Мальчишка стоял позади матери, прижавшись плечом к машине, и держал устройство обеими руками, наставив объектив на меня и на труп своего отца у моих ног. Князь Юсупов распластался в грязи, и задранный к серому небу подбородок его так и остался перекошенным от страха и гнева. Полоса стали в моей ладони ещё держала прямую форму, с острия медленно капала кровь.

Ярость не схлынула, она колотилась в висках тяжёлым ровным пульсом, требуя выхода. Поверх неё, не дожидаясь, пока она уляжется, стелился холодный расчёт. Магофон в чужих руках не давал забыть, во что мне только что обошёлся последний удар, и думать приходилось быстро.

Первая мысль родилась про размах случившегося. Глава Бастиона зарубил суверенного князя на его собственной земле, в его же поместье. Вторая мысль, спокойная и злая пришла следом: переиграть не получится. Запись разлетелась, достигнув, вероятно, тысячи глаз, её не отозвать и не подменить.

Глупый порыв отнять и разбить проклятый артефакт я придавил ещё до того, как он набрал силу. Толку ноль. Выдрать же камеру у перепуганного ребёнка на глазах у всей страны означало одно — собственными руками поставить завершающий штрих на тот портрет тирана и маньяка, который мне так старательно лепили враги. Назавтра в газетах меня ждали бы статьи в духе «Запугал и обокрал — Архимагистр ограбил молодого сироту».

Однако дело даже не в этом, если мальчишка снимал с самого начала, а похоже, что так, то на плёнке зачинщиком выходил не я. Юсупов душил жену у меня на глазах и первым попытался убить меня с помощью криомантии, а сына, судя по пролому в стене, приложил ещё раньше. На это я и ставил, оставляя камеру в покое: такая запись меня скорее прикрывала, чем топила, и ломать её было бы дуростью.

Я отвёл глаза от объектива и оставил мальчишку в покое. С этой записи начнётся битва за то, кто я в чужих глазах: спаситель чужой семьи или зарвавшийся убийца, которого пора сообща укоротить на голову. И решится она не на мечах, где меня не одолеть, а в чужих головах, где против меня сыграет любой промах.

Светлана стояла у борта моего внедорожника, куда её отвели гвардейцы, и прижимала к себе троих детей: совсем юных девочку и мальчика, а также того самого подростка с магофоном. Лицо у княгини было без единой кровинки, губы тряслись, и при этом в глазах её не стояло ужаса, которого я ждал у женщины, увидевшей реалии жестокой схватки и смерть мужа. Вместо него сияло облегчение. На тело мужа она смотрела так, словно никак не могла поверить, что он мёртв.

Младший мальчишка, лет шести, уткнулся ей в бок и подвывал в голос. Девочка, напротив, замерла ни жива, ни мертва. Тот, что постарше, с магофоном, стоял оцепенело и снимал на одних рефлексах, потому что не знал, что ещё делать руками.

Что тут было сказать, я не знал. Да и как утешить мальчишку, который минуту назад видел, как я зарубил его отца. Весь ужас сложившейся ситуации он ни за что бы не смог охватить. Для него я был не спасителем, а убийцей, пришедшим в его дом.

И всё же я опустился перед ним на корточки, чтобы не нависать сверху горой, и заговорил не мягко, мягкости он бы от меня не принял, а ровно и веско, вкладывая убеждённость в свои слова.

— Всё кончилось. Никто больше не тронет ни тебя, ни мать. Слышишь меня?

Рёв не унялся, но захлёбываться он перестал. Поднял на меня мокрые глаза, и в них было намешано столько всего разом, что я не взялся бы и разбирать: страх передо мной, облегчение, растерянность ребёнка, у которого только что разлетелся на куски весь его мир, плохой ли, хороший. Пусть разбирается потом, когда подрастёт. Сейчас довольно и того, что притих.

Я выпрямился и поверх детских голов поймал взгляд Светланы.

— Вы и дети с этой минуты под моей защитой, — добавил я ей.

Она не ответила, лишь сглотнула и кивнула, прижимая мальчика с девочкой крепче.

Краем глаза я поймал движение в проломе стены поместья — старший сын. Судя по разнесённой перегородке и по тому, в каком виде он из неё выбирался, приложили его крепко и совсем недавно. На ногах он держался нетвёрдо, его покачивало, по виску ползла кровь, а смотрел он на мёртвого отца широко раскрытыми глазами. Потом перевёл взгляд на меня.

Отец, минуту назад едва не зашибивший его насмерть, теперь и сам валялся в грязи. Будь парень попроще, он бы украдкой переводил дух, а на меня, оборвавшего расправу, смотрел бы хотя бы без злобы. Ничего такого в этом взгляде не было. Стояла в нём тёмная, вязкая муть, и благодарностью там и не пахло. Что творилось в парне, я угадывать не лез, а вот то, что взгляд этот ещё аукнется, и аукнется скверно, понял сразу. Видал я такие надломы прежде… Сейчас, впрочем, я мало что мог сделать, и отложил эту проблему на потом.

Потом наступило быстрее, чем хотелось бы.

— Прохор Игнатьевич! — гвардеец у ворот шагнул ко мне, не сводя глаз с дороги. — С востока приближаются вооружённые силы. Много.

Я уже и сам слышал. По просёлку к усадьбе подкатывал низкий гул моторов, и над ним стелилась пыль. Армия Белгорода, основные силы, не та домашняя охрана, что мои люди уже скрутили и уложили мордами в землю у крыльца. Десятки бойцов, и среди них маги, и катили они сюда защищать своё княжество, а въезжали в ситуацию, где чужой правитель с горсткой бойцов стоял над трупом их государя. Иначе как нападение, воспринять это было невозможно.

Я взвесил всё за один удар сердца. Расклад выходил поганый. Архимагистр я или нет, а на чужой земле, с пятью бойцами против массы солдат, любая стычка кончилась бы свалкой и трупами. Да, чужими трупами, но каждый убитый белгородский солдат обернулся бы тем самым весомым поводом, которого только и ждут известные мне недоброжелатели. Грубая сила тут была не оружием, а капканом. Накрыть их всех Императорской волей?.. Это не панацея.

Гвардейцы подобрались, рассредоточились, я почувствовал, как один из них вытащил из кармана алхимический стимулятор, готовясь выпить. Машины вылетели на двор, заскрипели тормоза, из них горохом посыпались люди в одинаковых тёмных бронежилетах. Старший, грузный мужик с пегой бородой, выхватил взглядом тело хозяина в грязи, и лицо его пошло пятнами.

— Открыть ого…

— Стойте!

Голос принадлежал Светлане, что отделилась от машины, оставив детей, и вышла вперёд, между мной и наступающими солдатами. Спина прямая, подбородок поднят. Её всё ещё била дрожь, но сквозь неё проступала нежданная твёрдость, и наступавшие встали, будто наткнулись на стену.

— Опустите оружие! — приказала она, и пегобородый осёкся на полуслове.

Её здесь знали. Жена их князя, теперь вдова, хозяйка Ракитного, та самая безупречная княгиня с отточенной улыбкой, которую они десятками лет видели по правую руку Николая. Слушать её они были не обязаны, но приказывать им больше было некому. Хозяин отправился на свой последний суд. Наследник держался за стену, размазывая кровь по лицу.

— Я ваша княгиня, и всё, что тут случилось, видела своими глазами, — продолжала Светлана, и голос её крепчал с каждым словом, будто она сама дивилась, что он не ломается. — Николай искалечил Петра. Меня душил, при детях, на глазах у всей страны. Тихон лежит мёртвый, — она перевела дыхание, и дальше пошло ровнее, твёрже. — Князь Платонов нас спас. Не будь его, лежать бы тут мне, а не моему мужу. Опустите оружие. Я вам приказываю!

Дружина встала. Пегобородый растерянно глянул на тело, на княгиню, на меня, и рука его, тянувшаяся к автомату, опала. По рядам прошло искреннее замешательство. Эти люди боялись хозяина больше смерти, а хозяина не стало, и пустоту разом заполнил голос той, кого они привыкли игнорировать. Кто-то опустил ствол. За ним другой. Стычка погасла, не успев разгореться.

Я смотрел на спину княгини, и в голове рождался вывод, которого я не видел ещё минуту назад. После случившегося Белгород не примет чужого завоевателя, сколько штыков ни выставь, а её послушались с одного слова. Значит, и на трон сажать надо её. Сама она до этого, похоже, ещё не додумалась, но это уже моя забота.

Следом я приставил двоих гвардейцев к Светлане и детям, приказав им держаться рядом неотлучно. Белгородских бойцов нельзя было разоружать в открытую, чтобы не спровоцировать новый конфликт, но и упускать их из виду не стоило. Пусть стоят под присмотром, пока не передумали. Тело Юсупова отнесли на ледник. Брось я его посреди двора, и враги завтра же раздуют байку про глумление над покойником. Петра отправили под охрану: без демонстративных цепей, однако и без единой лазейки, через которую он мог бы ускользнуть. Оставалось связаться с Угрюмом, поднять Коршунова и вызвать подмогу.

Я обвёл двор последним взглядом. Всем, кто противостоит моей реформе, я только что своими руками вручил мученика. Живой Юсупов после сегодняшних дебатов стал для них знаменем никудышным, изверг и самодур, каких поискать. Мёртвый, зарубленный чужой рукой на глазах у всего Содружества, на эту роль подходил куда лучше. Крестовый поход против эгалитаризма теперь повести проще простого, и оратор из мёртвого князя выйдет куда убедительнее живого.

Запись младшего Юсупова ушла в Пульс кусками и начала расходиться по миру, как круги по воде от брошенного камня. С каждым кольцом ставка делалась крупнее, а лица, склонявшиеся над экранами, холоднее.

В родовом особняке на окраине Белгорода глава одного из крупнейших местных родов отсмотрел запись до конца дважды, не отрываясь, и поймал себя на том, что думает не о смерти. Сюзерена он не оплакивал, мёртвый Юсупов занимал его меньше, чем пустое кресло, оставшееся после него. Наследник опозорен на всю страну, отец прилюдно от него отрёкся, союзников у мальчишки нет. Вдова — никто, тихая тень при покойном муже. Аристократ отставил недопитый чай, побарабанил пальцами по столешнице и прикинул, как отреагирует Боярская дума, если поднять вопрос о выборах новой династии.

Покойник ещё не остыл, а первые рода Белгорода уже прикидывали, на сколько персон накрывать поминки и на сколько — выборы. В хорошем хозяйстве одно от другого не отделяют.

В деревнях вокруг Ракитного запись смотрели с совсем иным чувством. У селянки в избе собралась половина двора, передавали друг другу единственный на всех магофон старой модели, и испытывали люди при этом не радость, а оторопь. Страшного хозяина, который год за годом гнул их в дугу и засевал поле над безымянными могилами, свалили на глазах у всего света, и это оказалось возможным. Кто-то крестился. Старуха в углу беззвучно шептала, утирая глаза концом платка. И ни один из них не назвал бы потом владимирского князя завоевателем. В их памяти он оставался не захватчиком, а тем, кто избавил их от бешеного зверя. К такому клевета не липла.

Второе кольцо разошлось по всему Содружеству, по тем, для кого случившееся было не бедой, а удачей.

В Брянске княгиня Одоевская досмотрела запись с лицом неподвижным, как стоячая вода. Платонова она ненавидела давно и люто: за двоюродного брата, что гнил у выскочки на каторге. Она предлагала выкупить того за значительную сумму, но молодой выскочка отказал. Сквозь эту застарелую злобу пробивался трезвый, холодный вывод. Юсупов из её коалиции выбыл, отмывать его было незачем и невозможно. Зато сами обстоятельства его смерти хорошо ложились ей в руку, превращаясь в оружие, какого ей с покровителями давно не хватало. Не Юсупова теперь стоило защищать, а бить в прецедент. Безумный завоеватель режет независимых правителей в их собственных столицах, сегодня одного, завтра другого. Она потянулась к магофону, прикидывая, кому и в каком порядке писать.

В Воронеже князь Дашков смотрел ту же запись, и в маленьких цепких глазах его не было ни капли скорби по убитому. По самой своей природе Роман Михайлович жил мелким хищником, который всю жизнь подбирал то, что плохо лежит. Однажды он польстился на чужой вертолёт, севший на дозаправку, и едва не остался без свиты. Урок впрок не пошёл. Теперь перед ним лежал не вертолёт, а целое княжество без хозяина, и рассуждал он ровно так же: грех не подобрать, пока плохо лежит. К княжеству прилагался и законный рычаг: жена Дашкова приходилась покойному Николаю родной сестрой. Воронежский князь уже соображал, как первым предъявить права, пока другие медлят, и за кем послать с утра пораньше.

В Астрахани князь Вадбольский, в Калуге княгиня Хилкова и в Рязани князь Долгоруков, идейные противники Прохора, его реформ и любых его начинаний также ожили. Их давно записали в отыгранные фигуры, проповедь о гибели сословий выдохлась, не успев толком начаться, а теперь им разом вернули правоту. Сколько месяцев они твердили, что владимирский выскочка доведёт Содружество до большой крови. И вот, кровь пролилась! Доказывать им больше ничего не требовалось, оставалось воспользоваться шансом.

Опаснее обрадованных недругов оказались те, кого Платонов врагами не считал. Осторожный князь, из тех, что весь век держатся в стороне от чужих свар, досматривал запись и впервые думал не о том, что поделом Юсупову, а о том, что угрюмский государь нынче явился к соседу и зарубил его прямо в доме, а завтра так же легко доберётся и до него самого. Людьми сильнее всякой вражды движет страх за себя, и нейтрально настроенные правители, до сих пор державшиеся поодаль, едва заметно потянулись прочь от человека, посмевшего вот так нагло убить суверенного князя. Ещё не противники, но уже трещина.

В Москве князь Голицын смотрел запись без злорадства и без испуга, взвешивая происходящее. Ставка его на угрюмского самородка принесла плоды с лихвой, спору нет, только союзник окончательно вышел из-под контроля, и это требовалось обдумать заново. Дмитрий прокрутил запись медленно, до последнего кадра, и увидел не катастрофу, а возможный рычаг.

Третье кольцо, последнее и самое тяжёлое, накрыло заграничные территории.

В Риге князь Густав фон Рохлиц учуял поживу первым. То, чем он торговал, деньги в долг и убежище для врагов Платонова, теперь поднималось в цене, а спрос на тихую гавань для оппозиции обещал только расти. Он распорядился готовить дом к гостям.

Поздним вечером того же дня магофонная связь соединила Берлин и Париж. Герцог Габсбург принял вызов у себя, в прусской столице, и, слушая, налил себе коньяку на добрую треть больше приличного. На другом конце, в Париже, герцог Меровинг говорил, как обычно, не в лоб, заходя сбоку и обкладывая суть осторожными словами. Обоим хватило одного взгляда на разлетевшуюся по Пульсу запись, чтобы понять: наступил час, к которому вело всё нарастающее движение. Недавно в Женеве, в снятом для них неким банкиром особняке, они сговорились ждать, пока Платонов сам подбросит им повод. Повод лежал теперь перед ними на экране, в грязи белгородского поместья.

— Вот оно, — уронил Альбрехт в трубку и отставил бокал.

Хильдеберт согласно помолчал. Дальше всё складывалось само. Напуганные правители потянутся хотя бы к разбирательству, и этот дрейф нетрудно подтолкнуть. Собственный вес Берлина и Парижа позволял уже сейчас оказывать на них давление. Для отправки Арбитров не хватало лишь кворума глав Бастионов и весомого повода. Повод теперь имелся. И две машины, внутренняя и внешняя, смыкались сами собой: коалиция Одоевской, спонсируемая ими, даст хаос в Белгороде, кворум Бастионов спустит с поводка Арбитров, и давно назревший вопрос, наконец, решится.

Частная развязка не самого масштабного конфликта в одном дворе обернулась делом всего мира.

Поздний вечер застал меня всё ещё в Белгороде. Уезжать было нельзя: двор едва угомонился, солдаты дежурили под присмотром, но никому пока не присягнули, младших пристроили в дальних комнатах под охраной, Петра определили под надзор лекаря и Гаврилы. Разгребать предстояло до утра, и только теперь выдалась первая возможность поговорить со Светланой не на бегу.

Мы сидели в малой комнате флигеля, уцелевшей от разгрома, друг напротив друга, и Евсей маячил снаружи за дверью. Оба вымотаны до серости. Я смотрел, как многолетняя выучка держать лицо отпускает княгиню, и под безупречной хозяйкой проступала обыкновенная смертельно уставшая женщина. Носить эту маску теперь было не для кого, и она сползала сама собой.

— Как дети? — спросил я.

— Спят, — она сцепила пальцы на коленях, разняла, снова сцепила. — Миша и Настя долго не могли, но всё же уснули.

Говорить с ней надо было как с равной, без снисхождения и без победного тона. За множество лет с ней, должно быть, впервые говорил человек, не имевший над ней власти, и начать я хотел с того единственного, что ей сейчас важнее всего было услышать.

— Светлана Анфимовна, — я подождал, пока она поднимет глаза. — Вашего мужа я прикончил не из мести и не по расчёту. Он у меня на глазах пытался вас убить, оттого и мёртв. Решал тут он и я, не вы. Не ваш звонок его убил. Запомните это накрепко.

Она вздрогнула, как от прикосновения к ране, и я понял, что попал в точку. Грызло её, похоже, именно это: ей казалось, что своим признанием в эфире она погубила не одного мужа, а весь дом, и кровь теперь на ней.

Поразительно бывает в жизни, как совесть мучает не того человека. Годами этот человек её топтал, унижал и тиранил, а виноватой за всё чувствовала себя она. Долгий страх так и работает: выжигает всякую веру в собственную правоту и приучает заранее считать себя кругом неправым. Я навидался такого у тех, кого ломали годами. Извергу спится спокойно, сомнения достаются жертве. Светлана не перегнула палку, она впервые за все эти годы не смолчала, только и всего, а совесть всё равно требовала с неё ответа: имела ли право, не слишком ли далеко зашла?..

— Я думала… — выдавила она и не договорила.

— Думали зря, — отрезал я. — Вы поступили правильно.

Она опустила голову, посидела молча, и дышать ей, я видел, становилось чуть легче.

Потом она заговорила про Белгород, и тут разговор повернул в сторону, которой я не ждал.

— С армией к утру решать надо, — сказала княгиня, и голос у неё переменился, ушла из него надрывная дрожь, проступило что-то деловое. — Они сейчас стоят, потому что я велела, а к рассвету опомнятся. Старший над ними, полковник Гордей Пафнутьевич, человек Николая до мозга костей, но трус, в драку первым не полезет. А вот подполковник Бражник полезет, этого надо держать крепко. Бояре зашевелятся ещё раньше дружины. Свечин и Толмачёвы давно метили выше, теперь поднимут голову. У Свечина закладные в трёх банках, он на мели и за деньги продастся кому угодно. Толмачёвы кормились с руки мужа и таили на него глухую злобу должника, — княгиня усмехнулась краем рта, невесело. — По Николаю теперь напоказ будут скорбеть громче всех именно те, кто при жизни желал ему скорейшей кончины.

Слушая её, я пересматривал сложившееся у меня впечатление о человеке напротив.

Я приехал сюда вытаскивать сломанную женщину из-под обломков, а передо мной разворачивалась карта белгородской власти, расчерченная изнутри, с долгами, слабостями и застарелыми обидами каждого аристократа. Десятки лет молчаливого наблюдения из угла сделали из неё человека, который понимал здешнюю механику лучше любого моего разведчика. Не жертва, а наблюдатель поневоле, просидевший всю партию у доски и запомнивший каждый чужой ход.

— Стоит ещё учитывать, что младшая сестра Николая замужем за воронежским князем Дашковым, — обронила она вскользь, просто называя родню.

Я достроил вывод сам.

— Значит, у Дашкова законный рычаг, — сказал я. — Претензия на белгородский трон через жену.

Светлана осеклась, посмотрела на меня иначе, будто только сейчас осознала, что назвала не родственника, а угрозу.

— Он… да, — медленно проговорила она. — Роман Михайлович из тех, кто своего не упустит. Непременно полезет.

— Полезет, — согласился я. — И не он один.

Следом мы стали решать о том, что делать в ближайшие часы: тело Николая, не давшая присяги армия, бояре, готовые с утра прийти в движение, младшие дети, Пётр. И в каждом таком решении княгиня соображала быстрее, чем можно было ждать от вконец задёрганной женщины, словно из неё изгнали не только страх, но и сняли кляп, годами скрывавший дельный ум.

На Петре-то мы и споткнулись.

— С сыном вашим надо что-то делать прямо сейчас, — сказал я холодно, потому что тёплых слов тут не имелось. — Сами говорите, он на ваших глазах убил слугу. Задержал вас, своих братьев и сестру до прибытия отца. Опасен он, Светлана Анфимовна, и для вас с младшими, и для меня. Для врагов он готовое знамя: родной сын убитого князя, который завтра объявит на весь свет, что я зарубил его отца. Отпустить его нельзя.

Она вскинулась, и лицо её перекосило. Понять, что в ней рвётся, было нетрудно. Сын, прикончивший слугу на её глазах, был тем же мальчиком, которого отец недавно проклял и швырнул о стену. Между этими двумя она и разрывалась и, похоже, сама не знала, что пересилит.

— Он мой сын, — тихо возразила она.

— Знаю.

— Я не могу его… — она не нашла глагола. Ни сдать, ни защитить, ни оттолкнуть, ни удержать. Узел затянулся намертво, и рвать его я не стал: не время.

— И всё же решать что-то придётся. Однако ладно, пока отложим.

Дальше пошло то, чего она пока не понимала.

Она сидела с лицом человека, у которого кончился кошмар, и не видела того, что видел я. Для неё всё завершилось, а для меня только начиналось. Я прихлопнул взбесившегося зверя при всём честном свете, а мир, вместо благодарности, потянулся за счётами. За смерть князя придётся теперь платить, долго и дорого. За две жизни я так и не привык, что правое дело и удобное дело частенько не совпадают. Втолковывать ей этого я не стал, но что-то, видно, проступило на моём лице, потому что княгиня вдруг замерла и взглянула на меня по-новому.

— Вы… — проговорила она. — Из-за меня вы влезли во что-то очень скверное, Прохор Игнатьевич. Я ведь вижу.

— Влез, — не стал отпираться я.

В ней вновь всколыхнулся стыд и горечь.

Чтобы отвлечь её от этих эмоций, я задал ей вопрос, которого ей, должно быть, не задавали все эти двадцать лет.

— А сами-то вы чего хотите, Светлана?

Она открыла рот и не нашла ответа. Сидела, моргала, и я видел, как она роется в себе и не находит дна. Похоже, её собственные желания стёрли так давно и так начисто, что, оставшись без чужой воли над собой, она попросту не знала, куда себя деть и чего ей хотеть. Молчание это сказало мне о её жизни больше, чем все рассказы про побои и расписки.

Под конец я в свой черёд выложил перед свои соображения.

— Трон всё равно займут, — сказал я. — Вопрос только кто. Либо Дашков через жену, либо кто-то из ваших бояр, тот же Свечин или Толмачёвы, либо начнётся свара, и тогда соседи растащат Белгород по кускам: Старый Оскол, Курск, Харьков и все остальные. Любой исход скверный, и для княжества, и для ваших детей.

— Зачем вы мне это говорите? — спросила она негромко.

— Чтобы вы видели всю доску. Решать будете потом.

Я не дожал, не предложил ей того, что вертелось на языке. Ситуацию она увидела сверху, а большего от неё этой ночью не требовалось.

Магофон ожил в кармане резкой вибрацией. Я поднёс трубку к уху, и оттуда ударил знакомый надтреснутый и въедливый голос.

— Ваше Высочество. — Бирман даже не поздоровался. — На железной дороге диверсия.

Бирман не разменивался на подробности, и, зная его привычку ворчать полчаса по любому поводу, от сырых шпал до неправильно заваренного чая, то, что он уложился в пару коротких предложений, говорило мне о серьёзности ситуации больше, чем любое объяснение.

Уезжать из Белгорода, оставив Светлану без прикрытия, я не мог. Её собственные солдаты вчера ещё служили покойному Юсупову, и кому из них теперь хватит жадности или глупости прикончить вдову, выступившую против хозяина, я не знал. Четверых гвардейцев я приставил к ней, коротко приказал не отходить от княгини ни на шаг и, если кто-то из белгородских неосторожно чихнёт, стрелять не раздумывая. Галиев поднял вертолёт, и через два часа я уже был на месте.

По дороге я видел стройку сверху: у Владимира — станционные платформы, каркас локомотивного депо, ремонтные боксы, сортировочные пути и тупики, погрузочно-разгрузочные площадки, топливные резервуары; вдоль пилотного участка — будки обходчиков, сигнальные посты, насыпи с блестящими нитками рельсов. Месяцы работы, сотни людей, сотни тысяч рублей, вбитые в каждый километр.

Фишер ждал у поворота перед мостом через Клязьму. Насыпь здесь шла вдоль речного откоса, загибаясь влево к мосту, и утреннее солнце било в рельсы так, что те слепили. Рижанин сидел на корточках у третьей шпалы от начала кривой, положив на колени тяжёлый гаечный ключ, и при моём появлении поднял голову, не вставая. Лицо у него было такое, будто он нашёл под рельсами целую мину.

— Послушайте, Прохор Игнатьевич, — проговорил он вместо приветствия и ударил ключом по шпале.

Инструмент почти не отскочил. Здоровое дерево отдаёт сухим коротким щелчком, и металл подпрыгивает в руке, а тут он увяз, будто Фишер стукнул по мешку с мокрым песком. Я присел рядом. Рижанин молча переместился к соседней шпале и ударил по ней. Та же вязкая глухота, без малейшего отскока. К третьей — то же самое.

Первая моя мысль была ещё спокойной: сырость, повело дерево, подмочило дождями, дурная партия с плохой пропиткой. Скверно, конечно, и за пару дней до первого рейса совсем некстати, однако поправимо. Заменить десяток шпал бригада успеет, если взяться с утра. Я разогнулся, уже прикидывая, сколько запасных лежит на складе у станции. Вторая мысль: Манфред переволновался, бывает. Слишком много сил вложил в этот проект, вот ему везде и мерещатся заговоры…

Фишер покачал головой.

— Подождите. Я вскрыл торец.

Он подвёл меня к шпале, которую уже вывернул из гнезда и положил на край насыпи. Обнажённый срез выглядел нормально снаружи: плотная гладкая поверхность, тёмная от пропитки, без трещин. Фишер ткнул пальцем в сердцевину, и она расползлась под нажимом, будто мокрый хлеб. Волокна расслоились в бурую труху от самого центра, ровно по всей длине бревна, до последнего вершка.

— Это не гниль, — отчеканил инженер. — Та идёт пятном от края, от коры внутрь. А здесь разрушено по всему сечению, от сердцевины к поверхности, и при этом снаружи ничего не видно. Дерево убили изнутри.

Спокойствие с меня слетело разом. Я присел обратно, провёл пальцем по трухе и понюхал. Слабый кислый запах, неестественный. Алхимический состав, растворяющий целлюлозу, или что-то из той же породы. Простукиванием обнаружить можно, глазами — нет, и обходчик, прошедший здесь вчера с актом приёмки, ничего бы не заметил, даже если бы нагнулся к каждой шпале с лупой.

Годы, проведённые Фишером в подвалах минского Бастиона, где маршал Дитрих прятал от орденских ищеек шестьдесят восемь «казнённых» инженеров, научили рижанина слушать материал руками. Под землёй, где не было ни испытательных стендов, ни контрольных приборов, технику проверяли на звук и на ощупь, и привычка простукивать каждый стык, каждое крепление, каждый узел осталась у Манфреда навсегда. Без неё я вскоре стоял бы на берегу Клязьмы и считал тела, доставаемые из воды.

— Сколько шпал? — спросил я.

— Девять проверил. Все девять мёртвые. Дальше не пошёл, набрал Бирману.

Девять шпал подряд, на повороте. Я опустился на колено перед ближайшим стыком и взялся за болт, крепивший рельс к подкладке. Вроде затянут. Достал из кармана перочинный нож, приложил лезвие к головке и повернул. Болт подался на четверть оборота и лишь тогда упёрся. Перешёл к следующему — то же самое. К третьему, четвёртому, пятому. Каждый недотянут ровно на одну и ту же величину, будто по лекалу.

— Интересно девки пляшут… — произнёс я вполголоса.

Фишер молча кивнул. Он уже понял, я видел это по его лицу.

Четверть оборота… Сама по себе эта слабина ничего не стоила: на прочной шпале и на прямом участке болт держал бы и при худшем недотяге. Рука обходчика, привыкшая проверять крепёж подёргиванием, люфт не ловила, болт сидел плотно, не болтался и не звенел. Беда в том, что под подкладкой лежала не шпала, а труха в деревянной оболочке, и эти два обстоятельства работали в связке: на изгибе, под тепловозом на приличной скорости, центробежная сила давит рельс наружу, шпала проминается под нагрузкой, подкладка проседает, и тот зазор в четверть оборота, который на статике ничего не значил, превращается в люфт. Рельс ползёт наружу на считанные миллиметры, колёсный гребень, то есть выступ-бортик, который не даёт колесу соскочить с рельса, перескакивает через его край, и состав вылетает с колеи.

Я медленно выпрямился и посмотрел на мост. Поворот перед ним был единственным крутым изгибом на всём пилотном участке. Выше шла прямая — там состав, потеряв рельс, сел бы брюхом на шпалы, проскрежетал бы сотню метров и встал. Бригада потом неделю ставила бы вагоны обратно и крыла матом всё, что движется, но пассажиры бы не пострадали. Ниже, за мостом, насыпь вела через поле, и вагоны легли бы на бок: скверно, но среди серьёзно пострадавших вряд ли нашлось бы много погибших.

Здесь всё по-другому. На кривой состав вынесло бы с дуги прямо через ограждение моста и в Клязьму, и со стороны всё выглядело бы чисто: машинист превысил скорость на повороте, потерял управление, виноватых ищите среди покойников. Следователь не полез бы на дно реки перебирать обломки.

За всем этим стоял расчёт, а не случай. Шпалы вытравлены так, чтобы не вызывать подозрений. Крепёж доведён до вымеренного недотяга. Кто-то разбирался в рельсовом деле несмотря на всю его новизну, когда составляли план этой диверсии. Работал явно специалист. Значит, он имел отношение к тем крошечным железным дорогам, что соединяли в Европе промышленные объекты со складами и пристанями.

Тот же, кто напрямую портил мою железную дорогу, имел доступ к путям, время и инструмент, чтобы обработать девять шпал одну за другой, не вызвав ни косого взгляда, ни вопроса, ни даже случайного любопытства со стороны ночной охраны. Либо человек из бригады, либо тот, кого впустили как своего. Прямо сейчас он мог стоять в двадцати шагах от меня, среди рабочих у станционных путей, пить из кружки чай и даже не нервничать.

Пальцы на рукоятке ключа сжались до белизны. Я заставил их разжаться. Ни один мускул на лице не дрогнул: шум спугнёт крысу, а крыса, не знающая, что её вычислили, приведёт Крылова к своей норе.

Через несколько дней с помпой и фанфарами был запланирован первый рейс — публичный смотр поезда: корреспонденты Суворина, гости из соседних княжеств, инвесторы, державшие облигации и желавшие увидеть, на что потратили их деньги. Я сам объявил дату, и полмира знало, что в назначенный час поезд выйдет из Угрюма и проследует до Владимира. Сход рельсов на глазах у зрителей убил бы не смету и не график стройки, а доверие к самому проекту. Ни один купец не вложит рубля в транспорт, который в дебютном рейсе похоронил людей, ни один пассажир не сядет в вагон, зная, что первый такой же лежит на дне Клязьмы вместе с теми, кто в нём ехал. Одна катастрофа при всех, и вся идея рельсового пути будет похоронена на десятилетия вперёд, а враги будут тыкать в неё пальцем при каждом упоминании железной дороги.

Тот, кто это устроил, метил в доверие общества и выбрал единственный день, когда одно крушение хоронит всё.

Я повернулся к Фишеру, вспомнив одну важную деталь. Рижанин смотрел на мост, и челюсти его были стиснуты так, что на них проступили желваки.

— Манфред, — позвал я, — кто ведёт состав завтра?

— Я, — ответил он и чуть помедлил. — Если кому-то суждено убиться на моей дороге, я предпочитаю убиться первым. Хотя бы не придётся писать отчёт.

Шутка вышла мрачной, вполне соответствуя текущей ситуации. Я не улыбнулся, ведь в первом вагоне должны были ехать жена Манфреда и дочь, те самые, которых я вернул ему из Риги, вытащив из-под носа фон Рохлица.

— Ни слова. Никому, — выпрямившись, я посмотрел Фишеру в глаза. — Ни бригадирам, ни обходчикам, ни охране.

Он кивнул.

— Ночью вчетвером замените шпалы и затянете крепёж,: ты и трое моих людей, которым я доверяю свою жизнь. Они прибудут через пару часов.

Пускай заставлять гвардейцев заниматься тупым физическим трудом — это всё равно, что забивать гвозди магическим жезлом, но лучше так. Зато я смогу быть спокоен за секретность.

Я выдержал паузу.

— Первый рейс не отменяем и не переносим. Тот, кто это устроил, ждёт крушения при всех. Обойдётся. Готов поспорить, он даже будет присутствовать среди приглашённых гостей. Крылов же займётся поиска нашего диверсанта.

Рижанин выдохнул. Ярость из его глаз не ушла, а руки оставались тверды.

— Понял, Прохор Игнатьевич, — проговорил он. — Сделаем.

— И и да, Манфред… Отличная работа. Твоя дотошность спасла множество жизней.

Не говоря уж про саму идею железных дорог.

Фишер приосанился и улыбнулся. Хлопнув его по плечу, я двинулся обратно к вертолёту. На языке вертелось имя, которое я не мог доказать. Граф Меншиков, хозяин Транзит-Содружества. Три захода он уже сделал чужими руками: вброшенный лозунг о массовой безработице, задранные тарифы, давление на Посадника. Три провала.

За следующие сутки Крылов перетряхивал бригаду и вскоре в допросной оказался сам бригадир. История вышла грязная и простая, как пять копеек. Бригадир, бывший плотник из одной мелкой строительной компании. Когда его сократили, он, с долгами и больной матерью на руках, перешёл к нам на путевые работы. Две недели назад к нему пришёл человек, предложил деньги и объяснил, что нужно сделать. Бригадир обрабатывал шпалы по ночам, алхимическим раствором, который ему передали в канистре без маркировки, раствор разрушал целлюлозу изнутри, не трогая поверхности. Болты ослаблял строго по инструкции, которую ему дали на листке. Кто считал допуски, бригадир не знал. Будучи частью строительной артели, он ходил по участку в любое время дня и ночи, и ни у обходчика, ни у охраны вопросов не возникало.

Крылов потянул за нитку дальше. Посредника, что приходил к бригадиру, удалось найти, тот сдал следующего, и цепочка оборвалась на третьем звене: управляющий торговой компании в Рязани, трёхлетняя бухгалтерия без единой дыры, контракты на поставку леса и скобяных изделий, всё настоящее, всё проверяемое, и ни единой ниточки дальше. Стена.

Коршунов, выслушав доклад, резюмировал в трёх словах: чистая профессиональная работа. Каждое звено знало только соседнее, концов к заказчику нет. Не первый раз кто-то выстраивает такие цепочки. Я был уверен, что знаю имя, и не мог его доказать. На руках ничего, что устоит перед судом, но в голове моей родился план…

Раиса пришла на четвёртую сессию так, как ходила перед командиром: спина прямая, лицо бесстрастное. Притворила дверь без хлопка, села в кресло, положила руки на подлокотники. Стала ждать.

В кабинете Анфисы было тепло и тихо. Настольная лампа под абажуром из жёлтого стекла давала мягкий свет, пара кресел стояла напротив друг друга, между ними — низкий столик с кувшином фруктового узвара, который за три предыдущие сессии ни разу не пригодился. Ни белых стен, ни больничного запаха. Анфиса принимала здесь не как лекарь, а как человек, переживший немало боли, и обстановку подбирала соответственно. Лихачёву это раздражало.

Тенебромантка скользнула взглядом по лампе.

— У тебя новый абажур? — спросила Раиса.

— Старый разбился, — отозвалась Анфиса.

— Пациент?

— Кот.

Уголок губ у Лихачёвой дёрнулся. Обмен был привычный и необязательный — четыре коротких фразы, которые ничего не значили и в то же время значили многое: за три сессии они притёрлись. Пусть разведчица по-прежнему держала оборону, будто сидела под бетонным панцирем, в этот кабинет она входила уже не как к зубному врачу, а как в знакомое место, где хотя бы стены не раздражают.

Менталистка молча наблюдала и чувствовала: за привычным щитом сегодня поселилось нечто новое, подвижное и колючее. Раздражение, взведённое тугой пружиной. Лихачёва пришла не просто обороняться.

— Я видела запись, — начала та первой.

Впервые за все четыре сессии тенебромантка заговорила сама, не дожидаясь вопроса. Анфиса молча кивнула, приглашая продолжать.

— Запись из Ракитного, — Раиса подалась вперёд, опёршись локтями о колени, и голубые глаза её сузились. — Наш князь, тот самый, что прочёл мне лекцию о разнице между убийством и пыткой, вчера на глазах у тысяч зрителей стегал Юсупова стальным бичом по спине. Зарядил от души, я сама видела. И после этого, не торопясь, добил того мерзавца.

Разведчица замолчала, давая словам повиснуть в воздухе, потом продолжила, и в голосе её проступила жёсткая ирония.

— Ему, стало быть, можно. Хлестать живого человека плетью и казнить. А мне за то же самое, за то, что зарезала мразь, торговавшую людьми, положены мозгоправ и скамья запасных. Объясни мне, Анфиса, чем его плеть отличается от моих ножей. Тем, что он князь, а я нет?

Лихачёва откинулась в кресле и раздражённо скрестила руки на груди. Три пустые сессии, на которых она отсиживала час, отвечая односложно и избегая разговора о личном, копили давление, и теперь это давление выплеснулось наружу. Аргумент был припасён заранее, как нож под подушкой, и в нём скрывался второй слой: «Ты, Анфиса, лечишь меня по его приказу, а он сам творит то же самое. Вся эта терапия — фарс».

— Я тоже видела запись, — негромко отозвалась менталистка.

— И⁈

— И ты права. Он ударил дважды. В этом была явная злость, а не расчёт, — Анфиса выдержала паузу. — Ты заметила, что было дальше?

Лихачёва не ответила, и Анфиса продолжила, не повышая голоса.

— Он замахнулся для третьего удара и опустил руку. Уверена, хотел стегать и дальше, но остановил себя. Убил Юсупова одним выпадом клинка, чисто, — менталистка наклонилась вперёд, голос ровный, без укора. — Похоже, он поймал себя на том же, что я вижу в тебе, и отступил от черты. А ты не отступила. У тебя есть человек, который тебя ждёт, и дело, в котором ты нужна живой и в своём уме. Только в тот момент ты об этом не думаешь. Сжимая клинок в руке, ты этого не видишь, для тебя ничего этого не существует.

— Красиво звучит, — огрызнулась Лихачёва. — «Он два раза хлестнул, а потом убил». Велика разница.

— Разница в том, что он решил остановиться. Выбор у него был, и он его сделал. А когда ты резала немца в гардеробной, у тебя был выбор?

Лихачёва не ответила, и в кабинете повисла вязкая тишина. Смеркалось, свет лампы лёг на лицо Раисы косыми тенями. Анфиса ощутила через Эмпатию, что за бронёй что-то дрогнуло. Не ответ, а именно его отсутствие выдало Лихачёву, потому что она знала ответ и не могла его произнести. Ведь произнести означало признать, а когда в склепе на берлинском кладбище перед ней оказался тот самый человек, чей палец когда-то ткнул в неё сквозь прутья нижегородской долговой ямы и произнёс «эту берём», выбора уже не было. Осталась только потребность заставить его мучиться, растянуть страдания ублюдка, чтобы он испытал хоть каплю того, что пережила она. И никакие доводы Анфисы об «остановившихся» и «вернувшихся» не имели к этому ни малейшего отношения.

Менталистка не стала давить и зашла с другой стороны.

— Когда ты закончила с Шереметьевым, что почувствовала? Стало ли тебе легче?

— Сделала дело, — отрезала Лихачёва. — Очистила мир от мрази.

— Я не про дело. Что ты почувствовала внутри?

Взгляд Раисы ушёл к окну. Через Эмпатию Анфиса считала то, что разведчица прятала даже от собственной головы: не удовлетворение, нет. Пустоту. Тяжёлое дыхание в пыльном склепе, руки в крови, привкус желчи во рту, звон в ушах и ничего за этим, ни грамма облегчения, которое должно приходить, когда мучившая заноза наконец вынута.

— А с немцем? — тихо спросила Анфиса.

Тоже ничего.

— Ты каждый раз ждёшь, что отпустит, но тебя не отпускает. Ты пробуешь снова и снова, потому что однажды ведь должно сработать. Обязано! Так?..

Скулы Раисы заострились. Зубы хрустнули. Панцирь, державший три сессии, дал едва заметный надлом, и Анфиса ощутила его так же отчётливо, как трещину в оконной раме ощущаешь по сквозняку, задолго до того, как её увидишь.

Менталистка перестала говорить как лекарь.

— Мы с тобой обе вышли из одного места. Ты это знаешь. Я сидела через стенку, может, через две. Тебя резали и кроили, а меня ломали, чтобы я стала ищейкой для тех, кто тебя резал: вынюхивала бы, кто из пленников ещё не сломался, и доносила на них. Ты лежала на столе, а я сидела в конуре. Места разные, а хозяева одни.

Лихачёва повернулась к ней. Голая, обескураженная растерянность мелькнула в глазах тенебромантки, и Анфиса увидела то, чего на прежних сеансах не было: привычный щит «тебе не понять, тебя не кромсали» треснул, потому что Анфиса тоже побывала внутри той машины, что изломала их обоих. Хоть и в другом отсеке, но в той же…

Голос менталистки упал почти до шёпота.

— Ты думаешь, что наказываешь их. Заставляешь платить. Вот только это не так. Каждый раз ты возвращаешься в ту камеру, в долговую тюрьму, каждый раз снова стоишь за решёткой, и чей-то палец тычет в тебя сквозь прутья: «эту берём». Только теперь ты по ту сторону. Ты берёшь их боль, чтобы хоть на минуту перестать быть той, которую выбрали. Минута кончается, и ты снова жертва, а не мучитель. Ты можешь убить ещё десятерых таких, и ничего не изменится. Ведь дело не в них, а в том, что Фонд и Гильдия сделали с тобой. Ты затолкала это поглубже и придавила крышкой, а оно живёт и жрёт тебя изнутри, и каждый раз, когда ты растягиваешь чужую смерть, вылезает на поверхность.

Раиса не перебивала и, кажется, не замечала, что её пальцы на подлокотниках свело.

Анфиса собралась с духом.

— Я знаю, потому что у меня было то же самое. Первые месяцы после освобождения я ненавидела каждого, от кого несло фондовской мерзостью, и если бы умела убивать в тенях, убивала бы. У меня Талант иной: я чувствую чужую боль и свою, и мне некуда было спрятать. Пришлось её прожить. Тебе тоже придётся, иначе ты станешь тем, во что Фонд так хотел тебя превратить: их изделием, живым оружием без воли и совести. Как те безмолвные нелюди, что убили Марину Соколову.

Лихачёва дёрнулась, как от ожога, и быстро отвела глаза. Марина Соколова зажимала ей пробитую артерию голыми пальцами и умерла в лазарете, пока Раису спасали хирурги. Марину убили такие же изделия Гильдии, и Анфиса только что поставила тенебромантку с ними в один ряд. Раиса не могла этого не услышать: ты становишься тем, что забрало жизнь у человека, отдавшего свою за тебя.

— А ты ведь не оружие. Ты человек, который выбрала Матвея вместо одиночества.

При имени мужа жилка на виске у Лихачёвой вздулась, рот приоткрылся для ответного удара, и Анфиса уже видела, как сейчас полетят резкие слова, привычные ей, но удара не последовало, рот закрылся, и разведчица осталась сидеть, уставившись в пол.

— Матвей прошёл через свой ад, — тихо продолжила менталистка. — Ты знаешь лучше меня, на что способны его руки. Он мог бы рвать людей не хуже тебя, но не делает этого. Нашёл ради чего жить, и это не чужая боль, Раиса. Это ты.

Анфиса подалась вперёд.

— Ты — его причина не спиться, не сдохнуть в канаве, не превратиться в зверя. А ты ради чего живёшь? Ради него или ради тюремной камеры, из которой не можешь выйти? Ради покойников, которым до сих пор мстишь?..

За окном стемнело. Лампа горела ровно, жёлтый круг на стене сузился. Раиса сидела, вцепившись в подлокотники, и костяшки пальцев выпирали белыми буграми. Она не плакала, слёзы проникнут сквозь эту броню ещё нескоро. Горло её дёрнулось. Взгляд скользил по стене, по лампе, куда угодно кроме чужого лица.

Долгая тишина.

— Я не могу это выключить, — выдавила Лихачёва сквозь зубы. — Когда вижу такого, как он… я снова там.

Голос у неё охрип, и слова выходили через горло, словно стиснутое чужой рукой. Первое честное признание за четыре сессии, что ей плохо. Не контратака, не оправдание, не стальная маска разведчицы.

Анфиса не бросилась утешать, не потянулась за стаканом воды, не коснулась руки, не произнесла ни одного слова, которое можно было бы принять за жалость. Жалость Раису отбросила бы обратно в бетонный панцирь вернее любого удара.

— Вот с этого и начнём, — тихо проговорила менталистка.

Деревня Глухари лежала в двенадцати километрах к северо-востоку от Ярославля, в густом еловом подлеске, куда и летом-то солнце пробивалось с трудом. В конце октября здесь было совсем мрачно. Сержант Иван Лычков, возглавлявший разведгруппу из пяти ярославских Стрельцов, остановился у околицы и знаком приказал бойцам рассредоточиться.

Группу послали на основе разведданных барона Коршунова: из Глухарей и двух соседних деревень перестали приходить люди. Торговец-коробейник, заехавший по пути из Костромы, нашёл пустые дома и примчался к ближайшему Стрелецкому посту бледный до прозрачности.

Деревня оказалась нетронутой. Ни выбитого окна, ни сорванной двери, ни единого следа борьбы, и именно от этого по спине у сержанта прошёл холодок, потому что пустые дома без следов насилия пугали куда сильнее, чем развалины с кровью на стенах.

Двери стояли распахнутыми. Лычков заглянул в ближайшую избу. На столе, покрытом серой клеёнкой, стояла миска с кашей, обросшей ворсистой плесенью такого сложного зелёного узора, что алхимик Зарецкий, пожалуй, признал бы в ней зачатки стоящего эксперимента. Рядом кружка с молоком, свернувшимся в жёлтые хлопья, ложка, отложенная на секунду, полушубок на крюке у печи, а на лавке заштопанные детские чулки, приготовленные к утру. Все ушли одновременно, посреди еды, посреди обычной жизни, и в домах, полных чужих вещей, ещё держался запах жильцов; от этого обыденного тёплого запаха сержанту стало хуже, чем от любой крови.

— Бздыхов нет, — негромко доложил Семёнов, опустившись на колено у порога и принюхавшись. — Некроэнергией не пахнет. Инея нет. Тяжести нет.

Лычков кивнул. Бездушные оставляли след, который любой Стрелец считывал за версту: давящий холод, иней, маслянистая вонь разложения. Здесь воздух пах мокрой землёй и гнилой капустой с огородов, и нервы от этой обыденности натягивались туже, чем натянулись бы от любого мороза. Там хоты бы было понятно, с чем имеешь дело.

Собак нашли у околицы, всех шестерых. Лежали полукругом у края деревни, мордами к лесу. Ни одной раны, ни капли крови. Мёртвые, с оскаленными пастями, будто перед смертью пытались зарычать на что-то, чего зубами не возьмёшь.

Ефрейтор Зенбулатов присел рядом с одной из них, потрогал загривок и отдёрнул руку.

— Сержант, у этой псины шерсть седая. Ей от силы два года, зубы белые, ни одного стёртого бугорка.

Лычков промолчал. Ответа у него не было.

Старший группы, лейтенант Глазов, нервничал всё сильнее. Он обошёл четыре избы, заглянул в амбар и на скотный двор, где мычала полуживая корова, доевшая остатки силоса, которую никто не доил неделю, и остановился посреди улицы, вертя головой.

— Тварей бы я не испугался, — процедил он сквозь зубы, обращаясь скорее к себе, чем к группе. — А вот это что за хрень⁈

Лычков его понимал. Они все понимали. Стрельцы привыкли к Бездушным, понятной и знакомой угрозе: тварь нападает, ты стреляешь, если повезло — возвращаешься. Здесь было совершенно иначе. Ни следов нападения, ни тел, ни красной крови людей, ни чёрной жижи Бездушных, ни одного признака из тех, которым их учили. Только пустые дома, протухшая еда на столах и мёртвые собаки с оскаленными мордами.

Люк обнаружил Семёнов, в подвале третьей избы от края. Деревянная крышка, прикрытая рогожей и мешком с мукой, вела в подземелье, вырытое в глине и подпёртое просмолёнными брёвнами. Ступени спускались вниз, и дальше начинался ход, расширявшийся в камеру размером с амбар.

Лычков спустился первым, держа фонарь в левой руке, а правой сжимая рукоять пистолета. Луч скользнул по стене, и сержант замер.

Стены были исписаны от пола до потолка. Не рунами и не заклинаниями, которые он встречал в учебниках академии и на стенах Бастионов, а чем-то чужим и чуждым, от чего зашевелились волоски на загривке. Спирали, вписанные одна в другую, десятками, закручивающиеся к невидимому центру. Глаза без зрачков, пустые овалы, смотрящие отовсюду. Фигуры с лишними конечностями, стоящие в позах, невозможных для человеческого тела. Рисунки были вырезаны острым предметом, глубоко, с нажимом, и заполнены чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь.

И одно слово, повторяющееся снова и снова по всем стенам камеры, вырезанное угловатыми буквами. Семёнов, стоявший за его плечом, прочёл вслух:

— Каркоза.

Слово отдалось эхом в подземелье, и Лычков поймал себя на том, что хочет приказать бойцу заткнуться. Объяснить, почему, он бы не смог.

На полу камеры чернело кострище: зола, угли, обгорелые щепки. Лычков присел, разгрёб пепел рукоятью ножа, и на свет вышли фрагменты костей. Мелкие, обугленные, расколотые по длине. Он повертел один обломок в пальцах — трубчатая кость, размер и форма соответствовали человеческому предплечью. Может быть, детскому. Сержант положил обломок обратно в золу и медленно выпрямился.

В дальнем углу камеры, за кострищем, стоял алтарь. Маленький, грубый, сложенный из необработанных камней, скреплённых глиной, а на нём лежала фигурка. Вырезанная из кости, выцветший от времени, она изображала существо, стоящее на шести конечностях, с удлинённым телом и провалом на месте лица. Сержант узнал форму: Жнец, командир-тварь из верхушки иерархии Бездушных. На костяную фигурку был натянут крохотный балахон из жёлтой ткани, выцветший от времени, но не истлевшей, точно время обошло её стороной.

— Зенбулатов, сфотографируй всё, — приказал Лычков. — Стены, алтарь, кострище, кости. Каждый сантиметр.

Ефроейтор поднял магофон и начал снимать, обходя камеру по периметру. Семёнов протянул руку к фигурке, чтобы подать её сержанту, и выронил. Фигурка упала на каменный алтарь с коротким стуком. Семёнов отдёрнул пальцы и уставился на них.

— Она тёплая, — сказал он, и голос у него был чужой, белый. — Сержант, сама по себе тёплая.

Лычков подобрал фигурку рукавом. Рядовой не соврал. Кость была тёплой, не от огня, давно остывшего, не от солнца, сюда не проникавшего, а изнутри, и в ладони через ткань ощущалось слабое мерное биение, будто в костяном теле Жнеца гнездился крохотный пульс.

— Уходим! — скомандовал сержант.

Группа поднялась из подвала молча, друг за другом, и Лычков заметил, что никто из пятерых не повернулся к люку спиной.

Рапорт лёг на стол барона Стефана Пожарского тем же вечером. К нему прилагалась пачка фотографий с магофона Зенбулатова.

Синеус сидел в кабинете владимирского штаба один. Лампа светила, самокрутка не горела, и он вертел её в пальцах, перебирая снимки. На последнем он задержался надолго. Угловатые буквы, вырезанные в глине. Сигарета перестала вращаться.

Лицо барона окаменело, и древняя память, тысячелетняя, похороненная под новой жизнью Стефана Пожарского, поднялась на поверхность и посмотрела на настоящее глазами прошлого.

Каркоза…

Синеус знал это слово.

Стул проскрежетал по полу, когда барон резко поднялся. Вытащив магофон, набрал номер, который знал наизусть.

Прохор ответил на втором гудке.

— Брат, — сказал Синеус, и голос его был глухим, без обычных подначек и чёрного юмора, — нам нужно поговорить.

Из-за позднего часа штаб Стрельцов под Владимиром стоял тёмным, светилось лишь одного окно. Часовые узнали меня издали и распахнули дверь без оклика: брат предупредил о моём визите.

Кабинет Синеус держал в том же виде, как когда-то свой походный шатёр: практическим голым, без всякой мишуры. Карты, шкафы с папками, открытый сейф у дальней стены и стол посередине, на котором лежал рапорт и веер фотографий.

Сам он сидел над всем этим добром с хмурой миной. Незажжённая самокрутка перекатывалась в его пальцах. Лицо у брата было непривычным: ни следа той висельной усмешки, с которой он обычно встречал любую дрянь. Он молча двинул фотографии через стол ко мне.

— Гляди.

Я подтянул к себе ближний стул и сел.

Первый снимок изображал подземную комнату. Долго вглядываться не пришлось: тот же почерк, на который я в первой жизни насмотрелся досыта: спирали, ввинченные одна в другую, и всевозможные уродливые аксессуары. Незнакомым тут было лишь одно. Среди этой каши знаков снова и снова повторялось слово, врезанное в глину угловатыми буквами: «Каркоза».

Следующий снимок — кострище, расколотые вдоль обугленные кости. На одном обломке я задержался: кусок предплечья, слишком короткий для взрослого. Нашедших яму Стрельцов детские кости наверняка подкосили. Меня — нет. Я слишком хорошо знал, на что способны твари в человеческом обличье, почитающие Бездушных.

Третий снимок я не выпускал из рук дольше прочих. На грубом каменном алтаре стояла костяная фигурка Жнеца, её ни с чем не спутать. А на спину статуэтке был натянут крохотный выцветший жёлтый балахон. Вот этот лоскут зацепил меня сильнее всего, что было на снимках, и чем я так и не понял, оттого зацепил вдвойне.

Я отложил снимки и поднял глаза на брата. Многое из увиденного мне показалось знакомым, и всё же Синеус вытащил меня в штаб глубоким вечером не ради того, чтобы я полюбовался на эту дрянь.

— Что я должен здесь увидеть? — спросил я.

— Помнишь Псков? — Синеус наконец чиркнул спичкой и закурил, глубоко затянувшись. — Я тебе тогда рассказал не всё. Не таил — просто сам не придал значения.

Псков мы оба знали наизусть: катакомбы, где отряд брата уничтожили, а его самого сделали Химерой. Что к этому можно добавить, я не представлял.

— Логово там было настоящее, — проговорил брат, глядя не на меня, а в стену поверх моего плеча. — Культисты сидели в тех подземельях не первый год. Только к нашему приходу их там уже не было: Кощей пришёл раньше. Обратил их всех до единого, а катакомбы набил своими тварями. Стены не тронул — их безумные надписи остались как были. Готовых декораций ему хватило, чтобы заманить мой отряд внутрь.

Синеус стряхнул пепел на пол мимо пустой жестянки из-под чая и не заметил этого.

— Среди тех надписей было одно слово, — брат перевёл взгляд на меня. — Тогда я прошёл мимо: мало ли что безумцы режут на стенах. А вчера увидел его на этом снимке. То же самое, до последней буквы.

Я снова опустил взгляд на снимок. Угловатые буквы на стене: «Каркоза».

Из глубины памяти поднималось имя, которое мы с братом не произносили вслух с прошлой жизни.

Возрождённые.

Восемь лет моего правления ушло на то, чтобы выкорчевать эту мерзость. Сотни убитых культистов. Скиты, сожжённые в северных лесах вместе с теми, кто не пожелал из них выйти. Капища, вскрытые и разнесённые по камню. Я был уверен, что сломал им хребет, и числил это среди двух или трёх дел, после которых правитель имеет право сказать себе, что правил не зря. И вот эта гниль поднималась обратно, потому что мой младший брат увидел знакомое слово на свежем снимке из деревни, где ещё неделю назад обитали люди.

— Возрождённые, — испытывая внутреннюю усталость, протянул я вслух.

Брат поднял на меня глаза.

— Возрождённые, — повторил он, мотнув головой. — Помню, я стоял в оцеплении у главного капища и смотрел, как догорают их идолы. Думал, дело сделано. Видно, рано похоронил.

— Ошибались оба, — отозвался я. — Тысяча лет прошла, а культ никуда не делся.

Картинка далёких событий сложилась у меня в голове сама. Кощей не сочинял ловушку с нуля. Тот-кто-за-Гранью просто взял готовую ячейку культа, выпотрошил её и натянул поверх неё свою западню, как ту жёлтую тряпку на фигурку Жнеца. Ведь именно слухами о культе Синеуса и заманили в те тоннели.

— Что ещё там было на стенах? — спросил я.

— Лозунг. — Брат снова затянулся. — Тот же, что мы слышали всю войну. «Возродимся в вечности». Кощей и его не тронул.

На секунду мы оба провалились в общее воспоминание. Этот лозунг я слышал сотни раз — его выкрикивали, идя на копья моей дружины, его шептали под пыткой, его вырезали над входами в свои норы.

Чужой человек принял бы культ Возрождённых за обычных безумцев, молящихся смерти. Они были во сто крат хуже. Они верили в стройную, по-своему безупречную ложь: будто Бездушные — не враги людей, а законные наследники этого мира, а грань между мирами — временная ошибка миропорядка, которую надо стереть. По их догмату подлинное место человека ждало его не здесь, а там, за порогом мира, в иной, уже не вполне человеческой шкуре. Переход покупался службой. Кто гнул хребет на Ту Сторону при жизни, тот после смерти не шаркал безликой падалью, как поднятый чужой волей Трухляк, а удерживал себя целиком, волю, память, обличье, и обретал новую плоть не рабом-обрубком, а доверенным слугой, привилегированным господином.

«Возродимся в вечности» — самый долгосрочный и самый невыгодный договор, какой я встречал. Ни один ростовщик не предлагал условий хуже: плати всей жизнью сейчас, награду, быть может, получишь после смерти, а обжаловать её отсутствие будет уже некому.

Держался культ на трёх опорах. В самом низу — рядовые слуги, чёрная кость культа: вдовы, которым Гон извёл всю семью до последнего; отцы, схоронившие детей; калеки да изгои, кого собственная община вычеркнула и думать забыла. Брали их не наскоком — исподволь, месяцами, тёплым словом, сочувствием, посулом свидеться с погребёнными там, за чертой. И на смерть они шли с просветлёнными лицами, ибо им сулили не обрыв, а награду, оттого в бою их и кидали вперёд заслоном из живого мяса, не считаясь с потерями. Над ними стояли жрецы — те, кто прошёл частичную трансформацию в Химеру, выменяв куски собственной плоти на дары Той Стороны. Узнать их можно было по уродствам: лишняя рука, кожа чужой выделки, глаз, заменённый чем-то, что моргало не в лад. Говорили они с хрипом, держались с пугающим спокойствием и хранили свою доктрину. А на вершине каждого крупного капища сидел Главный Жрец, прошедший полное преображение в Химеру, существо на самой кромке между человеком и Бездушным.

