Увиденным я был слегка разочарован. Ожидал чего-то большего от будущей столицы. Но мою невесту понять можно — сами размеры города действительно были в разы больше, чем все, что она видела раньше. Аня от нее не отставала, только выражала свое удивление более сдержанно.

До гостиницы, где мы остановимся на пару дней, мы добрались только спустя полчаса, как пересекли границу Москвы. И это мы еще до центра не доехали.

На два дня Артюхов решил задержать караван в Москве не из-за того, чтобы дать отдых лошадям, как это раньше делали в городах. Дальше-то мы по железной дороге поедем, поэтому большинство дилижансов и карет тут и останутся. Нет, причина была в ином — решить вопрос нашей поездки на паровозе. И главная проблема оказалась во мне. Я-то карету в Москве оставлять не собирался, и придется искать грузовой вагон для ее перевозки. Но и найти обычные пассажирские вагоны на нашу толпу — тоже дело непростое. И сами паровозы ходят между Москвой и столицей не так уж и часто. Вот для решения всех этих проблем Георгию Витальевичу и нужно было время. Не удивлюсь, если нам придется пробыть в Москве даже дольше двух суток. Пусть Николай Карлович и серьезная фигура, но здесь не провинция — людей и поважнее нашего адмирала хватает. Поэтому и ходить перед ним «на цыпочках» никто из местных чиновников не будет. Хотя и отмахиваться и не идти навстречу тоже вряд ли найдется желающий.

Сама гостиница оказалась четырехэтажным зданием новой постройки — с меблированными комнатами и даже баней во внутреннем дворе. Называлась она «Славянская». На первом этаже гостиницы также был ресторан — это сразу мне напомнило гостиницы будущего. Я бы дал этому заведению три звезды, если ориентироваться на оценку из моей прошлой жизни. Хотя по местным меркам она считалась довольно статусным местом, хотя и не самым популярным.

Нам досталась комната на последнем этаже, чему мои дамы оказались безумно рады.

— Вид отсюда просто великолепный! — выдохнула Аня, посмотрев в окно.

Там была площадь, по которой сновали люди, ездили кареты и телеги, кипела жизнь. Да и с высоты четвертого этажа все выглядело немного по-другому — не так, как на первом или даже втором. Я вспомнил, как смотришь на людей внизу с более высоких этажей. Да, вид меняется. Все кажутся меньше и сливаются в безликую массу.

— И небо тут словно ближе, — улыбнулась Настя, тоже подойдя к окну.

Ну, тут она преувеличивает. Хотя ее можно понять. Самый большой этаж, который есть в Царицыне — третий. И потолки там не такие высокие, как здесь. От чего и общая высота зданий ниже. А вот я думал о другом — что вечером после прогулки подниматься пешком на четвертый этаж будет тяжко. Лифтов-то нет. И мысленно радовался, что здесь только четыре, а не большее количество этажей.

Пока Тихон заносил вещи и расставлял наши сундуки, я сидел у окна и смотрел на площадь. Народу там прибавилось — или мне только казалось, что прибавилось. Вот торговец с лотком остановился у фонтана, двое военных прошли через площадь, не задерживаясь, извозчик на козлах привстал и что-то крикнул в спину уходящей барышне. Жизнь внизу шла своим чередом. Для местных наше прибытие прошло незаметно, в отличие от более малых городов.

Настя с Аней уже устроились на диване и о чём-то тихо переговаривались. Голоса у них были мягкие, домашние — словно они вновь очутились в своей квартире в Царицыне.

Я подумал, что надо бы выяснить у Артюхова, как продвигаются дела с вагоном. Два дня — это если всё пойдёт гладко. А гладко в России шло редко.

Утром следующего дня, когда Тихон принёс горячий чай и сообщил, что на улице подмораживает, я уже смотрел на записку, которую доставил посыльный.

Краббе писал коротко и по делу: вечером ожидается прием у графа Строганова. Мне необходимо явиться заблаговременно с труппой для репетиции. В конце был упомянут адрес графа, время и больше никаких лишних слов. Военная привычка.

Я отложил записку, допил чай и решил, что до обеда мы всё успеем. Репетиция репетицией, но Настя со вчерашнего вечера не переставала говорить о Москве — то про лавки на соседней улице, то про церковные купола, которые она разглядела из окна. Грех было не воспользоваться свободными часами.

— Собирайтесь, — сказал я, — пойдём смотреть город.

Аня подняла голову от книги и коротко улыбнулась. А Настя, радостно взвизгнув, уже тянулась за своим пальто.

Но сразу мы никуда не пошли. Куда же без завтрака? И в итоге мы вышли около десяти часов. Что по меркам высшего света — довольно рано, особенно для таких крупных городов, как Москва или Петербург. Но для меня — это уже весьма позднее утро.

Морозец был необременительный — щипал щёки, но не гнал обратно в тепло. Под ногами поскрипывал тонкий лёд, вчерашние колеи замёрзли и теперь торчали из земли острыми гребнями.

Настя сразу же потянула нас к церкви, купола которой она высматривала накануне из окна. Церковь оказалась небольшой, с облупившейся штукатуркой на боковом фасаде, зато внутри пахло воском, и было тихо — только потрескивали свечи у иконостаса. В этот будний день здесь пока было немноголюдно, что меня радовало. Аня перекрестилась у порога, а Настя почти сразу прошла внутрь и задержалась лишь перед образом Богородицы. Я ничего интересного здесь для себя не углядел. Так, перекрестился для порядка, прочел молитву перед иконами, да и вышел на крыльцо ждать своих дам.

Улица напротив оказалась торговой. Лавки стояли вплотную — мясная, суконная, книжный развал почти прямо под открытым небом. Я остановился у книг и с интересом полистал несколько томов. Помня, как меня успели удивить местные писатели, надеялся найти еще что-то, что зацепит мой взгляд. Но передо мной в основном лежали молитвенники, сборники стихов и парочка книг на иностранном языке.

Через несколько минут девушки покинули церковь и присоединились ко мне. Настя тут же застряла у суконщика и уже разворачивала какую-то ткань. Аня стояла рядом и негромко комментировала каждый отрез, но так, что я ее слова расслышать не мог. Однако уже через четверть часа, когда я изрядно продрог, девушки приняли решение и подошли ко мне с просьбой купить им ткани.

— Мы хотим провести опыты, — с хитринкой в глазах заявила Настя.

— Это какие же?

— Сами сошьем платье по твоему эскизу, который ты нам нарисуешь, — с невинным выражением на лице поддержала сестру Аня. — Надо же нам в чем-то будет выступать?

Я немного ошалел от такой наглости. Но с другой стороны — дамы будут хотя бы заняты, пока я репетировать с труппой буду, и не должны найти себе приключений. Не сидеть же им без дела в номере? А отпускать одних в большой город я их пока опасаюсь — у девушек на лице написано, что они приезжие провинциалки, хоть и барышни. Их и обворовать могут, и какой-нибудь мошенник подойдет, заговорит и во что-нибудь втянет обманом. Замечал уже взгляды некоторых подозрительных личностей, пока мы гуляли.

— Хорошо. Тогда прямо сейчас отправимся обратно.

Настя с Аней уже загорелись своей идеей, поэтому спорить не стали. Да и сами подмерзнуть успели.

Когда мы вернулись в гостиницу, время до поездки в дом Строганова у меня еще оставалось. Вот я и накидал девушкам на скорую руку целых три эскиза платьев. Постарался сильно не уходить от местной моды — раз уж они решили сшить себе платья именно для выступлений, то сильно эпатировать публику не стоит. Заклюют. А это не наше «болото» — местные дамочки остры на язык и практики очернения конкуренток в глазах окружающих у них много. Как в Москве, так и в Петербурге. К слову, музыку для их песни я с труппой тоже начал потихоньку репетировать, но уже по остаточному принципу — чтобы мои музыканты чуть отвлекались от основного нашего репертуара и тем самым «разгружали мозги».

А пообедав в местном ресторане, я наконец направился по указанному в записке Краббе адресу. Посмотрим, что там за дом у графа, да и с ним самим будет интересно познакомиться. Как я узнал от полового в гостинице — Сергей Григорьевич Строганов до недавнего времени занимал пост генерал-губернатора города. И лишь осенью его сменил некто Тучков Павел Алексеевич. Что-то многих губернаторов в этом году наш государь поменял — не иначе в связи с предстоящей крестьянской реформой. Ну да это сейчас не мое дело, главное — снова не опозориться с выступлением.

* * *

Поместье Уваровых

Кристина была вся на нервах. Сегодня должен приехать Василий Губин и впервые — именно к ней, а не к отцу. Потенциальный жених, если общение с мужчиной ей понравится. В чем она сомневалась, но меньше нервничать из-за своего скепсиса не переставала.

Капитан-исправник прибыл почти точно в срок. И на этот раз не в своей форме, а в гражданском платье.

Сразу с Кристиной он общаться не стал. Поздоровался только, после чего сел в зале с ее отцом, и они беседовали о приближающемся Рождестве, планах на праздник, о скором дворянском собрании, на котором должны выбрать нового главу. Да и срок службы у Губина подходил к концу — его тоже ждут перевыборы, которые он может и проиграть. В прошлый-то раз лишь поддержка князя Белова позволила ему обойти своего нынешнего помощника Малышева. Кристина участия в этой беседе почти не принимала, хоть и сидела рядом. Зато внимательно следила за тем, как говорит Василий Емельянович, как себя держит, какие остроты позволяет себе отпускать… Вроде все это она и раньше видела, но сейчас оценивала мужчину не как постороннего человека, а как возможного мужа. И Губин стал открываться ей с новой стороны. Он не выглядел наивным и восторженным, что ожидаемо — все-таки не мальчик, да и должность у него ответственная. Как не было в нем некоей беззаботности, что присутствовала в его тезке — Большедубовом. Однако… Губин все равно будто Кристине кого-то напоминал.

«Он держит себя почти как Роман!» — вдруг пронзила девушку мысль. И стоило ей так подумать, как она стала невольно сравнивать Василия Емельяновича с Винокуровым. Оба ощущались серьезными людьми, у которых есть четкая цель и планы на будущее. Не эфемерные, а с датами и конкретными шагами по их воплощению. Оба разговаривали с отцом Кристины практически на равных — не обращая внимания на возраст Леонида Валерьевича. А ведь тот же Василий Большедубов держал некую границу, ставя себя в позицию младшего перед старшим. И чем больше Кристина находила в Губине схожести с Романом, тем сильнее он ей начинал нравиться.

«Я вот поторопилась давить на Романа с поездкой в Петербург, и сейчас локти кусаю. Если начну и на Василия Емельяновича давить, то он тоже от меня сбежит. А ведь у него-то перспективы туда попасть тоже имеются! Если его переизберут в капитаны-исправники, то на службе его приметят. А там и повышение возможно. Или с Романом их свести, помочь им преодолеть последние разногласия, так тогда Роман его за собой потянет».

Кристина сама не заметила, как в мыслях уже видела Губина генералом полиции, а сами они живут в столице. Очнулась только тогда, когда Леонид Валерьевич прямо к ней обратился.

— Кристина, что-то ты притихла. Не заболела ли?

На губах у мужчины блуждала усмешка, заметная только близким. Он прекрасно понял направление мыслей собственной дочери, хоть и без подробностей. Но видел — она уже не настроена категорично против свадьбы с Губиным.

— Нет, папа, просто задумалась, — улыбнулась девушка. И тут же переключилась на капитана. — Василий Емельянович, а как вы оцениваете свои шансы на повторное избрание в текущей должности?

— Все зависит от количества людей, готовых меня поддержать. Их немало, но хватает и тех, кому больше по душе на месте капитана мой помощник.

— То есть, шансы есть? — тут же уцепилась за самое важное для себя девушка.

— Безусловно. Шансы есть всегда, — усмехнулся Губин.

— Тогда давайте пофантазируем, а как мы могли бы вам помочь их увеличить? Небольшая разминка для ума. Что скажете?

— Ну, не буду вам мешать упражняться, — решил на этой ноте оставить молодых наедине Леонид Валерьевич.

И с его уходом Кристина плотно насела на Губина, попутно продолжая сравнивать его с Винокуровым. Как бы Роман ответил на его месте? Какой выход бы нашел? Она сама не понимала, зачем это продолжает делать, но не могла остановиться, не осознавая, что парень стал для нее и авторитетом и образцом потенциально идеального жениха.

* * *

Царицын. Дом Михайлова

Борис Романович сидел в своем кабинете, и впервые за последние дни на сердце у него было спокойно. Да, дочь в итоге разводится, но без урона для чести — своей и их рода. Да и этот бывший теперь зять Николай не стал дожидаться, пока Борис его додавит. Сам вещи собрал и спешно покинул город. Даже не стал ожидать раздела имущества, оформив доверенность на стряпчего. Но тут ему все равно много не светит. Уж Борис Романович постарается, чтобы Перов ответил за всю ту клевету и доставленные хлопоты, что он устроил в последние дни.

— Господин, к вам архитектор Невеселов, — доложил лакей.

— Зови, — махнул рукой мужчина.

Чуть подумал и решил сам выйти и встретить Антона Антоновича в гостевом зале.

Уже по внешнему виду архитектора Борис Романович понял, что в жизни Михайловых наступила белая полоса. Невеселов шел с широкой улыбкой, в руках держал кожаный тубус и явно хотел чем-то порадовать. Так оно и оказалось.

— Борис Романович, я завершил проект массажного салона! — торжественно завил архитектор, когда они поздоровались и прошли в кабинет. — Ваши пожелания были учтены. Готов показать итог.

— Не томите, — благосклонно кивнул Михайлов.

И в следующий час Невеселов подробно рассказывал и показывал на чертежах, как будет выглядеть комплекс зданий будущего салона и с чего лучше начать строительство.

— Вы меня весьма порадовали, Антон Антонович, — заметил мужчина, когда представление проекта было завершено.

— Польщен-с, — потупился архитектор. — Значит, я могу рассчитывать на окончательный расчет?

— Непременно.

Уточнив, сколько Невеселову остался должен Роман Винокуров, Борис Романович расплатился с архитектором и уже хотел проводить его, когда тот задал еще один вопрос:

— Прошу меня простить, если вмешиваюсь не в свое дело, а когда вы планируете показать проект господину Винокурову?

— Сам Роман в отъезде, да вы о том знаете. Но вот с его тетушкой я наверное встречусь в самое ближайшее время. А с чего такой интерес?

— Просто господин Винокуров сделал у меня заказ еще на один проект. Он гораздо проще и мне в работе помогал сын, а потому он уже готов. Вот и думаю — в какой день съездить в поместье Винокуровых. Роман Сергеевич упоминал, что я могу отдать этот проект его отцу.

— Напрашиваетесь в попутчики? — хохотнул Борис Романович. Невеселов потупил взгляд, не отрицая его слов. — Ладно, настроение у меня хорошее. И впрямь порадовали. Как двинусь в Дубовку, я дам вам знать.

— Премного благодарен, — облегченно и с улыбкой кивнул мужчина.

На подобный ответ он и рассчитывал, увидев реакцию Михайлова. Проводив архитектора до двери, Борис Романович вернулся в свое кресло и с удовольствием стал вновь рассматривать чертежи.

— Определенно началась белая полоса. Да-с, — покивал он сам себе. — За такое не грех и выпить.

* * *

Поместье Воробьевых

— Господин, как мы рады вас видеть! — глубоко кланялся перед Виктором Семеновичем старший лакей поместья, Ерофей.

— Где Дашка? — мрачно первым делом спросил Воробьев. — Почему она меня не встречает?

— Госпожа убыла в город и готовится к свадьбе, — угодливо тут же доложил лакей.

— ЧЕГО⁈ Да ты никак шутить изволил? — не поверил своим ушам пожилой мужчина, почти старик.

— Как можно, господин? — испуганно затараторил слуга. — Истину вам говорю! За молодого Зубова Дарья Мстиславовна собирается.

— Мужа только схоронила, даже траур не выдержала — и под венец? А куда батюшка Онуфрий смотрит⁈

— Почил батюшка уж года три как. А новый — батюшка Силантий — куда более благосклонен к Дарье Мстиславовне. И осуждению ее не придал, а даже благословил.

— Ишь чего удумал! Да я в епархию про его проказы напишу — живо с поста слетит, — метал молнии от злости Виктор Семенович. — Чаю неси. И говори — а уж не помогла ли Дашка моему брату преставиться? Чтобы ее новому счастью не мешал?

— Того не ведаю, господин, — скороговоркой ответил Ерофей, не забыв кликнуть служанку и отдать той приказ нести чай. — Простите, запамятовал, но ведь у нас тут стряпчий живет. Константин Евгеньевич Плужников. Сейчас он по деревням смотр проводит.

— Какой еще смотр? — нахмурился Воробьев. — Гнать его в шею!

— Он нанят Дарьей Мстиславовной — для описи положенного ей, как вдове, имущества, — тут же доложил лакей.

— Юрий еще остыть не успел, а она ободрать наш род хочет? Ну погоди, Дашка, шиш тебе, а не наследство, — погрозил в пустоту кулаком Виктор Семенович. — Вовремя я добрался. Как чуял — гнал лошадей, как мог, чтобы поскорее здесь очутиться. Сказывай, чего она еще натворила. Да все припоминай, а то… — Воробьев не договорил, зато его взгляд был красноречивее любых слов.

И Ерофей стал во всех подробностях рассказывать, как жили в последние годы господин с госпожой, да какие слухи ходили про молодую вдову. И с каждым услышанным словом Виктор Семенович мрачнел все больше.

— Да, Сергей Григорьевич, — с достоинством и уважением ответил слуга.

— Проводи меня к ним, Ефим.

Посмотреть на труппу, которую откуда-то из глуши вез за собой Краббе, графу было очень интересно. Сам факт, что Николай Карлович пошел на такой поступок, вызывал не малое удивление у знающих адмирала людей. И пройти мимо Сергей Григорьевич просто не мог. Потому и предложил свой дом в качестве места выступления, когда адъютант Краббе стал опрашивать известных покровителей искусства в Москве о подобной возможности.

— Глава труппы просил показать ему вашу школу рисования, — сообщил по пути лакей. — Сказал, что сам является художником-портретистом и заявил, что одно его полотно опубликовано в «Военном сборнике».

— Очень интересно, — покрутил головой Строганов. — Я всегда иду навстречу молодым дарованиям. Кстати, а сколько ему лет?

— На вид — юноша не старше двадцати. Может даже меньше.

— Тем более, — кивнул граф.

Ефим промолчал, но главное услышал — юноше дан «зеленый свет» на посещение школы и даже возможное обучение в ней, если тот захочет.

— Один из артистов болен, — счел нужным добавить слуга. — Контрабасист.

— Сильно? — напрягся Строганов.

— Хворь осенняя, как я могу судить. Но нужен врач для постановки диагноза.

— Ты его уже вызвал?

— Отправил Игната узнать, кто из докторов свободен этим вечером. Сам заболевший утверждает, что сможет выступить даже в таком состоянии.

— Скажи, чтобы особо к гостям не лез и держался за спиной остальной труппы, — приказал Сергей Григорьевич.

Ефим молча кивнул, приняв распоряжение. Тут они и до комнаты дошли, из-за которой раздавались звуки оркестра. Дивного, с большим количеством барабанов, но именно на малый оркестр для слуха Строганова и была похожа их игра. И тем сильнее было его удивление, когда он увидел всего лишь шесть человек в комнате.

— Здравствуйте, — кивнул с улыбкой Сергей Григорьевич обернувшимся на звук открывшейся двери музыкантам. — Не помешаю?

— Здравствуйте, — ответил за всех молодой юноша. — Мы бы хотели репетировать в одиночестве. Первое прослушивание очень важно, и не хотелось бы портить вам впечатление репетицией, где не все получается складно.

Строганова немного удивил такой ответ, а главное — твердый голос парня, в котором не было страха отказать хозяину дома.

«Или он не понимает, кто я?» — мелькнула у графа мысль.

— И все же я бы хотел послушать, что вы представите моим гостям, — сказал Сергей Григорьевич.

Вот теперь у труппы никаких сомнений быть не должно в его личности.

— Ваше право, — чуть поморщившись, пожал плечами юноша. — Но вы сами себе удовольствие портите.

Строганов хмыкнул от подобного заявления, но все же сел на стул у стены. И вскоре убедился, что первое впечатление — будто он слышит малый оркестр — оказалось обманчивым. Ничего подобного, что исполняла труппа, мужчина никогда ранее не слышал. Даже стало понятно, чем музыканты зацепили контр-адмирала.

Всю репетицию граф сидеть не стал. Уделил только десять минут своего времени, после чего все же покинул артистов. Общее впечатление о них он успел получить, а так юноша прав — сейчас удовольствия такого не будет, как вечером, когда труппа выступит перед гостями.

— Как этого молодого человека зовут? — уточнил Строганов у лакея, когда они покинули комнату.

— Роман Сергеевич Винокуров, — тут же отозвался Ефим.

Покивав, мужчина углубился в собственные мысли. Парень его определенно заинтересовал. Музыка у его труппы очень необычная, это точно. Еще говорит, что и художник. Надо бы проверить его слова. Раз в военном сборнике его полотно опубликовали, то надо глянуть — что он там такое написал кистью.

— Ефим, распорядись, чтобы мне новый том «военного сборника» принесли, — не откладывая, тут же приказал Сергей Григорьевич лакею и снова вернулся к мыслям о юноше.

«В таком молодом возрасте уже столько талантов… надо спросить у Николая Карловича — собирается ли он брать юношу себе под крыло, или лишь для разового выступления с собой везет. Если второе, то можно предложить этому Роману в Москву перебраться. Уж устроить ему поступление в университет, чтобы раскрыть его дар, мне по силам».

Но торопиться с этим Сергей Григорьевич пока не стал. Надо еще посмотреть, как труппа вечером выступит. И как сам себя юноша будет вести перед светом. У любого таланта вместе с даром еще и непростой характер идет. И чем сильнее выражена склонность к искусству, тем сложнее с таким человеком работать. Иногда — даже просто общаться. Вот эту сторону юноши высший свет и «проверит» на приеме.

— Мне почему-то так волнительно, — делилась Анастасия своими чувствами с сестрой, когда их экипаж подъехал к дому графа Строганова.

— Почему же? Мы не впервые выходим в свет, — заметила Анна.

— Просто… ты ведь сама видишь, тут город больше. Раньше, до первого императора, и вовсе нашей столицей был. Как к нам отнесутся? И Роман тоже предупреждал, чтобы мы вели себя соответственно.

— Успокойся, — одернула ее Анна. — Все будет хорошо.

Платья сестры себя сшить успели и считали, что они получились у них довольно хорошо. Уж точно будут выделяться на фоне остальных дворянок — ведь им сам Роман фасон нарисовал. Юбок на платье было всего две, зато спереди имелся небольшой разрез, позволяющий при каждом шаге показать свою ножку. Что дополнительно уберегало от конфуза наступить на подол — ведь платье было в пол. Вторая юбка платья была короче первой, прилегающей к телу, и собиралась складками, придавая попе пышность. Рукава короткие — от предплечья до локтя, а само плечо оголено. В груди платье тесновато, зато из-за размера позволяло подчеркнуть высокую и упругую грудь. Собранные и поднятые волосы оголяли шеи девушек, делая их еще притягательнее для мужских взглядов. Аня думала, что их наряд начнет привлекать внимание прямо с порога, но ее ожидания не оправдались. Встретивший их на входе лакей и бровью не повел. Да и когда они вошли в общий зал, где собирались приглашенные гости, мало кто обратил на них внимание. Так, бросили мимолетный взгляд, да вернулись к общению друг с другом. И далеко не сразу девушки поняли, что резануло их слух, пока подошедший хозяин особняка не поприветствовал их на французском. Язык сестры знали и не ударили в грязь лицом, ответив на том же языке представившемуся графом Строгановым мужчине. Правда их произношение было гораздо хуже, чем у его сиятельства. Что тот заметил и решил перейти на русский.

— Прошу, располагайтесь, — повел рукой Сергей Григорьевич.

— Благодарим, — с улыбкой ответила за обеих Анна. И тут же поинтересовалась. — А вы не подскажите, где нам найти Романа Винокурова? Это наш друг и сегодня он будет выступать у вас со своей песней.

Просто девушка не увидела Романа, хотя его труппа стояла около дальней стены и ждала, когда хозяин вечера даст им отмашку.

