Donald E. Westlake

THE AX

Печатается с разрешения литературного агентства

Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Copyright © 1997 by Donald E. Westlake

© Лаврешина О. Г., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Старое суеверие о том, что художественная литература «порочна», без сомнения, вымерло в Англии, но дух его сохраняется в косых взглядах, брошенных на любую историю, которая не признает более или менее прямо, что она – всего лишь шутка. Даже самый веселый роман в какой-то степени ощущает тяжесть былого запрета, направленного против литературной легковесности: его шутливость не всегда удачно выдается за ортодоксальность. Хотя люди, возможно, и стыдятся в этом признаться, все еще бытует мнение, что произведение, которое в конечном счете является всего лишь вымыслом (ибо что же еще есть рассказ?), должно в какой-то степени извиняться – отрекаться от претензии реально изобразить жизнь. Разумеется, любой здравый и зоркий рассказ отказывается это делать, ибо быстро понимает, что терпимость, дарованная на таком условии, есть не что иное, как попытка задушить, замаскированная под щедрость. Старая евангелическая враждебность к романам, столь же явная, сколь и ограниченная, которая считала их немногим более полезными для нашей бессмертной души, чем театральные пьесы, была в действительности куда менее оскорбительной.

Я, собственно говоря, никогда раньше не убивал – не лишал жизни другого человека, не сводил к нулю чужое существование. Странное дело, но мне даже хотелось бы поговорить об этом с отцом, ведь у него был такой опыт, который в корпоративном мире мы назвали бы «профильной компетенцией»: он был пехотинцем во Второй мировой, участвовал в последнем марше по Франции в Германию в 44–45-м годах, стрелял в людей в темно-серой форме и наверняка ранил и, скорее всего, убил не одного. И, вспоминая потом, относился к этому совершенно спокойно.

Как вообще узнать заранее, способен ли на убийство? Вот в чем вопрос.

Разумеется, я не смог бы поговорить об этом с отцом, даже если бы он был жив. Но его уже нет: сказалось курение; рак легких настиг его в шестьдесят три года и прикончил столь же безжалостно, пусть и не столь эффективно, как сам отец – тех давних врагов в темно-серой форме.

Впрочем, вопрос не останется без ответа, не так ли? В этом, собственно, и загвоздка. Либо я смогу это сделать, либо нет. Если нет, значит, все приготовления, все замыслы, досье, которые я вел, деньги, которые потратил (и видит Бог, не мог себе этого позволить), – все это напрасно. И тогда можно все бросить: не давать больше объявлений, не строить планов, а просто позволить себе вернуться в стадо, которое бездумно бредет к большому темному сараю, где мычание наконец обрывается.

Ключевой момент настал сегодня. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что на утро пятницы у меня назначена еще одна встреча – на этот раз на небольшом заводе в Гаррисберге, Пенсильвания, – и что я планирую в четверг доехать до Олбани, вылететь оттуда в Гаррисберг под вечер, переночевать в мотеле, добраться на такси до завода утром в пятницу, а после обеда вернуться в Олбани. Она выглядела немного встревоженной и спросила: «Это что же, нам придется переезжать? В Пенсильванию?»

«Если это станет нашей самой большой проблемой, – ответил я, – буду только рад».

Однако Марджори еще не понимает, насколько проблемы серьезны. Конечно, я делаю все возможное, чтобы скрыть масштабы катастрофы, так что не стоит ее винить: мне удается оградить ее от лишних тревог. И все же иногда я чувствую себя очень одиноким.

План должен сработать. Нужно выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, лучше бы мне оказаться способным на убийство.

Люгер я положил в дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и черные туфли. Этот люгер когда-то принадлежал моему отцу – его единственный сувенир с войны, личное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, застреленного ранее им самим или кем-то другим в строю. Отец извлек из люгера магазин, полный патронов, и перевез его в носке, а пистолет – в маленькой грязной наволочке, взятой из полуразрушенного дома где-то в разоренной Франции.

Насколько мне известно, отец ни разу не стрелял из этого пистолета. Для него это был просто трофей, версия скальпа, снятого с поверженного врага. Все стреляли во всех, а в конце концов остался только отец и забрал пистолет у одного из павших.

Я тоже никогда не стрелял из этого пистолета, да и из любого другого тоже. Он, честно говоря, пугал меня. Вполне возможно, что, если я вставлю магазин в рукоять и нажму на спуск, эта штука просто взорвется в руках. И все же это было оружие, причем единственное, к которому у меня был легкий доступ. Да и никаких записей о его существовании не нашлось бы, по крайней мере в Америке.

После смерти отца я спустил его старый сундук из комнаты в подвал. В том сундуке хранились его армейская форма, сложенный вещевой мешок и пачка приказов о переводе с места на место – подписанных в ту немыслимую эпоху, что завершилась до моего рождения. В ту эпоху, которую мне хочется считать проще и чище, чем наша. В ту эпоху, когда ты ясно знал, кто твой враг, и убивал именно его.

Люгер в наволочке лежал на дне сундука, под пахнущей затхлостью формой цвета хаки, обойма находилась на виду, уже не спрятанная в старом носке. Я нашел пистолет в тот день, когда принял решение, вынул его и принес вместе с магазином в свой «кабинет» – комнатку, которую мы раньше называли гостевой, пока я не стал постоянно работать из дома и мне не понадобилось место.

Я закрыл дверь, сел за маленький деревянный стол, купленный в прошлом году на распродаже у какого-то отчаявшегося домовладельца миль за десять отсюда, и принялся изучать пистолет. Он показался мне чистым и добротным, без ржавчины и явных повреждений. Взяв магазин – маленький металлический механизм, – я почувствовал неожиданную приятную тяжесть. Сзади была прорезь, в которой виднелись капсюли восьми патронов – каждый с круглым слепым глазком. Стоит ударному механизму пистолета коснуться этого глазка, и пуля отправится в свой первый и последний путь.

Неужели я смогу просто вставить магазин в пистолет, навести его на цель и нажать на спусковой крючок? Были ли тут какие-то риски? Опасаясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин (сетевой, в торговом центре), нашел и купил небольшой справочник по ручному огнестрельному оружию (еще одна трата!). В книге рекомендовалось смазать различные детали, что я и сделал с помощью универсального масла. Там же предлагалось попробовать «холостой спуск» – без патронов. Я так и поступил, и щелчок прозвучал властно и четко. Теперь у меня и вправду было оружие.

Благодаря книге я также понял, что пятидесятилетним патронам не стоит доверять, и научился разряжать и заряжать пистолет. Затем поехал в магазин спортивных товаров за пределами штата, в Массачусетс, где без всяких проблем приобрел небольшую, но увесистую коробку девятимиллиметровых и привез домой. Там я вложил восемь патронов в магазин, большим пальцем вдавливая каждый и преодолевая сопротивление пружины, а затем вставил магазин в открытую рукоять пистолета: щелк.

Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под бурой шерстью, завернутый во французскую наволочку, в ожидании своего часа. И вот он настал.