Одного такого я встретил в нижнем зале главного капища. Половина лица у него оставалась живой, вторую разъело гнилью с тёмным кратером на месте глаза. В руке он держал посох — изогнутую кость, увенчанную живым, моргающим глазом, и тот озирался по сторонам сам по себе, отдельно от хозяина. Жрец улыбнулся мне живой половиной рта и окликнул по имени, будто старого знакомого. Я обрушил на него Королевское Проклятие, древнейшее заклинание моего рода. Кожа на мне треснула, выпуская слепящий свет, нижний зал захлестнуло сферической вспышкой, и жреца скрутило узлом, но улыбаться он не перестал. «Ты один из нас, — прохрипел он сквозь вой, — ты просто ещё этого не знаешь. Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Я не понял тогда, о каком короле речь, и счёл это бредом издыхающей твари. Последним, что осталось во мне от того зала, был не его хрип, а лужа крови у ног: в её отражении я увидел собственное лицо, по которому от виска расползалась чернота, а глаз наливался тьмой. Занозу, что жрец вогнал мне тем видением, я носил в себе годы.

Хотели они одного — открыть постоянный портал на ту сторону, дверь, которая останется распахнутой навсегда. То капище, которое я разгромил, готовило ритуал как раз к этому. Завесу между мирами они истончали годами, в одном и том же месте, жертвами, и детей среди этих жертв было не меньше, чем взрослых, невинная душа давала, по их подсчётам, больше чистой некроэнергии. К часу штурма главное капище пропиталось ею так плотно, что реальность вокруг ломалась: кровь текла по стенам вверх, тени двигались отдельно от тел, а из самой ткани пространства лезли уже готовые Бездушные.

К концу жизни я считал, что выжег их подчистую. Главный жрец мёртв, жречество сгинуло следом за ним. Ячейки я выкорчёвывал ещё несколько лет после. Видно, несколько ускользнули.

— Мы их не добили, — подытожил я.

Брат коротко кивнул и снова взялся вертеть самокрутку.

Я опустил взгляд на снимок с костяной фигуркой, и шестилапый Жнец с провалом вместо лица вытащил из памяти другую картину. Мещёрское капище из тех первых лет здесь, в новой жизни. Подземные ярусы, Жнец в центре, костяная фигурка плодородия в нижнем зале. А на холме над капищем — уродливые идолы, полуразвалившаяся постройка и жертвенные ямы, доверху набитые углём и человеческими костями. Я тогда разнёс на холме всё, до последнего истукана, своей глефой, в ярости, которой не стал объяснять Василисе.

— Мещёра, — произнёс я вслух, разглядывая фигурку. — Я тебе рассказывал про это капище в болотах. Тогда я ни с чем его не связал, списал на диких язычников.

— И что теперь думаешь? — Синеус подался вперёд.

— Что язычники были не сами по себе, — я положил снимок поверх остальных. — Когда я разнёс главное капище, какие-то малые побеги уцелели по глухомани. За тысячу лет без головы и без жречества они выродились. Забыли доктрину, растеряли иерархию, скатились в простое идолопоклонство, сохранили одну внешнюю обрядность. Мещёра и была такой ветвью — от того же корня, только усохшей до неузнаваемости.

— Похоже на то, — медленно согласился брат. — Если культ протянул тысячу лет, ветвей могло отколоться много. И не все скатились одинаково.

Вот это и было главным. Я снова раскинул снимки веером по столу и заговорил уже не о прошлом.

— Больше месяца назад Коршунов клал мне на стол доклад. Целые деревни на севере исчезали бесследно. Ни тел, ни крови, ни следов борьбы. Тогда я не увидел в этом культа — просто странная серия пропаж, в которой заподозрил Бездушных, одно из десятка нерешённых дел, и я отложил его в дальний ящик, — я постучал ногтем по фотографии с пустой избой. — А теперь смотрю на эту деревню, как её там, Глухари, и понимаю, что Коршунов докладывал мне ровно об этом. По его сводкам выходило не меньше четырёх точек на севере, и Глухари к ним только добавились, а сколько таких деревень на деле, не знал никто — может, и десятки. Схема везде та же: семьи исчезают разом, ни крови, ни драки, иногда мёртвые собаки у околицы.

— Собак-то за что, — буркнул он. — Ладно, значит, не единичный инцидент, — процедил Синеус, и желвак прошёл у него по скуле, когда взгляд снова упал на кострище с костями. — Целая сеть. Работает под носом у всех и не поднимает шума.

Я молча прикидывал масштаб, и прогноз выходил скверный. Если культ тысячу лет плёл тихую паутину по глухим деревням, тянул к себе отчаявшихся, не переставая вербовать, на руках у них сейчас могли быть не десятки фанатиков в одной точке, а тысячи. Полномасштабная структура, у которой за спиной десять веков выживания, а не банда сектантов, которую разгоняют одним рейдом.

— Вопрос не в том, сколько их, — Синеус наконец остановил вращение сигареты в пальцах. — Вопрос, сидит ли у них наверху Главный Жрец. Настоящая Химера, прошедшая преображение до конца. Если сидит, это уже не горстка деревенских фанатиков…

Слово «Химера» он выговорил ровно, без нажима, и только я знал, что далось ему это не просто. Он сам ведь когда-то был Химерой и лучше любого живущего понимал, на что способна тварь, в которой человеческая воля сплавлена с тем, что лезет из-за Грани.

— Это его партия, — сказал я. — Того-кто-за-Гранью. Псковская ловушка и нынешние деревни — две точки на одной кривой. Между ними тысяча лет, а почерк не сменился ни на волос. Чужие руки, подконтрольный культ, отчаявшиеся внушаемые люди. Лишь бы добиться своего.

— Сволочь умеет ждать, — глухо обронил брат.

— Мы тоже.

Я снова притянул к себе верхний снимок, тот, со словом в глине.

— Одного я так и не понял, — сказал я, придавив пальцем угловатые буквы. — Что такое «Каркоза»? Спирали, Жнец, лозунг — это я читаю с закрытыми глазами. А это слово они изображают чаще прочего, и смысл его я не знал ни в ту войну, ни сейчас.

За всю войну ни один пленный его не растолковал. Глотку себе резали, а молчали именно об этом.

— И я нет, — Синеус качнул головой.

Я думал вслух, глядя на фотографию.

— На имя похоже — только не человека, а места. Они молятся на ту сторону, рвутся отворить туда дверь, а это слово выводят над каждым входом. Сдаётся мне, так зовётся то, что ждёт их за порогом: земля Того-кто-за-Гранью, престол, где он сидит.

Синеус долго молчал.

— Если ты прав, — проговорил он наконец, не сводя глаз со снимка, — то на стене у них не молитва, а адрес.

Что давало это знание на деле, я понимал трезво. Ровным счётом ничего сиюминутного. Мы не знали ни имён современных участников культа, ни где их логово, ни какой цели они служат прямо сейчас. Зато появилась рамка, в которую теперь складывались разрозненные куски и понимание, что на фоне текущего политического кризиса есть куда более опасный и скрытый враг.

Я поднялся и подошёл к тёмному окну, за которым редкой цепочкой горели фонари.

— Глухари будем блокировать Стрельцами. Комнату под избой опечатать, ничего не жечь, не трогать. Фотографии, рапорт, всё по делу — к тебе в личный архив. Информацию передавать только по служебной необходимости. Если у культа есть глаза среди Стрельцов или в Приказах, утечка похоронит всё прежде, чем мы начнём.

Синеус слушал, не перебивая, и коротко кивал на каждом пункте, принимая их как боевой приказ.

— Коршунову я поставлю задачу: свести воедино всё по обезлюдевшим деревням за последние полгода-год. Расширить поиск за наши земли — то же самое могло идти и в соседних княжествах. Найти закономерность: где, в каком ритме, кого выбирают для исчезновения. Будем выяснять, сколько у культа ячеек, кто ими ворочает, на чьи деньги они живут и нет ли ниток к дворянству и купечеству. Объясню ему, что искать, но без древней подоплёки: про то, что этой мрази тысяча лет, Коршунову знать незачем. Само направление бери в личную проработку. Через Стрельцов нужно аккуратно искать дальше спираль и «Каркоза», везде, где всплывут. И ни одной живой душе, даже самым близким, ни намёка. Что культ выжил и что он связан с Возрождёнными, знаем только мы двое.

— А если они вербуют не только крестьян? — Синеус затушил окурок в импровизированной пепельнице. — Если дотянулись до элиты, их люди уже могут сидеть у нас в Боярской думе, в кабинетах чиновников, среди дворян.

Мы оба помолчали, понимая, что это значит.

— Тушишь одно, занимается другое, — сказал я без тени улыбки

— Как в старые недобрые времена, — отозвался брат.

Я собрал снимки в стопку и подвинул ему через стол. Уходя, я не думал ни о будущих победах, ни о том, что нас ждёт впереди. В прошлой жизни я считал, что разделался с этим врагом. Теперь выяснялось, что я всего лишь отложил разговор. Враги, как и долги, имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий час и непременно с процентами. Что из этого выйдет дальше, покажет время. До нового столкновения ещё надо было дожить, а у меня в тылу горело сразу несколько фронтов.

Галиев поднял машину в чёрное небо над Владимиром и лёг на юго-западный курс. Со мной в в десантный отсек вертолёта втиснулся дополнительный десяток гвардейцев, и забирал я их не для красоты. В Белгороде при Светлане оставалась четвёрка моих людей, а на чужой земле, где вчерашние слуги покойного князя ещё толком не решили, кому теперь служить, четверо — это не охрана, а так, жест доброй воли. Под мерный гул винтов я задремал.

К Белгороду мы подошли в серых предрассветных сумерках. Город лежал внизу нетронутым, спокойным, будто и не он несколько дней назад смотрел в прямом эфире, как чужак убивает их князя. Спокойствие это было обманчивым, как отошедшее от берегов море перед приходом гигантской волны.

За дни, что прошли после казни, местные дворяне не оплакивали Юсупова. Оплакивать его было не за что, да никто и не собирался, увидев свой шанс. Первые рода съезжались в город под любыми предлогами, запирались за тяжёлыми дверями родовых особняков, шептались, прощупывали друг друга и почву под собой. Открытой грызни ещё не было — началось глухое брожение, давление, копившееся, как пар под крышкой. Я наблюдал это со стороны и узнавал ситуацию до мелочи. Такое случалось во все времена, когда грозный правитель умирал, не оставив по-настоящему надёжного наследника.

Картину вакуума я собрал быстро — частично через Коршунова, частично со слов самой Светланы, частично просто своими глазами. Претендентов набралось больше, чем мест.

Пётр, старший сын, по крови первый в очереди. На деле — никто. Отец прилюдно отрёкся от него в эфире, швырнул сквозь стену и назвал гнилой породой; парень пострадал, сломлен и не имеет ни одного союзника. Формально наследник, фактически пустое место, которое самостоятельных шансов не имеет.

Младшие. Алексей-подросток, тот самый, что снимал казнь на магофон, и совсем малые дети. Кровь рода в них есть, но это дети, а за детьми не стоит никто, кто удержал бы за них трон.

Белгородское боярство. Несколько первых родов, и каждый примеряется, не выпал ли шанс самому сесть на резной стульчик. Единого кандидата у них нет, а значит, грызня пойдёт прежде всего между ними.

Князь Дашков из Воронежа. За ним замужем младшая сестра покойного Юсупова, и это давало воронежскому князю законный рычаг — претензию на белгородский престол через жену.

Соседи-хищники — княжества Старый Оскол, Курск, Харьков. Эти в открытую на трон не полезут, а вот отщипнуть кусок в общем хаосе попробуют наверняка.

И Светлана. Вдова. В расчёты бояр она не входила вовсе — жена, тень покойного, отыгранная фигура. В этом презрении пряталась её главная фора, которой никто, кроме меня, пока не видел.

Брожение прорвалось на третий день. Белгородская Боярская дума официально подняла вопрос о выборах новой династии. Юридически зацепка у них была кривой: род Юсуповых не пресёкся, поэтому на это давить было нельзя. Поступили они иначе: вынесли вотум недоверия всему роду. Дескать, после той грязи, что вскрылась на дебатах в прямом эфире на всё Содружество, род себя обесчестил и моральное право на престол утратил.

Грязь эта, по совести, не трогала никого из них. Нечто подобное, пусть и помягче, водилось за доброй половиной собравшихся, и творили они то же самое за закрытыми дверями, не моргнув глазом. Здешнее дворянство карало не грех, а неосторожность: грешить дозволялось всем, попадаться — никому. Весь позор Юсупова сводился к тому, что он забыл задёрнуть занавески. «Род обесчестил себя» было лишь предлогом, тонким и удобным. Аргумент политический, не династический, оттого и спорный, бьющий по эмоциям и картинке для публики, а не по букве закона.

Я находился посреди этого балагана и взвешивал доступные мне ходы, и оба очевидных мне не годились.

Взять Белгород под себя прямо сейчас? Город лежит далеко от моих земель, удержать его мне будет непросто, а главное — это в ту же секунду подтвердит всему миру ярлык «тиран-завоеватель», и подтвердит в самый скверный для меня час, когда стрим с казнью Юсупова ещё крутится по всему Содружеству. Бросить княжество на самотёк? Тогда трон уйдёт к Дашкову или прямо к коалиции моих недругов, и под боком у меня вырастет враждебный плацдарм. Оба пути вели в яму.

Нужен был третий ход.

Решение родилось быстро — не брать трон самому и не ломать желаемые знатью выборы. Провести своего кандидата через ту же самую законную процедуру, которой добивается боярство. Получить союзника в Белгороде и позже ввести это княжество в периметр моих земель в виде вассала. И кандидатом этим была Светлана.

Механику процедуры я знал до последнего винтика — через неё я сам когда-то взошёл на трон во Владимире. Правом выдвинуться обладает любой аристократ. Голосуют главы родов, представители купеческой гильдии с тремя голосами, высший офицерский состав княжеской армии с двумя голосами и представители духовенства, которым полагался один голос. Знал я и то, как такие выборы выигрывают: кампанией, переманиванием умеренных, показом силы и пользы. Знал и как их срывают: подкупом, шантажом, давлением на семьи. Эту игру я уже выигрывал однажды и видел ходы наперёд.

Почему именно выборы, а не сила, я понимал отчётливее всего прочего. Силы у Светланы не было никакой. Белгородская дружина слушалась её очень условно — один раз послушалась под свежим впечатлением от увиденного во дворе, и это была не верность, а оторопь. Моя гвардия на чужой земле — горстка. Ввести сюда армию означало бы своими руками повесить на себя тот самый ярлык завоевателя. Раздавить боярское требование мне было нечем, а будь оно и по силам — Светлана села бы на трон лишь на штыках, нелегитимной узурпаторшей, и разделила бы участь любого, кто берёт власть силой и держит её страхом: однажды её свергли бы собственные люди.

Единственный способ дать ей власть, которая удержится, лежал через эти выборы. Боярство хочет вотума недоверия роду? Прекрасно. Пусть будет процедура. Только в этой процедуре побеждает вдова, всенародно вскрывшая зверства мужа, мать наследников, женщина, за которой стоит народная симпатия, а не стая стервятников, потирающих руки при виде чужого трона. Тогда Белгород получит законную власть, дружественную мне, и без всякой аннексии. «Мог забрать — не забрал, помог вдове победить по закону» — вот чем, делом, а не словом, опровергается ярлык завоевателя.

Весь этот стройный расчёт упирался в одно-единственное препятствие, и препятствием была сама Светлана. Трона она не хотела, в себя не верила, только-только выползла из многолетнего ада, и в глазах белгородской знати весила не больше прошлогоднего снега. Без неё весь замысел рассыпался. А время шло: глухое брожение уже вскипело открытым кризисом, у соперников была фора в несколько дней, и князь Дашков, надо полагать, седлал коня где-то под Воронежем.

Я отвернулся от окна в Ракитном, за которым над черепичными крышами нехотя занимался серый рассвет, и поймал взгляд Гаврилы у двери.

— Где княгиня?

— У детей, Прохор Игнатьевич. Так и не прилегла.

Разговор предстоял из тех, что мечом не разрубишь, а тянуть с ним было решительно некуда. Я одёрнул пиджак и зашагал к ней.

Светлана сидела на стуле между двумя детскими кроватями. В сером свете, что цедился сквозь неплотно сдвинутые шторы, я разглядел синеву у неё под глазами: за ночь она так и не прилегла. Малыши наконец уснули. Девочка уткнулась в подушку, мальчик свернулся поверх одеяла и во сне комкал в кулаке край материнской шали. Комната вокруг них дышала чужим достатком: лепнина по потолку, тяжёлые гардины, горы игрушек на полке. На скрип двери Светлана не обернулась, и только спина её чуть напряглась.

Я бы предпочёл сейчас встретить атаку вражеской конницы. В бою всё было просто, и я знал, как действовать. Здесь от клинка не было проку. Передо мной стояла крепость из одного-единственного человека, а ворота такой крепости открывались только изнутри. В наш первый разговор она, сама того не заметив, разобрала всю здешнюю знать по косточкам, и я тогда увидел не сломанную горем даму, а игрока, что молча наблюдал за чужой партией. Оставалось усадить этого игрока за стол.

Садиться у кроваток я не стал.

— Выйдем на пару слов, — сказал я тихо. — Не будем их тревожить.

Светлана поняла без слов. Она поднялась, притворила за нами дверь в детскую, оставив щель, и в соседней комнате села так, чтобы видеть сквозь неё спящих.

— Я понимаю, что сейчас вам не до меня, и не пришёл бы попусту, — начал я негромко. — Однако дело не терпит отлагательств, а честнее всего изложить его прямо. Я предлагаю вам принять участие в выборах и занять белгородский трон.

Светлана медленно повернула голову. В первый миг она смотрела на меня так, будто не расслышала. Потом смысл сказанного добрался до неё, и я увидел, как дрогнул уголок её рта.

— Я?.. — её голос упал почти до шёпота. — Эти выборы для того и затеяны, чтобы трон ушёл от нашего рода навсегда, Прохор Игнатьевич. Меня там никто и в расчёт не возьмёт. Я столько лет была тенью в этом доме и не правила ни единого дня. Да меня сожрут на первом же совете.

— Подавятся, — отрезал я. — Прослежу, чтобы вы им оказались не по зубам.

Она покосилась на приоткрытую дверь и заговорила ещё тише, будто боялась разбудить детей за ней.

— Я не хочу, Прохор Игнатьевич. Дайте мне укрытие. Любой угол, чужое имя. Я заберу младших и доживу тихо, без всего этого. Мне не нужна власть и влияние, я не гонюсь за богатством.

Эта мечта была мне знакома. О ней грезит каждый, кого однажды сбросили с высоты, и почти ни у кого она не сбывается

— Тихо дожить не выйдет, — проговорил я ровно. — Укрытие я вам дам, как и обещал, от своих слов не отказываюсь. А вот покоя вам не видать. Сами посудите, у вашего мужа остались сыновья. Любой, кто сядет на этот трон вместо вас, увидит в них не обыкновенных детей, а законную кровь прежнего рода, соперников за трон, нож, приставленный к его спине. Их станут искать. В любой деревне и под любым именем.

Я помолчал, давая ей это переварить, и добавил то, чему она вряд ли могла возразить.

— Десять лет за голову моей жены была назначена награда. Пока род Засекиных оставался свергнут, а она была последней его кровью, Ярослава была угрозой тому, кто сел на её отцовский престол. Шереметьев не успокоился бы, пока её не стало и регулярно посылал наёмников за её головой. А когда моя жена вернулась в свой город, то не оставила в живых тех, кто свалил её отца. Так уж заведено везде. Победитель не делит трон с кровью свергнутых, он её выкорчёвывает. В вашем случае власть и есть безопасность, другой не бывает: либо ваш род сидит на троне, либо ваш род перебьют. Ваших детей оставят в покое только в одном случае, если править будете вы.

Светлана подняла на меня глаза, и в них мелькнул не страх перед короной, а страх за детей. Она открыла рот, закрыла, помолчала, обдумывая мои слова.

— Кто я такая, чтобы садиться на престол? — выговорила она наконец. — Я просто вдова.

— Вся страна видела, как «просто вдова» встала против безжалостного князя и при всех сказала правду. На такое не отважился никто из родовитых, что нынче примеряются к трону. Подобную силу духа не купишь ни за какие деньги.

Сомнение мелькнуло в глазах собеседницы.

— Вы чисты: ни чужой крови на руках, ни тёмного прошлого, ни нажитых врагов, — перечислил я. — В этом городе так о себе не скажет ни один из тех, кто тянется к трону. Для людей вы единственное чистое имя во всей этой грязной истории.

— Быть может, но…

— И потом, все эти годы вы видели управление княжеством с такого расстояния, с какого её не видел ни один из кандидатов, — продолжил я. — Кто из бояр чего стоит, кто в долгах, кто лелеет старые обиды, кто кормился с руки вашего мужа, а кто скрежетал зубами ему вслед. Позавчера вы выложили мне всё это и даже не заметили, что делаете. Любой претендент отдал бы за такое знание половину казны.

Княгиня смутилась. Я же подался чуть вперёд.

— И вот ещё что. Никчёмный человек не останавливает вооружённую дружину одним словом. А вы остановили её там, во дворе, когда вашего мужа не стало и приказывать им было больше некому. Никто другой не смог, а вы смогли. Вы просто этого не заметили, потому что привыкли считать себя пустым местом.

Светлана замерла. Я видел, как сказанное доходит до неё и не сходится с тем, что она годами думала о себе. Пальцы её, лежавшие на колене, разжались. Она перевела взгляд с меня на собственные ладони, словно только теперь увидела их не как руки прислуги при муже. Что-то в её лице изменилось, едва заметно, и пропало, но я успел это поймать.

— Одну я вас в эту затею не втягиваю, — продолжил я. — Кампанию проведём вместе: свои выборы я в своё время выиграл и знаю эту «кухню» до последней тарелки. На время выборов моя гвардия позаботится о вашей безопасности. Ни одному вашему сопернику до вас добраться не дам. Трон будет вашим, не моим. Я не сюзерен Белгороду, я союзник.

Светлана молчала, но смотрела уже иначе. Страх отступил, на его место вернулся холодный расчёт. Она взвешивала то, что стояло за моими словами.

— Имя ваше за моей спиной сейчас мне не подспорье, Прохор Игнатьевич, — произнесла она, не отводя взгляда. — Вы зарубили Николая, а через неделю поведёте на трон его вдову. Всякий решит, что мы с вами загодя сговорились извести мужа и прибрать княжество к рукам.

Она помедлила, словно сама удивляясь, что говорит это вслух.

— И за простушку меня не держите. Такие ресурсы в чужого человека из одного благородства не вкладывают. Вы ждёте возврата. Рано или поздно вам понадобится, чтобы я присягнула вам, как Великому князю, а Белгород отошёл под вашу руку.

Вот теперь передо мной была та, ради кого я приехал, и хитрить с ней не имело смысла.

— И всё же охрану прятать я не стану, — ответил я ровно. — Пусть соперники видят, чьи люди стоят у ваших дверей, целее будете. Силу я не прячу никогда, в ней весь мой расчёт. А сговором это не пахнет. Зачем мне, Великому князю, тайный уговор с вдовой, за которой ни войска, ни сторонников? Захоти я взять Белгород силой, меня бы здесь ничто не остановило. Сильному незачем плести интриги.

— Не уверена, что остальные так на это посмотрят…

— Верно, поэтому рассказывать, как всё было на самом деле, мы станем первыми. Люди верят той версии, что услышали первой, а перекричать её потом куда тяжелее. Боярам останется лишь оправдываться, а кто оправдывается, тот уже наполовину выглядит виноватым.

— И во что мне всё это станет? — спросила она, не отводя взгляда.

— Когда всё уляжется, — добавил я без нажима, — не сейчас, через год, не раньше, когда ваша власть окрепнет и схлынет вся шумиха, Белгород войдёт в мой периметр. Тогда вам не придётся одной тянуть управление и грызться с соседями: эту тяжесть возьмёт на себя мой аппарат, а вы получите защиту большого государства. Сейчас об этом и думать нельзя, так что просто запомните на потом.

Светлана снова посмотрела туда, в детскую, и я понял, о ком она вспомнила, раньше, чем она заговорила.

— А Пётр? — тихо спросила она. — Он старший. По крови трон его. Если сяду я, любой, кто захочет меня свалить, поднимет его как знамя. Скажут: мать отняла престол у родного сына.

В этом она не ошибалась. По крови Светлана урождённая графиня Каховская из Смоленского Бастиона: вошла в княжеский род женой, и кровь отца досталась его детям. Первым в очереди стоял Пётр, старший из них. Оставалась одна дверь — те самые выборы, что бояре сейчас распахивали, чтобы вышвырнуть весь её род.

— Поднимут, — не стал я её утешать. — Пётр опасен в любом раскладе, сядете вы на трон или нет. После того, что он сделал, оставлять его на воле нельзя, но вы к этому разговору ещё не готовы, да и я сам ещё не пришёл к однозначному ответу. Это решим отдельно.

Она сжала губы и кивнула, по лицу её прошла тень.

— Если я сяду на трон, — проговорила Светлана медленно, словно пробуя слова на вес, — младших не тронут. Они будут не угрозой, а правящим домом.

— Да, — сказал я.

Она долго молчала, глядя на дверь, за которой спали дети. Я не торопил. То, что толкало её сейчас, было сильнее честолюбия и крепче веры в себя, тот же мотив, что заставил её при всей стране выложить правду о муже. Не власть. Дети.

— Хорошо. — княгиня впервые за весь разговор посмотрела на меня без тревоги во взгляде. — Я выставлю свою кандидатуру.

Дальше мы говорили уже как двое взрослых, которым предстоит общее дело. Я набросал, с чего начнём: моя пресс-служба подготовит текст, и Светлана выступит на программе у Сорокиной, объявив о своём намерении участвовать в выборах. После обсудили кого из бояр перетягивать первыми, как обставить регистрацию, чем встретить Дашкова, если ему хватит глупости влезть в эту борьбу. Собеседница слушала, переспрашивала, дважды поправила меня по людям, которых знала лучше.

— С чего начнёте вы сами? — спросила она, и в голосе её больше не было ни страха, ни покорности, один лишь трезвый интерес.

— С тех, кто колеблется, — ответил я. — Война всегда идёт за середину. Её и будем перетягивать, по одному.

Прежде она была предметом чужих сделок. Сейчас, за этим столом, она впервые сделалась их стороной.

Попрощавшись, я покинул поместье. Думать, что выйдет из этого через год, было некогда: у меня в тылу горела стройка, и первый состав должен был пойти по рельсам уже завтра.

Платформа нового угрюмского вокзала к полудню набилась битком. Я насчитал с полсотни человек: сановники в элегантных костюмах, журналисты с магофонами и блокнотами, любопытная знать, выпросившая место в первом вагоне ради новизны. Один из репортёров Содружества-24 расхаживал вдоль состава, гоняя над головами гражданский дрон, недавнюю диковину, что заменила прежние артефактные камеры на треногах. На рельсах стоял тепловоз, выкрашенный в густой зелёный цвет, с прицепленной за ним короткой сцепкой пассажирских вагонов. В кабине я разглядел Фишера: рижанин сидел за пультом управления прямой, как штык. За его спиной, в первом вагоне, ехала его семья: жена и дочь. Лучшего доказательства, что инженер уверен в дороге, и не придумаешь — человек не сажает родных в опасную ловушку.

Произнеся короткую речь, я занял место в вагоне с почтенной публикой. Раздался свисток, состав дрогнул, плавно тронулся и стал набирать ход, и платформа с машущими руками поплыла назад. Мы шли на Владимир.

Под полом ровно гудела машина, вагон чуть покачивало на стыках, и за окном всё быстрее тянулись поля. Тысячу лет назад я перебрасывал войско на конях да на ладьях, считал переходы неделями и хоронил павших в пути. А теперь железная коробка без устали тащила за собой вереницу вагонов с такой лёгкостью, что почтенные господа, забыв про чины и бороды, как дети липли к окнам и ахали на каждом километре.

Вскоре сосед поморщился, что сиденья жестковаты. Прадед его добирался бы сюда неделю, и хорошо, если не по частям; но жаловаться на сиденья куда приятнее, чем на разбойников, и человек берёт то, что под рукой.

Откинувшись на спинку, я перебирал в голове последний месяц. После того как сорвалась диверсия на повороте, я атаковал графа сразу с двух сторон.

Первый удар пришёлся по его собственным людям. Я пригласил к себе двух-трёх областных управляющих Транзит-Содружества. Не верхушку, до неё мне дела не было, а начальников перевалочных баз и старших над грузовыми конвоями, тех, на ком держится вся операционная деятельность. Народ это был тёртый и давно недовольный: условия жёсткие, штрафуют только в путь, а сам Меншиков орёт через день и увольняет за любую промашку.

Предложение моё звучало просто: я строю железную дорогу, и мне нужны люди, понимающие в перевозках. Вы возглавите станции, как когда-то возглавляли базы, ваши работники станут новым персоналом, вы — управляющими. Платить буду вдвое против текущих зарплат, договор заключим на пять лет. «Вы и без меня знаете, что поезд обгоняет грузовик. И знаете, что Виктор Алексеевич этот год не переживёт. Вопрос лишь в том, сгинете вы вместе с ним или начнёте заново». Несколько лучших согласились, тех самых, на ком держалась вся текучка. И с каждой неделей таких прибавлялось. Уход своих бьёт больнее любой атаки извне.

Второй удар я собирался нанести сегодня. Граф получил приглашение как один из крупнейших логистов Содружества, чьё мнение, дескать, бесценно на торжестве по случаю первого рейса. Отказаться, не уронив лица, он не мог, да и не хотел. Он заранее прибыл во Владимир, на тамошний вокзал. Мне об этом уже донесли.

На середине пути ко мне подсел сухощавый граф из тех, что любят зайти издалека, а следом подтянулись ещё двое. Разговор о новой дороге плавно свернул туда, куда они и метили.

— Прохор Игнатьевич, — осторожно начал первый, — в Содружестве многие в смятении после… белгородских событий. Убить суверенного князя на его земле — шаг небывалый.

Здешние аристократы обожали слово «небывалый». Они лепили его на всё, чего сами не решились сделать, а не решались они на многое, начиная от создания нормальных дорог и кончая тем, что устрицы нынче везут не из того залива, и разве это не варварство.

— Я защитил женщину, которую муж душил у меня на глазах, — ответил я спокойно. — На моём месте так поступил бы любой порядочный мужчина. Вы ведь поступили бы так же, Сергей Петрович? Или кто-то из вас, господа, прошёл бы мимо?

Граф моргнул, не ожидая, что вопрос бумерангом вернётся к нему. Все трое наперебой заверили, что нет, ни за что. Вышло до того дружно и до того фальшиво, что я едва не улыбнулся: за этим столом не нашлось бы и одного, кто при живом Юсупове рискнул бы хоть рот открыть.

— А приговор себе белгородский князь подписал сам, когда перевёл наш конфликт в плоскость магического поединка. Не начинай то, что не можешь закончить.

Собеседник пожевал губами, не нашёл, что возразить, и завёл речь о погоде. Я отметил про себя, что прощупывать меня будут ещё долго, и вернулся к окну.

За окном тянулись леса, растерявшие всю листву. Когда впереди показался тот самый поворот перед мостом, я поймал себя на том, что напрягся. Разумом я знал: шпалы давно заменены, крепёж затянут, ловить там нечего. Тело считало иначе. Состав вписался в дугу ровно, без рывка, прокатился над Клязьмой по новому мосту, и рельсы держали крепко. Я выдохнул и разжал пальцы, которыми, оказывается, стиснул подлокотник.

На владимирском вокзале всё было готово к торжеству. Официанты разносили шампанское и закуски, влиятельные гости поглядывали на большой маговизор, куда дрон гнал картинку с трассы. Граф Виктор Алексеевич Меншиков стоял чуть в стороне, и впервые за долгие месяцы нервы его не трепетали. Пять минут, и всё кончится. Он пригубил алкоголь и позволил себе короткую, незаметную для чужого глаза усмешку.

Дело было не в деньгах. Денег у него хватало на десять таких дорог. Тридцать лет он доказывал, что он не коротышка с купленным титулом, а человек, который умнее и оборотистее всех, кто привык смотреть на него сверху вниз. Его машины, бегущие от Пскова до Благовещенска, были не товаром, а памятником его уму. И то, что он выстроил против выскочки за эти месяцы, было лучшим из всего им сделанного, работой, которую он не покажет никому, но которая раз и навсегда доказывала его изощрённый ум.

На маговизоре состав подползал к повороту перед мостом. Меншиков чуть подался к экрану, и сердце его застучало злорадно и часто. Сейчас. Поезд вошёл в поворот и… Прошёл его ровно, без сбоя, забрался на мост и покатился себе дальше.

Бокал в руке графа застыл на полпути к губам. Он смотрел на экран и не верил тому, что видел. Кровь отлила от лица, пальцы сами собой стиснули ножку бокала так, что тонкое стекло жалобно скрипнуло. Внутри что-то оборвалось и ухнуло вниз. Всё разом провалилось в пустоту, и осталась сухая, выжигающая ярость пополам с отчаянием.

Виктор Алексеевич не зря тридцать лет держал в кулаке свою империю. Он сделал глубокий вдох, опустил бокал и заставил руку не дрожать. Раз починили, значит, нашли. Да только найти ещё не значит доказать. Концы оборваны намертво, исполнитель не знает заказчика, и распутать клубок до него не выйдет при всём старании. Стало быть, надо просто стоять с равнодушным лицом и досмотреть чужой праздник до конца, не проронив ни слова.

Состав подкатил к вокзалу под аплодисменты, и каждый хлопок отдавался у Меншикова где-то в груди алой вспышкой. Платонов сошёл на помост, и празднично гудевший зал обернулся к нему. Великий князь говорил недолго: благодарил инвесторов, рискнувших деньгами, инженеров, не спавших ночами, рабочих, клавших путь в дождь и холод. Граф слушал вполуха, держа на лице вежливую скуку. Голицын, Посадник, Демидов, купец Золотарёв и прочие по очереди подходили к Платонову с поздравлениями, репортёры наседали с вопросами о сроках завершения ветки на Муром. Меншиков цедил тёплое шампанское в заднем ряду, мимоходом отметив странноватый привкус, и твердил себе: ещё полчаса, и можно уезжать.

Платонов меж тем дождался, пока вокруг него собралась толпа гостей, и обронил будто невзначай:

— А ведь представьте, господа, перед пробным рейсом мы наткнулись на попытку диверсии.

По залу прошёл удивлённый вздох. Меншиков замер с бокалом у губ. Вот оно. Сейчас прозвучит то, чего он ждал и боялся: что диверсию нашли. Граф приготовился держать маску, что бы ни говорили дальше.

Удара не последовало. Платонов с сожалением развёл руками и понёс несусветную чушь.

— История, надо сказать, поучительная. Какой-то бедолага подкупил нашего бригадира. Из обиженных извозчиков, я полагаю: испугался за потерю работы, запил с горя, надумал отомстить. Сунул бригадиру денег, тот и подменил три шпалы гнилыми. Натаскал, верно, из ближнего оврага: сырые, трухлявые. Мой инженер заметил их метров за тридцать, они и цветом отличались.

Гости подались ближе, рассказ их явно забавлял.

Внутри у графа поднялся жар. Какие гнилые доски, какой овраг⁈ Над этими шпалами бились неделями, выверяя всё до мелочи, а Платонов валил их в одну кучу с пьяной дуростью извозчика, и зал ему верил. Гнев заворочался под рёбрами, мастеровая гордость толкнулась к самому горлу и сама нашла выход.

— Их нельзя было увидеть на глаз, — процедил он сквозь зубы прежде, чем успел себя удержать.

«Молчи!» — мысленно одёрнул себе Меншиков. — Сиди и терпи! Пусть мелет свой вздор '.

Платонов будто и не услышал.

— С креплениями и вовсе потеха, — продолжал он. — Бригадир попросту недокрутил болты. То ли спешил, то ли руки с похмелья тряслись. Обходчик на утреннем осмотре заметил бы и так.

В зале повеселели: слово «диверсия» больше никого не пугало.

Болты… Граф стиснул зубы, внутренний жар пошёл выше. Ослабляли болты по выверенной мерке, а этот идиот плёл про похмельную дрожь. Пальцы графа сомкнулись на ножке бокала, и та жалобна треснула.

— Ваш обходчик прошёл по участку и подписал акт, — снова сорвалось у Меншикова, и голос его звякнул сталью. — Он не нашёл ничего!

На этот раз сдержаться не вышло вовсе. Виктор Алексеевич спохватился, да поздно, и снова велел себе замолчать. Только зарок таял с каждой новой ухмылкой Платонова, как сливочное масло на раскалённой сковороде.

— А трогательнее всего выбор места, — Платонов пожал плечами, не поворачиваясь к нему. — Поворот перед мостом. Бедняга, видно, рассчитывал, что крушение на повороте спишут на просчёт инженеров. Мысль недурна, если не знать, что повороты мы проверяем втрое тщательнее прямых участков. Оттуда мой инженер и начал обход. Сам диверсант, выходит, и привёл нашу проверку прямиком к своим шпалам.

По залу прокатился одобрительный гул. Кто-то восхищённо присвистнул: ловко вышло у князя.

Граф дёрнул подбородком. На этот раз он смолчал, и далось это ему дорого. Поворот был выбран не наобум, и Меншиков знал это лучше всех на свете. Только там сход на скорости был верной смертью: состав ушёл бы под откос в реку, а не зарылся бы брюхом в насыпь. Расчёт был безупречен. А выскочка называл его глупой случайностью растяпы. Ругательства рвались наружу из горла, и Виктор Алексеевич вдавливал их обратно.

— И печальнее всего, — Платонов вздохнул с непритворным на вид сожалением, — что устроивший всё это, надо думать, считает себя умником. А вышла позорная дилетантщина. Приди ко мне офицер с таким планом операции, я выставил бы его из армии за профнепригодность.

В передних рядах захохотали, кто-то вполголоса поддакнул.

— Вот и вся диверсия, — продолжал Платонов, обращаясь будто ко всему залу. — Уровень, прямо скажем, анекдотический. Мой новорождённый сын управился бы аккуратнее. Воистину, удача любит дураков: этому горемыке просто повезло не попасться сразу.

Вот теперь графа проняло по-настоящему. Не «преступник», не «опасный враг»: это он стерпел бы, в этом было хотя бы признание силы. А «бездарь, которого переплюнет младенец». Это жгло сильнее любого обвинения в убийстве, и звучало теперь при всём зале.

Лёгкий смех прокатился по толпе.

«Повезло!» Это слово добило его окончательно. Не обвинение, после которого он остался бы опасным соперником, а небрежное «повезло»: будто он ничего не заслужил, будто все его тридцать тысяч грузовиков свалились ему в руки сами собой.

— Повезло⁈ — Меншиков подался вперёд, вытягивая шею и наливаясь дурной кровью до самой кромки волос.

Вокруг зашептались. Гости, ещё минуту назад слушавшие князя как занятный дорожный анекдот, переглядывались и косили глазами в задний ряд: с чего это невысокий граф спорит с Великим князем о подробностях диверсии. Он чувствовал чужие взгляды затылком, но остановиться уже не мог.

— Так что, господа инвесторы, — мягко бросил Платонов через плечо, словно уже переходя к следующему, — если это всё, на что способны наши конкуренты, ваши деньги в полной безопасности. Да и чего ждать от человека, у которого предел стратегии — гнилая доска и бутылка водки.

Где-то на самом дне разума ещё бился трезвый, ледяной голос, но Меншиков его не слышал. Скорпион из старой притчи жалит лягушку на середине реки и тонет вместе с ней, потому что жалить — его природа, и другой у него нет. Такая же порода была и у графа. Смолчать, когда лучшее его дело при всех зовут топорной поделкой, а самого его — недоумком, было выше его сил. Он взорвался, чтобы доказать свой ум.

— Бригадира отбирали из двадцати человек! — Меншиков топнул ногой, и зал вздрогнул. — Шпалы обработаны составом, который рушит древесину изнутри, снаружи их не отличить от целых! Болты ослаблены ровно на четверть оборота, по лекалу, это просчёт инженера, а не пьяная дрожь! Вся цепочка — семь звеньев в пяти княжествах, каждое знает только соседнее, и ваш следователь застрял на третьем! Это месяцы работы, а не пьяный болван с трухлявой доской!

И настала тишина… Такая, что слышно было, как за окном вокзала прогрохотал по мостовой грузовик. Меншиков стоял посреди зала, тяжело дыша, с пунцовым лицом, и только теперь, пока эхо его собственных слов ещё висело в воздухе, до него дошло, что он наделал. Полсотни пар глаз смотрели на него. Смотрел и объектив артефактной камеры одного из репортёров, который он, ослеплённый яростью, проворонил. Граф медленно закрыл рот. Забрать сказанное назад было уже нельзя. Враг последовательно подводил его к одному: чтобы он не сдержался и заговорил. Так и вышло.

Платонов повернулся к Виктору Алексеевичу медленно, без улыбки и без торжества, и заговорил так тихо, что зал замер, чтобы расслышать:

— Граф, вы на удивление хорошо разбираетесь в подробностях диверсии, к которой, предположительно, непричастны.

Пауза показалась Меншикову бесконечной.

— Крылов?

Из задних рядов выступил неприметный прежде человек с магофоном в руке.

— Записал, Ваше Высочество, — коротко доложил он.

Где-то в первых рядах репортёр тихо, с чувством зачеркнул заготовленный заголовок про первый рейс и принялся за новый.

И тут владелец Транзит-Содружества увидел самое страшное. Первым шевельнулся Голицын. Молча князь отступил от него на пару шагов и окатил таким презрением, что слова были не нужны. За ним отодвинулся магнат Демидов, следом купец Золотарёв, потом ещё и ещё, один за другим. Вокруг графа ширился круг пустоты. Те самые люди, чьего признания он так добивался, отшатывались от него, как от прокажённого.

Платонов обвёл взглядом этот круг.

— Похоже, зал вынес приговор раньше суда, — сказал он. — Григорий Мартынович, проводите графа к выходу. А мы продолжим праздновать первый рейс.

Неприметный человек подошёл к Меншикову. За руку его не взял, просто встал рядом, спокойно, как конвоир, знающий, что бежать пленнику некуда. Ноги сами понесли графа к дверям, точно во сне.

— Виктор Алексеевич, — донеслось ему вслед, — повестку в суд ждите в течение недели. Обвинение — организация диверсии и покушение на жизнь моих подданных и гостей. Советую загодя подыскать хорошего адвоката.

Меншиков переступил порог. Дверь за ним затворилась, отрезав и музыку, и смех, и чужой праздник, на котором ему больше не было места.

В студии «Делового часа» внутри стеклянной башни в Смоленске я уже знал каждый угол. Когда-то я сидел в этом же кресле и отбивался от Сорокиной, когда она ещё работала на другого хозяина. С тех пор хозяин сменился, а кресло осталось прежним — красивым, но жёстким, чтобы сидящий в нём человек не забывал мудрую истину: «чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что в гостях». Удобство тут полагалось тем, кто сидел за камерами, а не перед ними.

Алла Завьялова, продюсер, обладала неубиваемой бодростью человека, чья работа — следить, чтобы чужие катастрофы выходили в эфир точно по расписанию. Она провела нас по коридору между мотками кабеля и катушками с проводом, на ходу выкрикивая помощнику режиссёра, сколько осталось до эфира. У гримёрного столика она усадила Светлану под лампу и кивнула гримёрше:

— Сейчас вас немного припудрят, Ваша Светлость. Под софитами лоснится любой, так что пудра эта от бликов, а не для красоты.

Юсупова подчинилась молча.

Пока на чужом лице наводили марафет, я прокручивал в голове события вчерашнего дня. С Меншиковым всё кончилось так, как я и рассчитывал. Граф сам, при полном зале и под камерами, раскололся до самой задницы, как любит выражаться Коршунов. Вытянуло правду из него не давление, а собственное болезненное эго: тридцать лет «купленного графа», как называли его в приличном обществе, держали за второй сорт, и стоило прилюдно назвать его тайную работу топорной поделкой пьяного бездаря, как уязвлённый нарцисс кинулся доказывать, до чего она на деле хитра. Провокация — простой рычаг для того, кто любит себя больше, чем бережётся. Сработала бы и без подмоги, но осечки я допустить не мог, поэтому в его шампанское заранее подмешали «Болтун» Зарецкого, и зелье добило в графе последние остатки сдержанности.

Об этом я и думал, пока смотрел, как лица Светланы касаются мягкой кистью, и видел не страх — собранность человека, что годами держался ровно рядом с тем, от кого в любую минуту можно было ждать удара. По сравнению с прежним эти софиты были для неё, как безобидная игрушка.

— Уверен, вам не привыкать к публике, — сказал я негромко, пока гримёрша отошла.

— К публике я привыкла, — она чуть повернула голову, — а вот говорить при ней самой мне не доводилось. За меня всегда говорил Николай, а я лишь стояла рядом и улыбалась.

— Сегодня говорить будете вы. Княжеству нужно привыкать к тому, что вы способны взять бразды правления в свои руки.

Она поняла, что я имел в виду, и не стала отвечать. Между нами не было ни тепла, какое выдумали бы досужие языки, ни холода. Двое взрослых перед непростым делом, которое откроет дорогу к ещё более сложным задачам.

Уже у входа в студию Завьялова придержала нас на пару секунд.

— Улыбаться через силу не надо, у нас не свадьба, — предупредила она. — Главное — не молчать дольше трёх секунд: три секунды тишины зритель принимает за технические неполадки и переключается.

Понять шутит она, пытаясь разрядить атмосферу, или говорить всерьёз, я не смог.

Мы заняли места под лампами. Марина Сорокина встретила нас профессиональной полуулыбкой, поправила перед собой лист и дождалась красного огонька на центральной сфере, прежде чем повернуться к нам. Её манеру я знал наизусть: бить вопросами в самое яблочко, не давая спрятаться за общими словами. Сегодня это играло за нас. Зритель верит тому, кого как следует прижали, а не тому, кого гладили по голове. Ведь для почтённой публики медиаимперия Суворина оставалась самостоятельным активом, а не подконтрольным мне.

— Ваше Высочество, Ваша Светлость, благодарю, что согласились на прямой эфир, — начала ведущая. — Прохор Игнатьевич, пол-Содружества видело запись из Белгорода. Половина зовёт вас спасителем, половина — убийцей суверенного князя. Давайте без предисловий: что на самом деле произошло в усадьбе Ракитное?

Я кивнул Светлане, передавая ей слово.

— Ровно то, что видно на той записи, — проговорила княгиня, голос её дрогнул на первом слове и выровнялся на втором. — Как наверняка уже проверили многие злопыхатели, эту запись никто не подделывал. Снял её мой сын Алексей, забившийся от страха в угол, глядя на то, что творит его отец. В тот день, прямо в эфир, я впервые сказала вслух то, о чём годами молчала, — что на самом деле творилось в нашем имении. Какой ценой были оплачены высокие урожаи и невероятные показатели его сахарного производства. И сказала я это не с чужих слов, а потому что видела всё своими глазами, — она перевела дыхание. — Муж этого не снёс и примчался в Ракитное убить меня за сказанное. Я уходила с младшими детьми, когда он меня настиг, и не подоспей Прохор Игнатьевич, говорить вам сейчас было бы не с кем. Остальное видно на записи.

— Знаю, — Сорокина не отвела взгляда. — И всё же вы не оправдываетесь. Почему так?

— А за что мне оправдывать? За то, что не дал задушить женщину при детях? Я всего лишь сделал то, что обязан сделать любой мужчина с зачатками совести. Кому от этого неуютно, пусть спросит себя, почему страх мешает ему делать то, что должно. Такому человеку я руки не подам.

Я подался вперёд.

— Любопытнее другое, Марина Владимировна: отчего то, о чём минуту назад сказала княгиня, творилось годами, а всё Содружество звало это крепкой рукой и рачительным хозяйством. Вот тут я бы послушал, как оправдываются те, кто сегодня оплакивает Николая Борисовича.

— Воистину отличный вопрос, Прохор Игнатьевич. Быть может, вскоре в нашей программы окажутся сторонники князя Юсупова и ответят на этот вопрос.

Ведущая выдержала паузу ровно настолько, чтобы зритель усвоил сказанное, и перешла ко второму блоку.

— Что теперь, Ваша Светлость?

Я нарочно молчал. Пусть страна услышит это её голосом, не моим. Княгиня смотрела уже не на ведущую, а прямо в камеру.

— Много лет я наблюдала за творимыми моим мужем зверствами и молчала из страха. Это мой главный грех, мне его уже не забыть. Зато я могу начать его искупать, — голос её звучал ровно, и с каждой фразой в нём прибавлялось твёрдости, что изрядно меня удивило. — На выборы я иду не за властью. Мой муж правил Белгородом через страх и довёл до того, что земля сама от него отвернулась, а соседи уже делят её в кулуарах. Я не дам растащить Белгород по кускам и не отдам в чужие руки. И править стану иначе: княжество, которое держат за горло, рано или поздно вцепляется в руку. Белгород заслужил правителя, который ставит своих людей выше собственного удобства и красивой картинки. Я хочу им стать, потому что видела дно слишком близко и не дам нашей земле сползти туда снова.

— А не выйдет ли так, что Белгород просто сменит одного хозяина на другого, посильнее? — Сорокина перевела взгляд на меня. — Не есть ли ваша помощь мягкий захват чужого княжества?

Вопрос был оговорён заранее, и лучше было озвучивать его сейчас, имея возможность дать полноценный ответ, когда тебя никто не перебивает, чем слушать, как впервые прозвучит в иной, более напряжённой обстановке.

— Не стану оскорблять вас клятвой, будто мне от Белгорода ничего не нужно. Нужно. Сосед на моей стороне дороже любой захваченной волости, и прятать это глупо. Только взять и заслужить — разные вещи. Землю, которую берёшь силой, потом сторожишь каждую ночь и однажды всё равно теряешь. Землю, которая выбрала тебя сама, сторожить не надо. Белгороду я предлагаю второе. А кого посадить на трон — решат бояре голосованием, не я.

— Это всё, Прохор Игнатьевич?

— Нет. Я спас княгиню, и тем самым взял на себя за неё ответственность. Сейчас она в очень уязвимом положении, не имея защиты и людей, которым могла бы доверять, а вокруг уже вьются те, кто привык брать своё у слабого: кто через родню, кто через купленных бояр, кто с помощью ножа в темноте. Бросить её посреди этого было бы подлостью, потому и стою рядом.

— Любопытно. Думаю, для многих зрителей такая позиция станет сюрпризом…

В Ракитном в эти же часы княжич Пётр Юсупов сидел на краю кровати в дальней комнате восточного крыла и слушал, как за стеной перекликаются чужие караульные. Полученные поверхностные раны зажили за первые сутки, как и обещали целители рода: рёбра больше не отзывались на вдох, левая нога держала. Внутри же надлом остался как был, ни один целитель с ним бы не справился.

Он прокручивал тот день по кругу, и с каждым разом картина менялась в его сознании. Отец не отрекался от него — отца довели, оболгали, выставили зверем перед всей страной, а после зарубили на его же земле, как собаку. Мать не спасали от смерти, Платонов просто вытаскивал свою союзницу. Да и вообще, поделом ей предательнице. Сперва опозорила их род на весь Пульс, теперь тянет руки к престолу, который по праву принадлежит ему, старшему наследнику. Что бы с ней потом ни случилось, она это заслужила!

Чем дольше Пётр сидел в полумраке, тем стройнее выходила эта версия реальности и тем меньше в ней оставалось места правде.

Даже о Тихоне, которого он сам убил ледяным заклятьем, юноша теперь думал спокойно. Слуга кинулся на него, спасая предательницу, наверняка, был в сговоре с ней. Посмел заступить дорогу княжескому сыну — такое не прощают. Себя Пётр видел не убийцей, а человеком, у которого в один день отняли всё: отца и честное имя. Двоих он ненавидел теперь сильнее всего на свете: владимирского князя, что опустил клинок на отца, и родную мать. Обида грызла его изнутри ровно и неотступно, и не было рядом никого, кто остудил бы эту горячку холодным трезвым словом. Тех немногих, кто мог бы, он уже заранее записал во враги.

Магофон под подушкой завибрировал. Пётр выхватил его и прижал к уху. Этого звонка он ждал весь день.

— Слушаю, — выдохнул княжич.

Знакомый голос на той стороне звучал всё так же мягко и вкрадчиво и говорил именно то, что Пётр хотел услышать.

— Княжич, недолго вам осталось сидеть под чужой стражей в собственном доме, — собеседник выдержал паузу. — Для тех, кто помнит вашего уважаемого отца, вы не сломленный мальчишка, а законный наследник древней династии. Единственный, чьи права на этот трон неоспоримы, по сравнению со всеми остальными, вместе взятыми.

— Я давно готов, — Пётр сжал аппарат до белизны в костяшках.

— Знаю, — человек словно улыбнулся. — Мы, будучи друзьями вашего отца своё слово держим. Ваша матушка метит на ваше место. Узурпатор Платонов её посадит на престол, а вас непременно задвинут в тень. И это в лучшем случае. Нужно действовать быстро и решительно. Вы готовы?

Его не пугали и не неволили, только льстили и обещали справедливость. Пётр слушал, и копившаяся в нём обида обретала наконец цель и союзников. За все их разговоры собеседник так и не назвал ни одного имени. Пётр этого не замечал.

— Что я должен делать? — спросил княжич тихо, и в этом вопросе утонули последние крохи здравого смысла.

— Сегодня, как стемнеет, — отозвался голос. — Нынче ночью вам выпадет шанс, какой может больше и не представиться: вражеской страже в усадьбе станет не до вас. В нужный час за вами придут. Ваше дело простое: быть наготове у окна.

Марина Сорокина отработала своё дело честно. Она спросила Светлану, не слишком ли скоро княгиня идёт во власть, едва овдовев; спросила, что станется с сыновьями покойного, если престол займёт их мать; спросила у неё, по плечу ли вдове, что и дня не правила, целое княжество. Вопросы были злые, но прямые, и мы отвечали на них ровно, не пряча глаз. Юсупова, к моему удивлению, очень быстро освоилась, почувствовала камеру и заговорила так, будто делала это не впервые. Я не сомневался, что зритель по ту сторону камеры понемногу склоняется к нам.

Я уже решил было, что лёгким испугом и обойдётся, когда Завьялова за стеклом аппаратной замахала рукой, и Сорокина бросила взгляд на свой лист.

— У нас звонок на горячую линию, — объявила ведущая. — Программа идёт вживую, и я не стану его отсекать. Граф Клейнмихель из Белгорода. Константин Андреевич, вы в прямом эфире.

Имя я слышал впервые. Голос в студийных динамиках оказался ровным, благообразным, с той учтивостью, под которой обыкновенно прячут заточку. И чем мягче звучал этот голос, тем меньше я ему верил.

— Прохор Игнатьевич, Светлана Анфимовна, простите старику мнительность, — начал звонящий. — Я не из тех, кто кричит «волки-волки!», упаси боже. Я лишь человек, которому неспокойно. Позвольте спросить то, о чём в Белгороде шепчутся по углам, да вслух боятся озвучить.

— Задавайте ваш вопрос, граф, — сказал я. — Для того и эфир.

— Извольте, — Клейнмихель словно смаковал каждое слово. — Не слишком ли всё ладно сошлось? Княгиня в прямом эфире свидетельствует против мужа. Через четверть часа муж мёртв. А спаситель оказывается в той же четверти часа лёту, с прогретым вертолётом наготове. Совпадение редкой точности, не находите? И ведь как удобно вышло: вдова получает трон, Великий князь — дружественное княжество под боком. Не уговорились ли вы загодя? Она топит супруга словом, вы — клинком, а добычу делите после.

В студии стало тихо. Сорокина не вмешивалась и правильно делала: рубить такое надо целиком, а не по кускам.

— А ведь это не первый князь, что гибнет на вашем пути, — продолжал граф, входя во вкус. — Сабуров, Терехов, Шереметьев, Щербатов, Потёмкин, теперь Юсупов, и список, боюсь, неполон. Один человек упорно идёт к трону, и на его пути ложатся всё новые и новые покойники. Сколько совпадений можно списать на случайность, Ваше Высочество? А в этот раз и повод, выходит, предоставил вам иной человек.

Ловушка была выстроена с умом, наполовину из правды, оттого и опасна. Звонивший бил ровно в зазор между тем, что случилось на самом деле, и тем, как это может смотреться со стороны.

В моё время заговорщику хотя бы хватало совести делать своё грязное дело молча. Нынешний норовит ещё и дозвониться в прямой эфир…

Светлана подалась к микрофону прежде меня.

— Вы уверяете, что я в выигрыше: получила трон. Какой трон, граф? В тот день я не о престоле думала, а о том, как остаться в живых. И сегодня никакого трона у меня нет. Кресло пустует, Боярская дума назначила выборы, и я иду на них наравне со всеми — проиграть могу, как всякий другой. Захвати мы с подельником княжество, как вы намекаете, в Белгороде стояла бы чужая армия, а на престоле — посаженный узурпатором человек. Вместо этого я сижу сейчас в телестудии и прошу у бояр их голосов. Странный это захват, граф.

Я перехватил нить, пока «уважаемый» Константин Андреевич не успеть ответить.

— Теперь о вертолёте и совпадениях, — произнёс я. — Я приехал в Белгород на публичные дебаты, которые покойный князь назначил сам, на своей земле. Вертолёт ждал меня для обратной дороги, и в этом нет ничего такого, мои родные земли далеко. Подумайте сами, граф: если бы я задумал убийство по сговору, последнее, что я сделал бы, — это зарубил бы князя под взглядом тысячи глаз на его собственном дворе, своими руками подложив себе политическую мину. Тот, кто убивает по заранее продуманному плану поступает куда хитрее: подстраивает несчастный случай, прячет тело, сваливает вину на кого-то козла отпущения. Я же не прятал ничего. Запись демонстрирует конфронтацию от начала и до конца, лица на ней открыты, все факты на виду. Прячется тот, кому есть что прятать.

— Да, но…

— Что до упомянутых вами покойников на моём пути, — вновь оборвал его я, — все они так или иначе развязали войну против моего княжества. Кто приходит с мечом, тому грех пенять, что встретили сталью. Причём Сабурова убил не я. Его казнили по приговору суда за узурпацию владимирского престол. Шереметьва я и пальцем не касался: честь забрать жизнь этого клятвопреступника и предателя досталась моей супруге, дочери князя, которого сам же сверг и убил, когда та вернула себе отцовский престол. Потёмкин умер на глазах своего сына, и тот подтвердил, что я к этому отношения не имею. А Юсупов сам перевёл наш спор в магический поединок, и проиграл его.

Пора было переходить в контратаку

— И вот о чём я спрошу теперь вас, граф. Кто вы такой и отчего так горячо хлопочете о памяти человека, которого всё Содружество видело пытающимся убить собственную жену? Задаром такого не выгораживают, граф: слишком дорого это обходится защитнику. Раз вы платите такую цену при всей стране, значит, вам с этого что-то причитается. Вот и назовите — что.

В динамиках щёлкнуло, и линия оборвалась — звонящий повесил трубку. Поздно. Своё дело он сделал и сам же спалился: вышел из тени будущим соперником и теперь был помечен. Сорокина свела эфир к концу несколькими спокойными фразами, поблагодарила гостей.

Ловушку мы отбили, но осадочек остался. Я понимал, что это лишь первый заброс крючка и дальше будет грубее: тот, кто звонит на горячую линию с таким заготовленным текстом, действует явно не один. Зато страна увидела другое — как вдова, которую считали тенью покойного, в прямом эфире выдержала удар и ответила сама, своими словами. Бесправная марионетка так не разговаривает. Светлана это тоже почувствовала: со стула она встала иначе, чем садилась.