— В последний раз видел его у окон, — учтиво отозвался Строганов.

Но на этом вынужден был откланяться — подошли следующие гости, которым требовалось уделить внимание.

Романа девушки нашли там, куда и указал Сергей Григорьевич. И к их удивлению он стоял в одиночестве, спиной к залу. Парень вглядывался в тьму за окном, будто пытался там что-то найти, скрестив при этом руки на груди. Настя издалека поняла, что Роман чем-то раздражен или даже больше — взбешен. Требовалось срочно узнать, что же случилось…

Я подозревал, что в Москве и Петербурге будет сложно, но не подозревал — насколько. Когда стало подходить время начала приема и к Строганову стали прибывать гости, я остановил репетицию. Труппе надо немного выдохнуть, а Григорию еще и отлежаться, чтобы его болезнь не сказалась фатальным образом на выступлении. Сам же я пошел в главный зал, желая завести полезные знакомства. И вот тут возникла серьезная, прямо непреодолимая проблема. Прибывающие аристократы разговаривали на французском языке! Но я-то его не знал!

Когда со мной поздоровались, я это понял, но ответить смог лишь на русском. Мои собеседники удивились, но сначала решили, что это просто чудачество… и стали задавать какие-то вопросы на том же французском. Вот на них-то я ответить уже не мог. Мужчина лет сорока, аристократ, понял это и лишь презрительно скривился. Переводить свой вопрос и продолжать общение он не пожелал, показательно повернувшись ко мне спиной.

Примерно такая же картина повторялась еще три раза, пока вновь прибывшие гости не стали в первую очередь сталкиваться с теми, кто со мной «пообщался» до этого. И первые мои «знакомцы» успевали просветить «новичков» о моем полном незнании иностранного языка. Из-за чего ко мне подходить перестали вовсе, посчитав или за слугу, или за какого-то мещанина. На меня косились с недоумением, брезгливостью и презрением. Ситуация слегка поменялась, когда в зал стали заходить офицеры из свиты Краббе. Те вот со мной здороваться не стеснялись, но зато после этого прошла новая волна шепотков среди местных дворян. Их взгляды поменялись, а один так даже не поленился и подошел выразить свое «фи»:

— Мне сказали, что вы аристократ, — заявил напыщенный мужчина около тридцати лет. Шикарные усы, выровненные словно по линейке вдоль губ, чисто выбритый подбородок, короткая стрижка с пробором на одну сторону… Он показательно меня осмотрел с ног до головы, словно приценивался на рынке, после чего вынес вердикт, — не похож!

— Мне говорили, что здесь ожидается сбор русского дворянства, — ответил я в тон и показательно осмотрел зал. — Пока я вижу лишь русских офицеров и каких-то иностранцев, не разумеющих нашего языка. Неужто Сергей Григорьевич позвал сегодня все французское посольство разом?

— Варвар! — зло фыркнул этот пижон и ушел.

Больше попыток со мной заговорить не было. Не желая смотреть на эти самодовольные рожи, я отвернулся к окну и посмотрел на улицу и парк через нее. Все лучше вид, чем внутри зала. Внутри меня все клокотало. Неудивительно, что этих людей через полвека начнут резать, как курей. Не только общаться между собой на чужом языке, но еще и считать своих соотечественников, не понимающих иностранный язык, за людей второго сорта или даже ниже… И демонстративно показывать свое отношение — это конечно вызовет злость и ненависть.

Из мрачных мыслей меня вырвало осторожное касание за руку. С удивлением обернувшись — кто это такой наглый — я увидел свою Настю, которая с тревогой смотрела на меня.

— Роман, что случилось?

— Здесь совершенно не знают русский язык. Будто я не в России, а очутился где-то во Франции, при дворе Наполеона Бонапарта.

— Это международный язык, — пожала плечами моя невеста. — Признак просвещенности и принадлежности к высшему кругу.

— У меня иное впечатление, — покачал я головой.

Разговор перехватила Аня, предложив обсудить нашу готовность к выступлению. Я поделился переживаниями за Тишкова, а также посоветовал своим девушкам не приближаться к нему, чтобы не заразиться. Затем наш разговор попытались прервать. Сестры приковывали взгляд мужчин своим необычным нарядом. И пусть их платья были пошиты из относительно дешевого материала, на что смотрели больше дамы, а вот кавалеры — лишь на получившийся образ. Весьма притягательный. Вот и попытался один из гостей заговорить с Аней, показательно игнорируя меня. Да и Настю вниманием не обделил. Но те лишь мило улыбнулись и что-то ответили на французском, почти тут же перейдя на русский:

— Мы заняты, Иван Андреевич. И менять партнера на вечер не собираемся, — сказала Аня.

Тот чему-то удивился на французском, заставив нахмуриться уже Настю.

— Не нужно оскорблять моего жениха, — сказала она. — Уж он всяко достойнее вас, если вы до сих пор свободны и ни одна дама не сочла возможным прийти с вами сюда.

А вот это было неожиданно. И то, что этот незнакомец решился меня оскорбить, и то как меня стала защищать Настя. Неужели прошлые разговоры не прошли для нее даром? Подошедший «светский лев» от ее слов нахмурился, что-то бросил на французском, и поспешил уйти.

— И что он сказал?

— Ты не понимаешь французского? — удивилась Настя. — Так вот почему… — договаривать она не стала, благоразумно замолчав. А там и Аня перевела разговор, став тихонько высмеивать то наряды дам, то поведение гостей.

Через десять минут к нам подошел Николай Карлович. Поздоровавшись, он уточнил:

— Роман, до меня дошел слух, что ты не знаешь французского.

— Не нравится этот язык, — пожал я плечами. — Но разве это проблема?

— Ты стоишь здесь, как сыч, и вычеркнут из общества, — заметил адмирал. — По-твоему это не проблема?

— Ваше превосходительство, а вас не удивляет, что в стране-победительнице ее знать разговаривает на языке поверженного врага? Словно это Франция одержала победу и сделала нас своей колонией. Я не был за границей, но что-то мне подсказывает, что при дворе Бонапарта не говорят на русском и не считают своих соотечественников, не знающих этого языка, ниже себя. Как в Англии не говорят на французском или германском. Приведите пример, в какой стране элита говорит не на родном языке, а на чужом? Я вот слышал, что лишь в колониях Африки местные вожди и их родственники говорят на языке метрополии. Как в Индии — на английском. Но ведь Индия — тоже колония. И у меня вопрос — а когда мы-то успели такими стать?

Глаза адмирала сузились.

— Твои слова уж очень сильно похожи на речи вольнодумца.

— Вас послушать, так любой, кто говорит правду и задает неудобные вопросы — сразу вольнодумец, — процедил я.

— Остановись, — предостерегающе произнес Николай Карлович.

— Хорошо, — чуть сдал я назад. — Но подумайте, ваше превосходительство, а так ли я неправ в своих выражениях? Вас самого-то не царапает это?

— Мои предки из Германии. И я отлично знаю их язык, — холодно заметил Краббе.

— И используете его в общении с друзьями? Или на приемах, где все русские?

— Я услышал тебя. Достаточно, — жестко осадил меня адмирал.

Внутри меня все бурлило, но я все же послушался голоса разума. Что толку от моих слов? Будто я смогу поменять этих напыщенных индюков.

— Я попрошу Сергея Григорьевича, чтобы вы выступили в ближайшее время, — убедившись, что больше я спорить или что-то говорить на эту тему не собираюсь, сказал адмирал. — После выступления никто тебя задерживать не будет. Раз тебе тут так некомфортно, отправляйся в номер.

Я лишь кивнул благодарно. Действительно, в иных городах было в разы лучше.

Николай Карлович выполнил свое обещание. Строганов не стал задерживать наше выступление и уже через десять минут объявил, причем на русском языке, что стало для меня особенно важно, о причине внеочередного приема. А там уже мы с труппой исполнили «Петропавловск». Впечатления у публики песня вызвала неоднозначные. Офицерам-то она понравилась, но большинство из них уже ее слышали. Редкие генералы, присутствовавшие на приеме, одобрительно кивали, а вот дворяне, не принадлежащие к воинскому сословию и до этого показательно меня игнорировавшие, лишь вежливо похлопали. Жиденько так, с натянутыми улыбками. И терпеть их и дальше я больше не хотел.

— Следующая песня будет о русском флоте. О его триумфе, когда во всем мире с нами стали считаться, как с морской державой, — начал я. «Гангут» мы уже достаточно отрепетировали, чтобы опробовать первый показ. Но не перед напыщенными снобами же это делать? Потому я продолжил, выплескивая накопившееся раздражение. — Но у меня сложилось ощущение, что в зале много людей, не знающих русский язык. Не обижайтесь, если не поймете — о чем речь, и уж точно не ощутите тех эмоций, что пробуждаются от песни у каждого любящего свою Родину и гордящегося ей гражданина нашей империи. Эта песня не для вас и не про вас. Можете даже выйти, вы ничего не потеряете.

После этих слов я обернулся к своей ошеломленной труппе и дал отмашку. Хорошо, что парни на репетиции привыкли к этому жесту и дальше действовали рефлекторно, начав тянуть одну ноту. И Ульян Игоревич стал задавать ритм, обрывая все шепотки. Если кто в зале и был возмущен моими словами, сейчас перебивать не станут. А уж после исполнения песни посмотрим, что они начнут «тявкать». Еще и в присутствии офицеров, которых, уверен, песня затронет за душу.

Зашедший половой уронил поднос с кашей и испуганно затрясся. Еще бы! Нашел момент, когда я тренировался с револьвером и его быстрым выхватыванием. А тут дверь открывается, я резко поворачиваюсь на звук и навожу дуло на проем. Есть с чего «в штаны наложить». Быстро опустив оружие, я поднялся и оправил рубаху. А то ведь в соответствии с условиями своей тренировки наводил оружие не просто на цель, а с одновременным приседанием и уходом с возможной линии огня.

— Занеси попозже, — вывел я служку из ступора.

— А? Да, конечно, извиняюсь, что помешал, — засуетился он.

Мда. Неудобно получилось. Сам ведь вчера вечером зашел в ресторан при гостинице и попросил завтрак в номер с утра. Ну да что уж теперь.

Девушки пока еще не встали, но надо уже их будить. В школу Строганова они отправятся со мной. Не после моего вчерашнего «феерического», если не сказать хуже, общения с местной знатью отпускать их одних гулять. И так-то не собирался, а тут еще и причина появилась. Если вчера на приеме были злопамятные люди, то вполне могли приказать проследить своим слугам за мной, чтобы устроить сегодня подлянку. Завтра-то мы уже должны отправиться в Петербург и иного времени у них не будет.

Зато и мне не нужно больше думать, с кем бы завести здесь знакомство. Дорогу для этого я себе надежно отрезал. Да уж, а ведь мог бы догадаться о такой «мелочи», что в светском обществе больших городов будут иные обычаи и свой этикет, отличный от нашего глухого угла. Надо будет расспросить Николая Карловича или кого из его свиты о придворном этикете столицы, пока мы будем в пути. Чтобы больше так впросак не попадать. Время в пути еще будет, а сейчас — завтрак, сборы и снова к Строганову! Только еще к Тишкову зайду проведать — как он там. Доктора-то вчера я ему вызвал, но сам дожидаться его прихода не стал. Надеюсь, Григорий Лукьянович не сляжет с болезнью окончательно, иначе придется его оставить в Москве. Не тащить же больного человека с собой — так его и до гроба довести можно.

— Я договаривалась с графом, что он меня представит господину Винокурову. Он уже здесь?

— Да, прошу за мной.

Женщина обрадовалась, что встреча не сорвется. Правда ее радость слегка поутихла, когда она дошла за лакеем до одного из классов школы и кроме самого юноши увидела давешних девиц, которые крутились с ним на вечере.

«Ну ничего. Так, пожалуй, даже лучше», — решила Долгорукова.

Обменявшись приветствиями с Сергеем Григорьевичем, который тоже был здесь и с любопытством наблюдал за Романом, она завязала с графом непринужденный разговор.

— Неужели, парень настолько талантлив, что и в скульптурах ведает?

— Это мы сейчас и выясняем, — улыбнулся Строганов. — Хотя сам он не верит в свой успех.

— Получается у него недурно.

— У кого талант к живописи, чувствует правильность форм интуитивно, — заметил мужчина. — Тут важен глазомер и хорошее владение своими пальцами. Как мы видим — и то и другое имеется у юноши.

Из гостей графа новое лицо заметила пока лишь одна из спутниц Винокурова, которой не досталось места за партами. То, что это две сестры, Елена Алексеевна и раньше отметила, а сейчас удивлялась — насколько они схожи. Издалека-то можно было лишь определить, что они близняшки, но всегда имеются хоть какие-то отличия во внешности. А тут — взгляд женщины не мог их найти. Только разный цвет платьев и помогал отличить одну от другой, да мелкие детали в декоре наряда.

Юноша закончил работу спустя четверть часа. Больше времени у него ушло на проработку мелких деталей. Гипс уже начал схватываться и Роману пришлось приложить усилия, чтобы случайно не сломать свою заготовку.

— Уф, — облегченно выдохнул парень и отодвинулся от стола, повернувшись к двери. И лишь сейчас заметил Долгорукову, благожелательно смотрящую на него. И главное — он ее узнал. Вон как глаза расширились в удивлении.

«Пора знакомиться», — пришла к выводу женщина, делая шаг вперед.

Лепить из гипса мне понравилось. Только материал это немного «капризный». Схватывается он относительно быстро, уже через десять минут теряя первоначальную пластичность, поэтому и возиться с ним долго нельзя. Особенно сложно было, когда я перешел к мелким деталям — пытался специальным ножичком сделать контуры шерсти, да работал над головой волка. В конце работы гипс под нажатием ножа стал чуть-чуть крошиться и даже трещины пошли. Пришлось снова его смачивать водой, чтобы вернуть прежнюю пластичность. Учитывая, что смочить и не помять его — дело практически нереальное, тут-то я и заморочился больше всего. Но результатом я был доволен. Даже не ожидал, что у меня толково получится с первого раза.

Закончив, я обернулся посмотреть на реакцию Сергея Григорьевича и на миг застыл. Рядом с ним стояла дама, которую я видел вчера в компании Вяземского. Она с ним не постоянно стояла, но вот во время моего выступления они рядышком были и даже перекидывались фразами. Я ее и запомнил лишь потому, что князя старался из вида не упускать после его оскорблений в мой адрес. Естественно, что ее присутствие меня напрягло. Неужто сейчас начнет требовать, чтобы я извинился перед ней за вчерашние слова? Или еще что-то предъявит?

— Здравствуйте, Роман, — улыбнулась мне женщина, когда я подошел. — Мне понравилось ваше вчерашнее выступление. Хотела выразить вам свое восхищение, но не успела — вы покинули наше общество раньше.

— Мне показалось, что я буду лишним, — хмуро ответил я, стараясь не верить ее улыбкам и благожелательному тону.

— Зря. Да, ваши слова поначалу задели некоторых гостей, но большинство считает их просто попыткой эпатажа. Вот, Сергей Григорьевич подтвердит, — кивнула она на графа.

Тот как раз подошел к моему столу и рассматривал созданную мной фигурку. Слова дамы он однако услышал, обернулся и кивнул. После чего аккуратно взял моего волка, который был на деревянной подставке, и подошел к нам.

— Все так, Роман, Елена Алексеевна не покривила душой, — вот я и узнал имя не представившейся дамы. — Твою выходку посчитали желанием привлечь к себе внимание. Я знаю, что это было не совсем так, — тут же поднял он руку, когда я хотел возмутиться. — И о том, что тебя оскорбил князь Вяземский, а твои эмоции были направлены в первую очередь на него, Николай Карлович тоже всем рассказал. Но ведь ты мог на его оскорбление ответить и иначе? Не обобщая.

И в этом он прав. Фактически меня ткнули носом в то, что я повел себя как ребенок. От чего стало стыдно. Да уж, не такую репутацию я намеревался себе создать. Хорошо хоть в целом не нажил себе во враги всю Москву. Правда не понимаю, почему я так поступил? Вроде до этого в Царицыне и Дубовке вел себя осмотрительно. Подобное эмоциональное поведение у меня было, когда гормоны шалили не находя себе выхода. Но сейчас-то с этой стороной жизни у меня все в порядке. Надо будет обязательно на досуге подумать, с чего я так вскинулся вчера. Строганов же, посчитав вопрос исчерпанным, перевел тему на слепленного мной волка.

— У тебя очень хороший глазомер и ловкие пальцы, но опыта в лепке не хватает. Однако — потенциал стать скульптором имеется. Не думал посвятить себя полностью искусству?

— Я наследник своего рода, — покачал я головой. — Искусство для меня — вторично.

— Не спеши отказываться от такого будущего. Неужели у тебя нет братьев? Может, у них как раз проявится желание и талант в управленческой деятельности?

— Им по шесть лет, — улыбнулся я, вспомнив близнецов. — Пока у них талант только набивать себе шишки да синяки.

Сергей Григорьевич понятливо покивал.

— Хорошо. Но ты подумай об этом, как они подрастут. А сейчас — предлагаю продолжить экскурсию. Тем более нам остался лишь класс натурной живописи.

Пока мы говорили, Настя тоже закончила с работой, а Аня смотрела на нее с огорчением — поняла, что мы сейчас дальше пойдем, и ей не получится свои способности проверить.

— Все! — выдохнула моя невеста и повернулась ко мне.

Чтобы наткнуться взглядом на Елену Алексеевну.

— Здравствуйте, — сухо кивнула она женщине.

Тоже узнала. Но развивать конфликт или в чем-то обвинять ее не стала. Будто вся моя сдержанность после нашего разговора к ней перешла. Я даже не успел рассмотреть, что она слепила, как пришлось идти за графом.

— Ну вот и последний класс, — приглашающе указал на дверь Сергей Григорьевич. — Тут наши ученики учатся рисовать с живой натуры. Это, как вы понимаете, уже следующий, более сложный этап.

Я раскрыл дверь и невольно застыл.

— Ну что вы, Роман, встали? — поторопил меня граф.

После его слов я словно очнулся и сделал шаг внутрь и в сторону, открывая остальным дорогу. Мое же замешательство было связано с натурщицами — они почти все были обнажены. Лишь парочка девиц сидела в накинутой на манер тоги ткани. Да и та была тонкой и мало что прикрывала.

— О! — вскинул брови граф, поняв, из-за чего я не сразу вошел в класс. — Признаться, я подзабыл, что сегодня занятие по античной культуре.

Оглядевшись, я заметил стоящие у стен картины, с которых натурщицы и взяли пример для позирования. Сами художники здесь были все так же мужского пола, а вот натурщицами выступали молодые девушки. На наше появление и ученики и «манекенщицы» отреагировали спокойно. Первые продолжили творить — видимо подобные экскурсии граф устраивал часто, никто еще ни в одном классе не прерывал занятие при нашем появлении. Девушки же почти не дрогнули, лишь скосившись в нашу сторону глазами. Тоже показатель. Никакого разврата тут не было и в помине — рабочий процесс на лицо. Даже у парней нет смущения или стеснения, зато имеется полная сосредоточенность на холсте.

— А вы, Роман, не желали бы написать подобный портрет? — вдруг повернулась ко мне Елена Алексеевна, махнув рукой в сторону натурщиц.

— Нет, — мотнул я головой.

— Почему же? — удивилась как она, так и граф Строганов.

— Написал уже одну, — буркнул я, — вот только дама посчитала, что после этого нас ждет какое-то продолжение. Мне неприятно вспоминать эту историю, поэтому прошу не пытать на эту тему.

— Как скажете, — слегка разочаровано кивнула женщина.

— Не стоит по одной даме отрезать себе широкий пласт живописи, — заметил Сергей Григорьевич. И тут же добавил. — Здесь учатся не просто рисовать обнаженных людей в стиле античности. Ученики изучают человеческую анатомию, что в дальнейшем поможет и в создании эскизов платьев, и нарисовать портрет по устному описанию к примеру для полицейских нужд, да и для медиков создать анатомический атлас их искусство поможет.

— Я понимаю, но не горю желанием браться за портреты такой направленности для частных лиц.

— Хорошо, — покладисто кивнул граф. — Но тогда не откажи показать мне свое мастерство здесь, на этих девушках. Обещаю, никаких негативных последствий от этого у тебя не будет.

Я покосился на поджимающую в ревности губы Настю, но отказываться не стал. Дал ведь слово Сергею Григорьевичу, что покажу свой талант, и если сейчас начну отказываться, это будет выглядеть странно. Как минимум.

Холст нашелся здесь же в классе. Как и мольберт с красками. Я попросил еще и карандаш.

— Не будет ли он проступать сквозь краски? — нахмурился граф.

— Я лишь нанесу им контуры. Сильно давить на грифель не собираюсь.

А вот модель мне вызвалась выбрать Елена Алексеевна. Чьей фамилии я, к своему стыду, так пока и не знал. Строганов не стал спорить, да и мне — какая разница? И в качестве натурщицы по ее воле мне досталась девушка, которая изображала Венеру Милосскую. Эта статуя была найдена чуть меньше тридцати лет назад и уже завоевала широкую известность. А так как рук у нее во время находки не обнаружилось, то моя натурщица могла их поставить как угодно. Почти как угодно — так-то теории о расположении рук имелись и самые разные. Натурщица же выбрала вариант «Венера Стыдливая» о чем мне поведал Сергей Григорьевич. В этой позе одна ладонь прикрывала девушке сосок на левой груди, а вторая — пах, попутно удерживая ткань, которая струилась по ее ногам.

Получив все необходимое для работы, я приступил к делу.

Сергей Григорьевич с большим интересом смотрел на работу юноши. Вот Роман начал наносить на холст простые геометрические фигуры, разбивая все тело натурщицы на отдельные зоны.

«Хмм… обрубовку использует», — кивнул своим мыслям граф.

Так работали и ученики его собственной школы, но на более ранних этапах — до перехода на работу с живыми людьми. Но Роман не углубился в большую детализацию, лишь обозначил общие контуры, довольно быстро соединяя фигуры в единое целое.

«Опыт у него есть и немалый, — оценил скорость работы Строганов. — Но где он учился? У кого? За его действиями прослеживается школа, однако я же всех у нас в стране знаю. Кто-то из выпускников дал ему несколько уроков? Или иностранца нанимали?»

Обозначив карандашом общие контуры тела, Роман взялся за кисть. И снова Сергей Григорьевич отметил, насколько юноша быстро подбирает нужный тон, смешивая краски, и как точно наносит слои. Не слишком много, из-за чего пришлось бы долго ждать высыхания, и не мало — ровно, чтобы прокрасить полотно.

«Про свой опыт в написании портретов он не врал», — мысленно покивал Строганов.

Несмотря на то, что урок длился уже больше часа, когда они зашли в класс, Винокуров очень быстро нагнал других учеников. Пока высыхал первый слой краски, обозначающий тело «Венеры», он переходил к прорисовке фона. Стоило ему закончить, как уже можно было наносить второй слой краски. Роман даже учел, что первый слой не до конца высох и подобрал тон для второго слоя с учетом такой детали. Тут уж можно говорить не только об опыте, но и о художественном чутье.

Граф смотрел за работой юноши словно завороженный и сам не заметил, как пролетело два часа. И вот — портрет уже был готов.

Роман отложил кисть, окинул критическим взглядом свою работу и повернулся.

— Ну как, Сергей Григорьевич? Насколько вы оцените мою работу?

Стоило мне начать работу, как все остальное отступило на задний план. Не хотелось ударить в грязь лицом перед Строгановым после того, как сам же заявил о себе, как об отличном художнике. Да и модель была приятной глазу. Даже удивительно, но никакого сексуального влечения я к ней не испытывал — только эстетическое наслаждение. Хотя можно было ожидать иного — с моим-то молодым телом и предшествующим опытом «бурлящих гормонов». Девушка была юна, лет восемнадцати, с гладкой и чистой кожей. Интересно, из какого она сословия? Вряд ли дворянка, но и не крестьянка — у тех руки обычно огрубевшие от тяжелой работы и кожа под палящим солнцем часто покрывается веснушками и загаром, который может до Рождества оставаться. Может, чья-то воспитанница из мещанок?