В прошлом месяце, в апреле, в один из солнечных будних дней я отправился на машине за тридцать с лишним миль на запад, через границу штата, в Нью-Йорк, и нашел заброшенное поле рядом с узкой извилистой асфальтированной дорогой. За полем темнел лесистый склон. Я припарковал машину на заросшей обочине и пошел через поле, неся тяжелый пистолет во внутреннем кармане ветровки.

Приблизившись к лесу, я оглянулся и не увидел на дороге ни одной машины. Тогда я достал люгер, направил его на ближайшее дерево и быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спуск, как было написано в книжке. Раздался выстрел.

Вот это ощущение! Я не ожидал отдачи – или не помнил, что читал о ней, – и не был готов к тому, как сильно люгер дернется вверх и назад, увлекая за собой руку; я едва не ударил себя этой штукой по лицу.

С другой стороны, звук оказался не таким громким, как я ожидал: не оглушительный грохот, но приглушенный хлопок, словно лопнула автомобильная шина.

Я, конечно, не попал в дерево, в которое целился, но зато задел соседнее: вырвалось крошечное облачко пыли, будто дерево вздохнуло. Второй раз, уже зная, что люгер исправен и не взорвется, я прицелился тщательнее, приняв стойку, которую рекомендовали в книжке: согнув колени, наклонив корпус вперед и удерживая пистолет в вытянутых руках, целясь вдоль ствола. На этот раз я попал точно в то место на дереве, куда и планировал.

Это было приятно, но впечатление немного смазалось тем, что я снова уделил слишком мало внимания отдаче. Люгер вырвался из рук и упал на землю. Я поднял его, тщательно протер и понял, что должен справиться с возникшей проблемой – если вообще собираюсь использовать эту чертову штуку. Например, вдруг мне придется выстрелить два раза подряд? Будет не очень хорошо, если пистолет окажется под ногами или, что хуже, направленным мне в лицо.

Итак, я снова принял стойку, теперь целясь в дерево подальше. Я сжал рукоять люгера крепко и, выстрелив, позволил отдаче пройти через руку, а затем и тело, так что не утратил контроля над оружием. Мощная волна пронзила все мое существо и заставила почувствовать себя сильнее. Мне это понравилось.

Конечно, я хорошо осознавал, что, уделяя столько внимания физическим деталям, я не только должным образом готовился, но и оттягивал, насколько это возможно, любые мысли о настоящей цели этих упражнений, о результате всей этой подготовки. О смерти человека. Хотя с этим придется столкнуться довольно скоро. Я понимал это тогда и понимаю сейчас.

Три выстрела, и все. Я поехал домой, почистил люгер, снова смазал его, восполнил три недостающих патрона и поместил пистолет и магазин отдельно в нижний ящик картотечного шкафа. Больше я к ним не прикасался, пока не настало время проверить, действительно ли я способен убить некоего Герберта Коулмана Эверли. Тогда я достал люгер и убрал в дорожную сумку. И, кроме обычной одежды и туалетных принадлежностей, положил туда же резюме мистера Эверли.

В наши дни в нашей стране появилась совершенно новая профессиональная сфера – растущая индустрия «специалистов», которые обучают недавно сокращенных тому, как искать новое место. В частности, как подготовить всеобъемлющее резюме, показать себя с лучшей стороны в обостряющейся конкурентной борьбе за получение новой работы, другой работы, следующей работы, работы.

Г. К. Э. последовал совету такого специалиста, этим буквально несет от его анкеты. Вот, например, фото отсутствует. Согласно одной популярной теории, соискателям за сорок лучше не прикладывать фотографию, да и вообще не упоминать ничего, что может указать на возраст. Г. К. Э. даже не сообщает, сколько лет проработал на предыдущих местах, ограничивается лишь двумя неизбежными намеками: 23 года стажа и год выпуска из колледжа – 1969.

Кроме того, Г. К. Э. предстает – или, по крайней мере, хочет казаться – беспристрастным, деловитым и эффективным. Он ничего не пишет о семейном положении, детях или увлечениях (рыбалка, боулинг, что угодно). Ограничивается профессиональными вопросами.

Это не лучшее резюме, что я видел, но и далеко не худшее; средненькое, скажем так. Однако упомянутого достаточно, чтобы Г. К. Э. пригласили на собеседование, если какая-нибудь компания захочет нанять сотрудника уровня менеджера с солидным опытом в производстве и продаже специализированных полимерных бумажных изделий. Упомянутого достаточно, чтобы он переступил порог кабинета, скажу я вам.

Именно поэтому он должен умереть.

Самое главное – остаться абсолютно анонимным. Чтобы на меня ни на секунду не упало подозрение. Именно поэтому я так осторожен и сначала проезжаю добрых двадцать пять миль в сторону Олбани, фактически пересекая границу штата Нью-Йорк, прежде чем повернуть на юг и окольным путем вернуться в Коннектикут.

Зачем? К чему такая чрезмерная предосторожность? Мой серый «Плимут-Вояджер», в конце концов, не так уж приметен. Я бы сказал, он похож на каждый пятый автомобиль на дороге. Но что, если по стечению обстоятельств знакомый, сосед или родитель одноклассника Бетси или Билла увидит меня сегодня утром в Коннектикуте, едущим на восток, тогда как Марджори я сказал, что поеду на запад, через Нью-Йорк, а в этот час и вовсе сяду на рейс в Пенсильванию? Как бы я это объяснил?

Марджори сначала подумала бы, что у меня роман. Хотя за исключением того единственного раза одиннадцать лет назад, о котором она знает, я всегда был верным мужем, и это ей тоже известно. Но если бы она заподозрила, что я встречаюсь с другой женщиной, если бы у нее появился повод сомневаться в моих перемещениях и объяснениях, разве мне в конце концов не пришлось бы сказать ей правду? Хотя бы желая успокоить?

«Это была миссия, – пришлось бы сказать мне, – убийство человека по имени Герберт Коулман Эверли. Ради нас, дорогая».

Но секрет, которым поделились, перестает быть секретом. И в любом случае, зачем обременять этим Марджори? Она и так делает все, что в ее силах, – воплощает в жизнь идеи, позволяющие сэкономить, которые придумала в тот же миг, когда узнала, что меня увольняют.

Да, именно так. Она даже не стала ждать моего последнего рабочего дня и уж точно не стала бы ждать, пока закончатся выходные пособия. В тот самый миг, как я принес домой уведомление (бланк был желтым, а не розовым) о том, что попадаю под следующее сокращение штата, Марджори начала затягивать пояса. Она видела, как теряли доход наши друзья и соседи, и знала, чего ожидать и как с этим справляться.

Она отменила занятия по фитнесу и курсы садоводства. Отключила HBO и «Шоутайм», оставив только базовый кабельный пакет; эфирное телевидение в нашем холмистом уголке Коннектикута практически невозможно поймать. Баранина и рыба исчезли со стола, уступив место курице и пасте. Подписки на журналы не были продлены. Походы по торговым центрам прекратились, как и неторопливые прогулки с продуктовой тележкой по «Стью Леонардс».

Нет, Марджори делает свое дело, я не могу и желать большего. Так зачем же просить ее стать частью… этого? Тем более что даже после всех планов и приготовлений я не уверен, что способен пойти до конца. Застрелить этого человека. Другого человека.

Я должен, вот и все.

