелёты. Какое-то время они друг друга зеркалят, затем это им наскучивает. Они трещат, и бормочут, и скрежещут. И Керн уже знает, что всё будет хорошо. Потому что природные птицы, может, и были всецело про территорию и порядок клевания, но эти возвышенные их версии дорассуждались до плато просветлённой неразумности, где они совершенно способны принимать симуляцию за реальность, зная при этом, что это симуляция. Точно так же тот факт, что теперь есть две Готи и два Гетли, не вселяет в них никакого экзистенциального ужаса, поскольку они преисполнены решимости не иметь никакого настоящего внутреннего существования.

И, разумеется, вердикт Керн таков, что с Врановыми Рурка следует обращаться со всем подобающим достоинством разумных существ. Вопреки — или по причине — их сложных и пылких рассуждений, доказывающих, что они таковыми не являются.

Следующее, что происходит, — это то, что к Миранде приходит посетитель, и посетитель этот — Керн. Старая ИИ неуклюже расхаживает в теле. Оно не принадлежит ей. По сути, это тело Миранды.

Лицо — Мирандино, но выражение — Керново, будто незримые пальцы вдавливаются в эту зеркальную плоть и лепят её по чужой воле.

— Это было то, что у них имелось наготове, — говорит ей Керн, голос слегка густой оттого, что она пользуется чужим языком. — На случай, если возникнут трудности с твоей реинтеграцией. — А затем, подстёгнутая выражением лица Миранды: — Это будет проблемой?

— Я не знаю, как я к этому отношусь, — признаёт Миранда, и имеет она в виду: я не знаю, как к этому относится Миранда. Сама она, корневое Мы её, разумеется, не против. Но Миранда — та личность, которую она сейчас воскресила, и реконструированная психика Миранды находит, что вот так глядеть в собственное лицо — не по себе.

Керн нетерпелива.

— Взгляни на это так. Ты — чуждый симбионт, вобравший в себя закодированную память о человеческой женщине, которую ты сейчас симулируешь с достаточной достоверностью, чтобы верить, будто ты — она. Я — симуляция другой человеческой женщины, что была закодирована в компьютер, а затем провела чересчур уж долгое время в качестве муравьёв, прежде чем её перелили в это пустое тело. Ни у одной из нас нет особых прав на интеллектуальную собственность, не так ли?

— Но зачем всё-таки?

У Керн хватает совести выглядеть слегка сконфуженной.

— Я долгое время провела в симуляции, имея тело. Привыкаешь к… телесности. Она входит в привычку. Становится привилегией. Сенсориум, эмоциональная жизнь внутри. У меня развились ментальные привычки, что опираются на то, чтобы на деле существовать. Хотя по объективным меркам я не существовала — ведь это была лишь симуляция. Ощущалось это реальным.

— Да, так и было. — Миранда пожимает плечами. — И ты права. Я — Мы — едва ли можем тыкать пальцем. Но что теперь? Или ты просто пришла разделить мой карантин. Я всем твержу, что я в порядке. Я лишь хочу спуститься и увидеть, что осталось. А они бросают на меня взгляды. Мне даже не дают послать вниз дрон или получить доступ к спутниковому обзору. — Досада нарастает в ней. — Они не понимают, насколько реальным это было. Я там жила. Я прожила там жизни, во множественном числе. Я не могу просто пожать плечами и отмахнуться от всего этого. — Она сознаёт, конечно, что из всего экипажа «Шкипера» она всегда была наиболее подвержена чему-то подобному. Она, чей опыт всегда на шаг отстоит от реальности. Жизнь человеческим существом — игра, в которую она так любит играть, что может забыть: в ней есть нечто большее — или меньшее. Существовать в макробиотическом масштабе так весело, что ей не хочется вспоминать, как оно было прежде, в приливных лужицах и солёных болотах Нода.

Но вот Керн, и Керн тоже достаточно мотивирована — хотя и не вполне теми же нуждами.

— Что-то очень неладно, — говорит ей Керн. — Я всё ещё скрытничаю сама с собой. Что мне ненавистно. Я должна бы себе доверять. Но, судя по всему, провести столетия в симуляции означает, что я попросту недостаточно я для себя самой. — Кислый взгляд на стены карантинного отсека, вместо той бо́льшей Керн. — Сенсорные данные, что мне удалось выкрасть, не имеют никакого смысла. — Вполне естественно начать ковырять несостыковки. Стоит пожить в симуляции — и становится трудно доверять реальному.

— К счастью, я приняла меры, — объясняет Керн, и карантинная камера содрогается. — Возможно, тебе стоит закрепиться. Сейчас у нас будет немного физики.

Миранда обращается к тем системам, к каким может, и видит, что теперь у неё есть новый набор опций, по большей части относящихся к тому роду мер безопасности, что нужны при резком маневрировании. Это не то, что ей — Миранде — когда-либо приходилось делать, хотя у неё есть доступ к целой библиотеке крушений, погонь и прочих злоключений, чтобы себя подкрепить. Она велит стенам выпустить необходимую паутину, понимая, что Керн вот-вот отделит их от остального корабля.

— Ясно, — замечает голос, резкий от неодобрения, говорящий в наушнике Миранды и одновременно вслух в комнате.

— Я отсекаю карантинную камеру от основного корабля, — говорит Керн — воплощённая Керн Миранды, а не та бесплотная ипостась, что только что заговорила. — Мы возвращаемся на планету, посмотреть, что к чему.

Миранда ждёт запрета — и уж наверняка Керн, которая есть корабль, может перекрыть любые подпрограммы, что заложила эта Керн. Вместо этого голос обращается к ней.

— Миранда, ты хочешь это сделать?

— Мне нужно отправиться и увидеть, — говорит она обеим Керн. Она сознаёт, что её приоритеты безнадёжно перекошены субъективностью. Если всё это симуляция, то «отправиться» и «увидеть» столь же бесполезны, как и просто остаться на месте. Не то чтобы, бегая достаточно быстро, она могла обогнать мир, что выстраивается вокруг неё. И всё же Имир и Приземление взывают к ней. Лифф взывает к ней. Даже если Лифф мертва уже тысячу лет и существует теперь лишь как зацикленная запись в чуждой машине. Миранде нужно спуститься и пройти по поверхности того мира собственными ногами. Замкнуть петлю, зашить зияющую рану, оставленную в её уме.

Они пересекли необъятную бездну космоса и попытались заново запустить человечество на этом мире. Они были храбры, находчивы и решительны, и не их вина, что в конце концов шансы были так тяжело против них сложены. Она жила среди них. Она в долгу перед ними — навестить их могилу и возложить цветы.

— Хорошо, — говорит бо́льшая Керн. Содрогание разделения сотрясает стены вокруг них, и вот они плывут свободно. Керн-осколок уже изменила конфигурацию отпочковывающегося кораблика, наделив его движущей силой, и их маленький отсек расправляет собственные крылья к солнцу, чтобы восполнить энергию, что они жгут. От своей лунной стоянки они начинают долгое, медленное скольжение к миру.

