Третье сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось хмурым, с низкими тучами и мелким моросящим дождём. Москва встретила Максима серостью и суетой. Он прилетел самолётом, впервые за долгое время, по спецвызову Козырева, который вручил ему билет прямо в Красноярске, на заводе, сказав только: «Берия ждёт. Срочно. Не вздумай отказываться». Максим не отказался, отказываться от приглашения наркома внутренних дел было себе дороже.

Самолёт был военным, старым, тряским. Летели долго, с пересадкой в Новосибирске. Максим сидел у иллюминатора, смотрел на бескрайние поля и леса, уходящие вниз. Вспоминал, как несколько лет назад он ехал на танке в Москву, гордый, уверенный, не знающий, что его ждёт. Теперь он возвращался сюда снова, но уже другим человеком. Прошедшим лагеря, потери, предательство. И победившим.

Думал о том, что в Европе уже третий день идёт война. Польша истекает кровью, немецкие танки неудержимо катятся на восток. Англия и Франция формально объявили войну Германии, но на Западном фронте пока тихо. Французские солдаты играют в футбол, а немецкие инженеры достраивают укрепления. «Странная война», — вспомнил Максим название, которое дадут этому периоду историки. Всё шло по той истории, которую он знал. Всё, кроме одного: у него теперь был танк, полигон, цеха и, главное, доверие власти. И он был намерен использовать это доверие на полную катушку.

Прилетев в Москву вместе с Козыревым майор отправился переодеться в парадную форму.

— Егоров, — сказал он, выйдя из кабинета при военном аэропорту, — времени мало. Берия ждёт. Поехали. По дороге расскажешь, как у нас там дела.

Машина с затемнёнными стёклами быстро домчала нас до Кремля. По пути Максим коротко доложил обстановку: завод работает, новые станки прибыли, люди обучены, первый образец Т-34–85 готов, испытания прошли успешно. Козырев слушал, кивал, иногда переспрашивал детали, хотя и так это прекрасно все знал, так как все время не отходил от Максима, но нужно проговорить речь для Берии.

— А связь? — спросил он. — Та система, что Соколов разработал?

— Работает, — ответил Максим. — Но нужна доработка. И массовое производство. Без неё танки останутся глухими. А в бою это смертельно.

— Доложу Берии, — сказал Козырев. — Сам знаешь, радиозаводы в Москве еле дышат. Но может, выделят.

Вокруг были одни молчаливые охранники, строгие коридоры. Максим шёл за Козыревым, стараясь не оглядываться по сторонам, но внутренне холодел, он вспоминал Ежова, свои допросы, камеру, запах страха, смерти. Теперь всё было иначе. Он шёл не как обвиняемый, а как приглашённый эксперт. Но осадок оставался.

В кабинете Берии было душно, пахло махоркой. Нарком сидел за столом, изучал какие-то бумаги, поднял голову, когда они вошли.

— Садитесь, Егоров, — сказал он своим характерным, слегка растягивающим гласные голосом. — Докладывайте. Только без воды. Цифры, факты, сроки.

Максим начал рассказ. О танке, об испытаниях, о полигоне, о готовности завода к серийному выпуску. Говорил сжато, без лишних эмоций, оперируя цифрами и фактами. Берия слушал, не перебивая, изредка делал пометки в блокноте. Козырев стоял чуть поодаль, тоже слушал, но иногда поглядывал на дверь, видимо, ждал кого-то ещё.

— Неплохо, — сказал Берия, когда Максим закончил. — Но этого мало. Война в Европе. Гитлер не остановится. Вы это понимаете?

— Понимаю, я когда в первый раз был здесь, сам предупреждал об этом, но мне кажется мне не особо поверили— ответил Максим. — Потому и торопил.

— Торопили, — усмехнулся Берия. — Успели?

— Успели. Танк готов. Полигон работает. Люди обучены. Осталось запустить серию.

— И сколько машин сможете дать до конца года? — спросил Берия, закуривая папиросу.

— Сто пятьдесят, если будут материалы и станки, — ответил Максим. — А в следующем году не меньше пятисот.

Берия хмыкнул, пустил дым в потолок. Хотел что-то сказать, но в этот момент дверь кабинета открылась без стука. На пороге стоял Сталин. Вождь был в простом кителе, без наград, брюки заправлены в сапоги. Он курил трубку и смотрел на присутствующих с непроницаемым лицом. Все встали.

— Сидите, сидите, — сказал Сталин, проходя к креслу и садясь. — Я услышал, что у вас тут интересный разговор. Решил послушать. Продолжайте, товарищ Егоров. Не стесняйтесь.

Берия подвинул ему папку с отчётом. Сталин полистал, задержал взгляд на цифрах, потом поднял глаза на Максима.

— Егоров, — сказал он, — вы уже однажды удивили меня. Танк ваш воюет на Халхин-Голе. Я слышал, Жуков в восторге. Говорит, что без вашей машины не было бы такой победы. А теперь вы говорите, что сделали новый?

— Усовершенствованный, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Т-34–85. Пушка восемьдесят пять, броня усилена, двигатель форсирован. Плюс новые системы связи и сигнализации. И ходовая часть переработана.

— Восемьдесят пять? — переспросил Сталин. — А семьдесят шесть уже не годится?

— Годится, — ответил Максим. — Но война показала: нужен запас. Немцы делают тяжёлые танки. На Халхин-Голе мы воевали с японцами, у них техника слабее. С немцами будет сложнее. Мы должны быть готовы пробивать любую броню.

— Откуда вы знаете, что немцы делают? — прищурился Сталин.

— Разведка, — нашёлся Максим. — И открытые источники. Гудериан пишет книги. Там всё изложено.

Сталин усмехнулся, выпустил клуб дыма.

— Вы, Егоров, всё читаете. Хорошо. Допустим. А что с производством? Где будете делать эти танки?

— На Красмаше, — ответил Максим. — Там есть место, люди, станки. Но нужно расширять. Все девять цехов завода, если мы их получим, можно распределить под разные задачи.

— Девять цехов, — задумчиво произнёс Сталин. — Это много. Вы потянете?

— С хорошими помощниками потяну, — твёрдо сказал Максим. — У меня есть Кошкин, Воронцов, Кузьмин, Соколов. И Козырев, который решает любые проблемы.

Сталин посмотрел на Козырева, тот кивнул.

— Хорошо, — сказал вождь. — Берия, я распорядился передать Егорову все цеха Красмаша. Всё, что есть. Пусть строит. И не только танки. Нам нужны самолёты, пушки, снаряды. Война близко. Но, как я понял, Егоров не авиатор.

— Не авиатор, — согласился Максим. — Но я могу наладить производство моторов, радиостанций, реактивных миномётов. А авиацию пусть делают в других местах. Моя стихия это земля.

Сталин кивнул.

— Тогда так. Красмаш становится вашим. Берия оформит приказ. Козырев будет помогать. А вы, Егоров, докладывайте лично мне раз в месяц. О ходе работ, о проблемах, о нуждах. Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— И вот ещё что, — добавил Сталин, затягиваясь трубкой. — Я наслышан о вашем полигоне. Говорят, хорошее место. Трасса, стрельбище, вышки. А не хотите сделать при нём училище? Для танкистов. Чтобы они учились не на ходу, а заранее, пока ещё есть время.

Максим удивился. Он сам об этом думал, но не ожидал, что Сталин предложит первым.

— Я уже рассматривал такой вариант, товарищ Сталин, — ответил он. — При полигоне есть свободное место. Можно построить казармы, классы, мастерские. Пригласить инструкторов из военных училищ. И готовить экипажи прямо на месте, на той технике, на которой им воевать.

— Сколько времени займёт? — спросил Сталин.

— До конца года управимся, если помогут с материалами и людьми.

— Помогут, — Сталин посмотрел на Берию. — Лаврентий Павлович, проследите.

— Слушаюсь, — ответил Берия, хотя в его голосе слышалось лёгкое недовольство, видимо, он не любил, когда ему указывали, даже если это был Сталин, но это был не Ежов, он не станет тихо мстить.

— А теперь о цехах, — продолжил Сталин, возвращаясь к карте на столе. — Вы говорили о девяти. Как их распределите?

Максим взял карандаш, набросал схему.

— Вот, смотрите, товарищ Сталин. Первый и второй цеха они полностью под Т-34–85. Там будут сборочные линии, стапели, склады комплектующих. Третий цех под Т-34–57. Это истребители танков, пушка пятьдесят семь миллиметров, длинноствольная, высокая бронепробиваемость. Сделаем около сотни таких машин для особых случаев.

— Пятьдесят семь, — задумчиво повторил Сталин. — Не маловато?

— Для пробития лобовой брони немецких тяжёлых танков в самый раз, — ответил Максим. — Восемьдесят пять миллиметров справляется с пехотой и лёгкой техникой, а пятьдесят семь с броней.

— Хорошо, — кивнул Сталин. — Дальше.

— Четвёртый и пятый цеха под «Катюши». Реактивные миномёты. Оружие залпового огня, которое немцы не ждут. Мы их почти довели до ума до ареста. Теперь нужно восстановить производство и наращивать объёмы.

— Я слышал о ваших «Катюшах», — заметил Сталин. — Берия докладывал. Говорят, впечатляет.

— Будет впечатлять, — пообещал Максим. — Если дадите развернуться.

— Шестой цех под самоходные артиллерийские установки. САУ. Тяжёлые пушки на гусеничном ходу. Для поддержки пехоты и борьбы с укреплениями. У нас их пока нет, а у немцев скоро появятся.

— САУ? — переспросил Сталин. — Это что-то новое.

— Не новое, но эффективное, — ответил Максим. — Пушка калибра сто двадцать два миллиметра на шасси танка. Бьёт по дотам, по скоплениям врага, по колоннам.

— Делайте, — сказал Сталин. — Седьмой цех?

— Седьмой под двигатели. Мы завозим их из Харькова, но это надолго. Лучше производить самим. Тем более что технология В-2 и самые последние вариации уже отработана. Пригласим специалистов с харьковского завода, они обучат наших, плюс надеюсь, что создадим что-то совершенно безумно новое.

— А не боитесь, что немцы узнают? — спросил Берия.

— Узнают в любом случае, — ответил Максим. — Но к тому времени мы уже наладим выпуск. Важно не отстать.

— Восьмой цех под радиостанции, — продолжал Максим. — Современные, малогабаритные, с УКВ-диапазоном. Чтобы каждый танк имел связь. Без неё армия слепа и глуха. На Халхин-Голе это показало.

— Радиостанции, — задумчиво произнёс Сталин. — У нас есть заводы, которые их делают.

— И они не справляются, — твёрдо сказал Максим. — Нужны новые, надёжные, которые не боятся тряски. Я знаю конструкцию. Соколов, мой молодой инженер, уже сделал макет. Надо довести до ума и запустить в серию.

— Соколов? — переспросил Сталин. — Тот самый, сын репрессированного?

— Да, — ответил Максим. — Но он талантлив. И верен стране.

Сталин помолчал, потом кивнул.

— Ладно. Пусть работает. Сын за отца не в ответе. А девятый цех?

— Девятый под перспективные разработки. То, что появится завтра. Новые пушки, новые бронесплавы, новые двигатели. Чтобы не изобретать велосипед, а сразу внедрять передовые идеи.

— Вы их уже знаете, — усмехнулся Сталин.

— Предполагаю, — ответил Максим. — На то я инженер.

Сталин встал, прошёлся по кабинету. Берия и Козырев тоже поднялись. Максим остался сидеть, не зная, как поступить. Сталин посмотрел на него.

— Егоров, — сказал он, — вы всегда ставите жизнь выше экономии. За это я вас и ценю. — Он повернулся к Берии. — Лаврентий Павлович, проследите, чтобы все распоряжения были выполнены в срок. И чтобы Егорову не мешали. Ещё раз вмешается кто-то из партийных, то вы лично ответите.

— Слушаюсь, — козырнул Берия.

— Козырев, — продолжил Сталин, — вы отвечаете за безопасность Егорова и его завода. Чтобы ни один шпион не прошёл. Чтобы ни одна бумажка не уплыла. Понятно?

— Понятно, товарищ Сталин, — ответил Козырев.

— Ну а вы, Егоров, — Сталин подошёл к нему, заглянул в глаза. — Не подведите. Страна ждёт от вас танков. И не только танков. Всего, что вы придумаете.

— Не подведу, — твёрдо сказал Максим.

Сталин кивнул и вышел. В кабинете повисла тишина. Берия долго смотрел на дверь, потом перевёл взгляд на Максима.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — получили карт-бланш. Прямо из рук вождя. Не многие такого удостаивались. Помните, что за этим стоит.

— Помню, — ответил Максим. — Не дам повода.

— Смотрите, — Берия взял папиросу, закурил. — Козырев, проводите Егорова. И завтра же в Красноярск. Работы непочатый край.

Через час они с Козыревым уже были на улице. Дождь кончился, выглянуло солнце. Максим глубоко вдохнул московский воздух сырой, но свежий.

— Ну и денёк, — сказал он.

— Это только начало, — ответил Козырев. — Теперь у тебя не просто цеха. У тебя целая империя. Девять цехов, полигон, училище. Рабочих тысячи. И Сталин на связи.

— Знаю, — ответил Максим. — Страшно и радостно одновременно.

— Главное — не зазнавайся, — усмехнулся Козырев. — Берия этого не прощает.

— Не зазнаюсь, — пообещал Максим.

Он посмотрел на часы. Время было ещё не позднее, и вдруг, после всех этих кремлёвских коридоров и кабинетов, захотелось просто пройтись по Москве, вдохнуть её воздух, почувствовать себя не просителем и не зэком, а обычным человеком.

— Козырев, — сказал он, — а давай не сразу в гостиницу? Пройдёмся немного. Я здесь уже давно не был. Да и никогда, если честно, по-человечески не гулял.

Козырев удивлённо поднял бровь, но кивнул.

— Дело твоё, Егоров. Только без глупостей. Охрана будет рядом, но на расстоянии. Не обижайся, порядок такой.

— Не обижаюсь, — ответил Максим.

Они пошли по улице Горького, тогда она ещё носила это имя. Москва шумела, сверкала огнями. Витрины магазинов манили прохожих. Максим остановился у универмага.

— Зайдём? — спросил он. — Хочу подарки детям и Наталье купить. Я ведь почти ничего им не привожу. Всё работа, работа.

— Зайдём, — усмехнулся Козырев. — Ты, Егоров, с женщинами не умеешь. Подарок это важно. Сам знаешь, жена есть жена.

В универмаге было людно. Максим долго выбирал: для Ларисы куклу с фарфоровым лицом и плюшевого мишку, для Ванятки книгу про танки с картинками и модель самолётика. А для Натальи… он растерялся. Что дарить женщине, которая ждала его три года, верила, не бросила, когда все отворачивались?

— Возьми шёлковый платок, — посоветовал Козырев, указывая на витрину с яркими тканями. — Женщины такое любят.

— А ты, я смотрю, знаток, — усмехнулся Максим.

— Был женат, — коротко ответил майор.

Максим купил платок, синий, с золотой каймой, мягкий, как облако. Продавщица упаковала его в коробку, перевязала ленточкой. Потом они зашли в кондитерскую, взяли коробку конфет и пирожных. Козырев всё пытался заплатить, но Максим настоял на своём.

— Мне со Сталиным не каждый день разговаривать, — сказал он. — Деньги есть. Потрачу с удовольствием.

На улице снова пошёл мелкий дождь. Максим поднял воротник, прижал свёртки к груди. Они дошли до гостиницы «Москва», где Козырев заранее забронировал номера. Но Максим не спешил заходить. Стоял, глядя на огни города, на Кремль, на звёзды, которые прятались за тучами.

— Знаешь, Козырев, — сказал он, — а я в первый раз в Москве не смотрю по сторонам. Всё некогда было. То в Кремль, то в лагерь… А город-то красивый. И люди другие. Не такие, как в Сибири. Спокойнее, что ли.

— Москва — столица, — ответил Козырев. — Здесь всегда так. А ты что, думаешь переезжать?

— Думаю, — честно признался Максим. — Детям здесь школа лучше, Наталье работа. Да и заводами из Москвы управлять сподручнее. Но пока нет. Надо довести дело в Красноярске до ума. А там видно будет.

— Смотри, — сказал Козырев. — Переезд — дело хлопотное. Но если захочешь, то помогу. Берия не откажет.

— Спасибо, — ответил Максим. — Но не сейчас.

Они зашли в гостиницу. В номере было тепло, пахло свежим бельём. Максим разложил покупки на столе, полюбовался. Кукла смотрела на него фарфоровыми глазами, мишка улыбался. Он вдруг остро почувствовал, как соскучился по дому, по детскому смеху, по Натальиным пирогам. И Москва показалась чужой, несмотря на всю её красоту.

— Нет, — сказал он вслух. — Не перееду. Сибирь это моё место. А Москва пусть остаётся столицей.

Он лёг на кровать и долго ещё слушал, как за окном шумит город, в котором он мог бы жить, но не захотел.

А утром самолёт до Красноярска. Домой.

А в Европе всё ещё шла война.

Четвёртое сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года началось для Максима с раннего подъёма. За окном гостиницы «Москва» ещё было темно, когда он умылся, оделся и спустился вниз. Козырев уже ждал в вестибюле с двумя чашками кофе.

— Выспался? — спросил он, протягивая одну из них.

— Вроде да, — ответил Максим. — Нервов много, но спал крепко. А ты?

— Я не сплю вообще, — усмехнулся Козырев. — Привычка. Ладно, поехали. Машина у входа.

До аэродрома добрались быстро. Самолёт, тот же военный, тряский, пахнущий бензином, уже стоял на взлётной полосе. Лётчик, молодой капитан с обветренным лицом, козырнул.

— Товарищ Егоров, готовы к вылету. Через Новосибирск, без долгих посадок. К вечеру будем в Красноярске.

— Хорошо, — ответил Максим.

Самолёт взлетел. Москва осталась внизу: серая, дождливая, но уже родная. Максим смотрел в иллюминатор и думал о том, что вчерашний разговор со Сталиным изменил всё. Девять цехов. Личный контроль. Училище при полигоне. И доверие, которое нужно оправдать любой ценой.

Летели долго. Козырев задремал на соседнем кресле, а говорил то, что совсем не спит никогда, Максим не спал. Он листал блокнот с записями, делал пометки, перечитывал список необходимого оборудования. В голове уже выстраивалась схема перестройки завода: где что поставить, какие станки нужны в первую очередь, кого из инженеров поставить на новые цеха.

В Красноярске приземлились около трёх часов дня по местному времени. Небо было ясным, солнце светило, но воздух уже чувствовал осень. У трапа их встречали Кошкин и Воронцов.

— Егоров! — крикнул Кошкин, махая рукой. — Живой?

— Живой, — ответил Максим, спускаясь по ступенькам. — А вы чего тут?

— Встречаем, — сказал Воронцов. — Козырев звонил из Москвы, сказал, что вы летите. Мы и приехали. Только не на машине, на попутной полуторке.

— Спасибо, — Максим пожал им руки. — Дела есть?

— Есть, — ответил Кошкин. — Но сначала домой. Наталья ждёт, переживает.

Машина Козырева уже стояла у аэропорта. Сели вчетвером, тесновато, но доехали быстро. Город встретил обычной суетой: трамваи, грузовики, люди. Максим смотрел на улицы, на дома, на заводские трубы, которые дымили вдалеке, и чувствовал, как напряжение отпускает. Он дома.

Дом был тот же: деревянный, с резными наличниками, с палисадником, где росли кусты сирени. Наталья ждала на крыльце. Увидев машину, она спустилась, побежала навстречу.

— Максим! — она обняла его, прижалась, не отпуская. — Я так боялась.

— Чего боялась? — спросил он. — Всё хорошо.

— Мало ли, что в Москве бывает, — ответила она, вытирая слёзы. — Проходите в дом. Я обед приготовила.

В доме пахло пирогами. На столе уже стояли тарелки, ложки, хлеб. Дети выглядывали из-за печки. Лариса держалась за подол матери, Ванятка сделал вид, что читает книгу.

— Папа! — закричал он, бросаясь к Максиму.

— Здорово, сынок, — Максим подхватил его, закружил. — Соскучился?

— Ага! А ты нам гостинцы привёз?

— Привёз, привёз. Сейчас покажу.

Он развязал мешок, достал свёртки. Куклу и мишку для Ларисы, книгу и модель самолётика для Ванятки. Дети завизжали от радости. Наталья, глядя на них, улыбнулась, но Максим заметил, что она ждёт чего-то и для себя.

— Это тебе, — сказал он, протягивая коробку с платком. — С Москвы. Шёлковый.

Наталья развернула подарок, прижала к щеке.

— Красивый, — прошептала она. — Спасибо.

— И конфеты, — добавил Максим, ставя на стол коробку с пирожными. — К чаю.

Наталья быстро накрыла на стол. Обед был сытным: щи, картошка с мясом, солёные огурцы, пироги. Козырев, Кошкин и Воронцов тоже сели за стол. Ели молча, но это молчание было тёплым, домашним.

— Ну, — сказал Козырев, отодвигая тарелку, — с возвращением, Егоров. И с новыми полномочиями.

— Спасибо, — ответил Максим. — Но работать теперь будем больше.

После обеда Воронцов задержался. Козырев уехал в контору, Кошкин на завод. Максим и Воронцов остались на кухне, пили чай, говорили о жизни. Наталья ушла укладывать детей.

— Как там в Москве? — спросил Воронцов. — Что говорят?

— Говорят, что война будет, — ответил Максим. — И что мы должны быть готовы.

— А конкретнее?

— Конкретнее расскажу потом. Соберём совещание завтра утром. Всем скажу.

— Тайны, — усмехнулся Воронцов.

— Не тайны, а необходимость, — ответил Максим. — Время сейчас такое.

Они проговорили до вечера. Вспоминали прошлое, лагеря, первых рабочих, первые станки. Потом Козырев вернулся, принёс бутылку самогона. Выпили по маленькой, закусили пирогами. Разговор стал тише, спокойнее.

— Егоров, — сказал Козырев, — а ты веришь, что мы успеем?

— Должны, — ответил Максим. — У нас есть танк, есть завод, есть люди. Осталось наладить массовое производство.

— А Гитлер? — спросил Воронцов. — Не ударит раньше?

— Ударит, — твёрдо сказал Максим. — Но не раньше, чем через год. Успеем.

К полуночи гости разошлись. Козырев уехал в гостиницу, Воронцов домой. Максим помог Наталье убрать со стола, потом долго сидел на крыльце, смотрел на звёзды. Завтра начинался новый этап.

Пятое сентября. Утро. Максим проснулся рано, но не так рано, как обычно. Вчерашний самогон дал о себе знать, голова была тяжёлой, но терпимо. Он встал, умылся, оделся. Наталья уже хлопотала на кухне.

— Завтракать будешь? — спросила она.

— Да, — ответил Максим. — Только быстро. Дела.

Он поел каши, выпил чай, поцеловал жену и детей и вышел. Завод был в пяти минутах ходьбы как всегда. Проходная встретила его тем же охранником, который теперь козырял, как старому знакомому.

— С возвращением, товарищ Егоров.

— Спасибо, — ответил Максим.

В цехах уже кипела работа. Станки гудели, рабочие сновали между ними, летела стружка. Максим прошёл в свой кабинет. Там его ждали Кошкин, Воронцов, Кузьмин, Соколов и ещё несколько инженеров, всего человек десять.

— Садитесь, — сказал Максим, занимая место за столом. — Разговор серьёзный.

Все сели. Козырев стоял у окна, скрестив руки на груди. Он тоже пришёл, молча, без лишних слов.