Гаврила не любил этот дом. Большой, гулкий, с длинными переходами, где звук шагов уходил вперёд хозяина и возвращался эхом. В таком доме спина никогда не была прикрыта. Поместье строил кто-то, кто ценил свой комфорт дороже жизней тех, кому потом придётся его оборонять. Государь с княгиней улетели в Смоленск ещё днём, забрав часть гвардии. В Ракитном осталась горстка, зато горстка особая: каждый дважды прошёл курс Зарецкого и в скорости, силе, точности и ловкости оставлял обычного бойца далеко позади. Усадьба, однако, была велика, дворня тут ходила своя, юсуповская, а полученный приказ гласил глаз не спускать с троих младших и держать под надзором старшего. На оба крыла разом и таких рук не хватало, и Гаврила это знал.

Он обходил детское крыло во второй раз, когда заметил их. Чужие в простой одежде шли по галерее вглубь особняка, к покоям, где спали младшие Юсуповы. Двигались тихо, держались стены, одеты не как слуги или охрана. Гаврила насчитал десятка полтора и понял всё разом: не воры, не зеваки — пришли за детьми, и пришли числом, чтобы задавить горстку стражи разом. Вот только что это за горстка, пославшие ещё не знали.

— Тревога! — крикнул он в амулет связи, и голос раскатился по гулкому переходу.

Дальше началась не схватка, а работа. Наёмники успели вскинуть стволы, и это ничего не изменило. Гаврила двигался быстрее, чем палец давит на спуск: первого он достал у поворота прежде, чем тот довёл ствол до цели, сбил ему руку предплечьем, всадил пулю из пистолета в упор и перешагнул осевшего на ковёр, уже разворачиваясь к следующему. Трансформированное тело давало ему то, чего у чужих не было и быть не могло, — лишнюю долю секунды на каждое движение, в которую он успевал прочесть врага и ударить первым. Со стороны это сливалось в одно смазанное пятно.

Подоспел Евсей, за ним Ярослав и Михаил. Вчетвером против полутора десятков гвардейцы работали спокойно и страшно, как коса по высокой траве. Ни численное превосходство, ни автоматический огонь нападающих не спасали: очередь наугад ушла в потолок — тот, в кого целили, был уже в двух шагах в стороне. Кто-то полоснул электрическим росчерком, но Гаврила качнулся раньше, чем заряд дошёл. Молния впустую хлестнула по косяку, обуглив его, а гвардеец уже бил топориком снизу, под рёбра. Достать его они не могли в принципе — просто не поспевали за ним.

— Мы здесь! Все трое! — крик прорезался сквозь возню откуда-то из угла, где находилась детская комната.

Голос был мальчишеский, ломкий. Алексей. Тот самый подросток, что снимал на магофон события в Ракитном.

— Сидите там и не высовывайся! — рявкнул ему Гаврила и закрылся чужим телом от картечи, пущенной из дробовика.

Перелом наступил скоро: против улучшенных гвардейцев у врагов не было ни единого шанса, и больше половины полегло прежде, чем остальные сообразили бежать. Гаврила работал размеренно, без суеты, и эта размеренность пугала чужих сильнее любого крика. Уйти удалось немногим. Кого догнали, тех положили, а двоих взяли живыми, одного даже с целыми руками. Евсей зажимал оцарапанное пулей плечо, кровь текла между пальцев, но он стоял и держал пленного коленом на загривке. Зато трое детей сидели в комнате целые и невредимые, и старший из них всё так же закрывал собой младших, словно бой ещё не кончился.

Скрученный, с заломленной за спину рукой, пленный заговорил сам, не дожидаясь вопросов, лишь бы не добили: за детьми послал их белгородский боярин Свечин. Наёмник божился в том так истово, что Гаврила ему поверил. Имя аристократа он запомнил и коротко кивнул Евсею — этого надо бы сохранить живым и целым.

Гаврила добрался до детской, подступил к подростку и присел на корточки, заглянув в белое от страха лицо. Малыши за спиной Алексея, мальчик и девочка, всхлипывали, вцепившись в его рукава.

— Молодец, — сказал гвардеец просто, — что не растерялся. Теперь сидиьн, пока не позовём.

Алексей кивнул, не найдя слов. Гаврила про себя отметил: из мальчишки выйдет толк, если гувернёры с мамкой не испортят.

Гаврила вытер лезвие топорика о штанину и перевёл дух. Всё крыло они удержали. И тут только дошло до него, что за весь бой в доме не объявился ни один человек из юсуповской охраны. Ни на тревогу, ни на выстрелы, ни на крик никто из них не прибежал. Полтора десятка чужих прошли через ворота, двор и половину усадьбы, и никто их не окликнул. Само собой такое не делается. Кого-то из охраны либо купили, либо запугали до немоты, и позаботились об этом загодя. Чего он не знал — что, удержав одно, оголил другое.

Покуда в снаружи сражались и гибли люди, Пётр Юсупов ждал в своей комнате, что соседствовала с комнатами его братьев и сестры, у тёмного окна, как ему велели. Он считал удары собственного сердца, а пронзительный шум боя отзывался в нём не страхом, а злым нетерпением. Вот он, его час.

Окно приоткрылось без скрипа. Снаружи стоял охранник — один из тех, что служил его отцу, тот самый, что нынче утром молча принёс ему завтрак и так же молча унёс. Теперь он поманил княжича коротким движением головы.

— Скорее. Времени мало.

Пётр вылез наружу. Тот провёл его по двору, затем нырнул в здание, пустым переходом, вниз по чёрной лестнице, мимо кладовых, к боковой калитке в стене сада. За калиткой в темноте урчал мотор, и две тени в штатском ждали у распахнутой дверцы. Никто не сказал лишнего слова. Княжича втолкнули в салон, машина тронулась без огней и нырнула в темноту, прежде чем в поместье успели сосчитать своих и хватиться пропажи.

В двух с половиной часах езды от Ракитного, в роскошном особняке на тихой улице, князь Роман Михайлович Дашков принимал белгородских бояр.

Он сидел во главе стола с видом человека, уже примерившего на себя новую корону. Воронежское княжество всегда было ему тесновато, а тут под руку плыло целое — большое, богатое сахаром и хлебом, с заводами и мельницами. Дашков чуял добычу, как зверь чует подранка, и упускать её не собирался. Рядом, чуть позади и сбоку, сидела его жена, княгиня Валентина Борисовна, урождённая Юсупова. Сидела молча, прямая, с лицом спокойным и холодным, и о чём-то размышляла. О чём именно, муж не задумывался; ему довольно было, что супруга при нём и согласно кивает. В больших домах громкий голос и решающий редко принадлежат одному человеку.

— Господа, не будем ходить вокруг да около, — Дашков обвёл бояр широким жестом хлебосольного хозяина. — Белгород осиротел. Кому сидеть на троне? Юсуповской вдове? Так за ней чужак стоит, и не успеете оглянуться — Великий князь приберёт ваше княжество к рукам, а вас, родовитых отправит на каторгу, заменив мужиками, как у него заведено. А моя супруга — Юсупова по крови, родная младшая сестра вашего покойного государя. Трон останется в роду, как ему и положено, только без той грязи, что выплеснули недавно в эфир. Согласитесь, разница есть.

Бояре переглядывались и помалкивали. Дашков принял молчание за согласие и пошёл дальше, понизив голос до доверительного.

— И вот что вам стоит уразуметь, любезные. Платонов — не та глыба, какой себя малюет. Есть люди, и люди немалые, которым его выходки давно поперёк горла. И они уже не сидят сложа руки, — он откинулся в кресле, наслаждаясь произведённым впечатлением. — Я не один пришёл к вам. За мной — сила, перед которой ваш владимирский выскочка скоро окажется голым. Ставить на него — всё равно что грузить добро на тонущую лодку. А кто пойдёт со мной — сохранит и посты, и доходы, и всё, что нажил при Николае Борисовиче. Я не из тех, кто заглядывает в чужие сундуки. В отличие от иной вдовы.

— Складно говорите, Ваша Светлость, и дело-то оно заманчивое, — отозвался наконец старший из бояр и развёл руками. — Однако мы люди простые: пока не видать, чья возьмёт, кланяемся всем поровну. Оно надёжнее. Не одни вы нынче за белгородский стол садитесь, — подтекст был прост: умаслите нас, убедите, что именно вы достойны поддержки.

Это было не согласие, а торг, но Дашков расслышал в нём согласие. Он вообще был щедр на то, чтобы принимать вежливость за покорность. На деле знать раскололась на несколько лагерей: одни и впрямь склонялись к Дашковым, других манил старший Юсупов, чьё первородство перевешивало права сестры, третьи выжидали, чем кончится у Платонова с его вдовой, четвёртые и вовсе мнили себя будущим князем.

Княгиня, меж тем, не спорила с мужем при чужих. Она лишь обронила негромко, будто между прочим:

— Государь мой, ты обещал закрепить за господами их земли и доходы бумагой, за подписью и печатью, ещё до выборов. Не забудь, это важнее половины твоих слов.

— Само собой, само собой, — отмахнулся князь, не заметив, что жена только что подправила ему весь разговор, переведя его с пустого хвастовства на единственный довод, который тут кого-то мог заинтересовать. — О том и речь, господа. Со мной не пропадёте.

Одного Дашков не видел вовсе, а Валентина видела ясно: собственного места в большой игре. На воронежскую чету недавно вышли люди княгини Одоевской из Брянска, той самой, что сколачивала против Платонова целую коалицию, и за чьей спиной, по слухам, стояли силы и вовсе нездешние. Они нашли общий язык легко: Дашковым нужен был трон, коалиции — рука внутри Белгорода. Роман Михайлович трактовал это просто и приятно для себя: сильные союзники помогают ему сесть на престол. Ему и в голову не приходило, что для Одоевской и тех, кто за ней, он сам — не партнёр, а таран. Удобный, громкий, самоуверенный таран, которым проломят белгородскую стену, а после отставят в сторону за ненадобностью.

Себя он считал охотником. На деле его давно вели на длинном поводке, и держала тот поводок тонкая женская рука по правую сторону стола.

Из студии мы выходили тем же коридором, которым шли на эфир. Мотки кабеля вдоль стен, треноги светильников, нагромождение аппаратуры сразу за кромкой кадра. Настоящее минное поле для людей, которых только что целенаправленно слепили софитами, так что приходилось аккуратнее переставлять ноги.

Дорога туда и дорога обратно отличались одним. Туда Светлана шла молча, собираясь с духом перед каждым шагом. Обратно она шла чуть впереди меня, спина прямая, походка твердая. Свой первый бой княгиня выиграла, и уже понимала это.

Завьялова перехватила её у самых дверей.

— Ваша Светлость, десять минут, не больше, — продюсер уже разворачивала княгиню к своему кабинету, мягко и привычно, не оставляя щели для отказа. — Первые отклики пришли, вам надо их видеть. Завтра к вам выстроится очередь из лучших журналистов Содружества, и лучше загодя решить, кому дать интервью, а кому отказать.

Светлана оглянулась на меня в поисках поддержки. Я кивнул. Ей пора привыкать к роли самостоятельной медийной персоны, и она сейчас в надежных руках.

А я посмотрел в дальний конец коридора и увидел Коршунова.

Барон стоял у стены, с самым небрежным и скучающим видом, вертя в руках тонкую папку. В Смоленск мы прибыли вместе. Вокруг эфира могли засветить себя самые разнообразные личности, и глава моей разведки не мог оставить такое дело на откуп подчинённым.

Но в самой студии я его не ожидал увидеть. Сидеть ему полагалось тише тени. Значит, стряслось что-то, что перевешивало любую конспирацию.

Сорокина нагнала меня у поворота. Она умела оказываться рядом ровно тогда, когда была нужна, ни раньше и ни позже.

— Марина Владимировна, — сказал я, — где у вас тут можно поговорить, чтобы не слышало сразу всё Содружество? А желательно, чтобы вовсе никто не слышал.

— Такое место в телецентре ровно одно, — ответила она без улыбки и повела меня за собой.

Коршунов, продолжая скучать напоказ, подстроился сзади.

Переговорная, куда нас привела телеведущая, была из тех комнат, где каналы встречают гостей и договариваются о будущих эфирах. Овальный стол, кресла, маговизор на стене, графин со стаканами на подносе. За широким окном лежал ночной Смоленск, переливаясь огнями, но не доносилось ни звука.

Сорокина прикрыла за собой дверь с той стороны, не задав ни единого вопроса и вновь показав свою компетентность.

— Клейнмихеля взяли на карандаш? — начал я первым.

— Взяли, Прохор Игнатич, — Коршунов положил папку на стол, но открывать не стал. — Граф Константин Андреевич Клейнмихель, белгородский, из старых родов. Соколики мои уже смотрят, с кем он трапезничает и на чьи деньги живёт. Что своих не густо, об этом уже прознали. Текст у него был заготовленный, как по бумажке читал, а то и репетировал.

— И репетировал он не в одиночку, — согласился я. — Ладно, граф подождёт. Ты ведь не за этим меня здесь караулил.

Коршунов кивнул.

— В Ракитное приходили, Прохор Игнатич. Нынче вечером, пока вы с княгиней сидели в кадре. Полтора десятка наёмников, шли тихо, через двор и галерею, прямиком к покоям младших. Гаврила с тройкой своих их там и встретил. Больше половины положили, двоих взяли живыми. Дети целы, все трое.

Я молча вытащил из кармана магофон. Пропущенных звонков от Гаврилы было два. Я в это время сидел в эфире и включил беззвучный режим.

— Дальше.

— Пленный заказчика сдал сам, не дожидаясь вопросов, за детьми послал боярин Свечин. И ещё две вещи, — он выдержал короткую паузу. — Первая, то что юсуповская охрана за весь бой не объявилась вовсе. Ни на тревогу, ни на стрельбу. И вторая, самая главная Пётр исчез. И, судя по всему, ему помогли это сделать.

Картина сложилась у меня в голове прежде, чем он договорил, и сложилась подозрительно ровно. В жизни так гладко не бывает, так случается, когда тебе подсовывают чужую заготовку.

Нападение на детей было отвлекающим маневром. Нападавшим нужен был Петр, и своей цели они добились. Но сам бы он такого не провернул.

Его выкрали, чтобы использовать в политических целях. Еще одну разменную фигуру в предстоящих выборах князя. Фигуру, как ни крути, сильную.

Живое знамя первородства. Родной сын убитого князя, законный наследник, обиженный и матерью, и мной. Под такое знамя стянутся все сторонники рода, кому Светлана поперёк горла. Голоса, что могли отойти к ней, потекут к сыну. Раскол дома Юсуповых из семейной беды превращался в чужой политический капитал.

— Свечин, — сказал я вслух. — Складно выходит, да и личность подходящая. Вот только выложили имя слишком быстро.

— Стало быть, либо купленный дурак, либо подстава, — подытожил Коршунов.

— Либо то, либо другое. Свечина мы возьмём, но тихо и аккуратно. Открыто хватать его сейчас — только спугнуть нанимателю. А этого от нас и ждут. Так что копай, но без шума. Ищи, в чьём окружении всплывёт теперь Пётр. Приятели, доверенные люди, кто угодно. Надо понять, кто его хочет использовать, и чем раньше, тем легче будет всё это пресечь.

— Ох, чую, попортит он нам крови, если вовремя не вычислим, — поморщился Коршунов.

Прокол случился не в его зоне ответственности, но любую угрозу безопасник воспринимал как личную заботу.

— Ситуация неприятная, но не смертельная. Борьбу за Белгород она осложнит, а раскладов не меняет. У них теперь есть знамя, но единства нет, — я встал из-за стола. — За всеми, кто может выставиться на выборы, смотреть внимательно. Дашков, Клейнмихель, Свечин, кто ещё вылезет. И главное — Пётр. Найди мне, где он всплывёт, раньше, чем его предъявят публично. Пётр всплывёт там, где сидит настоящий заказчик.

— Понял, Прохор Игнатич, — Коршунов забрал папку со стола. — А княгине?..

— Княгине скажу сам. На её детей подняли руку, старший пропал — такого от матери не утаить, да я и не стану, — я поднялся. — Отправлю её первым же бортом в Белгород, к младшим. Место матери сейчас рядом с ними. Софиты подождут.

Весь завтрашний день Светлане расписали по минутам: встречи, нужные разговоры, интервью. Теперь всё это отложится, и к лучшему. Испуганной жертвой её после такого никто не назовёт: княжество увидит мать, что бросила дела и метнулась к детям, а это стоит вернее десятка отрепетированных ответов.

А мне, прежде чем двинуться следом, предстояло завернуть во Владимир.

Галиев поднял машину в чёрное небо над Смоленском и положил её на курс. Когда-то вертолёт в моей жизни означал чрезвычайное происшествие. Теперь, с ростом владений, он стал обычным средством передвижения.

Во Владимире меня ждала встреча, которую на фоне белгородских страстей легко было счесть рядовой и отложить до спокойных времён. Три ландграфа с недавно присоединённых земель, плановый смотр новых назначенцев. Только откладывать такие встречи — самый верный способ спокойных времён никогда не дождаться.

Земли мало присоединить. На них надо укрепиться, врасти корнями, иначе первая же буря выдернет всё, что посажено наспех. А тишина и спокойствие, чаще всего оказываются предвестьем урагана, который попросту не разглядели вовремя.

Первым порывом было развернуть вертолёт на Белгород и разбираться по горячим следам. Порыв я придавил. Дела во Владимире ждать не могли, а к пленным и к разорённому Ракитному я всё равно попадал только глубокой ночью, разницы в несколько часов они не стоили. Дети под усиленной охраной, Светлана уже летела к ним. Сначала встреча с ландграфами, а потом — прямиком в Белгород, без ночёвок.

Под винтами уплывала назад спящая страна, и я закрыл глаза, решив в пути поспать и признав для себя это сейчас самым полезным делом.

Баню в тихом покровском переулке знали немногие, и хозяин её этим дорожил. Вывески над воротами не водилось отродясь. Сруб стоял крепкий, светлый, поверх старого дедовского фундамента, парная была отделана липой, и жар в ней держался ровный, сухой. В предбаннике стоял широкий дубовый стол, глубокие кресла, стопка простыней и войлочных шапок. Ни позолоты, ни рогатых голов или дурацких картин по стенам, зато идеальный пар, и ледяное пиво.

Стол хозяин накрыл не спрашивая: осетровый балык, раки горкой, солёные огурчики, отварная телятина под хреном, запотевший графинчик.

Эту компанию он знал двадцать лет, ещё с тех пор, когда три молодых лейтенанта наскребали на поход сюда вскладчину, а из закуски брали только вяленого леща на троих.

Парились по науке, как привыкли за столько-то лет. Поддавал пар сам Еремей Гордеевич. Размеренно, скупо, выплёскивая ковш точно на середину каменки, меряя температуру не градусником, а чутьем.

Багров хлестал веником азартно, с оттяжкой, как делал вообще всё в жизни. Стрежнев парился основательно, кряхтя, сидел, пока тело и физиономия не станут цвета томата. Пересиживая в парной всех менее терпеливых, что давно уже кидались к ледяной купели, чтобы остудить распаренное тело.

Тела у всех троих были из тех, что напоказ не выставляют. У Ковалёва под лопаткой краснел рубец от осколка, у Багрова через бедро тянулся старый рваный шрам, у Стрежнева на боку белело пятно давнего ожога.

По этим отметинам можно было изучать историю локальных конфликтов за последние десятилетия.

Попарились всласть, а вот после разговор не пошёл.

Говорили, конечно. Про рыбалку. Про то, что зима, судя по рябине, будет ранняя. Только тосты выходили короче обычного, Багров дважды начинал про дела своей дружины и оба раза сворачивал на ту же рыбалку, а Стрежнев больше подливал, чем говорил.

Ковалёв слушал это, а после спросил прямо, как водится у друзей:

— Вы чего смурные, мужики?

Багров со стуком поставил кружку.

— А того, Еремей, что непонятно теперь, — резко сказал он. — Наш ты человек, армейский, либо княжеский?

— Перебрал ты, Тимофей, — осадил его Стрежнев. — Окстись.

Он помолчал, повертел кружку в широких ладонях и добавил сам, мягче, и оттого вышло только тяжелее:

— Ты не серчай, Еремей. Раньше мы с тобой ровня были. А теперь нет. Ты человек государственный, мы — служилые. Своими горестями тебе карьеру портить не хотим. Мало ли как твой князь на это посмотрит. Мы тебе добра желаем.

— О каких горестях речь, Аркадий?

— А то ты сам не знаешь, — Стрежнев поднялся и потянулся за простынёй. — Пойду ещё разок зайду напоследок. Хороший нынче пар.

Разошлись раньше обычного, так толком и не поговорив, впервые за двадцать лет.

Ковалёв остался в предбаннике один. Беды старых товарищей он знал и без их слов. Друзья смолчали не от недоверия, а потому что считали его частью машины, которая переломала их судьбу. Чужим.

Он сам налил себе из графинчика. Выпил, закусил соленым рыжиком.

Назавтра его ждали во Владимире, у Великого князя.

«Бедному собраться, только подпоясаться», шутила в детстве его мама, и сейчас, собираясь в дорогу Владислав Юшков улыбнулся, вспоминая её слова.

Вызов из Владимира пришёл накануне коротким официальным письмом. В положенный час он сложил бумаги в дорожный саквояж и пошел одеваться.

Князь Тюфякин явился, когда саквояж уже стоял у дверей. Яков Никонорович был по-домашнему, в сюртуке поверх домашнего халата. Одевался, видно, второпях, как услышал про отъезд. Мятое со сна лицо выражало вселенскую тревогу.

— Владислав Евсеич, голубчик, — начал князь от порога, — а зачем, спрашивается, вызывают? Просто так, среди недели? Может, прознали чего? Может, недовольны чем? Али жаловался кто, а мы и не ведаем?

— Плановая встреча, Яков Никонорович. Дела в княжестве в порядке: недоимок нет, дороги чинятся, жалоб на нас во Владимир не поступало. Бояться нечего.

— Оно конечно, оно так… — Тюфякин потоптался, вздохнул и понизил голос до заговорщицкого: — А может, мёда с собой возьмёте бочонок. Али груздочков солёных? Мелочь, а приятно. К столу-то. Оно, глядишь, и помягче примут.

— Груздочков не надо, — терпеливо сказал Владислав. — Обычная рабочая встреча.

Князь покивал, повздыхал и удалился не убеждённым.

Служебный «Муромец», тёмно-зелёный, с суздальским гербом на дверце, ждал у крыльца. В княжествах «встречали по одежке», а автомобиль считали чуть ли не главным мерилом статуса. Вот Великокняжеская власть и расщедрилась для своих ландграфов на служебный транспорт.

Идея сработала во всех отношениях. Могучий «Муромец» легко мог добраться до любого медвежьего угла и в то же время стал предметом восторга и зависти всей местной знати, каждым бликом на своем полированном борту укрепляя вертикаль власти.

Водителя Владислав отпустил ещё с вечера. Водить «Муромец» ему было в удовольствие, а пассажиром в таком дальнем пути ехать скучно. Вождение же отвлекало от мрачных мыслей. Он уже взялся за дверцу, когда его окликнули.

Анастасия сбежала с крыльца простоволосая, в наспех накинутой на плечи шали. Русоволосая, статная, красотой и характером она пошла в мать, не в отца. Щеки её горели на утренней прохладе, а дыхание вылетало паром.

— Батюшка сказал, ты к князю едешь, — проговорила она вполголоса, комкая край шали. — Владислав… а как бы он про нас не прознал. Вдруг тебе от этого беды будут.

— Князь справедлив, — Владислав взял её озябшие руки в свои. — А тебя я не брошу и выход найду из любой беды. Ступай в дом, замёрзнешь.

Она постояла ещё мгновение, вглядываясь ему в лицо, будто искала там что-то, потом кивнула и ушла, не оглядываясь.

Мотор заворчал басовито, обещая комфортную поездку, но на душе у Владислава скребли кошки.

Рабочий день ландграфини Шукаловской начинался в восемь, и в семь сорок пять Евдокия Семёновна уже поднималась по лестнице правого крыла здания купеческого собрания. Лучшего помещения в городе, где отродясь не сидел князь, для неё не нашлось.

Но ей это место нравилось. Высокие окна выходили на площадь, за крышами у реки дымили трубы стекольных заводов Мальцовых, и весь Гусь-Мальцевский лежал перед этими окнами как разложенный по столу квартальный отчет.

Под потолком кабинета висела люстра местного хрусталя, гордость города и единственная роскошь, от которой ландграфине не удалось отказаться. Люстра приросла к потолку раньше, чем она сама — к должности.

Остальное убранство было аскетичным и казенным. Стол под зелёным сукном, шкафы с толстыми папками отчетов и справок, арифмометр.

А на отдельном столике — конторские счёты. Их Евдокия Семёновна использовала всякий раз, когда голова уставала от цифр и результаты выходили слишком удобные.

Пока пальцы гоняли туда-сюда отшлифованные костяшки, её мозг отдыхал, как у других за чаепитием или на загородном пикнике.

Сама она была под стать кабинету. Тёмное строгое платье, безупречная выправка, из украшений цепочка на шее и одно тонкое вдовье кольцо.

Секретарша Зинаида ждала с корреспонденцией. Поздоровалась коротко, зная, что начальница церемоний не любит.

— Что там?

— По делу только эти, — Зинаида с ловкостью картрочного шулера отделила тонкую пачку. — Остальное приглашения-с. Банкет гильдии стекольщиков, фуршет у Морозовых, открытие пассажа, юбилей торгового дома… все «покорнейше просят почтить присутствием».

— Приглашения в мусор. Я, кажется, просила этим меня не занимать.

— Так ведь шлют-с.

Взгляд ландграфини упал на угол кабинета. Там, одна на другой, стояли коробки перевязанные лентами. На верхней вензель ювелирного дома, из-под крышки нижней торчала солома и глядел крутой бок хрустальной вазы. Дарить хрусталь в городе хрусталя здешние купцы считали остроумным.

— Это что? Тоже шлют-с?

— Прислали-с, ещё с вечера. Подарки, образцы пробные… — Зинаида вздохнула. — Да, вот ещё: ювелирный дом Свиридова просит вас стать лицом новой линии украшений. Говорят что вы «образец стиля». А купец Селиванов интересовался, нет ли нужды в ремонте ландграфского автопарка. Бесплатно готовы, «в свете общественной нагрузки».

Евдокия Семёновна выслушала это, не переменившись в лице.

— Коробки — назад отправителям, все до одной, с письменным подтверждением о доставке. Свиридову и Селиванову отказать без объяснений. И, Зинаида, на сегодня отмени все встречи. Буду работать с бумагами, а после уезжаю во Владимир, к Великому князю.

— Слушаюсь.

Зинаида собрала бумаги и вышла Ландграфиня взяла тоненькую стопку, которую «по делу», и взялась за верхнее письмо.

«Нижайше просим вас почтить присутствием…»

В мусорку.

В приемную Владимирского дворца я вышел сам, лично встретить своих назначенцев. Дворец за последние годы изменился, ушла из него мрачность безумца Веретинского и отчаянная показная роскошь временщика Сабурова.

Но характер остался. В мягких коврах, в которых утопала нога докладчиков и просителей. В тяжелой старинной мебели, словно отражающей незыблемость власти Владимирских князей.

Менять всё это я посчитал дорогим и непрактичным. Убрав из интерьеров наносное и оставив исконное. Сейчас это даже было на пользу. Новички могли чувствовать ту самую крепость власти и чувствовать себя её частью.

Но, похоже, не чувствовали.

Ковалёв стоял посреди зала напряженно, как на плацу. Грузный, тяжелокостный, обветренное лицо со сломанным когда-то носом, седеющий ёжик. Взглядом он по уставу ел стену перед собой.

Майор Ковалёв, армейская кость, из простолюдинов. Когда я чистил армию от казнокрадов, он был одним из шести офицеров, что пошли мне помогать. Лично арестовал собственного полковника — тот годами кормился с ремонта укреплений, которые чинил только на бумаге.

Я тогда поставил майора командовать той же пограничной крепостью, которую он очистил, и не прогадал: стены Ковалёв достроил на возвращённые деньги, деморализованный гарнизон перетряхнул, службу отладил.

А когда ему закинули удочку насчёт мятежа, майор привёз мне их замыслы раньше, чем заговорщики успели их осуществить.

За то и получил титул ландграфа и Покров в управление. При князе Трубецком, у которого от власти остались титул да печать, нужен был хозяин с чистыми руками и твердым характером.

Владислав Юшков вытянулся у окна, поглядывая на улицу. Самый молодой из троих. В военном мундире с безупречной выправкой.

Этот пришёл ко мне сам, из смоленских бояр, с орденом за оборону Смоленского Бастиона на груди и с обидой на смоленские порядки в душе. По его словам, интриги ценились выше военного дела, а он хотел воевать, а не кланяться по кабинетам.

Просился начать с низов, и я отдал его Грановскому на проверку. В битве с ярославско-костромской армией, когда туркменская конница коалиции прорвалась к нашим батареям, Юшков принял команду вместо раненого офицера, перевёл орудия на осколочные и сам встал в рукопашную.

Плечо ему потом заштопали, а Грановский, скупой на похвалу до скряжничества, написал представление наградное в два листа. После Юшков получил под свое командование сводный отряд, батарею да пехотную роту, на замирение глухого округа на стыке костромских и ярославских земель.

После падения прежнего князя расплодились дезертиры, ставшие простыми разбойниками. Тот справился, и справился без лишней крови, воюя умом, а не лихостью.

Суздаль в управление он получил ровно за это: при Тюфякине, который боится собственной тени, нужен был воин с холодной головой и горячим сердцем. Вот только лицо у воина, не бледневшего под вражескими пулями, сейчас было светлее белоснежного воротничка мундира.

Евдокия Семёновна Шукаловская сидела на краю кресла с идеально прямой спиной и держала перед собой папку с бумагами, как пехотинец держит щит.

Рязанская боярыня, восемь лет вдовствовала. Мужа загрызли Бездушные, а наследство следом пыталась отгрызть собственная родня. Ко мне она пришла сама и предложила сделку без слёз и просьб: управленческая хватка в обмен на защиту рода.

Сделка вышла из лучших в моей практике. В Казённом приказе Евдокия Семёновна выстроила единые закупки для всех ведомств и убила схему, при которой каждый приказ закупался сам и сам же пилил откаты.

Вместе с Белозёровым перевела казначейства присоединённых земель на единый учёт, и теперь любое расхождение прихода с расходом видно из Угрюма в тот же день.

Когда мы разгромили похоронную мафию, именно она подняла на её месте городскую службу с открытыми твёрдыми ценами. Гусь-Мальцевский я отдал ей с умыслом. Этот город не завоёвывали, он вошёл под мою руку за выгоду, и держать его можно только выгодой. Мальцовским купцам нужен не меч над головой, а точный расчет. А лучше Евдокии Семёновны на моих землях не считает никто.

Трое моих лучших назначенцев смотрели на меня как на трибунал.

А ведь я читал их отчёты. У Ковалёва всё безупречно. У Юшкова в Суздале тихо, дороги чинятся, жалоб во Владимир не поступало ни одной. У Шукаловской казённые закупки Гусь-Мальцевского шли прозрачнее, чем в самом Угрюме, — я специально сверял.

По бумагам эти трое могли рассчитывать если не на орден, то на премию. По лицам выходило, что каждый вёз сюда если не прошение об отставке, то камень за пазухой.

Значит, разговор по протоколу не годился. Протокол они отрепетировали, это по глазам видно, а мне нужны были не рапорты.

— А ведь вы, должно быть, обед пропустили, — сказал я вместо приветственной речи. — Прошу к столу. Не дело решать судьбы государства на пустой желудок

Стол накрыли в малой гостиной, на четыре персоны, без парада, но изысканный. Паюсная икра на колотом льду, заливное из судака, следом стерляжья уха с расстегаями, за ней рябчики в сметане с брусникой, кулебяка с грибами и капустой. Не светский приём, а почти домашнее, но присущее статусу застолье.

Первую перемену ели молча. На второй гостей стало отпускать.

— Уха добрая, — Ковалёв отодвинул пустую тарелку. — Давно такой не пробовал, хотя признаться, порыбачить люблю.

— Здешняя река балует, — согласился я и повернул разговор на дороги, на раннюю, судя по рябине, зиму, на суздальские грузди, которым, говорят, нет равных от Мурома до Ярославля.

Юшков при слове «грузди» неожиданно закашлялся в кулак. Шукаловская впервые за вечер улыбнулась. Коротко, самыми уголками губ, но улыбнулась. Разговор пошёл ровнее, скованность сползала с гостей вместе с каждой съеденной ложкой, и я не торопил. То, что они привезли, должно было выйти само.

Ковалёв не выдержал первым, сразу после кулебяки.

— Ваше Высочество, дозвольте о деле…

— Отобедаем, а потом и поговорим, — остановил я. — Дело не убежит, а вот кулебяка остынуть может.

На этом улыбнулись уже все.

В каминной с тяжелыми кожаными креслами было натоплено и уютно. Огонь потрескивал живо, словно в походном костре.

Тут я раньше почти не бывал, и сейчас сам с интересом разглядывал на стенах старые, местами выцветшие гобелены с изображением пиров и охот.

Мужчинам подали коньяк, Шустовский, присланный лично Шустовым, что отличало его от напитков, которые продавались даже в лучших магазинах. Евдокии Семёновне вишнёвый ликёр, к ним пломбир в серебряной вазочке.

Тепло и огонь сделали то, чего не сделал бы ни один приказ. Гости уселись глубже, плечи расслабились. И первым, отставив рюмку, заговорил Ковалёв. Фразы ложились тяжело, словно он в холодную воду шагнул.

— Может, ты, князь, меня за слова мои и покараешь, — сказал он, и «ты» выскочило у него солдатское, из тех времён, когда чины остаются в предбаннике. — Но молчать не могу. Непорядочно это. И к себе, и к людям, дружбой с которыми я дорожу не менее, чем княжеским доверием.

— Говори, Еремей Гордеевич.

— Стрельцами ты занимаешься крепко. Единая сила, лучшее снабжение, с Бездушными бьются — любо-дорого на них посмотреть. А прежние армии забыты, — он выложил это без обиды, как данность. — Княжеские дружины, в которые владетели годами деньги вкладывали и которыми гордились, нынче никому не нужны. Последнюю войну воевала армия Угрюма и Владимира, она и осталась в чести. А старым дружинам что осталось? На стенах стоять да улицы регулировать. От безделья солдат уже бордюры перекрашивать ставят да плацы мести. Скоро, помяни моё слово, траву красить начнут. А незанятый и неуставший солдат — солдат плохой, князь. Хуже того — опасный. Силы у него много, девать некуда.

Он помолчал, видя что я не ругаюсь и не перебиваю, и продолжил увереннее, выкладывая глубокое, душевное.

— А офицерам куда? Кто помоложе да побойчее, те в Стрельцы ушли. Так Стрельцы не резиновые, всех не возьмут. Прочие либо на пенсию уходят, либо спиваются потихоньку. Армия киснет, а сказать тебе об этом всякий боится.

Он перевёл дух и добавил.

— Мне давеча старые товарищи прямо в глаза сказали: непонятно, мол, теперь — наш ты человек, армейский, либо княжеский. Так вот я вам, — поправился он, снова переходя на устав, — как на духу: я и ваш, и их. Потому и говорю.

В каминной стало тихо, только огонь потрескивал. Юшков смотрел на Ковалёва во все глаза, Шукаловская — задумчиво в свою рюмку.

А я слушал и про себя признавал правоту его слов. Кругом прав. Я строил Стрельцов как щит от Бездушных, вложил в этот щит силы и золото, и не заметил, как ржавеет меч.

Дружины присоединённых княжеств повисли на казне мёртвым грузом. Распустить нельзя, применить негде. Тысячи обученных мужчин с оружием, которым никто не удосужился объяснить, зачем они теперь нужны. Такое без последствий не проходит.

— За всем не уследишь, — сказал я вслух, разведя руками. — Стрельцы были задачей первой важности, от тварей людей надо защитить, и ты это не хуже меня понимаешь. Но армию бросать негоже, тут ты прав целиком. — Я подался вперёд. — Сделаем так. Садись со своими приятелями и готовьте мне ваше видение: какой должна быть единая современная армия. Не жалобу, не челобитную — видение. Что оставить, что убрать, чем людей занять.

— Комитет, стало быть, учредим? — осторожно спросил Ковалёв.

— Никаких комитетов, а то всё скатится в говорильню. Через недельку приезжай ко мне с этими размышлениями, сядем и обсудим. А после подумаем, что из этого можно сделать.

Ковалёв набычился, помолчал задумчиво.

— Боязно, Ваше Высочество. Я цифр по другим княжествам не знаю, штатов не знаю. Вдруг не потяну.

— Цифры дело наживное: запросишь, я распоряжусь, чтобы дали тебе любые. А вот неравнодушие ни за какие деньги не купишь. Человек за дело болеющий, перевесит десять канцелярий.

— И Багрова со Стрежневым, значит… можно привлечь? — он спросил это почти недоверчиво.

— Нужно.

Что-то в Ковалёве со скрипом разжалось. Он кивнул — медленно, основательно

Следом, дождавшись паузы, заговорила Шукаловская, и голос у неё был ровный до звона, словно ждала этого момента.

— Раз пошёл такой разговор, Ваше Высочество, скажу и я. Гусевские купцы замучили меня подношениями. До того дошло, что я готова просить об отставке, — она открыла свою папку и выложила на столик передо мной несколько листов, исписанных убористым канцелярским почерком. — Здесь реестр: всё, что присылали, с первого дня в должности, и всё, что возвращено, по описи. Беда не в коробках, коробки я отсылаю. Беда в том, что несут их у всего города на виду, а возвращаю я их без свидетелей. По лавкам уже шепчутся, кем я куплена: кто говорит — Морозовыми, кто — Свиридовым. Сами же носят и сами же считают, кто больше дал и кому какая преференция вышла. Если у вас, Ваше Высочество, есть на мой счёт хоть тень сомнения — я подам в отставку нынче же.

— Реестр оставьте, — сказал я. — Интересно будет почитать, чем Гусь-Мальцевский богат.

И тут вскочил Юшков.

— Ваше Высочество, тогда уж и я! — выпалил он и стал ещё бледнее давешнего. — Прошу отставки. По причинам… личного характера.

— Однако, — я откинулся в кресле и оглядел всех троих с усмешкой. — Сбежать хотите. Один на один меня с проблемами оставить. А княжествами кто управлять станет? Мне не разорваться. Садись, Владислав Евсеевич, и выкладывай, что у тебя за причины такие.

Юшков сел, сдвинувшись на самый край кресла.

— У меня… — он собрался и пошёл, как в атаку: — У меня роман с княжной Анастасией Тюфякиной, Ваше Высочество. Дело идёт к свадьбе. И всякий, кто об этом узнает, подумает одно. Ландграф женится на дочери князя из шкурных соображений, под себя династию строит. Я такой тени на вашу службу класть не хочу. Потому прошу об отставке.

— А сам-то как думаешь, — спросил я, не спеша, — выйдешь в отставку — Тюфякин за тебя дочь отдаст?

Юшков открыл рот. А после стал размышлять честно, вслух.

— Не отдаст, Ваше Высочество. Ландграф княжне, почитай, ровня. Титул хоть и ниже, а власти больше. А отставник — нет. Никем я буду без должности, так что не отдаст.

— Дальше думай.

— Да Насте всё равно! — вскинулся он. — Она хоть в шалаш со мной жить пойдёт. Убежит от родителей. Любовь у нас!

— Верю. Теперь думай с другой стороны. Отчего Тюфякин сейчас не против?

— Надеется… через меня на дела влиять, — нехотя выговорил Юшков. — Привязать к семье. Оттого я и прошу…

— А получается у него на тебя влиять?

Юшков мотнул головой и вдруг замер, изумлённый собственным выводом:

— Нет, я личное со службой не путаю. Да и Настя понимает это, не то что… — он осёкся, но все поняли, что говорит он про Тюфякина.

— Раз влиять на тебя не получается, — усмехнулся я, — то зачем ты в отставку собрался, жених?

Он сидел, хлопая глазами, скулы пошли красными пятнами. Ковалёв в своём кресле беззвучно трясся от смеха. Даже Шукаловская спрятала улыбку, вежливо отпив ликер.

Я поднялся, и смех стих сам собой.

— Теперь послушайте меня, все трое. Никого из вас я в отставку не отпущу. Мне верные люди нужны — мне с вами государство строить. А в преданности вашей я не сомневаюсь, и вот почему. Вы ко мне пришли с проблемами. Вы их видите и ими болеете. Если бы ты, Еремей Гордеевич, армейской беды не видел, ты бы меня за глаза с приятелями ругал, а ко мне с вопросом не пришёл. Если бы ты, Евдокия Семёновна, по банкетам да открытиям ходила и беды в подарках не видела, купцы бы тебя давно с потрохами купили. А если бы ты, Владислав Евсеевич, за должность цеплялся, чтобы браком своим не рисковать, — вот тогда бы нам с вами было не по пути. Трудностей на службе всегда будет вдоволь, без них не бывает. Но вы их видите, подходите к ним вдумчиво и меня не предаёте. Значит, на ваши должности я нашёл правильных людей. — Я взял рюмку и поднял её. — За это и выпьем.

Выпили молча. Молчание бывает разное. Это было из тех категорий, когда всё понятно без слов.

— А теперь на отдых, — сказал я, ставя рюмку. — Час поздний, вы намаялись с дороги. Отчёты завтра в официальном порядке сдадите в канцелярию, и впредь с личными вопросами прямо ко мне, без церемоний.

Сам я спать не ложился. Пока они расходились по гостевым покоям, Галиев уже прогревал двигатель на дворцовой площадке. Дела во Владимире я закрыл, а в Белгороде меня ждало то, что нельзя было доверить ни канцелярии, ни чужой охране.

Вертолёт Галиева опустился на площадку Ракитного далеко за полночь. Я спрыгнул на мокрую после дневного дождя землю, и холодный осенний воздух хлестнул по лицу, сгоняя усталость. Позади остался длинный день: студия в Смоленске, где мы со Светланой на всю страну отбивались от вопросов Сорокиной и от пролезшего в прямой эфир графа, а следом — встреча с ландграфами, которую я не стал переносить на потом. Впереди темнел дом, в котором, пока меня не было, успели похозяйничать чужие.

Усадьба стояла тихая, залитая жёлтым светом фонарей, вся в лепнине и колоннах — красивая и бесполезная, как охотничий нож, сделанный из золота. Охраны тут держали много, и вся она была на виду, для важности. Толку от неё этой ночью вышло ровно столько, сколько от расписных ставен.

Гаврила ждал у кромки светового круга. Лицо собранное, напряжённое. Похоже, близко к сердцу принял допущенный провал, о котором уже успел уведомить Коршунов. С Гаврилы теперь причитались детали, которых по телефону не передашь.

— Государь, — он уронил голову в поклоне, — отбились. Трое детей целы, ни единой ссадины. Евсею задели плечо, но он на ногах, а большая часть нападавших остывает в гараже.

Дальше он сыпал сухими подробностями: где стояли, откуда ударили, чем встретили. Я не перебивал, хотя и это знал в общих чертах. Пусть выговорится по-своему. Меня занимало другое, то, что Гаврила приберёг на закуску.

— Двоих спеленали живьём, — он выждал. — Под запись оба показали на…

— Свечина, — закончил я за него. — Про заказчика мне уже доложили. Ты о другом скажи. Что с княжичем?

Лицо его дрогнуло, потому что пошёл собственный промах.

— Увёл его кто-то явно из местных. Пока вычисляем.

Злость поднималась тягучая и холодная, частично погашенная долгой дорогой от Смоленска. Покуда мы со Светланой под софитами студии выдирали у княжества голоса, некто в потёмках неспешно всаживал нам нож под лопатку. Красиво срифмовалось, чёрт побери.

В прошлой жизни я не стал бы ломать над этим голову. Спалил бы предательское гнездо дотла, а поутру и не вспомнил бы. Сейчас всё иначе. Сейчас за каждое остывшее тело спрашивают под прицелом камер, и мертвец успевает доставить немало проблем прежде, чем окончательно закоченеет. Оставалось запирать ярость на засов и целиться туда, где от удара выйдет прок, пусть даже руки тянулись к мечу. Наука давалась мне со скрипом, и раз за разом я гасил в себе глухую тоску по временам, когда с врагом объяснялись в открытую, на языке железа.

Светлана дожидалась меня в кабинете покойного супруга. Из студии второй вертолёт, взятый по моему приказу у Суворина, кучеряво живёт, холера, ушёл в Белгород первым, и к моему приходу она успела собрать себя по кускам. Ни слезинки на лице, ни дрожащих пальцев. Княгиня стойко удерживала маску непробиваемости на лице, и холод сердца был тут вовсе ни при чём. Старшего сына она схоронила заживо ещё тогда, когда он у неё на глазах свалил заклятьем слугу, а потом силой удержал её с младшими детьми от бегства. Сегодняшняя ночь легла поверх старого рубца новым слоем: мальчика не стало теперь и в родных стенах. Горе её засело глубоко, под толстым панцирем, а наружу вырвался единственный вопрос по делу.

— Кто⁈ — спросила она, едва я переступил порог.

Конечно, она спрашивала не про Свечина. Имя мелкого боярина-исполнителя ей назвали ещё до моего приезда, и занимало её другое: кто стоит за ним.

Я опустился в кресло напротив, потёр ладонью лицо. Кресло было мягкое, вычурное, из тех, в которых тянет думать о чём угодно, только не о деле.

— Твёрдой информации у меня всего ничего, — признался я. — Дальше сплошь догадки, и выдавать их вам за факты я не стану. Одно ясно уже сейчас. Свечин с его закладными в трёх банках — фигура мелкая. Вы сами про него обмолвились: разорён, закладные в трёх банках, продастся любому, кто заплатит. У такого не хватит ни духу, ни денег в одиночку замахнуться на детей княгини. Значит, над ним кто-то стоит.

— А Пётр? — собеседница подалась вперёд, и в глазах у неё мелькнула горечь.

— Часть той же операции, по-моему, — я развёл руками. — Проще всего предполагать, что метили разом во всех наследников: старшего увели тихо, с младшими дельце сорвалось. Свечин тут лишь шестёрка, искать надо его хозяина.

Она кивнула, принимая расклад, но думала уже не о заказчике. Под ровной, отработанной за годы миной бурлили эмоции, искали выход и не находили.

— Целым его увели не зря, — проговорила она. — Мёртвый он им ни к чему.

— Ни к чему, — согласился я. — У них на него большие планы.

— Знаете, что горше всего? — Светлана смотрела мимо меня, в чёрное окно, за которым лежало осенняя хмарь. — Не эта ночь и даже не смерть Николая. Нет, Тихон… То, что Пётр сделал с ним при мне, он сделал не в помрачении. Он ждал, что отец наконец его за это приласкает. А ведь рос обычным мальчишкой. Гонял с прачкиной дочкой в салки за конюшней, пока не дорос до того, чтобы таких игр стыдиться. Я долго искала тот день, когда его подменили. Не нашла. Этот дом просто отъедал от него по куску каждый год, а я стояла рядом и молчала, пока не осталось ничего…

— Столько лет молчала… — добавила она тише. — С таким отцом у него не было ни единого шанса. Я беспокоилась за младших и не заметила, как отдала ему старшего.

Возражать я не спешил. Она говорила правду, как её видела, и пустое утешение тут прозвучало бы оскорблением.

— Быть может, Николай год за годом и лепил из него себя, — сказал я наконец, — но встать против своей семьи решил именно Пётр. Он согласился уйти к тем, кто послал вооружённых людей за его же братьями и сестрой. Пётр уже не ребёнок. Он взрослый мужчина, не податливая глина под чужой ладонью. Взрослому достаётся выбор, а вместе с выбором и вина за него. Не тащите на себе чужой груз.

Она перевела на меня взгляд. Смотрела без благодарности, с одним лишь усталым согласием.

— Что с ним будет? — спросила она напрямик.

— Не знаю. Хорошего исхода не обещаю и врать не стану, — ответил я ровно. — Одно скажу твёрдо, если дело до того дойдёт, разбираться с Петром стану я. Не вы. Сберегите младших, вот теперь ваша задача.

Княгиня долго молчала. Потом коротко наклонила голову, принимая жёсткость моих слов.

Она ушла в мысли, и я не мешал ей молчать. Себе я оставил на утро одно неприятное дело.

Серый рассвет неохотно поднимался над Ракитным. Я не спал, да и не собирался: вопрос, который не давал мне покоя, решать следовало при свете дня, на глазах у всех.

Что охрана за всю ночь не шевельнулась, я знал ещё из вечерней сводки. При свете предстояло понять другое: как такое вообще возможно. Шёл бой, четверо моих бойцов перемалывали полтора десятка наёмников, сыпались выбитые стёкла детского крыла и штукатурка, а из княжеской стражи не поднялся ни один. Никто. Поштучно их не подкупали. Означало это одно: сгнила сама система, и сгнила от самой головы.

Я поднял всю охрану Ракитного по тревоге и велел строиться во дворе. К тому времени, как последний занял место в шеренге, ни у кого из них уже не было оружия. Мимолётное усилие, и металломантия вырвала у них разом автоматы и винтовки из рук, и те повисли в воздухе тусклой железной тучей, а потом отплыли в сторону и сложились аккуратной грудой у стены. Десятки обученных мужиков стояли, разинув рты.

По шеренге прокатился глухой ропот и стих сам собой. Кто-то невольно попятился, кто-то косился на груду металла у стены и явно прикидывал, добежит ли, и по этим лицам я читал, как быстро в их головах «владимирский выскочка» обращается в того, с кем спорить себе дороже. Молодой солдат в конце строя мелко крестился, беззвучно шевеля губами. Оружие, послушное чужой воле, пугало этих вояк сильнее, чем пугает наведённый в упор ствол: понятного врага бояться легче.

Один солдат тупо шарил ладонью по опустевшей кобуре, будто пистолет мог туда вернуться сам.

— Не там ищешь, — недобро подсказал я.

Кто-то из офицеров дёрнулся вперёд, багровея, зачастив про честь мундира, про самоуправство на чужой земле. Договорить ему не дала Светлана. Она шагнула к строю, и голос её резанул сухо, без прежней придворной мягкости:

— Про честь вы мне после расскажете. Этой ночью вы прозевали похищение моего старшего сына и едва не проспали младших. Молчите!

Строй проглотил и это.

Начальника стражи я выдернул из шеренги первым, у всех на виду. Грузный, густая борода благоухает ароматическими маслами, из той породы, что привык считать своё слово в усадьбе последней инстанцией после хозяев. Он попробовал держаться с достоинством, и я не мешал: пусть шеренга послушает, почём нынче продаётся эта самая гордость.

— Итак, почему ни один боец не прибыл на шум стрельбы этой ночью?

На лице собеседника мелькнула целая гамма чувств.

— Донесения о нападении мне не поступало, Ваше Высочество, — завёл он шарманку, разворачивая плечи пошире. — Пальбы не слыхал. Мои люди стояли по постам, всё чин по чину.

Занятная тактика обороны. Будто, если уверенно заявить, что небо красное, а трава чёрная, нелепая ложь сделается правдой.

— По постам, значит… — я сократил между нами расстояние одним шагом. — Ткни мне в пост, откуда не видать детского крыла. Нету такого. А донесение о бое без надобности тому, кто имеет уши.

— Ваши инсинуации оскорбительны! — вспыхнул офицер. — Из казармы стрельбы не было слышно.

— Стрельбы, значит, не слыхал, — повторил я за начальником охраны, и по строю пробежал короткий нервный смешок. — Тогда тебе не в караул, тебе в звонари. Там глухота даже к месту.

Он то раскрывал рот, то смыкал, багровея от стыда и злости.

— Итог подведу вслух, чтобы всякий тут его осознал, — продолжил я. — Тебя либо купили, либо ты струсил. А может, и вовсе не годишься к делу. Семье, которую твоя стража не уберегла, потому что ты «не расслышал», никакой разницы нет.

Дальше тянуть смысла не было. Я рявкнул — коротко, в лоб, вложив в голос силу, которую обычно держу под замком:

— Говори правду, если хочешь жить!

Приём был стар и надёжен. Крик, угроза, налитые кровью глаза, и всё, что человек выложит следом под влиянием Императорской воли, спишут на страх, а не на давление менталиста. За мной и без того тянулась дурная слава, и раздувать её лишний раз я не собирался. Пусть думают, что боярин просто испугался Великого князя. Так спокойнее для всех.

Начальник охраны побелел, и слова хлынули из него помимо воли:

— Подкупили, Ваше Высочество. Кто платил — не знаю, деньги принёс незнакомый человек, я его прежде и в глаза не видал. Велено было одно: подымется ночью стрельба, увести людей и не соваться. А чтобы люди сидели смирно, я им соврал. Сказал, что напали на ваших гвардейцев, что это не наше дело, и всякий, кто сунется в чужую драку, там и останется. Они и не дёрнулись…

Вот оно. Простой и грязный расчёт. Прикажи он охране просто не вмешиваться, кто-нибудь да ослушался бы из чувства долга и данной присяги, полез бы на выстрелы, потому что среди этих служак нашлись бы и такие. А своей ложью он вырвал у них саму причину вмешаться: незачем лезть в бой, который тебя не касается, ведь погибнут одни пришлые, а не хозяева.

Дальше я не колебался. Начальника — под замок, до суда, который назначит новая власть Белгорода. Всю охрану Ракитного целиком отстранить от семьи: разоружить, допросить и по домам. Разбирать поодиночке, кто из них честный, а кто продался, было некогда, да и незачем. Доверять я не мог никому, кто этой ночью не услышал выстрелов, а на медленную сортировку у меня не оставалось сил и желания. Периметр и охрану семьи Юсуповых взяла на себя моя гвардия. Галиев привёз вместе со мной полтора десятка дополнительных бойцов и тут же ушёл обратно в Угрюм за вторым отрядом. К вечеру у меня будет достаточно своих, чтобы больше не полагаться на чужих.

Допросы вскоре дали первые нити, за которые можно было попытаться размотать этот клубок. Того, кто вывел Петра, вычислили быстро — он попытался улизнуть под шумок, и это его выдало. На допросе он продержался недолго. Завербовали его давно, ещё при живом князе Николае, деньги шли через городского посредника, а имени нанимателя он не знал. Про налёт на младших ему не сказали ни слова: его дело было тихо вывести княжича наружу в назначенный час, да и только.

Я сложил вместе оба допроса, и одна деталь головоломки легла криво. Того, кто подкупал начальника охраны, описывали одним человеком. Того, кто заплатил охраннику при Петре, совсем другим. Внешние приметы не сходились. Подкупали, похоже, разные люди. Проверить это было пока нечем, и я просто отложил несоответствие в памяти.

В тот же день семью Юсуповых и будущий штаб предвыборной кампании перевезли в городскую княжескую резиденцию Белгорода, под полный пригляд моей гвардии. Расчёт был двойной. Ракитное скомпрометировано насквозь, доверия ему больше нет. А резиденция давала не только крепкие стены, но и знак: кандидатка на престол въезжала в тот самый дом власти, который бояре в мыслях уже делили между собой.

Того, кто увёл княжича, ещё предстояло найти, но долго его отсутствие не продлилось бы. Знамя не прячут в подполе. Знамя поднимают и с гордостью суют всем в лицо. Раз Петра увели, чтобы на него опереться, значит, вскоре покажут его при всех.

Несколько дней кряду этот голос сочился Петру в ухо из динамика магофона — вкрадчивый, сулящий справедливое возмездие. Теперь к голосу добавилось лицо. Боярин Толмачёв встретил княжича на крыльце усадьбы под Белгородом и склонился в поклоне, глубоком, каким привечают венценосную особу. От родного отца Пётр за всю жизнь не видал и десятой доли такого уважения — тот отделывался скупым кивком через плечо, будто отмахивался от назойливого просителя.

— Ваша Светлость, — титул боярин обронил веско, будто закреплял за Петром законное право на него. — Наконец-то вы под надёжной крышей. Мой дом отныне ваш целиком и полностью!

Челядь увела княжича в лучшие покои. В камине уже гудело пламя, стол ломился от снеди. Впервые за долгие недели Пётр ощутил то, что принимал за справедливость. Здесь вещам возвращали настоящие имена. В отцовском доме он числился дурным мальчишкой на коротком поводке, задвинутым в дальний угол, чтобы не отсвечивал. Под этим кровом — единственный законный наследник, сын оклеветанного князя. Признание, по которому княжич тосковал целую жизнь, ему теперь отваливали пригоршнями, не скупясь. Фальшь этой монеты его не смущала. Изголодавшемуся и подделка кажется краюхой свежего хлеба.

Ужин тянулся долго, и Толмачёв всё говорил и говорил. Он нанизывал фразы одну на другую, ровно, без сучка и задоринки.

— Вотум недоверия, что вынесла Боярская дума, — беззаконие, Ваша Светлость, и всякий честный человек это понимает, — боярин скорбно качал головой, разливая вино по бокалам. — Однако раз уж выборы назначены, к чему ломать копья? Законный наследник всё равно вернёт своё через эту процедуру, тихо и по правилам. А род Толмачёвых встанет рядом верными слугами короны, как встарь при вашем деде.

Пётр слушал и слышал одно: мне вернут трон. Он не слышал другого, того, что стояло за учтивыми словами: править буду я, а ты сядешь куклой на резном стуле.

Мелочи он замечал, но всякую поворачивал в лестную сторону. Магофон у него забрали — «чтобы проверить, нет ли прослушки, Ваша Светлость, целее будете». Выходить из усадьбы не велели — «пока опасно, люди узурпатора Платонова рыщут по городу». Речь для завтрашней регистрации кандидатов написали за него — «набросали черновик, чтобы государь не утруждался по пустякам». Объяснять чужой присмотр заботой Пётр выучился ещё дома: только так и можно было жить рядом с отцом, у которого любой промах оборачивался поркой на конюшне. Клетка вокруг него уже стояла. Прутья её были пока тёплыми на ощупь, и совсем не мешали.

Лист с речью лежал на столике у изголовья — ровные строчки чужих слов, которые ему завтра предстояло произнести своим голосом. Пётр перечитал их дважды и не нашёл, к чему придраться. Там была его собственная ненависть, только уложенная умелой рукой в стройный порядок.

— Завтра, — сказал на прощание Толмачёв, задержавшись в дверях, — вы явитесь в Думу и подадите бумаги. Открыто, при всех боярах, при камерах. Пусть всё княжество увидит, что законный наследник жив, свободен и пришёл за своим троном! Не бойтесь, узурпатор не посмеет тронуть вас на публике!

Впервые за долгое время Пётр уснул не с ненавистью, свернувшейся в груди тугим комком, а с предвкушением. Завтра он выйдет к ним всем. Завтра начнётся его восхождение на положенное ему место.

К вечеру, когда семью уже перевезли в резиденцию, а мои люди заняли периметр, ко мне напросились трое бояр из местных старших родов, чтобы «прояснить позицию Его Высочества». Я принял их в зале, где ещё не выветрился дух прежнего хозяина, и с первых же слов понял, зачем они пришли. Кланяться мне никто не собирался. Они пришли выяснить одно: станет ли Великий князь давить на выборы, и если станет — под кого им выгоднее лечь заранее. Это была разведка, не переговоры. Здесь, в Белгороде, искали не правых. Искали сильных.

Сидели они полукругом, в резных креслах, и каждый выдавал себя мелочью. Тот, что помоложе, шатен и с цепким взглядом, поглаживал перстень на пальце, и с самой первой минуты показался мне человеком, привыкшим считать чужие деньги. Грузный сосед по правую руку взмок и то и дело промакивал лоб платком, хотя в зале стоял холодок дома, в котором только недавно зажгли печи. Третий, сухой и молчаливый, за весь разговор не проронил ни слова, только слушал и запоминал. Этот-то и был опаснее двух своих говорливых спутников.

Глядя на эту честную компанию, я думал о том, что осторожный человек кланяется сразу всем, полагая, что так уцелеет при любом исходе. До прозрения он доживает редко: победитель, садясь на трон, первым делом вспоминает не врагов, а именно тех, кто кланялся и ему, и врагу с одинаковым усердием. Передо мной сидели ровно такие экземпляры.