Взгляд у натурщицы был только усталый — не первый час она позировала. Уже и руки подрагивали еле заметно, и переминалась с ноги на ногу. А вот то, что на ней почти не было одежды — только легкая ткань от бедер струилась, мне повезло. Это здорово сокращало время работы. Не надо прорисовывать мелкие детали одежды, которые идут вторым или даже третьим, а то и четвертым слоем. Когда я закончил, другие ученики Сергея Григорьевича все еще были в работе. Пусть они и начали раньше, но скорость у них пока страдала.

Повернувшись к графу, я сказал о завершении и принялся ждать его вердикта.

— Хмм… — протянул Сергей Григорьевич, рассматривая мой экспромт. — Чем-то напоминает обычный черновик, но словно доработанный.

— И нарисованный очень быстро, — заметила Елена Алексеевна, рассматривая свой мини-портрет.

Я понял, что скетчем не смог впечатлить Строганова, на что рассчитывал, и у меня в запасе остался лишь один прием.

— Можно еще листок? — попросил я.

Мужчина оторвался от скетча и с любопытством посмотрел на меня.

— Конечно.

Когда мне дали второй чистый листок, я принялся за начертание рисунка-метаморфозы. Для начала сделал образ полуобнаженной женщины и показал его Сергею Григорьевичу с Еленой Алексеевной.

— Что вы видите? — задал я им вопрос.

— Что недавний урок античного искусства не прошел для вас даром, — рассмеялась женщина.

Граф Строганов улыбнулся, поддерживая тон женщины. Я лишь понимающе покивал и продолжил рисовку. И вот уже полуобнаженная нимфа превратилась в проводящих пикник гномов.

— А сейчас? — протянул я.

Все происходило на глазах у присутствующих, и я заметил, как их взгляд меняется с любопытного на изумленный. Неужели у меня все же удалось удивить Сергея Григорьевича?

— Это… — с запинкой произнес граф и замолчал.

— Волшебство! — вместо него закончила Елена Алексеевна. — Вот теперь никаких сомнений у меня нет — вы, Роман, настоящий талант! Никогда ничего подобного я не видела!

Сергей Григорьевич лишь молча кивнул, рассматривая рисунок и пытаясь понять, как у меня это получилось. Такой серьезной метаморфозы он не видел никогда.

— Роман у нас талантлив во многих сферах, — все же не удержалась от молчания Настя и ревниво взяла меня под локоть. — Мы познакомились с ним, когда он написал наш с сестрой портрет. А потом это вылилось в нечто большее. У него и своя яхта есть, переделанная так, что всем на зависть! И карета с обогревом, что не простудишься в самый лютый мороз. И все — по его идеям!

— Не сомневаюсь, — усмехнулась такой горячности Насти Елена Алексеевна. — С удовольствием бы тогда посмотрела на вашу карету, — посмотрела она на меня. — Может, и себе удастся нечто подобное сделать? А то зима в Москве бывает очень холодной… — передернула она показательно плечами, будто ей зябко.

— Роман, — отвлек нас от разговора Сергей Григорьевич. — Я видел твою работу с самого начала, но не пойму — как у тебя так все вышло? Настолько изменить рисунок… и ведь ничего мистического, просто — искусство изображения!

— Все просто на самом деле, — улыбнулся я, довольный, что наконец-то смог хоть чем-то пронять графа.

И стал ему объяснять все этапы преображения одного рисунка в другой.

— Я еще заметил, что при определенном расположении геометрических фигур можно создать эффект движения, — сказал я, когда закончил свои объяснения. — Или «живые» картинки — словно видишь не нарисованный, а самый настоящий предмет. А можно еще и метаморфозу нарисовать, как эту, но сложнее — в которой каждый человек увидит что-то свое.

— Вот как? — заинтересовался Сергей Григорьевич. — Признаться, я о таком слышал и видел в некоторых картинах. Но как этого добиться было бы интересно узнать.

Вот! Еще одно направление, которое еще не «открыто»! Оптическая иллюзия. Точнее — о ней из слов Строганова уже знают, но еще не успели разобраться, как добиться получения устойчивого результата, а не случайно. Тут я мог уже «развернуться». Есть ведь «движущиеся» иллюзии — когда при взгляде на картину кажется, что она не статична. Это достигается нанесением ломаных линий в определенном порядке. То, что я и пообещал Строганову в первом варианте. Второй озвученный мной вариант — «объемные» иллюзии. Самая известная из них — провал в преисподнюю или «колодец». Когда рисуется такая картина, что при попадании в ее центр можно будто провалиться вниз, особенно если расположить ее на полу. Еще плитку в ванной так иногда делают — часто в прошлой жизни видел в тик-токе. И третий вариант — картинки-тесты. Такие обычно любят использовать психологи — в них заложены сразу по два, а то и три образа. Смотря под каким углом посмотреть на изображение.

Для начала я нарисовал два круга из черточек с точкой в центре. У первого круга черточки были направлены в одну сторону, у второго — в противоположную, но угол наклона черточек у обоих кругов был приблизительно одинаков.

— Смотрите в центр и медленно отдаляйте или приближайте рисунок, — сказал Сергею Григорьевичу.

— И впрямь — двигаются, — с удивлением произнес он, «поигравшись» так, как я ему сказал.

После Строганова рисунок перешел к Елене Алексеевне, а там и мои девушки им завладели. Каждый хотел убедиться, что я не шучу. Пока они рассматривали первый вариант, я успел нарисовал второй. А там и третий выполнил, в котором были заложены два лица — мужское и женское. И если второй вариант вызвал лишь слабый интерес, то вот третий заставил Строганова с Еленой Алексеевной поспорить:

— Хмм… вижу лицо мужчины. И в чем здесь иллюзия? — спросил меня граф, когда я ему передал последний рисунок.

У него из рук его приняла Елена Алексеевна, пока Строганов смотрел на меня, и очень удивилась.

— Сергей Григорьевич, но позвольте — где вы здесь увидели мужчину? Здесь же нарисована женщина!

А там и мои девушки стали рассматривать картину. И их мнения тоже разделились. Аня видела мужчину, а Настя — женщину.

— Роман, — после пятиминутного спора, так ни к чему и не приведшего, посмотрел на меня Строганов. — Может, объяснишь нам, как так получилось?

— Каждый видит в рисунке то, что ему ближе, — улыбнулся я.

И тут же пальцем обрисовал контуры мужского лица, после чего провел пальцем по контурам женского. Лишь тогда все увидели обе заложенные в рисунок картинки. И это произвело на них гораздо большее впечатление, чем движущиеся круги или нарисованная «пропасть».

— Мое восхищение вами еще больше усилилось, — заявила Елена Алексеевна, когда первоначальные эмоции после моих объяснений схлынули. — Теперь я хочу свой портрет от вашей руки!

— Боюсь, у меня не будет на это времени, — ответил я.

Уж больно подозрительна была ее настойчивость. Искала меня вчера, пришла сегодня к Строганову, так еще и портрет требует. Может я и дую на воду, но чутье мне говорит, что стоит быть с этой дамой поосторожнее. Или это неудачный опыт с Ариной Михайловой во мне говорит? Кто знает.

— С чего вы это взяли? — тем временем удивилась женщина. — Вы вполне можете прийти ко мне сегодня вечером. Или вас уже куда-то пригласили?

— Я хотел бы отдохнуть в нормальных условиях перед продолжением пути, — дипломатично попытался я увильнуть от ее приглашения.

— Так вы отправитесь в Петербург не раньше, чем послезавтра. Вчера Николай Карлович обмолвился, что у него появились какие-то трудности, чтобы отправиться всем вашим караваном дальше. И ему придется задержаться как минимум на сутки в Москве. Вы же едете вместе с ним, не так ли?

— Мне он о том ничего не говорил, — нахмурился я.

— Роман, — с улыбкой посмотрела на меня Елена Алексеевна. — Мне нет смысла вас обманывать. Можете сами спросить у него или у кого-то из его свиты. И я настаиваю, чтобы вы посетили меня и написали мой портрет.

— Я не рисую бесплатно, — сделал я последнюю попытку увильнуть от такой настораживающей настойчивости.

— Я это понимаю и не собираюсь вас обижать. Ваши спутницы могут прийти с вами, если вы переживаете, что с ними может произойти что-то в ваше отсутствие.

Последнее ее заявление стало решающей точкой в моих сомнениях. Так-то подзаработать я не против. И понять мотивы такой настойчивости Елены Алексеевны тоже хотелось бы. Может, я зря в чем-то ее подозреваю? Ведь сам хотел завести связи в столице и больших городах, а тут вдруг стал нос воротить. Хватит! Итак вчера глупо поступил. Поэтому я согласился посетить женщину, если Николай Карлович подтвердит свои слова о возможной задержке в городе. На том мы и расстались. Сергей Григорьевич тоже увидел все, что хотел, и пока «переваривал» впечатления об этом. Ну и хорошо. Мне тоже стоит о многом подумать.

Вернувшись к себе в кабинет, Сергей Григорьевич положил перед собой рисунок Романа и задумчиво уставился на него. Это была та самая последняя «иллюзия» с нарисованными одновременно мужчиной и женщиной. Даже сейчас, зная об этом, графу приходилось делать над собой мысленное усилие, чтобы разглядеть оба изображения сразу, а не какое-то одно.

— Удивительно, — покачал он головой. — И как он только к такому пришел?

А еще графа изумляло, что у парня не было учителя, хотя ощущение обучения при взгляде на его действия создавалось иное. И если бы не эти последние рисунки, Строганов до сих пор бы считал, что Роман не самоучка, а получил где-то образование, просто по каким-то причинам не хочет раскрывать правды и готов открыто врать из-за этого.

Чуть подумав, Сергей Григорьевич все же нашел объяснение этой загадке. Скорее всего юноша выписал и прочитал чьи-то труды по рисованию. А благодаря своему таланту сумел разобраться в них даже без наставника. Ну а дальше — обычный творческий поиск, эксперименты — вот и получились эти «иллюзии» у парня. Стоило Сергею Григорьевичу прийти к такому выводу, как на душе у него стало гораздо спокойнее. Всегда получаешь удовлетворение, разгадав какую-то загадку.

— И учить мне его получается нечему, — сделал мужчина следующий вывод. — С другой стороны — почему бы мне не предложить ему возглавить филиал моей школы в своем уезде?

Парень четко ответил, что не хочет связывать свою жизнь с искусством из-за своего статуса наследника рода. Но Сергею Григорьевичу было до глубины души жаль, что такой талант пропадет из-за давления семьи. Однако если дать ему роль преподавателя и куратора филиала школы рисования около его дома, то это совсем иное дело. Тогда и талант юноша свой не загубит, пока его братья подрастают, а там и передать статус наследника сможет. Или даже совмещать — вдруг получится? Страна же не потеряет отличного художника, а школа графа расширится в рамках империи.

Еще раз тщательно обдумав эту идею, Сергей Григорьевич довольно кивнул. С каждой минутой она нравилась ему все больше и больше.

— Пожалуй, так и сделаем. Для начала — определим его там преподавателем. Уверен, экзамены моей школы он сдаст с легкостью. А как станет старше, то и возглавить филиал сможет. И кто знает? Может он все же изменит свое решение и возьмет под свое крыло всю школу?

Сам граф был уже не молод и нуждался в продолжателе начатого дела. Были люди, которым можно было оставить школу, но графу хотелось видеть на этом посту яркую личность. Что он и приметил в юноше. Определившись с планами, мужчина сел за бумаги. Теперь предстояло все оформить надлежащим образом, но для начала — договориться с Романом о новой встрече. И раз уж его отъезд переносится, а Долгоруковой в этом он верил, то можно завтра утром снова позвать Винокурова к себе.

Гостиница «Славянская»

Вернулись мы как раз к открытию ресторана на первом этаже гостиницы, куда и зашли пообедать.

— Мне не нравится идея идти к этой женщине, — пробурчала Настя, впервые открыто высказавшись.

— Деньги нам не помешают, — пожал я плечами.

— Ее настойчивость сильно настораживает, — не осталась в стороне от разговора Аня. — С чего такой сильный интерес?

— Меня это тоже удивило, — согласно кивнул, подцепляя с тарелки кусочек тушеной морковки, — но вдруг мы сами себе что-то надумали дурное?

Пока говорил, прокручивал в голове свое вчерашнее поведение. Почему я отреагировал столь резко? И чем больше я думал, тем сильнее приходил к выводу, что я просто… сам себя накрутил. Заранее. Ведь ожидал провокаций и умом понимал, что уровень интриг или чего-то подобного в Москве и Петербурге априори выше, чем в нашем уезде. А как я действовал в том же Царицыне и Дубовке? В ответ на агрессию бил в ответ. Вот и здесь, когда меня оскорбили, я решил ударить — также словесно. Почему же сделал это сразу по всем гостям, а не только по Вяземскому? Тут тоже все объяснимо. Самые первые подошедшие ко мне знакомиться люди заговорили со мной на французском. И когда поняли, что я его не знаю, может в силу дурного характера, может еще из-за чего стали относиться ко мне презрительно. И я это видел. А потом и последующим гостям передали свое отношение ко мне, настроив их против меня. Почему те им поверили, что я из низкого сословия? А почему бы и нет? Меня они не знают, притом я подходил периодически к своей труппе, среди которых были мужики — их поведение уж точно с благородными манерами не спутаешь. Вот и причислили меня автоматически к мещанам или разночинцам. А вот я из-за волнения от предстоящего выступления и первого неудачного знакомства растерялся и ответил обществу так, как привык — ударом на удар. Потом-то благодаря Краббе свет узнал о моем высоком происхождении и «причинах» так сказать отсутствия знания французского. Может, кто-то даже испытал неловкость, что изначально предвзято отнесся ко мне. И списать свою собственную ошибку на «чудачество провинциального юноши» им было гораздо легче, чем признать ее.

«А ведь мог подумать и предвидеть, что здесь будут чаще использовать иностранные языки на приемах», — с досадой корил я себя.

Вот только в нашем уезде на приемы ходили в основном помещики, которые чаще со своими крестьянами общаются, да с дворовыми слугами, чем между собой. Потому и не пользуются французским или иным языком при выходе в свет. На редких «ценителей» ввернуть иностранное словечко я внимания не обращал. Это примерно то же самое, как если бы я пришел в прошлом мире на дискотеку и там кто-то из гостей решил пощеголять своим знанием сленга или вычурных словечек. Кроме таких «чудаков» и их друзей никто другой подобной мишурой не занимается. Мда-а… Ну, хоть немного разобрался в себе и своей реакции. Не оскудел умишком, просто растерянность пополам с волнением и изначально неудачного первого знакомства стали началом цепочки событий, приведших к моему конфузу, названному «чудачеством».

Тут я заметил спустившегося в ресторан Николая Карловича и вытряхнул лишние мысли из головы. Раз он здесь, надо проверить слова Елены Алексеевны, да и свои планы на оставшееся время до отъезда скорректировать.

* * *

Дубовка. Усадьба Зубовых

— Здравствуйте, Борис Романович, — поприветствовал Михайлова Зубов. — Какими судьбами?

— Уж простите, что без предупреждения, но я к вашей дражайшей супруге по делу. Вы наверное знаете, что мы с Софьей Александровной и Романом затеяли строительство массажного салона?

— Наслышан, — кивнул Владимир Михайлович, попутно проводя гостя в свой кабинет.

— Проектные чертежи здания готовы. Хотел обсудить детали по началу строительства и кто будет за ним следить.

— Присаживайтесь, — указал Зубов гостю на стул. — К сожалению, сейчас Софьи нет дома. Мы готовимся к свадьбе нашего сына, и она у портного.

— Поздравляю вас, — тут же отозвался Михайлов. — А кто, позвольте узнать, невеста?

— Дарья Воробьева.

Так, непринужденно общаясь в ожидании хозяйки дома, мужчины провели два часа. Вернувшаяся в усадьбу Зубова застала их уже у камина, распивающих вино и делящихся мыслями о воспитании детей. У обоих мужчин брак их чад выдался не «стандартным». Вот об упадке нравов у современной молодежи у них в итоге и зашел разговор.

— Борис Романович, вот уж неожиданность! — с удивлением поприветствовала гостя Софья Александровна. — Не меня ли ожидаете?

— Именно вас, любезная сударыня, — улыбнулся Михайлов, вставая с кресла. — Надеюсь, вы найдете время для делового разговора?

— Конечно, только прошу меня подождать.

Через четверть часа Зубова вернулась в зал, успев за это время переодеться и настроиться на предстоящий разговор. Мысли ее при возвращении домой были далеки от рабочих — их полностью вытеснили предсвадебные хлопоты. Как бы женщина не относилась к Дарье Воробьевой, но портить свадьбу собственного сына она не хотела. Зато смена платья и обтирание кожи влажными полотенцами помогли ей взбодриться и вспомнить все детали, которые они уже обсуждали ранее с Борисом Романовичем. Поэтому сам разговор не затянулся надолго. Владимир их покинул, чтобы не мешать, и Софья Александровна смогла предметно обсудить с Михайловым и подготовленный проект комплекса зданий, и время начала строительства, и кого можно назначить временным управляющим. Сам проект Зубовой понравился. Цена строительства «кусалась», но ведь не сразу все они возводить будут? Поэтапная постройка пришлась тут как никогда к месту.

— Уверена, Роман будет в восторге от проекта, — с улыбкой говорила Софья, разглядывая чертеж.

— Как кстати продвигается обучение будущих работников? — тут же уточнил Борис Романович.

— Не интересовалась. Но не думаю, что есть какие-то проблемы. Роман бы по своему отъезду предупредил. И Сергей мне ничего о том не писал.

— Надо бы их проверить, — почесал бороду Михайлов. — Как считаете, если я навещу вашего брата, он не будет против такой проверки?

— Думаю, он к вам присоединится, — усмехнулась женщина.

Их разговор был прерван лакеем, сообщившим об еще одном госте, явившемся на порог усадьбы.

— И кто же там пришел? — спросила Зубова.

— Господин представился Виктором Семеновичем Воробьевым, — доложил Архип. — И требует личного разговора с вами и Владимиром Михайловичем.

Лицо Софьи тут же омрачилось.

— Прошу прощения, Борис Романович, но вынуждена прервать нашу встречу.

— Я понимаю, — встал Михайлов. — Не буду вам мешать.

Проводив гостя до порога, женщина посмотрела на стоящего там же старика Воробьева. И от предстоящего разговора ничего хорошего она не ждала.

— Итак, мы вас слушаем, — прервал установившуюся тишину Владимир Михайлович.

— Я пришел обсудить с вами мою невестку, — обронил старик.

— Вы что-то имеете против ее брака с нашим сыном? — напряглась Зубова.

— Мне плевать и на вашего сына, и на Дарью, — отрезал Воробьев. — Сами объясняйте людям, с чего она положенный траур не отходила и вдруг резко, без помолвки, за вашего Антона решила выскочить замуж. Меня беспокоит то, сколько имущества эта неблагодарная девица собирается забрать с собой!

— Нас не интересует размер ее приданого, — нахмурился Владимир Михайлович.

— А с чего тогда вы так суетитесь с этой свадьбой? — сварливо спросил Воробьев. — Еще и стряпчий у меня в поместье шныряет с обмерами, да норовит всюду свой нос сунуть. И как я успел узнать, Дарья все свое наследство от моего брата в приданое решила записать. С чего бы это?

— То ее решение, — отмахнулся Зубов.

— Значит, вы не будете против, если она к вам в одном исподнем придет? — ехидно спросил Виктор Семенович. — Своего-то у нее ничего не имеется. Все ей мой брат дал! А как она с ним поступила? Гуляла с другими, наследника не родила, еще и траур не отходила. Я было подумал, что это она брата на тот свет спровадила, но не смог найти доказательств.

С каждым словом Воробьева Владимир Михайлович хмурился все больше. Принять Дарью совсем без приданого Зубовы не могли. И не по обычаю, и за спиной станут шептаться — что пришлому Воробьеву уступили. А раз уступили пришлому, то с чего надо местным прислушиваться к мнению их семьи? Не для того Софья авторитет собственный поднимала, да и Владимир Михайлович над ним трудился, чтобы в один миг все спустить в нужник. Поэтому мужчина ответил твердо:

— Будем.

— А я ведь пришел полюбовно договориться, — желчно усмехнулся старик. — Так вот вам весь сказ — или вы отказываетесь от наследства моего брата и получаете одну Дарью, коли она вам так нужна, или не получаете ничего!

— Это угроза? — нахмурился Зубов.

— Предупреждение, — едко процедил Воробьев. — Если мы сейчас не договоримся, то я прямо от вас еду в епархию с требованием не давать разрешения на брак моей невестке, пока она не отходит положенный траур. Сколько вы успели раздать приглашений? И как упадет ваша репутация, когда свадьбу отменят? А дальше я потребую завести дело о проверке моей невестки на верность. И когда вскроется, что она гуляла на стороне — а об этом весь город ведает — то церковь запретит ей второй раз мужа иметь. После чего я уж постараюсь, чтобы и наследства ей никакого, как вдове, не досталось. Ну как? Все еще хотите получить деньги и крестьян моего рода? А вдобавок — позор и урон чести? Или все же договоримся?

Владимир Михайлович молчал. Озвученный Воробьевым сценарий был уж на диво реалистичен. Софья тоже не знала, что добавить. Да и вмешиваться в разговор мужчин без веской причины — моветон. Как подозревала женщина, Воробьев и позвал-то ее в кабинет лишь за тем, чтобы она на мужа надавила принять ультиматум. Потому что в первую очередь в случае отказа пострадает ее репутация. Это ведь она приглашения на свадьбу рассылает. Она в церковь ходила договариваться о проведении церемонии венчания. А кому еще? Не мужчинам же доверять женское дело? Но поддерживать Виктора Семеновича, а не мужа, Зубова не собиралась. Если Владимир согласится на ультиматум — Софья его поддержит. Если же нет, то и уговаривать прислушаться к Воробьеву не станет.

— Так что вы решили? — спустя пару минут не выдержал Виктор Семенович.

— Поступайте, как считаете нужным, — хмуро ответил Владимир Михайлович. — Но вы же понимаете, что совсем без приданого нельзя.

— Я не отдам этой девице ни копейки! Вы сами сделали выбор, — фыркнул старик и встал, после чего ушел не прощаясь.

— Найди Дарью и предупреди, чтобы не дергалась, — сказал Софье мужчина. — А я пока навещу кое-кого. Оставлять эту угрозу без внимания нам не следует.

Москва. Ресторан при гостинице «Славянская»

— Роман, — кивнул мне адмирал, когда я подошел к его столику, — я как раз думал с тобой связаться. Присаживайся.

— Благодарю. Вы по поводу вынужденной задержки в Москве хотели сказать? — тут же спросил я, сев по правую руку от Краббе.

— Уже знаешь? — вскинул он бровь. — Да. Паровозный состав еще только собирается, но пока есть проблема с вагонами. На весь наш караван обычного состава не хватит — не одни мы ведь хотим в столицу попасть. Придется подождать, пока несколько вагонов прибудет из Петербурга. Телеграмму о том и положительный ответ я получил вчера, но не успел тебе сказать из-за… — тут он продолжать не стал. И так все понятно, из-за чего и кого так случилось. — Что там с твоим контрабасистом, кстати?

— Врачи диагностировали простуду. Лечится.

— Не вовремя он застудился, — поджал губы адмирал. — Но я с тобой вот еще о чем хотел поговорить. Ты ведь как-то упоминал, что твои дамы тоже желают выступить в столице?

— Есть такое дело, — вздохнул я. — Песню им я написал, но на репетиции времени уже не хватает. Да и перед кем им выступать — пока тоже не ясно.

— С последним проблем не возникнет, — обнадежил меня Николай Карлович. — А вот репетиции необходимы. И раз уж выдался дополнительный день, советую им воспользоваться. Заодно поищи в Москве временную замену своему контрабасисту на неделю. А то непонятно — как долго он проваляется, а ждать его мы не можем.

— Вот только где нам репетировать?

— В гостинице есть зал для приемов. Я поговорил с управляющим, в ближайшее время он свободен — можете им воспользоваться. И не тяни с этим, — сказал мне Николай Карлович, после чего разговор завершился.

Ему как раз принесли обед, да и то, что хотел, он уже все высказал. А я получил подтверждение слов Елены Алексеевны и новую головную боль. Легко сказать «найди замену», а где мне такого человека искать-то? И как уговаривать? Мне еще и вечером теперь тогда нужно к этой даме идти — портрет рисовать.