— Товарищи, — начал Максим, — я был в Москве. У Берии. У Сталина. Разговор был долгий и важный. Теперь слушайте.

Он обвёл взглядом присутствующих. В глазах читались и любопытство, и тревога.

— Все цеха Красмаша переданы мне. Всё, что есть. Девять цехов. Мы будем их перестраивать под новые задачи.

В комнате стало тихо. Даже Козырев перестал дышать.

— Но, — продолжил Максим, — я не могу рассказать вам всё сразу. Это военная тайна. Каждый из вас будет отвечать за свой цех. И каждый будет знать только то, что ему необходимо для работы.

— А кто за что отвечает? — спросил Кошкин.

— Вот сейчас и распределим, — ответил Максим.

Он достал блокнот, открыл на нужной странице.

— Кошкин, ты берёшь на себя первый и второй цеха. Там будет основное производство. Что именно, скажу позже. Но готовь людей, станки, технологические карты. Работа предстоит большая.

— Понял, — кивнул Кошкин.

— Воронцов, ты берешь третий цех. Тоже производство, но другое. Нам нужны новые технологические линии. Займись перепланировкой.

— Есть, — ответил Воронцов.

— Кузьмин, ты берешь шестой цех. Там будут тяжёлые машины. Нужны мощные краны, усиленные фундаменты. Думай, как это организовать.

— Сделаю, — сказал Кузьмин.

— Соколов, — Максим повернулся к молодому инженеру, — ты берёшь на себя восьмой цех. Связь, радиостанции.

— Спасибо, товарищ Егоров, — ответил Соколов, покраснев.

— Остальные цеха: четвёртый, пятый, седьмой и девятый, пока под вопросом. Я сам буду ими заниматься. Всё, что вам нужно знать, я скажу позже. Сейчас готовьте свои участки к перестройке.

— А что с людьми? — спросил Кошкин. — Нам нужны новые рабочие, инженеры.

— Будут, — ответил Максим. — Я уже договорился с Козыревым. И с Москвой. Пришлют из других городов. И местных наберём.

— А сроки? — спросил Воронцов.

— До конца года всё должно быть готово, — твёрдо сказал Максим. — Через три месяца будет первый пробный пуск, кроме 1 цеха, с вас 150 обещанных танка. Не подведёте?

— Не подведём, — ответили все.

После совещания Максим остался в кабинете один. Козырев подошёл к нему.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — теперь у тебя настоящая армия. Девять цехов, тысячи людей. Не страшно?

— Страшно, — признался Максим. — Но отступать некуда.

— Это точно, — усмехнулся Козырев. — Ладно, я пошёл. Работать надо.

Он вышел, а Максим ещё долго сидел, глядя в окно. Заводские трубы дымили, в цехах гудели станки, работа кипела. Всё шло по плану.

Шестое сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось ясным и сухим. Максим пришёл на завод затемно, ещё до подъёма рабочих. В цехах было тихо, только редкие сторожа перекликались в дальних углах. Он прошёл в кабинет, разложил на столе чертежи, планы, списки. Сегодня начиналось самое важное.

Кошкин ждал его у входа в первый цех. Глаза его горели, руки были в масле, он уже успел проверить оборудование.

— Егоров, — сказал он, — мы готовы. Давай команду.

— Начинай, — ответил Максим. — Первый серийный Т-34–85. Срок две недели. Не подведи.

— Не подведу, — Кошкин повернулся к рабочим, которые уже столпились у ворот. — Товарищи! Начинаем сборку первого серийного танка. По местам!

Первый цех ожил. Сварщики заняли свои места у стапелей, сборщики у конвейера, крановщики в кабинах подъёмных кранов. Лязг металла, гул моторов, крики команд, всё смешалось в единый ритм. Кошкин метался между участками, проверял каждую деталь, каждую сварку. Максим стоял в стороне, смотрел, не вмешивался. Он доверял Кошкину.

— Так, — сказал Кошкин, останавливаясь у стапеля. — Здесь начинаем с днища. Подавай бронелисты.

Рабочие подтащили тяжёлые катаные плиты. Сварщики прихватили их, начали варить. Искры летели во все стороны. Кто-то из молодых поспешил, сделал лишний шов. Кошкин подскочил.

— Стоп! Не так! Отрезай, переделывай. Сварка должна быть ровной, без пор. Танк это не корыто.

Рабочий покраснел, но переделал.

Максим подошёл к Кошкину.

— Как идёт?

— Нормально, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Люди работают, но нет опыта. Молодёжь торопится.

— Научишь, — сказал Максим. — У тебя время есть.

— А что во втором цехе?

— Второй цех полностью под твоей ответственностью. Организуй там склад комплектующих и вспомогательное производство. Детали, узлы, которые не требуют высокой точности.

— Понял, — кивнул Кошкин. — Сейчас распределю людей.

Максим оставил его и пошёл во второй цех. Там уже работала бригада Федотыча. Старик командовал молодыми, показывал, как правильно сортировать детали, как укладывать их на стеллажи.

— Сергеич! — крикнул он, увидев Максима. — Порядок наводим. Как в аптеке будет.

— Хорошо, — ответил Максим. — Кошкин скажет, что нужно делать. Помогайте ему.

— А как же, поможем, — усмехнулся Федотыч. — Не впервой.

Из второго цеха Максим направился в третий. Там его ждал Воронцов. Он стоял у ворот, бледный, взволнованный.

— Егоров, — сказал он, — оборудование пришло. Целая партия. Станки, краны, подъёмники. Но его надо разгрузить, установить, подключить. Я один не справлюсь.

— Помогу, — ответил Максим. — Показывай.

На площадке перед третьим цехом стояли десятки ящиков, обшитых железными полосами. Грузовики подвозили всё новые и новые. Рабочие сновали между ними, пытаясь навести порядок, но получалась толкотня.

— Стоп! — крикнул Максим. — Всем замереть. Слушай мою команду.

Он повернулся к Воронцову.

— Разбей людей на три группы. Первая это разгрузка. Вторая это перемещение. Третья это установка. Остальные это подключение.

— А как же счёт? — спросил Воронцов. — Нужно всё учесть, записать.

— Учёт — твоя забота. У тебя есть помощники?

— Есть. Два человека.

— Дай им задание: каждый ящик вскрывать, сверять с накладной, составлять акт. Без акта станок не устанавливать.

Воронцов кивнул и побежал организовывать.

Максим сам встал у ворот, направлял потоки. Ящики с токарными станками в правую сторону, с фрезерными в левую, с крановым оборудованием в глубину цеха. Рабочие, привыкшие к суете, быстро наладились. К середине дня всё было разгружено.

— Егоров, — сказал Воронцов, подходя с блокнотом, — приняли пятьдесят три единицы. Осталось двадцать семь. К вечеру закончим.

— Хорошо, — ответил Максим. — Теперь нужна установка. Где у нас по плану фундаменты?

— Здесь, — Воронцов показал на размеченные места на бетонном полу.

К обеду Максим вернулся в первый цех. Кошкин докладывал:

— Днище сварено, приступаем к бортам. К вечеру будет корпус.

— А башня? — спросил Максим.

— Башня отливается.

Кошкин кивнул и вернулся к работе.

Максим прошёл в пятый цех тот, который был зарезервирован под «Катюши». Пока там было пусто. Только голые стены, бетонный пол, редкие лампы под потолком. Он представил, как через месяц здесь загуляют станки, забегают люди, запахнет порохом и маслом. Но сегодня тут полная тишина.

Он вернулся в кабинет, сел писать отчёт для Москвы. Сталин просил докладывать раз в месяц, но Максим решил не тянуть. Коротко, по делу: первый цех работает, второй организуется, третий принимает оборудование, остальные готовятся. Цифры, факты, сроки.

Вечером, когда стемнело, Максим обошёл цеха. Первый: корпус танка уже стоял на стапеле, рабочие сваривали борта. Второй: стеллажи заполнялись деталями, Федотыч учил молодых сортировке. Третий: грузчики заканчивали разгрузку, Воронцов сверял накладные.

— Ну что, орлы, — сказал Максим, заглядывая в третий цех, — как дела?

— Заканчиваем, — ответил Воронцов. — Завтра продолжим установку.

— Молодцы.

Максим вышел на улицу. Заводские трубы дымили, где-то гудели грузовики. Он посмотрел на звёзды, подумал о Наталье, о детях. Сегодня он придёт домой поздно, но они привыкли.

Он вернулся в кабинет, дописал отчёт, запечатал в конверт. Завтра утром Козырев отправит его в Москву.

Максим уже собирался уходить, когда в кабинет заглянул Козырев. Майор был без формы, в простой гимнастёрке, усталый, но бодрый.

— Засиделся, Егоров? — спросил он, присаживаясь на стул.

— Отчёт писал, — ответил Максим. — Завтра отправляй в Москву.

— Отправлю. Ты только цифры проверь, чтобы не придрались. Берия любит точность.

— Проверил. Всё чётко.

Козырев достал папиросу, закурил.

— Слышал, Кошкин уже корпус варит. Это хорошо. А третий цех когда запустим?

— Через три дня, — ответил Максим. — Воронцов обещал. Если станки не подведут.

— Не подведут, — сказал Козырев. — Я за ними следил. Прямиком с Урала, новые, ещё в смазке.

— Это радует. А что с людьми? Обещанные рабочии прибыли?

— Двести человек завтра будут. Из Новосибирска, из Томска. Молодёжь, но с образованием. Училища кончали.

— Отлично. Пусть Воронцов встречает и распределяет. Третий цех приоритет.

Козырев кивнул, затушил папиросу.

— Ладно, пойду. Тебе тоже отдыхать надо.

— Успею, — усмехнулся Максим. — Отдохну после войны.

Козырев ушёл, а Максим ещё раз прошёлся по цехам. В первом уже работала ночная смена. Кошкин, которого он встретил у стапеля, был мрачен.

— Что случилось? — спросил Максим.

— Кромки листов не совпадают, — ответил Кошкин. — Придётся подгонять вручную. Теряем время.

— Теряйте, но качество не снижайте. Первый танк должен быть образцовым.

— Знаю, — вздохнул Кошкин. — Потому и переживаю.

Максим похлопал его по плечу.

— Держись, Михаил Ильич. Это только начало.

Он вышел на улицу. Ночь была звёздной, тихой. Заводской гул успокаивал. Максим представил, как через год с этого места будут уходить на фронт эшелоны с танками, как их будут грузить, считать, отправлять на запад. И от того, как они работают сегодня, зависит, сколько из них вернутся.

Дома горел свет. Наталья не спала, ждала.

— Поздно, — сказала она, пропуская его в дом.

— Работы много, — ответил он. — Но всё идёт.

— А дети уже спать улеглись. Лариса всё мишку обнимает, заснуть не может.

— Соскучилась?

— По тебе. И по новой игрушке.

Максим улыбнулся, разделся, сел за стол. Наталья налила чаю.

— Ты, главное, не переутомляйся, — сказала она. — Мы тебя одного имеем.

— Не переутомлюсь, — пообещал он. — А ты ложись, я ещё посижу.

Она ушла, а он долго смотрел в окно, на огни завода. Завтра снова работа.

А в Европе всё ещё шла война.

Седьмое сентября началось для Максима затемно. Он проснулся в пять утра, когда за окном ещё было черно, и долго лежал, глядя в потолок. Думал о предстоящем дне. Вчера в первом цехе сварили днище корпуса, сегодня должны были приступить к бортам. Третий цех принимал оборудование, но Воронцов жаловался на нехватку рабочих рук. А главное это сегодня должно было прибыть пополнение. Среди них, как обещал Козырев, были инженеры. Очень нужны были толковые люди на «Катюши», а пока цеха четвёртый и пятый пустовали.

Он тихо встал, чтобы не разбудить Наталью, умылся ледяной водой из рукомойника, натянул комбинезон и вышел. На улице было свежо, но не холодно. Заводские трубы уже дымили, ночная смена не прекращала работу.

Проходная встретила его знакомым охранником.

— Здравия желаю, товарищ Егоров! — козырнул тот.

— Здравствуй, — кивнул Максим. — Кто уже на месте?

— Кошкин с ночной смены не уходил. В цехе.

Максим направился в первый цех. Кошкин стоял у стапеля, бледный, с красными глазами, но бодрый.

— Ты что, не спал? — спросил Максим.

— Спал, — ответил Кошкин. — Два часа. Хватит. Смотри.

Он указал на корпус танка. За ночь сварщики соединили борта, приварили лобовые листы. Максим обошёл конструкцию, проверил швы.

— Хорошо, — сказал он. — Качественно. А башня?

— Завтра будет. Сегодня заканчиваем корпус.

— Ты бы отдохнул.

— Успею, — отмахнулся Кошкин.

Максим оставил его и пошёл в третий цех. Воронцов уже был там, командовал разгрузкой.

— Слышал, новички сегодня прибудут, — сказал он.

— Слышал, — ответил Максим. — К обеду. Ты подготовился?

— Места распределил, инструмент приготовил. Ждём.

Максим вернулся в кабинет, сел писать утреннюю сводку. Козырев зашёл без стука.

— Егоров, через час пополнение будет на плацу. Идём?

— Идём, — ответил Максим.

На плацу уже построились новички, сто двадцать человек. Максим прошёлся вдоль строя, вглядывался в лица. Молодые парни, только что из училищ; пожилые мужики, пережившие гражданскую; несколько женщин, видимо учётчицы и кладовщицы. Все смотрели на него с надеждой и тревогой.

— Товарищи, — сказал Максим, — добро пожаловать на Красмаш. Здесь вы будете работать, учиться, а возможно, и жить. Завод теперь наш, и от каждого из вас зависит, как быстро мы дадим стране танки и прочую технику. Надеюсь на понимание и дисциплину.

Он повернулся к Козыреву.

— Распределяй по цехам. Инженеров ко мне в кабинет.

В кабинете собрались десять человек. Максим просмотрел их личные дела, спросил каждого о предыдущем месте работы, об опыте. Многие были толковыми, но никто не выделялся.

Последним вошёл мужчина лет сорока, высокий, сутулый, с умными, внимательными глазами. В деле было написано: 'Кравченко Алексей Иванович, 1898 года рождения, окончил Московское высшее техническое училище, кандидат технических наук. Работал на артиллерийском заводе в Ленинграде. Репрессирован не был.

— Кравченко? — переспросил Максим.

— Я, — ответил мужчина. Голос спокойный, твёрдый.

— Почему к нам?

— Прислали по распределению. Но я и сам хотел. О вас наслышан. Говорят, вы делаете танки.

— Делаем, — ответил Максим. — А ещё ракеты. Реактивные миномёты. Слышали о таких?

— Слышал. В Ленинграде пробовали, но до серии не дошло.

— У нас дойдёт. Вы готовы этим заниматься?

Кравченко внимательно посмотрел на Максима.

— Готов. Но я артиллерист. Ракеты это другая область.

— Научитесь. Я помогу.

Максим переглянулся с Козыревым. Тот кивнул.

— Кравченко, — сказал Максим, — с сегодняшнего дня вы мой помощник. Будете отвечать за четвёртый и пятый цеха. Это «Катюши». Пока там пусто, но через месяц должно закипеть. Вы меня поняли?

— Понял, — ответил Кравченко. — А что именно делать?

— Для начала надо вам внимательно изучить чертежи. Они у меня в сейфе. Потом подобрать команду. Инженеров, техников, рабочих. Потом наладить производство. Я вам помогу, но основную работу сделаете сами.

— Справлюсь, — твёрдо сказал Кравченко.

— Не сомневаюсь. Пошли, покажу ваше хозяйство.

Максим взял Кравченко и повёл в четвёртый цех. Тот шёл молча, оглядывал стены, потолки, бетонный пол.

— Здесь, — сказал Максим, останавливаясь у ворот. — Четвёртый и пятый цеха. Они соединены. Сейчас здесь нет ничего. Ни станков, ни людей, ни материала. Задача это создать производство реактивных миномётов с нуля. Срок три месяца. Но через один месяц здесь уже должно быть во всю движение.

— Три месяца? — переспросил Кравченко. — Этого мало.

— У нас нет другого времени, — ответил Максим. — Война в Европе. Гитлер не остановится. Мы должны успеть.

— Тогда нужны люди. Много людей. И станки.

— Люди будут. Станки тоже. Я договорился. Ваша задача организовать процесс.

Кравченко прошёлся по цеху, прикинул расстояния, подошёл к стене, постучал.

— Здесь нужны краны, — сказал он. — Мостовые. И вентиляция. Без неё работать с порохом опасно.

— Всё будет, — пообещал Максим. — Вы только пишите заявки.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Они вернулись в кабинет. Максим достал из сейфа папку с чертежами «Катюш», положил на стол.

— Вот, изучайте. Это опытные образцы. Часть доведена до ума, часть требует доработки. Вам нужно восстановить документацию, запустить производство, провести испытания.

Кравченко взял чертежи, вчитался. Глаза его загорелись.

— Интересная схема, — сказал он. — Кто автор?

— Лангемак и Костиков, — ответил Максим. — Их уже нет в живых. Но дело живёт.

— Жаль, — вздохнул Кравченко. — Талантливые были люди.

— Будут другие. Вы в том числе.

Они проговорили до вечера. Кравченко задавал вопросы, делал пометки, спорил. Максим отвечал, объяснял, иногда сам чертил наброски. К концу дня у нового помощника уже была готова программа действий.

— Завтра приступаю, — сказал он, собирая чертежи.

— Завтра, — согласился Максим. — А сейчас — отдыхать. Вас поселили в гостиницу?

— Да. Козырев распорядился.

— Хорошо. Завтра в восемь утра жду вас на заводе.

Кравченко ушёл, а Максим ещё долго сидел в кабинете. Думал о том, что ему повезло, новый человек оказался именно тем, кто нужен. Толковый, опытный, с головой на плечах. И не из робкого десятка.

Вечером он вернулся домой. Наталья накрыла на стол. За ужином он рассказал ей о новом помощнике, о том, как быстро тот вник в суть дела.

— Хорошо, что толковые люди попадаются, — сказала Наталья. — А то одни приспособленцы вокруг.

— Не все приспособленцы, — ответил Максим. — Многие хотят работать, но боятся.

— Боятся? Чего?

— Ежова. Сталина. Лагерей. Люди боятся выделяться из общей массы.

Наталья вздохнула, убрала посуду.

— Ты только береги себя, — сказала она.

— Берегу, — пообещал Максим.

Он поцеловал её, заглянул к спящим детям и вышел на крыльцо. Заводские трубы дымили. Ночная смена только начиналась.

Десятое сентября выдалось хмурым, с низкими тучами и мелким моросящим дождём. Максим проснулся затемно, ещё до рассвета, и долго лежал, глядя в потолок. Сегодня должен был прийти долгожданный груз, а именно десять 85-миллиметровых пушек для танков. Грабин, несмотря на занятость, сдержал слово. Максим знал, что это только первая партия, но даже она позволила бы вооружить первую десятку Т-34–85 и начать обучение экипажей.

Он встал, умылся ледяной водой, оделся. Наталья ещё спала, он старался не шуметь. На кухне оставил записку: «Ушёл на завод. Вернусь вечером». Вышел на крыльцо, дождь моросил, но был не холодным. Осень в Красноярске вступала в свои права.

Козырев, как всегда, ждал у ворот. Майор выглядел бодрым, несмотря на ранний час.

— Егоров, — сказал он, — пушки прибывают в девять утра на станцию. Я выделил два грузовика и кран. Поехали встречать.

— Еду, — ответил Максим.

Дорога до станции заняла полчаса. На перроне уже суетились грузчики, носильщики, редкие пассажиры. Поезд подали вовремя. Из теплушки выгрузили длинные деревянные ящики, обшитые железными полосами, с надписью «Осторожно, стекло». Максим подошёл, прочитал наклейку: «85-мм танковая пушка (серийная)». Десять ящиков. Ровно десять.

— Открываем, — сказал он рабочим.

Первый ящик вскрыли. Внутри, укрытая промасленной бумагой и древесной стружкой, лежала пушка: длинная, массивная, с дульным тормозом и сложным затвором. Максим провёл рукой по стволу, проверяя швы, заглянул в казённую часть, покрутил маховики наведения.

— Хороша, — выдохнул он. — Грузим. Только аккуратно, не повредите резьбу.

Пушки осторожно перенесли в грузовики, привязали тросами, обложили мешками с опилками. Колонна двинулась обратно на завод. Максим сидел в кабине головной машины, рядом с водителем, и не мог отвести взгляд от ящиков в кузове.

На заводе уже ждали. Кошкин, Воронцов, Кузьмин и несколько рабочих стояли у ворот, нетерпеливо переминаясь. Когда грузовики въехали на территорию, они окружили их, помогли разгрузить. Пушки перенесли в первый цех, установили рядом с танками.

— Сколько времени на установку? — спросил Максим.

— Первую — сегодня, — ответил Кошкин. — Остальные за неделю, как будут готовы корпуса танкна для них. Но еще нужно проверить каждую, отбалансировать.

— Проверяйте. Воронцов, ты помогаешь?

— Да, — ответил тот. — У меня в третьем цехе уже есть всё, чтобы ставить на сборочную линию.

— Что значит «всё»?

— Стапели, краны, инструмент. Я же говорил, собрал сборочный стенд.

Максим улыбнулся. Воронцов всегда был мастером на все руки. Если он сказал, значит, так и есть.

— Тогда не теряйте времени. Начинайте.

Первая пушка была установлена к обеду. Кошкин лично руководил процессом: подъём, установка в башню, крепление цапф, подключение противооткатных устройств. Максим стоял рядом, следил, иногда подавал команды.

— Левее, — кричал Кошкин. — Чуть левее. Так. Опускай.

Кран медленно опускал пушку в башню. Рабочие направляли её, проверяли, чтобы цапфы вошли в гнёзда.

— Есть, — сказал Кошкин. — Теперь — фиксация.

Максим залез внутрь башни, проверил крепления. Всё было на месте.

— Заводи, — сказал он Петру, механику-водителю.

Двигатель заурчал, танк дрожал. Максим вылез, осмотрел башню снаружи.

— Всё в порядке, — сказал он. — Теперь — стрельбы.

— Когда? — спросил Кошкин.

— Завтра. Отвезём на полигон, проверим. Если всё нормально, то продолжаем дальше.

Пока в первом цехе заканчивали с первой пушкой, во втором и третьем кипела работа. Второй и третий корпуса танков уже стояли на стапелях. Степанов и Ковалёв командовали своими бригадами, сварщики работали без передышки. Искры летели во все стороны, пахло очень сильно металлом.

— Степанов, — крикнул Максим, проходя мимо. — Как успехи?

— Днище готово, — ответил тот, вытирая пот. — Завтра начнём борта.

— А Ковалёв?

— Он уже борт варит. Быстрее меня, но качество хуже. Я ему сказал, чтобы не спешил.

— Правильно. Качество это главное.

Максим прошёл в третий цех. Там, действительно, был собран стенд для танка. Воронцов организовал сборочную линию из старых стапелей и новых конвейеров. Детали подавались прямо к месту сборки, рабочие не бегали, а стояли на своих местах.

— Воронцов, — сказал Максим, — ты волшебник.

— Нет, — усмехнулся тот. — Просто старый опыт. Я на «Красном Сормове» такую линию видел. Вот и повторил.

— А пушки? Они тоже будут сюда поступать?

— Да. После того как Кошкин проверит, отправляем во второй цех.

К вечеру Максим прошёл в четвёртый цех. Там Кравченко заканчивал установку последнего станка. Электрики наконец подключили свет, и цех засиял.