Играть с ними в намёки я не стал и выложил своё правило прямо, чтобы потом никто не сказал, будто его не предупреждали.

— Слушайте и запоминайте, остальным передадите, — начал я. — Моя гвардия не тронет ни одного выборщика или кандидата и близко к Думе не подойдёт. Голосуйте, как велит совесть.

— А ежели… — осторожно вклинился старший.

— Без ежели, — оборвал я. — Итоги честного голосования признаю любыми. Хоть чёрта рогатого на трон посадите — коли выберете по правилам. Только если кто-то попробует повлиять на выборы силой, я вмешаюсь. И за ценой не постою. Можете спросить Терехова с Щербатовым.

Бояре переглянулись, взвешивая мои слова. Я видел, как в их головах поворачивается сказанное. Обещание «не тронет» развязывало руки и позволяло играть смелее. Обещание «вмешаюсь» делало слишком смелую игру страшной. Оба этих ограничения они унесли с собой, и это меня устраивало.

Когда гости откланялись, я честно подвёл итог. Ни одного голоса этим разговором я не выиграл. Я лишь очертил границы поля, за которые заступать не позволю. Сами выборы предстояло выигрывать Светлане. Моё дело было стеречь землю и не пустить в игру тех, кто привык плевать на правила.

Вскоре по моему зову в комнату шагнули Раиса и Крестовский, прибывшие со вторым отрядом. Я обернулся к ним, но прежде чем отдать приказ, задержал взгляд на тенебромантке.

Матвей держался рядом с супругой, на полшага позади, как поступал всегда: спокойный и чуть-чуть отсранённый, готовый в любой миг перекинуться в трёхметровую тварь с когтями. За жену он стоял насмерть, и это я в нём уважал.

— Боярин Свечин послал вооружённых людей хватать спящих детей… — бросил я Раисе. — Три месяца назад я бы тебя к такому и близко не подпустил.

Прежде она промолчала бы — умела делать это так, что тишина вставала вокруг неё стеной. Теперь такого чувства не возникло. Она ответила не сразу — прислушалась к чему-то в себе, к тому, чего раньше боялась касаться, и только потом заговорила.

— И были бы правы, — ответила она ровно. — Такого, как Свечин, я бы на ленты порезала. Чтобы прочувствовал всё, чего не успел сделать детям.

Крестовский не шевельнулся, только под скулами у него заходили желваки.

— При встрече с таким, как Свечин, я прежде теряла себя. Он переставал быть для меня просто заданием. Становился всем разом: и теми, кто меня когда-то резал, и мной прежней, лежавшей под ножом. Такого я тянула за собой вниз, в темноту, и оттуда уже не находила дороги назад. Анфиса научила меня подходить к этому краю и не срываться вниз. Мне туда больше не нужно, Прохор Игнатьевич. Впервые за долгие годы я это чувствую.

Матвей за её спиной шевельнулся, и суровое его лицо обмякло. Он не сказал ни слова, но я видел, чего это молчание ему стоило: человек целый год держал любимую жену над пропастью голыми руками и только сейчас поверил, что можно разжать пальцы, и она не сорвётся.

— Она с той ночи в Берлине спать нормально начала, — выговорил он вдруг, глухо, ни к кому. — Я уж и забыл, как это, когда она спит.

Раиса обернулась на мужа, и в глазах её стояла безграничная любовь.

Я мог бы и промолчать: они без меня всё поняли. Только человеку иногда надо услышать вслух, что вытащили его не случайно, что он кому-то дорог и важен.

— К Анфисе я тебя не из милости направил, — сказал я, и вышло грубее, чем хотел, потому что мягкое мне всегда давалось тяжело. — Гаврилу туда же посылал, как и Федота. Своих я не бросаю, когда они в беде. И не важно, враг какой на них покушается, или внутренняя тьма рвётся наружу. Ты для меня не наточенный нож, чтобы швырнуть в спину врагу и забыть. Живой ты мне нужна, в своём уме и рядом. За тем и возился, чтоб тебя вернуть.

Она держала мой взгляд, и впервые за последние месяцы не было в нём ни льда, ни напряжения — только благодарность, которую ей нечем было оплатить и оттого неловко нести.

— Я не мастерица на красивые слова, — проговорила она тихо, — но того, кто меня вытащил, я не забуду.

— Вот и не говори ничего, — я усмехнулся. — Просто хорошо сделай своё дело.

Мы обменялись улыбками.

— Свечин — руки, мне нужна голова, — добавил я уже о деле. — Из покойника её не вытрясешь, так что бери живым.

— Возьму, — и сказано это было так просто, что я поверил без остатка.

Я перевёл дух и отдал наконец приказ, ради которого их и звал.

— А теперь, — велел я, — сходите-ка да пригласите боярина Свечина ко мне на беседу. Вежливо.

— Насколько вежливо приглашать? — уточнил Крестовский без всякого выражения.

— Настолько, чтобы боярин никогда не забыл ваш визит, — с мрачной усмешкой ответил я.

Раиса чуть склонила голову, и тень у дверей шевельнулась вместе с ней.

Вторые сутки боярин Свечин встречал без сна, вливая в себя горячий кофе чашку за чашкой.

О провале в Ракитном он узнал ещё вчера на рассвете, когда не вернулись наёмники, и с той минуты каждый час в особняке тянулся вдвое дольше положенного. Нанятые им на чужие деньги солдаты удачи, посланные за детьми княгини, либо полегли, либо теперь сидели у Платонова и давали показания. О чём именно, гадать не приходилось.

Боярин сидел в кабинете при свете одной лампе, сгорбившись над столом. Клюквенная наливка в графине убыла на две трети и не брала вовсе, только жгла горло и сбивала со счёта. А считал он простое: одиннадцать шагов караульного под окном в одну сторону, поворот, одиннадцать обратно. Посты вокруг дома он с утра удвоил, в верхнем ящике стола лежал заряженный пистолет, и всё равно единственным делом, на котором он мог сосредоточиться, оставалось это перемещение караульного.

Мысли ходили тем же маршрутом, что и боец за окном. Платонову сейчас не до мелкого боярина: у него выборы на носу и вдова на руках, полстраны прилипло к магофонам, следя за тем, что же ещё выкинет буйный князь. Нанимали его через третьи руки, самим наёмникам веры нет — мало ли, что они скажут ведь бумажного следа нет, а без бумаг нет и доказательств. На этом месте круг замыкался, ненадолго отпускало, потом взгляд цеплялся за графин, и уговоры самого себя начинались с начала. Дважды за эти сутки боярин порывался бежать куда-нибудь в Сибирь и дважды опускался обратно в кресло: бежать ему было не на что и некуда, ведь весь полученный задаток ушёл на порученное ему дельце.

Часы в углу отбили два, и тогда он заметил, что сбился со счёта.

Шаги под окном пропали. Свечин подождал, вслушиваясь до звона в ушах. Перекличка постов, положенная каждые полчаса, не случилась. Он нашарил магофон и вызвал старшего охраны: в трубке тянулись длинные гудки, ровные и безразличные.

Злость пришла раньше страха, потому что злость оставалась последним прибежищем хозяина. Распустились, дармоеды чёртовы! Получили двойное жалованье за эту неделю, и всё одно дрыхнут на постах; утром он разгонит всю смену до последнего человека. С этой спасительной мыслью боярин подошёл к окну и отодвинул штору.

Двор лежал перед ним как на ладони. Фонарь над воротами горел ровно, караульная будка стояла пустой, молчали и сторожевые псы. Зверюги, поднимавшие брёх на каждую тень и каждого копошащегося ежа, молчали все разом. Боярин купил этих злых кобелей втридорога и держал их именно на случай непрошеного ночного гостя, и то, что в решающий момент они впервые в жизни повели себя тихо и воспитанно, показалось ему практически личным оскорблением. Поднявшаяся было злость растаяла: людей можно купить, собак нельзя. Что-то было нечисто.

Свечин отступил от окна. Лампа горела ровно, кабинет был тот же, что и час назад, и всё-таки что-то в нём разладилось. Тень от книжного шкафа лежала не там, где ей полагалось: длиннее положенного и против света. Он списал это на бессонницу и опустошённый графин, моргнул, присмотрелся и почти успел себя убедить. Тень шевельнулась.

Рука сама дёрнула ящик. Пистолет лёг в ладонь привычной тяжестью и не дал ни капли уверенности: ствол ходил ходуном, и тело поняло раньше разума, что железо этой ночью ничего не решает.

У окна возник женский силуэт. Свечин вскинул оружие, и в ту же секунду от двери раздалось негромкое:

— Не туда смотрите.

Он рванул ствол на голос. У двери никого не оказалось. А затем на горло сзади легла плоскость лезвия, холодная и очень неподвижная, и тот же голос произнёс над самым ухом:

— Оружие на стол, Ваше Благородие. Ме-е-е-дленно.

Пальцы разжались сами. Пистолет стукнул о столешницу, и только теперь Свечин краем глаза разглядел гостью. Женщина с кошачьей повадкой, пепельные волосы до плеч, на поясе ножи в потёртых ножнах. В глазах у неё не было ни угрозы, ни азарта, вообще ничего из того, что он привык считывать по чужому взгляду.

Она чуть повела рукой, и лампа на столе не погасла, а утонула. Свет отступил к фитилю и сжался в дрожащую точку, тени по углам налились и двинулись к середине комнаты, и на несколько долгих секунд боярин остался в темноте, какой не бывает в жилом доме, где всегда сочится хоть отблеск с улицы. Здесь не осталось ни искры. В этом мраке не было ни стен, ни двери, ни спасительного ящика стола, был только ровный женский голос где-то рядом, и боярин ясно, всем нутром понял, что здесь с ним сделают всё что угодно, а он и вскрикнуть не успеет. Потом чернота нехотя отползла обратно к углам, фитиль снова разгорелся, и от возвращённого огонька стало ещё страшнее: ему показали, что свет оставляют из милости.

Разум цеплялся за бытовое, как утопающий за корягу. В дом нельзя войти: двери на засовах, окна на шпингалетах, постов восемь. Он перебирал эти факты мысленно, один за другим, потому что признать, что в дом вошли, означало признать, зачем в него вошли, а эти мысли боярин упорно гнал от себя прочь.

Дверь кабинета отворилась без скрипа, хотя скрипела всегда. Вошедшему проём был тесен: пришлось пригнуться и слегка повернуть плечи. В полутьме кисти его выглядели неправильно: суставы вставали на место, что-то втягивалось под кожу, будто рука мгновение назад была чем-то иным, и зрачки на секунду ответили лампе зелёным звериным отблеском.

И этот человек был добродушен. Он оглядел кабинет по-хозяйски и одобрительно кивнул изразцовой печи.

— Толково топите, — заметил высокий здоровяк. — В иных домах к утру зуб на зуб не попадает.

Продолжая говорить, он снял с крюка у печи чугунную кочергу и повертел в пальцах, разглядывая, будто прикидывал её на вес. А потом, всё так же благодушно, без натуги и без спешки, свёл ладони. Толстый прут послушно согнулся пополам, металл нехотя скрипнул, и гигант положил перекрученную железяку на каминную полку ровно, аккуратно, как ставят на место чужую безделушку. Свечин смотрел на этот обломок и понимал: все его охранные посты и засовы для такого человека значат не больше, чем та кочерга.

— Одевайтесь тепло, Геннадий Владимирович. Ночь на дворе холодная.

Свечину доводилось видеть угрозы всякие: и в виде ножа у горла, и в виде векселя на столе. Здесь угрозы не было совсем, и от этого делалось хуже, чем от любого крика. Угрожают тому, с кем хотя бы считаются, а с ним больше не считались: его забирали, как вещь по описи.

— Вы… — горло пришлось прочистить. — Вы знаете, кто я?

— Знаем, — отозвалась женщина за его спиной. — Потому и пришли.

— Меня хватятся!

— Обязательно, — миролюбиво согласился гигант, снимая с вешалки его пальто. — Утром. Но до утра ещё далеко.

Геннадий Владимирович ухватился за последнее, что оставалось. Собственное тело подводило его на каждом слове: колени сделались чужими и не держали, по спине под рубахой ползла холодная струйка пота, во рту пересохло так, что язык лип к нёбу, и голос, всегда служивший ему исправно на торгах и в Думе, теперь выходил тонким и ломким, чужим.

Боярин ухватился за последнее, что оставалось.

— У меня есть средства, — зачастил он. — Не здесь, не в доме, но я могу…

— Разговор у вас состоится там, куда мы едем, — произнёс здоровяк без всякой злобы и подал пальто со всей учтивостью.

— Что с моими людьми? — сипло уточнил аристократ.

— Людей ваших никто не тронул, — отозвалась незнакомка. — Господин просил без крови.

Вот тут Свечина и добило по-настоящему. В сказанном не было милосердия. Этим двоим запретили убивать, как придерживают у ноги обученных псов, и тот, кто отдал команду, ждал его для разговора.

Его вели через собственный дом, и увиденное подтверждало каждое слово вторгшихся. Лакей спал в кресле у лестницы, уронив голову на грудь. Двое караульных лежали у чёрного входа, связанные и дышащие. Ещё двое у ворот сидели, привалившись к ограде, целые до последней пуговицы. Ни гильзы на дорожке, ни капли на камнях крыльца, и псы у будок дышали ровно, перебирая во сне лапами. О людях Платонова в дворянских гостиных болтали разное, и половине этих россказней боярин не верил. Теперь, глядя на спящий караул, он поверил во всё разом.

За воротами ждала машина с погашенными фарами. Женщина села в салон следом; темнота рядом с ней была гуще уличной, и Свечин отодвинулся, насколько позволяло сиденье. Здоровяк устроился за рулём, отчего машина заметно осела, и сообщил будничным тоном справочной конторы:

— Как вы уже поняли, с вами хотят поговорить, Геннадий Владимирович. От этого разговора и зависит, увидите ли вы свою спальню ещё раз.

Машина тронулась.

Искомого боярина ввели в мой кабинет без четверти три.

Работу пары я зафиксировал с первого взгляда: Свечин был цел и напуган ровно до той степени, какая требовалась для предстоящего разговора. Пару для ночного визита я подбирал сознательно, потому что мне требовалась тихая эффективность и страх, а не увечья. Свою первая миссю после полного допуска к оперативной службе Раиса выполнила на отлично. Доверие она оправдала.

Оставшись с гостем один на один, я мысленно прикинул. Обещание, данное белгородской знати, я помнил дословно и противоречия не видел. Свечин выбыл из-под его защиты в ту минуту, когда послал вооружённых людей за спящими детьми; этой ночью захватили не выборщика перед голосованием, а заказчика похищения. Публичным нарушением слова ночь тоже не грозила обернуться, поскольку жалоба для боярина равнялась самодоносу, и понимал он это лучше меня.

На столе передо мной лежали две папки. Я раскрыл обе и развернул к нему.

— Здесь показания двоих ваших наёмников. Под запись, с подписями, — я постучал пальцем по первой. — А здесь выписки из трёх банков, которым вы задолжали, и по двум сроки уже вышли. Читать будете или на слово поверите?

Свечин смотрел на бумаги и молчал. Я не торопил: пусть дойдёт до кипения.

— Выбор у вас простой, — продолжил я, когда его плечи опустились. — Либо утром эти показания читает всё высшее общество, и род Свечиных теряет последние остатки репутации, превращаясь в политический труп раньше всякого суда. Либо вы рассказываете всё, что знаете, голосуете, как я скажу, а закладные ваши выкупают мои люди. После этого вы останетесь должны, только уже не банкам.

Цену такого долга мы оба понимали одинаково. Тот держался не на чести, которой у боярина не осталось, а на простом расчёте: пока молчу я, живёт он.

Сломался боярин быстро и почти легко. Он не торговался, не изворачивался, не выгораживал себя, а капитулировал с облегчением человека, который ждал худшего и наконец дождался хоть какой-то определённости.

Показания его перекроили мне картину событий, хотя всей разгадки не дали. Нанимал Свечина посредник, назвавшийся Вадимом, и имя это наверняка было фальшивым. Задача ставилась одна: физический захват младших детей княгини. Про Петра в разговорах не прозвучало ни слова. Оплату обещали после выборов, из чего следовало, что заказчику нужен живой рычаг на Светлану к дню голосования, а не мёртвые дети и громкое расследование.

Услышанное я сопоставил с допросами в Ракитном. Начальника тамошней стражи покупал на днях человек, по приметам сходившийся с Вадимом слово в слово. Охранника, выведшего Петра, вербовали давно, ещё при живом князе, и вербовали другие люди. Кривая деталь, отложенная вчера в памяти, подтвердила худшее: работали заказчики не заодно. Второй наниматель по-прежнему скрывал своё имя. Это предстояло выяснить Коршунову.

Домой Свечина вернули тем же порядком, затемно. На пороге кабинета я придержал его последним условием:

— Живите, как жили, боярин. Об этой ночи не знает никто, и это условие вашего выживания. Скрытый актив полезен, пока он скрыт.

Он закивал так, что я испугался за его шею.

Итог ночи я принёс Светлане. Подробностей княгиня не спрашивала, а я не предлагал: для расчётов ей хватало сказанного.

Анализ предстоящих выборов начался тут же, за столом штаба, в семь утра, за несколько часов до подачи документов. Юсупова разложила думу по памяти, без единой бумажки, и через минуту я оставил попытки сверять её слова со своими прикидками: мои данные устарели.

Сорок голосов при пороге в двадцать один. Тридцать три из них знатные, и все тридцать три рода она прошла поимённо, про каждый зная, кто кому должен, кто с кем в одном поле… ждать не сядет со времён старого межевого спора и кто заложил охотничьи угодья так, что голосует теперь по слову кредитора. Первая купеческая гильдия держала три голоса и торговалась только пакетом: брать всех троих или никого. В нашей возможности добыть их голоса она не сомневалась. Особенно на фоне витающей в воздухе идеи железной дороги, протянувшей свои ветви в каждый уголок Содружества. Ещё три голоса принадлежали старшим чинам войска.

— Полковник Гордей Пафнутьевич, — княгиня загнула палец, — человек моего покойного мужа и отпетый трус. Проголосует за того, кого к десятому дню сочтёт сильнейшим, и гадать будет до последнего часа. Второй полковник смотрит в рот законному наследнику, тут ни купить, ни переубедить.

— А генерал? — спросил я.

— Генерал Афанасьев слушает гильдию, — Светлана усмехнулась одними губами. — Гильдия кормит войско, войско кормит генерала. Кто кормит, за того и голосуют. Всё как у людей, только с красивыми эполетами.

— А духовенство? — уточнил я.

— Один голос, и он у Клейнмихеля, — фамилию она произнесла без выражения, — если тот станет выдвигаться, или того, на кого укажет граф. У них чтарая дружба с архиереем, ещё с юности. Этот голос не отнять.

Отдельной строкой, вне всякого счёта, Светлана назвала подполковника Бражника. Голоса у того не было, зато именно он фактически руководил самым боеспособным батальоном в полку. Ещё он обладал характером человека, который первым полезет в драку, и помнить о нём следовало не к выборам, а на тот случай, если итоги выборов кому-то не понравятся.

Слушая, я признавал про себя: такой разведки мне не дал бы Коршунов и за месяц работы. Тридцать лет в чужой тени обернулись годами наблюдений, и первую самостоятельную политическую работу в своей жизни эта женщина вела как мастер.

— Теперь о том, что их всех связывает, — Светлана отодвинула чашку с нетронутым чаем. — Те, кто кормился при Николае, боятся не меня. Они боятся ревизии: что я подниму счётные книги и вспомню каждый подряд, каждую подпись и захочу изменить устоявшийся порядок. Каждый из этих родов десятилетиями сидит на своём ремесле: у одного откуп, у другого подряд, у третьего доходная статья и тихая договорённость, о которой вслух не говорят. Порядок сложился давно и всех устраивает, а всякая новая власть первым делом норовит его переписать под своих. Пока они боятся потерять свои кормушки, они стоят одной стеной. Убрать угрозу, и стена рассыплется: каждому есть что терять поодиночке, и каждый предпочтёт сохранить своё, продавая лояльность подороже, а не держаться за соседа. Поэтому я объявлю публично: мести не будет, и заведённого порядка не трону. Ничьих доходов не отниму, схем ворошить не стану, охоты на прежних не устрою.

Решение мне инстинктивно не понравилось, что и озвучил:

— Виновные должны платить по счетам.

— Те, кому было за что, уже заплатили, — она задумчиво провела пальцем по краю чашки. — Люди, что пришли за моими детьми, лежат мёртвыми или сидят под вашим замком, и к ним счёт закрыт. Почти… Будет закрыт, как только вернём Петра. А вся вина остальных в том, что кормились при сильном правителе, а этим грешит здесь каждый до единого. За такое не казнят, Прохор Игнатьевич. Мне нужны их голоса, а не их головы.

Расчёт я признал. Страх ревизии был единственной скрепой, державшей её врагов одним лагерем, и выбить эту скрепу выходило дешевле, чем ломать лагерь целиком.

Под конец княгиня подвела счёт кампании. С купеческой гильдией, со Свечиным и с успокоенными колеблющимися она едва дотягивала до порога большинства голосов, и любые два голоса решали исход голосования.

— Значит, бьёмся за каждый, — подытожил я, поднимаясь. — Дума открывается в десять.

Документы Светлана подала первой, демонстративно, при свидетелях и под камеры репортёров. Расчёт был прежний, заявленный ещё при подготовке эфира: кто записался первым, тот задаёт тон всей дальнейшей предвыборной гонке, и теперь остальные пойдут против неё, а не она против всех.

Здание Боярской думы встретило нас холодом просторных слабо отапливаемых залов и суетой писарей у регистрационного стола. Я пришёл без охраны: слово, данное боярам, исполнялось буквально, и гвардия осталась далеко от думских дверей. Мне отвели место на гостевой галерее, откуда зал просматривался целиком, и оттуда я смотрел, как секретарь выводит в реестре имя Светланы Юсуповой.

Чернила ещё не успели высохнуть, когда двери зала отворились снова.

В зал вошёл немолодой боярин, осанистый, с видом человека, дождавшегося наконец своего звёздного часа, а на полшага позади шёл Пётр Юсупов. Вошедшего первым я прежде не встречал, зато наперёд угадал, чем ответит зал, и не ошибся: по рядам прокатился гул. Исчезнувший наследник стоял перед думой живой, свободный и в парадном двубортном пиджаке, совсем как взрослый. Журналисты развернулись к нему все разом, как гончие почуявшие след.

— Кто ведёт княжича? — вполголоса спросил я у соседа по галерее, дородного гостя в купеческом кафтане.

— Боярин Толмачёв, Ваше Высочество, — так же тихо отозвался тот, не отрывая глаз от зала. — Из старших родов, при покойном князе был не последним человеком.

Имя это я уже слышал от Светланы, когда она перебирала передо мной тех, кто метил выше своего места. Теперь к имени добавилось конкретное лицо.

Говорил княжич по писаному, это читалось по глазам, сползавшим к листу на каждой длинной фразе, и всё же ненависть в голосе была его собственная, непозаимствованная. Отца его, дескать, оболгали и убили, мать предала род и торгует его именем, а он вернулся за тем, что принадлежит ему по крови.

— Я пришёл вернуть своё! — под конец дал он петуха, и зал ответил вторым валом гула.

Для меня эта сцена закрыла разом два вопроса. Первый, где Пётр, решился сам собой. Второй решила простая дедукция. Чтобы вывести княжича точно во время чужого налёта, требовалось знать об этом самом налёте заранее. Знать заранее мог лишь тот, кто держал своего человека при Петре задолго до той ночи, а совпадение двух операций означало, что последствия пропажи княжича и гнев княгини с самого начала предназначались Свечину, давая Толмачёву время исполнить задуманное. Вчера я искал одного заказчика, а сегодня нашёл двоих, и один из них ещё и подставил другого. Безымянным оставался только некий посредник Вадим, точнее, тот, кто его посылал.

Дальше следовало решить, что со всем этим делать, и решение оказалось из тех, которые глотаешь не разжёвывая, больно вкус горький.

Петру восемнадцать. По законам любого княжества Содружества он совершеннолетний дворянин: сам выбирает, где жить, кому служить и на чьём крыльце стоять, и никакой опеки над ним не существует. Белгород не моя земля, ни власти, ни права задержания у меня здесь нет. За убийство слуги тоже не зацепиться: по здешним уложениям смерть крепостного от руки господина не преступление, а расход, вопрос мелкого штрафа.

Вспомнив, с какими лицами местное дворянство слушало на дебатах правду о покойном князе, я снова ощутил холодное отвращение: сословие ставило Юсупову в вину не саму грязь, которой не брезгуют и они сами, а то, что мертвец подвергся огласке и продырявил дворянскую коллективную броню неприкосновенности и благочестия.

Отдельно от законов людских лежала ещё и политика. Уволоки мои люди кандидата с крыльца Думы, выборы в тот же час обратились бы в фарс, а ярлык «чужак давит соперников» похоронил бы Светлану вернее любого подсчёта голосов.

Единственный доступный мне приказ ушёл Крылову между двумя заявками: усадьбу Толмачёва взять под непрерывное наблюдение и глаз с княжича не спускать, куда бы его ни повезли.

Третьим к столу секретаря вышел явившийся воронежский князь. Бумаги Дашков, человек, когда-то слишком широко развевавший рот на мой вертолёт, подал от имени жены: право на белгородский трон давала кровь Валентины, урождённой Юсуповой, и в реестр вписывали её, а не его.

— Так у нас теперь и воронежская княгиня в очереди⁈ — крикнул кто-то с задних рядов. — Может, сразу дверь в зал пошире распахнуть, вдруг ещё соседи подойдут?

В ответ в зале послышались смешки, но смешки невесёлые, потому что Белгородское княжество всё вернее становилось игрушкой более сильных соседей.

Спор о допуске младшей сестры покойного князя тянулся добрый час, и бояре рвали голоса почём зря. Вотум недоверия снял с рода Юсуповых автоматическое наследование, однако никого не поразил в праве выдвигаться, иначе и Пётр не стоял бы сейчас в этом зале. Кровь у Валентины текла в жилах нужная, и отказать ей значило перечеркнуть собственное решение недельной давности. Дума угодила в капкан, который сама же и захлопнула: она спорила о своём недавнем постановлении с усердием людей, которые вырыли яму, добросовестно в неё упали и теперь горячо обсуждают, какой недоумок придумал это копать. Допуск прошёл голосованием, со скрипом, из страха перед воронежскими штыками и с непонятной мне прытью нескольких средних родов, которые ещё вчера числились колеблющимися. Нездоровую прыть я зафиксировал в памяти.

Граф Клейнмихель регистрировался последним, под самое закрытие реестра. Немолодой, ухоженный, с густыми бакенбардами и голосом благообразным, он поднялся к столу без бумаг и без свиты. Его программа уместилась в одну фразу.

— Белгород принадлежит белгородцам, — граф неспешно обвёл зал взглядом. — Ни членам опозоренного рода, ни чужой крови, ни чужим солдатам.

Лозунг «Белгород белгородцам» был хорош тем, что не значил ровным счётом ничего и оттого нравился каждому: под него одинаково удобно подставлялся и честный патриот, и человек, которому просто хотелось занять чужой пост.

Однако под безобидной обёрткой пряталось остриё, и било оно точнее двух других. Из четверых соперников трое атаковали людей. Сын клеймил мать, воронежская чета противопоставляла вдове свою не менее голубую кровь, и такие атаки уязвимы: их можно опровергнуть или похоронить вместе с проигравшим. Граф атаковал само положение вещей, чужака с гвардией, стоящего за троном вдовы, и опровергнуть это было нечем, потому что это была правда, а каждый мой шаг по белгородской земле её подкармливал. Подобный лозунг переживёт и выборы, и собственного носителя, а при первой же ошибке будущей власти станет готовым знаменем для всех недовольных разом. Клейнмихеля я пометил противником не на эту неделю, а на годы вперёд.

К вечеру расклад стоял передо мной весь. За Петром шли сторонники легитимной власти, для которых кровь превыше любой грязи, и рода, кормившиеся при покойном князе и рассчитывающие кормиться при его сыне. За Валентиной стояли семьи, чьи долги на днях тихо сменили кредитора, о чём к ночи донёс Коршунов, и дневная прыть при допуске получила своё объяснение; к ним примыкали те, кому воронежские солдаты казались убедительнее любых доводов. За графом шли духовенство и старые рода, которым противны все пришлые без разбора. На стороне Светланы была народная симпатия, и весила она на этих выборах ровно ноль: простой народ в Думе не голосует. Голосуют дворяне, и перетягивать предстояло их, род за родом, все оставшиеся до финального часа дни.

Съёмный особняк на тихой белгородской улице князю Роману Дашкову не нравился: чужие портреты смотрели со стен неодобрительно, будто знали, что жилец платит понедельно. Неудобство искупалось делом, а дело, по его разумению, шло блестяще.

Второй день кряду воронежский князь подписывал гарантийные письма и чувствовал себя щедрым. Земли остаются за таким-то родом. Пост остаётся за таким-то уважаемым бояринорм. Подряды, откупа, доходные статьи. Под каждой строкой ложилась размашистая подпись будущего государя двух княжеств, и Дашков не отказывал себе в удовольствии выводить её с нажимом. Раздавать будущую казну оказалось делом на редкость приятным, примерно как приглашать гостей в дом, который ещё предстояло отбить у нынешних хозяев.

Валентина сидела напротив с тетрадью и удовольствия не выказывала. Долги колеблющихся родов ещё до регистрации легли на её верных людей, гарантии земель она велела оформить бумагами до выборов, а не после, и теперь сводила итог.

— Шесть, — произнесла она, дописав столбец. — С натяжкой семь. Этого мало, Роман.

— Мало⁈ — муж хлопнул ладонью по стопке писем. — Да я им половину казны раздал!

— Раздал ты обещания, — не поднимая головы, отозвалась Валентина. — Казну сперва захватывают, потом раздают. Ты второй шаг сделал первым.

Дашков засопел, однако спорить не стал: в бумажной волоките жена разбиралась лучше, а решать всё равно предстояло ему.

— Мальчишка раскалывает нам электорат, — Валентина перевернула страницу. — Легитимисты, которые пошли бы за мной, как за сестрой Николая, уходят к его сыну. Каждый выход княжича к камерам стоит нам голосов.

— Так решим по-свойски, — оживился князь. — Перекуплю Толмачёва. Заупрямится старик, объясню ему, чем кончают упрямцы.

— Толмачёв не продаст куклу, в которую вложился, — она даже не подняла головы от тетради. — А пугать, не имея силы под рукой, значит только смешить врага. Сначала предложим племяннику решить дело миром, по-родственному: кровь к крови, первое место в очереди наследования. О силе заговорим, когда иного пути не останется.

В тот же вечер к ним приехал человек от княгини Одоевской. Неприметный, средних лет, из тех, чьё лицо забываешь раньше, чем за ним закрывается дверь, он привёз деньги в чеках на предъявителя, папку готовых тезисов для дружественных газет и, уже прощаясь на пороге, обронил без всякого нажима:

— Главное, чтобы Платонов в назначенный час оказался далеко от Белгорода. Об этом позаботятся. Ваше дело — не упустить свой шанс.

Князь Дашков проводил гостя до крыльца сияющим и вернулся в кабинет за коньяком.

— О нас заботятся! — Роман разлил коньяк, сияя. — С такими друзьями, Валюша, я эту думу голыми руками в бараний рог скручу.

Супруга промолчала. Ту же фразу гостя она расслышала иначе, чем муж: не обещанием подмоги, а назначенным сроком, к которому от них будут ждать результата. Тот, кого пускают вперёд тараном, редко доживает до дележа добычи, и громче всех рвущийся в драку обыкновенно и остаётся крайним.

Пригубив коньяк из вежливости, княгиня задвинула фразу гостя поглубже в память и не стала объяснять мужу, чем подарок отличается от счёта, который однажды тебе выставят.

Из портала Гаврилова Посада я вышел за полчаса до назначенного срока и ни минуты об этом не пожалел.

Дорога к кабинету Арсеньева вела мимо алхимического крыла, и я сбавил шаг. За длинным остеклением тянулась линия розлива: тёмные флаконы шли по транспортёру нескончаемой чередой, наполнялись, закупоривались и уходили в упаковочный зал, где штабеля ящиков поднимались до самого свода. Пахло реактивами и горячим стеклом, ровный гул генератора отдавался в подошвы дрожью. У дальней стены дозревал новый реактор — Бастион требовал всё больше энергии, и вокруг него возились монтажники Бирмана. Подземелье работало, как хорошо смазанный механизм. Вдоль линии двигались люди в серых халатах, у весового поста приёмщица сверяла ящик с ведомостью и ставила клеймо, рохля увозила готовые штабеля к грузовому лифту. Ни суеты, ни простоя: каждый на своём месте знал, что делать, и делал.

Кабинет технического директора встретил меня пустотой: хозяин перемещался по нижнему этажу, погружённый в хлопоты, остальных участников совещания ждали к полудню. Я сел в комфортное кресло у стола, заваленного сводками, налил воды из графина и посмотрел на часы. Минутная стрелка доползла до двенадцати и встала торчком, будто солдат на разводе.

Ровно в этот час, за сотни километров отсюда, доверенные помощники Стремянникова-старшего клали бумаги на два разных стола. По мере того, как развивались мои земли, требовалось всё больше юристов, и в одиночку Пётр Павлович уже не справлялся. В московском Арбитражном суде ложился гражданский иск Угрюмского княжества к перевозочной компании «Транзит-Содружество» — по всему счёту, какой дорога могла посчитать в деньгах: взыскание убытков за восстановление повреждённого имущества, охрана и розыск, упущенная выгода — простой дороги и сорванные договоры перевозки, упущенная выгода по перевозкам, вред деловой репутации, которую диверсия должна была похоронить вместе с первым рейсом, отдельной строкой убытки от недобросовестной конкуренции, которую компания вела ради удушения нашей дороги, и ещё дюжина строк помельче, каждая со своей цифрой; всё это — с обеспечительным арестом активов.

Одновременно в рязанском Сыскном приказе ложилось уголовное заявление против графа Меншикова лично, за покушение на убийство двух и более лиц, совершённое общеопасным способом, а также умышленное приведение в негодность путей сообщения и подкуп служащих. Одновременность была умышленной. Подай мы бумаги порознь, первый удар предупредил бы о втором и подарил бы графу целый час: убрать концы, столковаться с нужными людьми. Залп из двух стволов бил разом, и того времени на передышку у него уже не было.

Почему два иска, а не один, Стремянников разложил мне ещё на днях, с обычной своей методичностью счетовода. Излагал он стоя, с прямой спиной, и каждый довод клал на стол отдельно, точно гирю на чашу весов: опустил, дал чаше замереть, перешёл к следующему. Графа, подданного чужого княжества, в Переславскую Палату было не затащить, ведь Палата судит одних суверенных государей, да и над ними властна лишь потому, что те когда-то сами на это пошли, а Меншиков при всех его миллионах оставался графом. Закон был устроен предусмотрительно: чем больше у человека денег, тем меньше судов соглашались иметь с ним дело. Нищего судил кто угодно, миллионера — только сюзерен, а на самой вершине этой лестницы, надо полагать, не судил уже никто. Значит, бить следовало через суды княжеств, и сразу по двум целям. Компания была подсудна Москве по месту регистрации основного юридического лица и расположения штаб-квартиры: деньги, активы, автомобильный парк. Сам граф держал ответ по законам Рязани, будучи её подданным, ведь именно князь Долгоруков когда-то продал титул отцу Меншикова.

Обе папки содержали одно и то же. Заверенная запись Крылова, где голос графа размеренно объясняет залу нюансы несостоявшегося преступления, известные лишь заказчику. Разошедшаяся по всему Содружеству съёмка. Письменные показания свидетелей княжеского ранга. И материалы следствия: признание бригадира да рязанская торговая фирма, глухая стена, на которой обрывалась цепочка посредников.

Правду о вокзале я открыл юристу сам: пусть строит защиту от того, что случилось, а не от того, что ему позволили узнать. Магическая клятва верности связывала Стремянникова надёжнее любых расписок, и утечки я не опасался. Зелье «Болтун» в бокале графа, поднесённом агентом Коршунова в личине официанта. Пётр Павлович выслушал без единого лишнего вопроса и, убрав правду в дальний ящик памяти, запер его. Тайна стала на одного тяжелее, и нас сделалось четверо. Следом он разобрал информацию на юридические последствия: следов не осталось, экспертиз никто вовремя не делал, ближний круг связан клятвами, поэтому какое бы то ни было опоение врагу не доказать.

Чем ответит защита, Стремянников прелсказал заранее, не дожидаясь её ходов. Фактов у противника не было, оставалось играть тем, как это выглядело со стороны. Первая версия: графа опоили, ибо человек не топит себя сам на глазах у полусотни гостей. Вторая: ментальное давление, и тут защите даже не придётся ничего выдумывать. По Содружеству давно бродила молва о угрюмском князе, при котором у людей развязываются языки, и из этой молвы удобно лепился образ менталиста. Слух всегда доделывал работу за фактом: сперва ты делал дело, потом молва дорисовывала способ, каким ты его сделал, и версия молвы неизменно выходила занимательнее правды — правду ведь не приходится пересказывать соседям вполголоса.

На обе версии у юриста имелся ответ. Шампанское в тот вечер пили полсотни гостей, и ни одного из них не развезло. Граф не бормотал под диктовку, он спорил, трижды сам лез поправлять рассказчика, а марионетки с кукловодом не спорят. И сами подробности его признания были самозаверяющими: таких со стороны не сочиняют, их знает только тот, кто своими руками всё построил.

Оставалось пришить диверсию именно к деятельности компании, иначе московский иск отбил бы иск, свалив всё на «личную инициативу владельца юридического лица». Эту нить нам дал Коршунов. Его люди установили: приказ подыскать инженера, разбирающегося в рельсах, граф отдавал Валерию Жилину, одному из своих помощников, а тарифную войну компания вела корпоративными решениями, с протоколами и подписями. В суде это подопрут показания переманенных управляющих, и знание разведки станет свидетельством.

На той встрече барон выложил вторую неприятную истину: то, что прежде ходило слухом, впервые легло передо мной фактом.

— Всё происходящее не соседская свара, Прохор Игнатич, — Коршунов постучал по списку фамилий. — Одоевская, Вадбольский, Хилкова, четвёртым при них рязанский Долгоруков. Связь держат через третьих лиц, деньги идут хитрыми маршрутами, встречи прикрыты охотами да именинами. По отдельности каждый след ничего не стоит, а вместе они читаются одним почерком. Это коалиция, и сколачивают её не первый месяц.

То, что вставало против меня, было уже не набором обиженных князей, а сомкнутым фронтом. В контексте суда в Рязани это меняло многое. Раньше возможный отказ Долгорукова дать ход делу читался бы просто: сюзерен прикрывает вассала. Теперь к тому же мотиву добавлялся второй: князь бьёт по своему личному врагу.

Имелась и третья причина. К роду Долгоруковых также принадлежала Маргарита Павловна, сестра князя, член руководящего совета Гильдии Целителей. Она прямо сейчас доживала свои последние годы на каторге. Так что свой счёт ко мне рязанский правитель открыл задолго до формирования всякой коалиции. Новая партия лишь поставила наш старый конфликт себе на службу.

Отсюда вырастал чертовски вероятный прогноз событий: Откажет в манере, которая была мне знакома не по рассказам. Когда экстренный совет князей пытался осудить мой поход против муромского князя, от каждого требовалось простое «да» или «нет», хозяин Рязани промямлил о необходимости изучения обстоятельств и растворился среди воздержавшихся. Формула у него одна на все случаи, меняются только руки: теперь её выведет Сыскной приказ, заявление отклонят за неполнотой обстоятельств, и подпись под бумагой встанет чужая. Долгоруков всю жизнь воевал из процедурной тени и менять привычки не собирался.

Часы над столом показали четверть первого. Где-то в Москве и Рязани чернила на входящих штампах уже подсыхали. После получения отказа в Рязани, начнётся следующий этап, где за чужой спиной уже не спрячешься.

Я допил воду. Ответ противника мог прийти и завтра, и через неделю, а вот здешнее дело не ждало вовсе.

В коридоре простучали шаги, и первым вошёл технический директор производства Максим Арсеньев, худощавый, в рабочей спецовке; от него тянуло машинным маслом и озоном, запахом человека, которого вытащили прямо от заводского стенда. За ним протиснулся главный технолог Бастиона Александр Зарецкий, взъерошенный, со свежим ожогом на манжете. Джованни Альбинони, которого ради такой цели привезли из Угрюма, внесло в кабинет, как ветром: итальянец прижимал к груди тёмный флакон и сиял так, что от него можно было прикуривать. Замыкала группа Аглая Ягужинская, высокая, с преждевременной сединой в тёмных вьющихся волосах и родинкой на щеке. Глава Информационного приказа села, раскрыла папку и приготовилась слушать технарей с видом человека, который бы лучше смотрел, как сохнет краска.

Повод у совещания занимал в бумагах одну строку, а стоил всей поездки: антисептик, разработанный когда-то Альбинони, выходил в промышленную серию. Кустарное производство в Угрюме завели давно: Джованни с Зарецким варили состав вручную, по несколько сотен доз в месяц. Городу хватало, а для девяти княжеств это была капля в море.

— Первые серийные партии сошли с линии во вторник, — Арсеньев развернул сводку ко мне и повёл пальцем по столбцам. — Недельная мощность — двенадцать тысяч доз, к весне удвоим.

За подобным отлаженным темпом стояли месяцы работали, невидимые для чужого взгляда. Перенос формулы Джованни из лабораторной колбы в промышленный реактор съел больше времени, чем вся стройка линии: то, что варится в стакане, отказывается вариться в кубе на тысячу вёдер, и Зарецкий со своей командой полгода воевал с этим упрямством. Параллельно увязывали сырьё в непрерывные цепочки, искали подходящих работников, готовили под отгрузку склады и торговую сеть. Внезапных успехов не бывает; бывают долгие приготовления, которых не показывают публике.

— Себестоимость флакона, — добавил Максим, — четыре с половиной копейки, в отпуск ставим семь. Первые партии ушли вчера: через портал на Москву и на Смоленск, дальше товар разбирают купцы. Новосибирское плечо открываем на той неделе. Узкое место одно, тара: стекольщики за нами не поспевают, я просил Мальцовых ставить вторую печь.

— За чей счёт праздник? — спросил я.

— Мальцовы просят ссуду в счёт будущих поставок, — Арсеньев вытащил из тубуса отдельный лист. — Расчёт при мне.

— Согласуем. Возьмём из казны Бастиона, и чтоб без лишней волокиты, — я отодвинул лист, не читая: цифрам Арсеньева я верил больше, чем собственным глазам. — Отсутствие тары не должно задерживать всю линию.

— Серия вышла в разы чище кустарной, — Зарецкий подался вперёд, и стул под ним скрипнул. — В Угрюме мы варили на глаз, здесь же совсем иное дело: контроль качества отменный, партия от партии не пляшет. По действию препарат от угрюмского не отличается: глушит любую заразу, включая ту, с которой прежде справлялось только магическое очищение, — он вскинул на меня упрямые светло-карие глаза. — И цену держим, как уговорено, Прохор Игнатьевич. Полезет какой купец задирать — снимем его с поставок и отдадим долю конкуренту. Желающих возить наш товар будет целая очередь.

— Одобряю, — разрешил я. — Такие уроки купечество усваивает с первого раза.

— То есть вы хотели сказать: смерть от заражения крови отменяется, — Ягужинская даже не подняла головы от папки. — Вот это народ и запомнит. Остальное пойдёт примечаниями.

В повисшей на миг рабочей тишине Альбинони не выдержал первым: вскочил и вскинул флакон над головой.

— Bene! Нет, benissimo! — итальянец потряс склянкой, и на тёмном стекле блеснуло клеймо Бастиона с коротким названием «Чистель». — Пятнадцать лет, Dio mio! Пятнадцать лет мне твердили: провинция не понимает гениальности, Гильдия Целителей не позволит, формула опасна! O sancta simplicitas! Меня разорили, я сидел в яме, per Bacco, в долговой яме! — Он бережно, точно младенца, опустил флакон на стол и размашисто перекрестился на итальянский манер. — А теперь попробуйте задушить то, что уже везде. Руки коротки, синьоры. У всех разом.

Усмехнувшись, я думал о том, что кроме возмездия итальянца за свой задушенный Гильдией проект он наверняка испытывал и радость при мысли о том, что эта разработка спасёт немало жизней и серьёзно обогатит его. С каждой проданной склянки Джованни шёл солидный процент, и справедливость такого расчёта нравилась мне чисто по-человечески. Гильдия, полвека ломавшая чужие жизни ради монополии на спасение, лежала в могиле, а задушенное ею лекарство грузили в обозы ящиками. Лучшей эпитафии для неё я бы не сочинил.

— Теперь о том, чего с линии не видно, — Ягужинская закрыла папку и сложила на ней руки. — Для страны, Прохор Игнатьевич, вы сейчас два разных человека, и трещина между ними после Ракитного стала шире. Для простонародья вы — избавитель от тирана и победитель Абсолюта. А вот ваши враги воспевают историю про безумного завоевателя, и с мёртвым мучеником Юсуповым не поспоришь.

Страх наверху и любовь внизу были двумя разными опорами власти, и я твёрдо знал, которая из них не предаст.

— Публика не запоминает факты, — продолжила она, — публика запоминает историю, в которую факты завернули. Значит, дадим им свою: не зарезанный князь, а спасённая супруга и дети. Ваш антисептик — новое средство укрепить репутацию. У Суворина выйдут сухие цифры: смертность от ран до и после появления Чистеля без единого хвалебного слова — открыто хвалить вас он не может. Листьев соберёт живые истории выздоровевших, у него это выходит без приторности. Веденееву я отправлю в деревню, к первому излеченному ребёнку, в Пульсе такое обожают. Наше же дело — довести человека до лавки. Остальное решит доступность, которой не даст ни одна газета: цена по карману любому подёнщику и обозы до последнего села.

— Сколько до первых плодов? — спросил я.

— Неделя на разгон, Прохор Игнатьевич, — Ягужинская загнула страницу в папке, отмечая себе что-то. — Дальше кампанию потащит сам товар. Лучший агитатор — выживший после ранения сосед. Градскому закажем пьесу, для тех, кто не читает вовсе.

Она перевела взгляд на итальянца и добавила без единой перемены в лице:

— И вот это, к слову, готовый плакат: создатель с флаконом в руках. Конверсию даст лучше передовицы.

Арсеньев с Зарецким переглянулись: технарям от этих слов было ни жарко ни холодно, их война шла на уровне производства. Тем лучше, каждый должен сражаться на своём фронте.

— Кампанию утверждаю, — я поднялся, отодвинув стул, — но за пределы княжеств пока ничего не отправляйте. География поставок — тоже политика. Того, что уже разошлось по Бастионам, достаточно, чтобы спрос там нарастал без нас. Сначала полностью обеспечиваем свои девять княжеств до последнего уезда, следом — пограничье и аптеки соседей. Внутренний рынок важнее внешнего. Действуйте.

Через четверть часа я шагнул в портальную арку Бастиона, а ещё через минуту вышел из московской. На площадке за пакгаузами уже грел двигатели вертолёт до Белгорода.

В начале ноября князь Вениамин Савельевич Дулов, правитель Иваново-Вознесенска, выехал в рабочую поездку по Коврову и Покрову с визитом, о котором газеты написали бы «торговые переговоры», напиши о нём газеты хоть слово. Предлог был безупречен: лишняя партия армейского сукна да пересмотр расценок на обучение Стрельцов. Истинную цель князь не доверил бы и собственному дневнику: он ехал посмотреть глазами, что сталось с соседями через квартал после присяги Великому князю.

Дулов не любил спешки, потому что та в его понимании была синоним глупости. Текстилем за выучку своих Стрельцов он расплачивался с Угрюмом уже давно и сделкой был доволен, но присяга оставалась товаром иного рода, и щупать его князь предпочитал не спеша.

Содружество тем временем штормило так, что качало и тех, кто стоял на якоре. Великий князь из Пограничья за считанные годы вырос из опального боярина в монументальную фигуру, о которой спорили за каждым столом от Смоленска до Урала. За ним числилось то, чего не отнять: Сумеречная сталь, рельсы от Угрюма до Владимира, по которым уже возили первые грузы, подземный Бастион, суды, выигранные у людей вдвое старше и втрое богаче. И за ним же тянулся кровавый шлейф: убитые или очень вовремя погибшие князья-соперники, разорённые противники, сплетни о скрытом даре менталиста. Успехи молодого правителя были несомненны, и несомненно было то, что вокруг него мёрли враги и гремели скандалы. Половина Содружества его проклинала, половина боготворила, и Дулов до сих пор не определился со своим местом в одном из двух лагерей.

Тряска автомобиля кончилась ровно на границе. Колёса перестали считать колдобины, и под ними потянулся серый монолит без единого шва, гладкий, с пологими водоотводами по обочинам: каменная дорога, о которой ивановские купцы рассказывали князю взахлёб и которой он до сего дня не верил. Дорога не кончалась до самого Коврова, и даже верстовые столбы вдоль неё были тёсаны из того же серого камня. Дулов велел шофёру сбавить ход и половину пути смотрел не в бумаги, а на дорогу по бокам.

В Коврове его встретил князь Иосиф Андреевич Ковров, сухой старик с цепкими глазами оружейника. Дулов ждал вежливой обороны и заготовленных маршрутов, а получил ровно обратное.

— Смотрите, Вениамин Савельевич, всё как есть: хоть цеха, хоть склады, — Иосиф Андреевич повёл узловатой ладонью. — Нам прятать нечего.

По этой открытости князь безошибочно прочёл отмашку из Угрюма: показывайте гостю что пожелает. Вариантов было два. Либо скрывать тут действительно нечего, либо на месте присоединённых княжеств создали великолепную витрину. Так или иначе, смотреть следовало во все глаза.

В мастерских Коврова визжала сталь. Иосиф Андреевич закатал рукава и сам повёл гостя вдоль верстаков. Клинки из Сумеречной стали шли теперь по владимирским стандартам, и старик с ворчливой гордостью показывал инструменты и шаблоны с клеймом Бастиона, по которым проверяли каждый третий клинок.

— По старым лекалам я бы вам, князь, наврал с три короба, и вы бы не поймали, — проворчал оружейник. — С этими не наврёшь: мерка либо проходит, либо нет, а клеймо ставит не моя рука.

Очередь заказов, обмолвился старик, была расписана на полгода вперёд, и половина имён в ней ему самому оказалась в новинку. Дулов слушал и отмечал главное: ковровский князь не сидел почётным пленником возле собственного трона, он был при деле, и это дело его кормило отменно.

В Покрове ландграф Ковалёв, плечистый офицер из простолюдинов, показал гостю новый гарнизон. По плацу ходили Стрельцы, и Дулов, повидавший немало строёв на своём веку, узнал выправку: точно так же двигались его собственные парни, вернувшиеся с владимирских тренировок. Казармы стояли свежесрубленные, оружейный склад сиял новыми замками, и караул у него нёс службу не для красоты, а по расписанию.

Дальше была обыкновенная школа, детская: её открыли за два месяца, и за партами сидели дети сапожников и возниц, старательно выводившие буквы. Учительница, молоденькая, из владимирских выпускниц, поклонилась гостям и вернулась к доске, не сбившись с урока. Князь постоял в дверях дольше, чем требовала вежливость, и поймал себя на том, что считает головы: сорок с лишним, а таких классов в школе было десять. Мелькнула мысль: школы обходятся дешевле гарнизонов, а людей держат под контролем надёжнее любой винтовки.

Прежнего хозяина Покрова ему тоже показали, и показ этот был красноречивей цехов. Князь Трубецкой, невысокий, белобрысый, с аккуратной бородкой и крючковатым носом, принял гостя в кабинете, где не лежало ни одной бумаги, и угощал чаем со спокойствием человека, которому больше некуда спешить. Долю с покровских сборов ему отчисляли исправно, титул и дворец остались при нём, а всеми делами земли ведал ландграф Ковалёв.

— Не тяготит новое положение, Игорь Павлович? — осторожно спросил Дулов, поведя взглядом по пустому столу.

— Тяготило прежнее, Вениамин Савельевич, — Трубецкой отхлебнул из чашки без всякой обиды.

И, помолчав, добавил без всякой просьбы в голосе:

— Спится, к слову, тоже лучше.

Обратно ехали в сумерках, и серый монолит под колёсами всё так же не отзывался ни единым толчком. Фары выхватывали ровный камень, и шофёр, забывшись, вёл быстрее обычного. Хорошая дорога развращала его вернее прибавки к жалованью: колдобина хоть изредка напоминала о смертности, а ровный камень внушал, что её отменили.

Увиденное Дулов перебирал неторопливо, будто образцы тканей на прилавке. Никого не ограбили. Один князь остался при деле, другой при деньгах, земля пополнилась дорогами и школами, и вся эта государственная махина работала буднично, без надрыва, словно стояла тут всегда. После завоеваний по подвалам партизаны точат ножи. Здесь за оружие не хватался никто, потому что это было не завоевание, а поглощение, после которого бунтовать уже нечем и незачем.

Князь ловил себя на том, что любуется устройством чужих земель, как доброй, ладно пригнанной к лошади сбруей. Ничего не пущено на самотёк. Ковров, что всегда показывал себя рачительным хозяином, правил и дальше; Трубецкой, кому власть всегда была обузой, от неё отступился и не обеднел ни на грош, сохранив доход и почёт. Платонов не ломал людей об колено. Он каждому находил его настоящее место.

Вёз он домой уточнённые расценки и одну запавшую в душу мысль. Сводилось всё к простому. Иваново-Вознесенску на этом складе уже присмотрели полку, чистую, сухую и по разумной цене. Оставалось решить, о чём торговаться за столом переговоров: о цене или только о сроке. С ответом Вениамин Савельевич не спешил. Из всех своих привычек эту он берёг особенно.

Московский борт довёз меня до Белгорода к вечеру, а на следующее утро зал Боярской думы было не узнать. Плотники за ночь подняли помост с четырьмя трибунами, вдоль стен встали треноги с артефактными камерами, трансляция шла разом в Пульс и канал Суворина, поскольку смерть Юсупова стала и последующая политическая гонка стали главным событием осени.

Я устроился среди публики, в третьем ряду, между старшиной купеческий гильдии и чьей-то тугоухой тётушкой-боярыней с костяным слуховым рожком. Гвардия, верная данному аристократам слову, осталась в ста шагах от Думы, и ближе я не подпустил бы её сам: обещание, произнесённое при свидетелях, исполняют буквально или не дают вовсе. Скамья подо мной оказалась слишком жёсткой, отполированной до гладкости десятилетиями терпеливых зрителей, и я поймал себя на мысли, что сидеть на ней в толпе зевак спокойнее, чем стоять на подиуме.

Твёрдого большинства голосов у Светланы к настоящему моменту не имелось, несмотря на все её многочисленные визиты в поместья древних родов. Штаб пересчитывал голоса раз за разом, и всякий раз она упиралась в ту же черту у самого порога: сегодняшний вечер мог качнуть её и туда, и обратно.

Я оглядел ряды, прикидывая, кто из глав родов ещё не решил, к какому берегу прибиться. Таких набиралось с десяток, и все они пришли сюда не слушать, а смотреть, чья возьмёт, чтобы поутру пристроиться к сильнейшему. Повадка эта была мне уже знакома: здесь искали не правых, а тех, за кем спокойнее.

После того, как модератор сказал вступительное слово, первым к самому краю трибуны вышел Клейнмихель, пригладил безупречный лацкан пиджака и выдержал долгую паузу, из тех, что заучивают перед зеркалом. Потом в красках описал светлое будущее, которое настанет с его приходом к власти, и закончил знакомой, набившей оскомину мыслью о том, как удивительно гладко всё сошлось: муж в могиле, вдова в кандидатах, а за её плечом дружелюбно помалкивает чужая гвардия. Эту песню он уже пробовал в эфире, и с той поры новизны в ней не прибавилось, только сегодня речи сопутствовала скорбная складка у губ, невидимая в магофонной версии.

— Я никого не обвиняю, господа, я лишь задаю вопрос, на который нам всем придётся отвечать перед потомками, — пожилой аристократ развёл руками с отрепетированной горечью. — Кому выгодно?.. Задумайтесь. Просто задумайтесь, прежде чем опустить бюллетень в ящик.

— Вам виднее, граф. Вы вторую неделю подряд считаете, кому что выгодно, — княгиня говорила залу, даже не повернув к нему головы. — Отвечу по существу. Заговор не проворачивают под камерами, на глазах у всей страны; его готовят и осуществляют тихо. Вы спрашиваете, кому выгодна смерть моего мужа. Оглянитесь, граф: вы стоите на трибуне, куда без этой смерти вас бы не пустили на пушечный выстрел. Себе и задайте свой вопрос, ведь из всех, кто оплакивает моего мужа, вы единственный делаете это, стоя в очереди за его троном.

По скамьям прокатился смешок, короткий и злой, и кто-то в дальнем ряду не сдержал одобрительного хмыканья. Купечечский старшина рядом со мной приподнял бровь, отдавая должное её выпаду. Клейнмихель поклонился с достоинством человека, со смаком наступившего на грабли при свидетелях, и вернул лицу прежнюю невозмутимость слишком быстро, чтобы она читалась настоящей. Я отметил про себя чистоту контрудара: княгиня не потратила на оправдания ни секунды, она сразу атаковала сама, и удар вышел точнее любой обороны.

Оператор у ближней треноги весь первый круг дебатов боролся не с политикой, а с собственной камерой: одна её нога медленно уезжала по натёртому полу думы, и человек ловил её коленом, не отрываясь от объектива. Судьба Белгорода решалась на помосте, судьба репортажа — под столом, и второе, судя по каплям пота на его виске, тревожило его заметно сильнее.

Вторым в свой черёд вышел Пётр Юсупов. Читал он гладкие фразы с листа, исписанного ровным, но явно чужим почерком. Мать шла в этой речи первой мишенью, но не единственной: пару строк наследник отвесил и чете Дашковых, и графу. Держал он лист обеими руками, чуть на отлёте, с осторожностью человека, пробирающегося по минному полю. Из текста выходило, что ворота Белгорода вдове распахнула чужая гвардия, а отцовский трон она готова сдать без боя узурпатору. Мальчишка читал так старательно, что дважды перепутал строку и вернулся к началу абзаца, и я поймал себя на неуместном сочувствии к Толмачёву, который эту речь несомненно и писал: вкладывать пламенный текст в руки человека, не удосужившегося его выучить, всё равно что вручать заряженный штуцер тому, кто не уверен, с какого конца тот стреляет.

Ненависть мальчишки при этом была настоящей, такую не подделаешь: парень спотыкался о чужие обороты, глотал середину длинных фраз и всё равно продавливал их собственной злостью, так что заученный текст звучал у него плюс-минус живым. Всё это вызывало у меня мерзкое ощущение. Из болвана сделали оружие, наведённое на мать, а он и не чувствовал чужой руки, принимая давление за собственный порыв.

Светлана дослушала до конца, не перебив ни разу. Я видел, как она гасит на лице все эмоции, одну за другой, пока не осталась одна холодная собранность человека, который знает цену каждому своему слову перед камерой.

— Оправдываться перед сыном я не стану, — произнесла она в зал, а не в сторону его трибуны. — Между ним и мной есть вещи, которые публичным спором не решаются. Господам выборщикам скажу иное. Этот юноша потерял отца. В своём горе он не разбирает, где слова его собственные, а где вложенные ему в голову. Взгляните лучше на того, кто подготовил этот текст: человек, что при жизни Николая кланялся ему ниже всех, а теперь заботливо помыкает его наследником.

Имени она не назвала. Оно и не понадобилось: в задних рядах покраснел Толмачёв, и по этому лицу цвета помидора зал дочитал недостающее.