«Начальник я или нет? — вдруг пришла мне в голову мысль. — Не хочешь делать сам — делегируй!»

У меня же в труппе есть Ульян Игоревич. Не знаю, чем он сейчас занимается, но почему бы его не попросить найти нам контрабасиста? Как играл у нас Тишков, старик знает. Подобрать хотя бы немного близкого по уровню музыканта, думаю, ему по силам. К тому же он дворянин и возрастом старше меня — уж всяко в глазах незнакомца будет выглядеть солиднее. Плюс — офицер, хоть и в отставке.

«Да, так и сделаю», — решил я, возвратившись за наш столик.

Девушки тут же стали меня расспрашивать о прошедшем разговоре. «Обрадовал» их предстоящими репетициями.

— Может, уже сегодня начнете, если Ульяну Игоревичу повезет в поисках.

— Мы можем пока и без контрабаса обойтись, — заявила Аня.

Похоже, она просто засиделась и искала, чем себя занять. И репетиции ее не пугали, а наоборот — заставляли глаза светиться от предвкушения. Настя в этом плане была более сдержанна.

После обеда медлить я не стал, отправив Тихона на поиски нашего барабанщика. Вернулся слуга через полчаса озадаченным:

— Господин, Иван с Андреем сказали, что господин Завадский убежал вам нового члена труппы искать. Еще с утра убыл, а для вас весточку оставил, — с этими словами парень протянул мне записку.

На ней четким твердым почерком Ульян Игоревич извещал меня, что слышал о намерении контр-адмирала не дожидаться излечения Григория Лукьяновича и необходимости искать ему замену. Меня старик в номере не нашел — я как раз был в гостях у Строганова — поэтому взял на себя смелость решить этот вопрос. Как только ему улыбнется удача, он тут же прибудет в мой номер и просит или дождаться его, или оставить хоть какое-то послание — где и когда мы сможем встретиться для рассмотрения новой кандидатуры в нашу труппу. В своем успехе старик почему-то не сомневался.

И вот тут я встал перед выбором. Просто ждать Завадского я не мог — встреча с Еленой Алексеевной уже назначена. Оставить записку, чтобы он подъехал с найденным музыкантом туда? Глупость. Я же сам в гости иду, приглашать в чужой дом кого-то — верх наглости. Мне уже о том Николай Карлович прямо сказал, когда я на приеме графа покусился на его права хозяина невольно. Указать время, когда я вернусь? Так я и сам не знаю. Все ведь будет зависеть от сложности работы — в чем женщина будет одета, какой фон будет — простым или с множеством деталей. Тут от двух до пяти часов на работу уйти может. Оставить кого-то из девушек в номере? А чем они смогут помочь в оценке музыканта? Хотя-я…

— Что ты так на нас смотришь? — нахмурилась Настя. — Неужто решил нас оставить? — угадала она ход моих мыслей.

Записку-то видела, так что ничего удивительного в ее прозорливости нет.

— Смотри, я ведь не знаю, когда вернусь. А проверить найденного контрабасиста нужно. И вам репетировать — тоже надо. С труппой мы вашу песню периодически играли, пусть особо и не налегая на ее гладкое исполнение. Но общий ритм люди знают. И вы сможете новичку объяснить — как ему играть требуется.

— С этим и сам Ульян Игоревич справится, — нахмурилась Настя.

— Но решение за мной, как за главой труппы. И это решение я передаю вам. Ну не разорваться же мне?

— Анна может встретить тогда и все решить, а я с тобой пойду.

— Мы еще не женаты, — вздохнул я. — Вон, я уже нарушил невольно этикет на приеме. Зачем усугублять? И как Анну одну с мужчинами оставлять? Это же удар по ее репутации. Об этом ты не подумала? Вы же не просто так вдвоем везде ходите.

— Роман прав, — вдруг поддержала меня Аня. — Хотя для Ульяна Игоревича можно было бы и записку оставить — чтобы он вместе с остальными членами труппы твои песни сыграл, и они бы посмотрели найденного контрабасиста в деле. Как быстро он схватывает. Для этого мы не нужны. Но раз Николай Карлович настаивает, что нам необходимо быть готовыми выступить в Петербурге сразу по приезду, то не стоит пренебрегать его словами. Лишь его поддержка помогла Роману вчера сгладить мнение о нас у высшего света Москвы.

— Ладно, — нехотя кивнула Настя. — Но ты уж не задерживайся, пожалуйста. Как закончишь — сразу назад. Мы тебя будем очень ждать.

И она тут же продемонстрировала свои слова действием, впившись в мои губы поцелуем. Благо, что кроме нас никого в номере не было.

— Может, Ульян Игоревич придет, еще пока я в номере буду, — улыбнулся я, оторвавшись от любимой.

Но тут мои ожидания не оправдались. Через два часа я уже собирался с визитом к Елене Алексеевне, а старика все еще не было. Пришлось положиться на своих дам и барабанщика в их оценке умений нового члена труппы.

Дом, чей адрес указала мне Елена Алексеевна, оказался одноэтажным, построенным из кирпича. Встретивший меня на входе слуга проводил не в гостевой зал, а в небольшую комнату, где меня уже ждала дама.

— Рада, что вы все же пришли, — улыбнулась она мне.

Одета женщина была в легкое платье на удивление без кружев и приталенное. Поверх платья сидел корсет, подчеркивая грудь. Волосы свободно спадали по ее плечам, схваченные по бокам двумя заколками из серебра.

— А где же ваши дамы? — удивилась тем временем она, дав мне в полной мере оценить ее внешний вид.

— К сожалению, они не смогли прийти. За что приносят свои извинения.

Елена Алексеевна спокойно кивнула, принимая мой ответ, а после попыталась увлечь меня пустой беседой. Посетовала на то, как ей не нравится этот дом и что у рода Долгоруковых, к которому она относится, раньше в Москве было аж три резиденции. Но в последние годы сложилось так, что все они ушли в чужие руки. Я воспринял это как прелюдию к торгу. Вежливо посочувствовал, но и только. Как дойдет до обозначения цены моим услугам, на меня этот факт не повлияет.

После короткого рассказа о себе и своем роде женщина переключилась на меня.

— А как поживают ваши родные? Все ли у них хорошо?

— Все замечательно, благодарю. Прошу прощения, но давайте перейдем к делу. Рисование портрета — процесс не быстрый. Если хотите узнать обо мне побольше, сможете задать свои вопросы, когда я приступлю к работе. Только мы ведь еще не говорили о стоимости… — сказал я и замолчал.

— И сколько вы хотите?

— Двести рублей серебром, — как и намеревался, я поднял ценник еще в два раза по сравнению с тем, который озвучивал в Воронеже.

Брови Долгоруковой взлетели вверх.

— А вы себя цените, Роман, — уважительно покивала она. — Но не переоцениваете ли?

— Каждый решает для себя, — развел я руками. — Если вы откажетесь, то я просто вернусь в номер и отдохну. В деньгах нужды я не испытываю.

— Тогда для чего называете столь… завышенную цену?

— Для меня рисование — это увлечение. Не хочу превращать искусство в ремесло. С озвученной цифрой сомневаюсь, что ко мне выстроится очередь.

— Тут вы правы, — усмехнулась Елена Алексеевна. — А как насчет иного вида оплаты?

— Что вы имеете в виду?

— Что вы скажете, если я подучу вас французскому?

— Что за один вечер язык не выучить, а большего времени у нас для этого не будет.

— Тогда может хотите узнать что-то о тех людях, что были на приеме у Сергея Григорьевича? Такие сведения на вес золота. Не всякому даже тут, в Москве, они известны.

— Пожалуй… — задумался я, — это снизит цену, но не отменит ее полностью.

— И насколько снизит?

— Зависит от качества ваших сведений. Но не больше, чем наполовину.

— Тогда договорились.

Когда я приступил к работе, Елена Алексеевна стала честно делиться первой частью оплаты моего труда — сведениями. Начала она с князя Вяземского. Поведала о его семейном статусе, привычках, характере и репутации в глазах общества. Потом примерно по такой же схеме стала рассказывать и про остальных участников приема Сергея Григорьевича. Слушал я внимательно, не забывая и про свою работу. Контуры тела Долгоруковой я нанес на холст довольно быстро, а вот дальше пришлось уже повозиться. Деталей на ее платье хватало, как и общая обстановка в комнате изобиловала ими. Приходилось часто смешивать краски, ждать подсыхания слоев и проверять — все ли учел и не пропустил ли чего. И все это на фоне попытки запомнить ценнейшие сведения, которыми делилась Елена Алексеевна. Что сосредоточенности на работе мне не добавляло.

Провозился я часа четыре, не меньше. Под конец даже Долгорукова выдохлась и прекратила свой монолог, устало откинувшись на спинку кресла и даже полу прикрыв глаза. Во всем этом меня радовало, что она не пыталась меня соблазнить, несмотря на свое предложение позировать мне обнаженной. И я совсем уверился, что никакого обмана в ее словах о большом впечатлении от песни и моего исполнения не было. Что ж, и такое бывает.

Перед тем как рассчитаться со мной, Долгорукова долго смотрела на свой портрет.

— Никогда не думала, что могу выглядеть так…

— Как? — не понял я ее тона.

— Восхитительно, — улыбнулась она мне и провела рукой по моей щеке. — Как жаль, что ты занят. Я была бы не против, чтобы ты стал моим душевным другом.

А вот такого предложения «в лоб» я точно не ожидал и на миг растерялся. Но пришел в себя довольно быстро.

— Благодарю за предложение, но я хочу остаться верным своему выбору.

— Как скажешь, — улыбнулась Елена Алексеевна. — Но если передумаешь…

Оставив фразу недосказанной, она позвала слугу и написала мне расписку.

— Всей суммы у меня на руках нет, но в банке по этой бумаге ты получишь остаток моего долга.

На том мы и расстались. В гостиницу я возвращался в слегка смешанных чувствах. Долгорукова оставила после себя двойственное ощущение. Вроде как и не против близкого общения, но пытаться меня добиваться не собирается. Наоборот — четко указала, что теперь следующий шаг за мной. И я с удивлением понял, что это… мне нравится. Не навязчивость, как у Арины была, а доступность, но с сохранением дистанции.

Вернулся я уже почти в первом часу ночи. Девушки еще не спали — ждали меня. Настя первой с тревогой спросила, все ли в порядке.

— Да, все отлично, — кивнул я ей. — И никто ко мне не приставал, — добавил на всякий случай.

— А мы провели первую репетицию, — поделилась со мной Аня. — Этот новый контрабасист, которого нашел Ульян Игоревич, ничем не хуже Тишкова.

— Вот завтра и узнаю. А сейчас — давайте отдыхать.

— Да. Только тебе здесь письмо принесли. От Сергея Григорьевича, — протянула мне Настя конверт.

— Завтра, все — завтра, — выдохнул я.

Все равно сейчас уже никуда не пойду, даже если в письме какое-то приглашение. Надо отдохнуть. Чувствую, завтра мне предстоит не менее тяжелый день.

— У вас был жар? — нахмурился доктор, обратив внимание на промокшую от пота постель. — Как давно?

— Нет.

— Попрошу не врать мне. Или вы не помните этого? Может, вы бредили?

— Я прогревал тело, — ответил Григорий Лукьянович, которому не понравилось, куда стала уходить мысль доктора.

— Для чего? Разве я это назначал вам?

— Мне посоветовал так поступить мой наниматель. Раз я переохладился, то нужно провести обратный процесс — нагреть тело как следует.

— Насколько мне известно, ваш наниматель не имеет медицинского образования. И вы ему поверили? А если бы ваше состояние ухудшилось?

Григорий промолчал. Главное он сказал, и теперь если будут проблемы, то вся ответственность — на Романе. Но одного отрицать мужчина не мог — после прогревания ему сначала было плохо, хотелось раскрыться и раскрыть все окна. Но сжав зубы, он терпел и сам не заметил, как его сморил сон. А разбудил Григория уже стук в дверь и зашедший врач. И пока он осматривал Тишкова, сам мужчина с удивлением отметил, что стал чувствовать себя лучше. В теле была слабость, но появился аппетит, да и голова уже не так сильно болела. О чем он и сообщил доктору. Тот еще задумчиво покосился на мокрую простыню, пощупал лоб и тело Григория Лукьяновича и озадаченно протянул:

— Ну-с, голубчик, вам определенно стало лучше с момента моего прошлого визита. Тенденция обнадеживающая. Я бы посоветовал вам еще пару дней полежать, однако как мне сказали — вам нужно срочно в Петербург?

— Так и есть.

— Тогда вот мои рекомендации. При выходе на улицу обязательно одевайтесь как можно теплее. Можно и в шубу, и шапку не забудьте. Обильное питье все также необходимо. И раз вам так помогло прогревание, то пропишу вам грелку. И обязательно сейчас смените постельное белье и вашу рубаху.

С каждым новым словом доктора, губы Григория сами по себе растягивались все шире и шире в улыбке. Неужто его не оставят здесь, а он все же сможет выступить в столице? И показать себя? Но именно так все и получалось. С души мужчины словно камень упал.

«Может, стоит и второй совет Романа выполнить? — задумался Тишков после ухода врача. Не хотелось признавать, но похоже метод юноши помог. — А забавно будет, когда завтра я предстану перед труппой и показательно поблагодарю Романа за помощь. Хотелось бы посмотреть на выражение лица моей „замены“ и что ему скажет Винокуров. Да-с, так пожалуй и поступлю».

Дубовка. Съемная комната Воробьевой

Дарья лежала на кровати и прижималась к Антону. Мысли девушки были неспокойны, от чего она вцепилась в молодого парня, словно утопающий за соломинку.

— Мне страшно, — прошептала она.

— От чего? — удивился Антон. — Неужели навет этого Виктора Семеновича имеет под собой основания?

Последнее молодого офицера особо задевало. Да, он не любил девушку, но чувство собственности, усиливавшееся с каждым днем приготовления к торжеству, все больше укреплялось в нем. И даже мысль о том, что Дарья была с другими, была противна и вызывала глухую ярость. Что почувствовала и сама Дарья.

— Нет конечно! — испуганно вскинулась она. — Просто… я ведь действительно не отходила положенный траур. И если епархия заставит меня это сделать, то наша свадьба отложится. И что тогда скажут тебе по возвращению на службу? Отправляли на свадьбу, а ты приказ выходит не выполнил.

— Не переживай об этом, — расслабился Антон. — Я разговаривал с отцом. Он не последний человек в городе и уже начал действовать. Сама помнишь, что он сказал нам не делать необдуманных поступков, а просто готовиться к нашему празднику.

Дарья молча уткнулась в плечо парня. Его слова не сильно успокоили девушку. Но хотя бы не усилили ее тревогу. Что позволило собраться с мыслями, когда через час к ней пришел для разговора иерей дубовской епархии — Пантелеймон.

Ко времени его прихода, Антон уже ушел, а сама Дарья привела себя в порядок. Поэтому выглядела благочинно и старалась держаться спокойно.

— У епархии к тебе много вопросов, раба божья Дарья, — после приветствий начал иерей.

Еще не старик, но уже в годах, лет сорока пяти. Довольно пожилой возраст для обычных людей, но среди священников его сана он был одним из самых молодых.

— Готова ответить на любые вопросы, ваше преподобие.

Удовлетворенно кивнув, Пантелеймон тут же и задал первый и самый главный — почему девушка не отходила положенный траур по почившему мужу.

— Ваше преподобие, хоть и грешно так говорить, но с мужем у меня не ладилось. Я так и не смогла исполнить свой долг и понести от Юрия Семеновича. Злые языки говорили, что дело во мне. И я сама так верила. Делала все, что могла, но получала в ответ лишь упреки и обиды. Когда Юрий Семенович отошел в мир иной, — тут и Дарья и иерей рефлекторно осенили себя крестным знамением, — я была в растерянности. На душе скорбь смешалась с облегчением. От чего я поспешила покинуть наше поместье. Все в нем напоминало мне о муже. Наш брак не был счастливым, и я приняла уход Юрия Семеновича за знак Божий. А потом… — тут Дарья сделала паузу, мысленно решаясь совершить новое откровение. Ее беременность вскоре откроется всем. Как и причина столь быстрой свадьбы с Зубовым. Поэтому лучше самой подать эту весть для церкви под нужным для себя углом. Правило «первого» работает всегда. — Потом, находясь в расстроенных чувствах и смятении, я просила Господа дать мне знак. Посетила церковь и ждала… пока не решила, будто Господь забыл про меня.

— Грешно так думать, — нахмурился иерей, впервые перебив Дарью. — Господь помнит о нас всегда.

— Да, ваше преподобие, вы абсолютно правы. И я убедилась в том тем же днем. Вечером я отправилась в ресторан. Не хотелось сидеть одной, мне казалось, что из теней на меня смотрят черти и только и ждут, когда я расслаблюсь и засну.

— Тебе стоило молиться, а не ходить в рестораны, — продолжал хмуриться иерей.

— Все так, но молитва словно усилила мои страхи. Потому я и не выдержала, в чем грешна. Но мне кажется, меня вел тогда именно господь наш, чьи пути мы понять не в силах. Ведь в том ресторане я встретила свою любовь, Антона Зубова. Это было как озарение. Как сошедшая благодать.

— Ты не путаешь благодать со страстью, которая от сатаны? — поджал губы Пантелеймон.

Дарья поняла, что того уже успели «накрутить» перед этим разговором и переломить мнение священника будет сложно. Но и отступать ей некуда. И она продолжила расписывать, какие возвышенные чувства испытала при виде Антона. Как они разговаривали — и никакой похоти не было и в помине. И в конце все же призналась, что провела ночь вместе с парнем.

— И ты смеешь мне лгать, что у тебя не было похоти⁈ — возмутился иерей.

— Нет, ваше преподобие, — кинулась в ноги священнику Дарья. — Не было ее, вот вам крест! — в порыве чувств осенила себя девушка. — Меня вело наитие. Уверенность, что все делаю правильно. И… я ведь давно просила у Бога ребеночка. Стать верной и честной женой и матерью. И Он одарил меня им.

— Так ты непраздна? — с недоверием посмотрел на Дарью Пантелеймон.

— Да, ваше преподобие, — со скорбным выражением на лице, кивнула девушка. — Знаю, ребенок вне брака — грех великий, потому и не могу я отходить положенный траур. Но мужу своему я всегда была верна, ведь будь иначе — я еще раньше понесла, но уже от другого, — поспешно добавила она.

Иерей застыл в глубокой растерянности. Такого результата их разговора он не ожидал. Виктор Семенович сумел заранее прознать, кто от епархии пойдет на разговор с Дарьей, и сумел перехватить Пантелеймона заранее. Как и шепнуть много нелестных слов о своей невестке и сделать небольшой подарок иерею. Не банальные деньги, что вы. Лишь нужные в службе господу вещи, да пожертвовал на нужды церкви определенную сумму. Все чинно и благопристойно. От чего священник и был настроен к девушке без благожелательности. А тут еще и такое вскрылось!..

Молча встав, Пантелеймон развернулся и покинул комнату, не прощаясь. Следовало срочно доложить в епархию об «интересном» состоянии Воробьевой. С одной стороны — ребенок вне брака действительно грех, а с другой — неверность грех не менее весомый. И тут ему одному уже решение принять трудно. Не привык иерей решать «сложные» вопросы.

Поместье Винокуровых

Борис Романович впервые был в гостях в Винокуровых. До этого к такому шагу не было никаких причин. И живут Винокуровы в другом уезде, к которому Михайлов не имеет какого-то отношения, и не высовывались они за пределы своего поместья нос, чтобы заинтересовать главу царицынского дворянства. Но то было раньше.

Сейчас же Борис Романович смог оценить не только дом, но и его изменения. Они были заметны невооруженным взглядом еще с улицы. Тут и начавшаяся постройка еще одного здания, по его виду и расположению — гостевого дома. И изменение благоустройства территории вокруг поместья. И даже внутри дома Борис Романович увидел, что Роман и тут успел «приложить свою руку», лично оценив удобство и красоту новенького клозета. Таких мужчина раньше не видел. И безусловно пожелал иметь подобный в собственном доме.

«А ведь мой особняк гораздо больше будет и красивее, а такой полезной комнатки в нем нет», — немного подосадовал Михайлов.

На младших братьев Романа мужчина смотрел с легкой грустью и завистью. Ему бы тоже хотелось, чтобы по дому бегали такие сорванцы, будущие наследники и продолжатели его рода. Увы, Арина в этом плане не торопится, а жена Бориса Романовича уже и не способна родить.

После приветствий и неторопливой беседы на разные бытовые темы, позволившей мужчине немного отдохнуть с дороги, он прошел со старшим Винокуровым в его кабинет.

— Прекрасный у вас дом. Уютный, — благожелательно начал Михайлов. — И как я вижу, все рабочие вопросы вы вынесли из него. И с управляющим лесопилки обсуждаете дела не здесь, и массажу у вас учат где-то в ином месте.

— С управляющим по-разному бывает, но я предпочитаю лично проверять работу лесопилки. И зачем ему тогда ко мне сюда бежать? — усмехнулся Сергей Александрович, польщенный добрыми словами. — И массажу обучают тоже там.

— Вот как? — удивился Борис Романович. — Но не мешают ли два таких разных направления друг другу?

— Наоборот, — покачал головой помещик. — Надо же массажистам на ком-то навыки приобретать? Вот они и мнут работников лесопилки. У них за наставника перс один. Роман его нашел — знатный мяльщик спин и всего тела. Я иногда как туда наведаюсь к Михею — отчеты получить, да за работой присмотреть, попутно и его обучение проверяю. Да и его собственные навыки успел оценить. Мастер! — уважительно закончил Винокуров.

— Вот я собственно по этому поводу и прибыл, — заговорил Михайлов, обрадовавшись, что разговор свернул на нужную ему тему. — Проект салона уже готов. Я даже дал отмашку началу его строительства и с вашей сестрой о том переговорил. А сейчас хотел бы посмотреть, как далеко зашло обучение будущих работников салона.

— Это хорошо. Но что по нашей доле? — тут же уточнил Сергей Александрович. — Роман говорил, что мы тоже вкладываемся не только работниками, но и деньгами. И оставил для того мне необходимые средства.

— Все договоренности в силе.

И дальше уже Михайлов более подробно расписал помещику, к каким конечным условиям они пришли с Романом и Софьей во время их последнего совещания. Услышанное полностью удовлетворило Сергея Александровича.

— Тогда предлагаю проехать и посмотреть на массажистов.

— Только на них? — слегка удивился Борис Романович. — Роман говорил, что девушки тоже проходят обучение.

— Это так, — усмехнулся Винокуров. — Но Роман собирается устроить четкое разделение — мужчин мнут юноши, женщин — девицы. О чем и дозволение у нашего батюшки получил. Сами понимаете, иначе блудом наша затея попахивает.

Михайлов лишь кивнул. О том ему Роман говорил и он был доволен, что все подтвердилось.

Еще немного поговорив о будущем салона и срокам начала его работы, как раз в это время Сергей Александрович отдал приказ Митрофану запрягать бричку, мужчины вскоре отправились лично посмотреть на работников. Борис Романович был в предвкушении. Много слышал об этом «массаже», но прочувствовать его на себе — совсем иное дело.

Когда они с помещиком подъехали к лесопилке, Михайлов заинтересовался и вторым стоящим здесь зданием. До того как проезжал мимо, подумал, что это один из цехов лесопилки, но сейчас убедился, что ошибся.

— Игрушки здесь по придумкам Романа делают, — делился Винокуров. — И вон, как шибко.

Оба мужчины зашли уже внутрь и Борис Романович видел, как местные мастерицы лихо «лепят» игрушки, словно куличи. Особенно он оценил, как разделен между ними труд и сколько готовых изделий получается на выходе.

— Все это — Роман придумал? — уточнил он у Винокурова.

— От самого начала до конца, — с гордостью за сына, кивнул Сергей Александрович.

— И сколько выходит за одну такую игрушку?

— От пяти до десяти копеек за штуку.

— Крестьянам продаете? — тут же смекнул слегка разочарованно Михайлов.

— Им, да мещанам. Семьи разночинцев тоже не брезгуют для своих деток такое покупать. Но у нас и более дорогие есть, — махнул он рукой на другой стол, где работали мастерицы.

Проведя небольшую экскурсию, мужчины посетили и второй этаж, где шло обучение массажу. А затем и до лесопилки добрались. Где мастер Бахтияр предложил гостю для начала попариться, а потом уже оценить умение его учеников.