Вернувшись в Коннектикут значительно южнее нашего района, я останавливаюсь на заправке при круглосуточном магазине, чтобы заполнить бак, достать люгер из чемодана и сунуть его под плащ, аккуратно сложенный на переднем пассажирском сиденье. На заправке никого нет, кроме пакистанца, устроившегося за прилавком среди журналов с девушками и конфет, и на одно головокружительное мгновение мне видится решение проблемы: грабеж. Просто войти в здание с люгером в руке, заставить кассира отдать деньги и уйти.

Почему бы и нет? Я мог бы делать это раз или два в неделю до конца своих дней – или, по крайней мере, пока не дождусь социального пособия – и продолжать оплачивать ипотеку, как и учебу Бетси и Билла. Я даже вернул бы отбивные из ягненка на обеденный стол. Просто время от времени уезжал бы из дома в какой-нибудь другой район и грабил бы круглосуточный магазин. Вот это действительно удобно.

Я усмехаюсь про себя, заходя на заправку с двадцатидолларовой купюрой и разменивая ее на однодолларовые у угрюмого небритого парня за прилавком. Какая абсурдная идея. Я – вооруженный грабитель. В роли убийцы мне проще себя представить.

Шоссе все еще ведет на восток, но постепенно отклоняется к югу: Фолл-Сити находится на реке Коннектикут чуть севернее того места, где она впадает в пролив Лонг-Айленд. На странице дорожного атласа Черчварден-Лейн предстает извилистой черной линией, уходящей на запад от города, в сторону от реки. Согласно карте, я могу подъехать с севера, по второстепенной дороге под названием Уильям-Уэй, не заглядывая таким образом в сам город.

Дома на холмах к северо-западу от Фолл-Сити в основном большие и элегантные, светлые с темными ставнями в стиле Новой Англии и расположены на огромных лесистых участках. Полагаю, участки здесь по четыре акра. Я медленно еду по узкой дороге, разглядывая особняки, но ни богатеньких хозяев, ни их богатеньких детей пока не видно, хотя признаки их присутствия повсюду. Баскетбольные кольца. Две-три машины на широких подъездных дорогах. Бассейны, еще не открытые к лету. Беседки, ухоженные лесные тропинки, любовно подновляемые каменные ограждения. Обширные сады. И даже теннисный корт.

Проезжая мимо, я размышляю, многие ли из этих людей переживают то же, что и я в последнее время. И многие ли понимают, насколько зыбка почва под этими аккуратно подстриженными газонами. Пропусти день зарплаты – и почувствуешь легкую панику. Останься без зарплаты вообще – и поймешь, каково мне.

Я осознаю, что сосредотачиваюсь на этих домах, символах безопасности и довольства, не только для того, чтобы отвлечься от плана, но и чтобы набраться решимости. Мне полагается такая жизнь – в той же мере, как и всем этим чертовым людям на этой чертовой извилистой дороге, всем, чьи имена мелькают на дизайнерских почтовых ящиках и табличках в деревенском стиле.

Виндхоллы.

Кабетт.

Марсдон.

Семья Элиот.

Уильям-Уэй упирается в Черчварден-Лейн, как и показано на карте. Я поворачиваю налево. Все почтовые ящики стоят на левой стороне дороги, и первый, который я замечаю, под номером 1117. На следующих трех имена вместо номеров, а дальше виднеется 1112, так что я двигаюсь в правильном направлении.

Я приближаюсь к городу. Дорога теперь идет под уклон, дома становятся менее внушительными, здесь живет скорее средний класс, чем верхушка среднего. Подходящее место для Герберта и для меня, в конце концов. То, что ни один из нас не хочет потерять, потому что это все, что у нас есть.

Девятисотые, восьмисотые и, наконец, вот он – 835, обозначенный только номером. Г. К. Э., по-видимому, скромняга и не демонстрирует свое имя на краю участка. Почтовые ящики по-прежнему слева, но дом Эверли, несомненно, тот, что справа: с живой изгородью из туи вдоль обочины, асфальтированной подъездной дорогой, аккуратным газоном, двумя изящными деревьями и скромным белым каркасным домом, окруженным низкими вечнозелеными насаждениями и расположенным далеко от дороги. Вероятно, это здание конца девятнадцатого века с пристроенным позже гаражом на две машины и застекленной верандой по периметру.

Позади меня красный джип. Я еду дальше, не слишком быстро, не слишком медленно, и примерно через четверть мили вижу приближающегося почтальона. Вернее, почтальоншу в маленьком белом универсале, облепленном наклейками «Почта США». Она расположилась посередине сплошного переднего сиденья, чтобы можно было рулить и управлять педалями, но при этом наклоняться к правому окну и доставать до почтовых ящиков вдоль маршрута.

В последнее время я почти всегда дома, когда разносят почту, потому что испытываю острую потребность в хороших новостях. Окажись в моем ящике хорошие новости в прошлом месяце, на прошлой неделе или даже вчера, меня бы не было здесь, на Черчварден-Лейн, в погоне за Гербертом Коулманом Эверли.

Неужели и он, скорее всего, дома, выглядывает из окна и ждет почту? Боюсь, сегодня хороших новостей не будет. Сегодня – новости плохие.

Я выделил на проект Эверли целую поездку с ночевкой, потому что понятия не имел, сколько понадобится времени: мне нужно было найти и опознать его, понять, как к нему подобраться; потом заняться слежкой – пока не представится шанс действовать. Но теперь кажется, что, весьма вероятно, я смогу разделаться с Эверли почти сразу.

Это хорошо. Ожидание, напряжение, сомнения – задуманное отнюдь не воодушевляло.

Я сворачиваю на подъездную дорожку, чтобы пропустить джип, затем сдаю назад и направляюсь обратно в гору. Проезжаю мимо почтальонши и продолжаю движение. Миную дом номер 835 и еду дальше. На перекрестке поворачиваю направо, затем возвращаюсь к знаку «Стоп» на Черчварден-Лейн. Там я открываю дорожный атлас, прислоняю его к рулю и наблюдаю за появлением белого универсала почтальонши. На Черчварден-Лейн почти нет движения, как и на этой второстепенной дороге.

Грязноватый белый автомобиль движется сюда, постоянно останавливаясь. Я закрываю дорожный атлас и кладу его на сиденье позади, затем поворачиваю налево, на Черчварден-Лейн.

Сердце колотится. Я взвинчен, все нервы будто оголены. Простые действия, такие как ускорение, торможение, небольшие подруливания, становится почти невозможно выполнять. Я постоянно прикладываю лишние усилия, но не могу скоординировать движения.

Впереди мужчина переходит дорогу справа налево.

Я дышу как собака. На другие симптомы не жалуюсь, я их ожидал, но… удушье? Меня от себя тошнит. Животное поведение…

Мужчина подходит к почтовому ящику с номером 835. Я легонько давлю на тормоз. Ни впереди, ни сзади не видно никакого движения. Я нажимаю кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно опускается. Пересекаю под углом пустующую дорогу; теперь, когда окно открыто, доносится хруст шин, прохладный весенний воздух касается щеки и виска. В ушах стоит гул.