Третьим выступал Дашков, и этот не нападал, а торговал. Кандидатом в реестре значилась его жена. Кровь Юсуповых была единственным, чем эта чета цеплялась за белгородский трон, а на трибуну вышел не она, а он. Умный муж на его месте вытолкнул бы вперёд Валентину, показывая местной знати, что никакой оккупации не планируется, править будет именно она, а он тут просто вышел рядом покурить. Это бы позволило князю, держась позади, дёргать за ниточки, но Дашков на такой манёвр оказался не способен. Стоять за женской спиной, покуда решается, кому уйдёт корона, было для него нестерпимее любого проигрыша, и он лез говорить сам, заслоняя собою ту, из-за чьей крови вообще получил техническое право на престол. Тем самым и рыл себе яму: с каждым словом законная наследница усыхала до бесплотной тени при муже, а сам он вырастал в глазах зала ровно в то, чем и был, — в воронежского хапугу, потянувшего липкие руки к чужому престолу.

Я смотрел на это молча. Как говорится: когда неприятель совершает ошибки, не следует ему мешать.

Дашков стоял за трибуной вольно, положив ладони на её края, будто уже прикидывал, как будет здесь править. Он обещал унию двух княжеств, единый рынок, воронежское зерно и белгородский сахар в одних руках, дешёвую соль и общую казну, а поверх всего, вскользь, с намёком на приятную тяжесть за спиной, сильных друзей, которые не дадут Белгород в обиду перед лицом внешних угроз. Князя я помнил ещё по давней дозаправке под Воронежем, когда он положил глаз на мой вертолёт и едва не довёл дело до крови. Аппетит у него с тех пор вырос с одной вертушки до целого княжества, а осторожности не прибавилось ни на грош.

Когда дошло дело до вопросов из зала, я не стал выходить к трибунам и заговорил из третьего ряда, ровным, будничным голосом:

— Роман Михайлович, уточните друзей, о которых вы поминаете третий раз за вечер. Назовите их. Зал вправе знать будущих благодетелей поимённо.

Воронежский князь запнулся. Секунды три он смотрел на меня, прикидывая, во что обойдётся честный ответ, и по тому, как дёрнулась его щека, я понял, что цена вышла для него неподъёмной. Затем он выкатил округлое «широкие связи дома Дашковых, известные всякому в Содружестве» и заторопился обратно к зерну, будто зерно могло его спрятать от неудобных вопросов. Я сел, получив ровно то, за чем вставал: князь опирался на кого-то, кого предпочитал не называть вслух. Огласка нервировала его сильнее, чем недоверие зала, что удивляло.

Дебаты шли по кругу, слово переходило от трибуны к трибуне, и каждый из четверых бил не только по вдове, но и по соседям: Дашкова задевал Клейнмихеля, граф — князя, наследник огрызался на их обоих. Я выхватывал из этой перепалки то, что стоило запомнить, а остальное пропускал мимо, как пропускают рыночный гвалт. Эта грызня работала на Светлану вернее любой её реплики, потому что зал своими глазами видел, как трое дерутся за ещё не остывшее наследство.

Настал у княгини и свой черёд нападать, и она им не пренебрегла. Поднявшись в один из раундов, она не стала оправдываться и ударила в чужие поступки, а не в слова. Обещать, сказала она залу, всякий горазд, поэтому спросим не про обещания, а про то, что уже сделано. Князь Дашков скупил долги колеблющихся родов ещё до первого дня выборов, и этим приобрёл голоса. Занятная трактовка «свободных выборов». Граф второй эфир подряд обвиняет её в сговоре и ни разу не принёс ни одной бумаги в доказательство. Люди боярина Толмачёва похитили наследника из-под стражи ночью, тайком, и неотрывно держат при себе.

— Будь на месте княгини мужчина, я знал бы, как смыть подобную клевету, — процедил он, и рука его дёрнулась к бедру, где у пояса висела кобура с магическим жезлом. — Наследника я не крал! Княжич сам выбрал себе союзников, а порочить моё имя без единого доказательства я не позволю даже вдове.

Он оглядел зал, ожидая поддержки, и кое-где по скамьям одобрительно закивали. Я поднялся прежде, чем кивки сложились в моральный перевес.

— Так вызовите её, боярин, — предложил я ему через весь зал, не трогаясь с места. — Раз честь вашего рода задета, непременно требуйте сатисфакции. За княгиню найдётся кому выйти к барьеру, это я вам обещаю. Или всё ваше мужество кончается там, где начинается противник, готовый ответить?

Толмачёв открыл рот, поймал мой взгляд и сконфуженно закрыл. Садился он уже молча, и тёмная краска сходила с его лица куда быстрее, чем набежала.

Светлана дождалась тишины и добила оппонентов тремя логичными вопросами. Воронежскому князю: чьё имя стоит в реестре — его или супруги, и раз её, отчего на трибуне говорит он, а не будущая княгиня. Графу: чьими деньгами оплачена его трогательная забота о памяти покойного князя. Боярину: почему живого совершеннолетнего кандидата ни разу не оставили с залом наедине, без провожатых. Не оттого ли, что боятся, как бы наследник не одумался, не разглядел, как его в наглую используют, и не отказался дальше участвовать в чужом балагане. Ответа она не ждала и не получила: вопросы такого рода на камеру предпочитают игнорировать.

Самый весомый свой козырь она, однако, приберегла на потом.

— Многие в этом зале, — Светлана обвела взглядом первый ряд, никого не выделяя и оттого задев каждого, — ждут, что новая власть первым делом поднимет старые бухгалтерские книги и станет считать, кто чем кормился при моём муже. Так вот, считать я не стану. Заведённый в княжестве порядок останется как есть: ничьи доходы и ничьё дело не пострадают. Кто служил Белгороду честно, тому при мне бояться нечего — он служил княжеству, а не лично Николаю, и княжеству будет служить дальше. Мести не будет, дамы и господа. Бояться её стоит лишь тем немногим, кто поднял руку на моих детей, но эти и без меня знают свои имена.

Я физически увидел, как выдохнула половина зала: плечи опустились разом, точно от их горла убрали натянутую проволоку. Страх державший её врагов одним лагерем, выходил из зала на глазах.

Такого грамотного хода ей не простили. Ещё звучали вопросы нового круга, когда по рядам поползли листки: серая бумага, мелкий шрифт, вдова-любовница, избавившаяся от мужа руками кровопийцы-Платонова. Подобную бумажку с разоблачением городского масштаба вручили, помимо прочих, и моей соседке с костяным рожком. Старушка поднесла листок вплотную к старомодным очкам, долго шевелила губами и в итоге, кажется, осталась недовольна мелким шрифтом сильнее, чем содержанием. Во мне поднялась знакомая холодная злость. В первой жизни с сочинителями подобных пасквилей я разговаривал коротко и один раз. Здесь мне полагалось сидеть, смотреть и держать ровное лицо, что я и делал, пересчитывая ряды, по которым ползла бумага: раздавали её с четырёх точек, слаженно, не по наитию.

Ответ последовал, но несколько иначе, чем могли предполагать враги. О заготовленных листках Коршунов знал за двое суток, потому что эти самые памфлеты нужно было где-то распечатать, поэтому в финале дебатов двери зала распахнулись перед моей женой. Прессу никто не предупреждал: операторы спохватились и развернули камеры в её сторону.

Ярослава прошла между скамьями, не глядя по сторонам, поднялась на помост под ошалевшим взглядом ведущего и встала рядом со Светланой, плечом к плечу. Она вошла как была, в дорожном платье, не переодевшись в парадное, и это тоже было ответом. Жена Великого князя рядом с женщиной, которую похабные листки назначили его любовницей, и обе смотрят в зал спокойно. Картинка отвечала лучше слов, и камеры уже разносили её по стране.

— Значит, вот чем тут занят зал, пока кандидаты делят белгородский трон, — Ярослава обвела взглядом скамьи, и в её голосе прорезалась знакомая мне сухая ехидца. — Отвечу коротко, господа, я не любительница публичных трибун. Своего мужа я знаю, и знаю по делам, а не по чужим наветам. Ему я полностью доверяю. Далее, я здесь единственная здесь понимаю, каково быть последней кровью свергнутого рода. Десять лет за мою голову была назначена цена, и охотники приходили за ней исправно. Я многое бы отдала, чтобы в те годы рядом со мной встал кто-то вроде Великого князя Платонова. Тем, кто гадит анонимно, этого не понять. Завидуйте молча.

Она помолчала, обводя зал тем спокойным взглядом, от которого в первом ряду кто-то поёжился.

— И ещё одно. Те, кто раздавал сегодня эту грязь, пусть молятся всем богам, чтобы до них первым добрался мой муж. Он человек закона: доведёт до суда, даст сказать последнее слово. Если же раньше него до этих людей доберусь я, суда не будет. Вас потом станут по кускам вылавливать из реки, и опознавать будут по зубам, — голос её не поднялся ни на ноту, и оттого угроза улетела в зал тяжелее любого крика.

Зал молчал. Крыть было нечем. Подобный гнусный вброс не опровергают по пунктам, его отвергаю целиком, и силы в двух женщинах на помосте оказалось больше, чем во всей измаранной бумаге этого города. Я смотрел на них снизу, из третьего ряда, и ловил себя на простом чувстве — гордости. С таким тылом воевать можно.

Шестую ночь предвыборной гонки гвардеец Дементий встречал на чердаке зерновой лавки, через улицу от подворья боярина средней руки, чей голос раскачивался между разными лагерями. Внизу попискивали мыши, сквозь рассохшиеся щели тянуло остывшей пылью и мучным духом, и двое напарников по очереди дремали у окна, сменяясь каждый час без напоминания. Дементий сидел с краю, привалившись плечом к стропилу, и следил за улицей глазами, которым темнота была не помеха.

Наводку дали люди Коршунова. После налёта на Ракитное они держали под наблюдением всех в городе, кто искал исполнителей для тёмных дел или сам предлагал себя внаём, и чужую бригаду заметили ещё на подходе, на постоялом дворе у южной заставы. Восемь человек, держатся кучей, по городу ходят парами, оружие возят в мешках из-под овса и на постой встали на отшибе, где меньше глаз. Всё в них выдавало людей, собравшихся не для пустых разговоров. Родион Трофимович выделил на них Дементия с двумя гвардейцами и уложил приказ в одну строку: не спугнуть раньше времени и взять на отходе.

За полночь бригада пришла к боярскому подворью, и Дементий подобрался. Усиленные глаза различали в темноте каждую пряжку, каждую нитку, и от увиденного у него заиграли желваки под кожей: на чужих плечах сидела его собственная униформа. Камуфляжные куртки гвардии Угрюма, ремни, шевроны с клинком и башней, всё как положено. Пошито было грубее настоящего, шов гулял, сукно взяли подешевле, только в ночном переулке при плохом свете сошло бы и не такое, а рассчитано было именно на мимолётный взгляд спросонья и чужую память. Свою униформу Дементий носил с гордостью, и смотреть, как этот комплект таскают наёмные громилы, было тошно. Он стиснул зубы и заставил себя дышать ровно: приказ был взять на отходе, и злость сейчас только мешала.

Работали мерзавцы с расчётом на шум. Высадили ворота, покатили по двору пустые бочки, выбили окна первого этажа, согнали заспанную челядь в угол двора. Старший бригады, задрав голову к тёмным окнам, проорал хозяину, чтобы тот голосовал, как велено, если хочет досидеть неделю в целом доме, и махнул своим на выход. К утру Дума должна была гудеть об одном: чего стоит княжеское слово о невмешательстве, если его громилы кошмарят честных выборщиков. Целили в данное им обещание, и оттого чужая форма на плечах налётчиков задевала Дементия сильнее всего, что творилось во дворе.

Брали лиходеев в проулке за скотным рынком, где бригаду дожидались две подводы. Гвардейцы выскользнули из темноты с трёх сторон, и дальше всё решила скорость и сила. Пока первый налётчик вскидывал обрез, Дементий переломил ему запястье и уложил лицом в грязь; второго снял подсечкой напарник, ещё двое не продержались дольше вздоха; остальные легли сами, увидев, с какой лёгкостью человек в ночи держит их старшего за горло на вытянутой руке. Ни выстрела, ни крика. Задыхающийся главарь выплюнул ругательство, и по характерному говору Дементий опознал их происхождение: курские или около того. Бригада была заезжими от первого до последнего человека.

Подводы, приготовленные для бегства, так и остались стоять в проулке. Возница на первой к концу схватки мирно спал, привалившись к оглобле, и его пришлось трясти за плечо, чтобы объяснить, что заказчиков он больше не дождётся и лошадей можно распрягать. Против ожидания, возница обрадовался: за ночь ему заплатили вперёд, а ночь ещё даже не кончилась.

Утром Великий князь не стал прятать события ночи под сукно. Связанных налётчиков выставили у крыльца Думы вместе с горой поддельного обмундирования, и Дементий стоял при них конвоем, пока Прохор Игнатьевич разворачивал перед сходящимися боярами фальшивый шеврон.

— Моя гвардия этой ночью поймала бандитов, господа, — голос князя без усилия накрывал площадь. — Перед вами те, кто надел их форму, и форма эта пошита в чужом городе. Спросите себя, кто на самом деле воюет против вдовы и до чего ему нужно, чтобы вы поверили в обратное. Заказчика я найду, дело для меня привычное. Ему сильно не понравится наш предстоящий разговор.

Бояре расходились медленно, оглядываясь на пленных, и разговоры по скамьям в тот день пошли не те, на какие рассчитывал наниматель. К вечеру Гаврила обмолвился при Дементии: провокация принесла княгине больше голосов, чем неделя уговоров.

Допрашивали курских в подвале резиденции, и Дементий стоял у двери. Старший, получив выбор между пулей и разговором, выбрал разговор и выложил всё, что знал. Деньги бригаде платил некий посредник по имени Вадим, и приметы сошлись с показаниями по ракитинскому нападению до мелочей: тот же кабак у мясных рядов, где вербовали первый отряд, та же манера расчёта.

— Заказчик один, — негромко уронил князь, выслушав. — Тот самый, что оплатил работу Свечину. Работает против княгини системно, а вот кто он, мы по-прежнему не знаем.

Вторую нить главарь выдал сам, между делом, не понимая её цены. Наниматель платил не за одну работу, а за целую гроздь беспорядков, которые должны были продолжаться только до дня голосования, а на вопрос, что потом, ответил, что потом их услуги не понадобятся: после подсчёта всё будет решаться иначе.

— «Иначе…», — повторил князь, и в подвале стало заметно тише. — Запомним. У них есть план, и листовками в этом плане не пахнет.

Дементий запомнил по-своему: с той ночи он ложился спать, не снимая униформы.

На восьмой день в усадьбу Толмачёвых приехала княгиня Дашкова. Кортеж из трёх машин с воронежскими номерами вкатился во двор до полудня, солидно, не спеша, и остановился так, чтобы средняя машина встала точно напротив крыльца. Пётр смотрел из окна верхних покоев, как боярин спешит навстречу и кланяется гостье ниже обычного, а глаза держит настороженными и цепкими. Отказать в визите родной сестре покойного сюзерена он не мог, чем бы этот визит ни пах, и по напряжённой спине хозяина особняка было видно, что пахнет он неважно, попахивает, прямо скажем.

Тётку Пётр знал плохо. За всю его жизнь Валентина Борисовна появлялась в Белгороде считаные разы, на семейных юбилеях: тихая женщина себе на уме при громком муже, поздравление, сухой поцелуй в лоб, дорогой и безликий подарок, о котором к вечеру забывали. Он не помнил ни её голоса, ни того, чтобы она хоть раз повысила его. Оставшись с племянником наедине в малой гостиной, где на низком столе стыл никем не тронутый чай, она не стала тратить время ни на любезности, ни на подарки. Села в кресло напротив, аккуратно, с выверенной точностью, и сложила руки на коленях.

— Сними свою кандидатуру, Пётр, подумай о семье — тётка сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела ему в переносицу. — Кровь Юсуповых должна объединиться, а не грызться на потеху черни.

— Вот просто так отказаться от трона? — зло хмыкнул наследник.

— Взамен ты останешься первым в очереди наследования будущей унии, это закрепят бумагой при свидетелях. После нас с Романом всё так и так отойдёт тебе, целое и удвоенное, а не растащенное по боярским карманам. Ты заслуживаешь куда большего, чем один престол.

Говорила она без сантиментов, и в первую секунду Пётр даже поверил ей. Слова ложились гладко, и та его часть, что вечно голодала по чужому признанию, потянулась было к ним.

Во вторую секунду он услышал главное, и для этого не понадобился ни обширный опыт, ни чужие подсказки: голос тётки не менялся ни на слове «кровь», ни на слове «семья», ни на слове «наследование». Она произносила их той же ровной интонацией, что и «бумага» и «свидетели», словно и родство было пунктом договора. Дома, за отцовским столом, он выучил этот урок раньше букв: когда взрослые заговаривают о семье и крови особенно тепло, значит, сейчас тебя используют. Властью не делятся. Наследников унии Дашковы назначат из собственной крови, а племянника задвинут в сноску к родословной книге, и не получит он ни шиша. Ему предлагали не место в роду, а выход из игры, обёрнутый в родственную заботу.

Внутри поднялась злость и хлынула через край.

— Трон принадлежит мне! — каждое слово он цедил, и воздух в гостиной отяжелел. — По праву рождения. Не тебе, тётя, и не твоему мужу. Отцовское кресло не приданое, чтобы уезжать за твоей юбкой в Воронеж. Я потерял всё. Слышишь? Всё. И не для того я всё потерял, чтобы теперь стоять в очереди за тем, что и так моё. Моё!

Валентина на короткое мгновение отвела взгляд, будто в кресле напротив сидел сейчас не племянник, а кто-то другой, кого она знала гораздо дольше. Пётр принял это за признание своей правоты и выпрямился ещё надменнее. Голос, которым он сейчас говорил, годами ставился перед зеркалом, снятый с отцовских пауз, с отцовского тона, и в минуту, когда понадобилась собственная сила, привычно включилась чужая, заёмная. Сам он этого не услышал.

Ссоры не случилось. Тётка поднялась, разгладила юбку и попрощалась ровным голосом, без упрёка и поджатых губ, пожелав ему беречь себя. Через минуту во дворе зашуршал гравий под колёсами, и стало тихо.

Пётр остался стоять посреди гостиной с ощущением выигранного боя, к которому отчего-то не прилагалась радость. Проигравшим положено злиться, это он знал по отцовскому дому лучше многого другого, а гостья ушла спокойной и довольной, будто увозила с собой уже решённое дело. Холодок на загривке он списал на сквозняк.

Внизу его уже ждал Толмачёв с новыми бумагами и, завидев на лестнице, окликнул государем. Пётр поймал себя на том, что это слово он теперь слышит чаще собственного имени. Ни отец, ни слуги за восемнадцать лет не назвали его так ни разу. Боярин — раз двадцать за одно только утро. В этой арифметике было что-то неправильное, и Пётр это чувствовал, но пошёл на зов раньше, чем он додумал мысль до конца.

Встретила меня Москва косым дождём и мокрым гранитом Арбитражного суда. В зал я пришёл вовсе не ради юристов, за которых и без меня было кому отдуваться. Важно мне было иное. Пусть всё Содружество своими глазами увидит, как Угрюм судится по общепринятым правилам и законам, а не гнёт свою линию клинками гвардии и грубой силой, о чём так любили пошептаться у меня за спиной. В общем, следовало поиграть в законопослушного правителя, чтобы поправить мой пошатнувший образ.

Гремела эта тяжба по всем княжествам, и чужих глаз в зале набралось порядочно. Кто-то из репортёров строчил в блокнот, скучали в креслах бояре, а по углам сидели доверенные тех, кто приехать сам не рискнул, но исход выведать хотел из первых рук. За каждым таким взглядом сидел свой расчёт. И хотел я лишь того, чтобы все эти расчёты уткнулись в глухую стену закона, вычитанного до последней запятой. Пусть смотрят.

Самого графа в зале не нашлось. Вместо себя Меншиков прислал двоих поверенных, гладких и бледных, из тех, кому платят за складную речь, но по глазам их было отчётливо видно, что текущее положение они считают безнадёжным. Что, впрочем, не помешало им взять с графа аванс.

К моему удивлению, у самых дверей меня перехватил хозяин города.

Держался Голицын нарочито ровно, и в таком поведении сквозил расчёт. Ему важно было, чтобы эту выверенную корректность заметили присутствующие журналисты и непременно отметили в своих статьях. Ни намёка на общий интерес, ни тени сговора. О крепости моих улик он не спросил, поблажки не посулил. Обронил только одно, коротко и веско:

— Мой суд, Прохор Игнатьевич, примет решение на основании доказательств, что лягут сегодня на стол. По ним будут судить, и только по ним.

Можно подумать, без его поблажки наше дело прямо тонуло…

Подавив усмешку, я кивнул. Дмитрий Валерьянович по факту беспокоился, что крупный бизнес может увидеть в падении «Транзит-Содружества» некую злонамеренную расправу, будто бы князь подыгрывает моим интересам. А это уже могло вызвать отток коммерсантов из Бастиона, что плохо для казны.

Выждав, он договорил, не повышая голоса:

— Я безусловно заинтересован в вашей железной дороге и с нетерпением жду, когда она свяжет Москву и Владимир, но всё пройдёт по правилам.

Большего мне и не требовалось: с теми доказательствами, что Стремянников уложил в папку, честный суд закончился бы для графской компании однозначным приговором, а на нечестный рассчитывать не приходилось. Голицын наверняка понимал это не хуже моего, оттого и не набивался в благодетели. О дочери Василисе, гостящей в моём Угрюме, ни он, ни я не обронили ни слова.

Заседание пошло своим чередом, и я сел смотреть на чужую работу глазами командира, что натаскал роту сам, да в бой её не поведёт, пока сержанты справляются.

Защита повела единственную линию, что ей оставалась. Диверсия на дороге — личное помешательство владельца, его частная придурь, а «Транзит-Содружество» как юридическое лицо тут ни при чём и за хозяйское безумие отвечать не подряжалось. Ход был неглуп. Отсеки графа от компании, и московский иск повисает в пустоте, а с ним повисает и весь мой расчёт добить графскую махину через суд. Тогда судебное разбирательство перетекает в плоскость сугубо уголовную, что можно попытаться отбить в Рязани.

Пётр Павлович отразил этот ход играючи. Три вещи он выложил суду, одну за другой, не повышая голоса и не наседая. Приказ разыскать разбирающегося в рельсах инженера граф отдал не за домашним ужином, а в своей конторе, через Жилина, своего помощника, чему нашлись свидетели. Тарифную войну, которой душили дорогу, вела не графская персона, а компания, своими корпоративными решениями, за подписями и печатями начальства. А напоследок мой юрист поднял свидетеля.

Эдуард Исаченко, бывший коммерческий директор «Транзит-Содружества», из тех управляющих, что ушли ко мне, говорил напряжённо, но без тени злорадства, хотя позлорадствовать было над чем. Держался он не обиженным перебежчиком, а человеком, которому попросту опротивело выгораживать чужие грехи.

— Распоряжения по «восточному проекту» проходили в обычном рабочем порядке, — пояснил он суду. — Доводились до исполнителей, как любой другой заказ. Пометки «личная воля графа», — он позволил себе усмешку, — на них не было, ваша честь. Да и откуда ей взяться, если у Виктора Алексеевича попросту не было дел, которые компания не считала бы своими.

Поверенные попробовали смять свидетеля — помянули обиду отставленного директора, купленную преданность, длинную руку Платонова.

— Свидетель получает жалованье у истца, — вкрадчиво заметил один из них. — Стоит ли верить его словам при наличии явного конфликта интересов?

Судья этот аргумент не принял, да и сам Стремянников не повёл и бровью. Он лишь положил рядом с показаниями Исаченко копии тех самых банковских выписок, оплативших саботаж, за подписью Меншикова, и сухо предложил суду сверить почерк. Сверять не пришлось: почерк совпадал сам с собою. Адвокаты второй стороны смолкли.

Работа юриста была мне по душе: без театральных жестов, без крика, каждый удар достигал цели. Влезать с «умными советами» посреди боя значило бы только помешать, и я держал руки при себе. Я платил этому человеку за то, чтоб он знал закон лучше меня, и деньги свои он отрабатывал до последней копейки.

Оставалась последняя улика.

В тишине зала зазвучал голос графа. Кипящий от гнева, потерявший голову от эмоций, он растолковывал той давней праздничной публике про специальную алхимию в шпалах и, что болты достаточно недокрутить на четверть оборота, чтобы состав слетел с рельсов на скорости и лёг в реку. Зал закаменел. Я видел, как вытягиваются лица, как соседи перестают перешёптываться и подаются вперёд, как единым движением сотня чужих людей затаивает дыхание, вслушиваясь в гордость мастера, что сам себе роет яму. Каются обычно тихо, а этот срывался на крик и клокотал яростью. Его довели. Довольно было при всём зале обозвать лучшую его работу пьяной дуростью растяпы, и уязвлённая гордость, подкреплённая Болтуном, сама вывалила наружу всю правду. Та самая гордость теперь его и хоронила.

Подлинности записи поверенные оспаривать не стали, имелся в этом трезвый расчёт. Лицо их заказчика снятое камерами, обошло всю страну, отпираться было поздно и глупо. Версию с опоением или неведомым «менталистом» либо ещё не родили, либо приберегали для уголовной защиты в Рязани. Здесь, в московском зале, гражданские поверенные и не подумали её разыгрывать.

Я слушал собственные подначки в записи и не чувствовал торжества, только холодное удовлетворение охотника, у которого ловушка сработала точь-в-точь как задумана. Скорпион ужалил, потому что иначе не умел, а я лишь вывез его на середину реки.

Приговор суд огласил к вечеру. Иск удовлетворён целиком. Возмещение — в пользу Владимирского княжества, по месту нанесённого дороге вреда. До выплаты — арест на весь автопарк компании и на перевалочные базы, спасибо расположению штаб-квартиры компании в Москве. Суд сделал всё чисто, по бумаге, ни на волос не выйдя за черту доказанного, и этого мне хватало с лихвой.

Для Транзит-Содружества это стало смертным приговором, а вовсе не солидным штрафом, и все дальнейшие последствия я осмыслил, пока судья ещё дочитывал решение. Контрактов графской компании теперь никто не продлит — кому нужен возчик, у которого автопарк под замком, а завтрашний день под вопросом. Объёмы, что годами стягивались к одному подрядчику, растекутся по десятку мелких и крупных конкурентов, и назад их уже не собрать. Очередь желающих присоединиться к моей дороге от этого вытянется только длиннее. Лучших своих управляющих граф лишился ещё раньше, а теперь под арест встало и имущество, на котором держалась вся его махина. Год я ему когда-то отмерял с появления моих рельсов. Выходило, что был даже щедр.

Уже поднимаясь, чтоб уйти, я поймал за хвост простую мысль, ради которой, пожалуй, и стоило приезжать самому. Столько лет граф Меншиков торговал не перевозками, а безвыходностью — тем нехитрым обстоятельством, что везти груз больше не через кого. Такая монополия крепка ровно до часа, пока людям некуда деться. Моя дорога дала им альтернативу. Скандал на празднике показал, зачем от графа стоит бежать. И неуязвимая махина осела за одни сутки, буднично, как подрубленная сосна.

Депешу привезли в позднем часу, когда девятый день уже дотлевал за окнами княжеской резиденции. Дом постепенно затихал, его не оглашал плач Мишки, шаги слуг и просителей, дребезг посуды на кухне.

К ночи особняк подобрался, точно крепость, окружённая войсками. Лампы в коридорах пригасили, у наружных дверей сменили караул, и даже прислуга сновала тише прежнего, чуя нутром напряжение. Девять суток этой предвыборной кампании, что решала не только дальнейшую судьбу Белгорода, но и мою репутацию на ближайшие полгода, я таскал на плечах, будто приросший к телу доспех.

Мажордом положил передо мной плотный лист с сургучной печатью совета глав Бастионов и тихонько закрыл за собой дверь.

Я сломал печать.

Экстренное заседание совета в Великом Новгороде. Завтра вечером. Повестка — «Нападение Великого князя Платонова на князя Юсупова, квалифицируемое как акт военной агрессии». Ниже, ровной канцелярской строкой, шли две приписки. Явка строго личная, удалённое участие на этот раз не допускается. При неявке приглашённого вопросы рассматриваются заочно, при наличии кворума. Составлено было безупречно, с той приторной учтивостью, за которой здешняя знать привыкла прятать ножи.

При чтении от меня не укрылась умышленно выбранная дата.

У совета Бастионов не было ни формального главы, ни председателя, и в том крылась вся хитрость. Созвать заседание вправе любой лидер Бастиона. Решения проходят большинством при наличии кворума, а участвует тот, кто явился или подключился по магофону. Устройство это когда-то придумали, чтобы сильный не гнул слабых. Вышло наоборот. Теперь это удавка для всякого, кто хоть на шаг вырвался вперёд. Собирались они и по поводам куда мельче, так что придраться к самому созыву было решительно не за что.

Крючкотворы проклятые!

Три дня назад Боярская дума отдельным техническим заседанием, куцым и незаметным, утвердила час и дату голосования, выбрав завтрашний вечер. Ключевое в этом факте: «Отдельным». Ради одной строки в протоколе, которую всякий разумный человек решил бы между делом, не собирая ради неё Думу. Тогда я скользнул мимо этого взглядом, и зря.

Новгородский созыв лёг день в день в голосованием, и противник подстроил под него своё «экстренное» разбирательство. Чьих рук дело, я не знал, а вот замысел читался и без подписи.

Меня брали в клещи. Отсидеться в Белгороде и защищать себя по магофону не вышло бы, а раз так, быть я мог только в одном месте из двух. Останусь в Белгороде, и совет за сотни километров заочно рассудит, послушен ли Великий князь Платонов и не пора ли надеть на него узду Арбитров. Поеду в Новгород, и к моменту развязки меня не окажется там, где решается судьба княгини, за которую я чувствую себя ответственным.

Кворум напрягал меня сильнее возможных инцидентов с голосованием. Так или иначе в городе останется гвардия, а мои люди умеют драться и в меньшинстве. Вынесенной против меня главами Бастионов решение — это вражда с почти всеми сильнейшими фракциями разом. Петля, которую после не разрубить ни сталью, ни золотом. Значит, надо ехать, и другого выхода нет.

При мысли об этой ситуации я не мог не отметить, что Голицын смолчал во время нашей последней встречи. Не предупредил о готовящейся подлости, хотя дважды за минувшие годы он помогал рассыпать кворумы, что складывали против меня, и мог бы рассыпать третий, самый опасный из всех. Случайностью это быть не могло, оставалось понять замысел союзника.

Скорее всего меня мариновали. Пусть над Платоновым повисит угроза Арбитров, пусть понервничает от близости петли, а потом сам примчится в Москву — просить, кланяться, влезать в долг. Как бы крепки ни были наши отношения, помощь Голицына всегда шла имела свою цену. Рычагов влияния у московского князя было припасено на десятерых таких, как я, и он умел ждать. Выдержку эту я даже уважал, чего уж там, но гнуться под него не собирался ни на палец.

Раз дорога лёгкая отпадала, оставалась дорога потруднее — драться за голоса самому. Подковёрную возню я ненавидел всем нутром, как пехотинец — топкую грязь под сапогом, в которой вязнет любой честный шаг. Воевать на этом поле боя я решил единственным способом, от которого меня не мутило: прямым вопросом в лоб.

Первым я позвонил в Детройт. Мари-Луиз выслушала, не перебивая, и голос её по линии звучал так же сухо, как за столом переговоров.

— Значит, некто надумал натравить на вас Арбитров, — произнесла Хранительница без тени удивления. — Я вас предупреждала, что каждую вашу победу вам однажды припомнят. Не удивлюсь, если этим стоит герцог Меровинг, — холодный голос её выражал всё, что она о нём думала.

— Мне нужно знать, на кого из колеблющихся вы ещё можете повлиять, — перешёл я к делу.

— На двоих. Может, троих, если напомнить им о кое-каких любезностях, оказанных тем Бастионам в прошлом.

Она помолчала, взвешивая.

— Свяжите затею врагов процедурой, князь. Они сильны, пока сами пишут правила. Заставьте их защищаться, и половина зала вдруг вспомнит, что и у неё есть голос.

— Непременно, — отозвался я. — Ягеллонку я беру на себя.

С Данилой Рогволодовым из Минска разговор вышел короче и грубее, по-мужски. Длинных слов князь не жаловал.

— Кого валить и где встать? — только и спросил он, для которого всякое дело на свете сводилось к рубежу да направлению удара.

Я назвал ему двух-трёх правителей, к которым стоило подступиться, и Рогволодов обещал к утру сказать, кого из них можно перетянуть на нашу сторону, а кого лучше и не трогать, чтоб не спугнуть. Такой союзник цену набивать себе не умел, и оттого разговаривать с ним было легче, чем дышать в этом мире, полном интриг.

Польской княгине я позвонил, зайдя с того единственного, что она чтила выше всякой выгоды. Для неё процедура была святыней, и на этой святыне я и сыграл.

— Запустить Арбитров без разбирательства, по одному лишь громкому слову «прецедент», — напомнил я ей, — значит завтра позволить проделать то же с вами, с кем угодно, кто чем-нибудь не угодит инициирующей стороне. И такой прецедент выйдет пострашнее белгородского.

Она молчала долго, обдумывая сказанное со всех сторон, потом обронила, что будет голосовать, обдумав всё услышанное на совете. Большего мне и не требовалось: одно её слово завтра растянет дело на часы и не даст герцогам проскочить решение с наскока.

Двум колеблющимся, сёгуну Токугаве и консулу Верде, я звонил последними. Ни поддержки, ни клятв вечной дружбы я у них не выпрашивал — озвучил им голые факты, подкинул идею личной заинтересованности моих противников в происходящем, и оставил эти неудобные вопросы дозревать до завтрашнего вечера. Пусть, слушая инициатора, эти двое спрашивают себя, почему мне так страстно желают смерти и что хотят приобрести.

К рассвету твёрдого большинства у меня так и не набралось, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Для одной ночи и это была не мало.

Распоряжения на время отлучки я отдавал Гавриле сам, при Светлане, и проговаривал каждое чётко, потому что любое из них этой ночью могло выстрелить.

Резиденция переходила на режим осады. Гвардия и пара Крестовского с Лихачёвой держат периметр и не пропускают внутрь ни единого незнакомого лица. Маги требовались на тот случай, если ломиться станут не с автоматами, а с чем посерьёзнее, против чего простой ствол бесполезен. Семья не выходит за стены ни под каким предлогом и ни по чьему зову, каким бы правдоподобным тот зов ни звучал. Алексей неотлучно при матери, с магофоном под рукой: мальчишка однажды уже выручил этот дом, засняв то, что снимать при нём не собирались, и телефон в его пальцах стоил доброго гвардейца.

— Что ж, — усмехнулась одними губами Светлана. — Впервые от того, что мальчишка не отлипает от этой штуки, выйдет хоть какая-то польза.

Люди Коршунова не сводят глаз с усадеб остальных кандидатов и с дороги на Воронеж, потому что если беда и придёт, то оттуда. Транспорта в Белгороде хватало, чтобы вывезти семью Юсуповых, если совсем припрёт, а в Угрюме резервная группа готовилась подняться по одному моему слову. Дорогу назад я расчертил заранее и оплатил вперёд: из Новгорода портал бросает меня в Москву, а на московской площадке всю ночь прождёт вертолёт, чтоб не потерять ни минуты.

Больше, пока я договаривал, Светлана не проронила ни слова. Сидела, сложив руки на коленях, и по лицу её нельзя было прочесть ровно ничего. Долгие годы при покойном муже выучили княгиню не выказывать ни страха, ни несогласия прежде срока. Только пальцы её и сжались тогда, на слове об эвакуации её с детбми, а когда я договорил, разжались.

Курский наёмник, взятый на той провокации с ряжеными, обмолвился на допросе: беспорядки оплачены лишь до дня голосования, а после, дескать, всё решится по-другому. Это «по-другому» приходило нынешней ночью, я ощущал это звериным чутьём, как грозу до первой тучи.

— Если начнётся, — я поймал взгляд Гаврилы, задача у вас одна. Дотянуть до моего возвращения и не позволить забрать Светлану и её детей, чтобы её не вынудили взять самоотвод. Ни геройства, ни громких побед мне от вас не надо. Всего лишь выстоять. Остальное — моя забота.

Гаврила отсалютовал без единого лишнего движения.

С княгиней простились коротко, у самой лестницы.

— Сегодняшняя победа или проигрыш будет зависеть от ваших действий. И первый удар, если он придёт, скорее всего, тоже держать вам одной, пока я не вернусь.

Она подняла на меня взгляд, спокойный и ясный, без того загнанного испуга, что читался в нём при первой нашей встрече в лесу.

— Тридцать лет, Прохор Игнатьевич, я держала удары, о которых вы никогда не узнаете, — без вызова и без жалобы откликнулась княгиня. — Переживу и этот.

На удивление я ей поверил. С той минуты, как я решился ехать, не давала мне покоя последняя мысль о том, могу ли я вообще оставить её тут одну. Оказалось, могу. Женщину, которую когда-то приходилось заслонять собой, заслонять больше не требовалось. Хозяйкой она оставалась в этом доме, полновластной, а не пленницей под моим караулом. Растёт…

Очередной день закончился для Белгорода напряжённым затишьем, а для Берлина и Парижа начался со сверки часов. Герцог Альбрехт Габсбург принял вызов магофона в кабинете с задёрнутыми шторами и по обыкновению налил себе коньяка. Хильдеберт Меровинг на другом конце линии обходился минеральной водой: парижанин предпочитал пьянеть от чужих ошибок.

Сверяли список. Напуганные белгородским прецедентом нейтрально настроенные правители Бастионов дрейфовали в нужную сторону: Баку отвечал уклончиво, а уклончивость хана Джеванширова издавна означала готовность примкнуть к большинству, каким бы оно ни оказалось. Ягеллонка требовала хотя бы формального разбирательства, и это требование устраивало обоих: разбирательство есть процедура, а процедуру ведёт тот, кто её назначил. Голицын молчал… Молчание Москвы герцоги, не сговариваясь, читали одинаково: мешать не станет.

Двоих вычеркнули сразу и без спора. Хранительница Мари-Луиз и минский князь Рогволодов встанут за Платонова при любом раскладе, только их двое на весь совет, и общего течения эта пара не меняла. Кворум постепенно складывался, оставалось его не растерять.

Третьей на линию вышла княгиня Одоевская, и брянская правительница разложила ситуацию с выборами в Белгороде с точностью биржевого маклера. Сразу двух кандидатов Капитолина Григорьевна вела, как расчётливая мать двух потенциальных женихов: главное, чтобы в процессе ухаживания за девушкой они не столкнулись в дверях. Клейнмихеля снабжали деньгами и тезисами, его звонок в эфир по заготовленному тексту стал первым совместным ходом; чету Дашковых курировали отдельно, превратив в таран. Воронежский князь мог дать заговору армию, какой не заменят ни деньги, ни эфир.

— Пока они грызутся за одни и те же голоса, оба стараются, — пояснила она ровно. — Познакомим, когда один из них выиграет. Послушание проигравшего достанется нам бесплатно.

Ни Берлину, ни Парижу не было дела до того, кто сядет на белгородский трон. Дело им было до Платонова: пусть тушит пожар на юге ровно в ту ночь, когда его ждут на севере. Белгород позволял им отвлечь чужое внимание, а большего от захолустья и не требовалось.

Главное княгиня приберегла напоследок: Боярская дума, как и должна была, отдельным заседанием утвердила день голосования, десятый от начала регистрации. Меровинг сразу мысленно достроил план действий. Экстренное заседание совета глав Бастионов следовало назначить встык, тем же числом, на вечер, а повестку основатель раздуть, пунктов эдак до пятнадцати, из уважения к обстоятельности вопроса.

Габсбург при слове «пятнадцать» поймал себя на тоскливой мысли, что из этих пятнадцати он заранее ненавидит все, включая те, что придётся выдумывать самому.

— А в этом и вся прелесть, друг мой, — в дальнейшем разговоре по магофону ронял слова Хильдеберт мягко, почти ласково. — Явится Платонов в Новгород — запрём его в зале на всю ночь под протокол, не явится, так подмахнёт себе приговор сам, заочно, только собери кворум. Перед которой из двух дверей его ни поставь, комната за ней одна.

Альбрехт допил коньяк и буркнул, что из двух дверей выбрал бы ту, что потяжелее и с засовом снаружи.

— Одного не пойму, Хильдеберт. Где совет Бастионов, и где этот Белгород. С чего мелкая грызня за трон очередного княжества встала по важности вровень с Новгородом? Мальчишка же плюнет на выборы и отправится спокойно на совет…

Меровинг только этого вопроса и ждал, не упустив возможность покрасоваться интеллектом на фоне соперника.

— А она и не встала вровень, друг мой. Плевать на Белгород, он нам без надобности. Важно другое. Чтобы Платонов ввязался в драку за него, а вернее, чтобы ввязались его люди. В нужную ночь достаточно их спровоцировать, и доблестные «преторианцы» Платонова, — француз усмехнулся, — непременно ударят. Иначе они не умеют. Вот эта кровь и станет нашим главным доводом. Совету не придётся верить нам на слово, что угрюмский князь опасен и не знает удержу. Остальные правители увидят это сами, получив свежие донесения в ту же ночь. И даже самые осторожные качнутся к идее активации Арбитров из страха перед ним.

Габсбург что-то проворчал на тему того, что все хитроумные интриги видал он в гробу. Трубки положили в полном благодушии. И каждый уносил с собой оптимизм, ожидая падения врага.

Зал Боярской думы вычистили к утру до парадного блеска, как фамильный сервиз, который достают из буфета раз в поколение. У дальней стены поставили стол под зелёным сукном; на сукне лежал реестр в тёмной коже, рядом высилась урна старого литья с городским гербом на выпуклом боку. За столом разместилась счётная тройка, утверждённая ещё на той неделе из числа высокопоставленных чиновников княжеской канцелярии. Подбирали её по единственному надёжному принципу: каждый из троих не должен был доверять двум остальным. На взаимном недоверии в Содружестве держались все важные дела. Сидели трое смирно, глядели каждый в свой угол и друг на друга старались не смотреть.

Из резиденции Светлана выехала утром, поцеловав спящих детей. Город за окном машины жил обычным утром: дворники скребли тротуары от ноябрьской снегогрязи, у пекарен выстраивались первые очереди, мальчишка-газетчик тащил через площадь пачку утренних газет едва ли не больше себя самого. Никому из этих людей не было дела до сорока бюллетеней, и в их равнодушии крылось странное утешение. Что бы ни решили сегодня в зале за тяжёлыми дверями, хлеб в этом городе завтра всё равно испекут. День предстояло прожить одной. Она умела это с давних пор: выпрямить спину и ни от кого не ждать помощи.

Ей отвели кресло у высокого окна, на кандидатской стороне. Она села в девять утра и запретила себе вставать без нужды. Город уважает того, кто сидит спокойно, а суетящихся он просто презирает.

Голосование заняло весь день, и растянуло процесс не обилие голосующих, а банальный закон. Волеизъявлению отводился полный срок, от девяти утра до восьми вечера, чтобы каждый выборщик мог прибыть в удобный ему час, и вскрывать урну раньше не смел никто. Осторожные пользовались этим сполна: тянули до сумерек, надеясь прочесть по чужим лицам, куда клонится большинство. Расчёт хромал на обе ноги: невозмутимости в этом зале учили раньше грамоты. Сама процедура много времени не отняла. Выборщик подходил к столу, называл себя, расписывался в реестре и опускал сложенный вдвое бюллетень в прорезь; весь путь до урны занимал от силы шагов двадцать. В них умещалась судьба княжества, и Светлана просмотрела на каждого из голосующих, не пропустив ни одного.

Она столько лет простояла рядом с мужем на приёмах, что гостиные читала не задумываясь, подмечая не салонную болтовню, а расстановку сил. Этот зал ничем не отличался, разве что масштабом. Дворяне, успокоенные её обещанием не менять устоявшиеся порядки, прятали глаза: милость они приняли охотно, но предпочли бы, чтобы этого никто не видел. Сторонника её сына и стоявшего за ним Толмачёва шли к урне с вызовом, печатая шаг, и расписывались размашисто, на полстроки. Люди Валентины смотрели сквозь неё, как сквозь чисто вымытое стекло. Для этих она уже была пустым местом, которое скоро освободят.

Боярин Свечин расписался, не поднимая головы, и отошёл от стола торопливее, чем подобало его годам. Единственный голос в зале, в котором она не сомневалась заранее, а смотреть на него было отчего-то неприятнее всего — гнусный маленький человечек…

Полковник Гордей Пафнутьевич подобрался к урне бочком, вполоборота к собравшимся, точно надеялся проголосовать незаметно для полного зала. За долгие годы службы он довёл до совершенства главное воинское искусство здешних мест: умение отсутствовать в минуту, когда что-нибудь решается, и присутствовать на раздаче наград. Подпись он поставил мелкую, у самого края строки, и удалился с видом человека, отбывшего тягостную повинность. На чью сторону лёг его бюллетень, не знал, пожалуй, и он сам.

Трое от первой купеческой гильдии прошли к столу один за другим, без пауз, и подписи их вышли одинаково короткими, деловыми, как под готовым договором.

Кресло среди публики, где во время дебатов сидел Платонов, сегодня пустовало. Утром Светлана запретила себе коситься в ту сторону. К полудню запрет пришлось мысленно повторить, потому что она впервые с момента их знакомства осталась одна в зале, полном людей, желавших ей поражения. Тридцать лет сильный мужчина в доме означал одно: рядом с ним всем положено сжаться, затаив дыхание, и лучше понять заранее кому, ведь тогда можно увести детей.

Рядом с Великим князем это умение осталось без применения. Он ни разу не повёл себя с ней грубо, пользуясь своей новой властью над ней, и впервые голова Светланы была занята делом, а не страхом. После смерти Николая ей полагалось горевать, а она чувствовала себя выпущенной из подвала: свет режет глаза, ноги не держат, и, стыдно признаться, больше всего хочется назад, в темноту, где всё было понятно. Прохор за неё не решал, однако требовал от неё больше, чем она считала себя способной вынести, и всякий раз оказывался прав. К его правоте она привыкла быстрее, чем пристало гордой женщине. Коситься на пустое кресло было унизительно, но куда унизительнее оказалось другое: всего за две недели она приучилась к тому, что рядом кто-то есть. Сегодня предстояло узнать, чего она стоит без него.

Дашковы, к её удивлению, в Думе не показались вовсе. Вместо четы в углу весь день сидел их поверенный, сухой, как моль, человек с плоской папкой на коленях. Петра она тоже не увидела ни утром, ни к вечеру: Толмачёв прибыл со своими людьми, проголосовал, занял место на виду у всего зала, а воспитанника не привёз даже взглянуть на выборы, в которых тот значился кандидатом.

Это было странно и на правила любых выборов не похоже. Кандидату в день голосования положено сидеть в зале: торговать лицом, раскланиваться, показывать уверенность, которой нет. Именно этим занималась сейчас и она сама. Уклонились двое из четверых, словно обоим итог был известен заранее. Мысль вышла вздорной, и Светлана велела себе её выбросить из головы. Сделать это не получалось.

За окнами собрался было дождь, поглядел на Думу, ничего интересного не увидел и прекратился. Служители дважды меняли воду в графинах, а процесс всё не кончался. К вечеру у Светланы ныла спина, и скулы сводило от заученного спокойствия, которое она изображала на лице с девяти утра.

В восемь вечера последний выборщик сделал своё дело, и двери затворили. Урну подняли на стол, печать над прорезью сломали при свидетелях. Считали вслух: глава канцелярии разворачивал листок, второй оглашал имя, третий вёл счёт мелом на грифельной доске, и каждое имя звучало в такой тишине, что слышался шорох разворачиваемой бумаги.

Столбики на доске росли вразнобой. Пока считали первый десяток, в зале ещё шевелились и перешёптывались; дальше сидели не дыша. Светлана поймала себя на том, что считает вместе с каждым движениям грифеля, и бросить это занятие оказалось не проще, чем утренние взгляды на пустое кресло: мел стучал, и мысленный счёт продолжался сам, помимо её воли. Когда её столбик дополз до двадцати одного, где-то в задних рядах скрипнуло кресло, и звук этот прозвучал громче дневного дождя.

Итог зачитывали под ошарашенными взглядами публики.

— Её Светлость княгиня Светлана Анфимовна Юсупова, — двадцать два голоса, — старческий голос без натуги доставал до дальних рядов. — Его Светлость княжич Пётр Николаевич Юсупов — девять. Её Светлость княгиня Валентина Борисовна Дашкова, урождённая Юсупова — шесть. Его Сиятельство граф Константин Андреевич Клейнмихель — три. При установленном пороге в двадцать один голос из сорока избранной княгиней Белгородской объявляется… Светлана Юсупова.

Зал онемел на долгую секунду, переваривая услышанное: выиграла та, кого месяц назад не брали в расчёт вовсе, считая безмолвной тенью, не человеком.

«Двадцать два против необходимых двадцати одного», — подумала Светлана. Всего одна ступень над порогом, и стоять теперь предстояло на этой ступени, а перил к ней не полагалось вовсе. Неосторожный шаг и, того и гляди, сверзишься, свернув себе шею. Девять голосов, отданных её мальчику чужими стараниями, она приняла как девять уколов, по одному на род. Ни один из них не голосовал за её мальчика. Каждый из девяти знал, что голосует не за Петра, а за пронырливого старика у него за спиной, и всё-таки выводил в бюллетене имя её сына, и каждый такой листок кормил его ненависть к ней. Мальчику девять раз подтвердили, что он прав, что мать — его враг, и, что ему должны трон. С такой поддержкой не выздоравливают…

Первым опомнился боярин Толмачёв.

— Подкуп и угрозы! Вот чем взят этот зал! — он не поднялся, а взвился с места, багровея от шеи до самой макушки. — Половину скупили с потрохами, вторую запугали чужой гвардией! Род Толмачёвых итогов не признаёт и в этом балагане более не участвует!

К дверям он пошёл, не поклонившись ни Думе, ни счётной тройке, и следом потянулись его люди, те самые, что днём печатали шаг. Про чужую гвардию вышло почти смешно. Всё голосование гвардейцы Платонова, как тот и обещал, простояли в ста шагах от крыльца, не подойдя к нему ни разу, и выходило, что давили они оттуда, через площадь, одним своим существованием.

Вторым поднялся поверенный Дашковых и наконец развязал свою папку.

— Его Светлость и Её Светлость уполномочили меня заявить, — читал он гладко, не отрываясь от листа, — что допущенные в ходе волеизъявления нарушения, равно как присутствие в городе вооружённой силы иностранного государя, не позволяют считать объявленный итог отражением свободной воли белгородской знати…

Дальше Светлана оценивала не слова, а сам факт их существования. Такие формулировки не пишутся за пять минут между подсчётом голосов и объявлением результатов. Бумага в плоской папке прождала своего часа с самого утра, а вернее всего, со вчерашнего дня. Выходит, непризнание продумали раньше, чем зал даже проголосовал.

Третьим встал Клейнмихель, и говорил он короче всех.

— Выборы, проведённые под давлением чужой армии, не могут считаться свободными по умолчанию, — граф одёрнул сюртук и обвёл зал скорбным взглядом пастыря. — Совесть не позволяет мне признать их итог. Это всё, что я имею сказать.

И сел. Ни горечи проигравшего, ни злости в этих словах не было, одна смиренная готовность пострадать за высокие убеждения. Убеждениями здесь, впрочем, и не пахло. Граф будто бы озвучил текст для кого-то другого, и адресат его послания сидел вне зала.

Потом начались поздравления. Купеческий старшина тряс её руку первым и дольше всех: гильдия сосчитала свою выгоду ещё до вскрытия урны. Подходили главы успокоенных родов, кланялись в вечной верности, произносили положенное, и по глазам было видно, как половина прикидывает, чем обернётся её правление, а вторая гадает, доживёт ли оно до конца недели. Светлана кивала, благодарила, отвечала ровно столько, сколько требовало приличие, а взгляд сам возвращался к дверям, за которыми одна за другой скрылись три непримирившиеся спины.

Победу она получила. Оставалось её пережить.

В девять вечера на стол в кабинете арендованного особняка легла карта Белгорода, и Валентина Дашкова повела по ней ножом для бумаг с красивой костяной рукоятью, как учитель указкой. Дом сняли на месяц, а кабинет уже пах хозяином: табакерка на приставном столике, тяжёлое пресс-папье с воронежским гербом, привезённое из дома, кресло, развёрнутое к камину так, как князь любил сидеть у себя.

— В полночь подполковник Бражник поднимает верные ему роты, он о том предупреждён, — говорила Валентина ровно, не отрывая глаз от карты. — Дума, арсенал, комендатура, дороги. Всё берётся разом, тихо, караулы также предупреждены. Отряды развозят главам родов «приглашения» и свозят их на экстренное заседание. Заседание объявляет дневные итоги недействительными ввиду вскрывшихся нарушений и вверяет временное управление княжеством князю Дашкову до проведения новых выборов.

Нож в её пальцах съехал к южному обрезу карты.

— Колонна выходит с рубежа манёвров в одиннадцать. К четырём утра она встаёт у южной заставы и стоит. В город не входит ни одна машина, пока Дума не примет решения и не попросит о наведении порядка. Мы приглашены, а не вторглись, господа. Извольте помнить это до рассвета. Ночь пройдёт и забудется, а газеты с этими формулировками появятся на столе у всего Содружества

Сам князь Дашков слушал план собственного возвышения, солидно кивая на каждом пункте, и удерживал такое лицо, будто всё это придумал сам. Получалось средне. Карту разметила жена, сроки развела по часам жена, и даже нож, которым водили по его будущему княжеству, принадлежал ей. Князь утешал себя тем, что войско у заставы будет стоять всё-таки его, воронежское, и что народу на главной площади завтра покажут всё-таки его, а не жену.

Третьим за столом сидел связной княгини Одоевской. Природа потратила на его лицо ровно столько усилий, сколько канцелярия тратит на пятую копию, и оттого узнавать его приходилось заново при каждой встрече. Он пил чай маленькими глотками и вступал в разговор только затем, чтобы уточнить время. Четвёртым сидел человек, которому Дашков ещё утром не подал бы руки.

Граф Клейнмихель расположился в дальнем кресле по-хозяйски, будто просидел в этом кабинете всю предвыборную кампанию. Представили его буднично, четвертью часа раньше: белгородец, кандидат, голос возмущённой Думы; ночному заседанию потребуется местное знатное лицо, и лучшего в городе не сыскать. Дашков тогда поперхнулся, сдержав внутри все крепкие слова. Даже до него дошло, что брянская союзница вела двух лошадей разом и до этого вечера не считала нужным их знакомить. Валентина приняла новость стоически и удостоила графа наклоном головы, выверенным до мельчайшего градуса.

Граф, к слову, сглаживать неловкость и не думал.

— Не стану изображать, будто пришёл сюда из любви к искусству, — он покатал в пальцах пустую рюмку и поставил её донцем вверх. — Совесть, господа, инструмент тонкий: если ею не пользоваться, она сохраняется как новая. Выборы я проиграл, и отступать мне уже некуда. Цену моего участия вы уже знаете и, надеюсь, когда дойдём до раздачи постов, о том не забудете. Спросите лучше, как я объясню городу своё «Белгород белгородцам». — Клейнмихель позволил себе лукавую улыбку. — А я от него и не отступал. Династическая уния с роднёй покойного государя — это кровь и семья. Чужак с гвардией за спинкой вдовы — это вражеский поводок. Из двух зол я выбираю меньшее, и мои стороннику такую арифметику поймут с первого раза.

О второй причине граф умолчал. Посредник, через которого делалась вся его грязная работа, вероятно засветился, и что означает такой ляп, Константин Андреевич понимал без подсказок. Пост при новой власти оставался единственным выходом из угла, куда он сам себя загнал, и шёл он в эту «дверь» ва-банк, уже не оглядываясь по сторонам.

Князь Дашков слушал графа со смешанным чувством. Перебежчиками и предателями князь брезговал с юности, как надкушенным червивым яблоком, а тут выходило, что надкушенное придётся не только принять, но и догрызть, усадив его завтра рядом с собой в правительстве. Утешало одно: убедительный голос и белгородское имя значили в эту ночь больше собственной брезгливости, а считать Роман Михайлович умел, что бы там ни думала о нём жена.

Настал черёд и князю почувствовать себя хозяином положения.

— Боярина Толмачёва можно вычеркнуть из противников, — Дашков откинулся в кресле, растягивая удовольствие от чужого удивления. — Я перетянул старика на нашу сторону ещё вчера. Пост главы правительства успокоит все его нелепые амбиции. За это он подтолкнёт своих людей и окажет нужное влияние на Бражника и, главное, передаст нам мальчишку. Без знамени мы просто вторгшаяся армия, господа. Со знаменем мы — защитники законного наследника, который сидит сейчас в гостевых покоях у Толмачёва. Этой же ночью мы заберём его у старика: нечего такому полезному знамени ночевать в чужом доме. А чтобы сомнений не осталось ни у кого, наутро наследник перед камерами сам поблагодарит спасителей и отдаст свой голос в нашу пользу, — Роман Михайлович снисходительно улыбнулся. — Согласится, не тревожьтесь. Живые наследники сговорчивее мёртвых, и у мальчика достанет ума понять это с первого намёка.

Валентина мужа при людях не поправила. Про себя поправок набралось три. Никакого поста Толмачёв не увидит. Утренней речи тоже не будет: выпускать к камерам мальчика, который на дебатах проклинал родную мать, а ей, родной тётке, в лицо кричал о своём праве на трон, всё равно что жонглировать гранатой без чеки на глазах у всей страны. Заготовка против мужниного спектакля у неё уже имелась: наутро при наследнике окажется лекарь — мальчик, скажут Думе, сломлен горем и дорогой, и его покажут издали, на присяге, молчащим. Муж поворчит и уступит, как уступал всегда; своих затей она ему ещё не проигрывала.

И конечную точку маршрута супруг представлял себе неверно: знала её она одна. Этой ночью наследник был нужен живым для страховки на случай, если мятеж забуксует, в Думе не получится собрать нужные подписи и знамя понадобится целым. В такой ситуации заговор всегда можно переиграть по иному сценарию, получив «регентство при нестабильном наследнике».

Если же всё пройдёт безупречно, дальше живой Пётр превращался в вечную угрозу новым правителям, и потому от него следовало избавиться. Днём до мальчика где-нибудь вдали от города дотянутся «люди Платонова», и страна поверит с полуслова: несколько недель назад бесчестный угрюмский князь зарубил его отца, теперь добрался и до сына, потому что тот посмел выступить против узурпатора. Печально, что Земля вообще носит таких аморальных людей…

Тень этого мученика до конца дней будет преследовать Платонова, исправно работая на унию. Вывод, вынесенный из недавнего разговора с племянником, этой ночью становился планом действий.

Когда мужчины перешли к коньяку и делёжке завтрашних кресел, она поднялась, сослалась на дела по дому и притворила за собой дверь соседней комнаты, где достала магофон.

Первый вызов ушёл в казармы подполковнику Бражнику. Муж её рассчитывал, что на на офицера повлияет боярин Толмачёв, но княгиня предпочитала не полагаться на авось, и потому давно завербовала бойкого командира.

— Принято, — отозвался Бражник, дослушав приказы, и дал отбой. Подполковник экономил слова даже там, где за них не платили.

Второй вызов ушёл человеку, о существовании которого не догадывался даже муж.

— Заберёте княжича из усадьбы Толмачёва. Скажете: ночь неспокойная, семья забирает наследника под свою защиту, — она говорила тем же тоном, каким заказывала цветы к приёмам. — Увезёте на юг, навстречу армейской колонне. В Думу не везти ни под каким видом.

— А если боярин заупрямится? — уточнил равнодушный и почти скучающий голос в трубке.