— А без бани нельзя? — нахмурился Михайлов.

Идти в мужицкую баню ему не хотелось. И сменной одежды он не захватил.

— Можно, но в настоящих персидских банях сначала парят, а потом уже с телом работают, — перевел слова Бахтияра его помощник Рустам.

— Ну… ладно, — нехотя согласился Борис Романович.

Если уж взялся проверять, то делать это надо до конца. К тому же баня уже была натоплена — она со слов управляющего лесопилкой Михея теперь каждый день топилась, чтобы обучение массажистов было более продуктивно. Оказалось, что мастер Бахтияр еще и как парить перед массажем обучал парней, что они тут же показали Михайлову.

В поместье мужчины вернулись спустя два часа — полностью расслабленные и отдохнувшие.

— Славная задумка, — прикрывая глаза от неги в теле, сказал Борис Романович Винокурову, пока они ехали в бричке, а лица обдувал морозный воздух. — Хорошо пойдет. Кстати, совсем забыл, вы бы приняли того юношу, что со мной прибыл, до моего отъезда, — вдруг спохватился он.

— А это не ваш слуга? — искренне удивился Винокуров.

— Нет. Это сын архитектора. Он с чертежами какого-то доходника для ваших крестьян приехал. Я не вникал, просто подбросил, как попутчика, и пообещал назад отвезти.

На этом месте Винокурову стало немного стыдно. Он как Михайлова увидел, полностью на нем свое внимание сосредоточил, передав юношу Корнею. Как бы архитектор не обиделся, что его сына за служку приняли.

Работать с Бродниковым мне понравилось. Он был открыт к новому звучанию и не пытался спорить со мной. Уточнял, правильно ли получился звук, не был обделен слухом и к нашим мужикам-гитаристам относился без снисходительности и высокомерия, которое проскальзывало у Тишкова. Я даже мысленно порадовался, что с Григорием произошла такая напасть. Не заболей он, и Вячеслав Савельевич не попал бы в мою труппу.

Однако на следующий день, когда мы прибыли на вокзал для загрузки на поезд и дальнейшей отправки в столицу, Тишков все же дал о себе знать.

Я увидел его выходящим из дилижанса, который привез труппу к вокзалу. Он был закутан «по самые уши». Под пальто угадывалась вязаная кофта, шея плотно замотана шарфом, на голове вместо шляпы — треух, прообраз знакомой мне «шапки-ушанки». Да и на ноги он нашел где-то себе валенки.

Первым к нему подошел Георгий Витальевич.

— Доктор позволил вам продолжить путешествие? — услышал я вопрос Артюхова, когда сам решил поприветствовать свою группу.

— Да, вот бумага, — хмуро кивнул Григорий Лукьянович.

Изучив ее, наш начальник каравана лишь молча кивнул и приказал не отставать от других членов труппы. Затем посмотрел на растерянного Бродникова и добавил:

— Вы тоже отправляетесь, не переживайте.

— Благодарю, — кивнул наш новенький.

Тут и я дошел до труппы и, поздоровавшись, справился о самочувствии Тишкова.

— Я выполню свое обещание и не подведу труппу. И еще хотел поблагодарить вас — благодаря вашим советам я чувствую себя намного лучше.

На этих словах он покосился на Бродникова.

— Рад этому. Тогда, может, получится попробовать сыграть и с двумя контрабасами. Объем звука от этого лишь увеличится. Как приедем, будьте готовы к репетиции.

Если Тишков планировал вбить разлад в мои отношения с новичком, то ему это не удалось. Но я рад, что он пошел на поправку. А уж после выступления можно будет с чистой совестью с ним попрощаться.

Что-то ответить Григорию уже не удалось — пора было на посадку. И я больше переживал, как и куда пристроят моих лошадей и карету. Пойду-ка, посмотрю за их погрузкой.

— По малу! По малу веди их! Да куды ж ты!.. — ругался железнодорожник, руководя действиями Тихона.

Сам вагон выглядел как загон для живности — простая платформа с «заборчиком». Даже навеса никакого не было. Я как представил, каково лошадям будет здесь ехать, так аж плечами передернул. На улице зима, а тут еще и ветер будет обдавать их так, что к концу пути ледышки доберутся. Очевидно, животные были со мной полностью согласны, потому ни в какую и не хотели идти на сходни, организованные работниками вокзала.

— Господин, — заметил меня Тихон, — не даются. Уперлись, и даже кнут не помогает!

— А ты бы дался? Неужели не нашлось крытого вагона? Застудите же мне лошадей!

— Ваше благородие, да не переживайте вы, — вместо Тихона отозвался железнодорожник. — Сюда же только карету ставим, да телегу. А лошадок-то, ясное дело, в другой вагон загоним. Вон он, следующий, — махнул он рукой.

Вагон, на который указал мужик, был как раз крытым. Вообще глухим со всех сторон и по центру у него даже труба печная торчала.

— Там же и слуга ваш поедет, — продолжил мужик. — Но как мы ваши пожитки без лошадей сюда затащим-то? А они — ни в какую! Уж и сами вагоны пока отцепили, чтобы остальной погрузке не мешать, но…

Посоветовать мне им было нечего. Поэтому оставил мужиков работать и пошел к поезду — искать наши вагоны. Там и мои дамы с труппой подтянулись. Они до этого вокзал осматривали — ведь когда еще доведется?

— Представляешь, тут в клозетах камины стоят! — шепотом с горящими глазами сообщила мне Настя, подойдя ближе. — В каждом!

— Сама проверила? — не удержался я от подколки.

— Нет, мы с Аней в один зашли, а Ульян Игоревич уже сказал, что и в остальных все то же самое.

Я мысленно улыбнулся такой простоте, чем-то напомнившей мне, как ведет себя турист в отпуске. Вот также ведь с любопытством бегает по городу и, заметив что-то диковинное, чего раньше не видел, кричит «а у них!» или «ничего себе!» Интонации при этом точь-в-точь, как у Насти сейчас были.

— Роман, советую тебе их тоже посетить, — подошел ко мне Завадский. — В вагонах клозетов нет, а использовать горшок не очень удобно, — и он покосился на наших дам. — На иных же остановках подобных клозетов точно не ожидается.

— Уговорили, — усмехнулся я.

Со всей кутерьмой, отправились в путь мы лишь через час. Если задержек не будет, уже завтра я увижу столицу.

Поместье Винокуровых

Свою оплошность с сыном архитектора Сергей Александрович решил исправить не откладывая. Тут же позвал к себе в кабинет Корнея и попутно спросил, чем там молодой парень, прибывший с Михайловым, занят.

— Он как сказался сыном архитектора, так я его не стал особо ни к чему привлекать. Накормили, да пока в комнате лежит — рисунки какие-то рассматривает.

— Зови его, — махнул рукой помещик, обрадовавшись, что лакей у их семьи сообразительный.

Даже не нужно теперь перед этим юношей извиняться. Вскоре и он сам подошел, представившись.

— Вот, отец велел вам передать. Тут чертеж дома для ваших крестьян, который ему Роман Сергеевич заказал.

Винокуров не торопясь взял бумаги и стал их рассматривать. И с каждым мгновением его брови все выше и выше лезли вверх от удивления.

— Ты ничего не напутал? — не выдержал он спустя пять минут. — Это точно для крестьян?

— Все выполнено точно по заказу Романа Сергеевича, — поспешил заверить помещика Павел Невеселов. И тут же уточнил, — что-то не так?

— Не так? Да для крестьян это ж хоромы царские, а не дом! — бухнул Сергей Александрович. — Вот на кой-черт им несколько комнат? Да не каждый чин такое себе позволить может. А эти клозеты? Даже у нас в доме он недавно появился, а ты говоришь — Роман предлагает их в каждую квартиру поставить? Да еще и ванну? Будто они баре какие-то! А о цене такой постройки он подумал?

— Того не ведаю, ваше благородие, — немного струхнул Павел, словно это он был виноват в выборе Романа.

Хотя в чем-то свою причастность и чувствовал — все-таки этот проект был его первой работой под руководством отца. Вынужденной, из-за его травмы, но тем не менее…

— Вот что… — задумчиво протянул Сергей Александрович, отложив бумаги. — Роман не говорил — сразу собирается их ставить, али как?

— О том мне неизвестно.

— За работу он заплатил?

— Задаток дал.

— Ну тогда ты эти бумаги оставляй, остаток я тебе сейчас отдам, а уж с сыном сам поговорю — чего это он удумал, крестьянам барские палаты ставить.

Павел мысленно выдохнул. Гнев помещика прошел мимо него. Главное — чтобы Роман Сергеевич потом на их семью после разговора со своим отцом обид не заимел.

Царицын. Дом Михайловых

У Арины было прекрасное настроение. Брак с Николаем почти расторгнут — осталось лишь дождаться подтверждения у Святейшего Синода, да получить бракоразводное свидетельство. В метрические книги о ее новом статусе уже сами священники внесут запись, еще и объявление дадут в церковной газете — все как положено. А тут еще и отец из города уехал. Девушка всегда чувствовала с его стороны не только поддержку, но и контроль. И после его отъезда у нее было ощущение, словно дверь невидимой клетки открылась, впуская в грудь пьянящий воздух свободы.

Только одно печалило девушку — ответа от Мишель еще не пришло. Хоть умом она и понимала, что ее письмо только недавно должно было дойти до обаятельного незнакомца, но хотелось бы получить ответ как можно быстрее.

И кроме того Арину будоражили все сильнее мысли — как бы почувствовать на своем теле мужскую ласку. Вот только что-то никого на горизонте, с кем это можно было бы совершить, не наблюдалось. Не к Совиной же ей идти? У той лишь девочки красивые, а вон — сходила она разок, так такого уродца встретила, что до сих пор передергивает об одном воспоминании.

Выход Арина нашла в походе в ресторан. Ну право слово — а где еще в их глуши искать подходящего кавалера? А там — и публика приличная, и танцы проводятся, и себя можно показать. Поэтому договорившись с подругой, Арина стала готовиться. Мама к ее активности отнеслась по-своему. Решила, что дочь все же расстроена случившимся разводом и хочет немного прийти в себя. Потому возражать ее идее не стала. Арина же усиленно подбирала себе образ. В чем выйти в свет? А что одеть под платье? И стоит ли? С одной стороны — на улице холодно, но ведь она гулять и не собирается. А если все же ей предложат такую прогулку?

«Скажу, что замерзла и меня надо согреть, — тут же улыбнулась своим мыслям Арина. — И не совру, и согреть ведь можно по-разному…»

Когда Арина определилась, что нижнее белье для ее выхода совершенно лишнее, то ее мысли приняли новый оборот. Захотелось как-то дать намек мужчинам об этом. Но как? В итоге ничего в голову девушке так и не пришло, кроме намека в процессе разговора. А там уже и время стало поджимать — скоро уже выходить, а она наряд так и не выбрала! Кошмар! Суета в комнате Арины достигла предела и в какой-то момент она уже почти отчаялась… пока вновь не вспомнила Екатерину Савельевну.

«Ну… мужчин красивых у ее нет, но платья-то для своих девушек она где-то берет? И такие, что у мужчин голова кругом. Вот за этим к ней и обращусь. Только надо сказать, что я в этом платье не должна на блудницу быть похожа. Интересно, сможет выполнить мою просьбу?..»

Откладывать свои решения в долгий ящик Арина не любила и собралась быстро. До похода в ресторан осталось не так уж и много времени. И этим вечером она обязательно найдет себе мужчину, который утешит и подарит свою ласку!

Дубовка. Епархия

— … вот что я узнал и нахожусь в смятении, благочинный Никон, — завершил свой рассказ иерей Пантелеймон.

— А общался ли ты с батюшкой, что ведает церковью в поместье Воробьевых?

— Нет, благочинный, — потупившись, ответил иерей.

— Но ведь именно он в первую голову должен давать свое разрешение на брак? Справлялся ли ты у самой рабы божьей Дарьи — кто дал ей такое разрешение?

— Нет, благочинный, — вновь потупился Пантелеймон.

— Так ты сначала с ними поговори, узнай — один и тот же ли это человек. И что стало основанием для разрешения? Только ли то, что Дарья понесла? Или ее прошлый муж был так плох, что она могла и развод просить? И что тогда ее удерживало от этого?

— Благочинный… — замялся Пантелеймон, но все же решил не утаивать всей информации. — Ко мне перед разговором с Дарьей подходил раб божий Виктор — брат почившего мужа Воробьевой. Он глубоко возмущен поступком Дарьи, а также уверен — что она умышленно не хотела понести от его брата.

— Это серьезное обвинение, — нахмурился Никон. — Тогда тебе тем паче стоит поговорить с батюшкой Воробьевых. Если раб божий Виктор не врет, то нам нельзя закрывать глаза на подобное. Но если хулу наводит, то тем паче мы должны во всем разобраться. Ступай, — перекрестил Пантелеймона благочинный Никон, завершая разговор.

Покинув храм, иерей задумался, как ему поступить? С одной стороны он никаких обещаний Воробьеву не давал — лишь сказал, что не допустит попрания традиций. А с другой — пожертвования-то Виктор Семенович сделал. И самому Пантелеймону дары преподнес. Будет черной неблагодарностью после такого не добиться выполнения Дарьей положенного траура.

«Но приказ благочинного выше, — поджал губы иерей. — Поговорю тогда сначала с батюшкой, да с Иоанном — настоятелем Дубовской церкви. А там ужо и посмотрим, кто потворствует из них, чтобы вдова траур не отхаживала».

Поезд Москва-Петербург

Вагон, в котором мне с девушками достались места, был первого класса. Окрашенный снаружи в синий цвет, внутри он больше напоминал комнату в каком-нибудь особняке — мягкие диваны, столики между ними, свечные люстры, шторы на окнах. Только вот кроватей здесь нет. Сидеть и разговаривать вполне удобно, но полежать и отдохнуть просто негде. Еще и отопление толковое отсутствовало. Были две печки по бокам вагона, а вход внутрь, что меня удивило, располагался по центру. Печки отделялись от внутреннего пространства вагона портьерами, и сам вагон хоть и грели, но скинуть удалось лишь пальто и шапку. В одной рубахе точно не останешься, даже если бы приличия позволяли.

Но даже так, ход у поезда был в разы быстрее, чем у каравана. Настя с Аней как прилипли к окнам, так часа два от них и не отлипали — так им было удивительно наблюдать, с какой скоростью мимо нас проносятся пейзажи. Довольно унылые на мой взгляд. Почти все покрыто снегом, редкие прогалины на попутных грунтовках напоминают об отсутствии такого покрытия, как асфальт, предупреждая путников, что в них можно завязнуть и надолго. Да и ехали мы где-то со скоростью тридцать пять — сорок километров в час. С одной стороны — сумасшедшая скорость для этого времени, но для меня — мы тащились как черепахи.

Кроме нас в вагоне был сам Николай Карлович, его адъютант, Георгий Витальевич и еще несколько офицеров. Вторая часть свиты Краббе вместе с моей труппой разместилась в соседнем вагоне уже классом пониже, но все еще довольно комфортном. К паровозу был прицеплен еще один вагон первого класса, но уже для иных богатых путешественников, желающих посетить столицу. Ну и парочка вагонов более низкого класса для челяди и разночинцев, которым необходимо попасть в Петербург, присутствовала. Со стороны эта сборная солянка из вагонов смотрелась немного несуразно, но таковы реалии. Между собой даже вагоны первого класса не были похожи — никакой стандартизации пока не было и в помине.

— Вы чем-то недовольны? — заметил адмирал, как я слегка поморщился.

Просто в этот момент я с сожалением вспоминал обычные советские плацкартные вагоны. Да, они выглядят не так красиво и богато, как этот, зато там полежать можно. Да и туалет в них имеется.

— Думаю, насколько еще не совершенен этот транспорт, — честно поделился я своими мыслями.

— Вот как? — неподдельно удивился Николай Карлович. — И что заставило тебя так думать? — перешел он на «ты».

— Ехать нам почти сутки, а мест для лежания нет. Клозетов — тоже, — стал я загибать пальцы. — Поесть в пути как? Только на остановках. Да, движемся мы быстро по сравнению с каретой, но те же остановки «съедают» огромное количество времени, изрядно замедляя нас. А ведь будь все мной перечисленное, то их можно было бы и сократить. Да взять то же отопление! — махнул я рукой в сторону одной из печек. — Оно же толком не продумано! Возле печи жар такой, что истопщик потом обливается, а у нас здесь по ногам холодом несет так, что хоть в валенки обувайся.

— У вас есть свои предложения, как это исправить? — усмехнулся Георгий Витальевич.

На ответ он не рассчитывал и был изрядно удивлен, когда я уверенно кивнул головой.

— Есть. Вагон — это не просто передвижная комната. По своему устройству он должен быть не менее продуман, чем сам паровоз. Вот взять тот же клозет. Ну кто мешает устроить его в конце вагона? Сделать дырку в полу, прикрыть ее сверху унитазом, к которому присоединен бак с водой для смыва — и все!

— Чтобы, кхм, извиняюсь — все валилось прямо на рельсы? — не поверил моим словам Артюхов.

Адмирал в этот момент решил нас послушать, не встревая в спор.

— А в чем проблема? Ну не хотите на рельсы — так сделать под той дыркой бак накопительный, который на тех самых остановках и опорожнять. Вылить такой бак гораздо быстрее, чем ждать — пока все пассажиры оправятся.

— Идея интересная, — поддержал меня Сергей Иванович — один из свиты Краббе. — И ведь в ней нет ничего сложного. И правда, почему бы подобное не сделать?

— Допустим, — нехотя согласился Георгий Витальевич, признавая свое «поражение». — Но что по другим удобствам, которые вы упомянули?

И я принялся расписывать, как можно оборудовать вагон. Причем в голову мне полезли виды «домов на колесах» из будущего. Благо я о чем-то подобном задумывался, когда путешествовал на карете. Но там проблема в том, что лошади такие дома просто не вытянут, слишком они тяжелые. Зато паровоз — иное дело. Ну и про наработки в сфере оборудования вагонов будущего не забывал. Не скажу, что меня слушали с открытым ртом — ничего подобного. Скорее разговор вылился в дискуссию, где я озвучивал предложение, а офицеры его критиковали или уточняли разные моменты, которые не поняли. Это для меня было уж всяко интереснее, чем в окно смотреть.

Царицын. Бордель Совиной

— На твою фигуру эти платья не подойдут, — с искренним огорчением вздыхала Екатерина Савельевна.

— Вы уверены? — не поверила Арина. — Может попытаться…

— Арина Борисовна, — мягко прервала девушку Совина. — Я знаю, о чем говорю. К тому же подходящего для вас размера платья у меня просто нет. И сшить его до вечера никто не успеет и не возьмется.

Девушка недовольно нахмурилась, а сама сутенерша быстро прокручивала в голове, как бы угодить Михайловой. С пользой для себя конечно.

— Как я поняла, вы хотите поразить мужчин? Но что потом? — решила она разузнать «конечную цель» Арины.

И заметив, как та смутилась и покраснела, тут же все поняла.

— Можешь не отвечать, — мягко улыбнулась она. — Но ведь я могу устроить тебе и приватную встречу…

— Нет уж! — тут же вскинулась девушка. — Мне одного раза хватило!

— Моя вина, не отрицаю, — вздохнула женщина, мысленно досадуя, что не может рассказать о своей договоренности с Борисом Романовичем его дочери. — Но обещаю, в этот раз такого не будет. Есть на примете у меня один видный мужчина. Не молод, но не урод. Ему уже наскучили мои девочки, — притворно вздохнула Екатерина Савельевна, изрядно слукавив, — и он ищет чего-то большего. Я могу поговорить с ним.

По виду Михайловой, женщина поняла, что та все еще сильно сомневается. При этом сама Совина не боялась нарушить договор с Борисом Романовичем. Просто потому, что все условия уже были выполнены, а о том, чтобы вновь не пытаться свести Арину с кем-то из посетителей ее борделя, разговора не было.

— Давай так. Ты сходи в ресторан, а потом приходи ко мне. Я устрою вам с тем мужчиной романтический вечер в масках. Просто посидите, поговорите… если приглянетесь друг другу, то и комната вам найдется.

— Ну если так… — с сомнением протянула Арина. Но идея ей уже понравилась, что заметила Екатерина Савельевна.

— Именно так. Все, больше тебя не задерживаю. Приходи к полуночи, ведь иной раз может и не представиться.

Проводив воодушевленную, но все еще побаивающуюся подобного свидания девушку, Совина задумалась, как теперь все преподать тому самому мужчине о внезапном изменении этого вечера. Впрочем, она не сомневалась, что Александр Иванович, сам по себе человек хоть и прагматичный, но имеющий авантюрную жилку, откажется. Осталась сущая мелочь — понять, что самой женщине выгоднее от сведения между собой дворянки, дочери главы собрания, и богатого царицынского купца. Взять деньги с мужчины? Или стать хранительницей этой тайны в обмен на мелкие преференции? Причем — с обеих сторон.

— Пожалуй, второе лучше, — кивнула своим мыслям Совина.

После чего позвала слугу отнести записку Кулакову.

Поезд Москва-Петербург

Николай Карлович был немного обескуражен новой открывшейся стороной юноши. Как-то до этого момента он воспринимал Романа Винокурова просто как талантливого композитора и художника. Человека творческого, но и только. А тут… даже то, что Роман в пути придумал раскладные кровати, его так не удивило, как полет мысли юноши по поводу обустройства вагонов. Ну что он там придумал-то? Как кровать сложить пополам? И много того ума надо? А тут — Роман буквально фонтанировал идеями и уверенно «держал удар», когда офицеры пытались найти в них изъян. И опять — ведь ничего революционного в его предложениях не было! Просто надо было посмотреть на проблему слегка под другим углом.

«Взгляд дурака», — пришла Краббе аналогия. Когда абсолютно не разбирающийся в вопросе посторонний человек предлагает казалось бы дикую идею, но именно она и становится прорывом. И не потому что профессионалы глупее, а всего лишь из-за «зашоренности глаз».

«Пожалуй, у меня появился еще один аргумент для Его Императорского Высочества — почему я взял этого юношу с собой и потратил столько средств на него и его труппу».

— Федор Михайлович, — скупо отозвался тот.

— Банщика я здесь не вижу, не поможете мне?

Мужчина молча кивнул, после чего двинулся за веником. Тот стоял в углу парной, замоченный в ведре. Попутно Федор Михайлович еще и водички на каменку плеснул, поддавая жар. А я распластался на полке, чувствуя, как тело стал обволакивать горячий пар. Парил мужчина довольно умело. Даже не ожидал. Так-то это отделение для дворян и было логично предположить, что далеко не все из них умеют с веником работать.

После того, как мужчина отходил меня веником я и ему предложил сделать то же самое. Отказываться он не стал. А после парилки мы вышли в зону отдыха, где и сели неподалеку друг от друга. Просто так сидеть мне было скучно, и я решил все же попытаться разговорить помогшего мне человека.

— Часто сюда ходите? — начал я с общей фразы.

— Да. Только обычно в нумерные захаживаю, но сегодня там ажиотаж.

— А я вот — впервые в городе. Только сегодня приехал и мне эти бани посоветовали. Не расскажите о Петербурге?

Пусть нехотя, но Федор Михайлович отвечал на мои вопросы, правда сам не спешил задавать свои. Но его интерес ко мне усилился, когда он узнал причину моего визита в столицу.

— Так вы — композитор? — впервые задал он вопрос, а не только отделался скупым ответом.

— Это громко сказано, — усмехнулся я. — Так, иногда приходят в голову слова и музыка, но лишь по наитию. Да и не собираюсь я посвящать себя этому делу.

— Почему же?

— Я старший сын в роду. Мне поместье у отца принимать надо будет.

— В этом доме живет и работает Модест Мусоргский, — вдруг заявил Федор Михайлович. — Он тоже любит париться и часто сюда спускается из своей квартиры. Может, он изменит ваше отношение к музыке?

— Почему вы так считаете? — удивился я.

— Этот молодой человек чрезвычайно увлекается музыкой и уже написал несколько заметных вещей. А недавно я видел его чрезвычайно вдохновленным и уверен, не за горами его новое творение. Если вы тоже пишите музыку, то я полагаю — смогли бы найти общий язык. Вот уж кто увлечен сочинительством и не думает об иных вещах.