Мужчина достает стопку писем, счетов, каталогов, журналов. Закрывая почтовый ящик, он замечает мое приближение и поворачивается, вопросительно приподняв брови.

Я знаю, что ему сорок девять, но, на мой взгляд, он выглядит старше. Возможно, сказываются два года безработицы. Его усы – как по мне, слишком пышные – почти седы. Кожа бледная и тусклая, без бликов, хотя у него высокий лоб – такой мог бы блестеть под ясным небом. Волосы черные, редкие, прямые и безжизненные, с проседью на висках. Очки в темной оправе – черепаховой? – кажутся слишком большими для лица. Или, возможно, лицо слишком мало для этих очков. Под серым расстегнутым кардиганом офисная рубашка в синюю и белую полоску. Мешковатые брюки цвета хаки покрыты травяными пятнами, так что, возможно, теперь, когда у него много свободного времени, он занимается садоводством или помогает жене по хозяйству. Руки, держащие почту, на удивление грубые, с крупными суставами, будто он фермер, а не белый воротничок. Может, это не тот человек?

Я останавливаюсь рядом, улыбаясь в открытое окно. Говорю:

– Мистер Эверли?

– Да?

Я хочу убедиться. Это может быть брат или кузен.

– Герберт Эверли?

– Да. Простите, я…

«…вас не знаю», – заканчиваю я за него мысленно. Нет, вы не знаете меня и никогда не узнаете. И я тоже никогда вас не узнаю, потому что, если бы знал, возможно, не смог бы убить, и мне жаль, но это действительно необходимо сделать. Я хочу сказать: один из нас должен умереть; и я первый об этом подумал, так что выбор пал на вас.

Я вытягиваю люгер из-под плаща и наполовину просовываю его в открытое окно.

– Видите?

Эверли смотрит на пистолет, без всякого сомнения ожидая, что я хочу продать его или спросить, мол, не ваша ли это вещь? – мало ли какие мысли проносятся в голове напоследок. Он смотрит на пистолет, и я нажимаю на спусковой крючок. Люгер подпрыгивает в проеме окна, и левая линза очков Эверли разбивается, а глаз превращается в бездонную шахту.

Он падает навзничь. Просто падает. Безо всяких конвульсий. Его почта разлетается на ветру.

Я издаю гортанный звук, как будто пытаюсь произнести вьетнамское имя. Вы знаете какое: «Нг». Я кладу люгер на плащ и еду дальше по Черчварден-Лейн, удерживая дрожащий палец на кнопке окна, пока оно полностью не закрывается. Я поворачиваю налево, затем снова налево, и через две мили мне наконец приходит в голову сунуть люгер под плащ.

Мой маршрут продуман. Через несколько миль я выйду на межштатную автомагистраль 91, по которой направлюсь на север через Хартфорд и дальше, в Массачусетс, до Спрингфилда. Чуть севернее сверну на запад, на массачусетскую платную дорогу, ведущую в штат Нью-Йорк. Сегодня ночью я остановлюсь в недорогом мотеле возле Олбани, расплатившись наличными, а завтра днем вернусь домой безработным после собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания.

Что ж. Похоже, я на это способен.

Я играл по их правилам одиннадцать месяцев. Или шестнадцать, если считать последние пять на фабрике – после того, как получил желтый листок, но до того, как моя должность, как они выразились, «лишилась перспектив развития», – в этот период нас консультировали, обучали составлять резюме и «рассматривать варианты». Шоу разыгрывалось так, будто все мы – и компания, и ее представители, и специалисты, и консультанты, и ваш покорный слуга – вместе работаем над какой-то трудной, но достойной задачей, результатом которой должно стать мое личное удовлетворение. Чувство полноты. Счастье.

Не уходи в состоянии аффекта, а просто уйди.

Ранее, в течение года-двух, поговаривали о грядущем сокращении, и действительно, мы пережили два небольших «просеивания» персонала. Однако они были лишь прелюдией, и все это понимали. Поэтому, когда в октябре девяносто пятого мне вручили желтый листок вместе с зарплатой, я не был так шокирован, как мог бы быть, и даже поначалу не расстроился. Подход казался таким деловым, таким продуманным, таким профессиональным, что происходящее больше напоминало заботу, чем отлучение от «семьи». Но меня отлучали.

И Бог знает, я был не одинок. Численность персонала на беллиалской фабрике «Халсион Миллс» сократили с двух тысяч ста человек до тысячи пятисот семидесяти пяти, примерно на четверть. Моя линейка продукции была полностью упразднена, старый добрый Станок № 11 продан на металлолом, а задачи переданы канадскому филиалу компании. Однако долгий срок – как мне тогда казалось – в пять месяцев не только позволял искать другую работу, но и означал, что я все еще буду получать зарплату в рождественский сезон; очень мило с их стороны.

Выходное пособие, надо полагать, было щедрым – в рамках того, что сегодня считается щедрым и разумным. Мы, уволенные сотрудники, получили единовременную выплату, равную одному месячному окладу за каждые два года работы, по текущей ставке для должности. Поскольку я провел в рядах компании двадцать лет – четыре года в качестве директора по продажам и шестнадцать в качестве менеджера по продукту, – то получил выплату за десять месяцев, два из них по более низкому тарифу. Кроме того, компания предложила сохранить нашу медицинскую страховку – мы оплачиваем двадцать процентов медицинских расходов, но не страховые взносы, – на один год за каждые пять лет работы, что в моем случае составляет четыре года. Полное покрытие для Марджори и для меня плюс покрытие для Билли на два с половиной года, пока ему не исполнится девятнадцать. Бетси уже девятнадцать, так что она осталась без страховки – еще одна головная боль. Через пять месяцев страховки не будет и у Билли.

Но это не все, что мы получили при увольнении. Была также единовременная фиксированная выплата, покрывающая время отпуска, больничные и кто знает, что еще; она рассчитывалась по безумно сложной формуле, которая, я уверен, была предельно справедливой. Мой чек составил четыре тысячи семьсот шестнадцать долларов и двадцать два цента. Честно говоря, будь там девятнадцать центов, сомневаюсь, что я заметил бы разницу.

Я думаю, большинство из нас, получив уведомление об увольнении, воспринимают грядущую безработицу всего лишь как неожиданный отпуск и полагают, что почти сразу же устроятся в какую-нибудь другую компанию. Но сейчас все происходит иначе. Сокращения слишком масштабны, они затрагивают все отрасли без исключения, и количество компаний, увольняющих сотрудников, намного превышает количество нанимающих. Нас, оказавшихся за бортом, становится все больше – примерно на тысячу каждый день, – а рабочих мест, за которые мы боремся, все меньше.

Ты умещаешь характеристику, сведения о дипломах, трудовой путь – всю свою жизнь – на одной странице. Покупаешь папки из крафтовой бумаги и рулон марок первого класса. Относишь резюме в аптеку, где стоит копировальный аппарат, и делаешь тридцать копий по пять центов за штуку. Начинаешь обводить красными чернилами самые перспективные объявления о вакансиях в «Нью-Йорк Таймс».