— Алексей Иванович, — сказал Максим, — принимаю работу.

— Принимайте, — ответил Кравченко. — Завтра начнём пробную обработку деталей.

— А пороховые шашки?

— Всё готово. Пятый цех перегородили, вентиляцию поставили. Можно начинать.

— Тогда завтра же и начнём. Я сам приду.

Кравченко кивнул.

Максим вернулся в кабинет, сел писать отчёт. Цифры, факты, планы. К вечеру он устал, но было приятное чувство сделанного.

Дома его ждал ужин. Наталья накрыла стол, дети уже спали.

— Как дела? — спросила она.

— Всё идёт, — ответил Максим. — Танки, «Катюши», станки.

— Ты не переутомляйся.

— Не буду, — пообещал он.

Он поел, выпил чай и лёг спать. Завтра предстоял новый день.

Утро тринадцатого сентября выдалось ясным, но холодным. Максим проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Открыл глаза, а над ним стоял Козырев, уже одетый, с кружкой горячего чая.

— Вставай, Егоров. Солнце уже высоко. Сегодня большой день.

Максим сел на нарах, потёр лицо. За окном палатки действительно светило солнце, но воздух был студёным.

— Сколько времени? — спросил он.

— Семь. Завтрак готов. Поешь и на полигон.

Он встал, умылся из фляги, натянул комбинезон и вышел. На улице уже кипела жизнь. Солдаты таскали ящики со снарядами, Соболев и Дроздов размечали мишенное поле, Кузьмин возился с инструментом у ангара. Кошкин стоял у танка, протирал броню ветошью.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя.

— Доброе, — ответил Кошкин. — Мы уже готовы к испытаниям.

— Тогда начинаем.

За завтраком, как обычно, была каша с тушёнкой и сладкий чай. Максим жевал быстро, мысли были о предстоящем дне. Сегодня первый серийный Т-34–85 должен был пройти боевые испытания. Всё, что они строили, всё, ради чего работали дни и ночи, должно было сейчас подтвердиться или опровергнуться.

После завтрака Максим собрал всех у ангара.

— Товарищи, — сказал он, — сегодня первый боевой выстрел серийного танка. Стрелять будем с места и с ходу, по неподвижным и движущимся мишеням. Задача: поразить цели, зафиксировать отклонения, доложить. Вопросы?

— Нет, — ответил Кошкин.

— Тогда по местам.

Экипаж занял позиции. Максим поднялся в башню, сел на место командира, проверил связь с наводчиком через переговорное устройство. Наводчиком был Соколов он уже хорошо освоил прицел. Пётр за рычагами, Иванов заряжающий.

— Пётр, заводи.

Двигатель заурчал, танк вздрогнул. Максим дал команду:

— Соколов, мишень пятьсот метров. Цель макет танка, центр. Огонь по готовности!

— Цель вижу, — ответил Соколов. — Навожу.

Он крутил маховики, пушка медленно поднималась, поворачивалась. Прошло несколько секунд.

— Готов.

— Огонь.

Грохот выстрела был оглушительным. Танк дёрнулся, из пушки вырвался сноп пламени. Снаряд ушёл вдаль, и через мгновение на мишенном поле взметнулся столб земли.

— Попадание! — доложил Соколов.

— Отлично, — сказал Максим. — Следующий.

Стрельбы продолжались несколько часов. Отстреляли двадцать снарядов по разным мишеням (помимо привезенных снарядов имелись в наличие и на полигоне). Результаты были отличными кучность попаданий в пределах допустимого, бронепробиваемость на уровне расчётной.

— Теперь движение, — сказал Максим. — Пётр, скорость двадцать километров в час. Соколов, цель танк на пятьсот метров. Огонь по готовности.

Танк двинулся. Пыль поднималась, двигатель ревел. Соколов крутил маховики, пытаясь удержать прицел на цели.

— Огонь!

Выстрел. Снаряд попал точно в центр.

— Отлично, — сказал Максим. — Ещё.

До обеда отстреляли ещё двадцать снарядов на ходу. Попаданий было пятнадцать, отличный результат.

— А теперь, — сказал Максим, — проверим ремонтопригодность.

— То есть? — спросил Кошкин.

— Имитируем поломку. Нужно понять, как быстро мы можем починить танк в полевых условиях.

— Какую поломку?

— Например, слетевшую гусеницу.

— Жёстко, — усмехнулся Кошкин.

— Но реалистично.

Максим распорядился снять одну гусеницу. Рабочие начали работу, потом остановились.

— Засекайте время, — сказал он.

Ремонт занял два часа. Рабочие, привыкшие к заводским условиям, в поле работали медленнее. Но к концу второго часа гусеница была установлена, танк готов к движению.

— Молодцы, — сказал Максим. — Но надо быстрее. В бою два часа это непозволительная вечность.

— Тренироваться нужно, — ответил Кошкин.

— Будем тренироваться. На полигоне и в училище.

Он подошёл к Козыреву.

— Ну что, майор, — спросил он, — как тебе?

— Впечатляет, — ответил тот. — Танк просто зверь. А ремонт? Два часа конечно многовато, но для первого раза нормально.

— Учиться будем.

К вечеру, когда солнце начало садиться, Максим собрал всех у ангара. Подвёл итоги.

— Танк показал себя отлично, — сказал он. — Стрельба точная, ходовая надёжная. Ремонт, ну есть над чем работать. Но в целом мы готовы к серии.

На следующее утро Максим и Козырев встретились с военными инженерами. Обсуждали план танкового училища при полигоне. Приехали два полковника из Москвы, специалисты по строительству военных объектов.

— Товарищ Егоров, — сказал один из них, — у нас есть типовой проект. Казармы на двести человек, классы, столовые, мастерские.

— Маловато, — ответил Максим. — Нам нужно на пятьсот. И не просто казармы, а учебный полигон для стрельб и вождения.

— Это дорого.

— Война дороже.

Полковник вздохнул, но спорить не стал.

— У вас есть конкретные требования?

— Да. Во-первых, танкодром это для обучения вождению. С разными рельефами: песок, глина, камни, подъёмы, спуски. Во-вторых, стрельбище для тренировки экипажей. И наблюдательные вышки. В-третьих, ремонтные мастерские для обучения техников.

— И сколько времени вы даёте?

— До весны. К маю всё должно быть готово.

— Это нереально.

— Реально, — твёрдо сказал Максим. — У нас есть техника, люди и поддержка товарища Сталина.

Споры продолжались два дня. Максим и инженеры обсуждали каждый объект: расположение казарм, размеры классов, количество мишеней на стрельбище. К вечеру второго дня план был утверждён.

— Договорились, — сказал полковник. — Будем строить.

— Быстро, — добавил Максим.

— Постараемся.

Козырев, присутствовавший на всех переговорах, кивнул.

— А утверждение в Москве я беру на себя, — сказал он. — Завтра же свяжусь с товарищем Берии.

— Хорошо, — ответил Максим. — Ждём.

Они вышли из штабного домика. Солнце садилось, заводские трубы дымили вдалеке.

— Ну что, Егоров, — сказал Козырев, — кажется, мы справились.

— Пока нет, — ответил Максим. — Но мы на правильном пути.

Переночевали на полигоне.

Утром Максим сел в машину, Козырев за руль.

Возвращение в Красноярск состоялось утром пятнадцатого сентября. Максим сидел в кабине рядом с Козыревым и смотрел на знакомые улицы, на дымящие трубы, на редких прохожих, которые уже спешили по своим делам. Всё было как всегда, и в то же время всё изменилось. Полигон показал, что танк готов, что серийное производство можно наращивать, что время работает на них.

— Куда тебя? — спросил Козырев, не глядя.

— Домой, — ответил Максим. — На два часа. К Наташе, к детям. Ты как?

— На завод. Работы много.

— Я потом подойду.

Машина остановилась у крыльца. Максим выпрыгнул, не прощаясь, и побежал к дому. Наталья, услышав шаги, уже открывала дверь.

— Максим! — она бросилась к нему.

— Я на два часа, — сказал он, обнимая её. — Потом на завод.

— Мы соскучились, — ответила она.

Дети выбежали из комнаты. Ванятка повис на отце, Лариса прижалась к ноге.

— Папа, ты привёз что-то? — спросил мальчик.

— Не привёз, — ответил Максим, — но скоро привезу много интересного.

— Танк?

— Танки, сынок. Много танков.

Он посадил детей на колени, рассказал им про полигон, про ночной выезд, про стрельбы. Наталья накрыла на стол, быстро, но сытно. Максим поел, выпил чаю, поцеловал всех и вышел.

— Ты когда вернёшься? — спросила она.

— Вечером. Как штык.

Он быстро прошёл к заводу. Проходная встретила его тем же охранником, который теперь козырял, как старому знакомому.

— С возвращением, товарищ Егоров.

— Спасибо.

Максим направился в первый цех. Кошкин (вернувшийся на день раньше Максима) встретил его у ворот, сияя.

— Егоров! Смотри!

Он показал на стапели. Там стояли четыре танка. Полностью готовые, с пушками, с ходовой, с башнями. Четыре машины, готовые к отправке на полигон.

— Четыре! — сказал Кошкин. — За столь короткое время.

— Молодцы, — ответил Максим, обходя машины. — Качество?

— Проверял каждую. Всё в норме.

— Тогда слушай задачу. Перегоните их во второй цех. Там они будут ждать отправки.

— Отправки? Куда?

— На полигон. Но теперь не по одной машине, а колоннами. По пять танков. Там проверка, обкатка, стрельбы. Потом на рельсы и на Урал.

— На Урал? — удивился Кошкин. — Зачем?

— Там построен специальный подземный ангар. Тайный и секретный. Мы будем накапливать там танки. Чтобы враг не знал, сколько их у нас на самом деле.

Кошкин задумался.

— А кто будет их туда перегонять?

— Специальные бригады. Мы подготовим механиков-водителей. А там по железной дороге. Пока мы будем здесь клепать машины, там будет собираться армада.

— Когда начинать?

— Сегодня. Сформируй первую колонну из четырёх машин, которые уже готовы. Я подключу Козырева для сопровождения, пятым будет 57.

— Понял.

Максим вышел из первого цеха и направился в третий. Воронцов стоял у сборочной линии, возился с двигателем второго танка 57-го калибра.

— Егоров! — крикнул он. — Смотри, второй закладываем.

— Показывай.

Воронцов подвёл его к стапелю. Там лежало днище будущего истребителя танков. Рядом были сварщики, сборщики, уже готовые начать.

— Когда будет готов? — спросил Максим.

— Очень скоро, — ответил Воронцов. — Если пушки придут.

— Придут. Грабин обещал большую партию. На днях ждём.

— А их куда?

— На Урал. В подземный ангар. Только это между мной и тобой.

— Много их будет?

— Сотня, больше. Для особых случаев.

Воронцов кивнул.

Максим оставил его и пошёл в восьмой цех. Там Соколов уже собирал материалы для работы с Лосевым. На столе лежали схемы, детали, книги.

— Алексей, — сказал Максим, — как продвигается?

— Пока жду, — ответил Соколов. — Лосев прибудет через три дня.

— Подготовь всё. Мы должны сделать связь будущего.

— Сделаем, — твёрдо сказал Соколов.

Максим вернулся в кабинет, сел писать отчёт для Москвы. Сталин просил докладывать раз в месяц, но Максим решил не тянуть как и раньше. Коротко, по делу: четыре танка готовы, один на полигоне, ещё четыре в работе, второй 57-й заложен, ожидаются пушки, строим училище, ждём Лосева.

Козырев зашёл без стука.

— Егоров, — сказал он, — танки готовятся на Урал?

— Готовятся, — ответил Максим. — Мы должны накапливать технику. Врагу не нужно знать, сколько у нас танков. Поэтому все туда и часть на полигон для обучения.

Вечером он вернулся домой. Наталья ждала с ужином. Дети уже спали.

— Как дела? — спросила она.

— Всё идёт, — ответил Максим. — Танки, «Катюши», связь.

— Ты не переутомляйся.

— Не буду, — пообещал он.

Он поел, выпил чай и лёг спать. Завтра предстоял новый день.

Пятое октября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось ясным, но холодным. Максим пришёл на завод затемно, как обычно, и первым делом направился в первый цех. Кошкин уже был на месте, командовал разгрузкой бронелистов. У стапелей стояли четыре готовых танка, пятый заканчивали, а на соседнем стапеле уже лежали детали десятого корпуса.

— Егоров! — крикнул Кошкин, увидев его. — Смотри, десятый закладываем!

— Десятый? — переспросил Максим, подходя ближе. — А я думал, только девятый.

— Девятый вчера закончили. Сегодня уже юбилейный десятый. Темп наращиваем. Работаем в три смены, люди не жалуются.

Максим обошёл стапель, проверил сварку, крепления. Всё было сделано качественно.

— Молодцы, — сказал он. — Готовы четыре готовых танка перегнать?

— да, готовы и ждут отправки.

— Сегодня перегоняем их во второй цех. Завтра у нас погрузка на платформы.

— А на Урал когда?

— Послезавтра. Ночью, чтобы никто не видел.

Кошкин кивнул и повернулся к рабочим.

— Слышали, товарищи? Четыре машины во второй цех! Начинаем перегонку!

Рабочие засуетились. Крановщики подняли машины, переставили их на тележки, повезли по цеху. Максим шёл следом, проверял, чтобы ничего не повредили. Во втором цехе их встретил Федотыч, уже приготовивший места для хранения.

— Сергеич! — крикнул он. — Куда ставить?

— В ряд, — ответил Максим. — Чтобы можно было подогнать платформы.

— Понял.

Танки установили в ряд, закрепили тросами, накрыли брезентом. Максим обошёл их, проверил каждое крепление.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь у нас погрузка завтра.

К вечеру пришёл Козырев.

— Егоров, — сказал он, — я договорился с железной дорогой. Платформы будут завтра как и договаривались с тобой.

— А маскировка? — спросил Максим.

— Всё готово. Танки укроем брезентом, сверху положим доски, чтобы выглядело как лес.

— Хитро.

— Иначе нельзя.

На следующее утро, шестого октября, платформы подали к цеху. Максим лично руководил погрузкой. Танки поднимали кранами, ставили на платформы, крепили цепями. Каждая машина была укрыта брезентом, сверху набросаны доски и ветки.

— Смотри, чтобы не болтались, — сказал он рабочим. — Если сдвинутся, могут повредить друг друга.

— Не сдвинутся, — ответил бригадир. — Крепим намертво.

К полудню всё было готово. Четыре танка, четыре платформы, паровоз впереди. Козырев подошёл к Максиму.

— Эшелон готов. Отправка точно в полночь. Сопровождение десять человек охраны.

— А документы? — спросил Максим.

— Всё в порядке. Груз оформлен как стройматериал для армии.

— А если проверка?

— Проверка будет. Я уже подготовил людей.

В полночь поезд тронулся. Максим стоял на перроне, смотрел, как уходят в ночь платформы с танками. В голове крутились цифры: четыре машины, четыре тысячи километров до Урала, там у нас подземный ангар, где они будут ждать своего часа. Он знал, что через месяц отправится вторая партия, потом третья, и так будет продолжаться до самой войны.

Козырев подошёл сзади.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — ещё четыре на Урале.

— Ещё четыре, — повторил Максим. — Но нам нужно больше. Нам нужны сотни.

— Будут. Работаем.

Они постояли молча, глядя в темноту. Поезд уже скрылся за горизонтом.

— Пойдём, — сказал Козырев. — Завтра трудный день.

Максим вернулся на завод. Первый цех гудел. Кошкин уже закладывал одиннадцатый корпус.

— Егоров! — крикнул он. — Видишь? Не останавливаемся!

— Молодцы, — ответил Максим. — Так держать темп.

Он прошёл в кабинет, сел писать отчёт. Цифры, факты, планы. Всё шло по плану.

Десятое октября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось пасмурным, с низкими тучами, которые обещали снег. Максим пришёл на завод затемно, как обычно, и первым делом направился в первый цех. Кошкин встретил его у ворот.

— Егоров, — сказал он, — одиннадцатый корпус заложен, двенадцатый начинаем завтра. Работаем без остановки.

— Хорошо, — ответил Максим. — А пушки? Грабин обещал ещё партию.

— Вчера пришло двадцать пять штук. Устанавливаем.

— Отлично. Продолжайте в том же темпе.

Он быстро обошёл цех, проверил сварку, крепления, качество сборки. Всё было на уровне. Рабочие работали слаженно, без суеты. Максим похвалил Кошкина и направился в третий цех.

Воронцов уже запустил четвертый танк 57-го калибра. Тот стоял на сборочной линии, готовый к установке пушки.

— Егоров, — сказал Воронцов, — четвертый почти готов. Завтра ставим пушку.

— А первые три где?

— Отправили на полигон. Испытания показали отличные результаты.

— Тогда делай пятый.

— Уже заложен.

Максим одобрительно кивнул и вышел. Максим подумал, так занят другими проектами, что уже не успеваю следить за производством танков…

Теперь самое важное это четвёртый цех, «Катюши». Он направился туда, чувствуя лёгкое напряжение. Кравченко работал над реактивными миномётами уже больше месяца, но до готового образца было далеко.

В четвёртом цехе было шумно. Работали станки, люди сновали между ними. Кравченко стоял у верстака, склонившись над чертежом. Увидев Максима, он выпрямился.

— Товарищ Егоров, — сказал он, — есть что показать.

— Показывай.

Кравченко подвёл его к пусковой установке. Она стояла на шасси грузовика, с шестнадцатью направляющими, готовыми к залпу.

— Вот, — сказал он. — Первый образец. Собрали, проверили механику. Направляющие работают, поворотный механизм тоже в норме. Но есть проблема.

— Какая?

— Пороховые шашки. Мы испытали несколько составов, но горение нестабильное. Снаряд летит, но дальность меньше расчётной, и кучность оставляет желать лучшего.

Максим подошёл ближе, осмотрел направляющие, проверил крепления.

— А если изменить форму сопла? — спросил он, вспоминая что-то из будущего.

— Пробовали, — ответил Кравченко. — Не помогает. Нужен другой порох. Более стабильный.

— Где его взять?

— В Ленинграде. Я слышал, там есть лаборатория, которая работает над твёрдым топливом. Но связываться с ними сложно.

Максим задумался.

— Я поговорю с Козыревым. Он организует доставку. А пока работайте над тем, что есть.

— Работаем, — ответил Кравченко. — Но времени нужно много.

— У нас есть время, — сказал Максим. — До весны.

Он обошёл цех, проверил другие участки. Рядом с пусковой установкой стояли готовые направляющие, на стеллажах лежали корпуса снарядов. Работа шла, хоть и медленно.

— Алексей Иванович, — сказал Максим, возвращаясь к Кравченко, — давайте, пока вы ждёте порох, отрабатывайте механику. Чтобы, когда топливо приедет, мы могли сразу запустить серию.

— Понял, — ответил тот.

Максим пробыл в четвёртом цехе до вечера. Он помогал Кравченко с расчётами, проверял чертежи, иногда сам брался за инструмент. К концу дня они собрали второй образец направляющей, но проблема с порохом оставалась.

— Завтра выезжаем на полигон, — сказал Максим. — Испытаем то, что есть. Хотя бы механику проверим.

На следующее утро, одиннадцатого октября, Максим и Кравченко выехали на полигон. С ними была группа техников и грузовик с пусковой установкой. На месте они развернули её, зарядили учебными снарядами.

— Первый залп, — скомандовал Максим.

Кравченко нажал кнопку. Снаряды один за другим сорвались с направляющих, но летели неровно, некоторые падали раньше времени. Разброс был слишком большим.

— Не то, — сказал Максим, глядя на результаты.

— Не то, — повторил Кравченко. — Надо менять порох.

Они вернулись на завод. Максим пошёл к Козыреву.

— Мне нужен контакт с Ленинградом, — сказал он. — Там есть лаборатория, которая работает над твёрдым топливом. Надо связаться с ними, заказать партию.

— Я позвоню, — ответил Козырев. — Но обещать не могу.

— Обещай, — твёрдо сказал Максим. — От этого зависит оружие, которое спасёт тысячи жизней.

Козырев вздохнул, взял трубку.

Вечером Максим вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Работа, — ответил он. — «Катюши» пока не готовы.

— А когда будут?

— Когда привезут порох. Или когда мы сами его сделаем.

— Ты справишься.

— Я знаю.

Он поел, выпил чай и лёг спать. Завтра предстоял новый день. Тяжела жизнь нового управленца…

Двенадцатое октября. Утро. Максим проснулся затемно, ещё до рассвета, и долго лежал, глядя в потолок. Осень вступала в свои права, за окном было темно, холодно, где-то вдалеке уже слышался гул заводских труб. Он встал, умылся ледяной водой, оделся. На кухне Наталья хлопотала у плиты, ставила чайник.

— Ты сегодня рано, — сказала она, обернувшись.

— Работы много, — ответил Максим, садясь за стол. — «Катюши» почти готовы, но надо дожать. Плюс Кошкин просил помощи с катками.

— А дети?

— Дети спят. Пусть спят.

Он быстро позавтракал, выпил чаю, поцеловал Наталью и вышел. Утро было морозным, на траве лежал иней. Максим зашагал к заводу, вдыхая холодный воздух. Завод уже жил своей жизнью: дымили трубы, гудели лебёдки, перекликались рабочие.

Первым делом он направился в первый цех. Кошкин стоял у стапеля, командовал сваркой двенадцатого корпуса. Увидев Максима, он подошёл.

— Егоров, — сказал он, — двенадцатый закладываем. Тринадцатый начинаем завтра. Темп хороший.

— А резина? — спросил Максим. — Бандажи для катков?

— Проблема, — вздохнул Кошкин. — Пришла партия, но половина бракованная. Резина трескается, не держит нагрузку. Придётся возвращать.

— Свяжись с Козыревым. Пусть звонит в Москву. Нам нужны качественные бандажи.

— Понял.

Максим обошёл цех, проверил сварку, крепления. Всё было в порядке. Очередной танк 57-го калибра уже стоял на выходе, готовый к отправке на полигон.

— Его сегодня? — спросил он.

— Да, — ответил Кошкин. — Воронцов уже готовит.

— Хорошо.

Он вышел из первого цеха и направился в восьмой. Там Соколов и Лосев уже работали. На столе лежал готовый макет радиостанции, такой компактный, с антенной и блоком питания.

— Товарищ Егоров, — сказал Соколов, увидев его, — мы закончили. Связь на два километра вообще чистая, без помех.

— Проверяли?

— Проверяли. Вчера вечером. Два километра, голос слышно отчётливо.

Максим подошёл, осмотрел макет. Всё было аккуратно, надёжно.

— Запускайте первую партию, — сказал он. — Десять штук. На следующей неделе установим на танки.

— Сделаем, — ответил Соколов.

Максим оставил их и направился в четвёртый цех. Там Кравченко склонился над чертежами новой направляющей.

— Алексей Иванович, — сказал Максим, — как дела?

— Направляющие готовы, — ответил тот. — Конструкция улучшена. Разброс должен быть меньше.

— А порох?

— Козырев сообщил, что из Ленинграда отправлен. Будет через три дня.

— Хорошо. Тогда ждём.

Максим задержался в четвёртом цехе до обеда, помогая Кравченко с расчётами. К концу дня они подготовили всё для приёма груза.

Вечером Максим зашёл в кабинет, сел писать отчёт. В дверь постучали. Вошёл Козырев.

— Егоров, — сказал он, — есть новости. Берия интересуется «Катюшами». Спрашивает, когда будут готовы.

— Через неделю, — ответил Максим. — Как только приедет порох, проведём испытания.