Миранда гадает, не следует ли им по пути вниз наведаться на «Энкиду», всё так же запертый на своей выверенной орбите. Великая тайная вина колонии Приземления; призрак, преследующий призрака. Она не уверена, чем это должно казаться — своего рода поэтической справедливостью или трагической тщетой: что, когда Холт и остальные принимали то ступенчатое решение не будить всех тех Стражей, всё это было впустую. Приземление всё равно бы прогорело. Но, впрочем, всё конечно, полагает она. Её собственная культура, распределённая и разнообразная, из кожи вон лезла, чтобы обезопасить себя от будущего. Но настанет время — пусть даже это будет тепловая смерть вселенной, — когда и их не станет. Живое и борьба — вот и всё. Мгновения радости и печали — не просто как ступени к будущему, а взятые по их собственному достоинству.

Она это знает, но не может заставить себя это принять. Эмоционально она чувствует смерть Приземления, как нож. Я же только что была там, мгновения назад. Будто это волшебная страна, всего лишь по ту сторону зеркала, а теперь она заперта в реальном мире и не может вернуться. Вот только, разумеется, вернуться она могла бы: волшебная страна всё ещё там, вершит свой вечный круг роста и упадка. Но её возвращение в Приземление было бы камнем, брошенным в пруд, что вновь разбивает то вечное отражение в хаос.

На миг появляются передачи. Россыпь перехваченных сигналов с мира внизу, с одной малой его части. Не более чем праздная болтовня той горстки работающих радиоприёмников, какими Приземление обладало в то или иное время. Сердце её вздымается, прежде чем ум догоняет и осаживает его. Там, внизу, нет живого города, ничего, способного вести передачу, и нет голоса, который донёсся бы до них. Всё мертво, а то, что она улавливает, — это лицедейство зарытой машины и её продолжающейся симуляции. Сигналы, что машина сфабриковала, чтобы они были засекаемы снаружи, — потому что и они все были частью её симуляции. Потому что, когда имирская колония существовала, из космоса ожидали бы, что такие сигналы есть. Театральный мастер-класс подражания, разыгранный для аудитории из одной равнодушной вселенной.

Миг головокружения, отсоединения от себя, накатывает на неё и проходит. Она не может вспомнить тот предыдущий раз, когда попала под сень машины. Те секунды ментального штурма не были скопированы в симуляцию, когда машина протянулась и прочла её. Настоящую её оставили спиралью уходить вниз, в полнейшем смятении. Пожрать собственную субстанцию, а затем отступить в почву Имира, где ей уже никогда не найти другого носителя и не стать той сложной вещью, какой была Миранда. Но она — Миранда, что думает это прямо сейчас, — продолжит быть, как виртуальная копия биологической копии, какой она была. Внутри машины.

На миг она не уверена, не случилось ли это снова.

— Всё в порядке, — заверяет её Керн. — Когда во́роны и я явились тебя спасать, нам нужно было суметь избежать того, чтобы нас просто вставили в симуляцию, как тебя. Нам нужно было внедрить себя, по сути, с привилегиями более высокого уровня, чтобы мы могли действовать свободно внутри виртуальной среды. По правде говоря, к тому времени, как мы разобрались, что ты и в самом деле там и создаёшь проблемы с непрерывностью, мы уже разработали контрмеры, чтобы получить возможность изучать эту штуку.

Они врываются в атмосферу в безупречно управляемом скольжении, отсек меняет свой профиль так, что турбулентная атмосфера подхватывает и несёт их, вместо того чтобы с ними бороться. Они скользят на огромных перепончатых крыльях с подводной непринуждённостью манты. Останься в Приземлении хоть один живой человек, чтобы это увидеть, — что он мог бы подумать об этом чуждом госте? Все их худшие страхи, воплотившиеся наяву, подозревает Миранда. Паника и ужас. Но мы могли бы найти способ установить контакт, продержись они хоть чуть дольше. Мы могли бы пройти сквозь культурный лабиринт. Помочь им, не уничтожив их. Легко теперь быть уверенной, когда вопрос уже спорный.

— Что ж, давай посмотрим, — говорит Керн, её Керн. Присвоенное тело висит в амортизирующей паутине, как вещь, а не как человек. Лицо-Миранда обмякло, поскольку Керн о нём забыла, поглощённая управлением кораблём. Плёнчатые экраны раскрываются в стенах. Миранда готовит себя к тому, что может увидеть.

Там ничего. Или там лишь бесплодная земля Имира, квазитерраформированная пыль, брошенная недоделанной. Она мчится под ними, пока они колышутся сквозь атмосферу. Керн ведёт их судно долгим кругом над бесплодной землёй, но в центре их круга нет ничего. Это пустошь до самого горизонта. Горбатые холмы голы.

— Где мы? — спрашивает Миранда. В конце концов, мир большой.

— Это те самые координаты, — говорит Керн. Она точно указывает местоположение машины: глубокое геофизическое сканирование показывает огромную непрозрачную громаду, зарытую далеко внизу под холмами. Миранда проделывает быструю грубую работу с картой и собственными воспоминаниями. Если те холмы здесь, а река там, то Приземление должно быть — должно было быть — вон там…

Там нет вообще ничего. Целый город, что некогда вмещал тысячи, плюс все те фермы, что раскинулись на километры во все стороны. Прошло много времени; дерево гниёт, а металл ржавеет, и грозы приходят и уходят. Но то же геофизическое сканирование должно было бы показывать им следы — пусть даже зарытые глубоко. Она должна была бы видеть очертания зданий, план улиц, ямы от столбов и черепки. Должна была бы быть целая погребённая археология Приземления, которую надлежит раскопать и каталогизировать. Это могло бы стать её катарсисом и её развязкой, чтобы дать ей исцелиться.

Там нет ни намёка на что-либо из этого. Земля первозданна. Её контуры до боли знакомы, но ничья рука не пришла потревожить их человеческими трудами. Её ум перебирает всякий сценарий, какой она способна помыслить, вплоть до того включительно, что нодианская часть её каким-то образом всё это пожрала и не оставила ничего.

— Теперь ты видишь, не так ли? — раздаётся голос старшей Керн. — Нам жаль, — говоря за весь экипаж, сообщников в том тщательном сокрытии, что практиковалось над ней. — Мы не были уверены, как объяснить тебе положение дел. Ты была так зациклена на мельчайших подробностях той жизни, что помнила здесь. Ты ни о чём другом не говорила. Когда моя мятежная сестра предприняла шаги, чтобы отправиться в путешествие, показалось наилучшим дать делам идти своим чередом. Чтобы ты могла увидеть сама.

— На что я вообще смотрю? — жалобно спрашивает Миранда.