Ты сам подписываешься на отраслевые журналы, которые раньше предоставлял работодатель, – ведь подписка не входит в пакет выходного пособия. «Палп» и «Пейпермен» – вот журналы моей отрасли, ежемесячные и довольно дорогие. Когда они были бесплатными, я редко их читал, но теперь изучаю от корки до корки. В конце концов, я должен быть в курсе дела. Я не могу позволить отрасли двигаться дальше без меня.

В обоих изданиях печатаются как объявления от работодателей, так и от соискателей. И последние пишут чаще.

По крайней мере, я никогда не был настолько глуп, чтобы тратить деньги на заметку о поиске работы.

За годы на производстве я стал экспертом в методах изготовления и применения одного конкретного вида бумаги. В этой теме я действительно разбирался и разбираюсь до сих пор. Но в самом начале, двадцать пять лет назад, когда я начинал продавцом в «Грин Вэлли», еще до перехода в «Халсион», я занимался маркетингом всех видов промышленной бумаги и изучил их досконально. Я узнал о бумаге все, пусть тема обширна и сложна.

Понимаю, многие считают бумагу скучной, поэтому не буду распространяться на этот счет, но на самом деле бумага – это далеко не скучно. Технологические процессы, миллионы способов применения…

Мы даже едим бумагу, вы знали об этом? Особый вид картона используется в производстве многих марок фабричного мороженого в качестве связующего вещества.

Суть в том, что я действительно разбираюсь в бумаге и мог бы взяться почти за любую управленческую должность в целлюлозно-бумажной промышленности, пройдя лишь минимальное обучение по конкретной специализации. Но нас, соискателей, так много, что компании не чувствуют необходимости проводить даже малейшее обучение. Им не нужно нанимать кого-то, кто просто хорош, а потом подстраивать его под свои требования. Они могут найти того, кто уже хорошо осведомлен, был обучен другим работодателем и горит желанием трудиться – на них, за не самую высокую зарплату и скудные льготы, лишь бы это была работа.

Я изучал объявления, рассылал резюме, и в большинстве случаев ничего не происходило. Никакого ответа. Никакого ответа на все те вопросы, которые неизбежно задаешь себе: «Не слишком ли высоки мои зарплатные ожидания? Может, я что-то неудачно сформулировал? Или упустил факты, о которых следовало упомянуть?»

Вот мое собственное резюме. Я решил придерживаться простоты, правды и ясности. Не скрывать возраст и не бахвалиться навыками и образованием. Но я упомянул увлечения в колледже: считаю, что полезно показать себя разносторонним человеком. Мне так кажется. Кто знает?

Иногда на резюме приходит ответ, и на мгновение сердце взлетает. Мне звонят или приходит письмо, хотя чаще звонят, и назначается встреча. Обычно где-то на северо-востоке, пусть один раз это был Висконсин, и один раз – Кентукки. Где бы то ни было, транспортные расходы оплачиваешь сам. Ты ведь очень хочешь попасть на ту встречу.

Тщательно моешься в душе, аккуратно одеваешься, пытаешься найти баланс между уверенностью в себе и приветливостью. Не хочешь быть самодовольным, но и подхалимом быть не желаешь. Встречаешься, общаешься и обсуждаешь. Возможно, даже осматриваешь завод с интервьюером, демонстрируя знакомство с оборудованием, изделиями, работой. Потом ты едешь домой… и не слышишь от них ни слова больше.

Время от времени в «Палп» или The Paperman появлялись небольшие новостные заметки о том, что такая-то фабрика объявляла о найме такого-то на одну из управленческих должностей. Текст сопровождался фотографией ухмыляющегося счастливчика. И я читал и понимал, что проходил собеседование на это место. И не мог удержаться, чтобы не изучить лицо преуспевшего парня, его глаза, его улыбку, галстук. Почему он? Почему не я?

Иногда в заметке оказывалась фотография женщины или чернокожего мужчины, и я решал, что пришло время выполнения квот, что в компании руководствовались политикой, а не коммерцией, и каким-то странным образом это заставляло меня чувствовать себя лучше. Потому что тогда это был не мой провал. Если они хотели видеть женщину или чернокожего и просто проводили формальные встречи с кандидатами вроде меня, я ничего не мог с этим поделать, так ведь? Значит, и винить некого.

Но в других случаях я чувствовал себя виноватым. Почему он, почему тот парень с неопрятной ухмылкой, или с огромными ушами, или с отвратительной стрижкой? Почему не я? Что он сделал или сказал? Что было в его резюме, чего не было в моем?

С этого все и началось. Это был первый вопрос. Что у них в резюме? Какое у них преимущество? Именно это побудило меня написать объявление.

Вчера я убил Герберта Коулмана Эверли, а сегодня вернулся домой с собеседования в Гаррисберге, Пенсильвания. Когда я вошел в наш дом в четыре часа дня, Марджори ждала меня в гостиной. Она делала вид, что читает роман, – теперь она берет романы в библиотеке, раз у нас стало меньше журналов и фильмов, – но на самом деле ждала меня. Конечно, Марджори не знает всей глубины наших проблем, но ей известно, что проблемы есть и что я беспокоюсь.

Не дав ей рта раскрыть, качаю головой.

– Без шансов, – говорю я.

– Бёрк? – Она встает, роняя книгу на кресло. Пытается подбодрить: – Ты не можешь быть уверен.

– О, еще как могу, – отвечаю я и пожимаю плечами. Мне не нравится лгать Марджори, но выбора нет. – Я уже научился распознавать интервьюеров. А этому я просто не понравился.

– О, Бёрк. – Она обнимает меня, и мы целуемся. Я чувствую волнение, но оно недолговечно, словно подводное эхо. Не субмарина, а ее гидроакустический шум.

Я спрашиваю, думая об Эверли:

– Есть почта?

– Ничего… ничего важного, – отвечает она.

– Ну что ж.

Сейчас многие мужчины, оставшиеся без работы, вымещают разочарование на близких, особенно на женах. В семьях среднего класса избиения не редкость. Признаюсь, я и сам чувствовал эту гадкую потребность – разрушать, давать волю раздражению, просто набрасываясь на ближайшую цель.

Но я люблю Марджори, и она любит меня, и у нас всегда был хороший брак, так зачем же позволять этому внешнему обстоятельству все портить? Если уж я собираюсь наброситься на кого-то, если уж собираюсь что-нибудь разрушить, то должен сделать насилие более продуктивным. Так я и поступлю.

Выполнив вчера первый пункт плана, помимо любых других выгод, которые из этого проистекут (надеюсь, со временем), я обеспечил себе полную уверенность, что никогда не нападу на свою девочку. Никогда.

– Ну что ж, – снова говорю я, и мы обмениваемся понимающими и грустными улыбками. Я забираю чемодан в спальню, а Марджори возвращается к роману.

Зная, что она будет сидеть в гостиной с книгой, я отношу люгер и резюме Эверли в кабинет и прячу их в картотечный шкаф. Потом возвращаюсь в спальню, распаковываю вещи, раздеваюсь и принимаю долгий душ – уже второй за день. Под струями воды я наконец позволяю себе думать о Герберте Эверли.