— Он хочет быть уверен, что это не пустая трата ресурсов.

— Скажи ему, что это не пустая трата. Это оружие, которое спасёт тысячи жизней.

Козырев кивнул и вышел.

Четырнадцатое октября. Утро. Максим стоял на станции, ждал вагон с порохом. Поезд прибыл вовремя. Из теплушки выгрузили огромное количество ящиков, обшитых железными полосами.

— Принимайте, — сказал проводник.

Максим открыл один ящик, проверил содержимое. Порох выглядел качественным, таким однородным, сухим.

— Грузим, — сказал он рабочим.

Ящики перевезли в четвёртый цех. Кравченко, увидев их, засиял.

— Наконец-то, — сказал он. — Теперь можно начинать.

В тот же день они приступили к снаряжению первой партии снарядов. Работали до вечера, не отвлекаясь. К концу дня было готово десять снарядов.

— Завтра едем на полигон, — сказал Максим.

— Ночью? — спросил Кравченко.

— Ночью. Чтобы никто не видел.

В десять вечера колонна выехала с территории завода. Впереди грузовик с солдатами, за ним пусковая установка на шасси грузовика, следом ещё один грузовик с запасными частями и ящиками со снарядами. Максим сидел в кабине головной машины, рядом с Кравченко.

— Волнуешься? — спросил он.

— Есть немного, — признался Кравченко. — Слишком многое зависит от этого залпа.

— Всё будет хорошо, — ответил Максим. — Мы проверили всё, что могли.

Полигон встретил их темнотой и холодом. Ветер гулял по полю, где уже были установлены мишени. Солдаты развернули пусковую, зарядили снаряды.

— Готовы? — спросил Максим.

— Готовы, — ответил Кравченко.

Максим подошёл к пульту управления, нажал кнопку. Земля вздрогнула и первый снаряд сорвался с направляющей. За ним второй, третий, четвёртый. В небо ушли огненные хвосты, через несколько секунд вдалеке вспыхнули зарева.

— Попадание! — крикнул кто-то.

Второй залп. Снова вспышки, снова гул. Третий, но один снаряд заклинило в направляющей.

— Стоп, — сказал Максим. — Проверьте.

Кравченко подошёл, осмотрел направляющую.

— Заедание, — сказал он. — Механизм подачи не доработан.

— Исправим, — ответил Максим. — А в целом вполне отлично. Дальность пять километров, разброс минимальный.

Они вернулись в Красноярск под утро пятнадцатого октября. Максим зашёл к Козыреву.

— «Катюши» работают, — сказал он. — Есть мелкая заминка, но мы её исправим.

— Когда будет серия? — спросил Козырев.

— Через месяц. Первые двадцать установок будем делать одновременно.

— Берия будет доволен.

Максим вышел от Козырева и направился домой. Наталья уже ждала с завтраком. Дети сидели за столом, Ванятка читал книжку, Лариса рисовала.

— Ты сегодня рано, — сказала Наталья.

— Испытания прошли успешно, — ответил Максим. — «Катюши» готовы.

— Ты доволен?

— Очень.

Он сел за стол, поел, выпил чай. Ванятка подбежал к нему.

— Папа, а когда ты покажешь мне танк?

— Когда вырастешь, — ответил Максим. — Обязательно покажу. Сколько раз я ему это уже сказал…

Он поцеловал детей, обнял Наталью и вышел на крыльцо. Заводские трубы дымили, день начинался.

Середина октября выдалась сухой и холодной. Максим, вернувшись с полигона после успешных испытаний «Катюш», чувствовал прилив сил, но и новую тяжесть на плечах. Опытный образец работал это конечно была победа. Но он знал, что за первой ласточкой должна последовать стая. Одно орудие войну не выиграет. Нужны были тысячи снарядов.

Едва переступив порог своего кабинета, Максим застал там Козырева. Майор сидел за столом, перебирая бумаги, и вид у него был озабоченный.

— Егоров, — сказал он, поднимая голову, — у меня для тебя новости. И хорошие, и хлопотные.

— Давай сначала хорошие, — ответил Максим, садясь напротив.

— Твои чертежи реактивных снарядов М-13 приняты. — Козырев выдержал паузу и, достав из портфеля запечатанный пакет, положил его на стол. — Москва дала «добро». Государственная комиссия признала разработку перспективной.

Максим перевел дух. Это было то, чего он ждал.

— Но это ещё не всё, — продолжил Козырев. — Комитет обороны принял решение, что снаряды и их корпуса будут производиться не только у нас, но и на других заводах.

Максим нахмурился. С одной стороны, это было правильно, чем больше заводов, тем больше снарядов. С другой, он знал, как трудно будет контролировать качество и соблюдение технологии на незнакомых площадках.

— И на каких же? — спросил он.

Козырев развернул перед ним список, исписанный мелким, казённым почерком. Максим пробежал по нему глазами, и сердце его забилось чаще. Цифры и названия говорили о многом: о масштабе, который он сам, возможно, не до конца осознавал.

— Воронежский завод имени Коминтерна, — начал перечислять Козырев, загибая пальцы. — Московский «Компрессор». Завод имени Ленина в Москве теперь головное предприятие по снарядам. Завод имени Карла Маркса в Ленинграде. И ещё больше десятка предприятий по всей стране, а именно на Урале, в Сибири, на Дальнем Востоке. Всего двадцать заводов из пяти наркоматов. Даже «Красная заря» в Ленинграде подключается.

Максим ошеломлённо смотрел на список. Каждое название было как удар. Заводы, которые ещё вчера выпускали станки, тракторы и мирную продукцию, завтра должны были начать штамповать смерть.

— Наша документация уходит на все эти предприятия, — продолжал Козырев, словно читая его мысли. — Технология, чертежи, допуски, составы пороховых шашек. Всё, что мы наработали с Кравченко, теперь будет тиражироваться по всей стране.

Максим откинулся на спинку стула. Масштаб был колоссальным. Это означало, что уже к концу года первые корпуса снарядов М-13 пойдут с конвейеров Воронежа, Москвы и Ленинграда. А к весне сорокового года тысячами.

— И кто будет контролировать качество? — спросил он, глядя на Козырева.

— Это как раз и есть твоя новая задача, — ответил Козырев. — Берия сказал, что ты главный конструктор, тебе и отвечать. Придётся ездить по заводам, проверять, подсказывать. Либо отправлять своих людей.

— Моих людей у меня нет, — усмехнулся Максим. — Все нарасхват.

— Будут. Я дам тебе группу контроля человек десять. Инженеры с допуском. Они будут мотаться по стране, сверять чертежи и технологию на местах.

Максим задумался. Десять человек это капля в море. Но другого выхода не было.

— Начнём с Воронежа, — решил он. — Это ближе всего к линии фронта, если что. Пусть отправят в первую очередь чертежи, а я вышлю туда своего человека. Кравченко? Он уже вник в тему.

— Кравченко не могу, — покачал головой Козырев. — Ему здесь «Катюши» доводить до ума.

— Тогда Соколова. Он разбирается в документации. И связист, и технолог.

— Договорились.

На следующее утро Максим провёл совещание в четвёртом цехе. Кравченко, Соколов, Кошкин и Воронцов стояли вокруг чертёжного стола, на котором была разложена карта страны с отмеченными заводами.

— Товарищи, — начал Максим, — Москва приняла решение о массовом производстве реактивных снарядов. Нашу документацию разослали на двадцать заводов. Мы должны быть уверены, что везде будут делать качественно.

— А если где-то напортачат? — спросил Воронцов.

— Тогда мы поедем и переделаем. Либо научим, как надо. Наша задача не дать браку пойти в армию. От этого зависят жизни людей.

— А как же наш цех? — спросил Кравченко. — Мы ведь тоже должны выпускать снаряды?

— Должны, — ответил Максим. — Но теперь нас как часть большой системы. Мы будем не единственным производителем, а одним из многих. Но зато мы останемся центром разработки. Если на каком-то заводе возникнет проблема, то её будут решать здесь.

— Так у нас КБ получается? — улыбнулся Соколов.

— Именно, — кивнул Максим. — Конструкторское бюро и центр координации.

Он подошёл к карте и обвёл пальцем несколько точек.

— Первая партия чертежей уходит в Воронеж, на завод Коминтерна. Там уже начали перестраивать цеха. Наша задача это проверить их готовность и дать рекомендации. Соколов, поедешь ты. Бери с собой пакет документации и двух помощников.

— А если они скажут, что не успевают? — спросил Соколов.

— Тогда поможешь им успеть. На месте будешь работать с их технологами, пока не запустят линию. Москва дала нам полномочия.

Соколов кивнул. В его глазах читалась решимость.

— Хорошо. Я готов.

Вечером Максим и Кравченко остались в цехе. За окнами уже стемнело, но в помещении горели лампы. Они сидели за столом, перебирая чертежи.

— Странное чувство, — сказал Кравченко, откидываясь на спинку стула. — Мы тут бились над одним образцом, а теперь он уйдёт на десятки заводов. И станет оружием, о котором никто не знает.

— Пока не знает, — поправил Максим. — Потом узнают. Когда ударят по врагу. И тогда враг поймёт, что значит советская промышленность.

— А мы?

— А мы будем делать следующее. У нас есть задел, снаряды М-13. Но нужно улучшать дальность, кучность, мощность. И делать новые типы: зажигательные, дымовые, бронебойные. И для других калибров, например, 82-мм. Работы непочатый край.

Кравченко улыбнулся.

— Вот это по-нашему.

На следующий день Соколов уехал в Воронеж. Максим провожал его на вокзале. Поезд уходил на запад, в сторону фронта, который пока ещё был далёк, но с каждым днём приближался.

— Будь осторожен, — сказал Максим. — Если что, то телеграфируй. Я приеду.

— Не беспокойтесь, товарищ Егоров, — ответил Соколов. — Я справлюсь.

Поезд тронулся. Максим стоял на перроне, смотрел вслед уходящим вагонам. В руке он держал телеграмму, только что полученную из Москвы: «Чертежи утверждены. Приступайте к массовому выпуску. Ждём результаты».

Он убрал бумагу в карман и пошёл обратно на завод. Работа только начиналась.

А в Европе всё ещё шла война, точнее собирались войска для нападения на СССР.

Максим сидел в своём кабинете уже третий час, перебирая старые папки с документами, которые Козырев принёс ещё на прошлой неделе. За окном смеркалось, и холодный октябрьский вечер опускался на заводские корпуса. На столе перед ним лежали листы, испещрённые чертежами и расчётами это был проект противотанкового ружья Рукавишникова, в будущем закрытый постановлением маршала Кулика в 1940 году. Максим откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Перед его внутренним взором поплыли картины, которые он знал не понаслышке, а из того, что когда-то читал и изучал в другой жизни, в другом времени. Статьи, мемуары, книги, всё это всплывало в памяти, как старая киноплёнка, которую крутят на проекторе. Лето 1941 года. Пехота в окопах. Танки Гудериана, катящиеся на восток. И беспомощность солдат, которые могли противопоставить броне только бутылки с горючей смесью да связки гранат.

Максим представил себя на месте того пехотинца. Узкий, наспех отрытый окоп в суглинке. Земля мелко дрожит от работы двигателей. Воздух это не воздух, а взвесь из пыли, пота и тошнотворно-сладкого запаха горелого металла. Где-то совсем рядом, лязгая траками, надвигается серый силуэт немецкого танка. И в руках связка гранат, до которых нужно ещё добросить, или бутылка с зажигательной смесью, горлышко которой заткнуто промасленной тряпкой. Он, живой человек из плоти и крови, должен подпустить эту ревущую махину на двадцать пять метров, чтобы просто попытаться что-то сделать.

Это была главная трагедия первых месяцев войны, и Максим знал это так же точно, как то, что дважды два равно четыре. Артиллерия разбита или отступает в тылы. Авиация выжжена на аэродромах. А пехота остаётся один на один со сталью. И в этом аду, в этом отчаянии, произошло то, что историки позже назовут чудом советской мобилизационной экономики, по личному приказу Сталина конструкторы получили задание создать эффективное противотанковое ружьё. Условия были жёсткими: месяц на разработку. Никаких долгих испытаний и доводок.

Максим открыл глаза и посмотрел на лежащие перед ним чертежи. Он знал, что тогда, в той истории, за дело взялись два совершенно разных конструктора: Василий Дегтярёв и Сергей Симонов. Он помнил их ружья так же хорошо, как помнил собственное имя. ПТРД и ПТРС. Два ствола, два подхода, две философии.

ПТРД Дегтярёва это была гениальная простота. Продольно-скользящий затвор, автоматическая экстракция гильзы, отдача, которая толкает ствол с затворной группой назад. Никаких лишних движений, никакого дерганья. Открытый затвор, новый патрон и снова готов к выстрелу. В этом алгоритме нечему было ломаться. ПТРД можно было чистить, нагар и грязь просто пригоршней снега или тряпкой. Зимой, в лютые морозы, когда любая автоматика дубела, а смазка превращалась в клей, Дегтярёвское ружьё оставалось живым. Оно не предавало. Но у этой простоты была страшная цена это скорострельность. Всего восемь-десять выстрелов в минуту и то если повезет, а также полностью отбитое плечо. А за эти секунды танк успевает проехать двадцать метров. Это была лотерея. Ты должен был выиграть с одного выстрела.

ПТРС Симонова был другим. Идея была царской, зачем перезаряжать после каждого выстрела, если можно сделать магазин на пять патронов и заставить автоматику работать за счёт отвода пороховых газов. Это давало возможность высадить в приближающийся танк пять бронебойных пуль подряд за пятнадцать-двадцать секунд. Можно было не просто стрелять в силуэт, а вести прицельный огонь, ослеплять, кастрировать вражескую машину. На бумаге и на полигоне это выглядело как оружие победы. Но в реальности, в окопах, в грязи и холоде, ПТРС требовало от солдата маниакальной любви к чистоте и уходу. Газовый поршень, регулятор, пазы, всё это нужно было вылизывать. А чем смазывать, если нормального ружейного масла не было, а на морозе отработка густела в солидол? Или весенняя жижа, забивавшая газоотвод? ПТРС часто превращалось в мучительно неудобную однозарядную винтовку с ручным перезаряжанием.

Максим вспомнил одну историю, прочитанную в мемуарах ветерана. Тот описывал леденящую душу сцену: «Лежим с „Симоновым“. Немец прет. Первый выстрел сделал нормально, второй всё, клин. Затвор ни туда, ни сюда. Я его и ногой бил, и шомполом толкал. А толку? Пока я с ним возился, танк почти на траншею наехал. Спасибо второму номеру, который из своей „дегтяревской дубины“ ему в борт засадил и поджег». И это не единичный случай.

Максим усмехнулся. Он знал, что в той истории на вооружение приняли оба ружья, и это было правильным решением. Дегтярёв для необученной пехоты, для грязи и холода. Симонов для профессионалов, для тех, кто выжил и научился любить своё оружие. Но Максим помнил и третье имя, которое осталось в тени. Имя, которое не прогремело, но могло прогреметь. Николай Васильевич Рукавишников. Его самозарядное противотанковое ружьё было почти готово ещё в 1939 году. Прошло испытания, показало отличные результаты. Но кто-то из высоких чинов, говорят, сам маршал Кулик, посчитал, что броня у немцев будет слишком толстой и ружьё бесполезно. Проект закрыли. А потом началась война, и стало ясно, что основу немецкого парка составляют лёгкие и средние танки с бронёй в 30–40 миллиметров, которую правильный патрон пробивал насквозь. Но Рукавишникова уже забыли.

Максим встал из-за стола, подошёл к окну. За стеклом темнело, заводские трубы дымили, где-то вдалеке гудели лебёдки. Он знал, что в его реальности у него есть шанс исправить эту ошибку. Довести ружьё Рукавишникова до ума и запустить в серию раньше, чем немцы начнут войну. ПТРС и ПТРД были хороши, но они были созданы в спешке, в условиях, когда время было спрессовано в тиски нужды. А Рукавишников уже имел готовую конструкцию, которую нужно было просто довести до ума. Он мог дать пехоте оружие, которое сочеталось бы в себе и надёжность, и скорострельность. Кроме этого, ничего не мешает в дальнейшем изобрести и пользоваться всеми тремя оружиями.

Максим вернулся к столу, снова взял в руки чертежи. Ружьё Рукавишникова было самозарядным, с газоотводным механизмом и магазином на пять патронов. Оно было сложнее, чем ПТРД, но проще, чем ПТРС. Газовый регулятор можно было доработать, сделать его подвижным, чтобы стрелок мог чистить его без инструмента. Дульный тормоз необходимо уменьшить отдачу. Сошки надо сделать складными. Всё это было решаемо. Главное это дать конструктору время и людей.

Максим посмотрел на часы. Был вечер, но он знал, что Козырев ещё на заводе. Он взял папку с чертежами и направился в контору майора.

Козырев сидел за столом, перебирал бумаги, курил папиросу. Увидев Максима, он поднял голову.

— Егоров? Ты чего не дома?

— Разговор есть, — ответил Максим, садясь напротив. — Я хочу, чтобы ты кое-кого вызвал в Красноярск.

— Кого?

— Рукавишникова. Николая Васильевича. Конструктор противотанкового ружья.

Козырев нахмурился.

— Я слышал о нём.

— Конечно слышал, — кивнул Максим. — Ружьё хорошее, почти готовое. Я посмотрел чертежи. Если мы доведём его до ума, сможем запустить серию к весне.

Козырев помолчал, затянулся папиросой.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Сейчас в Европе танки это главная сила немцев. Пехота должна иметь возможность с ними бороться. Бутылки с зажигательной смесью это не оружие, это отчаяние.

— Хорошо, — сказал Козырев. — Я организую вызов. Он будет здесь.

— И пусть привозит свою команду, — добавил Максим. — Тех, кто работал с ним над проектом. Нам нужны люди, которые знают конструкцию изнутри.

— Сделаю, — ответил Козырев.

Максим встал, направился к двери.

— Егоров, — окликнул Козырев. — Ты уверен, что это сработает?

Максим обернулся.

— Уверен. Потому что если мы не сделаем это сейчас, то потом будем жалеть об этом.

Он вышел из конторы и направился домой. Ночь была холодной, звёздной. Он шёл по пустым улицам и думал о том, что в его реальности всё будет по-другому. Рукавишников получит свой шанс. И пехота получит оружие, которое спасёт тысячи жизней.

Дома его ждала Наталья. На столе стоял ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Работа, — ответил Максим. — Новое оружие.

— Опять танки?

— Нет, — сказал он. — Противотанковое ружьё. Для пехоты.

— И когда оно будет готово?

— Через несколько месяцев, — ответил Максим. — Если всё пойдёт по плану.

— А если нет?

— Значит, будем работать быстрее.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Максим проснулся затемно, несмотря на то, что накануне засиделся за чертежами до полуночи дома, пока все спали. Мысли о противотанковом ружье не давали покоя, но сегодня предстояло решить не менее важную задачу. Он оделся, быстро позавтракал, поцеловал Наталью и вышел в холодное утро. Октябрьский ветер гнал по земле пожухлые листья, где-то вдалеке уже слышался гул заводских труб.

Он шёл и думал о том, что в войне, которую он знал, одной из главных проблем советских танков была не только связь, но и плохая видимость в ночное время. Немцы пытались выборочно применять инфракрасные приборы ночного видения, сначала на «Пантерах», потом и на «Тиграх». Их танки на которые устанавливалось необходимое оборудование могли воевать в темноте, когда советские экипажи поначалу были практически слепы. Это давало врагу колоссальное преимущество. Максим помнил, как в мемуарах описывались ночные атаки, когда немецкие машины наносили удары и исчезали в темноте, а наши танкисты могли полагаться только на луну и звёзды.

Он знал, что в 1939 году в мире уже существовали первые образцы инфракрасных приборов. Немцы работали над ними, британцы тоже. У нас же были разрозненные разработки в лабораториях, но до серийного производства дело не доходило. Максим понимал, что нужно успеть до войны. Даже простейший прибор ночного видения мог спасти тысячи экипажей и переломить ход многих сражений.

На заводе его встретил Козырев, как всегда, с чашкой крепкого чая. Майор выглядел усталым, но бодрым.

— Егоров, — сказал он, протягивая кружку, — смотрю, ты сегодня с новой идеей.

— Почему ты так решил? — удивился Максим.

— Потому что ты приходишь с новыми идеями каждую неделю, — усмехнулся Козырев. — Я уже привык.

Максим тоже усмехнулся, взял чай и сел напротив.

— Ты прав. Есть идея. Но сначала я хочу рассказать тебе одну историю. Или лучше еще одно предвидение.

— Слушаю.

— В прошлой войне, в той, что я видел во сне, — начал Максим, глядя в кружку, (разумеется более бредового он ничего придумать не смог) — немцы имели приборы ночного видения. Они могли видеть в темноте, когда наши танки были слепы. Это давало им возможность наносить удары ночью, когда мы были беззащитны. Они атаковали, исчезали, снова атаковали. Наши экипажи гибли, даже не успев понять, откуда их бьют.

Козырев нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что нам нужны такие же приборы?

— Да. Но лучше. У нас есть время. Если мы начнём сейчас, к лету 1941-го сможем вооружить хотя бы часть танков.

— И где мы их возьмём?

— Нам нужен оптик. Физик, который разбирается в инфракрасном излучении, в электронно-оптических преобразователях. Такие люди есть в Ленинграде, в Москве. Я слышал о лаборатории в Ленинградском физико-техническом институте. Там есть специалисты, которые работали над усилением света.

— И ты знаешь, кого именно?

— Нет, — честно ответил Максим. — Но я знаю, что они существуют. И я знаю, что они могут помочь. Нам нужен человек, который сможет создать работающий образец прибора ночного видения для танка. И сделать это быстро.

Козырев задумался, барабаня пальцами по столу.

— Это сложно, Егоров. Оптика это же не станки и не танки. Там нужны редкие материалы, специальные технологии. И специалисты, которых в стране считаные единицы.

— Поэтому я пришёл к тебе, — сказал Максим. — Ты можешь найти любого. У тебя есть связи, доступ к архивам, к Берии. Ты сможешь вытащить нужного человека из любой лаборатории.

— А если он не захочет ехать?

— Захочет. Скажи ему, что это для обороны страны. И что ему дадут полную свободу действий.

Козырев вздохнул, закурил папиросу.

— У меня есть один человек на примете. Его фамилия Касаткин. Работал в Ленинграде, в лаборатории С. И. Вавилова. Занимался оптикой. Говорят, он работал над усилителями света. Но сейчас он без работы, его лабораторию закрыли после того, как он отказался участвовать в одном проекте.

— Почему отказался?

— Сказал, что проект не имеет практической ценности. А начальству это не понравилось.

Максим оживился.

— Он нам подходит. Если он разбирается в усилении света, он сможет сделать прибор ночного видения.

— Тогда я организую его приезд, — сказал Козырев. — Но это займёт время.

— Пусть занимает, — ответил Максим. — Лишь бы он согласился.

В следующие дни Максим погрузился в изучение оптики. Он достал книги, журналы, даже черновики старых разработок. Читал ночами, делал пометки, пытался вспомнить всё, что знал о приборах ночного видения из будущего. Он помнил, что основой таких систем являются электронно-оптические преобразователи — ЭОПы. Они улавливают инфракрасное излучение, преобразуют его в видимый свет. Технология сложная, но в 1939 году уже существовали первые образцы в Германии и Англии. Значит, она была принципиально возможна.