— У меня кое-что есть. — Её Керн выглядит откровенно мятежной, кривя своё лицо-Миранду в безобразную гримасу оттого, что обнаружила: она была и вполовину не так умна, как полагала. Но, впрочем, у бо́льшей Керн корабля всегда было больше вычислительной мощности, чем у неё.

Она наконец нашла след. Зарытый под поверхностью. След человеческого соприкосновения с миром Имира. Слишком недавний, чтобы быть трудом старых терраформеров. След — но не город.

По большей части это элементы и искусственные соединения, легко опознаваемые как рукотворные. Тот род осадка, какого ожидаешь от цивилизации, что построила «Энкиду» и «Гильгамеш» и отчаянно вышвырнула себя в космос, спасаясь от гибели Земли. Спутанный распад пластмасс и редких элементов, которые погода и время не стёрли. Керн анализирует, реконструирует, и в конце концов они выясняют, на что смотрят.

Это место крушения. Судно спустилось и вбилось намертво в сухую имирскую землю. Затем следующие дожди укрыли его грязью, и ещё, и ещё — слои времени, дважды в год. Что могло заржаветь, заржавело, но основная масса судна была неуязвима для любых видов распада, какие мог принести стерильный Имир. И вот теперь оно покоится — приплюснутая гробница. Их приборы недостаточно чутки, чтобы засечь органические останки, но экипаж «Шкипера» уже провёл собственный углублённый анализ. Керн-старшая передаёт им данные. Судно было обитаемо, когда разбилось. Это был тяжёлый грузовой челнок, конструкции, схожей с той, какую мог бы выставить старый «Гильгамеш». Он нёс небольшой экипаж и мечты о колонии.

На земле, когда они уже внизу, смотреть не на что. Дожди начисто смыли с поверхности мира всякий признак того, что «Уршанаби» вообще где-либо приземлился. Лишь приборы стоят свидетелями.

Миранда стоит в самом центре того места, где должно было быть Приземление, и сверяется с теми же приборами. Ни следа города не найти. Если не считать того сиротливого места крушения, человеческие руки не тревожили поверхность этого мира со времён терраформеров — с той эпохи, когда сама Керн была живой и человеком.

— Ты была достаточно травмирована уже тогда, когда верила, что колония, в которой ты жила, — лишь память о том, что было, внутри машины, — говорит ей в ухо Керн-старшая. — Твоя реинтеграция с собой всё ещё стабилизировалась. Мы лишь только-только тебя вернули, после столь долгого срока. Мы не хотели ставить под угрозу твоё благополучие. Консенсус был в том, чтобы дать тебе время.

— Но колония же, — говорит Миранда.

— Никакой колонии не было, — говорит ей Керн-старшая. — Последний работавший челнок с «Энкиду» не пережил вхождения в атмосферу.

Жила-была девочка по имени Лифф. Она выросла на ферме близ Приземления, на Имире, и с ней случались приключения и невзгоды. В одной версии событий она встретила говорящих животных и бросила вызов ведьме — совсем как девочка в сказке.

И, совсем как девочка в сказке, она никогда не существовала. Не могла существовать. Её существование зависело от существования её родителей, которые, в свой черёд, зависели от своих, — и так вплоть до первого поколения, что прибыло в Приземление. Хотя Хеорест Холт и Эси Арбандир, их прародители, и вправду существовали, они умерли, так и не ступив невредимой ногой на Имир. У них не было детей, и они так и не дали начала той наследственной линии, что теоретически привела бы к Лифф.

И всё же вот она — доживает свои дни на Имире, пока не остаётся лишь она одна, снова и снова.

Колонизации Имира никогда не было, и всё же Лифф существует — прямо по ту сторону зеркала. Как призрак, что преследует те живые души, которые позже посетят мир, для которого она так и не родилась и на котором так и не умерла по-настоящему.

Капитан Холт и его отчаянная авантюра разбились и сгорели, старый «Уршанаби» развалился в турбулентности при первом за три тысячи лет глотке дикой атмосферы. Но когда системы челнока отказали и Холт с остальными полетели вниз с неба, незримые руки распахнулись, чтобы их подхватить.

Миранда думала, что теперь всё это ляжет на неё одну — смятение и боль. Но вместо этого Керн — её Керн, Керн-младшая — взрывается:

— Как оно может просто не быть здесь?

— Потому что его никогда и не было, — сухо объясняет Керн-старшая. — Поселение, которое ты описываешь, не было основано. Никто с «Энкиду» не достиг поверхности живым. Можешь вообразить наше замешательство от тех событий, что вы с птицами нам описали и о которых мы узнали в симуляции.

— Но я же встречала Холта, — говорит Миранда. — Когда мы были там, в ранней фазе колонии. И, кажется, в другие времена тоже. — Непрерывности бренчат, сталкиваясь у неё в голове. — Вот только его же не могло быть, так?

— Он был, — подтвердила Керн-младшая. — Всё время объявлялся, ровно как та твоя девочка. Та, что на деле помогла нам тебя вызволить. Два полюса, как я тебе говорила. Был момент, полагаю, когда единственным симулируемым человеческим существом был Холт, и был совершенно точно момент, когда единственным была девочка. Возможно, это сделало их обоих более реальными, чем кто-либо ещё. Когда всё пошло не так и начали проступать трещины, они оба принялись просачиваться к середине с двух концов. — Она потягивает свои — эрзац-Мирандины — руки. — Каша, по сути. Но совершенно определённо там присутствовавшая.

У Керн-старшей нет зримого присутствия — ровно как нет его у невозможно отсутствующего Приземления. И всё же Миранда способна ощущать на себе внимание старой ИИ.

— Он умер, — говорит она. — Он и его экипаж. И, разумеется, все на «Энкиду» рано или поздно. Никто из них не дожил до того, чтобы что-либо основать или построить. Но машина их нашла. И сконструировала их копию — ровно как сделала это со мной.

— Да, — подтверждает Керн-старшая.

Миранда смотрит на младшего члена керновского товарищества, встречая всеобщее отсутствие выражения на этом столь знакомом лице.

— Машина-симулятор, — медленно говорит она, — не записывает события. Она строит предположения. Она прогоняет мысленные эксперименты. Или вот что случилось, когда Холт и остальные прибыли. Она скопировала исходное состояние их всех — Холта, челнок, ковчег. Всю их подготовку и работу. Скопировала на столь нелепом уровне достоверности, что, с точки зрения тех, кто внутри симуляции, не было никакого момента перехода. Они всегда были там. А затем она дала событиям идти так, будто они посадили челнок. До самого конца. Сперва хорошо, потом плохо, а потом… то, что мы видели. Пустой город, Лифф. И затем снова, и снова. Те же параметры — вот всё и идёт одинаково.

— Контроль переменных, — предполагает Керн-старшая, — на атомном уровне. Механистическая вселенная, где даже квантовые события — часть часового механизма. Иначе и быть не может.