Мужчина, порядочный и хороший мужчина, во многом похожий на меня. За исключением того, что он вряд ли кого-то убивал. Мне ужасно жаль его и его семью. Прошлой ночью я плохо спал, сегодняшний день был полон мук совести, я всерьез думал о том, чтобы бросить все это, отказаться от проекта, едва начав.

Но какой у меня выбор? Я стою под горячей водой, очищаясь, и снова и снова прокручиваю все в голове. Уравнение уже задано, и верное решение лишь одно. У нас с Марджори и детьми заканчиваются и деньги, и время. Мне нужна работа, вот и все. Я не самородок, не изобрету новую деталь, не создам собственную бумажную фабрику с нуля. Мне нужна работа.

Нас, соискателей, слишком много, и приходится мириться с тем, что я никогда не стану тем, кого выберут первым. Если бы дело было только в знаниях и опыте, в способностях и компетенции, в готовности трудиться и сноровке – нет проблем. Но нас, охотящихся за слишком малым количеством мест, слишком много, и есть другие парни, столь же опытные, настойчивые и способные, как и я. И тогда все сведется к нюансам, которые невозможно выразить словами.

Умение расположить к себе. Тембр голоса. Улыбка. Повезет, если вы и ваш интервьюер разделяете любовь к одному и тому же виду спорта. А может, ему понравится выбранный вами галстук.

Всегда, всегда, всегда найдется кто-то, кто будет на ту самую толику ближе к идеалу. В моей сфере работодателям не приходится довольствоваться вторым сортом, и я должен принять этот факт, ведь иначе стану лишь несчастнее и продолжу тянуть семью на дно. Так что мне следует смириться и научиться работать в сложившихся условиях.

Я выключаю воду, одеваюсь и иду в кабинет. Просматриваю список и думаю, что, вероятно, лучше не убивать двух людей в одном штате с разницей всего в несколько дней. Я не хочу, чтобы власти начали искать закономерности.

С другой стороны, у меня не так много времени. Я уже начал эту операцию и должен решительно двигаться к ее завершению, пока не случилось что-нибудь непоправимое.

Вот один, в Массачусетсе. В следующий понедельник я поеду на север.

Формально компьютер принадлежит всей семье, но на самом деле он собственность Билли, поэтому уже год как стоит в его комнате. Я подарил компьютер семье на Рождество девяносто четвертого, за год до сокращения, когда финансы были в порядке. Деньги уходили на ипотеку, налоги, учебу, еду, бензин, одежду плюс все те вещи, о которых мы тогда едва задумывались, но на которые больше не тратимся, вроде проката видеофильмов. Но деньги и поступали, и их было достаточно, чтобы покрывать траты; доходы и расходы сменяли друг друга, словно вдохи и выдохи здорового тела. Так что покупка компьютера для семьи была расточительством, но не таким уж расточительством.

Чарльз Диккенс выразил это на страницах «Дэвида Копперфилда»: «Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход девятнадцать фунтов девятнадцать шиллингов и шесть пенсов – и в итоге счастье. Годовой доход двадцать фунтов, годовой расход двадцать фунтов и шесть пенсов – и в итоге нищета». Он не сказал, каков итог, когда годовой доход падает до нуля, но ему и не нужно было.

Суть в том, что компьютер вошел в нашу жизнь, когда мы еще считали, что можем его себе позволить, и остается с нами по сей день – в комнате Билли, на металлическом столе на колесиках, купленном тогда же. Его спальня маленькая и забита до отказа, как это обычно бывает у подростков, но, как ни странно, она стала аккуратнее с тех пор, как туда поставили компьютер и стол. Или, возможно, Билли просто не мог в последнее время бездумно тратиться и пополнять груды добра.

Что ж. В феврале, почти три месяца назад, еще до того, как появилось какое-либо представление о плане или о том, что он вообще будет, я сделал первый шаг: направился в комнату Билли, сел перед семейным компьютером и из всего богатства доступных гарнитур и размеров шрифта выбрал подходящие для фирменного бланка. (Моим первым шагом было арендовать почтовый ящик в городке в двадцати с лишним милях от дома.)

На самом деле номер почтового ящика был 29, но я добавил нули, чтобы и местное почтовое отделение, и, по ассоциации, «Б. Д. Промышленная бумага» казались солиднее. Я пошутил на этот счет с сотрудницей почты, и та нашла эту идею забавной, сказав, что у нее не возникнет проблем с размещением писем для ящика 2900 в ящик 29, поскольку во всем отделении было всего шестьдесят восемь ящиков.

Моим следующим шагом стало составление объявления, основанного на тех, которые я уже больше года обводил в разделах вакансий:

Затем я позвонил в отдел рекламы газеты The Paperman, которая, как мне показалось, размещала больше подобных объявлений, чем «Палп», и договорился о публикации текста. Стоимость составила сорок пять долларов за три ежемесячных номера подряд. Женщина, с которой я разговаривал, сказала, что можно оплатить денежным переводом вместо корпоративного чека – я объяснил, что мы небольшая фабрика с малым опытом найма сотрудников из других регионов и будем оплачивать объявление из наличных средств.

Затем я снова отправился в почтовое отделение Уайлдбери, оформил денежный перевод и подписал его «Бендж Докери Третий», используя нарочито неразборчивый почерк, совершенно непохожий на мой собственный. С помощью копировального аппарата в аптеке я изготовил качественные бланки на основе созданного на компьютере оригинала и использовал их, чтобы отправить текст объявления вместе с денежным переводом в The Paperman. Письмо также было подписано Бенджем Докери Третьим.

Объявление впервые вышло в мартовском номере, который появился в последнюю неделю февраля, и уже к первому понедельнику марта, когда я заехал проверить почту, на ящик 2900 пришло девяносто семь ответов. «Эти нули точно привлекают много писем!» – воскликнула служащая. Мы вместе посмеялись над этим, и я объяснил, что пытаюсь запустить отраслевой журнал об… отраслевых журналах. Это, мол, отклик на мое объявление в нескольких специализированных изданиях.

(Я не хотел, чтобы возникли подозрения, что я занимаюсь какой-то почтовой аферой, и ко мне прислали инспектора. То, что я делал, вероятно, не было незаконным, но могло сказаться на репутации и шансах на трудоустройство.)

– Что ж, желаю удачи в этом начинании, – сказала служащая, и я поблагодарил. Она добавила: «Вы заметили, все больше людей сейчас работают на себя?» – и я согласился.

Поток писем вскоре убыл, однако не иссяк совсем и, конечно, вновь набрал силу в течение нескольких дней после выхода следующего номера The Paperman. Майский номер, последний с моим объявлением, все еще актуален, и на данный момент я получил двести тридцать один отклик. Я предполагаю, что будет еще десять – пятнадцать, и на этом все закончится.

Было захватывающе изучать резюме, видеть, сколько в них страха, сколько достоинства и мрачной решимости. А еще – сколько самодовольства и напыщенного невежества; такие люди не составляют конкуренции, по крайней мере, пока жизнь не пройдется по ним как следует.