— Боярин своё отработал. — Валентина разгладила несуществующую складку на рукаве. — Его не жалейте.

За стеной глухо рокотал голос мужа. Князь репетировал перед зеркалом завтрашнее обращение к народу Белгорода: примерял отеческую скорбь, выдерживал паузы, поднимал и опускал подбородок, выбирая ракурс спасителя города. Слов было не разобрать, да Валентина и не вслушивалась. Слова этой ночи писала тоже она.

В одиннадцать за окнами особняка прошли, не зажигая фар, первые грузовики; тяжёлый гул моторов прокатился по улице и стих в стороне казарм.

Город, выигранный днём, менял хозяина, уложившись в один час.

Из окон кабинета были видны только площадь да цепочка фонарей, и скверно складывающуюся ситуацию Светлана узнавала по докладам. Гаврила входил каждые полчаса, останавливался у порога и выкладывал новости без какой-либо панике в голосе. Казалось, его не тревожили не действия противника, ни затягивающаяся вокруг поместья удавка. На её закономерный вопрос гвардеец бросил лишь: «И не такие препоны ломали, Ваша Светлость. Вот когда нас Абсолют осаждал, это, помню, проблема была, а вот это всё, так, закавыка».

Сначала он доложил, что казармы поднялись и подполковник Бражник вывел роты в город; за окнами как раз проплыл и растаял далёкий рокот моторов, словно ночь подтверждала сказанное. Во второй заход речь шла уже о Думе: оцеплена, внутри горит свет, у входов выставлены посты, и зал, где накануне вечером вскрывали урну, явно готовят под новое заседание. В третий — о выборщиках: по домам глав родов поехали машины, и Светлана не сомневалась, что многие из тех аристократов легко переиграют своё решение.

— Забирают вежливо, с приглашением на экстренное ночное заседание, — гвардеец выдержал паузу и договорил без нажима. — Отказавшихся сажают в те же машины. Уже невежливо.

Ни одна из этих машин, судя по докладам, не вспыхнула и не взлетела на воздух, и Светлана понимала почему. Магией владели все сорок родов. Применять её против вооружённого человека доводилось двоим, и обоим давно перевалило за семьдесят. Остальные разжигали своим даром камины, охлаждали шампанское в бокале и укрощали норовистых лошадей или строптивых слуг, и против вооружённого отряда такой магии хватало ровно на то, чтобы с достоинством подсветить тёмную прихожую, поспешно надевая пальто.

Дом стоял на осадном положении, распоряжения, отданные Платоновым перед отъездом, исполнялись до последней буквы, и Светлане оставалось только слушать и ждать. Ждать она умела. Ждать она умела. Сколько ночей она провела, вслушиваясь в шаги по коридору: свернут к её двери или пройдут мимо. Этой ночью шаги гремели по всему городу, только и всего. Младших детей уложили в дальнем крыле, не зажигая верхнего света. Алексей придвинул своё кресло к её столу и сидел молча, сжимая магофон в ладонях; пальцы у него побелели, и Светлана накрыла их своей рукой, не говоря ни слова. Мальчик руку не убрал.

Про офицеров Гаврила доложил под конец, и в его ровном голосе впервые прорезалось что-то похожее на брезгливость:

— Полковник Гордей Пафнутьевич сказался больным. Его часть заперлась в расположении. Ни за тех, ни за этих.

Светлана даже не удивилась. Полковника она когда-то сама аттестовала одним коротким словом, и этой ночью человек покойного мужа отыгрывал ту роль без единой помарки: не предал и не защитил.

Двое других военных выборщиков стоили своего сослуживца. Второй полковник, всю кампанию вздыхавший по законному наследнику, полк свой тоже не поднял: мятеж шёл под эгидой Петра, но самого Петра никто пока не предъявил, а идти в огонь за имя без лица полковник готов не был — сидел при полку и ждал, когда ему покажут наследника.

Генерал слушал купеческую гильдию, чьи подряды кормили его войско, а гильдия всю ночь считала, во что ей обойдётся каждый из исходов, и оттого молчала. Выходило, что из всего белгородского войска поднялся один батальон Бражника, а остальное отлёживалось по казармам до полной ясности.

Воистину медицина Содружества знала немало загадочных недугов, но самым массовым оставалась внезапная лихорадка накануне мятежа: она валила целые гарнизоны и отпускала как раз к присяге победителю.

К часу ночи кольцо вокруг резиденции замкнулось. Моторы урчали уже со всех четырёх сторон, по потолку кабинета время от времени проползали отсветы фар, и в этом движении света было что-то от карусели, которую забыли остановить на ночь.

Парламентёр объявился в начале второго. Офицера с белой повязкой на рукаве впустили во двор одного, без оружия; за ворота Гаврила не выпустил бы княгиню и под конвоем, поэтому говорили на крыльце, и гвардеец возвышался за её плечом, на полшага позади. Ночь стояла холодная, безветренная. Где-то за оградой работал невидимый двигатель, и звук этот держался всё время разговора, как зубная боль.

Офицер развернул лист и, откашлявшись, стал читать. Слова спустили ему сверху, и деревянный голос выдавал это незнание материала с головой. Формулировки Светлана узнала сразу: вскрывшиеся нарушения, недействительность итогов. То же самое днём зачитывал думе поверенный Дашковых. За несколько часов к тексту прибавились только вооружённые солдаты. Нового в бумаге было два места: временное управление княжеством вверялось княгине Дашковой, а ей, поименованной вдовой покойного князя, предписывалось сложить не принадлежащие ей полномочия.

Она молча дослушала до конца. Убивать, похоже, её не собирались, и вовсе не из милосердия: из мёртвой вышла бы мученица, пострашнее живой. Им требовалось её добровольное отречение. Подпись под такой бумагой превращала законно избранную княгиню в сноску на полях чужой истории, оттого к крыльцу и прислали офицера с бумагой, а не штурмовую роту. А, может, не только поэтому, всё же у бойцов князя Платонова имелась весьма характерная репутация…

— Сколько боярских подписей под этим решением? — только и спросила она.

Офицер запнулся. Открыл рот, закрыл, скользнул взглядом по листу, будто подписи могли проявиться там за последнюю минуту, и выдавил что-то про завершение процедуры к утру. Заминка сказала Светлане больше самой бумаги: кворума у ночного заседания пока не имелось. Ширму-то подняли, а закрепить не успели.

— Бумагу я оставлю себе, — она сложила лист вдвое, ровно, по сгибу. — Передайте пославшим: подписи пусть подвезут утром, если они, конечно, у них будут.

Сконфуженный парламентёр ушёл, так и не подняв на неё глаз. Что именно он оставил в её руках, этот человек так не понял. Дошло до него, надо думать, минут через двадцать, вместе со всем штабом мятежа.

Решение Светлана приняла ещё на крыльце, пока шагала обратно. Врагам нужна её подпись, поставленная тихо и без лишних свидетелей. Значит, отвечать следовало оглаской, и привести их сюда предстояло столько, сколько вообще наберётся в стране.

Алексей ждал её в кабинете, нервно вытягивая шею вперёд, как цыплёнок. Пытался разглядеть в окно, что творится за оградой.

— Сможешь начать трансляцию в Пульс прямо отсюда? — спросила она сына, притворив за собой дверь.

Тот на миг удивился, но вопросов задавать не стал.

— Смогу.

Через минуту Алексей уже возился со светом: примерялся лампой так и эдак, добиваясь, чтобы бумагу было видно, а лицо не резало тенями

— Страшно? — тихо спросила его Светлана, садясь туда, куда он указал.

— Ага, — честно сказал мальчик и поднял магофон. — Работаем?

Тот же сын и тот же артефакт, что уже спасли её от смерти, вывели её в Пульс прямо из осаждённой резиденции. Снимал Алексей неожиданно взросло: не дёргал кадр, не суетился, двигаясь плавно. Камера прошлась по окну, взяв оцепление под фонарями и грузовики поперёк улицы, потом перешла к бумаге, развёрнутой под лампой, и задержалась на пустом месте, где полагалось стоять подписям. Потом в кадр вошла Светлана.

— Меня зовут Светлана Юсупова, и вчера Боярская дума Белгорода избрала меня своей княгиней, — начала она ровно, глядя в тёмный зрачок сенсора магофона, как в глаза собеседнику. — Сорок выборщиков опустили в урну бюллетени, счётная тройка при всём зале вскрыла её и сосчитала голоса. Большинство проголосовало за меня. Так решил Белгород вчера вечером. А теперь второй час ночи, моя резиденция стоит, окружённая солдатами, и только что заговорщики передали мне вот это, — она подняла лист к камере. — Здесь написано, что законного голосования не было: итоги недействительны, временное управление княжеством вверено проигравшей княгине Дашковой, а мне предписано сложить полномочия — те самые, что вы вручили мне вчера, — обращаясь к местным аристократам в надежде, что кто-то из них это смотрит, добавила она. — Подписей под этим решением нет. Ни одной. И сейчас по домам выборщиков ездят вооружённые люди и под угрозой насилия свозят тех, кто ночью голосовал вчера, в оцепленную Думу. Там их силой заставят подтвердить эту филькину грамоту!

Светлана начала называть рода. По одному, поимённо, с титулами, не обвиняя и не умоляя, и каждое названное имя означало простую вещь: страна теперь знала, у чьих дверей этой ночью стоят солдаты.

— Кто поставит подпись под дулом автомата, того я не упрекну ни словом: дома семьи, ваша ответственность перед ними. Пусть только утром, при свете, каждый, кого принудили, встанет и скажет это вслух. Всё княжество, нет, Содружество смотрит на вас! Я смотрю вместе с ним.

Счётчик под трансляцией крутился не останавливаясь.

— Двести тысяч уже, — шёпотом доложил Алексей. — Жаль, — добавил он, помолчав, — что голосовать им нельзя.

Каждая минута этого эфира разъедала ночную «законность» надёжнее любой кислоты, и понимали это по обе стороны ограды. Не прошло и четверти часа, как со стороны штаба мятежа к площади подтянули станковые пулемёты, из арсенала выкатили пару лёгких орудий, и расчёты неспешно разворачивали стволы к фасаду. Гаврила сообщил об этом, не понизив голоса и не подбирая слов помягче:

— Миром не вышло, княгиня. Будут брать силой, скоро начнётся приступ, но легко им не будет, можете поверить на слово. Раиса с Матвеем уже вышли на ночную прогулку, — оскал бойца вышел столь угрожающим, что княгиня поёжилась.

Он покосился на магофон в руках Алексея и добавил:

— Можете снимать, только аккуратно. Держитесь подальше от окон.

Снаружи зарокотали пулемёты, а следом раздались наполненные болью крики.

Моторы во дворе Пётр услышал раньше, чем проснулся дом. После оглашения итогов он так и не разделся: сидел в гостевых покоях при задёрнутых шторах и гонял по кругу цифру «девять». Целых девять древних родов не испугались и проголосовали за единственного достойного кандидата. Остальных мать купила отцовскими деньгами или чужак запугал своими головорезами, недаром его гвардия весь день напоказ простояла в ста шагах от думского крыльца — такую угрозу не считает только дурак.

Дальше воображение Юсупова-младшего упиралось в образ матери на отцовском месте, в отцовском кресле, и буксовало. Ворованное ей не принадлежит. Вполголоса Пётр репетировал перед тёмным окном слова, которые скажет думе, когда справедливость восторжествует, и в последнем не сомневался ни минуты. Вернувшись из зала, Толмачёв бросил ему с порога одно лишь «ничего не кончено, государь», и от последнего слова в груди привычно потеплело.

Внизу хлопнули двери. По гравию вразнобой простучали десятки подошв, и Пётр приник к щели между шторами: во дворе строились солдаты в полевой форме, а старший, плотный человек с кожаной папкой под мышкой, уже поднимался на крыльцо. Сердце ударило гулко и счастливо: за ним приехали! Явились среди ночи через полгорода с охраной и каким-то документом; за приживалами так не приходят, только за настоящими государями!

История, правда, уточняла: за государями тоже приходят по ночам, просто протокол несколько иной.

«Его признали, — крутилось в голове наследника. — Украденный трон возвращался к законному владельцу».

Пётр слетел по лестнице раньше, чем за ним успели подняться. В вестибюле горели все люстры разом. Командир группы, носивший неизвестные княжичу шевроны, читал с листа, держа папку раскрытой на согнутой руке: ночь в городе неспокойна, возможны провокации сторонников самозванки, семья забирает Его Светлость наследника под свою защиту до решения экстренного заседания Боярской думы. Внизу значились номер приказа, число и подпись. «Его Светлость» командир выговорил ровно, без всякого выражения, и это оставило на самом краю его ощущения торжества царапину, слишком мелкую, чтобы её разглядывать.

Толмачёв встал между командиром и лестницей, в шёлковом халате поверх сорочки, что удивило Юсупова. Не ложился спать. Чего-то ждал?.. Пётр впервые видел, чтобы старик двигался так резво.

— Какое ещё «забирает»⁈ — голос боярина сорвался на верхнюю ноту. — Наследник гостит под защитой рода Толмачёвых, и менять её ни на чью другую мы не уговаривались! У меня слово князя Дашкова. Личное слово! Думе наследника представляю я сам, таков уговор, так отчего же заседание уже идёт, а за мной никто не прислал⁈

В зачитанном приказе род Толмачёвых и вправду не упоминался ни единым словом. Командир равнодушно дослушал аристократа до конца. Ни в лице его, ни в позе не переменилось ничего: ни злости, ни раздражения, ни хотя бы скуки. Возражения были услышаны и учтены. Ответ на них последовал через секунду.

Офицер передал папку соседнему солдату, шагнул к боярину вплотную, и короткое лезвие мелькнуло поперёк стариковского горла раньше, чем Пётр понял, что вообще происходит. Боярин схватился за шею обеими руками. Кровь выступила между пальцев толчками, заливая шёлк, и старик осел на колени, глядя снизу вверх с выражением безмерного, почти детского удивления. Умирал он посреди собственного вестибюля долго, секунд десять, и никто из челяди не рискнул выйти из комнаты ему на помощь.

Ноги Юсупова приросли к ступеням. Крик, который должен был вырваться, застрял в груди, там и остался. Пётр смотрел, как темнеет шёлк халата, и в голове с непрошеной, издевательской ясностью достраивалось то, чего он предпочёл бы не понимать. Его имя, как считал княжич, этой ночью было знаменем мятежа. Под этим знаменем солдаты вошли в чужой дом, и оно же, как выяснилось, годилось и для резни: единственного человека, который называл Юсупова-младшего государем, убили от имени Петра.

Слово, которое боярин повторял по двадцать раз на дню и которого отец не произнёс ни разу за всю жизнь, стоило, как выяснилось, ровно столько же, сколько отцовское «наследник». Титул на бумаге, презрение на деле; эту арифметику Пётр выучил в Ракитном раньше грамоты, и вот она догнала его в чужом вестибюле, залитом чужой кровью. Старика буднично, как мебель с прохода, вытащили на улицу и через миг послышался грохот. Закинули в багажник… Так решило его воображение. Точно так же уберут любого, кто встанет между этими людьми и их делом, и от мысли о том, кто ещё стоит у них на дороге, Петра качнуло.

— Его Светлости пора, — командир вытер лезвие боевого ножа платком и спрятал в ножны.

Дальше им просто распоряжались. К машине его вели под локоть, вежливо и непреклонно. Перед самой дверцей командир вдруг придержал его, окинул взглядом с головы до ног и двумя пальцами поправил сбившуюся набок бабочку на шее, не спросив разрешения и не встречаясь с ним взглядом, скучным жестом горничной, оправляющей скатерть к приходу гостей.

Тело вздрогнуло узнаванием. В отцовском доме его готовили к приёмам похожими движениями: одёргивали воротник, разворачивали плечи, поднимали подбородок, а потом «выносили» парадную «вещицу» к гостям. И вот, вещь снова готовили к выносу. Магофон у него забрали ещё в вестибюле, коротко пояснив, что аппарат «подержит охрана»; на полный испуга вопрос, когда же он выступит перед Думой, старший ответил, что говорить пока не нужно. Машина мягко просела под седоками, тронулась и на первом же перекрёстке свернула не к центру, а прочь, к опоясывающим город крепостным стенам.

— Стойте! — Пётр рванулся к перегородке, отделявшей его от водителя. — Дума в другой стороне. Я приказываю вам остановиться!

— Сидите, Ваша Светлость, — уронил старший, не оборачиваясь, тоном конюха, обращающегося к норовистой лошади. Титул в чужих устах весил не больше клички.

Пётр откинулся на спинку и стал смотреть в окно, за которым убегали назад последние огни Белгорода. Куда его везут, не сказал никто, и спрашивать он больше не стал. Впервые за эти недели с ним говорили честно: без заискивания и расшаркивания, без «государя» милого его сердцу. По сути, с ним обращались, как с грузом, о котором спросили при погрузке один раз и для порядка. Груз, даже самый ценный, остаётся грузом.

Позади конвоя, не приближаясь и не отставая, шла с потушенными фарами неприметная серая машина…

К одиннадцати вечера я изучил этот зал вдоль и поперёк, как чужую крепость перед штурмом. Круглый стол на тридцать два кресла, герб над каждым, света вдвое больше необходимого и занавешенные окна: слуги позаботились, чтобы сидящие здесь не видели ничего, кроме друг друга.

Обвинение шло второй час, и обещанная депешей повестка из пятнадцати пунктов оказалась не угрозой, а расписанием. В моё время военный совет такой продолжительности означал бы, что решается, как минимум, судьба всей империи.

Восемнадцать правителей, включая меня самого, лично прибыли порталами, как и требовала депеша. Напротив меня сидели зачинщики: герцог Альбрехт Габсбург и герцог Хильдеберт Меровинг со стаканом минеральной воды. По бокам от них расположились миланский герцог Массимилиано Сфорца и бакинский хан Ибрагим Джеванширов. Хозяин площадки, Михаил Посадник, первый среди равных в новгородском Совете купцов, восседал под самым большим гербом с лицом доброго дядюшки, а вовсе не прожжённого торгаша. Дальше по кругу сидели московский князь Дмитрий Голицын, варшавская княгиня Ядвига Ягеллонка, молодой смоленский князь Кирилл Потёмкин и минский князь Данила Рогволодов. Цепочка сидений продолжалась киевским князем Мирославом Мономаховым в очках с толстыми стёклами, хозяин Эфирнета и новосибирским князем Артуром Светлояровым и Хранительницей Двух Огней Мари-Луиз Текумсе-Дюваль из Детройта. Замыкали круг стамбульский султан Мехмед Дамир, ереванский князь Давид Багратуни, сенатор Рикардо Агирре из Буэнос-Айреса и консул Изабелла Верде, чьим Бастионом правил затворник, которого никто из сидевших в глаза не видел, отчего голос консула, его родственницы, и шёл за голос Вердеполиса.

Семнадцатым сидел сёгун Нарикацу Токугава, и его я считал ещё у портала. Изоляционист, подающий голос раз в десятилетие, не летит через полмира поглядеть на чужую склоку; мой ночной звонок в Хэйан-кё принёс плоды. Восемнадцатым сидел я сам.

Впервые этот зал воспринимал меня не как тему чужого доклада, а как главу тридцать второго Бастиона системы, самого молодого из всех. Четырнадцать кресел пустовало: Лондон, германская скамья на три места в полном составе, почти вся заокеанская сторона, Копенгаген с Александрией, китайская двойка и Бастион Хансон из королевства Корё.

Первым держал слово Габсбург, и надо отдать должное: дубиной своей берлинец размахивал красиво.

— Вся наша система, дамы и господа, стоит на одном запрете, — Альбрехт поднялся и опёрся кулаками о столешницу, и та отозвалась пронзительным скрипом. — Бастион не ходит войной на мелкие государства. Каждый из нас сильнее любого иного правителя, вместе же мы сильнее всех государей разом, и потому первые главы записали кровью: сила Бастионов смотрит наружу, защищая мир от Бездушных. Внутрь она не обращает свой взор никогда. Кто нарушает это правило, несёт ответственность.

Священную корову здешнего порядка предъявили залу целиком, от копыт до хвоста. Дальше берлинец принялся загибать пальцы, толстые, как сигары.

— Для ослушников совет держит лестницу из четырёх ступеней. Начинается она с официального предостережения, которое выносится простым большинством голосов и весит не больше бумаги, на которой написано. Выше стоят экономические меры: эмбарго, разрыв портальных узлов, заморозка расчётов; торгуйте после этого с кем пожелаете, если сумеете дотянуться хоть до одного рынка. Ещё выше лежат «ограничительные меры», мандат на коллективное принуждение, и такой мандат совет выдаёт уже двумя третями присутствующих, — четвёртый палец Габсбург придержал и неторопливо обвёл взглядом зал. — Венчает лестницу активация Арбитров против главы-нарушителя, и для неё требуется большинство голосов при наличии кворума. За всю историю совета до верхней ступени дело доводили один-единственный раз. Вспомните Лондон.

Арифметику последнего этапа я отметил про себя особо: десять голосов из восемнадцати, и берлинец, судя по тону, уже знал, где возьмёт каждый.

— Лорд-протектор Эдмунд из дома Кромвелей повёл войска на герцогства и графства собственного острова. Наши предки предостерегли его, но Эдмунд лишь посмеялся. Совет перекрыл ему торговлю и порталы, и Эдмунд затянул пояс потуже, объявив себя несгибаемым, — Альбрехт выдержал паузу и снизил голос до полушёпота. — Третью ступень совет тогда счёл излишней тратой времени. В дело вступили Арбитры одного из прошлых составов. Утром лорда-протектора нашли мёртвым в собственной резиденции. Личная охрана, лучшая на острове, не потеряла в ту ночь ни одного человека. Ни царапины, господа.

Подозреваю, увидев Арбитров, телохранители просто вежливо подержали для нападающих двери.

— Наследник отвёл войска с завоёванных территорий за неделю и больше ни разу не испытывал совет на прочность, — закончил Габсбург почти ласково. — Кромвели правят Лондоном по сей день. Вот как работает система: она сносит голову, но оставляет тело стоять. И выдающиеся заслуги, господа, ещё никому головы не сохраняли.

Нового он, к слову, не рассказывал ничего: устройство санкционного механизма, как и древний прецедент, знал наизусть всякий, кто досидел в этом зале до собственного кресла. Расчёт строился на том, что слушателей подводили к готовому выводу, придавив грузом прошлого: всё это уже было, господа, и все помнят, чем закончилось. Разницу между Лондоном и Гавриловым Посадом стирали у зала на глазах, слой за слоем, и работу эту стоило признать мастерской.

Мораль докладчик вколотил в зал с прямотой плотника.

— Теперь о виновнике нашего ночного бдения. Бастион Гаврилова Посада, напомню, принят в систему не так уж давно с временным статусом, выданным на два года. Испытательный срок, дамы и господа, не что иное. В таком случае белгородскую ночь следует считать вступительным экзаменом… — берлинец грузно сел и придвинул к себе стакан с водой. — Экзамен, увы, провален.

Сожаления в этом «увы» было не больше, чем в ударе молотка по гвоздю. Не уточнил герцог только одного: кто именно назначил экзамен на эту самую ночь.

Герцог Хильдеберт Меровинг работал тоньше напарника. Хронологию он препарировал с дотошностью прозектора: вызов, поединок, смерть Юсупова. В пересказе француза дуэль у усадьбы читалась карательной экспедицией с заранее выбранным для этой цели покойником, вся вина которого заключалась в том, что он посмел критиковать мои идеи освобождения крепостных крестьян и поплатился за это жизнью.

Отбивался я заготовками вчерашней ночи. Включённая запись полного стрима Алексея Юсупова напомнила залу, что там произошло на самом деле и кто первым перевёл конфликт в магический поединок. Ни пяди белгородской земли я не забрал себе по итогам смерти Юсупова. Ядро же защиты я озвучивал так: подмена статьи. Дуэльное право дворян — не война Бастиона против княжества; лондонский протектор вёл на соседей армию с обозами, я отвечал на вызов у крыльца усадьбы, где только что едва не погибла женщина с детьми.

На кое-кого эти аргументы подействовали, но не на всех.

Свита обвинения заработала хором, каждый со своей партией.

— Молодому Бастиону простительно не знать манер, — цедил оперным баритоном Сфорца, разглядывая собственные перстни. — Непростительно не знать законов совета.

Голос у миланца был поставлен так, что осуждение звучало арией. Первые полчаса хотелось аплодировать; потом, как во всякой опере, хотелось спать или в буфет.

Меровинг зачитал присланное мнение неявившегося правителя из Сан-Франциско о необходимости порядка, и мотив Уитмора я вскрыл про себя за два вдоха: письмо не стоит ему ничего, должок с двух герцогов пригодится, а порка выскочки укрепляет мир, в котором привилегии остаются нормой. Хан Джеванширов пробормотал в столешницу, что прецедент тревожен; смотрел он при этом не на меня и не на герцогов, а в полированное дерево, потому что Баку сам стоял в очереди на нашу процедуру усиления бойцов, и голосовать против поставщика ему было неловко. Ягеллонка потребовала проведения полного разбирательства прежде ввода любых карательных мер, и герцоги обернули против неё её же оружие: разбирательство есть промедление, а Кромвель в своё время тоже очень просил разобраться, по факту затягивая дело.

Около часа ночи магофон дрогнул у меня в кармане. Коршунов писал коротко. Я прочёл донесение дважды, уложившись в тридцать секунд, и убрал магофон.

Дальше мне пришлось делать самый тяжёлый выбор этой ночи, и никто в зале не заметил, что он вообще возник. Каждая минута, которую я высиживал в этом кресле, приближала ту, когда по моим людям начнут стрелять. Гаврила, Евсей, Светлана, её сын с магофоном; я видел их так ясно, что хотелось накрыть магией обоих герцогов, встать и уйти. Это было бы так просто… Портал ждал в соседнем здании. Этим решением я подарил бы герцогам всё разом: заочный кворум, разрешение применить Арбитров и войну с половиной мира в дополнении к белгородскому мятежу. Тактическую угрозу мои люди сдержат без меня, тем более подкрепление уже на подходе, а вот со стратегической за меня никто не разберётся.

Я остался.

Знал, что мои люди выдержат столько приступов, сколько понадобится. Я верил в это всем сердцем, но легче от этого не становилось.

Оставшись, я пустил полученную информацию в дело.

— Господа, — я поднялся, и собственный голос после долгого молчания прозвучал ниже обычного, — Пока этот совет обстоятельно и со вкусом обсасывает тезис «опасен ли Платонов и, если да, то насколько?», чужие войска идут войной на белгородское княжество. Прямо сейчас. Мятежный батальон занял местную Думу и сгоняет в неё выборщиков под угрозой оружия, стремясь аннулировать законные результаты голосования, а резиденция княгини, избранной вчера при свидетелях, взята в осаду. Я дал слово признать любой итог этих выборов. Этой ночью их взялись переиграть оружием ровно в те часы, что отведены под это заседание.

Я выложил на стол две бумаги, депешу совета и думский протокол о дне голосования, и подвинул обе на середину.

— Между этими датами лежит один день. Созыв разослан назавтра после того, как белгородская дума утвердила дату голосования. Кто из присутствующих подбирал число, господа? Уж больно ладно легло.

Отвечать мне никто не собирался, и я на это не рассчитывал. Расчёт был на другое.

— Стороной данного спора я не являюсь, — Светлояров говорил лениво, весь вечер новосибирец наводил туман и щурился, а тут вдруг перестал. — Как человек, имеющий непосредственное отношение к работе Эфирнета обязан, однако, озвучить одну скучную цифру, из тех, что я вижу по долгу службы. В ночь, когда белгородская Дума тихо утвердила день голосования, белгородский же узел Эфирнета дал двухчасовой всплеск сильнейшей активности. Два направления, оба вовсе не южные. Кому они интересны, назову, только уже не с трибуны.

Эфирнет помнил всё. В этом состояло его главное коммерческое обаяние и вся его общественная опасность.

Зал качнулся. Пока ещё не в мою сторону, но качнулся, и я почувствовал это кожей раньше всякого подсчёта голосов.

Дальше детонаторы пошли очередью, каждый со своим зарядом.

— Когда Хлад стоял у моих ворот, из всех сидящих за этим столом лично сражался за нас лишь один человек, — Мари-Луиз не повысила голоса. — Я не для того хоронила своих жителей, чтобы подписывать ему приговор за спасение чужой семьи.

Благодарно кивнув ей, я повернулся к Токугаве и сыграл один ход экспромтом.

— Сёгун, ваш дом прислал мне отменный клинок из Тамахаганэ, — я говорил глядя Токугаве в глаза. — Клинок из Алмазной стали срастается с душой владельца, и ваш дом не вручает такой дар вслепую: прежде вы решили, что моей душе его можно доверить. Долг воина — защищать тех, кто не может защитить себя сам; так меня учили, и так я читаю ваш дар. Потому я встал между Юсуповым и семьёй, которой он угрожал. И потому та самая женщина сейчас держит осаду с детьми под одной крышей, пока я стою здесь и слушаю споры о порядке слов в готовом приговоре.

Токугава молчал три долгих секунды.

— Вы правы. Клинок был вручён не по ошибке, Великий князь, — сёгун выдержал ещё мгновение и опустил веки.

Три секунды его молчания перевесили три часа разглагольствования обоих герцогов. Чем реже человек говорит, тем выше ценится; Меровинг и Габсбург на этой бирже шли уже как макулатура.

Имелось у этого обмена и второе дно, о котором мы вслух не сказали: оба знали, кого совет пошлёт по мою голову, если решится применить Арбитров, и как зовут самую молодую в том отряде: племянница сёгуна дралась в Детройте вместе со мной.

Консул Верде задала вопрос, оставленный ей накануне, мягко, тоном человека, обсуждающего поставки зерна: если двое собирают кворум под заранее подобранную дату, то список, очевидно, не кончается на Платонове, и ей хотелось бы знать, кто ещё в него однажды попадёт. Багратуни, промолчавший весь вечер, произнёс ровно одну фразу: статью писали, чтобы солдаты Бастиона не вторгались в чужие княжества, а солдаты этой ночью идут лишь с одной стороны, и те не платоновские. Султан Мехмед огладил бороду и отчеканил, что Арбитры создавались страховкой системы, а не дубиной для решения конфликтов двух Бастионов, и что его человек в отряде хорошо помнит, как Платонов сражался в Детройте.

Князь Мономахов снял очки, протёр их и сформулировал с точностью инженера: война совета с Гавриловым Посадом ломает производственные планы и вредит рынку; поспешные сроки и раздутая повестка означают небрежность, а небрежность он ненавидит. И поскольку Киев стоит всё в той же очереди на усиление бойцов, Мирослав Игоревич добавил то ли в шутку, то ли всерьёз: покойники контрактов не исполняют. Агирре напомнил, что голосует не за симпатии, а за факты, и фактами этой ночью располагает один Платонов; перечислять их заново сенатор не счёл нужным. От Посадника прозвучала сухая справка хозяина торговых путей: во что всем, кто пользуется Волгой для логистики, обойдётся ссора с моими землями. У него посчитано до копейки, и цифру он готов огласить немедленно. Последним поднялся молодой Кирилл Потёмкин и смоленский князь потребовал то единственное, чего в этом зале ещё не прозвучало: прекратить пустые разговоры и ставить вопрос на голосование.

Добивал я оппонентов тем самым лондонским прецедентом, перехватив дубину Габсбурга и развернув её в обратную сторону.

— Господа герцоги рассказали вам, чем кончил правитель, поднявший руку на княжества, — я неспешно обвёл взглядом стол. — Только урок они оборвали на середине. Это заседание не совет созвал. Его собрали под готовый приговор: подобрали ночь, раздули повестку, подожгли Белгород, чтобы я рвался туда, пока меня судят здесь. Со мной сводят счёты, господа, вашими руками. Уступите, и с этой ночи Арбитры перестанут быть источником страха для нарушителей. Каждый будущий Кромвель будет знать, что это не инструмент правосудия, который помог спасти Детройт от Абсолюта, а послушная чужой воле банда наёмных убийц.

Голосовали просто: кто считает, что запрета я не нарушал? Первыми подняли руки Мари-Луиз и Рогволодов, следом Ягеллонка, верная своей заботе о процедуре, а дальше плотину прорвало, и руки пошли одна за другой. Требуемый порог голосов рассыпался на глазах. В итоге мои оппоненты набрали четыре голоса: Берлин, Париж, Милан и Сан-Франциско. Да и тот условно, потому что Уитмор лично не прибыл. Заочный разбор без ответчика дожал бы недостающих, очный, не собрал даже трети голосов. Голицын поднял руку последним, когда исход был виден слепому, и нашу с ним безмолвную партию я подытожил про себя без злости: Москва пришла не спасать, а успеть к раздаче, и поводок, приготовленный на меня, так и остался лежать ненадетым.

Меровинг принял поражение с улыбкой, что отразилась лишь одними губами.

— Отложено не значит закрыто, князь, — обронил он, собирая бумаги.

— Ни в коей мере, герцог, — пообещал я, и это была чистая правда.

Портал выбросил меня в Москву в начале четвёртого, вертолёт уже ждал у кромки поля, и вскоре винты уже рубили тьму над огнями Бастиона. Впереди лежало два часа темноты. Думал я в ней не о судьбах мира и не о политических раскладах. Я считал приступы: сколько их уже отбито под стенами резиденции и сколько ещё накатит до моего подхода.

С крыши резиденции ночь выглядела честнее, чем из окон. Раиса лежала, прижавшись к остывшему камню, и пересчитывала противников в оцеплении: прожекторы по периметру, костерки штурмовых групп в глубине дворов, ровные маятники патрулей. Расклад читался с первого взгляда. Солдаты стояли свежие и сытые, люди же, засевшие за её спиной внутри поместья, ощущались натянутой струной, и первый же приступ, проведённый в полную силу, мог оказаться для резиденции последним. Такой штурм следовало не отбивать, а отодвинуть: выгрызть у врага время до подхода подкрепления.

Работать же в чужом тылу, умели из всего дома только двое. Задача оттого выходила простая, не допускающая геройства: в полноценный бой не ввязываться, никого не удерживать, напугать, ударить, рассеять цепь и раствориться в ночи. Перебить всё кольцо им было не по силам, и цели такой никто не ставил.

От стены они разошлись разными путями. Раиса скользнула тенью в разрыв между прожекторами, и мрак принял её целиком, словно родную; Матвей же перетёк в малую звериную форму и ушёл понизу, дворами. Кошка, скользящая в темноте между постами, не интересна никому, даже часовым, которым до смерти скучно. Точку сбора оговорили заранее, а сигналом к отходу назначили рык боевой формы метаморфа: когда раздастся, ей пора закругляться.

Первый прожектор она погасила, не выходя из тени, резанув кинжалом по кабелю, ведущему к дизельному генератору. Второй погас вместе с расчётом. Часовых Раиса снимала быстро и наверняка, без звука, и о её работе противник узнал не по крикам, а по установившемуся молчанию и заметной поломке техники. Очередной пост переставал отвечать на перекличку; соседние шли проверять, находили тела и, всполошившись, открывали огонь по кустам, по теням, по собственному страху, сжигая боекомплект вместе с остатками выдержки, пока командиры затрещинами и матом не приводили их в чувство.

Старый голод проснулся на третьем часовом. Захотелось растянуть чужой ужас, дать жертве разглядеть, откуда за ней приходит смерть, сделать из ремесла представление; ныло внутри привычно, как сломанная и зажившая конечность к непогоде. Раиса приняла голод к сведению и кормить не стала. Удар, тень, следующий пост. Чужой страх этой ночью был инструментом, а не её ужином, ведь для тех, кто задерживается полюбоваться своей работой, есть отдельное слово. Слово это — «покойник».

Работу мужа она узнавала по звуку, даже не видя её: треск ломающейся пулемётной станины, крики, обрывавшиеся раньше, чем набирали высоту, длинные очереди в пустоту и командирские свистки, стягивающие штурмовые взводы на прочёсывание собственных тылов. Кольцо разворачивалось спиной к резиденции. Раиса ускорила темп. Мрак по её воле дотягивался до людей и втаскивал их туда, где ждали кинжалы; тех, кого не достать руками, срезали длинные теневые лезвия, бесшумные, как всё в её ремесле. Потом над дворами прокатился рёв, которому не нашлось бы родни ни в одном здешнем зверинце, и Раиса свернула работу на полуударе. Враг испытал этой ночью столько ужаса, сколько способен был унести; излишки не окупаются.

В условленной точке ждал Матвей, уже человек, со свежей ссадиной поперёк скулы и в отменном расположении духа.

— Цела? — он оглядел её с дотошностью полкового лекаря.

— В порядке, — отозвалась Раиса.

Возвращались тем же путём, каким уходили. У стены она буднично проверила себя: руки сухие, дыхание ровное, ни одного лишнего движения за всю вылазку, от ухода до возврата. За черту она этой ночью не шагнула ни разу, и впервые это далось без сознательного усилия. Не победа над собой, о которой докладывают Анфисе; просто работа.

За спиной, в разорванном кольце, метались фонари и орали сорванными голосами офицеры, сгоняя разбежавшихся бойцов обратно в цепь. Пока соберут, пока успокоят, пока заново расставят посты, ночь отыграет ещё час, самое малое.

За этим и ходили.

Пара вернулась с ночной прогулки за четверть часа до первого залпа, а за оградой всё не стихали свистки и суматошная пальба. Роты храбро воевали с темнотой и уверенно её одолевали — темнота была единственным врагом, который им не отвечал. Слушая эту канонаду по пустоте, Гаврила заключил, что отсрочку эту они заслужили, а не выцыганили Приступ, положенный по всем прикидкам к трём, начался только в четвёртом часу, и опоздание не сделало его добрее.

Орудия ударили прямой наводкой, через площадь. Первый снаряд разворотил эркер над парадным входом. Второй снаряд разнёс приёмную, где просители неделями дожидались княжеского внимания; пол-Белгорода сочло бы это попаданием в самое ненавистное помещение княжества, и Гаврила, человек не чуждый очередей, отчасти разделял их чувства. Фасад пополз вниз штукатуркой пополам с битым кирпичом. Пулемёты пробежались частой строчкой по окнам, не давая высунуть ни ствола, ни головы, и под этим прикрытием вперёд двинулись штурмовые группы: короткими рывками, от коновязи к фонтану, от фонтана к ограде, достаточно грамотно, по всем правилам здешней пехотной науки.

Гаврила наблюдал за ними из тёмного проёма без стекла и оценивал чужую работу без презрения: батальон Бражника гоняли не зря. Одного эти правила не учитывали. Тесноту подходов к старой усадьбе строители выбирали не для красоты, и в подобных узких местах вся пехотная наука мира стоила недорого.

Оборона огрызалась скупо и била наверняка. Гвардейцы, которым снадобья Зарецкого давно перекроили и глаз, и руку, подпускали наступавших на дистанцию кинжального огня, туда, где скорость решает больше калибра или численности. Первым в пролом ограды сунулся рослый штурмовик, паливший от бедра; Дементий, с той ночи с ряжеными так и не снимавший униформы, встретил его выстрелом в упор, и на плиты двора смельчак лёг, не успев понять, откуда пришла смерть. У конюшен в проломе ворочалась боевая форма Матвея, и сунувшийся туда взвод откатился, оставив на брусчатке троих, причём по частям; охотников проверить пролом вторично не нашлось. Тех, кто просачивался в мёртвые зоны поодиночке, принимала темнота, из которой не возвращаются: Раиса работала без единого выстрела, и тех, кто уходил в темноту, товарищи больше не досчитывались.

К исходу часа приступ выдохся, как это частенько и бывает, атака либо удаётся с первого рывка, либо гаснет. Штурмовые группы отползли за площадь, волоча за собой раненых. Чужих потерь Гаврила не считал; свои знал наизусть и приберёг до сводки, а выбитая половина фасада в счёт не шла вовсе. Не ему же платить за повреждения, слаба Богу.

Между докладами он прошёл коридором мимо кабинета в глубине дома. Светлана сидела спиной к несущей стене под лампой со сложенной бумагой в руках, и говорила, не сбиваясь даже на разрывах; её сын вёл съёмку, упрямо сжав губы. Страна в прямом эфире смотрела, как избранную вчера княгиню выковыривают орудиями из её собственного дома. Гаврила задержался на пороге ровно на один вздох и унёс с собой мысль, которую отметил как главную за ночь: каждая минута этой картины обходилась заговорщикам дороже, чем ему — минута боя. Такой размен весил больше, чем свежая рота

После отхода штурмовых групп огонь стих разом, по команде. Орудия замолчали, кольцо стояло на месте, а над Думой поднялся белёсый купол прожекторного света, видный поверх крыш. То ли перегруппировка, то ли ожидание приказа, а может, у штаба мятежа нашлось дело поважнее. Докладывать наверх он стал лишь то, за что мог поручиться.

— Первый приступ отбит. Потери: двое раненых, жить будут, злые, как черти, — Гаврила помолчал, сжимая магофон и глядя в сторону залитого светом здания, и договорил без прикрас, — второй такой выдержим, Прохор Игнатьевич. Дальше обещать не стану.

Ответом стал шум крыльев. На простреленный подоконник, брезгливо переступив через гильзы, опустился знакомый чёрный ворон и оглядел командный пункт с видом ревизора, прибывшего по анонимной кляузе. Голоса Скальда Гаврила слышать не мог, эту роскошь ворон приберегал для одного лишь хозяина, только выразительности птице хватало и без слов. Склонённая набок голова, укоризненный круглый глаз и одинокое веское «кар-р!!» читались яснее иного рапорта: оставили вас без присмотра на одну ночь, и вот пожалуйста. Мятеж, пушки, приличный дом весь в дырах. Ничего без него сделать не могут, да?

— Здравствуй и ты, птица, — Гаврила впервые за ночь позволил себе усмешку. — Раз ты здесь, значит, и хозяин недалеко.

Ворон каркнул ещё раз, с непередаваемым самодовольством, и деловито запустил клюв под крыло. Понимай как хочешь: и «недалеко», и «я, заметь, уже тут, чего тебе ещё надо?».

К половине пятого приёмная Думы, где ещё сутки назад томились под дверями просители, превратилась в штаб, и посреди неё князь Дашков изображал хозяина, хоть им и не являлся. На длинном столе, отодвинутом от стены, лежала карта города, утыканная флажками постов; рядом громоздились магофоны и стопки донесений, и над ними, не поднимая головы, работала его жена. Валентина разбирала бумаги по одной, откладывала налево и направо, и левая кипа, под дурные вести, была уже вдвое толще правой.

Ночь складывалась скверно. Резиденцию не взяли: первый приступ провалился с треском. Рядом, за стеной, в главном зале, подписи брали не уговором: глав родов свозили под охраной и совали им ручку в кулак. Толку выходило мало. К рассвету под бумагой об «аннулировании результатов выбором» стояла от силы треть нужных голосов, и грош была им цена, ведь завтра многие охотно откажутся от собственной подписи, заявив, что к ней принудили.

Ещё хуже ситуация складывалась с оглаской. В углу, на чьей-то скрижали тихо горела трансляция Юсуповой. Князь всё чаще косился на неё вместо карты. Смотреть было тошно: вдова одним прямым эфиром сводила на нет всё, что они делали всю ночь, а он не находил, чем ответить. Каждый свежий пролом в фасаде, которым Дашков рассчитывал додавить сопротивление, на экране работал уже против него.

Вот что грызло воронежского князя злее всего. Ночь-то начиналась его праздником. К утру Белгород должен был сам лечь ему под сапог вместе с Думой, короной и жирным сахарным производством в придачу. На деле же триумфатор торчал в чужой приёмной и смотрел, как его победу на глазах у всего Содружества перекраивают в непровоцированную агрессию.

Сутки назад всё виделось иначе. Две короны на одной голове, воронежский и белгородский гербы на общем штандарте, согнутые спины бояр вдоль стен. Герольду он уже перевёл аванс за общий герб. Этот пункт, как выяснится к утру, был единственной частью великого плана, исполненной точно в срок. От всего задуманного по факту осталась карта с флажками да чужие приказы над его ухом. Всем распоряжалась Валентина. Приказы отдавались её голосом, донесения стекались в её руки, а ему, законному князю, отвели роль вывески. Да, нужную кровь в жилах для притязания на трон давала жена, силу давал местный батальон, а гражданским лицом мятежа мог стать кто угодно, только не он. Роман Михайлович ощущал себя гостем на собственном пиру и не знал, куда деться.

К столу подошёл штабной офицер со свежей сводкой и вполголоса доложил княгине: в третьей роте прибавилось потерь, а с южной заставы запрашивают, входить ли колонне в город без решения думы. Валентина качнула головой, что-то пометила на карте и развернула офицера коротким движением ладони. Через самого Дашкова доклад так и не прошёл, и князь смолчал, давя злость, которой некуда было деться.

Голос подал граф Клейнмихель. Он один во всём штабе сидел, а не стоял: устроился в кресле у окна, закинув ногу на ногу, с ленивой уверенностью человека, который выборы уже проиграл и оттого больше ничем не рискует.

— Бумагой её не перебьёшь, князь, — граф кивнул на скрижаль в углу, и в голосе его не было ни тревоги, ни спешки. — У них там в кадре живая женщина с детьми, а у нас всего лишь бумага без подписей. Против такой картинки бумага бессильна, и мы проигрываем час за часом. Живому человеку в кадре можно ответить только другим живым человеком, других средств нет.

Роман Михайлович нахмурился, не уловив, к чему клонит граф, и тот снизошёл до пояснения.

— А нам есть кого показать в ответ, — Клейнмихель выдержал паузу, смакуя собственный ход. — Законный наследник, ради которого всё и затеяно. Пусть княжич выйдет к думе, под наши камеры, встречной трансляцией. Пусть сын назовёт мать самозванкой и своими устами благословит временное правление. Это перетянет на нашу сторону всех, кто в соседнем зале упрямится с подписями. Страна, что сейчас жалеет вдову, через минуту будет слушать осиротевшего мальчика, и вся эта жалость достанется уже ему.

И тут Дашкова прорвало. Мысль графа он подхватил на лету и в тот же миг сделал своей: не Клейнмихеля, не жены, а своей собственной. Всю ночь его двигали, как фигурку по чужой карте, и всю ночь он глотал это молча; теперь ему предложили самостоятельный ход, который он мог сделать сам, отдав приказ вслух, при всех, и он вцепился в него, как голодный в горбушку. Вот оно, решение, достойное князя, а не немощи при собственной жене. На один короткий миг он снова стал себе тем властелином, каким видел себя все эти годы.

— Тащите княжича — сюда, — Роман Михайлович бросил это через всю приёмную, поверх склонённой головы Валентины, и сам услышал в своём голосе давно забытую твёрдость. — Живо!

Впервые за ночь жена оторвалась от бумаг. Валентина медленно выпрямилась, и лист замер в её пальцах, а лицо на один удар сердца сделалось пустым. Дашков поймал этот взгляд и вычитал в нём то, что желал вычитать: она не нашлась с ответом. Тётка княжича, всю кампанию считавшая голоса без оглядки на мужа, наконец промолчала, и это молчание он счёл своей маленькой победой. Ему и в мысли не пришло, что жена смотрит не на его дерзость, а на обломки собственного плана, выстроенного тайком от него.

— Дурь это, Ваша Светлость, — коротко уронил от дверей подполковник Бражник.

Он стоял у входа в полной выкладке, не сняв даже разгрузки, и на штабную возню косился с плохо упрятанным презрением военного к штатским. Шагнув к столу, офицер упёр кулак в карту, накрыв ладонью разом полгорода.

— У меня под резиденцией батальон, а не съёмочная бригада. Оборона вдовы держится на честном слове да на ночной диверсионной вылазке, что мне ребята пощипала. Сделаем второй приступ, пока не рассвело и пока к ним не подошла подмога, и я вскрою вам эту усадьбу, как ракушку, да без всякого мальчишки. Спектакль обождёт. Знамёнами дыры в обороне не затыкают.

Дашков, окрылённый самолюбованием, даже не заметил грубости, которую не стерпел бы в иной обстановке. Он просто не стал и слушать. Впервые за ночь Роман Михайлович сделал что-то сам, и отказ дался ему легко, с удовольствием: приступ отменялся, всё теперь ставили на одно публичное выступление.

Бражник выслушал отказ молча. Лицо его не дрогнуло, и кивок, которым он ответил, вышел короткий и злой: не согласие, а трезвый расчёт человека, понявшего, куда кренится их общее дело. Дальше он действовал привычно. Отцепил от пояса всё лишнее, отобрал полуроту покрепче, кольцо оцепления у резиденции спихнул на заместителя и через четверть часа увёл своих бойцов к Думе на тот случай, если наследник у камер поплывёт и собравшихся в зале аристократов придётся брать под контроль не добрым словом, а прикладами.

Вертолёт нырнул к земле в сером предрассветном воздухе, и площадь перед резиденцией всплывала мне навстречу: выбитая брусчатка, чёрные провалы окон, тонкая цепь оцепления. Пока летели из Москвы, я просидел с закрытыми глазами. Считал не километры под брюхом борта, а приступы, которые за это время могли обрушиться на людей за той оградой. Теперь глаз, приученный читать чужую диспозицию прежде с первого взгляда, охватил площадь целиком. Пулемётные гнёзда по углам, редкие стрелки вдоль ограды, два лёгких орудия, брошенных стволами к фасаду. Весь расчёт врага держался на железе. Тем хуже для них.

Едва вертолёт пронёсся над городом, как я спрыгнул на площадь, и первым в это утро умерло оружие. Не понадобилось ни слова, ни жеста; хватило воли, привычно потянувшейся к металлу, как рука к рукояти клинка. Стволы пулемётов повело дугами, будто под исполинским пальцем; затворы прикипели намертво, станины сложились под собственным весом, у ближнего орудия с сухим треском лопнул казённик. Солдаты в цепи ещё только вскидывали автоматы, ещё только решали в застывших головах, стрелять ли в Архимагистра, а стрелять уже стало нечем. Боя не вышло. Осада кончилась самым простым образом: осаждающим стало нечем осаждать.

Бойцы дрогнули и посыпалась: кто пятился, роняя бесполезное железо, кто оседал на камни, кто, не дожидаясь команды, кидался бежать в проулки. Держать оцепление стало некому, а бросаться на меня с голыми руками охотников почему-то не нашлось.

Над головой хлопнули крылья, и на плечо мне тяжело плюхнулся Скальд, взъерошенный и до крайности собой довольный.

«Ну наконец-то! — заворчал он в мыслях голосом рассохшейся половицы. — Я тут, между прочим, всю ночь стерёг твоё добро, мёрз на простреленном подоконнике, пока хозяин чесал языком. Ещё немного, и подался бы искать кормильца посолиднее».

И как, приглядел кого? — я почесал ему горло согнутым пальцем.

«Да кто ж меня, такого несравненного, прокормит, кроме тебя, скупердяя, — ворон приосанился и тут же сменил тон. — Все целы, не суетись. Вдова делает хорошую мину при плохой игре, малыши целы, а вояки твой внизу готовы рвать и метать. Дом, правда, довели до неприличия. В приличных домах окна бывают в стенах, а не стены — сплошь в окнах».

Сколько орешков будет стоить, чтобы ты больше никогда не каламбурил?.. — уточнил я, поморщившись, как от больного зуба.

«Столько орешков на свете нет, скряга. Хороший каламбур бесценен, а тебе он достаётся задаром; другой бы за такую птицу держался обеими лапами, а он ещё выкозюливает».

Гаврила ждал меня у пролома, что был когда-то парадным входом. Копоть темнела на скуле, левый рукав задубел от крови, кажется, чужой, а доклад вышел коротким, без единого лишнего слова.

— … так что под утро орудия смолкли, оцепление истончилось, а всё их воинство утекло к Думе. Там нынче и засели, — Гаврила протянул мне реквизированный магофон с чужой трансляцией. — Вот это вам стоит глянуть, княже.

Секунд десять, не дольше, я смотрел на экран, и этого хватило. На думской трибуне, зажатый с обеих сторон двумя рослыми молодцами в штатском, стоял мальчишка с листом в руках. Восемнадцатилетний Пётр Юсупов собственной персоной. Я погасил экран и вернул артефакт Гавриле.

К этому часу в город уже втягивалась подмога, поспевшая точно к сроку: Северные Волки Ярославы, а за ними гвардейцы с боевыми магами. Держать в Белгороде полноценную армию заранее было нельзя: такая сила за спиной избранной княгини стала бы тем самым ярлыком завоевателя, который на меня старательно вешали в Новгороде. Потому у резиденции стоял лёгкий кулак напоказ, а настоящую подмогу я держал в стороне и двинул к городу, едва Коршунов сообщил о мятеже. Теперь резиденцию было на кого оставить, и это развязывало мне руки.

К думе я отправился пешком. Один, без охраны, без ворона, которого согнал с плеча коротким движением. Так было нужно. Улицы Белгорода лежали в том мутном свете, когда фонари уже гасят, а солнце ещё не взошло, и на этих улицах стояли мятежные посты. Первый попался в двух кварталах от резиденции: трое солдат у грузовика, перегородившего улицу. Они увидели меня, вскинулись, один вздёрнул автомат, и автомат в его руках свернулся восьмёркой прежде, чем палец добрался до спуска. Я прошёл мимо, не сбавив шага и не удостоив их взглядом. Металл в моём присутствии переставал быть решающим доводом, и они уяснили это быстрее, чем успели испугаться.

Дальше повторялось то же. У следующего заслона молодой прапорщик выкрикнул было команду открыть огонь, а затворы его солдат уже заклинило, и приказ повис в воздухе, никем не исполненный. Посты опускали бесполезные стволы, потому что оружие, которое не стреляет, слишком стыдно держать наперевес с угрожающей гримасой перед тем, кто идёт прямо на тебя и не думает останавливаться. Из окон на меня смотрели прячущиеся жители. За стёклами белели лица, колыхались занавески; Белгород, которому за ночь дважды сменили хозяина, молча провожал взглядом человека, шагавшего к Боярской думе сквозь выставленную против него армию. В одном из окон я приметил седую старуху, мелко крестившую меня вслед, и прижавшегося к стеклу рядом мальчонку, которого она не отпускала от себя.

Дорога позволял обдумать ситуацию, и думал я о мальчишке на трибуне. Этот его взгляд я уже видел однажды. В ту, первую ночь, когда я стоял над телом князя Юсупова, а из поместья выбирался пострадавший Пётр. Мальчишка поднял на меня глаза, и не было в них ни страха, ни благодарности за то, что кончилось отцовское владычество. Стояла в них одна тёмная вязкая муть. Я отметил её тогда коротко и холодно, зарубкой на будущее: этот взгляд ещё аукнется. Вот и аукнулся.

За недели, что минули с той ночи, мальчишку передавали из рук в руки, точно вещь. Отец при жизни ломал его и попрекал слабым характером. Толмачёв подобрал обломок, обтёр, усадил в золочёное кресло и вложил в руки первый лист с чужими словами, того же уровня, что нынче суют ему у трибуны. Ни один из них не спросил Петра, чего хочет он сам. Да им и в голову не приходило, что вещь может чего-то хотеть.

Судил я его по той мерке, что прикладывали ко мне самому в моей первой жизни. В восемнадцать лет мои сверстники давно уже стояли в строю, ходили в бой и отвечали за каждое своё слово головой, а кто не отвечал, тот до девятнадцати попросту не доживал. Я в его лета уже завоевал первые земли и начал закладывать основы будущей империи. Восемнадцать — уже не детство, а тот возраст, когда с мужчины спрашивают по-мужски. Сложив всё это, я пришёл к выводу простому и злому: за всю его короткую и поганую жизнь ни один человек не говорил с Петром как с равным. Отец гнул его под себя и стыдился, Толмачёв усадил в клетку и говорил его устами, родная тётка также хотела использовать, и даже мать, если и любила, то с примесью жалости, а жалостью наследника к этому моменту уже накормили досыта, и впрок она ему не пошла.

Жалости у меня для него не находилось, и вовсе не от злобы. Я нёс ему нечто другое, то, чего ему ни разу не давали: право самому ответить за себя. Спрошу с него, как с взрослого мужчины, и пусть решает по-мужски, первый раз за всю жизнь.

Впереди показалась Дума.

Петра ввели в зал Боярской думы под локоть, будто он мог осесть на пол или рвануть прочь через чёрный ход. Свет ламп бил в лицо, и за этой белой пеленой он не сразу разглядел у дальней стены знакомую фигуру. Тётка. Княгиня Валентина Дашкова, урождённая Юсупова, младшая сестра его отца, единственная в этом зале кровь, родная ему по-настоящему. Она наклонилась к мужу и говорила ему что-то коротко, ровно, почти не шевеля губами, а воронежский князь слушал вполуха, задрав подбородок, с видом человека, которому вот-вот поднесут золотую корону на бархате.

Слов Пётр не слышал, видел только итог: Роман Михайлович обронил через плечо некое распоряжение, повернулся к дверям и пошёл, и жена двинулась следом, приотстав на положенный шаг. Получив приказ, громилы в камуфляже подвели Петра и поставили за ту самую трибуну, с которой минувшим вечером его мать назвали избранной княгиней.

Уводила мужа Валентина, и действовал она расчётливо. У расстеленной карты из вороха ночных донесений она сложила неприятную истину, которую муж её наотрез отказывался видеть: штурм резиденции захлебнулся, подписей под ночным решением набралось едва на треть, а прямой эфир вдовы к рассвету смотрела половина страны. Ночь была потеряна, и оставался единственный вопрос — где встречать проигрыш. В мышеловке зала, будучи окружёнными врагами, или на открытой дороге под охраной армейской колонны, имея хотя бы возможность отступить.

Уговаривать Романа прямо было бесполезно, он опьянел от собственной решимости и ждал речи наследника, как именинник — фейерверка. Поэтому расплатилась она с ним его же монетой, лестью: место князя не в кресле, здесь хватит и наёмного графа, а во главе войска. Ведь в город, куда его вот-вот призовёт Дума, надлежит въезжать триумфатором, а не выходить из задних рядов. Дашков купился мгновенно и отправился репетировать торжественный въезд. Валентина села рядом в машину и всю дорогу молчала, потому что для неё колонна была бронёй, а дорога на Воронеж — путём отступления, если рухнет и последнее.

За спиной Петра шевельнулся старший из конвойных. Он шагнул ближе, поправил юноше воротник рубашки тем же хозяйским движением, что и перед посадкой в машину, и тело отозвалось само: плечи расправились, спина сама собой выпрямилась. Пётр ещё ничего не решил, а мышцы уже подчинились сами.

Граф Клейнмихель поднялся к трибуне неспешно, ведя ночное заседание как гражданское лицо всего этого дела, и вложил Петру в руки лист.

— Прочтёшь по бумаге дословно, — Константин Андреевич склонился к нему вполоборота, понизив голос. — Мать — самозванка. Ты требуешь справедливости и благословляешь временное правление княгини Дашковой. Ясно, мальчик?..

Пётр вспыхнул от гнева и посмотрел на лист, знакомый ему: не этот конкретно, а прежние, точно такие же. Первый ему подсунул боярин Толмачёв, для регистрации кандидатуры перед всей думой. Второй — для дебатов. Оба раза наследник объяснял себе это заботой, тем, что о нём наконец-то думают, ведут за руку, готовят к трону. Объяснение держалось ровно столько, сколько прожил тот, кто эти листы писал. Пару часов назад Толмачёва не стало, а бумагу теперь совал ему в руки человек, забравший у того жизнь. И «забота» вдруг обнажилась до конца, оказавшись обыкновенным поводком. Красивый лист, чтобы говорящая кукла произнесла нужные слова нужным голосом с нужными эмоциями. Юноша ещё держался за старую опору, ещё уговаривал себя, что делает всё сам и по своей воле, только держался уже на голом упрямстве, не имея сил.

Он поднял глаза от бумаги.