Через пять дней, в первых числах ноября, в Красноярск прибыл Касаткин. Максим встретил его на вокзале. Он оказался невысоким, сутулым человеком в очках, с уставшим, но живым взглядом. Ему было около пятидесяти, руки его дрожали, то ли от холода, то ли от волнения.

— Николай Сергеевич? — спросил Максим, протягивая руку.

— Да, — ответил тот, пожимая руку. — А вы, видимо, Егоров?

— Он самый. Добро пожаловать в Красноярск.

— Спасибо, — Касаткин огляделся. — Не думал, что меня снова позовут работать.

— А я думал, что вы так сразу согласитесь, — сказал Максим. — У нас есть для вас работа. Важная.

Они сели в машину, поехали на завод. По дороге Максим ввёл Касаткина в курс дела.

— Нам нужен прибор ночного видения для танка. Чтобы экипаж мог видеть в темноте на дистанции до пятисот метров. Я знаю, что такие разработки ведутся за границей. У нас их нет.

— Тяжёлая задача, — ответил Касаткин. — ЭОПы сложны в изготовлении. Нужны специальные фотокатоды, микроканальные пластины.

— У нас есть время, — сказал Максим. — И у нас есть вы.

Касаткин задумался.

— Я работал над усилителями света в Ленинграде. У меня есть несколько идей. Но нужна лаборатория, оборудование, помощники.

— Всё будет, — пообещал Максим. — Мы выделим вам цех, выпишем оборудование из Москвы. Вы сможете работать в полную силу.

На заводе Максим провёл Касаткина в восьмой цех, где уже работали Соколов и Лосев.

— Познакомьтесь, — сказал он. — Это Соколов и Лосев. Они занимаются связью. Вы будете работать рядом. Связь и ночное видение это наше будущее.

Касаткин молча осмотрел помещение, инструмент, столы.

— Место хорошее, — сказал он. — Света много. Только нужна отдельная комната для опытов, но чтобы тёмная.

— Будет, — ответил Максим.

В последующие дни Максим и Касаткин работали вместе. Они изучали чертежи, обсуждали технологии, спорили о деталях. Касаткин оказался вдумчивым, неторопливым инженером, который не любил спешки. Но Максим понимал, что спешить нужно. Время уходило.

— Николай Сергеевич, — сказал он однажды, когда они разбирали очередную схему, — вы знаете, что такое инфракрасное излучение?

— Конечно, — ответил тот. — Это невидимый глазом свет. Его можно преобразовать в видимый с помощью ЭОПа.

— Значит, вы сможете сделать такой прибор?

— Смогу, — ответил Касаткин. — Но нужно время.

— Сколько?

— Полгода. Если всё пойдёт хорошо.

— У нас есть полгода, — сказал Максим. — Но мы должны успеть до лета 1941-го.

Касаткин удивлённо посмотрел на него.

— Вы думаете, война будет?

— Уверен, — ответил Максим. — И мы должны быть готовы.

Касаткин кивнул и снова склонился над чертежами.

Максим оставил его и пошёл в свой кабинет. За окном темнело, заводские трубы дымили. Он сел за стол и начал писать план работы на ближайшие месяцы: доработать связь, запустить «Катюши», довести до ума противотанковое ружьё, начать создание прибора ночного видения. Список был длинным, но Максим знал он справится, он должен справиться.

Вечером он вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Работа, — ответил Максим. — Новый проект.

— Опять?

— На этот раз это прибор ночного видения. Чтобы наши танки могли видеть в темноте.

— Это важно?

— Очень, — сказал Максим. — Это спасёт жизни.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Восьмое ноября выдалось на удивление ясным, но студёным. Максим проснулся затемно, когда за окном было ещё черно, и сразу почувствовал, что сегодня важный день. Он встал, быстро умылся, оделся и вышел на кухню, где Наталья уже хлопотала у плиты.

— Ты сегодня рано, — сказала она, не оборачиваясь.

— Сегодня приезжает Рукавишников, — ответил Максим, садясь за стол. — Конструктор противотанкового ружья. Я ждал этого несколько недель.

— Надеюсь, он оправдает твои ожидания, — сказала она, ставя перед ним чашку с чаем.

— Должен. От его работы зависят тысячи жизней.

Максим быстро позавтракал, поцеловал Наталью и вышел. Утро было морозным, но ясным, на траве лежал иней. Он зашагал к заводу, и холодный воздух помогал сосредоточиться. Сегодня предстояло многое.

На заводе его встретил Козырев. Майор уже был при параде, хотя и в рабочей форме.

— Егоров, — сказал он, — поезд прибывает в девять утра. Я подготовил машину. Поехали встречать.

— А квартиры готовы? — спросил Максим.

— Да. Две трёхкомнатные. Одна для Рукавишникова, вторая для его команды. Всё в порядке.

— Отлично.

Они сели в машину и поехали на вокзал. По дороге Максим обдумывал предстоящую встречу. Рукавишников был для него не просто конструктором, а человеком, который мог изменить ход войны. Его ружьё, доведённое до ума, могло стать тем оружием, которое спасёт пехоту от танкового ужаса 1941 года.

На вокзале было людно. Паровозы пыхтели, пассажиры суетились, носильщики таскали багаж. Максим и Козырев подошли к платформе, где должен был остановиться поезд из Москвы. Минут через десять показался состав. Поезд замедлил ход и остановился.

Из вагона первым вышел невысокий плотный мужчина с усталым, но живым взглядом. Ему было за пятьдесят, руки его были в мозолях, а пальцы такими тонкими и цепкими, как у ремесленника. Он держал в руках старый кожаный портфель, поношенное пальто было накинуто на плечи, а на голове была старая шляпа, явно не по сезону. За ним следовали четверо человек, все в рабочей одежде.

— Николай Васильевич? — спросил Максим, подходя.

— Да, — ответил тот, пожимая руку. — А вы — Егоров?

— Он самый. Добро пожаловать в Красноярск.

— Спасибо, — Рукавишников огляделся. — Холодно у вас. Но, говорят, дело горячее.

— Горячее, — подтвердил Максим. — Проходите к машине. Козырев подготовил вам жильё.

Они пошли к выходу. Максим попутно представил Рукавишникова Козыреву и его команде.

— Это мои люди, — сказал Рукавишников, показывая на своих спутников. — Сергей Петрович Кузнецов он технолог, Иван Иванович Фёдоров он сборщик, Алексей Васильевич Смирнов он чертёжник, и Пётр Михайлович Григорьев он испытатель. Все работали со мной над проектом.

— Очень рад, — сказал Максим, пожимая руки каждому. — Вы нам очень нужны.

Они сели в машину, загрузили багаж в багажник. По дороге на завод Максим рассказал Рукавишникову о том, что уже сделано и что ещё предстоит.

— Мы выделили для вас седьмой цех, — сказал он. — Оборудование уже устанавливают. Если нужно что-то особенное, то скажите, Козырев достанет.

— Спасибо, — ответил Рукавишников. — Нам нужно будет токарный станок, фрезерный, сверлильный и хороший притирочный станок. И ещё кое-что измерительное.

— Всё будет.

Машина подъехала к дому, где были выделены квартиры. Максим помог разгрузить вещи.

— Располагайтесь, — сказал он. — Отдыхайте сегодня, а завтра утром я покажу вам цех.

Рукавишников осмотрел квартиру. Она была чистой, уютной, с хорошей мебелью. На кухне стояла газовая плита, в комнатах стояли кровати с бельём.

— Хорошо, — сказал он. — Не хуже, чем в Москве.

— Отдыхайте, — повторил Максим. — Завтра мы начнём работать.

На следующее утро Максим пришёл на завод рано, за час до того, как должен был появиться Рукавишников. Он проверил седьмой цех. Всё было готово: станки стояли на местах, инструмент лежал на верстаках, чертёжные столы были установлены у окон. Даже чайник поставили.

Рукавишников и его команда пришли ровно в восемь. Они оглядели цех, пощупали станки, проверили инструмент.

— Хорошо, — сказал Рукавишников. — Всё готово. Тогда начнём.

— С чего? — спросил Максим.

— С чертежей, — ответил Рукавишников. — Я привёз свои старые разработки. Их нужно пересмотреть, доработать, а потом уже делать образец.

— Работайте, — сказал Максим. — Я буду рядом, если нужен.

В течение следующих дней Максим бегал из цеха в цех, то к приборам ночного видения, то сюда. Он смотрел, как Рукавишников и его команда работают над ружьём, как они обсуждают каждую деталь, как спорят и приходят к общему мнению.

Первым делом они пересмотрели газоотводный механизм. В старой конструкции газовый регулятор часто забивался, поэтому Рукавишников решил изменить его конструкцию, сделав его более надёжным и простым в обслуживании. Вместе с технологом Кузнецовым они разработали новую схему, где регулятор можно было чистить даже в полевых условиях без специального инструмента.

Затем они занялись прицелом. Рукавишников хотел сделать его регулируемым по дистанции и по углу, чтобы стрелок мог быстро перенастраиваться под разные цели. Максим, глядя на чертежи, предложил использовать прицел с делениями на пятьсот, восемьсот и тысячу метров. Рукавишников согласился, и чертёжник Смирнов принялся за работу.

Дульный тормоз тоже переделали. Старая конструкция плохо гасила отдачу, и плечо стрелка сильно страдало. Рукавишников предложил новую форму тормоза, которая направляла газы вверх и назад. Максим взял чертёж, провёл расчёты.

— Должно работать, — сказал он. — Отдача снизится на тридцать процентов.

— Проверим на испытаниях, — ответил Рукавишников.

Самым сложным элементом оказался магазин на пять патронов. Он должен был работать надёжно в любых условиях, особенно зимой в мороз и в грязи. Сборщик Фёдоров и испытатель Григорьев неделю провели за отработкой подающего механизма. Они загружали патроны, разряжали, мазали их грязью, охлаждали. Каждый раз записывали результат.

Максим наблюдал за ними, иногда подсказывал, но чаще просто молчал. Эти люди знали своё дело лучше его. Он был здесь не как главный конструктор, а как организатор, который обеспечивает всё необходимое.

Однажды, в конце ноября, они закончили все чертежи и начали изготовление первого опытного образца. Рукавишников сам встал к токарному станку, вытачивая затворную группу. Григорьев встал к фрезерному, делая ствольную коробку. Кузнецов отлаживал газоотводный регулятор. Смирнов проверял чертежи на соответствие.

Максим заваривал чай, приносил бутерброды, иногда задерживался до поздней ночи. Он видел, как рождается оружие, как оно обретает форму из куска металла. И с каждым днём он всё больше убеждался, что они на правильном пути.

Через две недели первый образец был готов. Рукавишников собрал ружьё, проверил все механизмы, отрегулировал прицел.

— Готово, — сказал он. — Можно испытывать.

— Когда? — спросил Максим.

— Завтра. На полигоне.

На следующий день они выехали на полигон. Мороз был сильным, снег лежал на земле. Мишени установили на сто метров. Рукавишников лёг на снег, прицелился, выстрелил.

Первый выстрел и попадание в центр. Второй был чуть левее. Третий был снова в центр.

— Точность хорошая, — сказал Рукавишников. — Теперь другая дистанция.

Мишени перенесли на триста метров. Рукавишников снова выстрелил. Попадание. Потом ещё два. Все в пределах допустимого.

— Отлично, — сказал Максим. — Теперь проверим броню.

Они установили броневой лист толщиной тридцать миллиметров. Рукавишников прицелился, выстрелил. Пуля пробила лист.

— Сорок миллиметров пробьет? — спросил Максим.

— Тридцать пять, — ответил Рукавишников. — Но если сделать новый патрон с вольфрамовым сердечником, будет больше.

— Я закажу, — сказал Максим.

Они вернулись на завод. Рукавишников был доволен, но не успокаивался.

— Нужно улучшить прицел, — сказал он. — И сделать сошки складными.

— Делайте, — ответил Максим.

Вечером Максим вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Как дела? — спросила она.

— Ружьё готово, — ответил Максим. — Оно работает. Мы спасём тысячи жизней.

— Ты счастлив?

— Да, — сказал он. — И устал.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

А в Европе всё ещё шла война.

Ноябрь вступил в свои права. За окнами кабинета кружился первый снег, крупными хлопьями падая на заводские корпуса, на крыши бараков, на остывающую землю. Максим сидел за столом, перебирая в уме всё, что уже сделано. Танк Т-34–85 пошёл в серию. Противотанковое ружьё Рукавишникова доводили до ума. Прибор ночного видения Касаткина обещал стать прорывом. Связь Соколова и Лосева работала. «Катюши» Кравченко начинали выпускать серийно. Казалось бы, можно было выдохнуть.

Но Максим знал, что этого мало. Война, которая приближалась, требовала не только танков и пушек. Она требовала оружия, способного проламывать вражескую оборону, крушить доты и укрепления, подавлять огневые точки, которые невозможно было взять обычными средствами. Артиллерия это то, что было нужно. Но артиллерия буксируемая это медленно, неповоротливо, уязвимо. Нужна была самоходная артиллерия. Бронированная, подвижная, способная идти в боевых порядках пехоты и танков.

Максим закрыл глаза и вспомнил. В той войне, которую он знал, у советских войск была замечательная машина это СУ-122. Средняя самоходная артиллерийская установка на шасси Т-34, вооружённая 122-миллиметровой гаубицей М-30. Она появилась только в конце 1942 года, когда война уже шла два года. Если бы её создали раньше, если бы она была готова к 1941-му… сколько укреплений было бы сметено, сколько дотов разрушено, сколько жизней спасено!

Он открыл глаза, взял чистый лист бумаги и начал записывать то, что помнил. СУ-122 — 29,6 тонн, экипаж пять человек, 122-мм гаубица М-30С с боекомплектом 40 снарядов, броня 45 мм, скорость до 55 км/ч по шоссе. Всё это он знал наизусть. Но главное было не в цифрах. Главное было в том, кто создал эту машину и как она появилась на свет.

Он встал, прошёлся по кабинету. В памяти всплыли обрывки статей, книг, исторических хроник. В конце 1940 — начале 1941 года в СССР вновь подняли вопрос о создании аналога немецких штурмовых орудий StuG III. Немцы успешно использовали свои безбашенные САУ для поддержки пехоты, и советские военные теоретики не могли этого не замечать. Однако окончательного решения не было: строить ли безбашенную САУ, как у немцев, или «артиллерийский танк» по типу серийных БТ-7А. Начало войны положило конец этим спорам.

В 1941 году танковые войска РККА понесли катастрофические потери, а быстрое продвижение вермахта привело к захвату части советских производственных мощностей. Эвакуация заводов на Урал и в Сибирь позволила сохранить производство, но ожидать быстрого увеличения выпуска танков не приходилось. Государственный комитет обороны требовал упрощения и удешевления конструкции выпускаемых танков.

Именно тогда конструкторы Уральского завода тяжёлого машиностроения Н. В. Курин и Г. Ф. Ксюнин разработали проект безбашенного штурмового танка У-33 с 76-мм пушкой. За счёт отказа от башни удалось на 27 процентов снизить трудоёмкость изготовления, а полученный резерв по массе можно было использовать для усиления лобового бронирования. Проект получил высокую оценку, но остался нереализованным из-за занятости завода серийным выпуском Т-34.

Летом 1942 года конструкторы вернулись к этой теме, предложив проект У-34 с пушкой Ф-34. Позже Н. В. Курин доработал проект У-33 для установки 122-мм гаубицы М-30. Но из-за занятости завода работы снова были приостановлены.

И только 19 октября 1942 года Государственный комитет обороны обязал УЗТМ и завод № 592 срочно разработать бронированную 122-мм самоходную гаубицу. Приказом по наркомату на УЗТМ создавалась особая конструкторская группа под руководством Льва Израилевича Горлицкого. В её состав вошли Н. В. Курин, Г. Ф. Ксюнин, А. Д. Неклюдов, К. Н. Ильин, И. С. Сазанов, И. И. Эммануилов. Впоследствии эти конструкторы составили ядро КБ самоходных установок.

Максим открыл глаза. Он знал, что в той истории группе Горлицкого дали всего двадцать дней на создание прототипа. Они работали в страшной спешке. Как вспоминал сам Горлицкий: «Мы все тогда жили в своём КБ. Чертежи на некоторые узлы и детали делали уже после их готовности, а рабочие в цехах работали по эскизам. Но я не помню, чтобы кто-то жаловался на их качество… Понятно, что у нас не было никакой оснастки и приспособлений, всё придумывали на месте, в перспективу».

Прототип У-35, как назвали новую машину, был готов к 30 ноября 1942 года. Он выполнил 50-километровый пробег и сделал 20 выстрелов. Но сразу же вскрылись недостатки: ненадёжные крепления, плохая вентиляция, углы наведения не соответствовали требованиям. Часть недостатков устранили сразу, а именно: установили вентилятор от Т-34, увеличили сектор обстрела. Другие требовали более серьёзных мер.

Государственные испытания проходили с 5 по 19 декабря 1942 года. СУ-122 имела преимущества в бронировании, проходимости и меньшую высоту, но уступала конкуренту в скорострельности. Однако трофейная база конкурента ограничивала возможный объём выпуска. Поэтому комиссия выбрала для серийного производства именно У-35, приняв её на вооружение под индексом СУ-122.

При этом был составлен список из 48 необходимых доработок. Но даже с ними машину приняли. За проявленные при разработке и освоении серийного производства СУ-122 Л. И. Горлицкий и Н. В. Курин были удостоены орденов Красной Звезды и Сталинской премии II степени.

Всего было построено 636 машин. Они появились на фронте в начале февраля 1943 года и успешно приняли участие в боях на Волховском фронте. СУ-122 применялись в наступательных кампаниях второй половины 1943 года и активно использовались до конца войны.

Максим отодвинул лист бумаги. Он знал, что в его реальности всё может быть иначе. Если начать работу сейчас, в ноябре 1939 года, СУ-122 может быть готова к лету 1941-го. Это даст Красной армии мощное оружие поддержки, которое немцы не ожидают. И если её сделать ещё лучше, чем в той истории, если устранить недостатки заранее, если продумать всё до мелочей…

Он решительно встал, взял папку с чертежами и направился к Козыреву. Майор, как всегда, сидел за столом, перебирал бумаги. Увидев Максима, поднял голову.

— Егоров, — сказал он, — опять новая идея?

— Опять, — ответил Максим, садясь напротив. — Нам нужна самоходная артиллерийская установка. Тяжёлая, на шасси Т-34, с 122-миллиметровой гаубицей.

Козырев отложил папку.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Пехоте нужна огневая поддержка. Танки не всегда могут подавить укрепления. А гаубица на гусеничном ходу это идеальное оружие для прорыва.

— И где мы её возьмём?

— Мы её создадим. Нам нужна особая конструкторская группа. Я знаю, кто этим может заняться. В Уральском заводе тяжёлого машиностроения есть люди. Их нужно срочно вызвать сюда.

— Кого именно?

Максим достал блокнот, начал перечислять:

— Горлицкий Лев Израилевич это руководитель группы. Курин Николай Васильевич это ведущий конструктор. Ксюнин Г. Ф., Неклюдов А. Д., Ильин К. Н., Сазанов И. С., Эммануилов И. И. Это команда, которая способна создать такую машину.

— Горлицкий? — переспросил Козырев. — Я слышал о нём. Он сейчас на Урале.

— Да. И он нам нужен.

Козырев задумался.

— А что мы будем ставить на шасси? Какую пушку?

— 122-миллиметровую гаубицу М-30, — ответил Максим. — Она уже есть, серийная. Её нужно только адаптировать для установки в бронированную рубку.

— А шасси?

— Т-34. Мы уже делаем их. Берём стандартное шасси, убираем башню, ставим бронированную рубку с гаубицей. Всё просто.

— Просто, — усмехнулся Козырев. — Ты так легко это говоришь, как будто это конструктор.

— Это почти конструктор, — ответил Максим. — Если есть хорошая команда, мы сделаем это за месяц.

— За месяц?

— Да. Или даже быстрее, если поторопимся.

Козырев вздохнул, взял телефонную трубку.

— Хорошо, Егоров. Я вызову твоих конструкторов. Но если они не справятся, отвечать будешь ты.

— Я готов отвечать, — твёрдо сказал Максим. — Потому что я знаю, что они точно справятся.

Козырев набрал номер, заговорил с кем-то из Москвы. Максим сидел, слушал, ждал. Через десять минут майор положил трубку.

— Всё решено, — сказал он. — Горлицкого и его группу вызовут в Красноярск. Они будут здесь.

Максим кивнул.

— Хорошо. А пока они едут, мы подготовим цех и чертежи. Когда прибудут, сразу начнут работать.

— Ты уверен, что это нужно? — спросил Козырев. — У нас уже столько проектов…

— Уверен, — ответил Максим. — Эта машина спасёт тысячи жизней. Она будет ломать оборону там, где танки бессильны. И она будет готова к войне.

Козырев закурил, выпустил дым в потолок.

— Ладно, Егоров. Делай. Я тебе верю.

Максим вышел из кабинета. За окном всё так же падал снег. Он смотрел на белые хлопья и думал о том, что скоро в Красноярск прибудет команда, которая создаст оружие, способное переломить ход любой битвы. Он знал, что они справятся. Потому что он уже видел эту машину в той, другой войне. И знал, что она работает.

Вечером он вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Работа, — ответил Максим. — Новый проект.

— Опять?

— Самоходная гаубица. Тяжёлая, на шасси Т-34. Мы будем делать её к лету.

— Ты уверен, что успеете?

— Должны, — сказал Максим. — Иначе будет поздно.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Двадцать первое ноября тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление тёплым для сибирской осени. Максим сидел в кабинете, просматривал последние сводки из цехов, когда в дверь постучали. Вошёл Козырев, и лицо его было необычно оживлённым.

— Егоров, — сказал он, — Горлицкий приехал. Сегодня утром, на два дня раньше срока. Он уже на заводе.

Максим встал из-за стола.

— Как раньше? Он же должен был быть через два дня!

— Телеграмма, — усмехнулся Козырев. — Не успели отправить. Он выехал из Свердловска сразу после того, как мы договорились. Сказал, что не терпится начать.

— Где он сейчас?

— В первом цехе, смотрит на Т-34. Я сказал ему, что подойдёшь.

Максим быстро вышел из кабинета. Сердце билось чаще обычного, Горлицкий был тем человеком, который мог создать машину, способную переломить ход войны. Он направился в первый цех, и, войдя, сразу увидел группу людей, стоящих у стапеля. В центре был невысокий плотный мужчина лет сорока, с внимательными, живыми глазами и цепкими, рабочими руками. Рядом с ним стояли ещё несколько человек, видимо, его команда.

— Лев Израилевич? — спросил Максим, подходя.

— Да, — ответил тот, поворачиваясь. — А вы — Егоров?

— Он самый. Добро пожаловать в Красноярск.

— Спасибо, — Горлицкий пожал руку, и рукопожатие было крепким, уверенным. — Наслышан о вас. Говорят, вы делаете невозможное.

— Мы стараемся, — ответил Максим. — Познакомьте меня со своей командой.

Горлицкий кивнул и начал представлять:

— Это Курин Николай Васильевич, ведущий конструктор. Ксюнин Григорий Фёдорович, специалист по ходовой части. Неклюдов Алексей Дмитриевич он по орудийной установке. Ильин Константин Николаевич он по бронированию. Сазанов Иван Сергеевич он по трансмиссии. Эммануилов Иван Иванович он по электрооборудованию.

Максим пожал руку каждому. Все они выглядели серьёзными, сосредоточенными, готовыми к работе.

— Очень рад, — сказал он. — Вы нам очень нужны. Я видел ваши проекты. Знаю, что вы можете сделать больше, чем просто копировать чужие образцы.