Еще в последние месяцы в «Халсионе», когда часть моего рабочего дня занимали курсы о том, как быть безработным, один из консультантов, суровая, но энергичная женщина, чьей задачей было не только подбадривать нас, но и напоминать о суровой реальности, рассказала занимательную историю. И клятвенно уверяла, что это правда. «Несколько лет назад, – сказала она, – в аэрокосмической отрасли случился спад, и множество талантливых инженеров оказались без работы. Группа из пяти таких инженеров в Сиэтле решила создать ноу-хау, нечто, пользующееся спросом на рынке, и после множества мозговых штурмов они действительно разработали перспективный проект. Но для реализации нужны были первоначальные вложения. Инженеры уже смекнули: когда каждый пытается продать вторую машину, покупателя не найти. Они связались со всеми, с кем только могли, – родственниками, друзьями, бывшими коллегами, – и в итоге их свели с венчурными капиталистами из Германии. Те высоко оценили идею и были очень близки к соглашению. Оставалась только личная встреча. Финансисты, трое человек, прилетели в Нью-Йорк из Мюнхена, а инженеры – из Сиэтла, пересеклись в гостиничном номере и прекрасно поладили. Казалось, инженеры вот-вот получат деньги, создадут компанию и будут спасены. И тогда один из финансистов сказал: “Позвольте мне уточнить график. Когда мы дадим вам эти деньги, что вы сделаете в первую очередь?” И один из инженеров ответил: “Ну, первое, что мы сделаем, – это выплатим задолженность по зарплате”. И на этом все закончилось. Инженеры вернулись в Сиэтл с пустыми руками, а заодно и с пустыми головами. Потому что, – сказала нам эта наставница, – они не знали единственное, что необходимо знать, чтобы выжить и преуспеть. А именно: вас никто не приглашал. Никто вам ничего не должен. Работа, зарплата и хорошая жизнь среднего класса – это не право, это приз, и за него нужно бороться. Вы должны постоянно напоминать себе: “Я нужен им меньше, чем они мне”. Ставить условия не получится. Однако у вас есть навыки и готовность работать, есть ум, таланты и личные качества, данные вам Богом, и вам решать, как этим распорядиться».

Я принял эти слова близко к сердцу – возможно, отнесся к ним даже серьезнее, чем она предполагала. И я видел резюме, составленные людьми, которые не слышали ее наставлений, теми, кто до сих пор мыслит как те несчастные инженеры: мир должен мне зарплату.

Примерно четверть анкет пропитаны самомнением, пустой верой, что все должно сложиться правильно. Но проблема большинства кандидатов проще: их цель неверна.

Я составил объявление, на которое я сам мог бы откликнуться, – идеально соответствующее моему опыту, но без узкой специфики. Однако в отрасли царит отчаяние, и люди не ограничиваются вакансиями, занять которые есть хоть какой-то шанс. Они рассылают резюме оптом в надежде, что улыбнется удача. И, возможно, иногда это срабатывает.

Но только не в бумажной промышленности. Не в той специализированной области применения бумаги, в которой я являюсь экспертом. Эти люди – дилетанты в моей сфере, и они меня не беспокоят.

Но беспокоят другие. Те, чья квалификация схожа с моей, а возможно, даже чуть лучше. Люди с похожей трудовой биографией, но с образованием, которое выглядит чуть более впечатляющим. Те, по сравнению с кем я оказался бы вторым сортом, если бы объявление было настоящим.

Люди вроде Эдварда Джорджа Рикса.

Я нанял бы его вместо себя. Эта степень в области химической инженерии – настоящая кость в горле.

И эта его самоуверенность. И то, что он двадцать пять лет не менял работодателя, – значит, он хороший и преданный сотрудник (тогда как компания, разумеется, плохой и ненадежный работодатель, но это неважно).

Единственное, что говорит против него, – форма резюме, но этого недостаточно. Обращение «вниманию заинтересованных лиц» слишком искусственно, как и словоохотливость. Его напыщенность раздражает – то, что он «открыт для предложений» себя, и что у него три дочери «в университете», словно они все учатся в Оксфорде, а не в каком-нибудь местном колледже. Этот человек, несомненно, педант и зануда, но он идеально подходит для любой работы, для которой и я был бы очень хорош, и поэтому я ненавижу его.

Понедельник, 12 мая. За завтраком я говорю Марджори, что сегодня проведу день в библиотеке – чем я и вправду иногда занимаюсь, просматривая свежие журналы и газеты в поисках намеков на вакансии, которые, возможно, скоро появятся, но которых еще нет в колонках с объявлениями.

По понедельникам и средам Марджори отправляется на одну из двух работ с частичной занятостью. В прошлом году мы продали «Хонду-Сивик», так что мне приходится отвозить ее в офис доктора Карни, нашего стоматолога, и забирать в конце дня. Она сидит на ресепшене и получает сто долларов в неделю «в конверте». А по субботам днем Марджори – кассир в «Нью-Вэрайети», местном кинотеатре. Там выручка столь мала, что исчезает после вычета налогов. Но Марджори чувствует себя лучше, когда выходит из дома, занимается делом, а бонус в том, что мы можем смотреть кино бесплатно.

Но сегодня – доктор Карни. Я отвожу Марджори в торговый центр, где находится его офис, и оставляю ее там в десять. Теперь у меня есть восемь часов, чтобы доехать до Массачусетса, выяснить, как обстоят дела с Э. Дж. Р., и вернуться, чтобы забрать Марджори в шесть.

Но сначала нужно заглянуть домой, поскольку я не рискнул везти люгер, пока Марджори была со мной. Дома я помещаю пистолет в пластиковый пакет из аптеки, выношу к машине и кладу на переднее пассажирское сиденье. Затем еду на север.

Путь занимает сорок пять минут, до самого Массачусетса, затем поворот направо у Грейт-Баррингтона и еще около тридцати минут до Лонгхолма. По дороге я то и дело вспоминаю Эверли и события прошлой недели. Теперь кажется, что все прошло настолько гладко, насколько вообще было возможно. Повезет ли мне сегодня? Смогу ли я снова просто последовать за почтальоном и будет ли Э. Дж. Р. доставлен прямо мне в руки?

(Я, конечно, не знаю, что произошло после того, как я оставил Эверли, и думаю, что пытаться выяснить это опасно. Стрельба не показалась значимой журналистам из «Нью-Йорк Таймс», а новости в единственной другой газете, которую я читаю, «Джорнал», нашем местном еженедельном издании, навряд ли затронут Фол-Сити. Наше кабельное не транслирует местные каналы, но я сомневаюсь, что Эверли попал в телевизионные новости.)

Судя по дорожному атласу Массачусетса, Лонгхолм находится примерно в двадцати милях к западу от Спрингфилда и к северу от массачусетской платной дороги. Беркшир-Уэй – еще одна извилистая черная линия (что снова намекает на холмы), уходящая прочь из городка, на этот раз на север. Мне предстоит длинный объезд, чтобы избежать людного центра, но я думаю, что это того стоит. И все-таки уже почти двенадцать часов, когда я наконец поворачиваю на Беркшир-Уэй.

Местность сельская, по пути встречаются настоящие фермы. Частные дома в основном большие, но без претензий, словно жителям нечего доказывать соседям. Вокруг расчищенные поля и широкие долины, видно далеко – не то что в Коннектикуте с его лесистыми взгорьями. Логнхолм не ощущается как пригород, вероятно, потому, что находится чуть дальше от Нью-Йорка, Бостона, Олбани и других центров северо-востока.