— В точности та разновидность вселенской симуляции, разговоры о которой мы всегда терпеть не могли, — горько встревает Керн-младшая, и её фырканье вторится родственным звуком отвращения в ухе Миранды.

— Затем мы вломились, изменили переменные, и всё разлетелось на куски. Так она пыталась восстановить свою временну́ю линию, со всеми этими… — Она думает о помосте и дереве, — неприятностями?

— Мне вот интересно, — тихо говорит Керн-младшая, — нет ли там симуляции поглубже. Что, если это изначальные терраформеры и мир, что они бы создали, доведи они здесь свой труд до конца? Зелёный рай на Имире. — Она знала бы кое-кого из тех мужчин и женщин лично. — А не то… — Долгая, нехарактерная пауза. У живого Человека она была бы для раздумья. У Керн она говорит скорее о зациклившейся подпрограмме, о незавершённом процессе принятия решения.

Миранда садится — прямо там, на пыльную землю. Громадность всего этого для неё чересчур. Не то что Лифф давно мертва, а то, что её никогда не было. Ничего из этого не было. Просто сон в оке чуждой машины, сконструированный ради неведомых целей. И если зарыться вниз под Приземление, под терраформеров, — что найдёшь в её огромном колодце фальшивой истории? Её создателей? Других несостоявшихся колонистов и гостей? Сколько разных Имиров нагромождено друг на друга внутри неё? И сколько ещё других машин есть по всей галактике, засеянных по неведомым причинам и брошенных на их нескончаемые задачи? Её цивилизация могла бы узнать из таких устройств бесконечные тайны — и притом не узнать ничего. Потому что такая мудрость, ровно как и Приземление, может быть сделана из чистой лжи.

— Мы должны что-то сделать, — говорит она.

Керн-младшая смотрит на неё; тот же прохладный взгляд Миранда ощущает и от другой Керн.

— Исследовательские команды уже делают очень многое, чтобы понять машину, — указывает Керн-старшая. Этот мир будет центром усердных изысканий на поколения, целые космические общины будут прибывать, чтобы принять участие, тогда как другие достигнут некой личной точки итога и уйдут. Но Миранда имеет в виду не это.

— Для них, — уточняет она. — Мы должны что-то сделать для них. Для людей Приземления.

— Нет никаких людей Приземления, — говорит Керн-старшая. Судя по выражению, в которое она вдавливает своё заёмное лицо, Керн-младшая тоже к этому склоняется.

— Но они есть, — говорит Миранда. — Мы их встречали. Мы жили среди них.

— Симуляции.

— Если они симулированы с такой достоверностью, что машина способна экстраполировать всю будущую историю колонии — от основателей через все те поколения, которым ещё предстоит родиться, — тогда они люди. Они знают себя людьми. Сознание, подлинная разумность, внутри симуляции.

— Ты не можешь этого знать, — пренебрежительно говорит Керн-старшая. Наступает пауза, в которой и Миранда, и меньшая Керн, условно говоря, оглядываются на неё. — Что? — требует она. — Не можешь. Это резонное утверждение факта.

Керн-младшая медленно произносит:

— Нам троим, в особенности, не следовало бы швырять такого рода камни в чей бы то ни было стеклянный дом.

— А что, если оно хочет, чтобы мы вмешались? — спрашивает Миранда.

Молчание от обеих Керн.

— Машина, я имею в виду. Симулятор.

— У нас нет никаких указаний на то, что оно чего-либо хочет, — говорит Керн-старшая. — Лично я склоняюсь к гипотезе, что то, что мы здесь наблюдаем, с захватом данных и симуляцией, — вероятно, просто некий побочный эффект настоящей цели, к которой мы даже не подступились. Чем бы оно ни занималось, с чего бы этому быть настолько постижимым как желание человеческого масштаба?

— Вот только, — говорит Миранда, а затем вынуждена сделать паузу и переупорядочить свою внутреннюю архитектуру, прежде чем она может изложить им довод. Потому что в голове у неё в тот момент — чудовищное воинство Миранд. Все Миранды, что прожили итерации симуляции, плюс эта маленькая Миранда, что осталась дома. — Вот только, — говорит она ещё раз, — когда мы вошли в симуляцию, мы дали ей новые орудия, и события всё менялись. Она всё пыталась найти, куда нас пристроить. Мы не просто улеглись в единое повествование. Мы были возможностью, набором инструментов. — Думая о Фабиане с тракторами. — Будто она пыталась починить что-то сломанное. И Лифф. Она всё вбрасывала туда Лифф, и Холта тоже. Она сводила Лифф со мной снова и снова. Будто… — Думая о бесчисленных жизнях Приземления — ровно как она сама вмещает множества. Но она к тому же и один человек за раз, доминирующая личность, через которую она переживает мир. Её собственная симуляция, без которой она не могла бы обрабатывать информацию из более широкой вселенной. Почти как Холт и Лифф, те два полюса, были личинами, что машина использовала, чтобы переживать собственную симуляцию. Её органами чувств. Её слепо тянущимися руками. — Будто она хотела, чтобы колония жила. Настоящей жизнью, а не просто умирала снова и снова.

— Это не жизнь, — говорит ей Керн-старшая. — Это никогда не было жизнью. Это была просто… фанатская дописка к жизни.

— Мы все такие. Мы двое, что стоим здесь, и ты тоже. И всякий человек, что загружается или переносится в новое тело. Да и вообще всё это. Мы в той точке, где можем играть всевозможные хитрые игры с умами. Хранить их, и переливать, и тасовать туда-сюда, как в игре «под каким стаканчиком шарик». И всё же мы остаёмся собой — для самих себя. Разве ты не находишь произвольным проводить черту реальности вот здесь? Говорить: «Ты можешь быть реальной, если когда-то существовал живой образец тебя, — даже если теперь ты скопированная и перекопированная версия, сделанная из муравьёв и сырых данных»?

Пауза, и это воплощённая Керн подле неё говорит:

— Это теперь про меня, значит?

— Ты не более реальна, чем Лифф, — говорит Миранда. — У Лифф была субъектность. Лифф тебе помогла. Я не более реальна, чем Лифф. Уж точно у меня нет надлежащего права ни на это лицо, ни на это имя. Она — Лифф в большей мере, чем я — Миранда. И всё же мы принимаем, что я — та, кто я есть, и то же самое с тобой.

Лицо-Миранда у Керн снова обмякло, обескураживающе мёртвое, пока интеллект за ним отступает, чтобы перегруппироваться. В конце концов голос Керн-старшей подхватывает провисшую нить:

— Я не принимаю…

Но тут Керн-младшая её обрывает.

— Птицы сказали кое-что странное. После того как их перелили в новые тела. Мы обсуждали разумность.

— Которой, как они думают, у них нет, — замечает Керн-старшая.