— Спасибо, — ответил Горлицкий. — А что именно вы хотите создать?

— Самоходную артиллерийскую установку, — ответил Максим. — На шасси Т-34, с гаубицей М-30 калибра 122 мм. Для поддержки пехоты и подавления укреплений.

Горлицкий переглянулся с коллегами.

— Мы думали об этом, — сказал он. — На Урале мы уже набросали некоторые идеи. Но не было возможности реализовать.

— Теперь она есть, — ответил Максим. — У вас будет цех, станки, люди. Всё, что нужно.

— Когда можно начать? — спросил Горлицкий.

— Завтра. Сегодня я покажу вам цех, где вы будете работать. И вы сможете разместиться.

Максим провёл их в шестой цех, тот, что был выделен под самоходные артиллерийские установки. Помещение было просторным, с хорошим освещением, уже подготовленным для работы. В углу стояли чертёжные столы, инструменты, несколько станков.

— Вот ваша база, — сказал Максим. — Если нужно что-то ещё, то только скажите.

— Всё отлично, — ответил Горлицкий, осматривая цех. — У нас будет всё необходимое.

— А теперь — к делу, — сказал Максим. — Завтра утром я жду вас здесь. Мы обсудим чертежи и план работы.

— Договорились, — ответил Горлицкий.

Вечером Максим вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Как прошёл день? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Горлицкий приехал. Завтра начинаем работу над самоходкой.

— Ты доволен?

— Очень. Этот человек сможет сделать то, что нужно.

На следующее утро Максим пришёл на завод засветло. Горлицкий и его команда уже были на месте, стояли у чертёжных столов, разбирали бумаги.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя. — Начинаем?

— Начинаем, — ответил Горлицкий, разворачивая большой лист ватмана.

На нём был набросок будущей самоходной установки, а именно: корпус, рубка, орудие. Схема была грубой, но уже читалась концепция.

— Вот, — сказал Горлицкий. — Это первая мысль. Мы берём шасси Т-34, снимаем башню, ставим бронированную рубку с гаубицей М-30.

— А лобовая броня? — спросил Максим.

— Сорок пять миллиметров, как у танка, — ответил Горлицкий. — Но можно увеличить до семидесяти пяти, если пересмотреть массу.

— Массу будем считать, — сказал Максим. — Главное это чтобы машина была надёжной и проходимой.

— А как с боекомплектом? — спросил Курин.

— Сорок снарядов, — ответил Максим. — Это минимум.

— Много, — заметил Ксюнин.

— Но нужно, — сказал Максим. — В бою перезаряжать некогда.

Они начали работать. Сначала разобрали шасси Т-34: чертежи ходовой части, двигателя, трансмиссии. Горлицкий диктовал, Курин чертил, Ксюнин проверял расчёты. Неклюдов работал над орудийной установкой, как закрепить гаубицу, чтобы она не мешала работе экипажа. Ильин рассчитывал броневые листы. Сазанов подбирал трансмиссию. Эммануилов тянул провода к фарам и приборам.

Максим сидел рядом, иногда подсказывал, но чаще просто смотрел, как рождается машина.

К полудню у них был готов первый эскиз. Горлицкий отложил карандаш, посмотрел на Максима.

— Вот, — сказал он. — Если всё пойдёт по плану, через месяц мы сделаем опытный образец.

— Месяц — это много, — сказал Максим.

— Тогда две недели, — усмехнулся Горлицкий. — Но это будет черновая работа.

— Пусть будет черновая, — ответил Максим. — Главное это чтобы работало.

Они продолжили работать до вечера. Максим приносил чай, иногда задерживался, чтобы обсудить детали. К вечеру он устал, но был доволен.

Дома его ждал ужин. Наталья, как всегда, накрыла на стол.

— Как дела? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Максим. — Работаем.

— Ты счастлив?

— Да, — сказал он. — Это важно.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили.

Следующие дни ноября 1939 года выдались на редкость морозным. За окнами заводских цехов кружил снег, укутывая землю и крыши белым саваном. Максим метался между цехами, почти не находя времени на сон. Его день превратился в непрерывную череду совещаний, проверок и докладов. Он забегал в седьмой цех к Рукавишникову, проверял, как идёт сборка новых противотанковых ружей. Там же успевал бросить взгляд на чертежи прибора ночного видения, которые Касаткин раскладывал на столе. Затем бежал в восьмой цех к Соколову и Лосеву, где доделывали радиостанции, и через весь завод мчался в шестой цех, где Горлицкий со своей командой уже вовсю работал над самоходной артиллерийской установкой. «Катюши», связь, оптика, САУ это всё требовало внимания. Максим чувствовал, как силы тают, но останавливаться было нельзя.

Утро тридцатого ноября началось как обычно. Максим сидел в кабинете над отчётами, когда из репродуктора, висевшего на стене, раздался голос диктора. Он был сухим, официальным, с металлическими нотками:

— Внимание, внимание. Говорит Москва. Передаём правительственное сообщение.

Максим поднял голову. Сердце ёкнуло. Он уже знал, что это будет.

— Сегодня, 30 ноября 1939 года, в связи с отказом финляндского правительства удовлетворить законные требования Советского Союза об обеспечении безопасности Ленинграда и северо-западных границ, а также в связи с обстрелом со стороны Финляндии территории СССР,войскам Красной Армии отдан приказ о переходе советско-финляндской границы и начале боевых действий.

Голос диктора стих, заиграла патриотическая музыка, но Максим уже не слушал. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку, перед глазами всплывали картины той войны, которую он знал из учебников, из фильмов, из рассказов. Зимняя война. Советско-финская война 1939–1940 годов. Он знал, как она начнётся именно утром 30 ноября части Красной Армии без объявления войны перейдут границу Финляндии на Карельском перешейке, а советская авиация начнёт бомбить финские города. Он знал, как она будет идти: тяжело, с большими потерями. Финская сторона потеряет около 100 тысяч человек, советские потери будут ещё больше. Красная Армия будет штурмовать укрепления «линии Маннергейма», нести огромные потери, и только к февралю 1940 года сможет прорвать оборону. Война продлится 105 дней и завершится 12 марта 1940 года подписанием Московского мирного договора. По его условиям, СССР получит 11 процентов территории Финляндии, около 430 тысяч финских жителей потеряют свои дома.

Максим закрыл глаза. Он знал, что в той истории эта война обнажила все слабые места Красной Армии: плохую подготовку, устаревшее вооружение, нехватку связи и, самое главное, катастрофическую нехватку современных средств борьбы с укреплениями и танками. Но в этой истории всё могло быть иначе. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья Рукавишникова, всё это могло быть испытано в реальных боевых условиях и дать бесценный опыт для будущей большой войны.

Максим встал из-за стола, решительно вышел из кабинета и направился к Козыреву. Майор сидел за столом, слушал радио. Увидев Максима, он лишь поднял бровь.

— Слышал? — спросил Козырев.

— Слышал. — Максим сел напротив, и голос его был твёрдым, как сталь. — Нам нужно срочно ехать к Берии. Мы должны попасть на эту войну.

Козырев удивлённо посмотрел на него.

— Ты с ума сошёл, Егоров. Война это не полигон.

— Я знаю. Потому и говорю. Мы должны испытать нашу технику в реальных боевых условиях. Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья. Всё, что мы сделали, нужно проверить в бою, пока есть время. Если мы выявим недостатки сейчас, мы успеем их исправить до большой войны.

Козырев задумался. Он понимал, что Максим прав. Никакие полигонные испытания не дадут того опыта, который можно получить только на войне.

— Что ты предлагаешь?

— Взять по два образца каждого оружия. Два танка Т-34–85, две пусковые установки «Катюш» с боекомплектом, два противотанковых ружья Рукавишникова. Сформировать взвод охраны из надёжных людей, чтобы ни одна единица техники не попала к врагу. И отправиться на фронт.

— А если Берия не согласится?

— Согласится. Это же в его интересах. Проверить новое оружие в деле это лучше, чем ждать, когда оно подведёт в решающий момент.

Козырев помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Я свяжусь с Москвой. Но если Берия откажет, мы ничего не сможем сделать.

— Сможем, — твёрдо сказал Максим. — Я сам поеду к нему. Лично.

Козырев взял трубку, набрал номер. Разговор был коротким.

— Егоров, — сказал он, положив трубку, — Берия ждёт тебя завтра утром. Самолёт в восемь.

Максим кивнул.

— Спасибо. Я готов.

Он вышел из кабинета и направился в шестой цех, где Горлицкий со своей командой работал над САУ. Горлицкий поднял голову от чертежа.

— Егоров? Что-то случилось?

— Случилось, — ответил Максим. — Сегодня началась война с Финляндией. Я еду в Москву, к Берии. Нужно, чтобы нас отправили на фронт для испытаний.

Горлицкий удивлённо посмотрел на него.

— Вы хотите испытать технику в бою?

— Именно. Это единственный способ понять, что мы сделали правильно, а что нужно доработать.

— А если что-то пойдёт не так?

— Тогда мы узнаем это сейчас, а не потом, когда будет поздно.

Горлицкий кивнул, потом улыбнулся:

— Вы смелый человек, Егоров.

— Или безрассудный, — ответил Максим. — Но выбора нет.

Вечером он вернулся домой. Наталья накрыла ужин, дети уже спали.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Завтра я еду в Москву, — ответил Максим, садясь за стол.

— Опять? Зачем?

— Началась война с Финляндией. Я должен попасть на фронт, чтобы испытать нашу технику в бою.

Наталья побледнела.

— Ты хочешь сказать, что едешь на войну?

— Да. Но это необходимо. Если мы не проверим всё сейчас, потом будет поздно.

Она прижалась к нему.

— Будь осторожен.

— Буду, — пообещал он. — Я вернусь.

Он поел, выпил чай, лёг спать. Завтра предстоял долгий путь в Москву, а потом туда, на войну, которая стала полигоном для его оружия. Он знал, что это риск, но другого выхода не было. Война приближалась, и нужно было быть готовым. Утром, рано, его ждал самолёт в Москву.

Тридцатое ноября закончилось, а началось первое декабря. Максим проснулся затемно, ещё до рассвета. За окном было черно, только редкие огни заводских труб мерцали вдалеке. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри нарастает холодное напряжение. Сегодня он улетал в Москву. Сегодня начинался путь, который мог привести его на войну.

Он тихо встал, оделся, прошел на кухню. Наталья уже хлопотала у плиты, ставила чайник. Она не обернулась, когда он вошёл, но Максим видел, как дрожат её руки.

— Наташа, — сказал он, подходя ближе.

— Ты завтракать будешь? — спросила она, не поворачиваясь. Голос её был ровным, но слишком напряжённым.

— Буду, — ответил он, садясь за стол.

Она поставила перед ним тарелку с кашей, чашку с чаем. Сама села напротив, но к еде не притронулась.

— Ты уезжаешь, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Да, — ответил Максим. — Но я вернусь.

— Ты едешь на войну.

— Я еду испытать нашу технику. Это не то же самое, что воевать в окопах.

— Это одно и то же, — тихо сказала она. — Там стреляют. И могут убить.

Максим взял её за руку.

— Наташа, я должен. Если я не проверю всё сейчас, потом будет поздно. Война с Финляндией это реальный боевой полигон. Мы увидим, что работает, а что нет. И сможем исправить ошибки до большой войны.

— А если тебя убьют? — спросила она, и в голосе её послышались слёзы.

— Не убьют, — твёрдо сказал он. — Я обещаю.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась.

— Когда ты вернёшься?

— Через месяц. Может быть, раньше, может позже.

— А дети? Они будут спрашивать, где папа.

— Скажи им, что я на работе, в командировке, в Москве Что я делаю важное дело. И что я скоро приеду.

Наталья вытерла глаза рукавом, кивнула.

— Хорошо. Я скажу.

Она встала, подошла к нему, обняла. Максим чувствовал, как она дрожит, как её плечи вздрагивают.

— Ты вернись, — прошептала она.

— Вернусь, — ответил он. — Обязательно.

Он поцеловал её, поднялся, взял свою сумку с документами. Дети ещё спали, он не стал их будить, только заглянул в комнату, где спала Лариса и Ванятка, и тихо прикрыл дверь.

На крыльце его ждал Козырев.

— Готов? — спросил майор.

— Готов, — ответил Максим.

Они сели в машину и поехали в аэропорт.

В самолёте было холодно. Максим сидел у окна, смотрел, как тает внизу Красноярск. Козырев сидел рядом, изучал какие-то бумаги. Летели молча, каждый думал о своём.

В Москву прилетели к обеду. Из аэропорта сразу поехали на Лубянку. Берия ждал их в своём кабинете, как всегда, с папиросой и стаканом чая.

— Садитесь, — сказал он, указывая на стулья. — Докладывайте.

Максим кратко изложил суть. Техника готова, испытания на полигоне пройдены, но нужна проверка в реальных боевых условиях. Война с Финляндией это лучший полигон.

— Мы хотим отправить на фронт по два образца каждого оружия, — сказал он. — Танки Т-34–85, «Катюши», противотанковые ружья. Проверить в деле, проверить связь, выявить недостатки, доработать.

— А охрана? — спросил Берия. — Если техника попадёт к врагу?

— Мы организуем взвод надёжных бойцов. Специально обученных. Ни одна единица не должна попасть в руки финнов или немцев.

Берия задумался, затянулся папиросой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Но условия: вы не лезете в самое пекло. Только наблюдаете и консультируете. Технику используют те, кто обучен. Вы отвечаете за сохранность секретов.

— Согласен, — ответил Максим.

Берия кивнул и сказал:

— Тогда звоните своим. Пусть готовят технику к отправке.

Максим вышел из кабинета, связался по телефону с заводом. Кошкин доложил, что всё готово. Два танка с новой связью, две «Катюши» и два противотанковых ружья Рукавишникова готовы к отправке. Через пять дней они будут в Москве.

— Ждём, — сказал Максим.

Он и Козырев остались в Москве. Сняли комнаты в гостинице, ждали.

Козырев собрал два экипажа проверенных танкистов, которые уже воевали на т-34 против японцев.

Через пять дней поезд с техникой прибыл на станцию. Максим лично проверил каждую единицу. Танки были в идеальном состоянии, «Катюши» были законсервированы, ружья упакованы в ящики.

— Грузим, — сказал он.

Всё погрузили в новый состав, и поезд тронулся на Ленинград. Максим сидел в купе, смотрел в окно. За окном проплывали поля, леса, деревни. Козырев что-то писал в блокноте.

В Ленинград приехали на следующий день. Максим вышел на перрон и замер. Город, который он знал по фотографиям и фильмам, был перед ним живой, настоящий. Зимний Ленинград. Невский проспект, Адмиралтейство, Исаакиевский собор. Всё было покрыто снегом, и казалось, что город сошёл с открытки.

— Нравится? — спросил Козырев, заметив его взгляд.

— Невероятно, — ответил Максим. — Я никогда здесь не был.

— Это лучший город в мире, — сказал Козырев. — Жаль, что война близко.

Они зашли в гостиницу, разместились. Максим стоял у окна и смотрел на заснеженный город. В сердце колотилась тревога, но и какое-то странное спокойствие. Он знал, что следующий шаг будет на фронт. Но сейчас он мог просто смотреть на Ленинград и дышать полной грудью.

Он сжал кулаки и прошептал:

— Я вернусь. Я должен вернуться.

— Завтра утром выезжаем на фронт, — сказал Козырев, подходя к нему. — Командование уже в курсе. Нас ждут на Карельском перешейке.

— Кто нас встречает? — спросил Максим.

— Командующий участком, генерал-майор Степанов. Человек очень опытный, начинал с низов.

Они переночевали в гостинице. Максим почти не спал, в голове крутились мысли о предстоящем. Он знал из истории, что линия Маннергейма станет для Красной Армии настоящим кошмаром. Сотни бетонных дотов, многокилометровые противотанковые надолбы, минные поля, проволочные заграждения, всё это должно было остановить советские войска. А ещё был холод, снег, отсутствие нормальной связи и нехватка артиллерии.

Утром седьмого декабря они выехали на фронт. Технику заранее перегрузили на платформы и отправили следом. Танки Т-34–85, «Катюши» и противотанковые ружья Рукавишникова были укрыты брезентом, но Максим знал, что их появление вызовет удивление. А возможно, и надежду.

Дорога до передовой заняла несколько часов. За окнами машины проплывали заснеженные поля, редкие деревни, разрушенные дома. Чем ближе к линии фронта, тем больше становилось следов войны: воронки от снарядов, сгоревшие танки, брошенная техника.

Наконец они прибыли в штаб участка. Это был блиндаж, укрытый толстым слоем брёвен и земли, снаружи замаскированный снегом. Внутри было тепло, горела керосиновая лампа, пахло махоркой.

Генерал-майор Степанов встретил их у входа. Он был невысоким, коренастым, с седыми висками и глубокими морщинами на лице. Глаза его были красными, уставшими.

— Егоров? — спросил он, протягивая руку.

— Так точно, товарищ генерал, — ответил Максим, пожимая её.

— Козырев меня уже предупредил. Говорят, вы привезли новую технику.

— Да. Танки, реактивные миномёты, противотанковые ружья. Всё, что мы успели сделать.

Генерал усмехнулся, но в глазах его не было веселья.

— Хорошо. Может, вы поможете нам. — Он повернулся, подошёл к карте, висевшей на стене. — Вот. Линия Маннергейма. Мы уже неделю пытаемся её прорвать. Пока безрезультатно.

Он показал на карту, где были отмечены финские укрепления.

— Здесь, на участке Суммакюля, главная полоса обороны. Бетонные доты, противотанковые надолбы, минные поля. Артиллерия не берёт. Танки горят, пехота ложится. — Он помолчал, потом добавил: — Потери огромные. Мы уже потеряли больше трёх тысяч человек только на этом участке. А финны сидят в своих дотах и поливают нас огнём.

Максим слушал, смотрел на карту. Он знал, что в той истории прорыв линии Маннергейма произойдёт только в феврале 1940 года, ценой огромных потерь: убитыми, ранеными и пропавшими без вести советские войска потеряли почти триста тысяч человек. Сейчас был декабрь 1939-го. Впереди было ещё два месяца тяжёлых боёв.

— У вас есть связь с передовыми частями? — спросил Максим.

— Есть. Проводная. Но рвётся постоянно.

— У меня есть кое-что получше, — сказал Максим. — И танки с новой связью. И «Катюши». Мы можем попробовать прорвать оборону на вашем участке.

Генерал посмотрел на него с сомнением.

— А это не опасно? Ваша техника может попасть к врагу.

— Для этого у нас есть охрана, — вмешался Козырев. — Мы не дадим технику в руки врага.

Степанов подошёл к столу, закурил папиросу, пустил дым в потолок.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра утром я выделю вам участок. Попробуйте. Если не получится, то убирайтесь и не мешайте.

— Получится, — твёрдо сказал Максим.

На следующее утро, восьмого декабря, они выехали на передовую. Танки шли своим ходом, «Катюши» на грузовиках, ружья везли в специальных ящиках. Максим сидел в головном танке, рядом с командиром экипажа, молодым лейтенантом, который уже успел повоевать.

— Слышали про вашу технику, товарищ Егоров, — сказал он. — Говорят, она может финнов удивить.

— Может, — ответил Максим. — Удивим.

Они подъехали к переднему краю. Максим выбрался из люка и осмотрелся. Впереди, на расстоянии примерно нескольких километров, виднелись финские укрепления. Бетонные доты, похожие на серые зубы, торчали из-за снега. Между ними были ряды колючей проволоки, противотанковые надолбы, минные поля.

— Вот она, — сказал Козырев, подходя. — Неприступная линия.

— Ничего неприступного нет, — ответил Максим. — Главное — подойти с умом.

Он приказал развернуть «Катюши». Две пусковые установки заняли позиции за укрытиями. Расчёты подготовили снаряды, зарядили направляющие.

— Цель — доты в центре, — сказал Максим по радио. — Залп!

Раздался грохот. Земля содрогнулась, и в небо ушли огненные хвосты. Максим видел, как снаряды летят к финским позициям, как взрываются, поднимая в воздух снег, камни, куски бетона. Доты окутались дымом.

— Есть! — крикнул лейтенант.

— Второй залп, — скомандовал Максим.

Снова грохот, снова пламя. Финские позиции были накрыты плотным огнём.

— Третий залп, по противотанковым надолбам — скомандовал Максим.

— Четвертый залп, по противотанковым надолбам — скомандовал Максим.

— Пятый залп, по дотам — скомандовал Максим.

Сравняв все с землей, Максим громко крикнул:

— Танки, вперёд!

Два Т-34–85 рванули с места. Они шли по снегу, поднимая за собой тучи снежной пыли. Максим видел, как они приближаются к линии обороны, как обходят минные поля, как ведут огонь по дотам.

Один из дотов замолчал. Второй продолжал стрелять, но его огонь был неточным.

— Пехота, в атаку! — крикнул генерал Степанов, наблюдавший за боем из окопа.

Красноармейцы поднялись из траншей, побежали вперёд. Танки поддерживали их огнём. «Катюши» продолжали накрывать финские позиции.

Максим стоял в стороне и смотрел. Он видел, как его техника работает, как она ломает оборону, которую считали неприступной. Т-34–85 шёл уверенно, его броня держала удары. Связь работала без помех. «Катюши» наносили точные удары.

Бой длился около часа. Финские укрепления были подавлены. Пехота ворвалась в траншеи, завязалась рукопашная. Но основная работа была сделана.

Технику отогнали обратно на безопасное расстояние, на случай контрудара финнов.

Генерал Степанов подошёл к Максиму. В глазах его было удивление.

— Это сработало, — сказал он. — Ваша техника сработала. Вы сделали то, что мы не могли сделать до этого.

— Мы ещё не прорвали линию, — ответил Максим. — Но мы показали, что это возможно.

Они вернулись в штаб. Максим чувствовал усталость, но и удовлетворение. Его техника работала. Она была готова к большой войне.

Вечером он сидел у костра, смотрел на огонь. Думал о Наталье, о детях, о том, что скоро вернётся домой. Но сейчас он был здесь, на войне. И делал своё дело.

Завтра предстоял новый бой.

Одиннадцатое декабря выдалось хмурым. Низкие тучи висели над лесом, грозя новым снегопадом. Максим проснулся с первыми лучами света, вернее, с тем серым, безликим рассветом, который в этих широтах называли утром. За ночь его блиндаж покрылся инеем, а в углах намерзла изморозь. Он оделся, вышел на улицу, умылся снегом и направился в штаб.

Генерал Степанов сидел над картой. На столе стояла кружка с остывшим чаем, рядом лежали донесения разведки. Увидев Максима, он поднял голову.

— Садись, Егоров. Есть новости.

Максим присел, ожидая продолжения.

— Разведка сообщает о скоплении финских резервов у посёлка Ляхде, в трёх километрах за передовой. Около двух батальонов пехоты, несколько противотанковых орудий, обозы. Похоже, они готовятся к контратаке.

Максим взял карту, изучил расположение.

— Там лес, — заметил он. — Финны могут скрытно подойти к нашим позициям. Надо ударить первыми.

— Именно, — кивнул Степанов. — Я хочу провести ночную операцию. Две «Катюши», твои танки и пехотное прикрытие. Ударить по скоплению, не дать им подняться. Как считаешь?

— Техника работает, — ответил Максим. — Но ночью это сложнее. Нужна подсветка целей, координация. Если всё организовать, у нас будет преимущество.

— Я выделю ракетчиков, — сказал Степанов. — Они подсветят цели. Ты будешь координировать по радио.