— Вы хотите, чтобы я не наследовал отцу, а пошел по музыкальной стезе? — удивился я.

— Вам решать, — вновь «закрылся» после моего вопроса Федор Михайлович.

Опять разговорить мужчину мне удалось лишь после повторного посещения парилки. И помог его собственный интерес — мое упоминание, что приехал по приглашению адмирала Краббе, чтобы выступить перед Великим князем, зацепило Федора Михайловича.

— Буду благодарен, если вы озвучите слова вашей песни, — попросил он меня.

Пожав плечами, мне не сложно, я даже напел немного.

— Ваш текст сильно отличается от любого привычного романса, — спустя минуту молчания заявил мужчина.

— Мне все так говорят, — усмехнулся я в ответ. — Хотя чаще мне в голову приходят более простые и приземленные тексты.

— Например?

— Да про нечисть всякую, — пожал я плечами. — Вот к примеру сейчас в моей голове крутятся слова про банника. Уж очень обстановка располагает.

Настроение у меня от окончания путешествия было превосходным. Да и баня расслабляла, позволив напряжению уйти вместе с паром. Поэтому я и был столь откровенным с посторонним человеком. К тому же несмотря на свой хмурый вид он чем-то располагал к себе.

— Поделитесь? — попросил Федор Михайлович.

— Я не тра-ачу время даром

Всем жела-аю — «с легким паром»,

Свое дело четко знаю —

Всех намою, всех напарю! * — пропел я первый куплет.

Конечно, пускать ситуацию на самотек он не собирался. И сказанное Арине было лишь для отвода глаз. Главным было — определить, с кем же она встречается. Для чего нужно отправить слежку за девушкой, но уже в усиленном составе. Однако говорить об этом Арине Борис Романович не собирался. Она тогда точно себя выдаст, чего мужчине было не нужно. И только получив столь нужную информацию о личности любовника Арины, Борис Романович собирался думать — какие следующие шаги ему предпринимать.

— Нет, точно — допрыгается, и в монастырь ее сдам! — выдохнул он. — Вот как внука-наследника мне подарит, так и отправлю, — чуть подумав, добавил он.

Петербург

Утро началось для меня очень приятным образом. Мои девушки, как и я сам, соскучились, и потому ночевал я в их комнате. К тому же Аня тоже желала получить свою долю ласки, ведь в отличие от сестры у меня с ней давно не было. Но на этот раз никакого «тройничка» — трудился я над ними по очереди. Хоть и вымотался, но это была приятная нагрузка.

До поездки к Великой княгине время еще было, поэтому сразу после завтрака я все же направился в банк. Попутно в карете достал письмо Совиной и обновил свои знания по аристократам и видным деятелям столицы. Особенный упор сделал на то, что касалось салона Елены Павловны. Но тут знания Екатерины Савельевны были очень скудными. Не того полета она птицей была, чтобы не только иметь возможность посещать салон тети императора, но даже общаться с кем-то, кто туда ходит. Потому и знания Совиной были на уровне слухов, о чем в письме она честно признавалась. Зато слухов тех было довольно много и самых разных, а на полях женщина еще и отметила степень их возможной достоверности. И это было уже лучше, чем ничего.

В банке меня встретил мелкий служащий. Для столицы не тот у меня уровень, чтобы лично глава, пусть даже отделения, со мной разговаривал. Расписку обналичить удалось быстро, а потом я решил узнать — дошел ли мой перевод до Кряжина, или нет. О чем и попросил служащего.

— И как, извольте сказать, нам выполнить вашу просьбу? — с недовольством на лице, словно общается с дураком, спросил меня этот «офисный менеджер» местного разлива.

— Отправьте телеграмму в тот банк, куда я совершал перевод, — пожал я плечами. — Дождитесь ответа. Все.

Для меня все было очевидно, но вот служащий со мной был не согласен.

— Телеграфная линия у нас работает только по особо важным причинам, — с апломбом заявил он. — И очереди на нее на сутки вперед. Если это все, то попрошу вас меня не задерживать. За вами еще три посетителя.

Меня такой подход не устраивал совершенно. Это в самом начале служащий еще старался быть любезным, хоть и проскакивала в нем высокомерность по отношению к провинциалу. Сейчас же он эту маску практически откинул. Лишь мой статус дворянина не позволял служащему меня послать более грубо.

«С ним каши не сваришь», — понял я.

Покинув надменного хлыща, я вышел в холл и огляделся, чтобы понять — к кому мне подойти со своим вопросом. В этот кабинет мне указал пройти лакей на входе, который еще и функции навигатора здесь исполнял. Только тут я обратил внимание, что служащий, обналичивший мне расписку, был обычным кассиром. О том и табличка на двери имелась, которую я раньше не заметил. Получалось, что он и не мог выполнить мою просьбу — не та должность. Но вместо того, чтобы признаться в этом и посоветовать, куда мне пройти, этот кассир решил потешить свое эго. Понял по моей просьбе о моем полном непонимании структуры их службы, да и в моих документах адрес постоянного проживания тоже указан. Вот и захотел самоутвердиться за мой счет, хотя сам-то птица невысокого полета.

За помощью я обратился к тому же лакею-справочной на входе. Почесав бороду, он неуверенно ответил:

— Ваше благородие, вам наверное в канцелярию нужно. А там я и не знаю, кто на ваш вопрос сможет ответить. Она там находится, — махнул он рукой и уточнил, в какую дверь мне стучаться следует.

Перед дверью в указанный кабинет обнаружился стол с секретарем. Напротив него у стены стояли диванчики, в которых посетители ждали своей очереди. Вот к секретарю-то я и обратился, в который раз озвучив, какую услугу хочу получить. Молодой мужчина оказался не таким заносчивым, как мелкий кассир, и не отмахнулся от меня. Подумал, после чего попросил подождать. Сам же в этот момент подозвал стоящего в стороне курьера и быстро написал записку, которую и передал тому. Покидать свой пост секретарь не стал — ведь очередь из трех человек так и находилась здесь. Кто с интересом, а кто с нахмуренным видом разглядывал меня. Я и сам нашел себе пока свободное место, чтобы подождать результата этой переписки.

Прошло где-то полчаса, когда наконец курьер вернулся с ответным посланием для секретаря. Очередь успела продвинуться, еще и новые люди добавились.

— Роман Сергеевич, прошу вас, — подозвал меня секретарь. — Вам нужно в переговорную к Остапу Михайловичу.

Объяснив, где она находится, секретарь потерял ко мне интерес. Зато когда я добрался до переговорной, там меня уже ждали. Остап Михайлович оказался мужчиной в годах, ответственным за работу телеграфа в этом отделении банка. Предупредив, что услуга по связи не бесплатная и озвучив цену, он выжидательно посмотрел на меня.

— Согласен, — отступать я был не намерен.

После этого я продиктовал мужчине, в какой банк мной был отправлен перевод, на чье имя и когда.

— Подождите, дело это не быстрое, как некоторые думают, — сказал мне главный местный телеграфист.

Ждать пришлось еще около часа. Я даже стал немного нервничать — время шло, а мне же еще до Михайловского дворца добираться. Опаздывать на прием к Великой княгине нельзя ни в коем случае, если не хочешь проблем себе получить. Заодно я успел сходить и оплатить саму услугу.

— Прошу, — вышел Остап Михайлович с длинной лентой в руках, что меня удивило. — Мы не читаем сообщения наших посетителей, — правильно понял он мое удивление, — что невозможно, если переносить его на бумагу.

Поблагодарив мужчину и передав ему квитанцию об оплате, я уселся и принялся читать телеграмму. К моей удаче, Дмитрий Борисович все же заходит в банки чаще меня, и мой перевод получил вместе с сообщением. Пообещал проверить, можно ли запатентовать то, что я ему кратко описал, и добавил, что его помощник еще не добрался. Последнему я не удивлен. Также Кряжин попросил в следующий раз отправлять мои идеи ему почтой, пусть и банковской. Так с его слов выходило и надежнее и быстрее. Дельный совет, которым я обязательно воспользуюсь. Мой разговор в поезде по устройству вагонов не прошел даром. Надо бы все то, о чем я разговаривал с офицерами, тщательно оформить на бумаге и передать стряпчему. Если удастся запатентовать устройство целого вагона — то я точно озолочусь. Железные дороги в ближайшие годы будут развиваться семимильными шагами и конечно же запрос на поезда и вагоны будет лишь усиливаться. Неплохо было бы еще прибегнуть к услугам инженера, который сможет помочь мне в оформлении чертежей. Или хотя бы эскизов, чтобы от моих рисунков не отмахнулись в патентном бюро.

— Да и мебель зайдет неплохо, если Игорь Алексеевич не подведет и все же доберется до Дмитрия Борисовича, — кивнул я своим мыслям.

Покидал банк я в самом хорошем расположении духа. Даже мандраж от предстоящей встречи с Великой княгиней отступил. Правда во время пути от банка до Михайловского дворца переживания о том, как пройдет встреча, вернулись. Удалось их задавить лишь напоминанием себе, что там меня встретят такие же люди, как я сам. А уж инструкции по правильному общению мне вчера Николай Карлович все выдал.

Дубовка. Церковь

Иерей Пантелеймон очень ответственно отнесся к приказу благочинного Никона. Но поговорить со всеми священниками, кто был причастен к делу Дарьи Воробьевой, раньше не было возможности — все же только день прошел с разговора с благочинным, а вчера воскресенье было — нужные Пантелеймону люди были заняты службой. Но сегодня они явились в главную церковь Дубовки и готовы были отвечать на вопросы иерея.

Кроме самого Пантелеймона в келье собрались настоятель дубовской церкви — отец Иоанн и настоятель церкви в поместье Воробьевых — отец Силантий.

— Вы все знаете, по какому поводу мы собрались, — начал хмуро иерей. — И потому я спрашиваю вас, отец Силантий, почему вы позволили Дарье Воробьевой покинуть поместье, когда она обязана была сидеть дома и нести траур по почившему супругу?

Пантелеймон постарался добавить в свой голос строгости, чтобы показать — без серьезных объяснений со стороны батюшки ему тоже будет грозить наказание. Но не ожидал следующих слов «воробьевского» священника:

— А разве у нас есть закон, обязывающий девицу сидеть дома? — спокойно вопросом ответил Силантий. — Али вера предписывает к тому? Так нет этого! Чуть боле ста лет прошло, как в обществе стали косо поглядывать на тех, кто траур не несет, и порицать за это. До того ведь как было? Грустить али нет по почившему — дело сугубо семейное и церковь к тому отношения не имела.

Иерей не удержался, и от изумления его лицо вытянулось. Он ожидал оправданий, а тут — батюшка сам «в атаку пошел».

— В трауре супруг молится за душу почившего, — поддержал коллегу отец Иоанн. — Чтобы поддержать ее на небесном суде. Но то — не догма, а традиция.

— Дарья проводила молитвы несколько дней, — вновь взял слово отец Силантий, — но потом просила меня об освобождении от сей участи. Что я ей и дал.

«Да они сговорились!» — воскликнул в мыслях иерей, и это разозлило его.

— Что-то вы больно быстро дали ей такое освобождение, — процедил он, глядя на Силантия. — Где это видано, чтобы и недели не прошло, а вдова уже по ресторанам гуляет да с иными мужами знакомится, и знаки внимания им оказывает?

— Человек слаб, — развел руками батюшка.

— А она потакает своей слабости! И вы ее в том не вразумляете, как положено! Вон, по всему городу слухи про ее неверность ходят!

— То слухи, — отмахнулся отец Силантий. — Но коли вы заговорили о супружеской верности, то попрекать этим стоило ранее Юрия Семеновича. Вот уж кто ее не блюл. И это уже — не слухи. Я сам исповедовал рабу божью Матрену, которую Юрий Семенович принудил разделить с ним ложе.

Такого поворота иерей не ожидал.

— Он ее снасильничал? — не поверил Пантелеймон.

— Она его крестьянка. На словах — насилия не было, но отказать своему барину… — отец Силантий не договорил, но и так было все понятно. — Я о том хотел позже поговорить с Юрием Семеновичем, но Матрена на коленях умоляла этого не делать, опасаясь за свою жизнь. И я пошел ей навстречу, чтобы не доводить до греха ни ее саму — через самоубийство, ни Юрия Семеновича — он ведь и приказать запороть ее мог. Нрав у него был крутой. Дарья не была с ним счастлива в браке и понести не могла. Юрий Семенович лишил ее женского счастья, а годы-то у нее идут. Потому я и дал ей освобождение от траура по покойному.

Слова отца Силантия подтвердил и отец Иоанн. Об этом грехе Воробьева ему рассказывала уже Дарья почти год назад. Она не стала настаивать на передачу дела в суд, чтобы не получить позор на весь род, в котором оказалась. В итоге иерей Пантелеймон оказался в еще более сложной ситуации, чем была до начала разговора. Получалось, что именно Воробьев был неверным супругом, а все разговоры про Дарью — лишь наветы. Случаи же, когда церковь шла навстречу мирянам и не требовала строгого траура, происходили и ранее. Все зависело от конкретных обстоятельств. И сейчас они сложились так, что решение настоятелей было самым разумным. Почти.

— Тогда траур по почившему должны отходить оба, — спустя долгих десять минут раздумий, заявил иерей. — И Дарья, и ее будущий супруг. И обязательно с молитвами, за коим исполнением требуется проследить.

Предложение иерея было встречено настоятелями с пониманием и даже некоторым облегчением. Опять же, случаи, когда траур по бывшему супругу женщина продолжает носить будучи уже в новом браке — хоть и редкость, но бывали. Из нового иерей потребовал только того, чтобы траур был поддержан Антоном Зубовым. Все же срок между смертью Воробьева и новым замужеством у Дарьи прошел слишком маленький.

— Я передам это решение рабам божьим Дарье и Антону, — кивнул отец Иоанн.

— И добавьте, что ежели они воспротивятся, то согласия на их венчание не будет! — строго постановил иерей.

Покидая церковь, Пантелеймон думал — правильно ли он поступил? Благочинный Никон в последнем разговоре был недоволен тем, что священник не проявил самостоятельности. Оно и понятно — не так давно он на новом посту находится. И сейчас он решил снова посетить благочинного и спросить — насколько верным было его решение. Если он неправ, то благочинный своим указом еще успеет все отменить. А Виктор Воробьев… придется при встрече с ним рассказать, почему не удалось выполнить его просьбу.

Поместье Лисовых

Николай чувствовал себя предателем. Его отец вернулся вчера из Дубовки сияя, что начищенный пятак. Он сумел продавить Алексея Юрьевича, и теперь патент на изобретение нового двигателя будет по большей части принадлежать ему, Николаю. Но ведь это не так! Если бы не Роман Винокуров, то юноше бы и в голову ничего подобного не пришло. Как он теперь будет смотреть ему в глаза? И предупредить Романа о случившемся не получится. Отец как узнал о том, кто помогал Николаю в передаче писем Дубову, так чуть было не выпорол мужика. Только стряпчий и помог тому избежать наказания. Как заявил Никифор Станиславович, тот должен сам честно поведать обо всем, и синяков на нем быть не должно, иначе Дубов может придраться, что сведения из крепостного выбили силой. Еще и при батюшке мужик все рассказывал, поклявшись перед тем в честности перед иконами. Зато опосля Игорь Иванович уж мужика застращал — что ежели тот снова за его спиной будет для Николая мелкие поручения выполнять, то порки ему не избежать.

«Ну, раз крестьяне мне не помогут, то надо к отцу Петру идти, — решил юноша, — пусть он мое письмо для Романа передаст. Иначе я грех на душу приму, лгуном и воришкой став, а отец Петр против этого стоит. Должен помочь в богоугодном деле!»

— Рада вас видеть, Роман, проходите, присаживайтесь, — указала Елена Павловна мне на кресло напротив нее.

Только после этого я сократил дистанцию и уселся на предложенное кресло. До этого момента подходить ближе я не имел права. Голос у Елены Павловны оказался мягким, при разговоре она держала полуулыбку и почти сразу попросила перейти на обращение к ней по имени-отчеству. Что знак расположения, о чем мне объяснял Николай Карлович. Первые несколько минут Великая княгиня вела разговор «ни о чем». Интересовалась, понравился ли мне город, пошутила про местную слякоть, попыталась перейти на французский язык, но тут я был вынужден с сожалением признать свое полное незнание. Тогда мы перешли на английский и минут пять говорили на нем. Что стало для меня тем еще испытанием. Я хоть и владею языком, но давно в нем не практиковался. Простые вещи воспринимаю легко, ответ подобрать могу, но вот вести непринужденную беседу обо всем — уже нет. Да и акцент у меня сильный, в отличие от Великой княгини. Та поняла мои затруднения и вскоре мы вернулись к разговору на русском.

— И как же так получилось, что в свои годы вы уже стали писать такие вещи, которые цепляют за душу умудренных опытом мужей? — вдруг сменила она тему.

— Просто в голову иногда приходит текст и музыка, — пожал я плечами, отделавшись привычной отговоркой. — Я этим не управляю, хоть и пытался. Мне ближе иное.

— И что же?

— Рисование. Да и разные идеи в голову приходят по вещам, которые бы здорово упростили нашу жизнь. Больше — технического характера.

И вот тут начался мягкий допрос — что мне приходит, как часто, а когда я открыл в себе дар рисования, есть ли у меня дама сердца и как давно появилась, а почему я не хочу развиваться в художественном направлении. Вопросы сыпались на меня градом, перемежаясь историями от Елены Павловны о ее знакомых, как-либо причастных к написанию картин, музыки, и даже про ученых. При этом женщина вела разговор ненавязчиво. Вроде как спросила меня о чем-то, получила ответ, тут же поделилась историей и спросила мое мнение о том или ином человеке, и снова — вопрос, но уже он мог быть на совершенно иную тему. А потом через пять минут мы могли вернуться к самому первому вопросу, но уже с другой стороны. Я сам не сразу заметил, как Елена Павловна ловко вытягивает из меня все сведения о моей жизни, оценивает мой характер, поступки, устремления. Уже через час она знала обо мне больше, чем какой-либо дворянин из нашего уезда. И все это с милой полуулыбкой и благожелательностью на лице. Опасная дама! Она даже смогла выведать мое истинное отношение к крестьянской реформе, хотя я сам не планировал об этом говорить — темы политики Николай Карлович советовал мне избегать особо тщательно.

Через час видимо Елена Павловна решила, что пока с нее хватит, и стала завершать наш разговор.

— Буду рада, если ты выступишь со своей труппой в четверг у меня в салоне.

— Премного благодарен за ваше доверие, — кивнул я. — Однако я не знаю, на какое число будет назначено наше выступление перед Его Императорским Высочеством Константином Николаевичем. Господин Краббе уверял меня, то убедит Его Высочество принять мою труппу и посмотреть на нее. Не хотелось бы, чтобы возник казус и дата нашего прослушивания была назначена на то же число.

— О, можешь не волноваться Роман, — улыбнулась Елена Павловна. Она уже минут через пять нашего разговора перешла на «ты», чего я себе в ее отношении конечно же позволить не мог. — Я поговорю с Константином. Он тоже будет в четверг у меня.

Еще раз поблагодарив Великую княгиню за такое щедрое предложение, я получил от нее разрешение удалиться. Коим с удовольствием и воспользовался.

Уф-ф. Пока шел до кареты, чувствовал, как натянутая внутри пружина потихоньку отпускает меня. Вроде не ударил в грязь лицом, иначе бы меня не позвали на такое мероприятие. Но чувство после разговора такое, словно мешки ворочал. Очень тяжело было следить за своей речью и поведением, чтобы случайно не нарушить этикет. Но главное — справился!

Ехать сейчас к Достоевскому не было никаких сил. Да и стоит все же сначала с ним договориться на конкретную дату и время. Пожалуй, завтра к нему зайду. А сегодня Тихона отправлю — пускай передаст весточку от меня Федору Михайловичу.

«Интересный юноша», — удовлетворенно кивнула своим мыслям Елена Павловна.

Женщина не была разочарована, что уделила столько своего внимания провинциальному дворянину. К тому же у нее остались двойственные впечатления о нем. С одной стороны — Роман показался достаточно эрудированным, с широким кругозором и обширными знаниями по самым разным темам. Большинство дворян его возраста не могли таким похвастаться. С другой стороны — эти знания сильно отличались от того, что она привыкла слышать в светском кругу. В юноше удивительным образом смешивалась творческая натура со знаниями прикладного характера. Особенно это проявлялось в его стремлении обустроить быт, который он видит вокруг себя.

Живой ум подмечал детали, на которые часто никто не обращает внимания, и тут же в силу склада ума подкидывал парню идеи — как можно изменить тот или иной аспект жизни. И недостаток технических знаний вместе с творческим характером выдавал удивительный результат. Взять хотя бы его идею по обогреву собственной кареты, о которой сумела узнать Елена Павловна. Ведь ни одному ученому мужу или механику не пришло в голову поставить печку в нее! Даже когда в ее салоне иногда сетовали, как замерзли по пути ко дворцу, думали о грелках, мехах — но не о походной печи. А все потому, то она ассоциировалась с открытым огнем, углем или дровами. У самых технически подкованных — с паровыми машинами. Но последние были чересчур громоздкими, да и мало кто желал сидеть верхом на агрегате, способном взорваться в любой момент. Поэтому взрослые мужи и вздыхали печально, но выхода из ситуации не видели. А юноша его нашел! И ведь все просто оказалось. Ну кто бы мог подумать поставить в карету для обогрева подобие кухонной плиты? Никто не проводил такую параллель, а Роман и провел, и даже в жизнь воплотил. Елена Павловна даже подумывала лично при следующем визите посмотреть на карету парня, и если все так удобно, как он описывает, то и себе такой обогрев заказать. Раз уж в глубинке чуть ли не в кустарных условиях смогли это сделать, то уж в столице и для члена императорской фамилии тем более расстараются.

И так — во всем. Взять те же клозеты. В императорском дворце подобные описанному Романом унитазу давно чаши стоят. Но то — во дворце! А он у себя в поместье поставил. Или поведанный им способ изготовления игрушек для крестьян? Когда в день их могут сразу по тридцать-сорок штук клепать всего лишь три девицы. Чудо! О такой производительности каждый купец лишь мечтает — а юноша делает. Просто потому, что не знает, что это «невозможно».

«Надо будет кого из ученых мужей позвать, пусть оценят его технические познания. Да и натолкнуть на какие мысли Роман их сможет», — решила Елена Павловна.

Сама она хоть и имела тоже достаточно широкий кругозор, но в прикладные науки вникала мало. Однако прекрасно понимала их важность для развития страны.

Отдельным моментом шло отношение Романа к крестьянам их поместья. Юноша не только осознавал необходимость крестьянской реформы, но уже и усиленно готовился к ее последствиям. Его идея — компенсировать скорые потери доходов поместья от утраты барщины и оброка постройкой новых производств малого типа — была хороша. Да, об этом и иные много говорили. Да и сам император был бы рад видеть увеличение фабрик и мануфактур в стране. Вот только на пути такого благого начинания вставало две очень значимых проблемы: нежелание одной части помещиков что-то менять и невозможность ставить те самые фабрики и мануфактуры другой части помещиков из-за долгов. Все-таки прежде чем любое производство начнет давать прибыль, в него стоит весьма и весьма вложиться. Роман же и здесь нашел выход.

— «Готовое дело под ключ», — с улыбкой вспомнила Великая княгиня слова юноши.

Сами Винокуровы шли как раз вторым путем. Уже и лесопилка у них работает, вот мастерская игрушек появилась, мельницу собираются ставить. Все производства небольшого объема в рамках страны, но для отдельного маленького рода — большое подспорье. Когда речь зашла о возможности распространить их опыт, и всплыли слова юноши про «дело под ключ». Роман свое предложение пояснил так: надо подготовить несколько типовых проектов малых мастерских или иных приносящих прибыль дел, стоимость которых можно просчитать заранее — и не выдавать помещикам живые деньги на их постройку, а давать расписку — о готовности государства или банков вложиться в строительство такого производства. Сам помещик в этой схеме получает контроль над предприятием уже после его постройки, и будет выплачивать кредит с доходов от дела. Ну и присматривать за ним, чтобы оно этот доход все же приносило — иначе как же он кредит отдаст?