— Птицы говорят, что никто не разумен, — говорит её младший двойник. — Я наконец докопалась до сути их философии. Они отрицают, что они разумны. Но затем они отрицают, что разумны люди. Вот что бывает, полагаю, когда тебя конструируют бихевиористы. Сложные машины на всех уровнях, до самого низа. И одной из прочих вещей, что они включили в эту категорию, была сама симуляция.

— Машина, — поправляет её старшее «я».

— Нет, симуляция. Совокупная сложность всех тех смоделированных человеческих умов.

Керн-старшая издаёт сомневающийся звук, но Миранде приходит мысль — её же слова: «Машина; она делает то, что делаю я». Я — образцово-показательное дитя совокупной сложности. Но это предположение для неё сейчас чересчур. Оно становится ландшафтом — настолько огромным, что его не замечаешь. Она всё ещё хватается за те соломинки, что до этого мгновения были домом, в котором она прожила долгие годы.

Лифф, последнее дитя Имира, которого никогда не было. И всё же реальное. Стоя там, где Приземление никогда не было построено, она ощущает присутствие девочки, будто та прямо по ту сторону зеркала, на самом пороге бытия и небытия. Призрак, которого ещё можно вызвать.

— Если у нас нет здесь долга, — твёрдо говорит Миранда, — тогда что у нас есть вообще? В чём тогда смысл нас?

Она идёт к Готи и Гетли. Изначальные две птицы с самого начала были неотъемлемой частью команды по изучению машины, и две их извлечённые копии встроились туда как влитые. Даже сейчас они ныряют туда-сюда в симуляцию, картографируя её структуру. Это виртуальная работа, но почему-то она всё равно воображает их летящими над Приземлением — чёрные крылья в серебряном зимнем небе.

Они могут вполне вразумительно рассуждать о работе — не поодиночке, а как единое целое. Раздели их — и Готи может рассуждать о том, с чем они столкнулись, ни разу не соединив точки в какой-либо вывод или смысл. Тогда как Гетли может умно отталкиваться от любого положения, что она перед ним ставит, но совершенно не способен ничего затеять сам. Сведи их вместе — и они, кажется, становятся личностью, более чем способной обсуждать предмет разговора. При этом одновременно отрицая собственную личностность.

На одном из других кораблей, что прибыли помочь в изыскательском деле, была на борту целая община Врановых Рурка. Ещё тридцать шесть птиц, что, возможно, означает восемнадцать отдельных умов. Коллективно вся их стая стала универсальным инструментом для измерения и исследования внутреннего мира машины внизу.

Она спрашивает Готи и Гетли, есть ли ещё какой-нибудь экземпляр её там, внизу, что портит симуляцию всем и каждому. Что его снова и снова линчуют, что он скачет сквозь фальшивую историю, как метко брошенный камень. Впрочем, свою работу они сделали хорошо, обособив её от бо́льшего узора колонии Приземления. Извлечение не оставило ничего от неё внутри той сфабрикованной непрерывности. Приземление вернулось к своему изначальному ходу — от Холта вплоть до Лифф, а затем петлёй обратно к началу. Устойчивое и обречённое.

— Мне нужна информация, — говорит она им. — Мне нужен план.

У Готи есть информация. Гетли помогает ей с планированием. Она работает с ними и время от времени смотрит в их острые чёрные глаза и рассуждает о том, что происходит внутри них и между ними. И она задаётся вопросом — с этим примером, распахнутым перед ней, — почему она и о себе самой не задаётся тем же вопросом чаще. Почему все не задаются.

В конце концов она приносит своё предложение остальному флоту, потому что чувствует: если ей удастся это осуществить, то это хотя бы избавит её от этих грызущих сомнений насчёт собственной реальности. Она сравняет игровое поле.

Отпор идёт колоссальный, почти от всех. Отчасти это логистика, но по правде логистика не была проблемой для их культуры уже целую вечность. Они могут беспрепятственно входить в анабиоз и выходить из него; они могут загружать сознание в новые тела или записывать его в бессмертную чуждую генетическую линию. У них есть вся энергия, какую способна дать местная звезда, и ресурсы всех планет системы, из которых можно черпать. Постижения портиидов позволяют беспрепятственно передавать знание и опыт. Нодианская ксенобиология выполняет ту же функцию для целых личностей. Время перестало быть ограничителем для их цивилизации — или, по крайней мере, они расширили свой охват будущего экспоненциально. Пока что-то удерживает их коллективный интерес, всегда найдётся кто-нибудь, кто подхватит провисшее и продолжит работу. Но что поглощает их внимание — так это этический элемент.

— Кого мы вообще спасали бы? — Это Керн, одна из бо́льших Керн, выступающая в роли обвинителя. — Внутри симуляции несколько поколений колонистов — от основателей до этого твоего последнего ребёнка. Они являются теми людьми, что они есть, лишь благодаря той среде, в которой развивались, и другим особям, что определили их жизни. Ровно как ты не можешь по-настоящему спасти вид, не сохранив его экологию и среду, так ты не можешь спасти особь, не сохранив всё, что её окружает. Или ты предлагаешь просто заново воссоздать их обречённую историю на планете — последний раз, и по-настоящему? Заставить их всё это разыграть, а потом вымереть, как в какой-нибудь безвкусной исторической реконструкции?

Миранда сидит в «Шкипере», но она также стоит перед аудиторией из нескольких сотен заинтересованных сторон. Она пришла вынести своё предложение большинству, потому что в одиночку ей это не осилить.

— Я думала о своём опыте внутри симуляции, — говорит она им всем, пока уклоняясь от вопроса, потому что ей нужно их разогреть. Её история обошла весь маленький флот. Она изрядная знаменитость. Она побывала там, где не бывал никто. Есть те, кто хотел бы ей подражать, но консенсус был в том, чтобы объявить симуляцию закрытой зоной и сохранить её целостность. Хотя те, кто продавливал это решение, сочли бы себя её союзниками, Миранда не уверена, что согласна.

— Всё пошло не так множеством способов, когда нас добавили в смесь. — «Нас», имея в виду её собственное внутреннее «мы», но и Готи с Гетли, и Керн. — Но пошло по-разному. Оно всё шло по-разному, в зависимости от того, куда симуляция нас помещала. Мы были небывалыми элементами. И я всё гадала, почему она всё меняла местами. Будто мы дали ей силу, какой у неё никогда прежде не было. Возможность изменить судьбу своего творения.

— Домыслы, — пренебрежительно говорит Керн. Миранда обводит внутренним оком лица тех, кто в аудитории, пытаясь уловить их настроение.

— У меня есть лишь мой собственный опыт, но я помню, каково это было на Ноде, когда были лишь Мы и память о том, чтобы быть человеком. Как мы пытались это воссоздать и терпели неудачу снова и снова, потому что были лишь Мы. А затем как нас от этого спасли — все вы. — Имея в виду ту бо́льшую культуру, частью которой все они являются. — Ввод других, раскрывающий вселенную.