— Тогда начинаем подготовку, — сказал Максим.

В последующие часы Максим провёл инструктаж с экипажами и расчётами. Два Т-34–85 стояли под маскировочными сетями. Рядом стояли два грузовика с «Катюшами», готовыми к бою. Максим объяснил задачу:

— Ночью выходим к Ляхде. Сначала «Катюши» наносят удар по скоплению пехоты и техники. Ракетчики подсветят цель. Затем танки идут вперёд, прикрывая пехоту. Связь по радио. Вопросы?

— А если финны откроют ответный огонь? — спросил командир «Катюш», молодой лейтенант.

— Мы будем менять позиции после каждого залпа, — ответил Максим. — Ваша задача это нанести удар и отойти. Танки прикроют отход.

Экипажи разошлись готовиться. Максим проверил радиосвязь, убедился, что каждый знает свои действия.

К вечеру колонна выдвинулась к исходному рубежу. Дорога была скользкой, заснеженной, но техника шла уверенно. Максим находился в штабной машине, Козырев в головной. Через час они заняли позиции в полутора километрах от посёлка. Лес был тёмным, безмолвным.

Ночь была безлунной. Ветер усилился, гнал по снегу позёмку. Максим стоял у машины, вглядываясь в темноту. Оттуда, из леса, доносилось лишь редкое потрескивание веток, но финны не выдавали своего присутствия.

— Ракетчики готовы? — спросил он по радио.

— Готовы, — ответил Козырев.

— «Катюши»?

— На позициях.

— Начинаем.

Максим отдал приказ. В небо взметнулись осветительные ракеты. Лес озарился ярким светом, и на мгновение стали видны очертания финских палаток, обозов и фигур солдат.

— Огонь! — скомандовал Максим.

Земля содрогнулась от залпа «Катюш». В небо ушли огненные хвосты, через несколько секунд послышались разрывы. Снаряды ложились точно, накрывая скопление. Финны были застигнуты врасплох, они бросились к укрытиям, но было поздно, второй залп уже накрывал их.

— Есть! — крикнул лейтенант.

— Смена позиции! — приказал Максим.

Грузовики с «Катюшами» отъехали на новый рубеж. Третий залп, затем четвёртый. Финские позиции были окутаны дымом и пламенем.

— Танки, вперёд! — скомандовал Максим.

Т-34–85, включив фары с маскировочными щелями, двинулись вперёд. Они шли по лесу, обходя воронки, поддерживая пехоту. Их броня держала удары. Финские противотанковые орудия, если они уцелели, не могли причинить им вреда.

Бой длился около получаса. Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь тучи, финские позиции были полностью подавлены.

Генерал Степанов подошёл к Максиму.

— Егоров, это была великолепная операция. Вы сделали это.

— Техника не подвела, — ответил Максим. — И связь работала без помех.

Вернувшись в штаб, Максим записал свои наблюдения. Он отметил, что «Катюши» эффективны даже в ночных условиях, что связь работала чётко, но танкам нужна была дополнительная подсветка для движения по пересечённой местности.

Вечером он и Степанов обсудили результаты. Генерал предложил продолжить ночные рейды, чтобы истощить финские резервы. Максим согласился.

— Мы остаёмся, — сказал он Козыреву. — До конца декабря. Нужно собрать как можно больше данных.

— Хорошо, — ответил Козырев. — Я доложу в Москву.

Максим сел писать письмо Кошкину: «Техника работает. Связь отличная. „Катюши“ эффективны даже ночью. Танки показали надёжность в условиях леса. Рекомендую усилить фары и добавить маскировочные устройства. Ждите подробный отчёт».

Он запечатал конверт, лёг спать. Завтра предстоял новый день испытаний.

Двадцать пятое декабря. Утро было морозным, солнечным. Максим проснулся в блиндаже от голоса Козырева:

— Егоров, вставай. Есть разговор.

Он быстро оделся, вышел на улицу. Мороз щипал лицо, снег искрился на солнце. Козырев стоял у штабной машины, курил, выпуская клубы пара.

— Я говорил с Москвой, — сказал он. — Нам пора возвращаться. Все образцы техники нужно отправить на Урал, в хранилище. На передовой нельзя оставлять, могут попасть к врагу.

Максим кивнул. Он знал, что этот день наступит. Испытания закончены, техника показала себя, теперь её нужно сохранить для большой войны.

— Когда отправляем?

— Сегодня. Грузим всё, что у нас есть: два Т-34–85, две «Катюши», два ПТР и САУ. Всё пойдёт в Ленинград, а оттуда прямиком эшелоном на Урал.

— А экипажи?

— Едут с нами. До Ленинграда, а потом по домам.

Максим оглядел позиции. Снег блестел, лес стоял тихий, заснеженный. Война отсюда уходила, уступая место мирной тишине.

— Тогда начинаем погрузку.

Весь день они готовили технику к отправке. Танки загоняли на платформы, крепили цепями, укрывали брезентом. «Катюши» грузили на отдельные платформы, пряча под брезентом и маскировочными сетями. ПТР упаковали в ящики, САУ на специальный транспортёр.

Максим лично проверял каждое крепление, каждую деталь.

— Смотри, чтобы не болталось, — говорил он рабочим. — Дорога долгая.

— Не болтается, — отвечали те. — Всё по инструкции.

К вечеру всё было готово. Генерал Степанов подошёл к Максиму.

— Егоров, — сказал он, — вы сделали большое дело. Ваша техника переломила ход боев на моём участке. Я буду писать рапорт в Москву.

— Спасибо, товарищ генерал, — ответил Максим. — Но главное это чтобы техника дошла до места.

— Дойдёт, — усмехнулся Степанов. — Я выделил охрану до Ленинграда.

Утром 26 декабря колонна двинулась в путь. Максим сидел в штабном грузовике, смотрел, как тают за окном заснеженные поля и леса. Козырев дремал рядом, уставший после бессонных ночей.

В Ленинград прибыли к вечеру. Технику перегрузили на железнодорожные платформы, и эшелон тронулся на Урал. Максим стоял на перроне, провожая его взглядом. Вместе с ним стояли Горлицкий, Смирнов, экипажи.

— Ну что, мужики, — сказал Максим. — Спасибо за службу. Все свободны. До встречи.

— До встречи, товарищ Егоров, — ответил Горлицкий.

Они разошлись по домам, кто куда. Максим остался с Козыревым на перроне.

— А ты? — спросил он Козырева. — Ты куда?

— В Москву. Докладывать Берии. А ты?

— Домой. В Красноярск. Жена, дети.

— Поздравляю, — сказал Козырев. — Ты заслужил.

Они пожали друг другу руки, и Козырев ушёл.

Максим стоял на перроне, смотрел на уходящий эшелон. В голове крутились мысли о том, что он оставляет на фронте, что ждёт его дома.

Он оформил билет до Красноярска на спецсамолет. Максим смотрел в окно на снежные просторы, вспоминая всё, что пережил за последние недели: бои, испытания, напряжение.

Вскоре он был в Красноярске. Он вышел из самолёта, вдохнул знакомый воздух, и улыбнулся.

Дома его ждали Наталья и дети. Он бежал по улице, не чувствуя усталости. Дверь открыла Наталья, и они обнялись.

— Я вернулся, — сказал он. — Навсегда.

Она плакала, но улыбалась.

— Мы ждали тебя, — ответила она.

В доме пахло пирогами. Дети выбежали навстречу.

— Папа! — закричал Ванятка. — Ты приехал!

— Приехал, — ответил Максим, подхватывая его на руки. — И привёз вам подарки.

Вечером, когда дети уснули, Максим и Наталья сидели на кухне, пили чай.

— Новый год будем встречать дома, — сказал он. — Тихо, по-семейному.

— Я так рада, — ответила она. — Ты больше никуда не уедешь?

— Пока нет, — ответил он. — Но война ещё не закончилась. Нам нужно готовиться.

Он знал, что впереди будут новые испытания, но сейчас он был дома, с семьёй. И это было главное.

Начало февраля выдалось морозным, но солнечным. В цехах Красмаша было тепло, гудели станки. Максим шёл по заводскому двору, и дыхание вырывалось клубами пара. Он направлялся в седьмой цех, где Рукавишников уже вторую неделю работал над новым оружием, тем самым ручным противотанковым гранатомётом. Идея, которая родилась у него в новогоднюю ночь, теперь обретала металлические очертания.

Когда он вошёл в цех, Рукавишников стоял у верстака, склонившись над длинной металлической трубой. Рядом лежали снаряды, такие небольшие, с кумулятивными выемками, аккуратно выточенные на станках. Команда конструкторов и техников суетилась вокруг, проверяя крепления, взрыватели, стабилизаторы.

— Николай Васильевич, — сказал Максим, подходя ближе. — Как продвигается?

Рукавишников поднял голову, вытер руки ветошью. Глаза его горели усталым, но живым огнём.

— Труба готова, — ответил он, указывая на длинный цилиндр, лежащий на верстаке. — Сталь хорошая, лёгкая, но прочная. Снаряды отлили пять штук, по чертежам. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Воспламенитель, — Рукавишников взял со стола небольшой патрончик и протянул Максиму. — Вот этот. Он слишком чувствительный. Если уронить гранатомёт, ударить о землю или даже резко поставить, то может сработать раньше времени. А в бою этого нельзя допустить.

Максим взял воспламенитель, повертел в руках. Маленький, но мощный. Он понимал, о чём говорит конструктор.

— А если сделать его более инертным? — спросил он. — Добавить замедлитель?

— Пробовали, — ответил Рукавишников, — но тогда снижается надёжность срабатывания при ударе о броню. Нужен баланс.

— Какой состав вы используете?

— Смесь гремучей ртути и азида свинца. Стандартный вариант, но для такого компактного взрывателя он слишком капризен.

Максим задумался. В памяти всплыли смутные образы из учебников и статей. Он помнил, что в будущих фаустпатронах использовались более устойчивые составы.

— А если заменить гремучую ртуть на что-то более стабильное? — сказал он. — Например, тенерес? Или добавить в состав флегматизатор?

Рукавишников удивлённо посмотрел на него.

— Откуда вы знаете про тенерес?

— знаю, — улыбнулся Максим.

Рукавишников задумался.

— Тенерес — это мощно, но он сложен в производстве. И дорогой. А нам нужно дешёвое оружие, которое можно делать тысячами.

— Тогда давайте попробуем другой путь, — предложил Максим. — Сделаем взрыватель с двойным предохранителем. Один это для безопасности при падении, другой это для срабатывания при попадании в цель.

Рукавишников кивнул.

— Это возможно. Но потребует дополнительных испытаний.

— У нас есть время, — твёрдо сказал Максим. — Делайте.

В последующие дни Рукавишников и его команда работали над усовершенствованием взрывателя. Они перебрали десятки вариантов, проверили множество составов, провели серию испытаний на полигоне. Максим бывал в цехе каждый вечер

Однажды, в середине февраля, Рукавишников подошёл к нему с новой моделью взрывателя.

— Вот, — сказал он, кладя на стол маленький цилиндр. — Мы заменили гремучую ртуть на смесь тенереса и азида свинца с добавлением парафина. Это снижает чувствительность на тридцать процентов. Плюс добавили второй предохранитель, а именно инерционный. Он срабатывает только при резком торможении о броню.

Максим взял взрыватель, повертел в руках.

— Испытывали?

— Да. На полигоне. Сбросили с высоты двух метров, били по дереву, по земле. Ни одного ложного срабатывания. А по броне срабатывает с первого раза.

Максим улыбнулся.

— Тогда собираем гранатомёт.

На следующий день в седьмом цехе началась сборка первого опытного образца РПГ. Рукавишников лично контролировал каждый этап. Сначала закрепили трубу на деревянном ложе, прикрутили прицельную планку, вставили взрыватель в снаряд. Потом проверили все крепления, смазали механизмы, зарядили первый учебный снаряд.

— Готово, — сказал Рукавишников, выпрямляясь.

Максим подошёл к гранатомёту, взял его в руки. Оружие было лёгким, удобным, хорошо сбалансированным.

— Красиво, — сказал он. — Название придумаем потом. Сначала это стрельба.

Они выехали на полигон. Собрались все: Рукавишников, Горлицкий, Кравченко, Соколов, даже Касаткин приехал с ними посмотреть, всем было интересно что это за диковина такая. На мишенном поле стояли броневые листы: сорок миллиметров, пятьдесят, шестьдесят. Максим приказал отстрелять по каждому.

Молодой испытатель, красноармеец, взял гранатомёт, прицелился, нажал спуск. Раздался резкий хлопок, и снаряд с шипением улетел в цель.

Затем так по каждому.

Максим подошёл к мишени, осмотрел пробоину. Края были ровные, оплавившиеся, так как кумулятивная струя сработала идеально.

— Отлично, — сказал он, поворачиваясь к Рукавишникову. — Это работает. Пробивает идеально. Этого хватит, чтобы уничтожить любой немецкий танк в борт.

Рукавишников вытер пот со лба.

— Можно сделать ещё лучше, — сказал он. — Если увеличить кумулятивную выемку и улучшить стабилизатор.

— Делайте, — ответил Максим. — А пока закладываем малую серию. Пятьдесят штук. Чтобы проверить в войсках.

Вечером, когда все разьехались, Максим остался на полигоне. Он стоял у броневого листа, смотрел на пробоину и думал. Это оружие могло изменить войну. Лёгкое, дешёвое, эффективное. Каждый солдат сможет уничтожать танки с близкого расстояния. Это спасёт тысячи жизней.

Затем Иаксим вернулся на завод. Обсудили еще раз результаты испытаний.

Поздно вечером он пошёл домой, но дорога была долгой. В голове крутились мысли о том, как быстро они смогут развернуть производство, сколько людей понадобится, сколько времени займёт обучение бойцов.

Дома его ждала Наталья. На столе стоял ужин, дети уже спали.

Следующий день.

Начало февраля хоть и было морозным, но солнце уже начало припекать по-весеннему. Максим возвращался с завода поздно вечером, уставший, но довольный: испытания РПГ прошли успешно, и теперь можно было запускать малую серию. Он зашёл в дом, скинул телогрейку и вдруг услышал тихий кашель из детской комнаты.

— Наташа? — позвал он, проходя в комнату.

Наталья сидела на краю кровати, держала Ларису за руку. Девочка лежала бледная, с красным носом и влажными глазами. Рядом стояла тарелка с недоеденным супом.

— Что случилось? — спросил Максим, подходя ближе.

— Простыла, — ответила Наталья. — Температура, кашель. Весь день плакала.

Максим присел на корточки, взял дочь за руку. Лариса открыла глаза, посмотрела на него.

— Папа, — прошептала она. — Ты всё время на работе. Я тебя почти не вижу. Наверное, поэтому я заболела.

Слова ударили Максима прямо в сердце. Он сглотнул комок в горле.

— Глупости, доченька. Ты простудилась, потому что на улице холодно.

— Нет, — упрямо сказала Лариса. — Я простудилась, потому что ты мало дома. Ты всё время на заводе. Я скучаю.

Максим почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он посмотрел на Наталью. Та отвела глаза, но он видел, что она тоже переживает.

— Ладно, — сказал он, поглаживая дочь по голове. — Я буду дома. Целую неделю. Буду работать с чертежами здесь, а ты будешь рядом. Хорошо?

— Правда? — Лариса приподнялась на локте.

— Правда, — твёрдо сказал Максим. — Я остаюсь дома.

На следующее утро Максим пришёл на завод рано, до того, как рабочие начали собираться. Он прошёл в кабинет, вызвал Кошкина, Воронцова, Кузьмина, Соколова и Рукавишникова.

— Товарищи, — сказал он, — я буду работать дома неделю. Дочка заболела, нужно побыть с семьёй. Но это не значит, что я бросаю завод.

Он разложил на столе бумаги с заданиями.

— Кошкин, ты отвечаешь за первый и второй цеха. План по Т-34–85 не сбавлять. Следи за сваркой Патона, чтобы не было брака.

— Понял, — ответил Кошкин.

— Воронцов, третий цех твои Т-34–57. Доведи до ума те танки, что на стапелях. И следи за качеством.

— Сделаю, — кивнул Воронцов.

— Кузьмин, ты за «Катюши». Четвёртый и пятый цеха. Через две недели должны быть готовы ещё десять установок.

— Есть, — ответил Кузьмин.

— Соколов, связь. Восьмой цех. Твоя задача продолжать выпуск радиостанций для танков.

— Сделаю, товарищ Егоров, — ответил Соколов.

— Рукавишников, седьмой цех. РПГ. Доведи до ума взрыватель и стабилизатор. Через месяц должен быть готов к серии.

— Хорошо, — сказал Рукавишников.

— Остальные: Горлицкий, Касаткин, Кравченко у нас продолжают свои проекты по плану. Вопросы есть?

— Нет, — ответили все.

— Тогда работаем. Я буду на связи по телефону. Если что-то срочное, то звоните.

Он вышел из кабинета и направился домой. На улице было солнечно, но холодно. Он шёл и чувствовал, как внутри разливается тепло, то от того, что он принял правильное решение.

Дома его ждала Наталья, которая уже поставила чайник.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Серьёзно, — ответил Максим. — Неделя дома. Только чертежи и вы.

— А завод?

— Завод работает. Я всё распределил.

Он снял телогрейку, прошёл в комнату, где лежала Лариса. Девочка спала, но на столике рядом стоял лист бумаги, она рисовала. Максим взял рисунок: там был нарисован дом, ёлка и маленькая фигурка рядом с большой.

— Это я и ты? — спросил он, когда Лариса проснулась.

— Да, — ответила она. — Мы вместе.

Максим поцеловал её в лоб.

— Всю неделю будем вместе.

В последующие дни Максим работал дома. Он сидел за столом, разбирал чертежи, делал пометки, иногда звонил на завод, чтобы проверить, как идут дела. Но главное это он был рядом. Играл с Ларисой, помогал Наталье по хозяйству, слушал, как Ванятка рассказывает о школе.

Однажды вечером, когда дети уснули, Наталья подошла к нему.

— Ты знаешь, — сказала она, — я соскучилась по тебе. По тому, как ты сидишь на кухне, как пьёшь чай, как смотришь на огонь.

— Я тоже соскучился, — ответил он. — По вам. По дому.

Он обнял её, и они долго стояли так, в тишине.

Неделя пролетела быстро. Лариса поправилась, снова начала бегать, смеяться. Максим закончил все чертежи, которые планировал. Завод работал без сбоев.

В последний вечер он сидел на кухне, пил чай и думал. Наталья подошла, положила руку ему на плечо.

— Ты устал, — сказала она.

— Немного, — ответил он. — Но это хорошая усталость, приятная такая.

— Ты возвращаешься на завод?

— Завтра. Дела не ждут.

— А мы?

— Я всегда буду возвращаться к вам, — сказал он. — Обещаю.

Он посмотрел в окно. Заводские трубы дымили, где-то вдалеке гудели грузовики. Жизнь продолжалась.

Конец февраля. За окном кабинета кружил снег, крупные хлопья ложились на заводские корпуса, на крыши бараков, на заледеневший асфальт. Максим сидел за столом, разбирал бумаги, когда в дверь постучали без предупреждения. Вошёл Козырев, и вид у него был непривычно хмурым.

— Егоров, — сказал он, прикрывая дверь, — есть разговор.

Максим отложил бумаги, поднял голову. Козырев не часто заходил без звонка, и ещё реже выглядел встревоженным.

— Слушаю.

— Перехвачены переговоры немецких шпионов, — сказал Козырев, садясь напротив. — Они знают о Красмаше. О новой технике. О «Катюшах». О твоих гранатомётах. — Он помолчал. — Есть подозрение, что на заводе работает агент. Кто-то из своих. Передаёт информацию немцам.

Максим почувствовал, как похолодело внутри. Три года назад он сам стал жертвой подставы Ежова. Тогда его арестовали, отправили в лагеря, едва не убили. Повторять этот опыт не хотелось.

— А НКВД знает? — спросил он.

— Знает, — ответил Козырев. — Они уже начали проверку. Но я хочу, чтобы мы провели свою. Без лишнего шума. Если в органах есть «крот», они всё испортят.

Максим задумался. Он знал, что Козырев прав. После Ежова доверия к НКВД не было. И если шпион работает на заводе, его нужно найти тихо, без огласки.

— Что мы знаем? — спросил он.

— Только то, что передача идёт из завода. Кто-то передаёт информацию о новых разработках, о количестве машин, о сроках. Вчера был перехват и там речь шла о РПГ. Кто-то сообщил немцам о твоём гранатомёте.

Максим сжал кулаки. РПГ было его главной надеждой для пехоты. Если немцы узнают о нём раньше времени, они смогут подготовиться, создать что-то.

— Я найду его, — сказал Максим. — Но без НКВД. Только ты, я и мои люди.

— У тебя есть план?

— Есть. Слежка. Выявим тех, кто имеет доступ к секретной информации. Проверим связи, распорядок, кто с кем общается. И будем ждать, он совершит ошибку, обязательно совершит ее.

Следующие дни Максим почти не выходил из кабинета. Он анализировал списки сотрудников, проверял, кто имел доступ к чертежам, кто бывал в цехах, кто недавно устраивался на работу. Он поручил Федотычу и Воронцову незаметно наблюдать за рабочими, записывать, кто куда ходит, с кем разговаривает.

— Федотыч, — сказал он однажды, — ты бываешь в каждом цехе. Смотри, не спрашивай, просто смотри. Если кто-то ведёт себя странно, то запоминай.

— Понял, Сергеич, — ответил старик. — Я уже приметил одного, инженер из третьего цеха, молодой, недавно пришёл. Всё время крутится у склада с чертежами, а сам на участке почти не работает.

— Как фамилия?

— Попов. Илья Попов.

Максим проверил личное дело Попова. Обычная история: окончил институт, работал на заводе в Киеве, перевёлся в Красноярск. Но в анкете было одно несоответствие: в графе «родственники за границей» стояло «нет», хотя по оперативным данным у него была тётка в Германии.

Максим решил проверить Попова лично. Он пошёл в третий цех и застал его за верстаком: молодой, лет двадцати пяти, бледный, с нервными движениями.

— Попов? — спросил Максим.

— Да, — ответил тот, вздрогнув.

— Я хочу посмотреть, как вы организуете работу. Покажите мне ваши чертежи.

Попов дрожащими руками развернул чертёж. Максим заметил, что бумага влажная, словно её только что вытирали.

— А это что? — спросил он, указывая на пятно.

— Вода, — быстро ответил Попов. — Пролил чай.

Максим не стал настаивать. Он вышел из цеха и приказал Федотычу следить за Поповым каждую минуту.

Через три дня Федотыч доложил: Попов уходил из цеха в обед и встречался с человеком в штатском возле забора. Передал ему пакет.

— Где сейчас Попов? — спросил Максим.

— В цехе.

Максим немедленно пошёл в третий цех. Попов стоял у верстака, пытаясь выглядеть спокойным. Максим решил действовать дерзко, так как видно насколько Попов нервный. Взять его на испуг.

— Попов, — сказал Максим, — у меня к вам дело, пойдемте ко мне в кабинет. В кабинете — Вы сегодня передавали какие-то документы незнакомому человеку у забора?

Попов побледнел ещё больше.

— Я… я не знаю, о чём вы говорите, — заикнулся он.

— Я видел вас, — сказал Максим. — И я знаю, что ваша тётка живёт в Германии. Если вы скажете правду, возможно, я смогу помочь.

Попов задрожал. Он понимал, что попался.

— Это не я! — выкрикнул он. — Меня заставили! Они угрожали моей семье!

— Кто «они»?