Зал был полон, и согнали сюда людей голой силой. В первом ряду сидел старик из древнего рода, чью фамилию в Белгороде произносили с поклоном, и рука его подрагивала над подписным листом, никак не решаясь опуститься. За плечом старика стоял солдат, называл его почтительно, «господин выборщик», и держал ладонь на цевье автомата. Пётр знал это состояние не со стороны. Он прожил в нём всю жизнь в Ракитном: говорить то, за что не унизят, подписывать то, что положат перед носом, глотать то, что нальют, и надеяться, что за послушание сегодня перепадёт хоть капля тепла. Он смотрел на дрожащую руку старика и видел свою собственную.

Следом пришло второе осознание, и от него по-настоящему свело нутро. То, что годами творили с ним одним, за глухими стенами поместья, теперь делали с целым залом. Открыто, буднично, и делали это от его имени. Всю жизнь он неосознанно рвался перестать быть чужой собственностью, игрушкой одного человека, а этой ночью сделался вещью целого города — самой нарядной в зале, с нужным титулом и подходящей кровью в венах. Лист в его руках перестал быть услугой союзникам. Он стал тем, чем всегда и был, с первого росчерка: попыткой купить признание послушанием у людей, которые презирали его не меньше отца.

К мысли «вокруг враги» он не пришёл путём рассуждений. Просто понял это сразу — звериным чутьём.

В этот момент произошло то, чего он не ждал. Половина согнанной думы всю ночь тайком смотрела на своих магофонах эфир Светланы, пряча аппараты в рукав и под стол. И когда она, увидев сына на чужой трансляции, заговорила с ним через свою, голос её поднялся разом с доброго десятка колен — зал сам, того не желая, сделался её громкоговорителем.

Говорила княгиня недолго, и сила её была в том, чего она не сделала. Она не позвала сына вернуться, не попросила прощения и не стала уверять, будто вокруг одна ложь; любой из этих ходов его гордость отбила бы с порога.

— Тебе было шесть, — негромкий ровный голос шёл из десятка динамиков разом, — когда ты впервые сковал льдом чашу с водой, раньше срока, раньше, чем это положено знатным детям. Ты до ночи караулил отца на парадной лестнице, чтобы показать. Он глянул, обронил, что твой дед его в эти годы останавливал реку, и прошёл мимо. Ты остался стоять внизу, будто промокший под дождём щенок.

Княжича накрыло волной стыда от этого воспоминания, румянец залил щёки.

— Тебе было двенадцать, когда ты на охоте сразил первого зверя и всю обратную дорогу повторял про себя, как расскажешь отцу. За столом он похвалил егеря за выучку. На тебя не посмотрел. Ты потом отдал свою долю добычи псарям, лишь бы не видеть её перед собой.

От этого воспоминания тоже сделалось дурно. Отец умел превращать даже повод для гордости в постыдное мерзкое и бесформенное нечто…

— А лет с десяти ты часами стоял перед зеркалом и перенимал его повадку — поворот головы, паузу перед словом, росчерк руки. Листы с сотнями его росчерков ты прятал под стопкой учебников. Я нашла их однажды. И не сказала никому.

Пётр стоял, вцепившись в края трибуны. Всю жизнь он голодал, и вовсе не по трону и власти, а по тому, чтобы кто-нибудь увидел, как он старается, оценил, похвалил… И вот выяснялось, что свидетель у его усилий всё-таки был. Мать смотрела и запоминала все эти годы, когда он был уверен, что не видит никто.

— Ты любил его по-настоящему, — продолжил голос, и в нём не осталось ровности. — Это твоя заслуга, а не его. Он не умел принимать твою любовь и не ценил её. Это его увечье, слышишь. Не твоя вина.

Пётр самого этого не осознал, но одной фразой она отвязала его любовь от того, кому эта любовь досталась. Иллюзия, за которой княжич прятался последние недели «отца оболгали, отец был великим», перестала быть единственной опорой, что его ещё держала. Любить отца, оказывается, можно было и не делая из него праведника.

— Я не прошу тебя выбирать сторону, — голос княгини упал почти до шёпота. — Просто не отдавай им свои слова. Твоё молчание — это всё, чего они стоят.

Пётр опустил лист.

В зале засуетились. Люди в штатском к этому моменту уже шли между рядами, вырывая у бояр магофоны, гася трансляцию везде, где до неё дотягивались руки, и голос матери оборвался, рассыпавшись на глохнущие клочья. Пауза на трибуне затянулась. Клейнмихель заполнял её словами, тянул время, говорил залу что-то про волю наследника и историческую справедливость, а сам поднялся к Петру вплотную и наклонился к самому уху.

— Читай! — выдохнул он, и вкрадчивая мягкость в его голосе была страшнее крика. — Или тебя больше никто и никогда не найдёт.

И княжич качнулся назад. Страх послушания въелся в него глубже любого прозрения, глубже материнских слов, до самых костей, и в одиночку против этой хозяйской ладони на загривке, против этого ласкового, угрожающего шёпота ему было не выстоять. Он почти заговорил…

И в эту минуту двери зала распахнулись.

Платонов вошёл в одиночку. Пётр глядел на него из-за трибуны, и от того, что убийца его отца ступал сквозь раздвигающийся у него на пути зал спокойно, без охраны и без спешки, фигура эта делалась только тяжелее.

— Ночное заседание ничтожно, — угрюмский князь и не думал повышать голос, но слова его дошли до последнего ряда. — Кворума за ним нет. Страна всё видела своими глазами. Выборщики свободны и могут расходиться. Удерживать вас больше некому.

Он обвёл зал взглядом без угрозы, буднично, по-хозяйски, словно собственный двор.

— Кто поднимет на меня или на заложников оружие, сдохнет здесь же. Это не угроза, это обещание.

Рябой сержант у стены, из тех, кому нервы этой ночью вымотали вконец, вскинул автомат. Оружие в его руках вытянулось стальными иглами и прошило хозяина насквозь, пригвоздив к стене. Выстрелить тот не успел и умер, кажется, так и не поняв, что с ним стряслось.

По залу прошло нервное движение. Бояре потянулись к дверям, сперва по одному, оглядываясь, потом гуще, и штаб переворота таял на глазах, оседая до горстки людей посреди пустеющего зала.

Для Петра всё переменилось разом. Он перестал быть знаменем над красивой постановкой, став обычным человеком за трибуной.

— Твоего отца убил я, — угрюмский правитель смотрел княжичу прямо в глаза, будто в зале не осталось больше ни единой живой души, и голос его не дрогнул. — Вот этой рукой, у всех на виду. Право предъявить счёт за его смерть принадлежит только тебе. Не им. Никто в этом зале не смеет тянуть свои лапы к твоему горю, а этой ночью им хотели воспользоваться все, кому не лень. Захочешь поквитаться, приходи ко мне, где бы я ни был. И я отвечу тебе сам, как равному, не прячась за чужими спинами.

Граф Клейнмихель, бочком, тихонько, попробовал отступить к боковой двери. Металлические полосы сорвались с кресел за его спиной, обвили его и впечатали в стену, оставив висеть бессильным зрителем. Платонов на него даже не оглянулся.

Пётр слушал молча. Своё горе он привык прятать, как краденое, а человек, у которого было больше всех прав втоптать его в грязь, вдруг признал его вслух и вернул тому единственному, кому оно и принадлежало. И княжич не знал, что делать с этим нежданным подарком.

— Только приходи настоящим мужчиной, — он оглядел Петра с головы до сжатых кулаков, и в голосе врага лязгнуло железо. — Такого, каков ты сейчас, я даже не замечу: раздавлю между делом и к утру не вспомню. Хочешь однажды достать меня, вырасти в боевого мага, которого стоит принимать всерьёз. Стряхни пиявок, что присосались к тебе и говорят за тебя. Отрасти хребет, научись твёрдо стоять на ногах и жить своим умом. Вот тогда возвращайся за своей местью.

Каждое слово попадало в одну и ту же мишень. Туда всю жизнь бил отец, и всегда одним и тем же — слабак. Пётр ждал, что слова обожгут, как отцовские, и уже приготовился их возненавидеть. Только ненависть всё не шла: впервые кто-то дал ему понять, что слабость — это не приговор, а всего лишь этап, который перерастают. И принять эту мудрость из рук убийцы отца было почти невыносимо.

— А сейчас уговаривать я тебя не стану, — он чуть качнул головой. — Мужчину не уговаривают, а тебе давно пора им стать. И защиты после не обещаю: выбор, за который не отвечаешь сам, ломаного гроша не стоит. Однако стрелять здесь больше не будут, и тебя это касается наравне со всеми. Так что за шкуру не трясись и решай на трезвую голову. Скажи, что хочешь сказать сам. Промолчи, если на большее духа не хватает. Или прочти то, что тебе навязала эта падаль, — он махнул рукой в сторону графа на стене. — Мне сгодится любой вариант. Только выбери сам. Первый раз за всю свою грёбаную жизнь! — последнюю фразу Платонов почти рыкнул.

Пётр стоял и не мог вдохнуть. Всю жизнь старшие давали ему одно из двух — приказ или готовый сценарий, и вся его наука выживания сводилась к тому, чтобы угадать, чего от него хотят, и дать это раньше, чем потребуют. А от этого человека нельзя было добиться одобрения. Ему не нужно было послушание Петра. Не нужно было ничего. Угождать оказалось некому и нечем, и торговаться не за что, и в этой внезапной пустоте не осталось ничего, кроме необходимости решать самому.

Он собирался промолчать. Мать разрешила ему именно это, и одна лишь тишина уже была бы победой, негромкой и достаточной. Только, распорядившись собой в первый раз, он вдруг понял, что тишиной не отделается. Смолчать сейчас значило оказать последнюю услугу тем, кто пытался дёргать его за ниточки, отвесить им последний поклон по старой привычке. И он сделал три шага там, где ему позволили один.

С грохотом он положил лист на трибуну, прихлопнув его ладонью.

— Боярина Толмачёва этой ночью убили люди князя Дашкова, — голос у Петра сорвался на середине, но он договорил. — Те, что привезли меня сюда. Я видел это своими глазами.

Он перевёл дыхание.

— Этот лист писал не я. И всё, что делается здесь от моего имени, делается без моей воли.

Дальше он не пошёл. Этой ночью княжич не отрёкся от отца и не признал правоту матери, до этого ему предстояло ещё дожить и дорасти. Сломалось одно — его согласие быть послушной чужой воле вещью. Этого хватило, чтобы у государственного переворота не осталось даже ширмы, за которой можно было бы спрятаться.

Двери грохнули в последний раз. Подполковник Бражник, верный себе до конца, ворвался внутрь с остатками полуроты и полез в драку даже теперь, когда это не имело смысла.

Бой Пётр увидел одним смазанным пятном, коротким и почти беззвучным, а когда всё улеглось, подполковник лежал на полу оглушённый, и табельный ствол в его руке был согнут в кольцо. Тех, кто убил Толмачёва, вязали подтянувшиеся люди Платонова, и свидетель их дела стоял тут же, за трибуной, никем больше не удерживаемый.

Пётр остался в пустеющем зале. Впервые за восемнадцать лет он не принадлежал никому. И совершенно не знал, что теперь с этим делать.

Крах своего замысла князь Дашков увидел с заднего сиденья машины, на маленьком экране магофона. Наследник, его говорящее знамя, отодвинул чужой лист и сказал в камеры то, чего говорить не полагалось, и прямо назвал людей воронежского князя. Роман Михайлович смотрел на экран, и внутри у него всё холодело и одновременно закипало.

— Разворачивай колонну, — бросил он водителю. — Входим в город. Немедленно!

Логики в этом уже не имелось, была лишь паника пополам с жадностью. Законной дороги к трону не осталось, значит, оставалась незаконная — взять Белгород силой, пока Платонов не опомнился, пока не подтянул настоящее войско. Роман Михайлович вцепился в эту мысль, как утопающий в топляк.

Валентина рядом уже всё поняла. Партия, которую она продумывала ход за ходом, аккуратно и втайне, лежала в осколках, и разбил её не враг, а собственный муж, разбил непоправимо. С Архимагистром им было не сладить. Оставалось одно — уходить в Воронеж, немедленно, пока дорога свободна.

— Роман, — она заговорила тихо и очень внятно, — мы проиграли. Всё. Уводи людей. Каждая минута здесь может стоит нам головы. Ты забыл, что он за человек?.. Ведь прибьёт и не почешется, это волк в овечьей шкуре.

— Пустое, — отмахнулся Дашков, и в голосе его прорезалась упрямая в своей слепоте нота. — Платонов не станет разворачивать войну за Белгород. Не сейчас. Ему это встанет слишком дорого. Ты сама слышала человека Одоевской.

Она смотрела на мужа и понимала, что переубедить его нельзя. Упёрся рогом намертво. С ним так бывало всякий раз, когда на кону стояла гордыня.

Вертолёт сел на площадь перед думой, едва я вышел из зала. Я забрался внутрь, велел Галиеву поднимать машину и идти на юг, к предместью: Коршунов доложил, что воронежская колонна разворачивается и всё-таки двигается в город. Спорить с этой глупостью словами было поздно, да и не хотелось.

Через пару минут борт завис над крышами, и я спрыгнул наземь перед самой головой втягивающейся колонны, на глазах у горожан, высыпавших к заборам смотреть, чем кончится эта ночь. Вновь пошёл им навстречу один.

Из авангарда ударил нервный, беспорядочный залп. Пули вязли в воздухе, не долетев, и осыпались под ноги свинцовым горохом. Металл в моём присутствии переставал быть решающим доводом, и объяснять им это второй раз я не собирался. Дальше работал спокойно и без лишних трупов. Стволы головных рот повело дугами, у грузовиков с сухим лязгом вырвало оси, и за несколько минут грозная колонна осела в толпу растерянных мужиков с бесполезным железом в руках. Пяток магов из войска попытались накрыть меня заклинаниями, больше от растерянности, чем осознанно, и оказались отбиты или рассеяны. Второй попытки они не предприняли.

Штабная машина в хвосте попыталась ускользнуть, задом, по переулку. Я поймал её волей и рванул к себе; колёса сорвало с осей, и корпус, скрежеща брюхом по брусчатке, прополз ко мне через полплощади. Дверцу я смял и вырвал в сторону, как крышку консервной банки. Из машины выбралась княжеская чета и принялась оправлять одежду, неспешно, с достоинством, будто их не вытащили силой из смятого нутра машины, а подали им руку у крыльца на званом ужине. Хорошая мина при очень скверной игре.

— Великий князь, — начал Дашков, и голос его дал петуха на втором слове, — моё войско приглашено Боярской думой для обеспечения безопасности выборов.

Я засмеялся. В голос, от души, потому что такой непробиваемой наглости не слышал давно.

— Покажи бумагу, — я ещё не отсмеялся до конца. — Решение думы. С подписями. Нет подписей, Рома, значит, это не приглашение, а вторжение, и называть его будем вторжением. Слушай сюда, повторять не стану. Или ты капитулируешь прямо здесь и подписываешь мир, или я перестаю быть вежливым. И тогда Воронежу подыскивают нового князя.

Валентина шагнула вперёд, заслоняя мужа, и вздёрнула подбородок.

— Вы не посмеете, — голос её звенел от натуги казаться твёрдой. — Не после того, что случилось с Юсуповым. Второй суверенный князь за месяц — этого вам не простят даже те, кто ещё колеблется.

Я повернулся к ней.

И перестал сдерживаться. Пусть посмотрит вблизи, что стоит за моей вежливостью, из чего она сделана и чем подпёрта. Я шагнул ближе, и всё лишнее сошло с моего лица, вся ирония, вся усталость, всё человеческое, чем я привык прикрывать нутро перед этими людьми. Осталась голая, холодная готовность зверя, который слишком давно не ел и которого только что перестали держать на цепи. Я смотрел на неё тем взглядом, что приберегал когда-то для выходящих против меня в поле врагов, за миг до того, как их душа улетала на последний суд.

— Дай мне повод, — процедил я почти шёпотом. — Хоть один. Прошу. И ты своими глазами увидишь, на что я способен, когда меня больше нечему усмирять. С Юсуповым я был милосерден, женщина. Ты этого просто не застала.

То, что поднималось во мне, было не гневом. Гнев горяч, а тут стояла ровная, холодная брезгливость, какая берёт от падали. Я слишком долго заставлял себя видеть в них людей, с которыми договариваются, и эта мне порядком осточертело. Мне надоело взвешивать каждое слово и делать вид, будто с людьми, понимающими только силу, можно иначе. После долгой ночи в Новгороде я просто перестал пытаться быть удобным.

Валентина отшатнулась. Кровь отлила от её лица, и весь её холодный расчёт, вся выстроенная годами броня серого кардинала треснула разом, обнажив под собой обычную насмерть перепуганную бабу.

— Рома, — выговорила она, и голос её больше не был ровным, — договорись с ним. Христом-богом прошу, договорись.

Вот теперь она просила. Не вела, не подсказывала из-за плеча, а просила, растеряв весь свой вес.

Дашков ломался на глазах, верный своей породе мелкого хищника-падальщика, храбрый лишь до первого настоящего столкновения. Мгновение назад он ещё торговался, а теперь только открывал и закрывал рот, впервые в жизни увидев вплотную настоящую цену собственной жадности.

Убивать я его не стал, и не из милости. Живой опозоренный Дашков был мне полезнее мёртвого, ведь в этом качестве он становился очередным мучеником и поводом сплотиться против меня. Живой, публично сломанный, предъявленный всей стране как неудавшийся захватчик, работал на меня одним своим существованием. Тот самый урок, что я получил несколько недель назад над телом его шурина, я теперь применял с холодной головой. Дважды на одни грабли я не наступаю.

Условия я продиктовал на месте, коротко и без экивоков. Колонна разворачивается и уходит своим ходом, забрав раненых. Князь следует в Белгород под конвоем — не пленником, а стороной трёхстороннего договора между Угрюмом, Белгородом и Воронежем, который подпишет прилюдно, перед всей Боярской думой. Убийцы боярина Толмачёва, взятые в зале, остаются местному суду: земля белгородская, и свидетель их дел жив.

К резиденции я вернулся, когда небо над крышами уже налилось серым. Поднялся к Светлане и позволил себе ровно одну минуту спокойствия, в которой не было войны. Она была жива, дети целы. Дом стоял весь в дырах, требуя полноценной реконструкции. Минута прошла, и снова пришлось планировать и анализировать: Дума собиралась в полдень, а до полудня следовало успеть непозволительно много.

Юридическую точку в этой истории поставило дневное заседание Думы, собранное при полном кворуме, в вычищенном от ночного мусора зале.

Ночное «аннулирование» признали ничтожным, и основания огласили вслух, чтобы слышала вся страна. Кворума ночью так и не собрали. Полученные подписи выбиты под принуждением, и главы родов, отсидевшиеся ночь в зале, поднимались один за другим, называли себя и рассказывали про солдат за спиной. И третье, самое весомое: Содружество собственными глазами видело и штурм резиденции законно избранной княгини, и то, как наследник при всех отрёкся от заговорщиков. Итоги голосования подтвердили. Дума присягнула княгине Светлане.

Дальше пошли приговоры, и тут я предпочёл держаться в стороне, у стены, предоставив судить самой новоизбранной княгине. Власть тем и проверяется.

Подполковник Бражник оказался быстро приговорён к казни по законам о мятеже — офицер, поднявший роты против законной власти и присяги, другого исхода не заслуживал. Поэтому я и оставил его в живых. Офицеры, что шли за ним, отправились на каторгу. Рядовых помиловали. Полковника Гордея Пафнутьевича, который всю ночь «прохворал» в постели, дожидаясь, чья возьмёт, отправили в отставку с позором. Формулировку Светлана нашла сама, и я отметил её про себя как первую крылатую фразу новой княгини.

— Не предал, но и не помог, — Светлана не сводила глаз со съёжившегося полковника, — это не заслуга, а посрамление чести офицера.

Первый в своей жизни смертный приговор она подписывала на моих глазах. Рука у неё не дрожала, я следил нарочно. Только перед самой подписью она выдержала короткую паузу — не для вида, а потому, что отправляла на смерть живого человека и знала цену этому решению. Так она прошла проверку на власть, не обернувшись железной статуей за одну ночь.

Отдельным делом шёл граф Клейнмихель, взятый в думе среди устроителей ночного балагана, и на нём сошлись обе нити, что тянулись с самого начала этой истории. Показания сломанного боярина Свечина легли рядом с признаниями посредника Вадима, выслеженного и взятого в ночной суматохе людьми Коршунова, и совпали до буквы. Налёт на детей княгини заказал граф, и цель была ровно та, которой Клейнмихель не добился словами в эфире: рычаг влияния на Светлану, чтобы убрать её из игры. Покушение на детей аристократов оставалось преступлением даже по здешним морально-гибким меркам, а в связке с мятежом хоронило графа целиком. Род ушёл под опалу, сам он — на каторгу.

Разгром Дашкова я оформил договором, и пункты в нём стояли конкретные, без обтекаемых формулировок. Воронежский князь при Думе публично признал итоги выборов, обязался вывести остатки войск с белгородской земли и выплатить Белгороду солидную контрибуцию, которую в бумаге деликатно назвали возмещением ущерба от манёвров у границы. Тонкость эту понимали все до единого. Князь подписал всё, не читая, и уехал живым — опозоренным, битым и предъявленным всей стране в качестве неудавшегося захватчика.

Перед самым отъездом четы я свёл их со Светланой в малой приёмной, и говорить решил без масок, потому что уже не сомневался, кто в этой паре голова. Верховодила жена. Мозгом всего заговора была она, а Роман Михайлович — вывеской, тараном, годным лишь на то, чтобы подставить его под удар.

— Я примерно представляю, как всё это было устроено, — я не стал ходить вокруг да около. — И кем придумано. Скажу коротко: следующий заход в ту же сторону обойдётся вам куда дороже этого. Считайте, что предупредил.

Она не подтвердила и не отвергла. Успокоившись к этому моменту, держалась ровно, смотрела спокойно.

— Проигранная партия — ещё не проигранная игра, князь, — она шагнула было к дверям, прямая, непобеждённая в собственных глазах.

Уйти вот так я ей не позволил. Я налёг на неё Императорской волей, и Валентину повело.

— Назови, — голос мой не оставлял выбора, — кто из князей участвовал вместе с тобой в этом деле?

Она сопротивлялась. Стискивала зубы, бледнела, цеплялась за молчание из последних сил, и это было почти красиво, только против такого напора никакая гордость не помогла бы.

— Одоевская, — выдавила она сквозь зубы, ненавидя каждое слово. — Главную помощь дала брянская княгиня. Она собрала вокруг себя Вадбольского, Хилкову и Долгорукова.

То, что доложил мне Коршунов, получило второе подтверждение, из чужих уст. Я отпустил её.

— Вот теперь можете идти, — обронил я.

И это унижение было горше первого.

Дальнейшую судьбу Петра было невозможно закрыть в один день. Главное между нами, а также между ним и матерью уже сказали этой ночью, при всей стране, и добавлять к сказанному было нечего. Они обменялись несколькими словами, почти в тишине. Ни слугу, убитого его же рукой, ни отца было уже не вернуть. И дверь к престолу для него не отворится, пока жива его мать, и он это услышал. Пётр остался при ней, под её крышей, не прощённый и не простивший, надломленный, но впервые за всю свою жизнь открытый исцелению. Первый шаг он сделал сам. Остальное было делом не одного месяца.

Хвосты я подобрал коротко, уже в дороге, привычно перебирая, что осталось несведённым.

Арбитры с доски не убраны. Заседание в Новгороде я выиграл, но не похоронил, и герцоги не простят мне ни сорванного голосования, ни того вопроса о подстроенной дате, что я задал им в лицо. С Голицыным партия не доиграна, поводок он на меня не надел, но и вряд ли оставит попытки, и оба мы это знаем. Коалиция подтвердилась дважды, и с ней рано или поздно придётся разбираться всерьёз, без полумер.

О вассалитете Белгорода я договорился прямо, по горячему следу. Соглашение Стремянников заготовил загодя, и подписали мы его сейчас, пока молодая княгиня чётко помнила, кому обязана и троном, и безопасностью своих детей. Опубликуют его через год, когда её власть окрепнет. Дело с наследником тоже осталось открытым. Если Пётр однажды надумает прийти за мной, я его встречу, как и обещал.

Вертолёт оторвался от площади и потянул вверх. Внизу уплывал Белгород, зализывающий раны, с пробитым фасадом резиденции и погашенным пожаром мятежа.

Я закрыл глаза и погрузился в сон, думая о жене и сыне.

Прислугу я отослал, едва медную лохань налили до половины. Две служанки переглянулись, поклонились и вышли, оставив на скамье стопку полотенец и кусок благоухающего мыла в фарфоровой мыльнице. Пар стоял под потолком купальни ровным облаком, оседал на оконном стекле мелкой испариной, и пол у лохани промок раньше, чем я успел закатать рукава: Мишка хлопнул ладонью по воде, обрадовался тому, что вышло, со звонким смехом и ударил ещё раз.

Час этот принадлежал мне, и отдавать его я не собирался никому: ни лекарям с их расписаниями кормления, ни делам, которые всегда умели потерпеть, если им твёрдо на это указать. Княжество подождёт, и приказы на моём столе подождут тоже. Владения простоят без меня ровно столько, сколько семимесячный княжич сидит в тёплой воде и лупит по ней обеими руками, распугивая собственное отражение.

Я держал его под спину левой ладонью. Вчера этой рукой я вырывал оси у грузовиков, не притрагиваясь к железу, и металл подчинялся моей воле, как тесто под пальцами. Сегодня в ней сидел мокрый младенец, скользкий, тёплый, тяжёленький, и держать его надо было куда осторожнее, чем рукоять клинка.

Ярослава сидела на низкой скамье у стены, подобрав под себя ноги. Домашнее платье, волосы забраны небрежно, на коленях — сложенное полотенце, которое она держала наготове с первой минуты, на случай, если я всё-таки решу утопить сына.

— Держу, — бросил я, не оборачиваясь.

— Вижу, — отозвалась она.

Пуговицы я поднял из плошки на подоконнике, медные, от старого мундира, каждая с орлом. К ним добавились две чайные ложки и серебряный напёрсток. Всё это поднялось над лоханью и пошло по кругу, медленно, вразвалку, и на каждом обороте я подводил хоровод чуть ближе к воде, чтобы блеск ложился на неё и разбегался.

Михаил замер. Рот у него открылся от восторга, и он потянулся всем телом к сверкающей карусели, забыв про воду, про меня, про всё на свете. Вцепился в ложку двумя руками и тут же поволок в рот.

— Прекрати, — окликнула меня Ярослава со скамьи. Строгости в её голосе было ровно столько, сколько требовалось, чтобы не расхохотаться на первом же слове. — Ты растишь сороку.

— Я ращу сына, — пряча улыбку, отозвался я.

— Нет, сороку! — она подалась вперёд, опёршись локтями о колени, и прищурилась с видом человека, готового выложить на стол все улики разом. — Он уже не берёт ничего, что не блестит. Вчера в детской ему дали кисточку, деревянную, простую. Он посмотрел на неё, как боярин на поднесённый ему ржавый грош, и отшвырнул. А сегодня утром вырвал у меня из волос заколку и орал как резаный, когда я забрала её обратно.

Я пустил хоровод на второй виток, нарочно медленно. Мишка про мать забыл немедленно.

— Значит, у него есть вкус.

— Значит, у него нет ни капли терпения, — Ярослава откинулась к стене, и уголок губ у неё пополз вверх, выдавая её с головой. — И я знаю, в кого.

Ложка выскользнула у Михаила из пальцев, ушла на дно и легла там, тускло поблёскивая сквозь воду. Он проследил за ней взглядом, набрал воздуха, и лицо у него начало собираться в недовольную гримасу, которая у младенцев предшествует крику. Я поднял ложку волей раньше, чем он успел закричать, и пустил обратно в хоровод.

Ярослава фыркнула.

— Всё, — велела она. — Убирай своё железо. Он сейчас захлебнётся от восторга.

Так я и поступил. Пуговицы, ложки и напёрсток сошлись в воздухе и опустились обратно в плошку. Михаил уставился на пустое место над лоханью с выражением человека, у которого прямо на улице срезали кошелёк.

Пять секунд стояла тишина.

— Прохор, — произнесла Ярослава голосом, в котором уже не было ничего от строгой матери, — верни. Немедленно верни.

— Ты же сама…

— Я сама, — она уже смеялась, прикрывая рот ладонью. — Я передумала. Верни, у него сейчас лицо, как у Скальда, когда у того отнимают орешки.

Хоровод пошёл на второй круг, теперь ниже и медленнее, и я вернулся к делу, ради которого меня сюда пустили: намылил сыну макушку, покрытую мягким тёмным пухом.

— Всё-таки у него твой лоб, — Ярослава смотрела на него, склонив голову набок. — И брови твои. Смотри, как хмурится, когда вода в глаза попадает. Точно так же ты глядишь на купеческие прошения.

— Лоб к делу не пришьёшь.

— Пришью. И брови пришью. Этот лоб точно твой. Он у него характерный, и складка посередине уже сейчас видна, а ей взяться неоткуда, кроме как от тебя.

Я поднял сына повыше, чтобы вода стекла с лица, и повернул его к свету.

— Подбородок, — объявил я. — Вот тебе доказательство. Подбородок твой, и выставляет он его точь-в-точь твоим движением, когда собирается со мной спорить при посторонних.

— Я не выставляю подбородок.

— Ты выставляешь его прямо сейчас.

Она открыла рот. Закрыла. Провела ладонью по лицу и уступила не сразу, с неохотой человека, привыкшего считать себя проигравшим только по итогам всей кампании.

— Хорошо. Подбородок. Один подбородок против лба и бровей — счёт не в твою пользу.

— Тогда добавлю к подбородку характер, — я снял ладонью пену с его макушки. — И тут, к сожалению, спор закрывается.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что характер твой, и я примерно знаю, что меня ждёт. Ему больно — он терпит и молчит. У него отобрали ложку — в доме поднимается мятеж.

— Мятеж, — повторила она с удовольствием.

— С требованиями. Ложку возвращают, зачинщика милуют, и он немедленно берётся за мыло.

Михаил тем временем нащупал в мыльнице кусок мыла, поднёс его к лицу обеими руками и деловито, обстоятельно, начал заталкивать в рот.

— Видишь, — заметил я.

— Вижу, — Ярослава не шевельнулась. — Продолжай про характер, мне нравится.

Мыло я отобрал. Крик поднялся такой, что задрожало стекло.

— Кстати, — Ярослава дождалась, пока рёв сойдёт на обиженное сопение, и наклонилась, подпирая щёку кулаком. — Кормилица на него жалуется.

— На что там жаловаться? Ест и спит, значит, здоров.

— Он кусается.

Я посмотрел на сына. Сын посмотрел на меня, мокрый, розовый, с прилипшим ко лбу пухом, весь состоящий из складок на подбородке и невинности.

— Проверим, — в духе естествоиспытателя я сунул ему палец.

Он вцепился в него обеими руками с готовностью, которая должна была меня насторожить, притянул к себе и с чувством укусил.

Внизу, посреди голой розовой десны, сидело нечто твёрдое и острое. Оно вошло в подушечку пальца с добросовестностью хорошего резца.

Я вынул палец и осмотрел вмятину.

— Зуб, — доложил я. — Один, нижний, левый. Хватка есть.

Жена сдавленно хрюкнула на скамье. Я обернулся.

Ярослава сидела, уткнувшись лицом в полотенце. Плечи у неё ходили ходуном. Она попыталась выпрямиться, встретилась со мной взглядом, посмотрела на мой палец, и её сложило заново.

— «Хватка есть», — выговорила она наконец, вытирая глаза. — Ты выносишь вердикт собственному сыну, как на смотре рекрутов.

— Я вынес вердикт зубу. Зуб и вправду хорош.

— Скажи ещё, что зачислишь его в дружину.

— В дружину рановато. Пока в обоз, а там посмотрим.

Она смеялась ещё минут пять. Я успел домыть Михаилу шею, обе руки и спину, а она всё вздрагивала и всхлипывала на своей скамье, и, стоило ей поднять на меня глаза, всё начиналось сызнова.

— Расскажи что-нибудь, — попросил я, когда она отдышалась. — С утреннего доклада.

— Дела?

— Дела я прочту. Расскажи про людей.

Ярослава подумала, свесив руку со скамьи.

— Приходил боярин Кожин. Полчаса топтался и говорил о погоде, о видах на озимые, о том, как хороша нынче осень. Я уже начала подозревать, что он пришёл свататься.

— К тебе?

— К казне, — она усмехнулась. — Оказалось, у него в пруду передохли карпы. Все до единого. И он полчаса подводил меня к мысли, что виноват сосед-гидромант, у которого с ним тяжба из-за мельницы, потому что сказать это прямо, значит обвинить, а обвинить он боится, вдруг не подтвердится.

— И что Коршунов?

— Сидел в углу, как всегда, и молчал, как всегда. А потом поднял голову и совершенно серьёзно спросил: не пробовал ли уважаемый боярин карпов сам, прежде чем они передохли.

Я хмыкнул.

— И?

— Кожин ответил, что пробовал. Дважды. И тут же сообразил, что сказал. Умолк и смотрел на Родиона минуту, — продолжала она, — и на лице у него шла работа мысли. Страшная это была работа. Следующие десять минут объяснял нам, что жив, здоров и ни на что не жалуется. Я думаю, к вечеру он донёс на самого себя.

Ярослава вытащила из кармана платья сложенные вчетверо листы, исписанные крупным, круглым, очень уверенным почерком.

— Из Тулы пришло, — объявила она. — От тётки Евгении. Шесть страниц, веришь?..

— И что там — буклет с их новой оружейной линейкой?..

— Хуже. Целый трактат о воспитании младенцев, — она развернула листы и откашлялась. — Слушай. «Милая моя Ярославушка, зная твою занятость и мужское окружение, в котором ты пребываешь, беру на себя смелость…»

— Ага. Дальше.

— «Дитя надлежит пеленать туго до года, ибо ноги от свободы искривляются, и ходить оно будет колесом», — она подняла на меня глаза. — У нас он ползает по всей детской, как таракан.

— Хорошо ползает, кстати. Быстро.

— «Купать надлежит не чаще двух раз в неделю, в отваре череды, и ни в коем случае не в горячей воде, ибо от горячей воды кровь у младенца делается жидкой», — Ярослава пощупала воду в лохани. — Ну всё, будет теперь ходить разжижённый.

— Дальше.

— «На огонь ребёнку смотреть не давать, дабы не сделался поджигателем». Тут я, признаться, задумалась.

— Пропусти. Что в конце?

— В конце приписка от дяди Тимофея, — она перевернула лист. — «Ярославушка, всё вышеизложенное читать необязательно. Я, например, не читал».

Я засмеялся.

— Твой дядя мне нравится.

— Он единственный из них, кому я пишу без содрогания, — Ярослава аккуратно сложила листы обратно. — Я отвечу. Поблагодарю, напишу, что мы всё исполняем в точности, и обязательно попрошу писать почаще.

— Не надо просить почаще.

— Не надо, — согласилась она. — Волконским лучше писать реже. Раз в год, а ещё лучше раз в два.

Михаил зевнул во весь рот, показав свой единственный намечающийся зуб, и потёр глаз мокрым кулачком.

— Спать пора, — подытожил я.

— Тебе или ему?

— Ему. Мне спать не дают.

Ярослава подняла бровь.

— Это кто же тебе не даёт?

— Он и не даёт, — я перехватил сына поудобнее. — Вчера в третьем часу, позавчера в четвёртом и снова в шестом. И ноги на холодный пол каждый раз ставлю я.

— А слышу его первой всё равно я, — сообщила Ярослава с ленивой безмятежностью человека, который заранее знает, что выиграет спор. — С первого вздоха. Ты его слышишь только на втором крике.

— Зато встаю.

— Зато встаёшь, — согласилась она с подозрительной готовностью. — Идёшь через комнату, чертыхаясь, потому что каждый раз, каждый раз задеваешь ногой сундук. Берёшь его на руки. Носишь. Говоришь ему вполголоса что-то такое, чего мне никогда не слышно, и он замолкает на третьем шаге. И только потом приносишь его мне.

— А дальше твоя работа.

— Дальше моя, — она поправила полотенце на коленях. — И пока я его кормлю, ты стоишь над нами обоими с таким лицом, будто вокруг тебя не спальня, а взятая крепость. А потом забираешь его уже спящего, уносишь обратно и бьёшься об этот сундук во второй раз.

— Сундук передвину.

— Не передвинешь. Ты об этом говоришь третий месяц.

— Ночь можно отдать кормилице, — заметил я. — Она спит через стену, кормит его целыми днями, пока ты сидишь на докладах, и жалованье получает не за красивые глаза.

— Кормилица днём, пока я на докладах, — Ярослава посмотрела на меня совершенно честными глазами. — Ночью он мать ни на кого не променяет. И, между прочим, ты тоже.

С этими словами она поднялась со скамьи и, закатав рукава, резко сменила тему:

— Значит, так. Ты меня утомил своей арифметикой лбов и подбородков. Решим спор честно.

— Каким же образом?

— Кто из нас двоих его рассмешит, — она подошла к лохани и присела на корточки с другой стороны. — Ты своим железом, я своим ветром. Он судит.

— Он же мелкий.

— Значит, судья беспристрастный.

Пуговицы и ложки взмыли из плошки раньше, чем я успел согласиться. Карусель пошла над водой, забирая всё круче, звякая на поворотах.

Ярослава повела ладонью, и над лоханью встал маленький смерч. Пена сорвалась с воды белыми клочьями, закрутилась столбом, поднялась выше моей головы и начала лениво оседать хлопьями на плечи Михаилу, его макушку и мои закатанные рукава.

Сын задрал голову. Пена села ему на нос.

Он захохотал младенческим смехом, идущим от живота: всем телом, взахлёб, откинувшись назад и лягая воду пятками. Жалости к проигравшему в этом смехе не было ни капли.

Ложки прошли над ним ещё раз. Он покосился на них равнодушно и снова уставился на пенный смерч.

— Ну-ка ещё, — потребовал я.

Ярослава добавила ветра, и хлопья пошли по кругу, крупные и мокрые, как снег в оттепель. Михаил взвизгнул от восторга и хлопнул по воде так, что окатил нас обоих.

— Ложки, — заметил я, — были техничнее.

— Да щас! Ложки скучные, — отозвалась она, не отрывая глаз от сына. — Ты гоняешь их по одной и той же дуге третий месяц. Он их выучил наизусть.

— Металл предсказуем. В этом его смысл.

— В этом его беда.

Я убрал карусель обратно в плошку и вытер лицо плечом.

— Проиграл, — объявил я вслух. — Признаю. Ветер взял верх.

— Скажи это громче, — попросила Ярослава, наклоняясь ко мне для поцелуя. — В доме плохая слышимость.

Через минуту она села на край лохани, не боясь замочить платье, и запустила руку в воду, лениво гоняя по ней остатки пены.

— Меня купали в деревянной, — обронила она вдруг. — В дубовой, огромной, как бочка. Я помещалась в ней целиком лет до шести, и меня оттуда было не выманить.

Я молчал. Она заговаривала о своём детстве раза три за всю нашу жизнь, и всякий раз это происходило само, без вопроса.

— Отец приходил с совещания вечером, — продолжала Ярослава, глядя в воду. — Прямо с совета, в костюме, при княжеской цепи, злой обычно, потому что бояре у него были такие же, как у тебя, только ещё глупее. Он открывал дверь купальни, и няньки шарахались, потому что мужчине при купании ребёнка быть не полагалось. А он подходил, брал меня из воды мокрую, как есть, и сажал к себе на руки и кружил по комнате, прямо так, не переодевшись.

— И костюм?..

— Угу, — она усмехнулась. — Мама потом ругалась. Костюм был парадный, с шитьём, и вода с меня текла на него ручьями, а он стоял и слушал, как она ругается, и держал меня, и было ему совершенно всё равно.

Мишка дёрнул её за палец, требуя внимания. Она позволила.

— Вот и всё, — Ярослава вынула руку из воды. — Больше ничего. Просто я это помню.

Дверь отворилась, и Савва вошёл с бумагой на подносе, поднял глаза и остановился.

Смотреть ему было на что. Великий князь Угрюмский, Владимир и прочая, прочая… стоял мокрый по локоть, в рубахе, залепленной мыльнми хлопьями, и над лоханью оседал последний виток белой карусели. Княгиня сидела на бортике, свесив руку в воду. Княжич колотил по этой воде обеими руками и орал от счастья.

Мажордом оглядел всё это.

Лицо у Саввы не дрогнуло, только уголки губ на миг поднялись, и я понял, что старик доволен. Дом с орущим младенцем и хозяином в мыле нравился ему куда больше дома, где хозяин не ночует по полгода

— Ваше Высочество. Из Москвы прислали. Просили передать лично.

Я протянул свободную руку, мокрую по локоть.

Он подал поднос, глядя строго перед собой. Я взял бумагу, развернул её одной рукой, придерживая сына другой, пробежал глазами и положил на скамью, поверх полотенец.

— Скажи, ответ будет утром.

— Слушаюсь.

— И, Савва, полотенце.

Промокшее полотенце Ярославы к этому часу годилось разве что вытирать ей слёзы от смеха. Сухая стопка лежала на скамье, у самой двери, за спиной у мажордома, а у меня одна рука была занята сыном, вторая мокрая по локоть.

Мажордом подал полотенце с таким лицом, будто подавал мне клинок для последнего боя. Поклон вышел безупречный. Дальше старик развернулся и уплыл к дверям, и створка за ним затворилась с бархатным щелчком очень дорогого замка.

Ярослава давилась смехом в полотенце.

— Ты понимаешь, что он теперь месяц будет вспоминать твою рубаху в пене?

— Он видел эту рубаху в крови. Пена — заметное улучшение.

Сына я вынул из воды одним движением. Он повис у меня на руках, распаренный, отяжелевший, разомлевший до полной капитуляции, уронил голову мне на плечо и по-хозяйски посадил на рубаху мокрое пятно размером с блюдце. Ярослава развернула принесённое Саввой полотенце и приняла сына.

Вода в опустевшей лохани качнулась ещё пару раз и успокоилась.

Захара Мельникова привезли в фельдшерский пункт села Крутое на телеге, на третий день.

Бедро он рассадил себе косой ещё в понедельник, на дальнем покосе. Кровь остановили, посмеялись, вернулись к работе: девятнадцать лет — возраст, в котором рана обязана зажить сама, потому что иначе просто не бывает. Мать замотала рану тряпицей. Отец припомнил, что в его годы случалось и похуже, и что прошло оно само, безо всяких лекарей. К среде нога вздулась вдвое, кожа вокруг разреза набрякла багровым, а от раны вверх, к паху, поползли красные полосы, тонкие и ровные, словно вычерченные по линейке. Вот тогда отец, посерев, и запряг лошадь.

Фельдшер Никифор Титов размотал тряпицу, наклонился и повёл носом.

Он служил на этой должности двадцать три года и знал, что видит. Флегмона, а красные дорожки от раны к паху означали, что заражение уже пошло по лимфе.

Раньше такая нога означала одно из двух: либо, дай Бог, пилу, и это хороший вариант, потому что целителей в округе не было и не будет, либо, если промедлить ещё пару суток, начнётся сепсис, за которым последует отпевание. Спирта в пункте оставалось на донышке, карболки не было вовсе, да и с ними обоими он бы выжег парню половину живого мяса вокруг раны, а гниль всё равно въелась бы глубже.

Карболка кончилась в августе. Заявку Титов подавал трижды, и все три раза уезд отвечал, что вопрос находится в работе. В работе он находился с позапрошлой весны.

Титов выпрямился, вытер руки и подошёл к шкафу.

На нижней полке стоял ящик, привезённый обозом две недели назад: шесть дюжин флаконов тёмного стекла, коротких, широких, с притёртыми пробками. На боку у каждого оттиснуто прямо в стекле клеймо Бастиона и слово ниже: «Чистель».

В сопроводительной бумаге стояла отпускная цена гаврило-посадского Бастиона: семь копеек за флакон. На княжеских землях купцы просили десять копеек и в накладе не оставались.

Фельдшер взял флакон, вынул притёртую пробку и принялся за работу.

Он промывал рану долго и вычистил её до самого дна, на что прежде не решился бы: состав не жёг здоровое мясо и не отнимал у парня остатки сил. Захар орал первые полминуты, потом замолчал и с изумлением уставился на собственную ногу. Отец стоял в дверях, комкая шапку.

— Будете ампутировать? — выговорил он хрипло, потому что другого слова для такой ноги в его жизни не существовало.

— Ампутировать я тебе буду, если увезёшь его домой, — Титов кивнул на койку у стены. — Останется здесь. Промывать буду регулярно, ногу держать выше сердца, и никакого навоза, никакой глины и никакой бабки с шепчущим наговором. Ты меня понял?

Отец понял.

Через полторы недели Захар Мельников вышел во двор на своих двоих. Опухоль спала, красные полосы сошли, рана затягивалась розовым.

Мать принесла фельдшеру два десятка яиц и полотенце, расшитое петухами. Отец принёс деньги и долго не мог понять, почему их берут так мало.

— Десять копеек флакон, — Титов не поднял головы от журнала. — На сына извели два. Остальное — за перевязки.

Мужик взял со стола пустой флакон и повертел его в руках, разглядывая клеймо.

— Это тот самый? — мужик поднял глаза на фельдшера. — Про который бабы у колодца толкуют? Который у князя в Бастионе делают?

— Тот самый.

Отец Захара осторожно поставил флакон обратно на стол с уважением, будто чужую дорогую вещь, и вышел на крыльцо. Там он остановился, посмотрел на сына, который сидел на завалинке и грыз яблоко, и три раза перекрестился.

В Рязань «Чистель» пришёл чужим товаром.

Обоз явился из Москвы в четверг, шесть подвод, крытых рогожей. Купец Аникеев брал груз, прибывший через московский портальный узел уже третий раз, и каждый раз партия уходила у него быстрее предыдущей. К аптеке на Соборной очередь встала затемно и к открытию завернула за угол, к скобяной лавке, откуда на неё смотрели с завистью.

Аникеев возил лекарство завоевателя, которым в Рязани пугали детей, и единственное, чего он боялся по-настоящему, что владимирский князь с рязанским помирятся и подряд отдадут кому-нибудь родовитому.

Аптекарь отпускал флаконы, брал деньги и ворчал. Ворчал он громко, для присутствующих, потому что репутация обязывала: состав непроверенный, тридцать лет как-нибудь обходились спиртом и молитвой, от заезжих новинок один вред. А владимирский князь — известный человеколюбец, тут и рассказывать нечего: суверенного князя зарубил в его собственном доме, при жене и детях, и всё Содружество это видело. Зато теперь, извольте, лечит мужиков от заражения крови по гривеннику за склянку.

Ворчать он не перестал и тогда, когда заказал у Аникеева ещё двенадцать дюжин.

Бастион отпускал флакон по семь копеек, купец вёз его через полстраны, аптекарь ставил пол-алтына, пятнадцать копеек, и за это рязанец получал то, чего ни один местный лекарь не дал бы ему ни за какие деньги.

Мещанка в платке, стоявшая третьей от прилавка, дождалась, пока он выложит перед ней флакон, и спросила:

— Тот самый Чистель?

— А то какой же.

Женщина заплатила и ушла, не дослушав, что он думает о заезжих новинках.

Ближе к вечеру докладную о торговле привозным лекарством положили на стол князю Долгорукову, с примечанием, что за неделю в Рязань завезли девять тысяч флаконов и что купцы просят разрешения на постоянный подряд.

Михаил Павлович прочёл бумагу дважды.

Запрет напрашивался сам собой, и был бы он красив, и был бы он безупречно обоснован заботой о здоровье подданных на фоне непроверенных, потенциально пагубных препаратов. Князь взял перьевую ручку, подержал её на весу и положил обратно.

Запрет ударил бы не по Платонову. Тот не заметил бы его и вовсе. Запрет ударил бы по условной бабе в платке, которая понесла флакон домой, к ребёнку, и по её мужу, и по её соседям, и все они очень быстро поняли бы, чья именно рука забрала у них лекарство.

Князь придвинул к себе другую бумагу и стал читать её, а докладную оставил лежать, где лежала.

В гостиной княгини Одоевской в Брянске горели свечи, потому что хозяйка находила излучение светокамней вульгарным, и потому что при свечах она выглядела моложе.

— Копеечные склянки, — говорила калужская княгиня Хилкова, держа чашку на весу. — Он покупает чернь за копейки, милая, и чернь продаётся ему с восторгом. Мужик за гривенник готов носить его на руках.

— Мужик всегда продавался, — равнодушно отозвалась Одоевская. — Меня беспокоит не это.

Слух пустили аккуратно и через нужных людей: непроверенное зелье, кустарная химия, бесовщина из владимирских подвалов, дети мрут, а бабы молчат из страха перед князем. К октябрю слух должен был осесть во всех уездах, как пыль.

Слух, однако, не осел.

Он разбился о живых людей, против которых не работает ни один памфлет: о мальчишку из-под Калуги, которого вытащили с ошпаренной спиной и который теперь носился по деревне и хвастался, что его лечили княжеским лекарством, и о солдата, вернувшегося домой со сгнившей рукой и сохранившего её. Против выздоровевшего ребёнка можно написать что угодно, он всё равно будет жив и носиться у всех на виду.

— Слух должен был идти снизу… — недовольно протянула Хилкова. — От простых людей.

— Он и пошёл снизу, — холодно отозвалась Одоевская. — Только в другую сторону.

Хилкова поставила чашку.

— У меня ключница купила флакон, — Хилкова не сводила глаз со свечи. — Тайком, в городе. Для поранившегося внука. Я узнала случайно.

— И что вы сделали?

— Ничего, — калужская княгиня помолчала. — Донесла мне горничная. И я поняла, что бранить ключницу не стану, потому что она всё равно купила бы снова.

Одоевская отставила своё рукоделие.

Раздражение из-за копеечных склянок было понятно, привычно и вполне переносимо. Раздражение маскировало другое, и вот об этом в гостиной вслух не говорили: сословие держало у себя лекарей, платило Гильдии Целителей, решало, кому жить, и это было такой же частью нормального порядка вещей, как гектары земли и древний титул. Этот порядок отменили обыкновенным купеческим обозом. Спасение перестало быть милостью, которую дают сверху, и сделалось товаром, лежащим на любой полке за медяки.

Свечи горели ровно. Разговор перешёл на охоту.

Из Москвы обозы уходили на юг и на запад, из Смоленска — к литовскому рубежу, из Новосибирска — в степь и дальше, куда никакие рельсы не доставали, по причине их отсутствия, и в ближайшие годы достать не могли.

Ящики перегружали с портальных площадок на подводы, подводы сбивались в караваны, караваны расползались по трактам, и в каждом уездном городе от них отделялась своя доля. Уездные больницы, полковые лазареты, аптеки в городах, где об угрюмском князе знали только то, что о нём пишут в газетах, лавки в сёлах, где газет не читали вовсе.

Флаконы с оттиснутым в стекле клеймом вставали на полки всё дальше от платоновских земель.

В Астрахани, в аптеке на углу Никольской, боярин Скуратов-Бельский остановился у прилавка.

Он приехал в город с визитом, прятался под чужим лицом и чужими документами, а в аптеку зашёл за самой обыкновенной вещью, за каплями от мигрени, которая мучила его третью неделю кряду. Аптекарь отвернулся к шкафу, и последний свободный человек из руководства Гильдии Целителей от нечего делать скользнул взглядом по полкам.

Флаконы стояли в первом ряду, у самого стекла, выставленные лицом к покупателю. Их было много. Возле них лежала картонка с ценой, выведенной от руки крупно, без всякого стеснения.

Полвека Гильдия давила таких людей, как создатель этого лекарства: бумагами, судами, долговыми ямами, тихим словом нужному кредитору, и всё ради одного, чтобы никто на свете не смел лечить за деньги помимо неё. Соколовский с Шереметьевым лежали теперь в земле. Гильдии, ради которой оба они это проделывали, не осталось нигде, кроме как в обвинительных заключениях.

А лекарство стояло на полке в Астрахани и стоило двадцать копеек.

— Господин желает ещё чего-нибудь? — аптекарь обернулся с каплями в руке. — Могу предложить тот самый Чистель. Берут отменно.

Скуратов-Бельский с кислой миной заплатил за капли, поблагодарил и вышел на улицу.

Приёмную князя Долгорукова обставили с расчётом на то, чтобы ждать в ней было неудобно. Нечего всяким ненужным просителями часами протирать здесь штаны. Стулья здесь стояли жёсткие, с прямыми спинками, обитые вытертым штофом: на таком не откинешься и не задремлешь, а через час начинаешь понимать, насколько тебя тут ценят.

Часы в углу отбивали время громко, обстоятельно и с явным удовольствием. За высокими окнами сеял ноябрьский град, по стеклу били крупные фрагменты льда, и в этом сером свете любой посетитель выглядел жалким просителем.

От мысли, что именно так воспринимают его… ЕГО!.. граф Меншиков едва не кипел, сидя у стены и смотря на дверь.

В эту дверь он входил без стука с того дня, как принял дело отца.

Ступал он в неё, когда рязанская казна жадно кормилась с его транзита, когда князь искал у него денег на дорожные подряды и находил, когда конвои Меншикова оставались единственной ниткой между Рязанью и соседями, и всякий в этом дворце отлично понимал, во что городу встанет неделя без неё. Секретарь в те годы вскакивал и летел докладывать, не дожидаясь, пока гость доберётся до середины ковра.

Сегодня секретарь неторопливо водил ручкой по листу бумаги и головы не поднимал. Часы успели отбить вторую четверть.

Внутри у графа всё кипело, и кипело давно, с той самой минуты, как он переступил порог. Хотелось встать, подойти к конторке и спросить писаря, знает ли он вообще, кто перед ним сидит, а ещё лучше грохнуть кулаком по столешнице так, чтобы подпрыгнула чашка с кофе и в этом доме наконец услышали его голос.

Он сидел смирно, положив ладони на колени, и разглядывал носки собственных ботинок.

За дверью оставался последний щит. Другого взять было негде.

Щит этот ему выковали накануне, в конторе адвоката за закрытыми ставнями.

Гурьев тогда придвинул кресло вплотную и заговорил вполголоса, наклонившись к самому уху графа. Грузный, лысеющий, пропахший табаком до подкладки, он брал с Меншикова такие деньги, что за них обязан был не сомневаться вслух, и обещать только победу.

— Признание ничтожно, Виктор Алексеевич. Это наша единственная опора, и она крепче, чем кажется. Всё, что вы сказали в том зале, вы сказали не будучи хозяином своим словам. Вас либо одурманили, либо подвергли ментальному воздействию, и выбирать между этими двумя версиями нам не нужно: нам достаточно поставить их рядом.

— Доказательства? — процедил граф.

— Доказательств нет ни у нас, ни у них, — в голосе у Гурьева не было ни тревоги, ни азарта: отсутствие фактов он держал за рабочее условие ремесла. — У нас есть молва. О владимирском князе по всему Содружеству давно шепчутся, что при нём люди говорят то, чего говорить не собирались. Что человек садится напротив него и вдруг начинает выкладывать всё подряд, а потом сам не понимает, как это вышло. Что при нём каменеют, как кролики перед удавом.

— Молву в протокол не подошьёшь, — скривился Виктор Алексеевич.

— Не подошьёшь, — поверенный позволил себе тень улыбки. — Обывательскому уму её хватит и без протокола. А для суда у нас найдётся кое-что получше, и лежит оно не в том, что обвинение собрало, а в том, чего оно не сделало вовремя.

Меншиков ждал.

— Сперва посмотрите на своё признание их глазами. Человек тридцать лет держал язык за зубами, а тут, на чужом торжестве, при полусотне гостей, когда ему ничто не грозило и никто его ни в чём не винил, встаёт и сам выкладывает всё, до последнего болта. Обвинение объяснит это одним словом: совесть. Совесть и лишний бокал. Объяснение выйдет складное, и обывателя оно вполне устроит.

— Совести у меня нет, — уронил граф.

— Вот это нам и предстоит доказать, — Гурьев кивнул без тени иронии. — Весь процесс сведётся к одному вопросу: почему вдруг заговорил человек, у которого молчание было ремеслом и хлебом. Мы отвечаем суду: потому что говорил не он. И вот тут в дело идёт их промах. Крови у вас в тот вечер никто не брал. Ни тогда, ни на следующий день, ни через неделю. Что в вас было и чего не было, теперь не покажет ни одна экспертиза, ни им, ни нам.

— Значит, и наша версия повиснет в воздухе.

— Она повиснет тучей над всем делом, — поверенный откинулся на спинку. — Фактов не осталось ни у одной стороны, и спор пойдёт о правдоподобии. Они предложат суду вашу внезапно проснувшуюся честность, мы предложим молву о владимирском князе, при котором люди говорят то, чего говорить не собирались. Что из двух вероятнее, Виктор Алексеевич, для человека, который знает вас двадцать три года?

Граф молчал.

Промолчал он и теперь.

Часы отбили третью четверть. Вчерашняя уверенность поверенного истончалась в этой приёмной с каждым ударом маятника, и на месте её поднималось то, к чему граф в последние недели возвращался помимо воли.

Тот вечер он перебирал каждую ночь, и каждую ночь останавливался в одном и том же месте.

Он видел зал, людей за столами, бокал у себя в руке, тонкий, на высокой ножке, и тёплое к тому часу, кислое шампанское. Слышал рассказчика с помоста, ровного и насмешливого, и слово, которое тот обронил: «топорная поделка».

Дальше начиналась темнота, в которой звучал его собственный голос, добровольно закапывающий себя в землю.

Опоили… Он повторял себе это утром, днём и особенно ночью. Если опоили, то его не переиграли, а свалили отравой, как быка на бойне, и с этим ещё можно жить, потому что за проигравшим в результате подлости остаётся правота.

А потом всплывало другое.

Он вспоминал знакомую, родную, отцовскую ярость, что шла у него от живота к горлу, и как сладко было поправить наглеца, объяснив всему залу, какая колоссальная была проделана работа. Сладко… Вот в чём беда. Гордость его ни в двадцать лет, ни в сорок не терпела, когда его работу называли топорной.

Где кончился он и началось чужое влияние, граф не знал.

Он не узнал бы этого и через тридцать лет, потому что спросить было не у кого и проверить нечего. Арест активов был бедой понятной, просчитываемой, её можно было держать в голове столбиком цифр. Эта заноза цифрам не поддавалась. Она отнимала у него обе опоры разом: сказать себе «меня свалили подлостью» он не мог, потому что доказать этого было нечем, а сказать себе «я был в своём уме» значило признать, что он утопил себя сам, собственным языком, в собственный вечер триумфа.

Дверь кабинета открылась, оказывается, секретарь наконец соизволил оторваться от работы.

Князь Долгоруков не встал ему навстречу. Михаил Павлович лишь указал на кресло по ту сторону стола, сложил перед собой ладони и подождал, пока гость сядет. Лицо у государя было мягкое, немолодое, без единой резкой черты, как масляный блин, и не отражалось на нём ровным счётом ничего.

— Тяжёлые времена, Виктор Алексеевич, — начал князь. — Я со всем вниманием слежу за вашим делом.

— Было бы странно, будь оно иначе, ведь дело это возбуждено на вашей земле, Ваша Светлость.

— Оно не возбуждено, — Долгоруков поправил бумаги, лежавшие перед ним ровной стопкой. — Заявление подано в Сыскной приказ. Приказ изучает обстоятельства. Это разные вещи, и я прошу вас не смешивать их даже в разговоре со мной.

Таких людей граф перевидал за годы торга сотнями. Купец, который начинает с уточнения формулировок, набивает себе цену.

— Я ваш подданный, — граф положил ладони на подлокотники. — Я честно плачу вам подати двадцать три года.

— Вы платите подати в казну, — мягко поправил его князь, — как и подобает законопослушному подданному, и казна это ценит.

Ни вражды, ни сочувствия в глазах у Долгорукова не возникло, а лишь спокойный интерес барышника, который смотрит на лошадь, вчера ещё имевшую цену, а сегодня охромевшую. Меншиков всю жизнь смотрел так сам на многих людей с другой стороны стола, и узнал этот взгляд мгновенно.