Елена Павловна увидела в этой идее юноши еще один аргумент в споре с упертыми помещиками, противящихся реформе. Да и с Черкасским и Самариным пускай Роман поговорит, а Елена Павловна потом спросит у них — насколько возможно претворить в жизнь эту его затею. И можно ли внести очередную правку в реформу, если идея им понравится.

— «Золотого мальчика» нашел Николай Карлович. Надо бы сказать Константину, чтобы поощрил его за эту инициативу.

Поместье Воробьевых

— Барин, к вам господин Плужников просится, — сообщил Воробьеву лакей.

— Я же сказал — не пускать его на порог! — вспыхнул Виктор Семенович. — Гони его в шею!

— Он утверждает, что имеет до вас важные новости, — опасливо решился добавить мужик.

Чуть пожевав недовольно губами, старик все же кивнул.

— Ладно, тогда зови. Но предупреди, что коли мне не понравятся его слова, то его погонят палками и плетью, — последнее Воробьев добавил неспроста, надеясь, что угроза отпугнет стряпчего Дарьи, с которым видеться Виктору Семеновичу не хотелось.

Слуга тут же поспешил скрыться с глаз грозного барина. В отличие от покойного Юрия Семеновича, его брат хоть нравом был почти такой же, вот только гораздо более крепкий телом и мог сам выполнить свои угрозы, а не приказывать другим мужикам. С теми-то уже была договоренность не бить в полную силу, ведь они сами могли оказаться на месте поротых. А тут так не сжульничаешь.

Через несколько минут в кабинет Воробьева зашел Константин Евгеньевич.

— Здравствуйте…

— Чего пришел? — перебил мужчину старик, старательно отыгрывая роль недовольного барина.

— Вот, вам на подпись, — не обидевшись столь холодному приему, протянул бумагу стряпчий.

Мельком пробежавшись глазами по документу, Воробьев тут же его порвал, а сам недобро посмотрел на стряпчего. С недавнего времени все, что было связано с женой покойного брата, вызывало в Викторе Семеновиче дикую неприязнь, перекидывающуюся на всех, кто был с ней связан. А тут, раз уж начал играть роль самодура-помещика, старик решил идти до конца:

— Я уже говорил — эта девка не получил от меня ни копейки! Не понял в прошлый раз? Так сейчас окажешься на заднем дворе, там до тебя доведут, что ждет непонятливых.

— Я не ваш крепостной, — спокойно ответил стряпчий. — И если вы прикажете меня выпороть, то это вам дорого обойдется.

— Угрожаешь? — прошипел помещик.

— Напоминаю.

Запугать стряпчего не вышло, тот оказался не робкого десятка и с дворянами, судя по всему, дела раньше имел. Поняв это, Виктор Семенович отбросил неудачную маску, но тон оставил холодным и максимально неприязненным.

— Я ничего подписывать не буду, — процедил он. — Так и передай Дарье. И с чего вообще она решила, будто замуж скоро выйдет и приданое ей нужно? Разве церковь в том свое согласие дала? Я слышал, венчание отменено, — язвительно и с мстительным удовольствием отметил Воробьев.

— Венчание будет завтра. Если вы отказываете моей нанимательнице в праве на ее наследование, то мы встретимся в суде. И заверяю вас — вы там проиграете. Однако вокруг вас и Дарьи Мстиславовны и так много шума в последние дни поднялось. А после вашего отказа, общество в нашем уезде вас не поймет и не примет. Вам это нужно? — вскинул бровь Плужников.

— Сам видишь, — развел руками Воробьев, фальшиво улыбнувшись и посмотрев на разорванный документ, — бумаги, чтобы подписать, у тебя нет.

— Я это предусмотрел и сделал копию, — парировал Константин Евгеньевич, доставая из своего портфеля новый листки.

— Убирайтесь, — даже не глянул на них Воробьев, считая слова стряпчего блефом.

Ну какое венчание, когда иерей ему пообещал содействие? И ведь выполнил свое обещание! Свадьбу-то в итоге отменили.

— Тогда увидимся в суде, — встал стряпчий и молча покинул помещика.

И эта уверенность мужчины заставила Виктора Семеновича сомневаться в том, что сказанное было блефом.

— Надо бы съездить в Дубовку, да снова поговорить с его преподобием. Неужто за его спиной Зубовы решили все провернуть? Ну, тогда они сами не будут рады, когда прямо в церкви их мордой об стол повожу!

Петербург

Естественно после моего возвращения из дворца Великой княгини, девушки насели на меня, требуя все им подробно рассказать. Как прошла беседа, как выглядит сама Елена Павловна, даже какие занавески были на окнах их тоже интересовало, не говоря о такой банальной вещи, как платье на Его Высочестве. Хорошо, что я к этому был морально готов, да и в пути немного перевел дух после разговора с Великой княгиней, а потому держал этот удар женского любопытства стойко. Но все же в какой-то момент не выдержал и перевел тему на то, чем они занимались.

— Ой, — вдруг смутилась Настя и отвела взгляд. — А мы совсем забыли сказать…

— О чем? — нахмурился я.

— Николай Карлович организовал нам поход в салон братьев Виельгорских, — вместо сестры ответила Аня. — Он сказал, что именно там чаще всего собираются любители музыки, а также многие композиторы и музыканты. Его превосходительство уже договорился и о том, что там же будет присутствовать и Его Высочество Великий князь Константин, представляешь⁈ Нас там будут ждать в среду. Наконец-то мы выступим с тобой на одной сцене! — с улыбкой закончила она.

Вот только меня эта новость не обрадовала. Как бы Елена Павловна не обиделась, что находясь в Петербурге, я впервые исполню подготовленные песни не в ее салоне, а у каких-то Виельгорских. Но если им отказать, то какие будут последствия? Нужно срочно встретиться с Краббе и обсудить с ним эту ситуацию! Как жаль, что я не спросил у Ее Высочества, как она отнесется, если мое выступление пройдет раньше четверга. Про «совпадение дат» тогда подумал, а вот что адмирал настолько оперативным окажется — нет.

В город он приехал вчера и первым делом навестил иерея Пантелеймона. Разговор у них получился… сложным. Воробьева неприятно удивило, что иерей не смог до конца помешать свадьбе его бывшей невестки. Зато стала понятна та убежденность, что сквозила в поведении стряпчего.

— Но почему церковь пошла навстречу этой дев… ице⁈ — в последний момент Виктор Семенович удержался от более грубого слова в сторону Дарьи. — Это ведь поруха наших традиций! Неужто теперь любая вдова сможет выскочить замуж, еще даже месяца не погоревав по мужу? Это же рушит все таинство и сакральность брачных уз! — негодовал старик.

— Понимаю и полностью вас поддерживаю, — мрачно кивнул иерей. — Но по-другому мы поступить не могли.

— И почему же? — язвительно спросил тогда Виктор Семенович.

— Дарья непраздна. А рождение ребенка вне брака, когда тот был возможен — еще большее разрушение тех самых брачных уз, о которых вы говорите.

Эта новость ошеломила сначала Воробьева, но затем он собрался с мыслями и накинулся на церковника с вопросами. Может ли ребенок быть наследником Воробьевых? Если нет — то не является ли беременность Дарьи доказательством ее измены в браке? Когда и как стало известно о беременности?

На часть вопросов иерей ответить смог, а вот на последний — уже пожал плечами.

— О ее не праздности мне сказал отец Иоанн. Ему и задавайте этот вопрос, — отмахнулся Пантелеймон.

Покидал священника Виктор Семенович в тяжких думах. По всему получалось, что Дарья понесла или сразу перед кончиной его брата, или вскоре после нее. Но главное — точную дату никак не установить! Если бы Воробьев был уверен, что Дарья забеременела до смерти Юрия, то тогда он бы размазал Зубовых по стенке. Можно было бы приписать девке и неверность, и даже обвинить в намеренном убийстве Юрия, чтобы тот не мешал ее счастью. Но если сразу после — то тут обвинить в чем-то Дарью, кроме «слабости на передок», да невыполнения траура не получится. Что тоже бросит тень на девушку, но серьезных неприятностей не принесет. Главное — не лишит ее возможности забрать часть имущества покойного мужа себе. О последнем Виктор Семенович пекся больше всего.

Эти думы занимали старика весь вечер и половину ночи. Невыспавшийся, в дурном настроении он не выдержал и приехал к церкви, где сейчас проводилось торжество. Да так и застыл, не в силах решить — как ему поступить?

Ворваться в церковь и остановить венчание? Это будет лишь временная мера. Да, он может заявить, что против этого брака. Однозначно поднимется скандал — это ведь небывалое дело, чтобы такую церемонию прерывали! Да, случалось, но крайне редко и всегда после подобного заявления необходимо было обосновать свое требование. Если священника, ведущего церемонию, оно не удовлетворит, что венчание продолжится. А вот сам Воробьев, сделай подобное, будет выглядеть жалко. К тому же Виктор Семенович понимал, что отец Иоанн в курсе ситуации с Дарьей и в самой церкви все уже согласовано. То есть, ему нужны доказательства, что будущий ребенок — не от Зубова и был зачат раньше. А вот их-то и нет! Без доказательств все его слова ничего не поменяют.

«Лишь подгадить смогу, — мрачно думал старик. — Но потом, если выяснится, что я не прав, только себе хуже сделаю. Жить и управлять поместьем после такого позора у меня уже не получится. Мне никто в уезде руки не подаст и дел совместных не заведет. Останется лишь продавать родовое гнездо».

Если же Дарья и впрямь понесла раньше и разродится тоже раньше, то Зубовы и тут смогут выкрутиться. Скажут, что ребенок недоношенным родился, да первый месяц не будут его показывать — чтобы «окреп». А потом уже и не поймешь — правда ли это была, или нет. Но главное опять же не это. Во всех случаях отказать Дарье в наследстве Воробьев не мог, как не пытался найти хоть малейшую лазейку. И опись имущества она успела сделать до того, как Виктор Семенович добрался до Дубовки. Даже утаить часть средств теперь не выйдет, чтобы поменьше то наследство у нее было.

Скрипнув зубами, старик выдохнул и осунулся. Он проиграл. Такое бывало редко, но все же случалось. Особенно обидно было потраченных на иерея средств. Ведь получалось, что он не только части наследства лишится, но и сверху отдал этому никчемному Пантелеймону деньги в виде вещей для богослужения, да пожертвовал церкви так много зря. Не смог тот справиться с простой задачей.

«А может, это бог меня так за жадность наказывает? — пришла на ум старику неожиданная мысль. — Да нет, что Ему до наших распрей? Да и не жаден я, а бережлив. Был бы жадным, столько не жертвовал в Его дом».

Развернувшись от церкви, Воробьев сел в тарантас и приказ править обратно в поместье. Раз уж часть наследства придется отдать, то надо посмотреть — что именно. Количество сейчас не уменьшишь, но ведь можно отдать худшего качества?

Царицын. Дом Михайловых

— Звал, папа? — влетела в кабинет Бориса Романовича Арина.

Договориться о повторной встрече с незнакомцем удалось удивительно легко. Да, через Екатерину Савельевну, но девушка не видела в этом ничего плохого. Видимо, она очень понравилась тому мужчине, да и он ей пришелся по вкусу. А самое главное — эту тайную связь поддержал ее отец! Единственный, кого она опасалась. И пусть из-за этого сама связь стала не такой уж и тайной, но ведь ни лица незнакомца, ни его имени Арина до сих пор не видела и не знала. А потому флер романтического очарования мужчина у девушки еще не утратил. Вот и летала она будто на крыльях, получив от Совиной послание, что встреча новая встреча назначена и произойдет уже завтра.

— Да, — кивнул мужчина и посмотрел на Арину хмурым взглядом.

— Что случилось? — встревожилась девушка. — Тебе не нравится, что у меня будет новое свидание? Но ты же сам его одобрил! — попыталась она тут же и докопаться до сути настроения отца, и защитить себя от его возможного гнева.

— Мне действительно не нравится, что ты пойдешь на встречу непонятно с кем. Но если бы дело было лишь в этом, я бы тебя не позвал. Скажи — что это такое? — поднял Михайлов руку с зажатым в ней конвертом.

Бросив взгляд на письмо, Арина испуганно ойкнула. Тут же ей пришло понимание, от кого может быть это послание. И учитывая недавнюю выходку и реакцию отца, Арина не сомневалась — тот ведь может и вспомнить о том, как еще совсем недавно порол ее, словно маленькую девчонку, узнав о ситуации с Романом и написанной картиной. Надо было срочно себя как-то защитить, и потому Арина пошла «в атаку»:

— Это мне?

— Именно. И я бы…

— Тогда почему ты роешься в моей переписке? — не дала она договорить отцу, чего раньше себе не позволяла. Но страх наказания подстегнул отринуть привычное поведение. — Это ведь личное! Я уже не маленькая, и вообще — читать чужие письма — моветон. Да я маме расскажу, как ты обращаешься…

— Молчать! — рявкнул побагровевший Борис Романович.

В первые секунды он еще был обескуражен таким напором дочери, но довольно быстро взял себя в руки. Арина же от его окрика даже испуганно присела и вжала голову в плечи.

— Взрослая, говориш-шь? — аж прошипел Михайлов. — Ты уже показала — какая ты взрослая. Почему тогда твои проблемы я должен решать, а? Если бы у тебя ум был, то я бы и не посмел в твоей переписке копаться. Скажи, вот как ты выросла такой дурой⁈ — в сердцах воскликнул мужчина.

— Да как ты смеешь меня оскорбля…

— Смею! — перебил дочь Борис Романович. — И это не оскорбление… к сожалению, а констатация факта. Это письмо, — помахал зажатым в руке конвертом мужчина, — я забираю. Больше не смей никому писать. И знай — теперь я буду лично перлюстрировать твою почту.

Арина побледнела, а ее отец продолжил:

— С тем мужчиной, с которым ты должна встретиться… — тут он тяжко вздохнул. — Пока все остается без изменений. Но знай — кроме него мужчин в ближайшее время у тебя быть не должно! Иначе я точно отправлю тебя в монастырь. Сил моих больше нет, терпеть твои выходки. Разве ты не знаешь, что похоть — один из смертных грехов? Душу свою загубить хочешь? В ад попасть⁈

Арина вся сжалась, стоило отцу напомнить о прописных для любого прихожанина вещах. Она ведь даже не задумывалась, что ее желание близости — это действительно грех и довольно тяжкий.

— Продолжишь в том же духе, потом всю оставшуюся жизнь будешь замаливать свои грехи. А сейчас — сгинь с глаз моих!

Арина быстрой ланью выскочила из кабинета отца, по пути чуть не сбив с ног стоящего около дверей мужичка из подручных Михайлова. Тот в последний момент успел отскочить в сторону. В свою комнату она вернулась в смятенных чувствах. Но в первую голову в сердце Арины поселился страх. Отец ведь действительно может выполнить свою угрозу. Она это отчетливо увидела в его глазах. И это… заставило девушку всерьез задуматься — как бы ей расположить к себе того незнакомца, чтобы перевести их встречи из тайных в открытые и постоянные. А там — может и правда удастся ей вновь замуж выйти и покинуть отчий дом, ставший вдруг таким враждебным.

Петербург

Новостей от Николая Карловича о том, как может прореагировать Елена Павловна на мое выступление у Виельгорских раньше, чем в ее салоне, я ждал с нетерпением. Вот только адмирал сразу предупредил, что сможет это выяснить не раньше, чем на следующий день. Это изрядно меня напрягло, и требовалось чем-то отвлечься. Для начала я решил хотя бы навестить свою труппу, да узнать, как у них дела. А то мало ли, что у них могло произойти. Тишков еще кого-нибудь заразил, и все — на выступлениях в ближайшие дни можно ставить крест. Да и порепетировать нам не мешало бы.

К счастью, с труппой все было в порядке. А Ульян Игоревич, незаметно для меня ставший кем-то вроде заместителя в труппе, уже искал нам место для репетиций. Григорий Лукьянович уверенно шел на поправку. Не знаю, как он будет себя чувствовать к среде, когда мы должны пойти к Виельгорским, но уж к четвергу уже точно будет на ногах. Если осложнений не схватит, но это вряд ли. В квартире, где расположили музыкантов, топили хорошо, и с едой у них все было в порядке.

Вернулся я вчера от них в свою комнату уже немного успокоенный. Старик Завадский пока нам помещения не нашел, но не отчаивался и пообещал в лепешку расшибиться, но к вечеру вторника найти нам комнату для репетиций. Одну головную боль с меня это сняло, но потом вновь накатили переживания о том, как разрешится ситуация с этими посещениями салонов. Однако найти себе работу для меня не проблема. Засел за тетради, в которых стал рисовать макеты вагонов, а Тихона озадачил найти мне газеты с объявлениями. Там я надеялся найти себе инженера, который бы искал работу. Идти снова на какой-то завод не хотелось. Как показал пример Дубова — инженеры на предприятиях постоянно заняты и без одобрения своего начальства на стороне подработку выполнять не будут. Мне же какой-то уникальный специалист и не нужен, главное — чтобы смог грамотно мои эскизы оформить. К тому же мне еще и стряпчий был нужен, разбирающийся в нюансах оформления патентов. От последнего я уже собирался узнать, как свои эскизы лучше оформить, чтобы обойти их было сложнее. И есть ли вообще уже патенты на вагоны и в каком виде.

Но все это было вчера, а сегодня мое ожидание подошло к концу. Николай Карлович лично не стал меня навещать, прислав вестового с запиской. Это меня даже порадовало — значит, ситуация не столь серьезна, как я себя успел накрутить. Так и оказалось.

— Так значит, мы сразу два салона посетим? — когда я озвучил ответ адмирала девушкам, спросила меня Настя.

— Я — да, а вот про вас Елена Павловна ничего не упоминала. И сами понимаете — заявиться без приглашения к такой особе… — тут я был вынужден развести руками.

Действительно, из-за устроенного Великой княгиней «допроса», замаскированного под беседу, из моей головы совершенно вылетело спросить — могу ли я прийти со своими девушками. А женщина не стала об этом сама поднимать вопрос, хотя про наличие у меня невесты, и что она тоже в городе, информацию выудила.

Настя расстроилась, а вот Аня облегченно выдохнула, хоть и постаралась сделать это незаметно.

Ульян Игоревич пока не прислал мне сообщения о том, что сумел найти нам зал для репетиций, и у меня появилось много свободного времени. Которое я решил использовать с толком, все же навестив Федора Михайловича. Заодно у него можно поинтересоваться — есть ли знакомые инженеры и стряпчие. Все-таки мало ли кто мне по объявлению попадется из тех газет, которые мне Тихон вчера принес целую стопку. Может, проходимец какой. Кстати, насколько это возможно тоже можно у писателя спросить — он в литературной жизни, в том числе газетной, получше меня разбирается. Как принимают объявления и проверяют ли слова соискателей, когда те подают заявки, сможет ответить.

О том, когда я могу подъехать к известному писателю, я узнал еще вчера — не зря ведь Тихона к нему отправлял. И со слов Достоевского, он обычно сидит и работает дома, иногда выбираясь в издательство. Четкого графика у него не было, а потому я решил явиться без предупреждения. Ведь само приглашение в гости у меня имелось.

Жил Федор Михайлович в квартире своего старшего брата — Михаила. Допуск на возвращение в Петербург он получил лишь в этом году, да и то под конец, поэтому еще не успел найти себе собственное жилье. Сам дом был трехэтажным и принадлежал кому-то из дворян или купцов. В этот момент я особо не вникал, Федор Михайлович лишь мельком упомянул, что квартиры — съемные, а не личные. На первом этаже в одной из квартир располагался склад товара табачной продукции, которой торговал Михаил Достоевский. Для его семьи это был основной доход на текущий момент. Да и семья у старшего брата писателя оказалась немаленькой. Аж целых пятеро детей, старшему из которых было около 13 лет, а младшей — примерно семь. Сам Федор Михайлович детей не имел, зато у него был пасынок Павел — сын его жены, на вид чуть старше десяти лет. Короче, жили Достоевские с толпой детей, которые создавали ту еще суету. Правда не в одной квартире, что хоть как-то позволяло писателю найти себе «тихий угол» для работы. Михаил каким-то образом сумел арендовать две квартиры в одном доме еще до приезда брата — на втором и третьем этажах. Видимо продажа табака приносила довольно хороший и стабильный доход.

— Вы все же не прислушались ко мне, — покачал головой Федор Михайлович, когда мы остались наедине.

Комнатка под кабинет у него была небольшая, зато гарантировала, что здесь нам не будут мешать дети и ничего лишнего они не услышат, если разговор куда-то не туда свернет.

— Я все же верю, что раз вам разрешили вернуться в столицу, то не так все и страшно, — бравировать скорой встречей с Великой княгиней перед Достоевским я посчитал несколько неуместным. Это его может наоборот — оттолкнуть от меня.

Чтобы наш разговор не закончился очень уж быстро, я поспешил перевести тему. Рассказал Федору Михайловичу о том, что из книг прочитал недавно и какие мысли это у меня вызвало. Достоевский к фантастике был глух, предпочитая думать не о далеком будущем, а о суровом настоящем. Сказал он это не прямо, но по его лицу и скупым отзывам о нынешних писателях-фантастах вывод был очевиден. Тогда я спросил, чем же он занимается на данный момент. И вот тут он сумел меня удивить:

— Мы с Михаилом хотим свой журнал начать издавать.

— Не революционный, часом? — хмыкнул я.

Шутка получилась неудачной. Федор Михайлович нахмурился и мотнул головой.

— Нет, но поднимать острые темы мы планируем.

— И вас не пугает перспектива вновь попасть на каторгу, если властям не понравится ваша деятельность? Ведь сами упоминали, что жандармы с вас глаз не спускают.

— Глаз не спускают — это громко сказано. И не могу я сидеть сложа руки, видя куда движется моя страна, — вздохнул Достоевский. — Разрыв между крестьянином и дворянином очень велик. Все беды от этого. И этот разрыв надобно сокращать, тогда крепче станем. Но не революцией, та лишь горе принесет. А постепенным сближением этих двух сторон нашего общества.

И дальше Достоевский стал рассказывать мне о «почвенничестве» — придуманным им новом философском течении. В отличие от «славянофильства», приверженцы которого ратовали за все «посконно-русское», отвергая европейские новинки в технике и культуре, в «почвенничестве» Достоевский собирался продвигать идею о вбирании всего полезного у Европы. Но не бездумно, а адаптируя к нашим реалиям, чем он уже отличался от поклонников Запада, считающих, что надо тупо копировать все иностранное. Идея-то благая, но насколько реализуема? Как показал опыт — у Федора Михайловича ничего не получится. Будь иначе, я бы вот о таком течении хоть что-то слышал в своей прошлой жизни. Да и из общения Федор Михайлович показался мне либералом. Не «искаженной» версией этого термина, когда «либерал» стал синонимом слова «европеец», а не «свободный человек», попутно отказывая всем иным людям называться этим словом, если они имеют хоть что-то против Европы и США, или не желают подчиняться их политике. А тем самым «эталонным», изначально заложенным в это слово. Достоевский хотел свободы слова, равных или почти равных прав для людей, чтобы закон был един для всех, а Россия нашла свой путь развития. Но при этом каторга не прошла для него даром. Он прекрасно понимал, что и среди крестьян хватает разных подонков, и не все из них «забитые и обиженные», которым только дай волю — и они-то воспрянут и поднимут Россию с колен, как со слов Достоевского писал в своей газете тот же Чернышевский. Да и прочих сторонников «демократической революции» Федор Михайлович искренне не любил, как и ярых приверженцев абсолютной монархии.

Наш разговор прервал Тихон, сообщивший о переданной записке от моих дам. Ульян Игоревич все же нашел нам место под репетицию, и мне срочно надо было выдвигаться туда, а то время к вечеру, и завтра уже нам выступать.

«Нет, показывать обществу музыку, прости Господи, этого юноши ни в коем случае нельзя! Пусть не обижается Его Высочество, но я не собираюсь мучать своих гостей… этим».

И приняв такое решение, Виельгорский решительно пошел к стоящему в стороне Роману Винокурову.

Ульян Игоревич как раз проверял, как его барабанная установка ведет себя в условиях нового помещения, а я старался оценить акустику зала, когда ко мне подошел Матвей Юрьевич.

— Роман Сергеевич, прошу уделить мне пару минут.

Взгляд у графа был на первый взгляд спокойным, но при этом решительным. Да и в голосе что-то такое проскользнуло, что я напрягся. Однако отказываться пройти и поговорить не видел смысла, как и просить подождать хозяина дома, пока мы настроим свои инструменты.