— Немцы. Они завербовали меня ещё в Киеве. Сказали, что если я не буду работать на них, они убьют мою мать. Я не хотел, я просто…

Он опустил голову и заплакал.

Максим подождал, пока он успокоится.

— Вы будете сотрудничать? — спросил он.

— Буду, — прошептал Попов. — Я всё расскажу.

Через час Максим докладывал Козыреву.

— Мы его взяли, — сказал он. — Он признался, что передавал чертежи. Но он не главный. Где-то есть связник, который забирает информацию и передаёт дальше.

Козырев задумался.

— Я прослежу за его контактами, — сказал он. — Но ты, Егоров, молодец. Ты сделал то, что не смогла сделать НКВД.

— Я не хочу, чтобы моя техника попала к врагу, — ответил Максим. — И я не хочу, чтобы мои люди страдали.

Попова арестовали, но Максим настоял, чтобы его не расстреливали, а использовали для дезинформации. Теперь через него они передавали немцам ложные сведения о количестве и сроках производства. Также неверные чертежи, специально подготовленные для такого случая.

Вечером Максим вернулся домой поздно. Наталья уже ждала с ужином.

Он сел за стол, поел, выпил чай. За окном темнело, заводские трубы дымили. Наталье ничего не рассказал.

Начало мая 1940 года выдалось на удивление тёплым и ясным. В Красноярске уже вовсю таял снег, по дорогам бежали ручьи, а из-под земли пробивалась первая зелень. Максим стоял на перроне вокзала, сжимая в руке билет до Свердловска. Рядом с ним стоял Козырев, в походной форме, с вещевым мешком за плечами. Поезд уже подали, и паровоз нетерпеливо пыхтел, выпуская клубы пара.

— Егоров, — сказал Козырев, — ты уверен, что нам нужно ехать сейчас? У нас ещё есть время до учений.

— Времени нет, — ответил Максим. — Если мы хотим, чтобы всё прошло идеально, нужно проверить каждую деталь, сами лисно, только ты и я и те кому мы доверяем. Танки, экипажи, связь, снабжение. Всё должно быть готово к приезду Жукова.

— Ты боишься, что что-то пойдет не так?

— Мы должны проявить себя и войти в ближний круг Жукова, — ответил Максим.

— Хорошо, — кивнул Козырев. — Тогда поехали.

Они сели в поезд. Вагон был плацкартным, но Козырев договорился о двух отдельных местах в купе. Поезд тронулся, и за окном поплыли весенние сибирские пейзажи: ещё не растаявший снег в ложбинах, тёмные проталины, редкие деревеньки с дымящимися трубами. Максим смотрел в окно и думал о предстоящем. Учения на Урале это был его шанс убедить военное командование в том, что резервы, которые они накопили, могут изменить план всего.

Через три дня они прибыли на Урал. Свердловск встретил их суетой, большой промышленный город. Оттуда на машине они добрались до секретного объекта: подземного ангара, где хранились сотни танков, десятки «Катюш», САУ и ПТР.

Максим вышел из машины и замер. С виду это был обычный склон холма, заросший соснами и берёзами. Но за массивными железными воротами, которые открывались с помощью лебёдки, скрывался целый подземный город.

— Внушительно, — сказал Козырев, стоя рядом.

— Это да, — ответил Максим. — Пойдём, смотреть.

Они прошли внутрь. В ангаре было прохладно. Ряды танков уходили вдаль, подсвеченные редкими лампами. Максим шёл вдоль них, останавливаясь у каждой машины, проверяя состояние гусениц, люков, орудий.

— Этот танк стоит уже три месяца, — сказал он, указывая на Т-34–85. — Нужно проверить аккумулятор, масло, топливо. Иначе на учениях он не заведётся.

— Я дам команду, — сказал Козырев.

Максим кивнул и пошёл дальше. Он осматривал «Катюши», проверял направляющие, крепления, систему залпового огня. Потом САУ, ПТР, РПГ. Всё должно было быть готово к учениям.

К вечеру он встретился с командирами частей, которые должны были участвовать в манёврах. В небольшой комнате при ангаре собрались офицеры: суровые, обветренные, с внимательными глазами. Они сидели за длинным столом, на котором лежала карта полигона.

— Товарищи, — начал Максим, — мы собрались здесь, чтобы обсудить план предстоящих учений. Они будут проходить в два этапа. Первый этап это развёртывание и марш. Второй это атака с применением всех видов оружия.

Он подошёл к карте, показал места дислокации, направления движения, цели.

— Наша задача — показать, что новая техника готова к бою. Мы должны продемонстрировать слаженность, скорость и огневую мощь.

— А если техника подведёт? — спросил один из офицеров.

— Не подведёт, — твёрдо сказал Максим. — Я лично проверил каждую машину. Всё будет работать.

Офицеры закивали. Обсуждение продолжалось несколько часов. Максим отвечал на вопросы, уточнял детали, вносил правки в план.

Когда все разошлись, он остался один. Сидел за столом, смотрел на карту и думал о предстоящей встрече с Жуковым.

Козырев подошёл к нему.

— Егоров, ты чего не отдыхаешь?

— Думаю, — ответил Максим. — О том, что будет после учений.

— А что будет?

— Если всё пройдёт хорошо, то я смогу поговорить с Жуковым и в кое-чем его убедить.

Козырев кивнул.

Следующие дни он также обходил ангары. Проверял готовность техники, говорил с механиками, водителями, наводчиками. Всё было в порядке. Учения были готовы к началу.

Утро первого дня началось задолго до рассвета. В три часа ночи, когда над полигоном ещё висела полная луна, лагерь уже не спал. В свете прожекторов механики колдовали над двигателями, заправщики тянули шланги к бакам, а заряжающие подвозили на тележках ящики со снарядами. Уже пахло большой войной, тот самый запах большой войны, который Максим помнил по прошлой жизни и который здесь, в 1940-м, ещё мало кто знал.

Козырев лично обходил каждую машину. Он был мрачен и сосредоточен, сказались годы подготовки, бессонные ночи и нервотрёпка с наркоматом. Теперь всё должно было либо окупиться сторицей, либо обрушиться в пропасть.

— Первая рота готова, — доложил он, появляясь на вышке. — Вторая и третья завершают подготовку. Горючего полные баки, боекомплект полный. Связь проверена трижды.

Максим кивнул. Он смотрел на восток, где край неба уже начал светлеть. Там, в двадцати километрах от их позиций, был оборудован полигон с мишенями, имитирующими укрепрайон противника. Доты из бетона, врытые в землю танки, проволочные заграждения, минные поля, всё как на настоящей линии обороны. На строительство этого полигона ушло много времени и две тысячи рабочих рук заключенных. Теперь предстояло проверить, насколько хорошо они поработали.

Жуков появился ровно в пять. Он был свеж, гладко выбрит и, казалось, совсем не спал. На этот раз с ним прибыли ещё двое: начальник артиллерии округа генерал-майор Соколов и представитель из Москвы, чью фамилию Жуков предпочёл не называть. Человек был в штатском, но с военной выправкой, и Максим сразу понял: из наркомата внутренних дел. Что ж, тем лучше, пусть докладывают куда следует.

— Товарищ Егоров, — Жуков поднялся на вышку и пожал Максиму руку, — показывайте, на что способны ваши машины. Только предупреждаю: гостей из Москвы впечатлить сложно.

— Постараемся, товарищ командующий, — ответил Максим и повернулся к радисту. — Сигнал «Гроза». Начать первый этап.

В динамике захрипело, и через секунду из леса начали выползать танки. На этот раз они шли не развёрнутым строем, а колоннами, по три машины в ряд. Это был классический марш к линии соприкосновения, тот самый этап, на котором большинство танковых соединений теряли до трети машин из-за поломок и отставаний. Но сегодня всё было иначе.

Жуков поднёс бинокль к глазам и замер. Колонны двигались с идеальной дистанцией в пятьдесят метров, не сбиваясь и не отставая. Скорость держали двадцать пять километров в час по пересечённой местности, немыслимый темп для мехкорпусов того времени. Но самое главное, что танки шли практически бесшумно, если не считать ровного гула дизелей.

— А как с обслуживанием?

— Моторесурс увеличен до двухсот пятидесяти моточасов. Фильтры масляные и воздушные новой конструкции. Плюс вот это, — Максим протянул Жукову небольшую книжечку в кожаном переплёте. — Технический регламент. Каждый водитель-механик обязан знать его наизусть.

Жуков пролистал книжечку, хмыкнул и передал её Соколову. Тот начал читать, шевеля губами.

Тем временем колонны достигли исходных позиций. Танки развернулись в боевой порядок: классический клин, который Максим позаимствовал из немецкой тактики блицкрига, но значительно доработал. Первая линия это тяжёлые Т-34–85, за ними вторая линия это СУ-85, и на флангах это лёгкие Т-34–57 для прикрытия. Всего в атаке участвовало сто двадцать машин.

— Внимание, — сказал Максим в микрофон. — Начать огневую подготовку.

И тут же небо над полигоном прочертили первые дымные трассы. Это были не «Катюши», он их берёг для решающего удара, а дивизионная артиллерия, которую Козырев разместил на закрытых позициях в пяти километрах за линией танков. Двадцать четыре гаубицы калибра 122 миллиметра открыли беглый огонь по переднему краю обороны. Разрывы легли кучно, накрывая траншеи и ходы сообщения. Через две минуты к ним присоединились миномёты калибра 120 миллиметров, они накрывали вторую линию обороны, где по легенде учений располагались резервы противника.

Жуков считал разрывы. Его губы беззвучно шевелились. Соколов, артиллерийский генерал, смотрел на часы и сверял график.

— Плотность огня десять снарядов на гектар в минуту, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Это уровень немецкой артподготовки под Верденом. Как вы этого добились?

— Централизованное управление, — ответил Максим. — У нас единая система связи с корректировщиками на передовой. Каждый взвод имеет радиостанцию. Каждый дивизион получает целеуказание в реальном времени.

Человек в штатском, до этого молчавший, вдруг спросил:

— А откуда у вас столько радиостанций? На всю армию их не хватает, а у вас, я гляжу, даже у отдельных танков имеются.

— Собственное производство, — коротко ответил Максим. — Товарищ Козырев может предоставить документацию.

Штатский ничего не сказал, только сделал пометку в блокноте.

Артподготовка длилась ровно пятнадцать минут. Потом наступила тишина, такая звенящая, напряжённая, — и в этой тишине танки пошли в атаку.

Это было величественное и страшное зрелище. Сто двадцать машин, лязгая гусеницами и выбрасывая клубы сизого дыма, двинулись на позиции условного противника. Они шли на скорости тридцать километров в час, непрерывно маневрируя, меняя направление, используя складки местности для укрытия. В бинокль было видно, как башни танков поворачиваются, нащупывая цели, как вспыхивают короткие молнии выстрелов.

— Почему они не стреляют с ходу? — спросил Жуков.

— Стреляют, — ответил Максим. — Но только головные машины. Остальные ведут огонь с коротких остановок. Мы отработали методику: три секунды на остановку, выстрел, две секунды на разгон. Это даёт точность почти как с места, но не позволяет противнику пристреляться.

Жуков перевёл бинокль на мишени. Первая линия: фанерные макеты танков уже горела. Вторая линия: бетонные доты получала прямое попадание за попаданием. Снаряды Т-34–85 пробивали бетон толщиной до полуметра, оставляя после себя рваные дыры. А АСУ и вовсе творили чудеса, их орудия, стрелявшие снарядами, пробивали броню любой толщины. Жуков видел, как один из таких снарядов попал в башню врытого в землю танка, старого Т-26, списанного по износу, и буквально сорвал её с погона.

Жуков опустил бинокль. Его лицо было задумчивым.

— А если у них появятся свои такие?

— Появятся, — согласился Максим. — Но позже. Года через два-три. А пока у нас есть фора. И мы должны использовать её по максимуму.

Тем временем танки прошли первую линию обороны и углубились в тыл условного противника. По легенде учений, там должны были находиться склады боеприпасов и штабы. Танкисты отрабатывали рейдовую тактику, они не задерживались для зачистки, а шли дальше, оставляя позади горящие макеты и паникующих статистов. С флангов их прикрывали лёгкие Т-34–57, которые вели огонь по «ожившим» пулемётным гнёздам.

К полудню первый этап был завершён. Танки вышли на рубеж в пятнадцати километрах от исходных позиций и остановились, ожидая подхода тылов. По легенде, они выполнили задачу по прорыву обороны и теперь закреплялись на достигнутом рубеже.

Жуков спустился с вышки и приказал подать машину.

— Едем на полигон, — сказал он. — Хочу посмотреть на мишени вблизи.

Максим и Козырев поехали с ним. На полигоне их встретила картина, которая впечатляла куда больше, чем из бинокля. Бетонные доты, на строительство которых ушло столько месяцев, были разрушены прямыми попаданиями. В некоторых зияли сквозные пробоины, через которые виднелось небо. Другие просто обрушились внутрь, не выдержав ударной волны. Врытые танки, которые должны были изображать долговременные огневые точки, выглядели так, словно по ним прошёлся великан с кувалдой. Башни валялись в стороне, броня была вспорота, как консервная банка.

Соколов, выбравшись из машины, ходил между остовами и качал головой.

— Вы представляете, что будет с немецкими когда по ним ударят такие снаряды? — спросил он Жукова.

— Представляю, — ответил тот. — Именно поэтому я и хочу понять, сколько таких снарядов мы можем производить в месяц.

— много, — сказал Максим. — При полной загрузке цехов. Если дадут сырьё и оборудование.

Жуков записал информацию в блокнот. Человек в штатском тоже записал.

Второй этап учений начался после обеда. Теперь предстояло отработать оборону. По сценарию, условный противник, то есть свежие силы, имитирующие подходящие резервы немцев, переходил в контрнаступление. Танки Егорова должны были остановить его и отбросить назад.

На этот раз в дело вступили «Катюши». Жуков, помня вчерашнее впечатление, специально поднялся на вышку, чтобы видеть всё своими глазами.

Максим дождался, пока «противник», а именно три десятка старых Т-26 с манекенами в люках выйдет на открытое пространство, и только тогда дал команду.

«Катюши» ударили с двух направлений, перекрёстным огнём. Сорок машин дали залп в течение десяти секунд. Небо над полигоном почернело от дыма, земля вздрогнула, и на том месте, где только что были танки «противника», выросла стена огня. Когда дым рассеялся, стало видно, что от тридцати Т-26 не осталось ничего, кроме горящих обломков. Некоторые машины перевернуло взрывной волной, другие разорвало в клочья, третьи просто исчезли, оставив после себя только воронки.

Жуков долго молчал, вцепившись в поручень вышки. Потом повернулся к Соколову:

— Ты понял? Они могут накрыть целую дивизию за один залп. Дивизию, Коля. Даже не армию, а целый корпус, если сосредоточить огонь.

— И они накроют, — тихо сказал Максим. — Если продолжать активно производство.

Жуков кивнул.

Вечером Максим собрал командиров частей в штабном вагоне. Обстановка была напряжённой, первый день прошёл блестяще, но все понимали, что второй будет ещё сложнее. Жуков не тот человек, которого можно впечатлить дважды одним и тем же. Ему нужно было показать что-то новое.

— Завтра отрабатываем взаимодействие родов войск, — сказал Максим, расстилая карту. — Танки, пехота, артиллерия, связь. Всё в одной связке. Если кто-то ошибётся, то подведёт всех. Поэтому слушайте внимательно…

Он говорил до полуночи, расписывая каждый манёвр, каждую фазу операции, каждый сигнал. Офицеры слушали, делали пометки, задавали вопросы. Когда все разошлись, Козырев подошёл к Максиму:

— Как думаешь, он уже наш?

— Жуков? Нет. Жуков не может быть чьим-то. Но он видит то же, что и мы. И этого достаточно.

Утро 10 июня 1940 года встретило Урал прохладой и низкими облаками. Максим стоял у входа в ангар, наблюдая, как последние машины загоняют в глубь подземного хранилища. Сто двадцать танков, сорок «Катюш», двадцать САУ, триста ПТР и восемьдесят РПГ, всё это, прошедшее через горнило учений, возвращалось в свои бетонные ниши. Механики сновали между стальными махинами, проверяли гусеницы, доливали масло, смазывали стволы. Работа кипела, но без суеты, всё было отработано до автоматизма.

Козырев стоял рядом, держал в руках планшет с итоговыми цифрами. Он выглядел уставшим, но довольным. Много дней бессонных ночей, много дней нервотрёпки, дни, когда каждый выстрел, каждый манёвр, каждое слово могли стать фатальными. Но всё прошло. И прошло блестяще.

— Егоров, — сказал он, — через три часа наш поезд. Успеем собраться?

— Успеем, — ответил Максим. — Я уже всё упаковал. Только хочу проверить, как законсервировали технику.

— Да там уже проверяли.

— Всё равно проверю.

Максим прошёл вглубь ангара, где в тусклом свете ламп застыли ряды танков. Они уже были накрыты брезентом, словно заснувшие великаны. Он остановился у головной машины, того самого Т-34–85, на котором в первый день учений водитель показал чудеса маневрирования. Максим провёл рукой по холодной броне, ощущая под пальцами следы от сколов и царапин, следы боевой работы.

— Ты хорошо поработал, — сказал он тихо, как живому. — Теперь отдыхай.

Он знал, что эти танки могут понадобиться в любую минуту. Но пока они будут ждать здесь, в уральской тайге, готовые к броску на запад. Когда наступит час, они выйдут из ангаров и пойдут в бой. И тогда всё, что они сделали здесь, на учениях, станет реальностью.

В полдень они сели в поезд. Вагон был тот же, что и на пути сюда плацкартный, но с отдельным купе, где можно было отдохнуть. Козырев, обессиленный, заснул почти сразу, не раздеваясь. Максим тоже пытался закрыть глаза, но сон не шёл. Он смотрел в окно на проплывающие мимо сосны, на редкие деревеньки, на бескрайние поля, и думал о том, что сейчас делает Жуков.

Лето 1940 года было в Красноярске изнуряюще жарким. Заводские корпуса раскалялись так, что в цехах невозможно было находиться, и Кошкин распорядился открыть все ворота и установить дополнительные вентиляторы. Работа от этого не останавливалась, сварочные автоматы Патона гудели круглые сутки, выплёвывая готовые корпуса Т-34–85, а из ворот сборочного цеха регулярно выкатывались новые машины.

Максим сидел в своём кабинете, просматривая сводки за неделю, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Козырев с газетой в руке. Лицо его было мрачнее обычного.

— Читай, — коротко сказал он, бросив газету на стол.

Максим развернул «Правду». Передовая статья кричала крупным шрифтом: «Капитуляция Франции. Позорное предательство правительства Петена». Он пробежал глазами по строкам: 22 июня, Компьенский лес, тот самый вагон, в котором в 1918-м Германия подписала капитуляцию, теперь принял обратную подпись. Франция пала. За шесть недель. Лучшая армия Европы, линия Мажино, всё рухнуло под ударами блицкрига.

Максим отложил газету и посмотрел в окно. Теперь карта Европы, которую он знал из своего времени, окончательно оформилась. Гитлер получил в распоряжение всю промышленность Франции, Бельгии, Голландии. Его следующий шаг был предсказуем и он знал, какой именно.

— Теперь ты понимаешь? — тихо спросил Козырев.

— Понимаю, — ответил Максим. — Теперь у него развязаны руки на западе. Через год он будет здесь.

— Жуков тоже так считает. Я разговаривал с Москвой вчера вечером. Он требует ускорить подготовку учений в Белоруссии. Но кое-кто в Генштабе считает, что Гитлер увязнет в Англии и нам ничего не грозит.

— Пусть считают, — Максим резко встал. — А мы будем делать своё дело. Где сейчас БТР?

— На полигоне. Грачёв и Воронцов готовят показательные испытания. Хотят проверить V-образное днище на реальном подрыве.

— Еду туда. Со мной?

Козырев кивнул, и через полчаса они уже мчались по пыльной дороге в сторону полигона.

На полигоне царило оживление. У края мишенного поля стоял БТР-40, теперь уже не опытный образец, а вторая машина малой серии, собранная с учётом всех доработок. Её днище имело чётко выраженный V-образный профиль, а на крыше вместо стандартной турели ДШК возвышалась новая башенка с увеличенным углом возвышения, готовая принять КПВ, как только тот появится. Грачёв лично руководил подготовкой к подрыву.

— Товарищ Егоров! — крикнул он, заметив Максима. — Вовремя. Сейчас будем рвать.

Максим подошёл ближе. Под днищем БТР сапёры уже установили заряд тротила, эквивалентный стандартной немецкой противотанковой мине. Внутри машины вместо людей разместили мешки с песком и измерительную аппаратуру.

— Давайте, — скомандовал Максим.

Все отошли в укрытие. Грачёв нажал на детонатор. Грохнул взрыв, в воздух взметнулись комья земли и пыли. Когда дым рассеялся, Максим первым вышел из укрытия и направился к машине. БТР стоял на колёсах, слегка присев на подвеске, но целый. V-образное днище приняло на себя ударную волну, рассеяв её в стороны. Внутри корпуса не зафиксировали избыточного давления, десант остался бы жив.

— Работает, — выдохнул Грачёв, обходя машину и осматривая сварные швы. — Ни одной трещины.

После испытаний Максим направился в училище. На танкодроме как раз отрабатывали взаимодействие пехоты и бронетехники. Три грузовика иммитироваашие новые бтр высаживали десант под прикрытием Т-34–85. Бойцы в новых касках выпрыгивали из кузова, рассыпались цепью и открывали огонь холостыми патронами. Командовал учениями старшина Смирнов, который после ранения под Ляхде уже не мог водить танк, но стал отличным инструктором.

Максим смотрел на слаженную работу экипажей и десантников и думал, что именно так будет выглядеть новая война: быстрая, манёвренная, где пехота не отстаёт от танков, а движется вместе с ними, прикрытая бронёй. Если они успеют развернуть такие части хотя бы в составе нескольких дивизий, картина июня сорок первого может быть совсем иной.

Вечером он вернулся на завод и сел за подготовку доклада. Москва всё ещё молчала, но Козырев намекнул, что вызов может прийти в любой день. Нужно было подготовить не просто отчёт о проделанной работе, а полноценный план реорганизации. Максим достал чистую тетрадь и начал писать, не карандашом, а чернилами, чтобы не исправлять, а излагать сразу набело.

Первым пунктом он вынес создание механизированных корпусов нового типа, не рыхлых, как в сорок первом, а компактных, насыщенных техникой, с единым управлением. Вторым пунктом обязательное оснащение каждого танка радиостанцией. Третьим пунктом массовое внедрение РПГ в пехотные подразделения. Четвёртым пунктом формирование бригад реактивной артиллерии на базе «Катюш». Пятым пунктом создание мобильных противотанковых резервов, вооружённых ПТР и новыми САУ.

Он писал до глубокой ночи, пока глаза не начали слипаться.

Домой он вернулся затемно. Наталья не спала, ждала его на кухне. На столе стоял остывший ужин.

— Опять до ночи? — спросила она без упрёка, просто констатируя факт.

— Готовил доклад, — ответил Максим, садясь за стол. — Франция пала, Наташа. Теперь война неизбежна.

— Ты всегда это знал, — она пододвинула к нему тарелку. — Просто теперь все остальные тоже начинают понимать.

Максим молча кивнул и принялся за еду. В тишине кухни было слышно, как тикают старые настенные часы, отсчитывая секунды, дни, недели, которые ещё оставались до июня сорок первого. Он не знал точно, когда придёт вызов. Но знал, что к тому моменту должен быть готов ко всему.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.