Поднимаются бесчисленные возражения. Сперва люди чувствуют, что им вообще не следует предпринимать никаких подобных шагов. Затем, после того как она начинает их изматывать и обращать в свою веру, дело сводится к тому, как она вообще могла бы решить, кого спасать. У них колония с историей, охватывающей столетия. Скажем, они воссоздают Холта и изначальных колонизаторов, воплощают их в физические тела и дают им заниматься своей колонизацией Имира. Да, с небольшим толчком и кое-какой помощью они могли бы преуспеть. Но поколения, что придут после них, не будут теми людьми, которых Миранда помнит по симуляции. Родятся другие дети, другие события сформируют другие умы. И то же касается любого стартового снимка колониальной жизни. Некоторые возражающие говорят, что нельзя спасти то общество, что выросло на Имире. Потому что это общество — четырёхмерная, взаимосвязанная и совершенно вымышленная колония, что расцвела в воображении чуждой машины. Но Миранда отвечает, что им и не нужно её спасать, потому что она всё равно будет там — расти и умирать вечно.

— Подумайте об этом, — говорит она им. — А теперь подумайте, что бы мы сделали, найди мы где-нибудь тюрьму с реальными людьми внутри, что заперты и подвергаются мучениям — вечно.

— Но они не реальны, — говорит Керн-в-роли-обвинителя. — Они даже не память. Они воображение.

— Они так же реальны, как кто угодно, — вот позиция, с которой Миранда не сдвинется. Она даёт им одну из старых цитат, что Готи для неё раскопала. Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь.

— Есть кое-что, что мы можем сделать, — говорит она им. — Сценарий минимального вмешательства, что не потревожит ничего иного. Пробный случай, если угодно. «А что, если?» — без последствий. Мы начнём с конца. — Она видела тот конец и испытывает отчаянную потребность вмешаться там. У неё есть ответственность — учительницы перед её последней ученицей. Она может спасти Лифф. Миранда может скопировать симуляцию ума Лифф в пустое тело — ровно как они сделали, спасая саму Миранду. Затем она может объяснить Лифф всё, что случилось, за сколько бы времени это ни заняло. К тому времени Лифф станет Человеком. Натурализованной в этой их безумной культуре-мозаике, гражданкой галактики. А затем…

У Лифф будет своё мнение о том, что делать со всем остальным — с долгой и сфабрикованной историей Имира вплоть до основания. С её дедом, который никогда не был её дедом. Со всем этим. Она будет послом с той стороны зеркала, и Миранда ей уступит.

Пока она говорит, она чувствует, как настроение в виртуальной комнате смещается в её сторону.

Позже кое-кто приходит её навестить — гостья с огромного, построенного Осьминогами судна, что доминирует над их маленькой орбитальной общиной. Миранда даже не осознавала, что эта женщина с флотом. А физические визиты — редкость, при таких-то расстояниях и лёгкости виртуального общения. Но вот кое-кто, кто дал себе труд перебраться на «Шкипер».

Миранда изучает лицо, видя морщины и складки, что оно накопило за долгие годы, даже редкий шрам. Время всё-таки тебя нагоняет. Удивительно многие — из всех видов — в конце концов решают ему поддаться. Люди по-прежнему умирают, просто по большей части они делают это с достоинством и под контролем, когда сделали всё, что хотели. Это необязательная стадия жизненного цикла, только по собственному выбору. Сущность, что лежит в основе Миранды, — на деле единственная, устроенная так, чтобы жить вечно, и это следствие того, что она всегда может примерить новые личины, провести целые жизни в личинах и телах тех, кто вокруг неё. Она — культурная пиявка, бессмысленная без общества, в которое зарылась, и потому она проводит своё время, пытаясь ему отдавать. Что несёт в себе больше чувства долга, чем паразит, в конце концов?

Женщина перед ней позволила себе состариться изящно, и, возможно, это предвестие того самого последнего шага. А может, она перенесёт свой ум в новое тело — или во что-то совсем иное. Уж во всяком случае, в прошлом она была достаточно охотной до приключений, чтобы пожертвовать свою личность чуждому паразиту.

И всё же Миранда помнит, каково это было, когда она была просто Мирандой, столкнувшейся с множественностью иных «я». Она ждёт, настороженно, чтобы увидеть, что сделает эта пра-Миранда.

— Мне понравилось то, что ты сказала, — говорит Миранда-оригинал своему подобию. — Это достойный проект. Я хотела с тобой встретиться — увидеть… — Глаза обшаривают эту более молодую копию собственного лица. — Я много о тебе думала, после дарения. Там, снаружи, за неведомо каким делом. Когда я услышала тебя здесь, мне захотелось прийти и посмотреть, кем ты стала. Я тобой горжусь. Ты совершила нечто великое.

Миранда раскрывает рот для вежливой благодарности, но вместо этого в ней поднимается нечто иное. Некая глубоко зарытая часть её существа, к которой она никогда прежде не прикасалась. Глубина чувства, взращённая в ней долгим, раздробленным заточением в симуляции, рождённая из смертей, что она пережила, из тягот, что она видела, из связей, что она завязала. Лишь в этот миг она осознаёт, что то, что они извлекли из симуляции, было не тем человеком, что в неё вошёл. Да и как могло бы быть? Симуляция отвела ей роль учительницы, но по правде она провела своё время, учась.

— Ты… — выдавливает она. — Я лишь сделала то, что сделала бы ты. Я просто… была тобой, пока тебя не было. Я старалась изо всех сил.

Миранда смотрит на неё, моргая, что-то сдерживая.

— Я… не знаю, — тихо говорит она. — Я слышала, как ты говоришь, и… ты сказала всё то, что мне хотелось бы сказать. Правильные вещи. Смелые вещи. А поначалу никто не хотел ничего из этого слышать. Не думаю, что я смогла бы их сказать. Я лишь знала бы, что их нужно сказать, и надеялась бы, что у кого-то ещё хватит смелости. Так что в конце концов ты была не хорошей мной. Ты справилась лучше меня. Ты была той мной, какой мне хотелось бы быть. Той мной, что нам была нужна. — За её улыбкой — боль, которую Миранда-копия может в точности воспроизвести изнутри. Гордость, и печаль, и радость.

Кончается тем, что она обнимает старшую Миранду, чувствуя себя частью семьи, — пусть даже реальность больше похожа на матрёшку или на рак, неожиданно объявленный доброкачественным.

Мы изучаем жуков.

И всё остальное.

Оказывается, жуки были важны. Потому что они были частью большего целого. Всего того, что вносит вклад в разворачивающуюся последовательность событий, что в конце концов даёт начало девочке, известной как Лифф.

В симуляции, во всяком случае. В реальности — не так чтобы.

Для нас нет различия. Мы можем анализировать наш опыт того, что они зовут реальным, и того, что здесь, внутри, — и никакой существенной разницы нет.