Его принимали не как подданного в беде, а как рисковый актив с падающей ценой, пока он ещё хоть чего-то стоил.

— Ваша Светлость, — граф подался вперёд, — этот мерзавец Платонов ведь не остановится на мне. Он никогда не останавливался. Он берёт то, до чего дотянулся, а потом идёт дальше, и в Рязани это должны понимать лучше, чем где-либо ещё.

Долгоруков молчал.

Граф знал, куда бить, и знал, почему это подействует. Рязань давно уже не сидела в стороне: с брянской княгиней у Долгорукова, по слухам, шла активная переписка, и всякий удар по Платонову стал в этом доме общим делом задолго до того, как граф явился сюда просителем. Общее дело являлось ходовым товаром, а потому за него не платили. Осталось убедить собеседника, что дело действительно общее…

— Вам ли не знать, — Меншиков смотрел ему прямо в глаза, — как он обходится с чужими родами и крайне достойными людьми.

В кабинете стало очень тихо.

Щека у князя коротко дёрнулась один раз. Он тут же опустил взгляд к бумагам и подровнял стопку, которая и без того лежала ровно.

Карта сыграла. Граф понял это раньше, чем князь заговорил, и ощутил кислое, ничтожное торжество человека, который выиграл ход в разговоре, где проигрывал всё остальное.

Торжество это продлилось ровно до следующей фразы.

— Сыскной приказ изучает обстоятельства, — повторил Долгоруков, не поднимая головы. — Изучение потребует времени, экспертиз, опроса свидетелей, находящихся, к сожалению, вне нашей юрисдикции. Все эти дополнительные расходы ложатся на казну тяжким грузом.

Вот и торг…

Граф знал эту породу, потому что в бизнесе регулярно встречал подобных людей. Сейчас князь ещё четверть часа будет заворачивать цифру в вату, чтобы к минуте, когда её наконец произнесут, она выглядела не платой за услугу, а прискорбной необходимостью, о которой оба сожалеют. Играть в это Меншиков не стал. Тот, кто первым говорит «сколько», слабости не показывает, он просто перестаёт тратить время, а времени у графа не осталось.

Терпения для подобного у Меншикова не осталось.

— Сколько? — просто спросил он.

Князь наконец посмотрел на него.

— Ваши перевалочные базы, Виктор Алексеевич. Четыре под Рязанью, две на Оке. Со складами, подъездными путями и оборудованием.

Меншиков не двинулся.

Базы под Рязанью он поднимал двенадцать лет: выкупал землю клочками у полусотни хозяев, тянул подъездные пути, ставил склады, перекупал у соседей причалы и весовые. В окские, едва приняв дело от отца, он вложил всё отцовское наследство и ещё вдвое сверх того, взятых под залог. Через эти площадки шёл каждый третий грузовик Содружества, направляющийся на восток, и не было во всей его империи ничего, что стоило бы дороже.

— Выкуп, разумеется, оформят как положено, — добавил князь, верно прочитав его молчание. — По оценке княжеских землемеров. Цифра выйдет скромной, и мне бы не хотелось, чтобы вы приняли это на свой счёт: землемеры считают по своим таблицам, а не по вашим книгам.

— Это всё?

— Не всё, — Долгоруков придвинул к нему лист. — Сверху добровольный дар княжеству. От вашего рода, в знак давней связи с рязанской землёй. Сумма проставлена.

Граф взял лист. Цифра стояла в правом нижнем углу, круглая и крайне неприятная, особенно на фоне ареста активов.

Внутри у него всё переворачивалось, и не от суммы, суммы он умел считать в любом состоянии, а от той конторской будничности, с какой его обдирали: ни крика, ни угроз, ни единого слова, за которое можно было бы потом ухватиться. Человек напротив забирал у него дело всей жизни ровным светским голосом, годным для вопроса о здоровье супруги, и попутно, судя по лицу, прикидывал, успеет ли к обеду.

Граф привычно ждал от себя ярости. Поднялась однако пустота, гулкая и ровная, и в этой пустоте очень отчётливо стояла одна-единственная мысль: кричать здесь незачем. Кричал он в последний раз в чужом зале, при толпе свидетелей, и чем это кончилось, помнил дословно.

Меншиков положил лист на стол.

— Ручку не одолжите?..

На той же неделе Сыскной приказ города Рязани отказал Великому князю Платонову в возбуждении уголовного дела.

Постановление писал человек, знавший толк в формулировках, и видно это было с первой строки.

«Признание, положенное в основу обращения, получено при обстоятельствах, исключающих ответственность лица за произнесённые слова: версия защиты об одурманивании либо ментальном воздействии не опровергнута ни экспертизой, ни иными материалами, а бремя опровержения лежит на обвинении. Прочие материалы следствия умысла графа Меншикова не доказывают и указывают лишь на действия третьих лиц. Показания бригадира добыты на чужой территории, при обстоятельствах, проверить которые Приказ возможности не имеет». И всё в том же духе…

Ниже стояла подпись начальника Приказа.

Имя князя в бумаге ни разу не фигурировало.

Через три дня граф снова переступил порог той же приёмной. Копию постановления Меншиков забирал сам, потому что очень уж волновался за результат.

Секретарь в приёмной подал ему бумагу, не вставая, и вернулся к своей работе. Перед ним лежал длинный лист, разделённый на столбцы, и он вписывал туда строчку за строчкой мелким канцелярским почерком.

Виктор Алексеевич замедлил шаг.

Заголовок был выписан вверху крупно, с горделивым писарским росчерком.

«Опись имущества, поступающего в казённое владение».

Ниже, в первом столбце, шли его базы, по одной в строку, с адресами, с площадями складов, с длиной подъездных путей, которые он тянул к Оке два года.

Секретарь дописал строку, промокнул её и обмакнул перо снова.

Меншиков дошёл до дверей и остановился на пороге.

Мысль, которую он давил всю дорогу от кабинета, встала здесь во весь рост: он отдал двенадцать лет и всё отцовское наследство за бумагу, в которой ничего не сказано и никто ничего не обещал. Базы его уже вносили в казённый приход, и приход этот был вещественный, с адресами и площадями. Купленное же им спасение не весило ничего и существовало ровно до того дня, когда князю станет удобно о нём забыть.

Граф задавил эту мысль, надел шляпу и вышел под дождь.

Бастион под Гавриловым Посадом я объезжал регулярно, и надзора в этих поездках давно уже никакого не имелось.

Проверять там было нечего. Три линии шли ровно: лекарства уходили обозами, лабораторное оборудование расписали на год вперёд, а чужеземных бойцов Веремеев принимал, водил в своё крыло и возвращал заказчикам втрое сильнее, ни разу не дав им заглянуть дальше отведённых дверей. Ездил я туда за другим. Хозяйство, которое живёт без хозяина, отвыкает от него быстро, и лучший способ этого не допустить — раз в месяц пройти по нему ногами, посмотреть людям в лицо и послушать их жалобы и предложения.

Арсеньев провёл меня по цехам ещё до полудня, отчитался коротко и толково и жалоб не имел. На минус второй уровень я спустился уже один.

Воздух здесь стоял другой, сухой и профильтрованный, с горьковатой химической ноткой, въевшейся в стены, несмотря на отменную вентиляцию. Белый свет светокамней ложился на кафель ровно, без единой тени, и от этого казалось, что в коридоре нет ни утра, ни вечера. За толстыми стёклами тянулись ряды колб, тускло блестел металл дистилляционной колонны, гудели вытяжки. Люди в халатах ходили быстро и не оглядывались на князя, потому что князь мозолил им глаза каждый месяц и надоел хуже уборщицы Тёти Маши.

Александр Зарецкий ждал меня у поста охраны.

Ему шёл двадцать четвёртый год. Узкий в плечах, сутулый от многолетнего стояния над столом, с светло-русыми, вечно взъерошенными волосами и обожжёнными реактивами пальцами, он выглядел так, будто его вынули из-под перегонного куба и забыли отряхнуть. Дарованное ему личное дворянство ничего в нём не изменило кроме жилищных условий. Сын стеклодува из Мурома, он спорил со мной в лицо на первой неделе знакомства, спорил и на третий год, и я ценил его в том числе за это: людей, готовых сказать мне «вы неправы», у меня было немного, и каждого из них я держал при себе намеренно.

— Прохор Игнатьевич, — он не поклонился, а кивнул, коротко, как кивают, здороваясь, — у меня к вам есть один разговор. Время найдётся?

— Долго?

— Долго, — алхимик не стал юлить. — И я его, признаться, долго продумывал. Почти три месяца…

Папку он держал под мышкой, прижав локтем так, что уголки картона смялись, и по одному этому становилось очевидно, сколько раз она за сегодня перекочёвывала со стола под руку и обратно. Значит, придумал он это давно, потом обкатывал в голове, обтачивал формулировки и ждал, пока наберётся не смелости, а доводов: смелости ему всегда хватало с избытком, а вот приходить ко мне с пустыми руками он давно отучился.

Я развернулся и пошёл к его кабинету, кивнув ему следовать за собой.

— Я упёрся в потолок, — вскоре начал он без предисловий.

— Слушаю.

— Да тут иначе и не скажешь, Прохор Игнатьевич. Я упёрся в потолок, и меня это бесит, — он открыл папку, но в бумаги не заглянул, а заговорил по памяти, глядя мне в переносицу. — Постоянные улучшения гвардейцев я довёл до самого края своих умений. Базовый курс, потом надстройка, и это предел, за которым я честно не отвечаю за жизнь бойца. Дальше упирается всё в сырьё. Комбинаций у меня сорок с лишним, и я перебрал их все до одной, а новые начинают спорить между собой. Про сформированность магической структуры я вам объяснял, повторять не буду.

— Не надо.

— Временная алхимия тоже стоит, — он загнул палец, и в жесте этом было раздражение мастера, которому мешает не глупость начальства, а физика. — Лунный покров, что я варил во время Гона, даёт магу примерно треть прибавки к силе удара, вдвое ускоряет восстановление резерва и позволяет держать заклинание тогда, когда обычный человек его уже уронил бы. Физические эликсиры держат бойца на пределе два-три часа, дальше пострадает сердце. Всё это спасло нам Угрюм, и я этим горжусь. Только выше я из своего сырья не выжму ничего, хоть режьте.

— Что тебе мешает? — уточнил я, откинувшись в кресле. — Своими словами, без терминов.

Александр помолчал, подбирая слова.

— Я тяну регенерацию — проседает плотность. Тяну скорость — уходит выносливость, боец выдыхается за две минуты боя. Прибавка перестала расти и начала переползать с места на место, и всё, что я делаю последние полгода, это перекладываю её с одного угла на другой и делаю вид, что работаю. Дело не в сроке и не в дозе. Реликты как класс кончились: чтобы шагнуть выше, нужно вещество другой природы, а такого у меня нет.

Я слушал молча.

Хвастовства в его словах не почувствовал. Я помнил, чего ему стоила та настойка, и помнил, как он объяснял мне цену: чистый экстракт «Лунного покрова» сильно повреждает магические каналы, и маг потом страдает всю жизнь, расплачиваясь за ошибки. Александр приручил эту дрянь стабилизатором из самых обыкновенных трав и раствором толчёной Эссенции, вытянув экстракцию строго на шестидесяти трёх градусах, а листья резал серебряным ножом, потому что обычная сталь окислялась от одного прикосновения. Он взял яд и сделал из него оружие для обороны. В этом и состояло его ремесло, редкое до чрезвычайности.

— Раз пришёл ты ко мне не жаловаться, — подытожил я, — значит, ты пришёл просить. У тебя есть план.

— Есть, — он не смутился. — Следующий уровень существует, Ваше Высочество, и прячется он не в моих травах. Он прячется в бумагах, которые мы взяли в Москве, когда разнесли штаб-квартиру Гильдии, и в тех, что вывезли из Детройта. Я разбирал их полгода. Там гниль на гнили, конечно. Имеются вещи, от которых меня выворачивало, но есть там и боевые препараты, рядом с которыми моя настойка — тёплое молочко на ночь.

— Ты про их стимуляторы?

— Про них самых, — алхимик подался вперёд, и в глазах у него зажёгся огонь не фанатика, но крайне увлекающегося человека, живущего своим делом. — Один из них — экспериментальный боевой стимулятор Неклюдова. Тут не треть прибавки, а кратный рост: скорость, сила удара, пропускная способность каналов, отсутствие пауз на восстановление. Гильдейские формулы работают.

— Насколько помню, там цена высокая.

— Верно, — согласился он с готовностью. — Беда в том, что они сжигают бойца заживо, и потому в дело их брать нельзя. Я разберу их. Три года, может, пять, если работать вслепую и обходить чужие тупики своим умом. Есть другой путь, и я его вам предлагаю. Отдайте мне на поруки тех, кто эти препараты создавал.

Я молчал, и он счёл это за разрешение и договорил.

— Семёна Неклюдова и Леона Маршана. Оба живы, оба, насколько мне известно, пашут на каторге. Вытащите их оттуда, посадите в мою лабораторию, приставьте охрану, какую сочтёте нужной, и позвольте мне привлечь их к работе. Эти двое знают препараты Гильдии лучше всех на свете, потому что сами их и придумали. Вместо того чтобы гнить в яме без всякой пользы, они доработают их для княжества, и наработки Гильдии наконец послужат людям. Я умею делать смертельное пригодным. Вы это видели.

Память услужливо подкинула мне картинку.

Боярин Василий Елецкий стоял на утоптанной площадке в шести шагах от меня, и в руке у него был стеклянный пузырёк с мерцающей жидкостью. Он поднёс его к лицу и сделал два вдоха, коротких и жадных, втянув в себя зеленоватое облачко. Тело его тут же согнула судорога, будто в него ударили током. По шее и вискам вздулись вены, налились синим и проступили под кожей толстыми жгутами. Глаза сделались жёлтыми, мутными, как у больного зверя. Он что-то крикнул мне, и крик этот на середине сорвался в звериный рык, потому что человеческая гортань за такой скоростью уже не поспевала.

Дрался он после этого страшно.

Я убивал его долго, и там вылезло кое-что, чего я не забуду до конца этой жизни и, вероятно, до конца следующей: препарат не давал ему потерять сознание. Тело было разрушено, каналы перегорели, он визжал, но не мог упасть в спасительную темноту. Гильдейские химики предусмотрели заботливо: боец не должен отключаться, боец должен сражаться. Он чувствовал каждую секунду до самого конца, и в жёлтых его глазах я видел не ненависть, а мольбу о том, чтобы всё это прекратилось.

Вот что такое их стимулятор. Человек сжигает свою жизнь ради нескольких минут заёмной мощи, а забытьё у него отбирают заранее, чтобы не снижать эффективность.

Прошло, наверное, три удара сердца, и Александр не заметил моей расфокусировки.

— Неклюдова забирай, — сказал я.

Александр моргнул, не ожидая такой скорости принятия решений.

— Он из совета Гильдии, — продолжил я. — Он вложил склянку в руку Елецкому перед дуэлью со мной, и я помню, чем это кончилось для Елецкого. Он на каторге второй год и всё, что знал, выложил ещё на первом допросе. Такого я готов запрячь в ярмо без всякого душевного трепета, и совесть моя будет чиста. Маршана не дам.

— Прохор Игнатьевич…

— Маршана не дам, — повторил я ровно. — Разговор о нём закончен.

Александр опустился обратно в кресло, и папка съехала у него с колен на пол. Поднимать он её не стал.

— Ваше Высочество, я не понимаю, — выговорил он. — Неклюдов вооружал ваших врагов и целил в вас лично, и вы его отдаёте не поморщившись. Маршан сидел в чужой стране, за океаном, и резал там людей, которых мы с вами в глаза не видели. И вот по его кандидатуре вы встаёте намертво. Скажите почему, и я замолчу.

— Обойдёшься.

— Значит, буду донимать, — с несчастным упрямством выдохнул алхимик. — Вы меня знаете.

Знал я его хорошо. Он смотрел на меня снизу вверх, растерянный и возмущённый одновременно, и отступать явно не собирался.

Понять он и не мог. Того, кого держали в детройтском подвале двадцать с лишним лет, в Бастионе не знал никто, кроме меня. Имя барона Стефана Пожарского, союзника и командира Стрельцов, не пересекалось нигде с человеком, который он являлся на самом деле.

Я видел то, чего мой главный технолог видеть не мог.

Ритуальный зал под Чёрным Вигвамом. Платформа посреди рунного круга, и на ней тело, которое механизмы резали, жгли и кололи в произвольном порядке, меняя боль, чтобы жертва не успевала к ней притерпеться. Установку эту спроектировали не в приступе ярости, а спокойно, за чертёжной доской, вписав в неё расчёт: тело регенерирует, значит, страдание можно длить бесконечно, и надо только следить, чтобы оно не приедалось. Автора этой безумной пыточной машины звали Леон Маршан. Двадцать лет он лично вёл эти исследования: резал, обескровливал, травил, заражал, вёл журналы наблюдений и правил протоколы серий.

Истязал он моего младшего брата.

И вот меня просят снять этого человека с каторги, отмыть, одеть в чистый халат, посадить в тёплую лабораторию, поставить перед ним оборудование, за которое любой европейский учёный отдал бы полжизни, и платить ему за работу.

Хуже всего была даже не эта картина, а асимметрия, от которой у меня всякий раз сводило челюсти: Маршан не знал, кого держал на своём столе. Для него это был «объект», уникальный регенератор, набор клеточных паттернов и живая монография, которую он собирался однажды написать. Двадцать лет он кромсал моего брата и ни разу не подумал, что у тела на столе вообще может быть родня. А я знал…

Александр всего этого не понимал и потому не отступил.

— Позвольте я скажу, а вы потом меня выгоните, — он поднял папку с пола и накрыл её ладонью, и голос у него стал жёстче. — Я не собираюсь его обелять. Я читал протоколы, которые вывезли из Детройта, и я знаю, кто такой Леон Маршан. Он палач, и палач без совести и даже аффекта, на который можно списать многое, что мне противнее всего. Только я говорю не о прощении. Я ведь говорю о том, куда деть его голову.

— На плаху, — мрачно обронил я.

— Можно и на плаху, — согласился он неожиданно легко. — Тогда его знание уйдёт вместе с ним, и мы останемся при своих. Он на каторге, Ваше Высочество, и там он не искупает свои деяния, там он просто разлагается вместе со всем, что у него в черепе. Это чистый убыток. Мы платим за его содержание, охраняем его от других каторжан, а взамен получаем ноль пользы.

— Продолжай.

— Теперь гвардия, — Александр загнул второй палец. — Ваши бойцы участвуют в разных операциях, продвигая наши стратегические интересы. Они поучаствуют в следующей войне или Гоне, и в том, что за ним, и я хочу дать им не треть прибавки, а вдвое. Пусть то, что придумали палачи, послужит тем, кого они резали. Никакая это не милость и не награда за таланты, а самое настоящее ярмо, как вы и сказали: Маршан будет считать формулы для людей, которые его ненавидят, до самой смерти, и умрёт над бумагами, а не в мягкой кровати, окружённый благодарными учениками.

— Он получит лабораторию, — моё упрямство потихоньку сдавало перед его аргументацией.

— Он получит стол, стул и надзирателя за спиной, — отрезал алхимик. — А ещё он получит то, чего заслужил: чужую волю над собой. Сколько лет он причинял другим боль, а теперь его разум будет считать по чужому приказу, и деться ему от этого будет некуда. Если такое зовётся наградой, то я неправильно понимаю это слово.

Он перевёл дух и добавил спокойнее:

— Использовав их, мы точно выйдем из тупика, Ваше Высочество. Ту первую формулу Гильдия потом переделала. Вторую версию поставили Архимагистру Крамскому, вашему покойному противнику, и работала она уже иначе: прибавки больше, а разбирала она бойца медленнее.

— Насколько медленнее?

— С чужих слов я бы вам этого не сказал, — Александр наконец заглянул в свою папку. — Цифры называл сам Неклюдов, на допросе, они лежат в протоколах барона Коршунова, и я их читал. Три четверти прироста по всем показателям разом. Побочки при этом заметно легче, чем у первой.

Разница между двумя склянками, Елецкого и Крамского, была не бумажная, я ощущал её на собственной шкуре.

— Половину лестницы они сложили за нас, — алхимик закрыл папку. — Я прошу пустить меня к тем, кто эти ступени клал, и достроить верх, а не начинать от земли и не идти пять лет вслепую.

Я смотрел на него и молчал.

Довод был честный, и подан прямо, и в этом заключалась главная его сила. Он не льстил мне, не заходил сбоку и не искал, за какое мягкое место меня удобнее взять. Попробуй он это, я вышвырнул бы его из кабинета и, вероятно, из Бастиона, потому что человека, который начинает со мной подобную игру, я перестаю уважать в ту же минуту. Александр давил в лоб своим единственным оружием: пользой дела.

И по сути он меня убедил. Мешали согласиться лишь злая брезгливость и память о том, как выглядел мой брат, когда я снимал его с той платформы.

Я поднялся, шагнув к схеме уровней на стене и постоял перед ней, повернувшись к алхимику спиной.

Доверять этим двоим я не собирался никогда и ни в чём, да и незачем. Повесим на них магическую клятву, ведь та не спрашивает согласия сердца, а просто не даёт нарушить своё слово, и не родился ещё человек, который её обошёл. В дополнение к клятве становится охрана, и поставить её можно так плотно, что арестант забудет, как выглядит небо.

Убедило меня и ещё кое-что.

Синеус, узнав, что Маршана взяли живым, не потребовал его голову. Он спокойно обронил, что француз полезнее живой, и прозвучало это как оценка трофея, а не как слово жертвы, у которой отняли бесценные годы. Я тогда промолчал.

Если человек, которого этот француз резал столько лет, ставит практическую сторону выше собственной мести, то моей ненависти тут и вовсе не место.

Решение я принял, и продавила его во мне не столько речь Александра, сколько эта простая арифметика. За спиной у брата я делать этого, впрочем, не собирался. Скажу ему сам, в глаза, при первой же встрече.

Я повернулся.

— Хорошо. Обоих, — сказал я.

Александр встал.

— Прохор Игнатьевич…

— Слушай условия и не перебивай, — я вернулся к столу и остался стоять. — Живут они под замком, отдельно, в подвале твоего крыла. Ни шагу без конвоя, ни одной бумаги за дверь, ни писем, ни посетителей, ни единого слова с людьми Веремеева или другими работниками Бастиона сверх того, что нужно для работы. Всё, что они посчитают и напишут, остаётся здесь.

Я взял со стола карандаш и покрутил в руках.

— Теперь главное, и это я говорю тебе один раз. Это не гости и не твои коллеги, а живые инструменты. Забудь о снисхождении. Захочешь их пожалеть, вспомни, что они творили. Ослабишь надзор, пустишь их к чему не следует, дашь им хоть на палец воли, отвечать будешь ты, и отвечать головой, а не карьерой и не жалованьем.

Александр не отвёл глаз.

— Согласен.

— Повтори.

— Отвечаю головой, — повторил он ровно, без бравады.

— Хорошо.

Я вытащил магофон и набрал начальнику каторжного управления во Владимире, продиктовав по горячим следам распоряжения: поднять дела Неклюдова и Маршана, обоих отделить от прочих каторжан, привезти порознь, под усиленной охраной, к концу недели.

Следом вызвал самого майора Веремеева. Начальник охраны Бастиона вошёл через минуту, стал у порога и вопросов задавать не стал.

— Павел Николаевич, в подвале алхимического крыла оборудуешь две камеры порознь, с постом между ними и постом на выходе. К воскресенью сюда привезут двоих. Проходить будут по спискам как арестанты, не как сотрудники, довольствие тюремное, конвой при всяком передвижении, включая переход в лабораторию и обратно.

— Личные вещи, бумага, переписка? — спросил офицер.

— Бумага только с гербовым штампом Бастиона и с учётом каждого листа. Всё исписанное сдаётся в конце смены и хранится в сейфе. Права на переписку нет. Свиданий нет. Из крыла на поверхность они не поднимаются в принципе.

— Понял, Ваше Высочество.

— И последнее. Люди твои так или иначе узнают, кого стерегут, поэтому предупреди их отдельно: этих двоих не бить, не калечить и не отправлять на тот свет самочинно, как бы им ни хотелось. Они казне ещё нужны. Кто не удержится, пойдёт под трибунал, невзирая на заслуги.

Майор кивнул и, козырнув, вышел.

— И ещё, — обратился я к Александру, — будь аккуратен, если они станут тебя толкать на различные сомнительные затеи. У нас нет цели выжать результат любой ценой.

— Опыты на людях будут только на добровольцах из гвардии, и только после того, как я выжму всё, что можно проверить без человека, — Александр смотрел на меня прямо. — Я не Гильдия, Прохор Игнатьевич.

— Знаю, — я пошёл к двери и на пороге обернулся. — Потому и пошёл навстречу.

Формальный ответ из Рязани пришёл в четверг.

Я прочёл его трижды. Первый раз быстро, чтобы понять, отказ или нет. Отказ. Второй раз медленно, разбирая каждое слово, и вот тут у меня начал пробуждаться боевой задор в предвкушении грядущей драки.

Сыскной приказ Рязанского княжества, рассмотрев материалы, поступившие из Владимира, в возбуждении уголовного преследования в отношении графа Виктора Алексеевича Меншикова отказывал. Основания перечислялись по пунктам, и каждый был вылизан до блеска.

Внизу стояла подпись. Начальник Сыскного приказа, чиновник с фамилией, которую я забыл, едва дочитав.

Ни единого упоминания князя Долгорукова в бумаге, которую он же и согласовал, а ситуация вышла далеко за пределы того, что решает обычный чиновник. Даже если он глава целого Приказа.

Я снял трубку и велел секретарю поднять ко мне Стремянникова и Коршунова.

Пётр Павлович явился через десять минут, сухопарый и деловой. Следом бесшумно вошёл Коршунов и встал у стены.

— Читали? — я подтолкнул адвокату рязанскую писульку.

— Дважды, — Пётр Павлович на бумагу даже не взглянул. — Хорошая работа, Прохор Игнатьевич, если отвлечься от того, кому она вредит.

— Хорошая?.. — я поднял на него глаза.

— Безупречная.

Он опустился в кресло и раскрыл папку на коленях.

— Здесь нет ни одного утверждения, которое можно поймать за руку. Они не говорят «графа опоили». Они говорят: доводы защиты не опровергнуты. Разница огромная. Первое надо доказывать им, второе — опровергать нам. Бумага перекладывает вес с них на нас и делает это одной запятой.

— Как я вам и обещал, — оттолкнув от себя документ, протянул я. — Он спрятался за чужую руку. Значит, приводим в действие второй этап: пойдём туда, где чужих рук не бывает.

Стремянников кивнул и вытянул из папки лист, исписанный мелким прямым почерком.

— Обращение в Переславскую Палату против князя Михаила Павловича Долгорукова. Давно готово, как вы и велели. Я оставил в нём пустую строку под номер и дату рязанского отказа.

— Вписывайте.

Он отвинтил колпачок перьевой ручки и вписал, не торопясь, выводя каждую цифру.

Злое моё веселье разгоралось всё сильнее. Долгорукову надо было всего-навсего не мешать. Пусть бы Меншиков барахтался как хочет, пусть нанимал себе тридцать адвокатов, пусть тонул на своих деньгах. Князь влез, прикрыл его и вышел из процедурной тени на свет, где отвечать придётся лично и где никакой чинуша за него не подпишется.

— Основание?.. — задал я вопрос.

Адвокат смотрел на меня, и по его лицу видно было, как в голове у него раскручивается юридическая машина.

— Препятствование правосудию и укрывательство, то есть общественно опасное деяние, направленное на противодействие расследованию и представляющее собой сокрытие как самого преступника, так и всевозможных улик, которые могли бы способствовать следствию, — по памяти процитировал он какой-то кодекс. — Отказ расследовать преступление при имеющемся денежном следе, ведущем в собственную юрисдикцию. Стена, на которой у нас оборвалась цепочка, стоит в Рязани, и вот этой бумагой её закрыли от любого дознания навсегда. Фирма — это деньги, а деньги — это след. Он не подданного своего оградил. Он оградил след, который ведёт в его карман.

— Ведёт ли? — спросил я быстро.

— Не знаю.

Стремянников был честен, и за это я его и держал.

— Мы не знаем, чей там карман. Знаем, что след обрублен ровно на границе его земли и обрублен его рукой. Для Палаты этого хватит, чтобы поставить вопрос ребром. Для нас, чтобы его задать.

Коршунов, не спрашивая, положил передо мной вторую папку.

Я открыл её и понял, что до сих пор день шёл неплохо.

Газетные вырезки, подшитые по датам. Брянские листки, близкие к Одоевской. Три владимирских бульварных выпуска, купленных, судя по всему, оптом.

Заголовки лезли в глаза. «Что развязывает языки во Владимире». «Признание, которого не было». «Очевидцы: люди каменеют, когда князь смотрит».

Дальше шёл грамотный текст, и это я отметил сразу, хотя признавать не хотелось. Ни одного прямого обвинения. Ни одной проверяемой фамилии. Безымянный гость торжества вспоминал, как у него самого «отнялся язык». Безымянный источник ближе к княжеской канцелярии рассказывал, как на совете в Муроме люди говорили не то, что собирались. Всплыла старая история годовой давности, в которой я заставил гродненского князя Мстислава Давыдовича признаться во всех грехах, «глядя ему в глаза».

Слухи эти ходили по Содружеству давно, я о них знал и относился к ним, как к грязи на сапогах: неприятно, отчистится. Кто-то собрал их, отмыл, причесал и выложил в один ряд, отчего и получился характерный портрет.

Менталист…

Я усмехнулся, и усмешка у меня вышла кривая. Сколько времени я охотился за менталистом, убившим Терехова, Потёмкина и Понтиака, а теперь в менталисты записали меня самого.

И всё же противники были близки. Мой дар не тянет из человека слова клещами; он ломает чужую волю, внушая мою собственную. Разница в том, что обычно человек говорит правду, а не то, что я хочу услышать, потому что велю я именно это. Императорская воля — вещь пострашнее любого чтения мыслей, и если бы эти писаки понимали, о чём пишут, они писали бы совсем другими словами и дрожащей рукой. Они не понимали, тыкая пальцем в темноту, но попали в трёх шагах от истины.

А главное, с Меншиковым я её не применял вовсе. Графа утопила его собственная гордость, зелью Зарецкого оставалось лишь снять последний тормоз, и защите не доказать ни того, ни другого.

— Ставки выросли, Прохор Игнатич, — Коршунов прочитал злость на моём лице. — Дело больше не о графе.

— Договаривай, — я отодвинул вырезки.

— Нейтралы.

Он перебрал вырезки сухими пальцами.

— Иваново-Вознесенск, Арзамас, Касимов, Симбирск, ещё пятеро помельче. До сих пор они держались в стороне и нас это устраивало. Теперь они читают, что угрюмскимй князь на приёме вынимает у людей чистосердечные признания, и примеряют эту ситуацию на себя. Смотрят ещё не как противники, но уже как обеспокоенные соседи, которые вдруг задумались, что будет, если вы приедете к ним с визитом. Трещина, ядрёна-матрёна, и пока она в волос толщиной, но тенденция настораживает.

— Проиграете в Палате — проиграете не судебный процесс, — добавил Стремянников. — Проиграете доброе имя. Первое не страшное, второе — смертельно.

В дверь сунулся секретарь и доложил, что на связи Суворин.

Медиамагнат был мной с потрохами, и он рвался в бой, услужливо пытаясь доказать собственную полезность. Голос у него в трубке дрожал от профессионального азарта: он предлагал развернуть кампанию, вывалить встречные материалы, подтянуть Сорокину, засунуть в прямой эфир троих врачей и двоих правоведов, которые объяснят, что меня уже проверяли на тип магического дара во Владимире, и никакой я не менталист, а дело лишь в пьяном графе с длинным языком.

Я слушал его секунд сорок.

— Нет, — отрезал я.

— Ваше Высочество, но они же… — голос в трубке аж дрогнул от обиды.

— Нет, Александр Сергеевич, благодарю за предложение.

Я поймал себя на том, что хожу по кабинету, и остановился.

— Если я начну отбиваться в газетах, я стану играть на их поле. Они мне: менталист. Я им: не менталист. Они мне: вот очевидцы. Я им: вот мои очевидцы. И к концу месяца вся страна будет обсуждать, менталист я или нет, и никто уже не вспомнит, что рязанский князь укрыл организатора диверсии, которая едва не погубила полсотни человек. Они меняют предмет разговора, а я в этом балагане участвовать не намерен.

— И что тогда? — в трубке было слышно, как он растерянно дышит.

— Увидите.

Я положил трубку и повернулся к своим.

Драка в газетах — не мой бой. Я это понял ещё в прошлой жизни, когда сообразил, что глупые слухи мечом не рубятся, а вот дела рубятся отлично. Тебя можно на словах обвинить в чём угодно; отменить решение, вынесенное публично при семи судьях и всём Содружестве, куда труднее.

Грядущий процесс мы обсуждали до темноты, и к вечеру у меня рябило в глазах от усталости.

Обращение выходило коротким, но крепким. Мы не обвиняли князя в диверсии; такое было бы враньём, и, что хуже, враньём недоказуемым. Мы обвиняли его ровно в том, что он сделал: получив следственные материалы, ведущие к его подданному, он отказался этот след разматывать и отделался отпиской. Дальше шли приложения, и набралось их на добрую папку.

Заверенная запись Крылова, где голос графа размеренно, с удовольствием знатока, объясняет свой план. Репортёрская съёмка, ушедшая в эфир и в архивы полудюжины изданий, и её уже не изымешь ниоткуда. Московское решение — установленный судом факт диверсии и её связи с компанией. Показания переманенных управляющих о том, как через конторские каналы шли распоряжения по «восточному проекту». Признание бригадира и вся оборванная цепь до рязанской стены.

Иными словами, мы пытались прижать Долгорукова не преступлениями Меншикова, а тем, что он эти преступления отказался расследовать, и тем нанёс ущерб уже моему суверенном княжеству.

— Свидетели, — Стремянников отложил перо. — Бумага бумагой, а Палата любит живых людей…

Голицыну я звонил сам.

Между нами лежала ситуация в Великом Новгороде, и мы оба это помнили. Он знал о созыве совета заранее, знал повестку и смолчал, выжидая, когда я приеду в Москву и попрошу о помощи. Поводок был приготовлен и лежал наготове. Я не приехал; я выкрутился сам, а руку он поднял последним, когда исход был виден слепому. С тех пор в его голосе появилась осторожность, которой раньше не водилось.

Просить я не стал тогда. Не собирался и теперь. Я изложил дело сухо, как рапорт: что подано, против кого, что мне нужно.

Князь Москвы выслушал, помолчал, и в этом молчании я успел прикинуть, во сколько мне обойдётся его отказ.

— Я приеду и расскажу, что видел и слышал, — уронил он наконец.

Приеду. Не «пришлю свидетельство», не «подпишу, что составите». Сесть на скамью свидетелей в Белой Палате, на глазах у всего Содружества, и своим именем подпереть человека, которого пол-Содружества уже называет менталистом. Это стоило дороже любой бумаги, и предложил он это сам.

Вот, значит, как он платит по счетам.

— Тут дело не в вас, Прохор Игнатьевич, — добавил он, и в голосе прорезалась знакомая суховатая твёрдость. — Я был в том зале. Граф говорил при мне, и на него никто не давил, и стоял он на ногах твёрже, чем половина гостей. Врать я об этом не стану ни в вашу пользу, ни в чужую.

— Мне довольно, чтобы вы сказали правду, — ответил я честно.

— Это я о вас уже понял.

Ему было неловко, и неловкость свою он прятал за этой деловитостью, и мешать я ему не стал.

Магнат Демидов согласился дать письменные показания, и это было даже надёжнее личной явки. Он связан магической клятвой не злоумышлять против меня, и это гарантировало, что там он не воткнёт какую-то подлянку. КУпец Золотарёв прислал бумагу к утру, без разговоров и без просьб.

— Теперь о рисках, — Стремянников снял очки, и по этому движению я понял, что сейчас будет неприятное.

— Слушаю.

— Судьи. Кто именно сядет в зале из текущей двадцатки, не знает никто, включая самих судей. Значит, состава мы не предскажем и людей не подготовим. Раз.

— Дальше.

— Ответчик попробует развернуть против нас зал.

Он потёр переносицу.

— Долгоруков не станет выгораживать графа, ему на графа плевать. Он будет защищаться сам, и защита его будет в том, что перед Палатой стоит не князь Рязани, а вопрос: можно ли верить человеку, при котором у людей прорезается поразительная искренность. Они превратят процесс над укрывателем в процесс над вами.

Пусть…

Они хотят вывести меня в центр зала, и заставить оправдываться на всё Содружество. Значит, я выйду в центр зала, положу на стол бумаги, но сделаю так, что оправдываться будут уже они.

— Пусть пробуют, — я отвернулся от окна. — Мне же удобнее. Я всю жизнь предпочитал драку при свидетелях драке в подворотне.

Стремянников хмыкнул и стал собирать бумаги.

Обращение ушло в Переславль на следующее утро, с его помощником Тихомировым, который умудрялся успевать везде. Секретариат Палаты на острове принял нашу папку, прошнуровал, пронумеровал и выдал расписку с тяжёлым оттиском свинцового цвета.

Дело было принято. Дальше очередь, жребий и день заседания.

Ждать пришлось одиннадцать дней.

Накануне заседания я поднялся затемно, побрился, и вышел во двор в половине шестого, чтобы отправиться в Кострому с деловым визитом к ландграфу Черкасскому.

Ноябрьское утро было холодное и чистое, с инеем на брусчатке. Вертолёт стоял на площадке, и лопасти его были неподвижны, и вокруг машины отчего-то не суетились техники.

Пилот Галиев шёл мне навстречу от ангара медленно и тяжело, без обычной перед вылетом бодрости, и уже по одной этой походке я понял, что услышу нечто дурное. Фуражку он нервно крутил в руке.

— Ваше Высочество…

— Да?..

— Не полетим мы.

Я остановился и оглядел его с ног до головы. Здоров, трезв, машина цела — я видел её отсюда.

— Причина?

— Керосина нет, — Галиев смотрел мимо меня, на брусчатку. — В баках сухо. Я на склад, а на складе руками разводят: не отгрузили. Я в Казённый приказ, там говорят, сегодня ничего не пришло.

Он замолчал.

Я стоял, испытывая злость дурацкую и совершенно бесполезную. Меня останавливал не какой-то там враг. Меня не заваливали засекой, не жгли мосты, не резали гонцов. Всё, что встало между мной и целью, это пустая цистерна и пустой склад.

Что-то не сошлось в чужих бумагах за четыреста километров отсюда, и Великий князь потопал к машине.

— Гаврила! — рявкнул я через двор. — Заводи. Поедем так.

— До Корстромы четыре часа, Прохор Игнатьевич, — осторожно заметил подбежавший гвардеец.

— Значит, выезжаем сейчас.

Я уже шагал к воротам, застёгиваясь на ходу.

— И вот что. Найдите мне к вечеру человека, который объяснит, куда делся керосин. Не виноватого. Того, кто знает.

Тогда я ещё думал, что это разговор на десять минут.

Ноябрьская степь вокруг слободы Котово сияла плоской белизной до самого горизонта. Ветер тянул с востока, мёл позёмку и нёс вместе с ней слабую нефтяную горечь. Ефим Дроздов лежал на гребне пологой гряды, вжавшись в снег, и смотрел вниз.

Промысел он знал так, что мог бы пройти его насквозь с завязанными глазами. Огни стояли двумя неровными нитками вдоль главной дороги, между ними медленно кланялись станки-качалки, и над всем этим, далеко к северу, горел факел. Попутный газ жгли круглые сутки, и пламя моталось на ветру, длинное и рыжее, как рваный флаг. Одиннадцать лет Ефим ходил под этим факелом на смену и обратно. Он помнил, как в шестьдесят третьей скважине заклинило всасывающий шток и как мастер Кузьмин орал на всю площадку, что сгноит того, кто это сделал. Виноватым тогда назначили Ефима. Разбираться никто не стал, потому что мастер имел уважаемую должность, а буровик — всего лишь кувалду, и с промысла Ефима вышибли с такой репутацией, что после неё его не взяли бы даже дороги мести.

Рядом ворочался Гриша, дышал в ухо и никак не мог улечься.

Парня Ефим позвал сам, и никто его за язык не тянул. Гриша приходился сыном одному ряботяге, с которым Ефим восемь лет отстоял в одной смене, пока того не задавило насмерть трубой на пятой скважине. Вдова осталась с четырьмя детьми, старший болтался без работы вторую зиму, и на промысел его не брали. Одному с арматурой было не управиться, и было не до жиру — взял с собой того, кого мог взять.

— Лежи ровно, — не поворачивая головы, бросил Ефим. — Снег под тобой скрипит на всю степь.

— Холодно, — парень подтянул колени к животу.

— Через час согреешься.

Пятеро других лежали чуть выше по склону, отдельно, и Ефим их не трогал. Этих людей он не нанимал и приказывать им не мог: их прислал заказчик, своих, отдельно от Ефима, и старшим над ними шёл коренастый Кирьян с приплюснутым носом и спокойными, ничего не выражающими глазами. За две ночи пути этот человек сказал Ефиму от силы двадцать слов, и все по делу. Оружие они несли под куртками и двигались тихо, ставя ногу с пятки, и вот это Ефиму особенно не нравилось. На промысле так не ходят.

Деньги им передавал тоже не Кирьян, а некий человек в городе, в задней комнате чайной лавки, где пахло сыростью и жжёным сахаром. Он сидел спиной к окну, так что лицо оставалось в тени, а голос имел негромкий и ровный, как у приказчика, зачитывающего опись. Половину положил на стол сразу, вторую пообещал через неделю после работы. Себя не назвал никак. На вопрос, от кого он, отозвался коротко: «кто меньше знает, тот крепче спит».

Ефим тогда сидел, глядел на деньги круглыми глазами и думал, что торговаться глупо, а спрашивать — опасно. Сумма покрывала три года жизни. Работа была понятная: покорёжить железо. И условия человек в тени выговорил сам, отдельно и внятно, тем же ровным голосом описи. Без крови и без огня. Добыча должна встать на пару месяцев, а промысел должен потом починиться, и потому жечь ничего нельзя.

Именно на эти два слова Ефим и купился. Он всю жизнь ломал и чинил железо, и в поломке железа не было ничего такого, что мешало бы ему спать сном праведника.

— Значит, так, — сказал он вполголоса, разворачивая на снегу смятую бумагу с чертежом. — Идём на семнадцатую и восемнадцатую, они у самой низины. Обе фонтанные, качалок там нет. У каждой стоит ёлка, в смысле фонтанная арматура.

Гриша сопел ему в плечо и глядел на чертёж, ничего в нём не видя.

— Порядок такой. Первым делом я закрываю коренную задвижку. Скважина садится, ёлка выше неё остаётся пустая, и с ней можно делать что хочешь. Дальше сбиваем шпиндели с боковых задвижек, срываем фланцы, гнём отводы. Коренную после этого не трогаем совсем: она одна и держит пласт. Она нам друг, а не враг. Всё понял?

Гриша кивнул, хотя по глазам было видно, что запомнил он только «идём» и «гнём».

— Дальше насосная. Там я разберусь сам, ты только светишь. Провозимся минут 30–40. Скважину после такого закрыть можно, а вот качать из неё — нет, пока не привезут новую арматуру, а её везут месяцами. Всё. Ни огня, ни искры, ни дури. Инструмент обмотан тряпками, ключи из рук не ронять. Будешь курить, я тебе пальцы оторву вместе с головой.

— Ефим Палыч, а эти? — Гриша скосил глаза вверх по склону.

— Эти постоят в стороне и нас прикроют.

Он сказал это и сам себе не поверил.

Промысел, дающий нефть половине юга, никто не оставит под честное слово сторожа с деревянной колотушкой. Ефим объяснял это Кирьяну ещё в дороге, обстоятельно, дважды, и чертил прутиком по снегу. По периметру стояли три вышки с прожекторами. Ночью ходил обход, парами, с интервалом в сорок минут, и обход этот был ленивый, потому что за одиннадцать лет никто ни разу ни на кого не напал, а воевода Ртищев свирепствовал меньше, чем следовало бы в поддержании железной дисциплины. Была караулка у насосной, где всегда сидели трое, грелись у печки и резались в карты. Имелись и собаки. И была вот эта самая низина между семнадцатой и восемнадцатой, куда с вышек не заглядывал ни один прожектор, потому что свет туда не доставал, а поставить четвёртую вышку жалели денег ещё с тех пор, как здесь работал сам Ефим.

— Вот сюда мы и войдём, — говорил тогда он, тыча прутиком. — Тихо, между обходами. Сорок минут наши. Управимся.

Кирьян слушал внимательно, кивал и ни разу не перебил.

Теперь, лёжа на гребне, Ефим смотрел, как по нижней дороге, покачивая фонарём, идёт патруль, и ждал, когда тот скроется за складами. Патруль скрылся. Ефим потянулся за мешком с инструментом.

Кирьян положил ему руку на плечо и мягко придавил обратно к земле.

— Лежи.

— Сорок минут, — прошипел Ефим. — Ты хоть понимаешь, что мы…

— Лежи, — повторил Кирьян и, поднявшись на четвереньки, махнул своим.

Дальше Ефим просто смотрел.

Они пошли не в низину. Они пошли на вышку, четверо разом, растянувшись цепочкой, и шли быстро, пригнувшись, ставя ногу мягко, по-волчьи, и снег под ними не скрипел. Прожектор на вышке крутанулся, ушёл в сторону и больше не вернулся. Собаки не залаяли ни разу, и Ефим только потом сообразил, что собак сняли ещё раньше, до того, как он вообще поднял голову.

У караулки вышло долго и грязно. Дверь была изнутри на щеколде, и её выдавили плечом, и внутри что-то опрокинулось, звякнула жестяная кружка, кто-то коротко, сдавленно охнул. Потом стало тихо. Всё заняло, наверное, полминуты.

Ефим спустился следом за Гришей, ступая на ватных ногах, и остановился у распахнутой двери.

Внутри всё ещё горела керосиновая лампа. На столе лежали карты рубашкой вверх, и стоял чайник, и от него ещё шёл пар. Один из караульных сидел, завалившись на бок, и голова его была неудобно, неправильно вывернута к плечу. Второй лежал у печки лицом вниз, и из горла его сбоку толчками била кровь. Третьего вытащили на крыльцо, и он лежал на утоптанной земле, раскинув руки, и в свете лампы Ефим увидел его удивлённое лицо.

Игнат Сомов. Слесарь с промысла, косой на левый глаз, вечно занимавший до получки и всегда отдававший. У него была жена в слободе и трое ребятишек, и он подрабатывал сторожем, потому что на слесарское жалованье трое ребят не растут.

Снег под ним подтаял и покраснел, и от тела ещё шёл пар.

Ефима согнуло пополам, и его вырвало прямо на крыльцо, желчью, потому что со вчерашнего дня он ничего не ел от нервов. Он вытер рот тыльной стороной ладони, выпрямился и повернулся к Кирьяну, и голос у него сорвался на хрип.

— Какого хрена⁈ Уговор был без крови! Слышишь⁈ Без крови, мне так и сказали, я потому и…

— Тебе так и сказали, — легко согласился Кирьян.

Он говорил ровно, без злости, деловито обтирая руки о какую-то тряпку.

— Тебе сказали, чтобы ты шёл спокойно и не дёргался всю дорогу. Люди вроде тебя, если им сразу сказать правду, начинают думать. А от думанья у них трясутся руки, и они совершают глупости. Твоё дело железо. Оно вон там стоит. Иди им займись.

Гриша стоял в двух шагах, белый, как извёстка, и смотрел на Игната, и рот у него был приоткрыт.

— Гриша, — сказал Ефим. — Гриша, смотри на меня. На меня смотри! Бери мешок. Пошли.

Он взял парня за плечо, развернул и толкнул в сторону низины. Больше делать было нечего. Оружия у них всё равно не имелось, а бежать по голой степи от пятерых вооружённых головорезов — глупость, за которую платят сразу.

Работал он зло.

Злость эта была кстати, потому что вставала она между ним и тем, что осталось в крови на крыльце, и Ефим держался за эмоцию, как за костыль. Коренную задвижку семнадцатой он закрыл первой, до упора, до глухого стука: скважина села, и ёлка над задвижкой умерла. Дальше он взялся за боковой отвод — подтянул ключ, налёг всем телом, сорвал резьбу и выбил шпиндель. Кувалдой, обмотанной в три слоя мешковиной, он согнул отвод набок, потом взялся за фланцы. Металл шёл тяжко, гайки прикипели за годы, и приходилось налегать вдвоём.

Гриша работал молча и не слушал его.

Ефим это чувствовал. Парень делал всё как надо, подавал ключи, держал, упирался, и при этом умом его тут не было. Он остался там, на крыльце, у красного снега, и руки его двигались сами, отдельно от головы.

— Восемнадцатая, — сказал Ефим, отдышавшись. — Слушай сюда. Коренную закрываю я, ты стоишь и не лезешь. Как сяду, начнёшь с дальнего отвода, вот с того, что смотрит на дорогу. Бьёшь в шпиндель, не по корпусу. И запомни, Гришка: ниже коренной у нас ничего нет. Она одна между нами и пластом. По ней не бить ни в коем случае.

— Не бить, — эхом отозвался собеседник.

Коренную задвижку восемнадцатой Ефим посадил сам, навалившись на штурвал всем весом, и подёргал его, проверяя. Скважина замолчала. Ключ на дальний отвод нужен был большой, а большой остался в мешке у обваловки, и Ефим пошёл за ним, бросив через плечо, чтоб не начинали без него.

Дальше он восстанавливал по кускам, всю оставшуюся жизнь, и всякий раз получалось одно и то же.

Гриша не стал ждать. Ему явно хотелось одного — добить это железо и уйти с промысла, где перебили кучу людей. Он уже стоял у ёлки с кувалдой, и, пока Ефим шарил в мешке, он замахнулся и ударил не по дальнему отводу, а на полметра ниже, по маховику коренной задвижке. Ударил хорошо, от плеча, вложив в удар всё, что накопилось у него в груди за последние двадцать минут. Штурвал со звоном слетел прочь, кувыркаясь в воздухе. Шпиндель вырвало из гнезда вместе с резьбой, и клин, ничем больше не удерживаемый, выбило из седла пластовым давлением.

Скважину открыло, да ещё как.

Сперва был звук, низкий и тяжёлый, идущий откуда-то из-под ног, из глубины, и земля дрогнула. Потом ударило.

Из устья вышел столб чёрной жижи, вышел с рокотом, разом, и поднялся выше сторожевой вышки, и распустился наверху грязным веером. Нефть с газом шла под таким давлением, что буферную заглушку сорвало с ёлки и унесло куда-то за склады. На Ефима обрушился тёплый, липкий, вонючий дождь. Он захлебнулся, отплёвываясь, вытер глаза рукавом и понял, что рукав тоже в нефти, и что вытирать нечем, и что кричать бесполезно: над устьем стоял паровозный рёв на сотню котлов сразу, и человеческий голос в нём тонул без остатка.

Он всё-таки закричал.

— Наверх! Наверх, по склону, газ низом идёт! Гриша! Бегом, мать твою, бегом!

Газ он чуял кожей, всей мокрой, липкой кожей лица. Тяжёлый попутный газ не поднимался вверх, а стелился по земле, растекался невидимой рекой, заполнял низину до краёв, и в этой низине сейчас стояли восемь человек, и никто из них, кроме Ефима, не понимал, во что они встряли по самое горло.

Воздух загустел и зазвенел. Дышать стало нечем; каждый вдох царапал горло изнутри и не приносил ничего, кроме сладковатой дурноты. Головорезы, чёрные с ног до головы, шарахнулись врассыпную, кто куда, и сам Кирьян орал на них, и его тоже не было слышно.

Ефим полез вверх по склону, срываясь на мокром снегу и загребая его руками, и через плечо увидел Гришу.

Парень стоял внизу, у самого устья, в середине этой невидимой реки, и держал в руках кувалду. Он смотрел на фонтан, задрав голову, и лицо у него было пустое и удивлённое.

Кувалда выскользнула у него из мокрых пальцев и упала на стальную площадку.

Первым пришёл свет. Он не вспыхнул, а раскрылся, снизу вверх, беззвучно, и низина налилась ровным белым сиянием, и Ефим успел увидеть, как это сияние катится по снегу прямо к нему.

Звук он потерял сразу: уши заложило напрочь, и мир оглох.

А следом ударило.

Ефима сняло со склона и швырнуло вверх, как мешок, и он летел, и не понимал, что летит, и упал спиной на мёрзлые камни в двух десятках шагов выше, и от удара из него вышибло весь воздух разом. Он лежал, разинув рот, беззвучно хватая губами то, что осталось от ночи, и не мог вдохнуть. Над ним катилось что-то огромное, горячее, плотное, вжимающее в землю; оно шло сплошной стеной и волокло за собой снег, куски железа и мёрзлый щебень. По спине проехало, как тёркой. Где-то в этом грохоте, которого он не слышал, сложилась ближняя сторожевая вышка.

Гриша умер раньше, чем кувалда легла на настил. Эту мысль Ефим выстроил себе позже, когда разбирал ту ночь, и потом держался за неё много лет. Парня не сожгло. Его убила волна, ударившая из середины низины во все стороны разом; она смяла его и бросила, и то, что после этого лежало у стальной площадки, было уже не опознать.

А потом вскипел огонь.

Фонтан вспыхнул целиком, от устья до самого верха, и над низиной поднялся столб пламени гораздо выше любых вышек, выше факела, выше всего, что Ефим когда-либо видел в жизни. Он гудел на одной ноте, ровно и мощно, тяжело, и в этом гуле утонули все остальные звуки мира, которые Ефим и без того перестал различать. Снег на версту вокруг стал жёлтым. Ночь кончилась; над котовской слободой встал недобрый день, дрожащий, с чёрными шевелящимися тенями, которые метались по гряде вслед за пляской пламени. Ефим видел свою тень, длинную и ломаную, брошенную на снег далеко впереди, и она дёргалась, живя отдельно от него самого.

Ефим приподнялся на локте и смотрел, потому что не смотреть было нельзя.

Фонтанную ёлку он уже не различал. Металл вокруг устья налился вишнёвым, потом оранжевым, потёк, оплывая, и швеллеры площадки провисли, как варёная лапша. Снега в низине не стало вовсе: он сошёл в считаные секунды, обнажив чёрную мокрую землю, и над ней стояло марево. Жар доставал сюда, на гребень, за добрую сотню шагов; лицо у Ефима стягивало, ресницы слипались, а на плече, там, где куртка пропиталась нефтью, вдруг забегали весёлые синие огоньки. Он сбил их, вжавшись плечом в снег, содрал куртку через голову и всё это делал, не переставая смотреть вниз.

Разлившаяся нефть загорелась следом. По низине потекла огненная река, живая и текучая; она нашла уклон, пошла на восток, к складам, обтекая кочки и подбираясь к железу.

Первой рванула замерная установка. Потом одна за другой начали лопаться ёмкости у насосной, и каждый разрыв выбрасывал вверх свой собственный гриб чёрного дыма и своё собственное пламя, и эти вспышки шли подряд, всё чаще, и от них вздрагивала земля под щекой. Крыша насосной приподнялась, постояла в воздухе и завалилась внутрь. Слух возвращался медленно, тонким комариным звоном, и первым, что Ефим расслышал сквозь этот звон, был не грохот, а шипение: снег вокруг него испарялся, не успевая стать водой.

Он отполз ещё выше, на четвереньках, спиной вперёд, не сводя глаз с низины.

Дым поднимался жирный, чернее ночи, и там, наверху, ветер разворачивал его в длинную полосу и тянул на север. Звёзд не стало, они просто исчезли. Небо над промыслом сделалось тёмным и низким, и в этом мраке отражалась рыжина. Сажа садилась хлопьями, мягкая и тёплая, и снег на гребне на глазах делался серым, а потом чёрным.

Кирьян нашёл его на гребне через какое-то время. Ефим не знал, сколько минут прошло.

Старший наёмник был обожжён с левой стороны: бровь спеклась, ухо вздулось пузырём, рукав сгорел до локтя. Он сел рядом на камень, тяжело, по-стариковски, и долго молчал, глядя вниз, на столб.

— Двоих потерял, — сказал он наконец. — Один без ног, бедолага. Пристрелил.

Ефим не ответил.

— Ты… — Кирьян повернул к нему обожжённое лицо, и в его спокойных глазах впервые появилось что-то живое. — Ты в этом деле мастер. Скажи мне одно. Потушат?..

Ефим облизал разбитые губы.

Он мог бы объяснить длинно. Мог бы рассказать, что горящий фонтан не заливают водой и не сбивают пеной, что к устью не подойти ближе чем на полсотни шагов, что железо там плывёт и новую арматуру ставить не на что. Что скважину надо глушить, а глушить её теперь можно только в обход: пробурить рядом наклонно-направленную, попасть стволом в обсадную колонну аварийной на глубине в полтора километра и задавить пласт утяжелённым раствором. Что, пока эту наклонную бурят, скважина горит, потому что кормится сама собой и остановиться ей не с чего. Что бурить её будут в степи, под факелом, который жарит всё живое на полверсты, и уйдёт на это не месяц и не два. Что найти людей, которые такое умеют в Содружестве, ещё труднее, чем найти на это деньги и оборудование.

Он сказал коротко, потому что говорить длинно у него не было сил:

— Нет. Ни в этом году. Ни, может, в следующем.

Кирьян помолчал, обдумывая услышанное. Потом кивнул и отвёл глаза, без всякой злобы соскользнув взглядом с его лица куда-то в темноту за плечом.

По этому движению Ефим понял всё сразу и целиком. Он был последним, кто мог сказать вслух, что на промысле работали не сами по себе. И вторую половину денег ему никто не отдаст.

Кирьян поднялся с камня, и куртка на нём распахнулась. Рукоять сидела под мышкой, в потёртой кобуре, и до неё старшему было полсекунды. Ефим сидел на снегу в двух шагах, с отбитой спиной, и не мог бы даже быстро встать. Кричать тут было некому. Внизу горело так, что к утру в этой каше не разобрали бы и десятка тел.

Ефим смотрел на него и ждал.

Кирьян постоял, глядя на него сверху, обожжённым, наполовину слепым лицом. Потом мотнул головой в сторону тёмной степи.

— П-шёл!

Ефим не понял. Он поднялся, отступил на шаг, ожидая выстрела в спину, и сделал второй, и третий, и десятый, и всё ждал.

Выстрела не последовало.

Почему его пощадили, он не знал ни в ту ночь, ни через год, ни через десять лет. Может, старший устал убивать за одну ночь. Может, счёл, что обожжённый работяга без денег и без имени сгинет к весне сам. Может, было в этом человеке что-то ещё, чего Ефим не разглядел и разглядеть не мог. Спросить было не у кого, а гадать он бросил.

Он шёл на запад, в темноту, спотыкаясь и держась за рёбра, и, отойдя достаточно далеко, остановился и оглянулся.

Столб стоял над степью, прямой и ровный. Его было видно отовсюду. Внизу, на промысле, суетились крохотные фигурки, и Ефим точно знал, что все они опоздали на сорок минут.

Одиннадцать лет он доставал эту нефть из земли. Тащил её наверх, ругался с мастером из-за СИЗ, сбивал костяшки об инструмент, дышал этой горечью и ею же кормился. Теперь она полыхала, и остановить её было некому.

Про заказчика он не знал ничего, да и знать не хотел, потому что за такое убивают.

Зато он понимал другое.

Нефть отсюда возили на переработку, и топливо из неё расходилось по всему Содружеству, и на этом топливе ходили машины, тракторы и суда у людей, которые никогда в жизни не слышали слова «Котово» и не услышат. Вот они и заплатят за сегодняшнюю ночь.

Ветер тянул с востока, разворачивал дым и уносил его на север.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.