Когда мы оказались в соседнем зале, где звук барабанов не столь сильно бил по ушам, Виельгорский повернулся ко мне и заявил:

— Роман Сергеевич. Я дал согласие Николаю Карловичу на ваше выступление, но сейчас вынужден отказать. До того как я увидел ваш новый инструмент и услышал его в действии… В общем, это в ваших же интересах. Поверьте, общество не примет вашу музыку, и вы только настроите свет Петербурга против себя.

Я думал, что недовольство столичных дворян если и будет, то лишь после выступления. И надеялся, что далеко не у всех. Того, что мне вовсе откажут показать себя, я не ожидал. Да еще после обещаний Краббе и его слов, что сегодня прибудет Великий князь Константин смотреть на нашу труппу! И как Виельгорский собирается преподносить это Его Высочеству? Примерно об этом я и спросил графа.

— Да, Его Императорское Высочество может быть недоволен, — кивнув, вздохнул граф. — Но и он не пойдет против мнения музыкального сообщества нашей страны, в части оценки этой самой музыки.

— И как они проведут оценку, если не услышат песню? — заметил я. — Вы фактически лишаете их этого права.

Пожилой аристократ нахмурился.

— Моему мнению доверяют. И если я сказал, что ваша музыка не соответствует высокому искусству, то никто со мной спорить не будет. И давайте на том и покончим. Прошу вас свернуть свои приготовления. Вы выступать не будете.

Больше он меня слушать не стал, а развернулся и стремительным шагом ушел вглубь дома.

«История повторяется, — иронично и горько пронеслась мысль. — Как советская власть была настроена против рока, так и интеллигентные круги Империи не торопятся его принять».

В слова Матвея Юрьевича, что он сможет настроить музыкантов столицы против меня, я поверил сразу. И теперь передо мной встал иной вопрос — а что скажет Елена Павловна, узнав, что Виельгорский не захотел дать нам площадку в своем салоне для выступления? Тоже откажет? Или все же решит послушать нас, но уже не перед публикой, а лично? Как бы то ни было, а надо идти к труппе и огорчить их плохими новостями. Особенно расстроятся мои девушки, у которых сегодня должна была состояться премьера их выступления.

— Как прознал?

— Дык, я всех господ в нашем уезде знаю, — развел он руками, — ни на кого не похож. И не заезжий какой. Мы до дома его проследить не смогли, хоронился он. Но к доходникам я людишек разослал. Никого похожего возле них не крутилося.

Новость мужчину не обрадовала. Если с его дочерью не дворянин тайком встречи ведет, то если история всплывет, удар по репутации Михайловых станет еще сильнее. Однако и Арине он верил, чтобы понимать — простой мужик ту бы не заинтересовал. Тут или чиновник какой ушлый попался, из разночинцев, или купец. Быстро перебрав всех известных ему людей такого толка в городе, Борис Романович остановился на двоих, кто по описанию больше всего подходил. Это помощник городского головы Царицына и купец второй гильдии Кулаков. И Михайлов не понимал, кого бы он хотел видеть на месте того незнакомца, что с Ариной шашни свел. Помощник головы был сыном кожевенника, вдовец и отец двух детей. Конечно за него выдавать замуж свою дочь Борис Романович не собирался, хоть и говорил Арине обратное. Мол, если удастся ей окрутить своего любовника, то вперед — в новый брак. Но не с разночинцем же⁈ А вот купец был женат, что сразу снимало вопрос потенциальной женитьбы. Но с другой стороны — Александр Иванович был не только видным купцом, почти добравшимся до первой гильдии по своим капиталам, но и очень уж… ушлым по мнению Михайлова. Все потому, что на него-то никаких сведений, чтобы прижать, у Бориса Романовича не имелось. Хотя он обосновано считал, что ни один купец, зарабатывающий тысячи рублей, не может это делать абсолютно честно, и есть у него свои тайны, которые хотелось бы скрыть. Если это Кулаков с Ариной встречается, то одну его тайну мужчина теперь знает. Да что толку, если ее не применить без ущерба себе?

— Проследи за этими двумя, — приказал в итоге Борис Романович Сеньке. — Погляди, чем завтра заниматься будут, да как себя вести. И… вот что, — чуть подумав, добавил он. — Я скажу Арине, чтобы она с утра весточку своему полюбовнику отослала через Совину. А вы поглядите, к кому от нее мальчишки-вестовые побегут ее относить. Да, так и поступим, — покивал своим мыслям Михайлов. — Все, ступай.

Уж теперь-то он в точности вызнает, кто там с его доченькой вечера тайно проводит. Но все равно, раз не дворянин — весть сама по себе это дурная.

Утром после привычной тренировки и завтрака я сел за стол и взялся за тетрадь. Вчера многое пошло не так, как я себе представлял, и хотелось осмыслить причины этого. Поэтому я стал выписывать все события, что произошли со мной. Попутно обдумывал их и свое поведение.

— Черт, — выдохнул я сквозь зубы спустя полчаса. — Я полный идиот!

Иного определения своим поступкам я дать не мог. Главная моя ошибка была в том, что я сосредоточился на предстоящем выступлении, и забил болт на все остальное. Но ведь я сам себе не раз говорил, что еду в столицу ради связей и музыкой заниматься не собираюсь. Так почему я поступил столь нелогично? Вывод был один — я слишком проникся увещеваниями контр-адмирала и важностью именно моего выступления. Пошел у него на поводу, отложив собственные цели. Посчитал, подсознательно, будто после прекрасного выступления люди сами ко мне потянутся и будут искать встречи. Переложил то представление об артистах, принесенное из будущего, когда знаменитый певец был другом президентов, олигархов и иных влиятельных людей. Но я ведь их внутреннюю кухню совсем не знаю! Может, он и стал знаменитым, именно из-за того что дружил с этими «влиятельными людьми», а не из-за своего таланта? Перепутал причину и следствие, и вот он результат — связей я так и не завел, кроме намечающегося сотрудничества с Венявским. Что уже можно считать удачей — после столь провального поведения.

— Нет, вести себя также на приеме у Елены Павловны нельзя, — сделал я вывод.

Дальше я попытался понять, как мне исправиться. Как «заводить» те самые связи? И с удивлением понял, что для этого нужно просто четко представлять, для чего они мне нужны и что я хочу от человека, а также — что готов предложить взамен. Ничего сложного… но почему-то это ускользало от меня за всей той суетой, что была в последние дни. Да и я сам перед отъездом их четко не сформулировал сам для себя. Ведь как я думал? Мне нужны связи, чтобы с Фаррух-ханом дорогу построить. А какие? Кто именно нужен? Пусть без имен, хотя бы должность или с какой деятельностью должен быть связан человек — я вот как-то не подумал. Или вот «покровитель в столице», чтобы в своем уезде я мог не опасаться нападок со стороны дворян, которым понравятся затеваемые мной предприятия и те захотят их «отжать» себе. Что за покровитель? Как он должен мне помогать на расстоянии? И с чего он будет это делать?

— Ха, взрослый, блин, человек, — едко охарактеризовал я себя. — А веду себя как наивный ребенок.

Это осознавать было горько. И на одно тело с его гормонами не спишешь. Нет, тут причина в ином. Просто я никогда не ставил себе подобных задач даже в прошлой жизни, и опыта, как их решать, у меня нет. В этом деле я и впрямь абсолютный ребенок. Первый звоночек для меня прозвенел в Москве, но я тогда не прислушался. И вот — снова получил ушат холодной воды. И дело не в том, что свет не принял мою песню. Если бы до ее исполнения я не слонялся по залам, посчитав, что обсудить-то мне с гостями графа нечего, а старался их расположить к себе, то все могло сложиться совсем по-другому. И даже быть подхалимом или жополизом для этого не нужно. Просто показать себя, свои знания, да найти точки соприкосновения с человеком, которые всегда есть. Особенно, если кругозор у тебя хороший и ты способен поддержать ту тему, что интересна собеседнику. А я… буду честен хотя бы сам перед собой — смотрел на гостей Виельгорского не менее надменно, как и они на меня. Ну как же! Ведь я из будущего! Видел больше, чем они, знаю тоже больше… О чем мне с ними беседовать? Это они должны мне внимать с открытым ртом!

— Ладно, — выдохнул я, закрывая тетрадь. — Сеанс самокритики окончен. Надо учесть ошибки и больше их не повторять.

И для начала — встретиться с Николаем Карловичем. Нужно уточнить и про мое выступление у Елены Павловны после слов Великого князя, и узнать — что за люди там будут. Вот мне Екатерина Савельевна дала свои записи, а как я их использовал? Да никак! Прочитал, словно чьи-то мемуары, а в деле не применил. И сейчас буду работать над своими ошибками.

Девушек на встречу с адмиралом я конечно брать не собирался.

— И что нам делать? — расстроенно спросила Настя.

— Можете погулять пока, — пожал я плечами. — Архитектура здесь очень красивая, где еще такую увидите?

Мое предложение поддержала Аня, да и Настя поняла, что сидеть взаперти им не обязательно. Я вообще не понял, почему она ко мне с этим вопросом подошла, пока любимая не стала уточнять — как им со мной можно быстро связаться в случае проблем. Вот тут-то и вспомнил про «пророчество», о котором мои дамы не забыли. Но здесь ничего сложного я не видел. Где живет адмирал, я знаю. Где у него проходит служба — тоже. В одном из этих двух мест пусть меня и ищут или вестового туда отправляют. А к обеду мы договорились уже снова собраться в доходном доме. Либо они могут дальше продолжить гулять, пусть только весточку, что с ними все в порядке, оставят. К Елене Павловне-то я без них отправлюсь.

Мои сборы прервал Генрик Иосифович, решивший нанести мне внезапный визит.

— Роман, та композиция, с которой ты вчера начал свои выступления, восхитительна! Я не смог заснуть, когда вернулся домой, пока не подобрал ноты для скрипки. Послушаешь, что получилось? И мне хотелось бы исполнить ее с твоей труппой. Интересно, как будет звучать все произведение в составе столь необычного оркестра, как у тебя.

Естественно, что прогонять парня я не стал. Это было бы черной неблагодарностью по отношению к нему. Но сразу предупредил, что не смогу уделить слишком много времени из-за предстоящих дел. Генрика не зря называли гением. Он сумел полностью запомнить и переложить на скрипку мелодию — хотя никаких нот вчера я не писал. Он сделал это чисто на слух. Но вот поработать с ним и своей труппой у меня уже времени не было, иначе не успею поговорить с Николаем Карловичем перед визитом к Ее Высочеству. Пришлось просто проводить Венявского до дома, где остановились музыканты, а самому уже ехать к адмиралу. Надеюсь, что смогу его быстро найти и у Краббе найдутся ответы на мои вопросы.

Идея прогуляться по городу вызвала в девушках приятное предвкушение. А заодно и хлопоты — необходимо было подумать, что же надеть. А если они захотят по пути зайти в ресторан или кондитерскую? То есть под теплое пальто нужно какое-то платье, отличающееся от домашнего. Чтобы и красивым было, и «универсальным» — в ресторане не смотрелось бы бедно, а в кондитерской — слишком помпезно. Опять же — а куда лучше двинуться в первую очередь? Загруженные такими мыслями, сестры полностью погрузились в сборы, попутно обмениваясь мнением не только о нарядах, но и о прошедшем первом их визите в столичный салон, переживаниями за Романа и даже небольшой тоски по родному Царицыну. В итоге, когда они все же собрались, парень давно уже ушел по делам.

— Анна⁈ — неожиданно окликнул кто-то девушку, когда сестры вышли на улицу и думали — в какую сторону пойти в первую очередь.

Поначалу сестры не придали этому какого-то значения. Ну мало ли Аней в Петербурге? А Скородубовых никто и не знает здесь. Но крик повторился, а затем в нескольких метрах показался смутно знакомый молодой человек.

— Иван Сергеевич? — изумленно вскинула брови Настя, увидев того, кто звал ее сестру.

Тот подошел ближе и бегло переводил взгляд с одной девушки на другую. А когда Настя его узнала, посчитал, что это и есть Аня.

— Анна, — выдохнул он, расплываясь в улыбке, — как я рад вас видеть!

— Э-э-э… — растерялась Настя, когда Иван взял ее за руку, и поцеловал воздух над ее ладонью.

— Приставать к занятым девушкам — моветон, господин Милашин, — ехидно и слегка ревниво заметила Аня. — Тем более что искали вы меня.

Мужчина смутился и исправил свою ошибку, передвинувшись от одной сестры к другой.

— Простите. Вы так похожи…

Девушки прыснули в кулачки, потешаясь над смущенным молодым человеком. Но вот он взял себя в руки и рассказал, как сильно удивлен, что встретил их здесь.

— Я слышал, что контр-адмирал Краббе вернулся в столицу и привез с собой труппу. Имя ее главы мне показалось знакомым, и я посчитал, что смогу найти здесь Романа Винокурова и передать вам весточку. Я и представить не мог, как мне повезет встретить вас!

— Тогда вы окажете нам услугу, если станете на какое-то время нашим гидом по городу, — сказала Аня и тут же спохватилась. — У вас найдется на это время?

— Для вас — все что угодно! — выдохнул Милашин, расплываясь в улыбке.

Желание встретиться с Винокуровым тут же было забыто. Да и зачем? Ведь главная цель его визита прямо рядом стоит и смотрит вполне благосклонно. Расправив плечи, молодой человек уверенно повел дам за собой, с удовольствием ловя на себе завистливые взгляды прохожих мужчин. Запланированные дела вполне можно и отложить, а вот уделить время понравившейся девушке, которая может уехать в любой момент… нет, от такого он отказываться точно не собирался!

Да уж, я слышал, что Петербург — культурная столица нашей страны, а сейчас вижу, насколько правдиво это выражение. На улице ведь стояли и, затаив дыхание, слушали музыку не только прохожие офицеры, которых в этом районе было большинство, но и простые мещане: дворники, несколько полицейских, разносчицы пирожков, даже мальчишки с девчонками из бедных семей. Протиснуться через эту толпу ко входу в доходник ушло немало времени. Окна в комнате моей труппы были распахнуты настежь, несмотря на зимнее время, и я опасался — как бы и Тишков вновь не слег, и остальные не простудились. Зато хорошо было слышно, как репетиция иногда прерывалась, Генрик что-то объяснял музыкантам, потом все возобновлялось вновь.

— Ну, Генрик, — покрутив головой, усмехнулся я. Не стесняется и использует подвернувшихся музыкантов по полной.

В самом доходном доме перед дверью в комнату музыкантов стоял домовник, прислушиваясь к тому, что происходит за стенкой. Когда он увидел меня, решительно идущего к двери, то тут же заступил мне дорогу и нахмурился.

— Велено не мешать господам в их репетиции! — веско произнес он.

— Это репетирует моя труппа, — не растерялся я. — И если ты меня не пропустишь, то они могут и опоздать к Ее Императорскому Высочеству Елене Павловне, которая лично позвала их на выступление.

При имени Великой княгини домовник изрядно стушевался и сделал шаг в сторону. Чем я тут же и воспользовался, наконец зайдя в комнату Ульяна Игоревича. Так-то членам труппы три комнаты в этом доме были выделены, но Завадскому самая большая по размеру досталась. Неудивительно, что репетировать Генрик решил в ней. Но даже так чтобы вся труппа влезла вместе с инструментами, из комнаты пришлось вынести почти всю мебель.

Сам Венявский стоял в центре и исполнял одновременно роль скрипача и дирижера. Завадский со своими барабанами сидел около окна справа от входа, Тишков с Бродниковым на противоположной стороне от старика, а гитаристы расположились между ними. На них в основном и смотрел Генрик, стоя спиной к двери. Неудивительно, что он не заметил, как я вошел.

— Не сбиваться! — неожиданно рявкнул парень на Ивана с Андреем, которые увидели меня и хотели прервать исполнение. Но окрика Венявского послушались и продолжили играть.

Я решил сейчас не прерывать их, а дождаться перерыва в репетиции. Он наступил довольно скоро — всего через две-три минуты. Сама-то композиция была недлинной. И даже с доработками Генрика она увеличилась максимум до пятиминутного исполнения.

— Кхм-кхм, — покашлял я, когда наступила секундная тишина, а Генрик опустил свою скрипку.

Парень удивленно оглянулся. На его лице застыло раздражение и желание «послать» незваного гостя… Пока он не понял, кто именно вмешался в ход репетиции.

— О, Роман! Ты уже освободился?

— Да. А вы, я смотрю, зря времени не теряли. Кстати, может закрыть окна? Не хотелось бы, чтобы люди простудились и заболели.

Григорий Лукьянович при моих словах инстинктивно вздрогнул и тут же поспешил захлопнуть окна, чтобы не выпускать тепло.

— Да как-то жарко стало, — пожал плечами Генрик, равнодушно глядя на засуетившегося Тишкова. — Вот кстати — как тебе мое прочтение твоей музыки? — оживился он.

— Великолепно, — искренне ответил я парню. — Пожалуй, я готов подарить тебе эту композицию. Распоряжайся ей по своему усмотрению.

Генрик изумился, но отказываться не стал. Я же решил таким образом свести с ним более тесное сотрудничество. Не зря ведь еще утром думал, что мне нужно менять свой подход и налаживать связи. Вот на парне и буду отрабатывать навык. Солист императорского двора имеет большой авторитет среди местной знати, как я убедился по вчерашнему вечеру. Пренебрегать им не стоит. Но дальше пришлось огорчить Венявского, что продолжить репетицию здесь и сейчас не получится.

— Нам нужно прибыть во дворец Ее Высочества Елены Павловны, — развел я руками.

— Тогда я с вами! — заявил Генрик.

— Ты уверен? Без приглашения…

— Ее Императорское Высочество наделила меня правом посещать ее дом в любое время, — отмел мои сомнения и опасения Венявский. — Не переживай, я тебя не подставлю тем, что мы прибудем вместе, — понял он мою растерянность.

Ну если так… Вот, не зря я посчитал, что укрепление доверия и дружеских связей с этим парнем пойдет мне на пользу. Члены труппы засуетились и стали собирать инструмент. Я выглянул в окно и увидел, что прохожие потихоньку стали расходиться. А там и Тихон сумел пробиться поближе к подъезду. В Михайловский дворец мы отправились спустя час. Генрик сел в мою карету, а остальным наняли экипаж.

— Тепло тут у тебя, — удивился парень. — И как это возможно?

Он не первый, кто такой вопрос задает, у меня уже ответ отрепетирован. А там мы от музыкальных тем на бытовые перешли. Мне было интересно, чем живет музыкант, к чему стремится. Он тоже меня о планах расспрашивал и очень огорчился, когда узнал, что я планирую себя посветить развитию родового поместья.

— Но ведь у тебя талант к музыке! — пытался переубедить меня парень.

— Я еще и рисую хорошо, — пожал я плечами, — и что? Музыка и рисование — это для души. Но если стану именно работать в этом направлении, то мне это быстро наскучит. И то, что позволяет отвлечься и расслабиться, станет вызывать муку, а не удовлетворение.

— Как знаешь, — огорченно вздохнул Генрик. И тут же вскинулся. — Погоди, ты еще и рисовать умеешь? Покажешь свои работы?

Короче, под конец поездки он уговорил меня сделать его портрет. И я даже решил не брать с него платы за это. Все еще памятной была его помощь в салоне. Да и парнем он был в общении легким, без надменности и предвзятости. Осталось только время на это найти, а пока — надо настроиться и не оплошать уже в доме Елены Павловны.

Ходить по зимнему Петербургу долго девушки не смогли. Уж очень промозглый ветер подул с моря, заставляя их дрожать. Что сразу заметил Иван и предложил переместиться в более уютное место:

— Уверен, вы никогда ничего подобного не видели! — авторитетно заявил он. — Придется немного проехаться, но поверьте — оно того стоит!

И действительно, когда нанятый экипаж доставил их к трехэтажному зданию, сестры были поражены. Не внешнему виду строения — тут оно мало чем отличалось от своих «соседей», а тому, что оказалось внутри. Центральная часть у здания отсутствовала, но при этом была накрыта стеклянным потолком. А вокруг образовавшегося двора ярусами вверх уходили торговые ряды. Не такие, как на базаре, а собранные в одном месте небольшие магазинчики с модной одеждой, ювелирными украшениями и изделиями мастеров. И кроме этого здесь же был ресторанчик, бильярдный зал и… то, что девушки и впрямь нигде и никогда не видели — комната восковых фигур и анатомический музей! Все это располагалось на первых двух ярусах.

— Третий отведен под гостиничные номера, — заявил Иван, проводя небольшую экскурсию по необычному торговому дому с названием «Пассаж»*.

— Похоже, здесь сегодня собралась подходящая для тебя публика, — с улыбкой повернулся ко мне Генрик, когда мы вошли в Белый зал.

Нас сюда позвал пять минут назад слуга, заявив, что салон открыл свои двери. Мы с Венявским тоже являемся гостями, а в это время члены труппы будут готовить инструменты и сцену вместе со слугами Елены Павловны. Комментарий Генрика был о том, что в зале оказалось довольно много мужчин в форме флотских офицеров. Некоторые были с дамами, кто-то сам по себе. В гражданском платье гостей было в разы меньше.

— Да, видимо Ее Высочество не желает повторения ситуации, как у графа Виельгорского, но послушать песню хочет, — хмыкнул я.

Понимающе переглянувшись, мы двинулись в зал. Сама Великая княгиня была уже здесь и благосклонно принимала приветствия подтягивающихся на прием гостей. Мы с Генриком тоже в первую очередь подошли к Елене Павловне и выразили свое почтение вместе с благодарностью за приглашение. Только после этого мы отправились гулять по залу. Генрик многих присутствующих знал, хоть и не всех. Никого ниже капитана второго ранга среди моряков я не увидел. А вот молодых девиц, являющихся дочерями тех самых офицеров, тут хватало. И чего тогда Ее Высочество ни словом не обмолвилась, что я могу прийти не один?

В этот раз пренебрегать общением с присутствующими я не стал. Потому старался не ограничиваться одними приветствиями, а завести хотя бы пятиминутный разговор на любую тему. Сперва получалось не очень — нет у меня опыта ведения беседы «ни о чем и обо всем», но постепенно я втягивался. Очень помогало наблюдение за Генриком. Вот уж кто был, как рыба в воде на этом приеме. А уж как на него смотрели молодые девушки. И как огорченно вздыхали ему в спину, я тоже слышал. Все-таки парень уже был помолвлен, да еще и по любви, и на местных барышень смотрел равнодушно. Кстати, многие из этих девушек очень благосклонно посматривали и в мою сторону. Внешне я выглядел старше своих лет, да и абы кто в салоне Великой княгини не оказался бы, что заочно добавляло мне очков в репутацию. Но кольцо на пальце и общая неизвестность пока надежно ограждали меня от их пристального внимания.

В какой-то момент в зале появился Великий князь Константин Николаевич, а недалеко от него я заметил и контр-адмирала Краббе. Вот теперь все, кого я знаю, в сборе. Жаль, Насти с Аней рядом нет. С другой стороны я сейчас был полностью сосредоточен на своем плане и успел даже получить заказ от одного капитана первого ранга на картину. Федор Алексеевич хотел запечатлеть свой боевой корабль, на котором прошел Крымскую войну перед тем, как тот окончательно спишут на берег и вместо него офицер получит под командование новейшую броневую канонерку.

Тут Ее Высочество решила, что все в сборе, и слуга попросил тишины.

— Я благодарю вас всех, что пришли ко мне в гости, — заговорила Елена Павловна, — чувствуйте себя как дома. Отдыхайте. А чуть позже вас ждет небольшой музыкальный сюрприз.

Долго растягивать речь она не стала и на этих словах дала отмашку слугам. В стороне заиграло фортепиано. Не знаю, кто там сидит за инструментом, но мелодию музыкант исполнял хорошо, да и подобрал спокойную композицию. Ненавязчивая музыка полилась по залу, усиливая атмосферу уюта, и позволив мужчинам немного ослабить галстуки. Салон Великой княгини официально начался.

И тут ко мне подошел слуга, тихо сообщив о желании Ее Высочества меня видеть. Учитывая, как она до этого меня игнорировала, новость вызвала облегчение и заставила собраться, отринув посторонние мысли. Посмотрим, как на этот раз пройдёт наше общение.