Возможно, потому что, хотя воспроизведение может быть грубее подлинника, наша способность различать огрублена так же. А мы не тот вид, у которого особенно развито чувство вкуса, так что жуки остаются вкусны что так, что этак.

К этому времени мы накопили целую библиотеку знаний об имирской колонии-которой-не-было. И многие из нашей родни помогают, но мы были первыми. Мы прожили все те вариации на тему, вызванные внедрением Миранды.

Она всем твердит, что это было потому, что её присутствие всё ломало, но, по-нашему, она чересчур горячо оправдывается.

По-нашему?

Ну, если по-моему, Готи, то, значит, по-нашему обоим. Так оно и работает. Что Миранда на самом деле думает в глубине души — так это что симуляция её использовала. Пыталась найти способ изменить судьбу той колонии, которую вообразила. Потому что она машина, сколь угодно сложная, и ограничена заданной причинностью. Но Миранда думает, что симуляция приветствовала тот сбой, что она вносила, а не страдала под ним. Что, спору нет, для неё удобная мысль, но тем не менее любопытная. Это открыло бы дверь к некоего рода взаимодействию с симулятором. Это означает, что нам есть что ему предложить. В обмен на…

Знание. Новые, блестящие штуковины. Мыслители получше нас подмечали, что, когда достигаешь этого уровня цивилизации изобилия, остаётся либо вечно упиваться собственными излишествами, либо искать новизну. Знание и понимание — венец на вершине иерархии потребностей, то, чего никогда не бывает вдоволь.

— Мы готовы? — спрашивает Миранда. Две птицы склоняют к ней головы набок. Или, в её мысленном взоре, склоняют. Она уже отделена от тела, что населяла, готова к внедрению.

Врановые составили карту симуляции, используя свою уникальную склонность к исследованию и анализу. Они готовятся к долгожданному возвращению в мир, что живёт так огромно в её воспоминаниях — и больше нигде в реальном мире вовсе. Будто она когда-то, давным-давно, ступила сквозь волшебную дверь, ещё будучи ребёнком, и всю жизнь провела, пытаясь вернуться в то место.

«Готовы» — весьма субъективный термин. Бываем ли мы вообще по-настоящему готовы?

Я готов.

Ну, тогда, полагаю, и мне придётся быть. Миранда II, возвращается на Имир.

На сей раз с тем, что раньше называли привилегиями модератора, — чтобы она не забыла, кто она и что делает.

И мы здесь, чтобы её встретить, как духи-фамильяры. Давненько нас тут не было — за поеданием этих жуков. По мне, это немало возни ради одного маленького человека.

Это потому, что тебе недостаёт перспективы. Считай это доказательством осуществимости. Потому что настоящая беда экономики, основанной на знании, в том, что знаешь: как ни старайся, бо́льшая часть информации во вселенной уже растворилась в энтропии ещё до того, как ты вообще эволюционировал. Так много утрачено, чего мы никогда не узнаем. Общества возвышаются и падают, и всё имеет конец. Даже затянувшееся пребывание, которым наслаждается наша собственная долгоживущая культура, не может длиться вечно. Но прямо здесь у нас есть капсула времени, что сохранила информацию неведомо из скольких прежних эпох. И она ставит с ними опыты, создавая живые, четырёхмерные миры на основе тех карт, что ей сдали в начале, и того, как была подтасована колода. Машина, чтобы обмануть время и судьбу.

Может, однажды мы построим свою собственную.

Может, мы её уже построили.

Довольно домыслов. Миранда ждёт.

Жила-, снова, — была.

Лифф. Опустелые улицы. Последние дни Приземления. Горький конец всех человеческих притязаний на мире, что они назвали Имиром. Даже и не это. Сон машины — о колонии, что могла бы быть и могла лишь потерпеть крах. Вся эта знакомая территория, рассказанная многократно. Лифф, что роется по обобранным улицам разрушенного города, выковыривая последние несколько жучиных личинок, последние стойкие сорняки. Что варит суп из кожи. Что угодно ради ещё нескольких калорий, чтобы отсрочить конец. Лифф, что собирает хворост, потому что зима пришла, а ей не удаётся заставить работать ни один из генераторов. Жечь вещи — единственный способ, каким она может согреться. И жечь она будет почти что угодно. Есть лишь одна вещь, которую она чтит как святыню. Это книга о невозможных вещах и о доблестных девочках, что торжествуют над невзгодами своей смекалкой и умом. Она всё высматривает ту возможность, где какая угодно смекалка могла бы вытащить её вот из этого. До сих пор та так и не явилась.

Она выходит на то, что некогда было центральной площадью Приземления, дрова под одной рукой, книга свисает, как кукла, с другой руки, — но она не одна. Две женщины, и ей кажется, что она должна бы их знать. Никогда не встречала, но, может быть, они были в некоем сне, что ей однажды приснился. Невысокая, тёмная женщина, что могла бы родиться на Имире, но носит одежду, как на изображениях Основателей, будто явилась из космоса; высокое, бледное существо, чья надменная повадка прямо-таки вопит: Ведьма.

Она роняет доски с грохотом. Страх цепляет её крючком, и она знает, что должна бы бежать, но прямо сейчас в Приземлении буквально не к чему бежать. От врагов, что у её горла, не спастись поворотом скорости. Голод в конце концов всегда тебя настигнет.

— Вы Секкеры? — требует она у них. Инстинкт заставляет её схватить палку, готовую защищать честь Приземления. — Вы Стражи? — Потому что кем ещё они вообще могли бы быть, эти двое? Затем она осознаёт, что на самом деле ей всё равно, каков ответ на любой из этих вопросов. Она вышла за пределы такого рода философской головоломки. — У вас… У вас есть что-нибудь поесть. Пожалуйста. — Она отбрасывает палку. Чего бы она, в конце концов, добилась?

Та из двух женщин, что пониже, опускается на колени и протягивает ей руку.

— Есть, Лифф, — говорит она. И если чудо, что она знает имя девочки, то и вполовину не такое чудо, как еда прямо сейчас. — Ты пойдёшь с нами? У нас есть еда, и тёплое место, и вся помощь, что тебе нужна. Пожалуйста, Лифф. Меня зовут Миранда. Мы хотим тебе помочь.

Выражение на лице бледной женщины не наводит ни на что подобное. По её виду, всё это дело — досадная докука. Однако Миранда протягивает ей руку, и Лифф осторожно приближается. У неё возникает ощущение чего-то необъятного и незримого, что сосредоточивает всё своё внимание на этой маленькой виньетке — их троих.

Когда она берётся за пальцы Миранды, это как будто огромный безмолвный колокол звонит по всей планете.

Внезапно Лифф наполняется чувством надежды. Слова сами собой приходят ей на ум.

Может быть, на этот раз, думает она, всё будет иначе.

Много позже, после множества неудач.

Миранде пора уходить.

Она провела много времени над Имиром, в изучении. Хотя корабли постоянно отделяются и улетают, община лишь разрослась. Вселенная необъятна, но самоцветов вроде этого в ней немного. Молва расходится, и люди всё прибывают, чтобы начать своё собственное неинвазивное изучение того, что там, внизу. Быть может, она вернётся, поколения спустя, и посмотрит, что ещё они раскрыли.

Пока же, впрочем, она чувствует потребность в новых пастбищах. Там, снаружи, целая уйма вселенной. Приходят вести от её раскиданной по свету родни о других звёздах и других мирах. Родственные машины обнаружены — по следам, откопанным на Имире. Или, быть может, нечто совершенно иное, ещё отпечатки разумной жизни, что была стара задолго до того, как даже Аврана Керн впервые открыла глаза. Нарождающиеся биосферы, что лишь начинают тянуться к пониманию. Жизнь, различие, перемена. Всегда есть что-нибудь новое, что можно увидеть. Миранда уходит — и всё же, разумеется, Миранда остаётся. Потому что ей не приходится связывать себя обязательством. С новым пустым телом и толикой переливания она может продолжать быть частью имирского изучения, одновременно расточая себя по всей галактике.

У неё есть корабль. Порция и Фабиан тоже путешествуют, вместе с одной Готи и одним Гетли. Пол остаётся на месте, всё сильнее вдохновляясь внутренней жизнью симуляции, — как и Джодри с Бьянкой. Вместо них у Миранды будет новый спутник в странствии.

Их кораблём будет ещё один податливый портиидский корпус, вмещающий вездесущую Аврану Керн. Он отпочковался от «Шкипера», и два судна сейчас брюхо к брюху, на самой грани разделения. Разглядывая на экранах сдвоенное судно, Миранда поворачивается к своей новой спутнице. Ей хочется сказать: Ты уверена, что готова к этому? — но такие разговоры исчерпаны, вместе с самыми что ни на есть тщательными психологическими оценками. И более того: это ум, что наконец-то её впустил. Она может заглянуть в это лицо перед собой — такое знакомое по всем тем поворотам стекла внутри симуляции — и обнаружить его отражённым внутри себя, закодированным в её клетках. Друзья, которых мы завели по пути, были внутри нас всё это время. Разумеется, Лифф готова. Миранда знает это так же хорошо, как и сама девочка.

Лифф, в комбинезоне, повзрослевшая на несколько лет, на пороге взрослости, с множеством отроческих историй, сложенных внутри неё. Ветеран серийного культурного шока. Ей потребовалось много времени, чтобы обжиться настолько в теле, что они для неё вырастили, — которое могло быть лишь приближением к тому симулированному «я», что она некогда знала. Теперь в её лице много знания, а не широко раскрытая вопрошающность ребёнка, которым она когда-то была. Знание и боль, что вместе идут на то, чтобы составить опыт. Миранда, во всех своих многих обличьях, зашла очень далеко, но Лифф проделала весь путь из совершенно другой страны — с той стороны зеркала. Кто же тогда — больший исследователь?

Впрочем, прежде чем они отправятся, есть одно последнее дело с Имиром — домом Лифф, которого никогда не было.

Миранда и Лифф возвращаются в симуляцию. На сей раз Лифф возвращается как ведьма, с привилегиями модератора на месте. И это очень кстати, потому что она намерена вызвать величайшего из всех призраков.

— Я всегда ощущала его там, снаружи, — говорит она Миранде. — Ночью — пуще всего. Будто ему нужно было, чтобы люди спали и видели сны, прежде чем оно могло быть. Я, бывало, воображала, как оно бежит меж деревьев. — Они снова в разгаре расцвета Приземления, когда леса тёмны и богаты. Когда тени под деревьями могли бы быть населены чем угодно, даже волками. — Но в то же время оно было деревьями, и холмами, и… всем. Ты не могла его увидеть, потому что оно было всем, на что ты смотрела.

Теперь она прошла мимо фермерского дома, что был бы её домом, будь тут дом и будь тут она сама. Она стоит с той полосой открытой земли между ней и началом деревьев. Миранда занимает пост у её плеча, всё ещё не вполне уверенная, что может произойти. Она видела загромождённые вороньи гнёзда данных Готи и Гетли на этот счёт, что вычерчивают контуры того дополнительного влияния, которое, как они настаивают, там есть.

— В древних, первобытных культурах, — раздаётся голос Керн у неё в ухе, — олицетворяли решительно всё. Богов, и святых, и genius loci. Ни камня, ни водопада, ни дерева, что не имело бы некой сущности, притязающей на него.

— Бог-покровитель Приземления — это ты хочешь сказать?

— Одновременно возникающий из сложной сети вычислений, какой является симуляция Приземления, и питающий её обратной связью. Источник тысячи несостыковок и совпадений, что птицы выудили из нашего пребывания здесь, пока мы искали тебя. Что сводил вас с Лифф, что таскал меня туда-сюда. Все эти новые орудия, что мы ему дали. Как нечто, что пытается пробиться из яичной скорлупы. Не машина, а некое «я», принадлежащее самой симуляции. Совокупность всех тех сложных взаимодействий как сущность сама по себе — колония, а не муравьи.

Внутри деревьев что-то движется. Нечто необъятное — слишком огромное, чтобы укрыться в этой ограниченной тьме, будто смоляные тени деревьев — это пустота столь же великая, как космос.

— Может, мы заходим слишком далеко, — говорит Миранда, но у Лифф протянута рука, будто тьма подбежит рысцой и обнюхает её пальцы. Будто она его знает, а оно знает её.

Миранда не может знать, способно ли оно знать. Понимает ли оно, что́ оно есть, и что́ есть Лифф, и что́ есть эти его гости извне самого себя. И, быть может, оно не явится на зов девочки. Быть может, там нет вообще никакой разумности, а птицы просто впустую строят гипотезы. Или, быть может, они вот-вот совершат первый контакт с несказанно чуждым сознанием на его собственной родной почве. Внутри его собственного ума. Оно, может статься, так никогда и не станет тем, с чем она может говорить, или что может понять, или чем может быть. Но, если оно — нечто, большее, чем сумма его многих частей, тогда они вот-вот покажут ему, что есть что-то за пределами его собственной сложности. Они вот-вот представят его более широкой вселенной.

Она помнит, когда люди сделали это для неё. Это не то чтобы предприятие, свободное от риска. Но оно того стоит, чувствует она, в долгосрочной перспективе.

У Лифф перехватывает дыхание. Она что-то увидела, быть может. Ощутила приближение волка, что глотает солнце лишь потому, что всегда был замкнут в себе, как чёрная дыра. Ничто из него не ускользало — пока он не позволил Миранде уйти. Пока, через Лифф, он не поспособствовал этому уходу.

Теперь Лифф уходит, но, прежде чем уйти, она хочет попрощаться. И, внутри той первозданной тьмы, открываются глаза, и нечто приближается.