7911 Беркшир-Уэй оказывается современным домом традиционной планировки по правую сторону дороги. Вероятно, он был построен после Второй мировой войны, когда парни вернулись домой, чтобы создать нас, беби-бумеров, которых пятьдесят лет спустя настигнет буря и вышвырнет за борт общественного порядка.

Я немного удивлен видом участка и разочарован в Э. Дж. Р. с его «дочерями в университете» – тон резюме не сочетается с желтым алюминиевым сайдингом, зелеными пластиковыми ставнями и спутниковой тарелкой, торчащей рядом с домом, как эрегированный член. У основания здания – чахлые кустики и несколько фруктовых деревьев, посаженных будто бы случайно, но вдоль границы между жалким газоном и дорогой ничего не растет.

Широкая дверь гаража на две машины открыта, когда я проезжаю мимо, и внутри пусто. Никого нет дома. Черт.

Я еду дальше. Через четверть мили монастырская школа предоставляет мне удобную парковку, чтобы развернуться. Я возвращаюсь и ищу неприметное место для слежки. В отличие от прошлого раза, почтовый ящик находится на той же стороне дороги, что и дом, так что у меня будет меньше времени, когда Э. Дж. Р. выйдет за почтой. Если он дома. Если он выйдет за почтой. Если почту еще не доставили.

Следующий за домом Рикса участок, в стороне, куда я теперь направляюсь, – пустое поле, заросшее кустарником и низкими соснами, с табличкой «Продается» на столбе у дороги: белые буквы на красном фоне, телефон добавлен черным маркером. За ним – еще один дом, похожий на дом Э. Дж. Р., построенный примерно в то же время, вероятно, тем же застройщиком. За годы к нему прилепили несколько дополнительных комнат, в какой-то момент подновили штукатуркой вместо алюминия и покрасили в цвет кабачка. На некошеном газоне стоит большая металлическая табличка местного агента по недвижимости – «Продается», и у участка заброшенный вид, словно семья уехала жить в дом поменьше, подешевле и поближе к управлению социального обеспечения.

Я поворачиваю на подъездную дорожку покинутого дома, немного сдаю назад и останавливаюсь. Отсюда хороший вид на участок Э. Дж. Р. за выставленным на продажу полем. Я постарался не загораживать «Вояджером» табличку «Продается»: пусть редкие прохожие думают, что я жду агента.

Неплохо было бы перекусить, но я не хочу прерывать дежурство – вдруг удастся закончить работу сегодня? В воображении я вижу, как к дому 7911 подъезжает автомобиль, из него выходит мужчина, направляется к почтовому ящику, я приближаюсь – и все кончено.

Забирает ли он почту, еще сидя за рулем? Заезжает ли в гараж, прежде чем выйти из машины? И сразу ли закрывает гаражную дверь? Иду ли я за ним с люгером в руке или под курткой?

Я могу только гадать. И ждать. Когда придет время, я пойму, как действовать.

Минуют три часа, ничего не происходит, а я уже едва терплю голод. Возможно, я без работы и в отчаянии, но все еще не привык пропускать обед. И все же меня гложет мысль, что, если я покину свой пост, Э. Дж. Р. появится тут же и благополучно скроется в доме до моего возвращения.

Двадцать минут четвертого. Серый минивэн «Виндстар», очень похожий на мой «Вояджер», медленно проезжает мимо, и я вижу, что полная женщина средних лет за рулем смотрит на меня с ненавистью. Просто с ненавистью. Я моргаю, не понимая ее враждебности. Она проезжает дальше, затем останавливается у почтового ящика – того самого, перед домом Э. Дж. Р. Это миссис Рикс?

Похоже на то. Я вижу, как она перебирается на правый край сиденья «Виндстара», открывает почтовый ящик, забирает письма. Затем заезжает в гараж, и дверь опускается.

Итак. Вполне возможно, она вовсе не проявляла враждебности, а просто внимательно меня разглядывала. Если, как я надеюсь, она предположила, что я потенциальный покупатель, ждущий риелтора, то просто хмуро изучала меня как возможного соседа.

Но вопрос в том, где ее муж? Она закрыла гараж, значит, не ждет, что он приедет в ближайшее время. Может, он все это время был дома? Например, он болен, подхватил весеннюю простуду.

Или, может, он на собеседовании и не вернется еще пару дней.

Уже поздно. Я очень голоден, и мне еще нужно успеть в торговый центр, чтобы забрать Марджори в шесть. Теперь я вижу, что сегодня здесь ничего не случится. День прошел впустую.

Я не могу позволить себе слишком много таких бесполезных дней. Всю эту операцию следует провести как можно быстрее и чище, без небрежности и лишнего риска. Покончить со всем, пока условия не изменились. И все же сегодня здесь ничего не случится.

Что теперь? Как ни странно, завтра у меня собеседование в Олбани, в компании, которая специализируется на этикетках для жестяных банок. Я не особо надеюсь на успех, поскольку это вне моей специализации, и уж наверняка за последние годы сократили немало экспертов по этикеткам. Но кто знает? Может, и повезет.

Что ж, если так и случится, я больше не появлюсь здесь, на Беркшир-Уэй, верно? И Э. Дж. Р. так никогда и не узнает, какой же он счастливчик.

Но если не повезет, что тогда? Я не смогу продолжить в среду – это второй рабочий день Марджори у доктора Карни, и в следующий раз мне лучше уехать из дома гораздо раньше. Очевидно, почту доставили до того, как я наведался сюда.

Значит, в четверг. Я вернусь в четверг. Если, конечно, к четвергу уже не стану экспертом по этикеткам для жестяных банок.

Когда я впервые получил в руки кипу резюме – и они продолжали поступать, – то почувствовал, как теперь понимаю, некое триумфальное ощущение власти. Я провел этих людей, своих конкурентов, выведал их секреты. А они даже не догадывались, кто скрывается за номером почтового ящика, не знали, что я есть, что таюсь в темноте, наблюдаю за ними. Я был подобен скряге, сгорбившемуся над золотом – папками с резюме в кабинете; я торжествовал втайне даже от Марджори, никто не ведал о власти, что была в моих руках, никто не знал о трюке, который я провернул.

Но та первоначальная эйфория неизбежно должна была рассеяться, оставив после себя лишь вопросы. Так и случилось. Что я буду делать со всей этой грудой? Чем в конечном счете эти резюме помогут мне? Или они просто лишат меня последней надежды, когда, читая одно за другим, я буду понимать, что их составители подходят для работы чуть лучше, чем я. Только посмотрите на всех этих людей, достойных, состоявшихся, готовых работать. Посмотрите, как их много, и посмотрите, как мало должностей, которые они стремятся получить.

Так тайная радость от собственной изобретательности сменилась столь же тайным разочарованием. Я, возможно, сдался бы тогда, бросил бы все – это было, конечно, до возникновения моего нынешнего плана – и, вероятно, отказался бы от всякой надежды найти работу и удержаться на прежнем уровне жизни. Я, возможно, погрузился бы в отчаяние, будь у меня выбор.

Но его не было. Не было тогда и нет сейчас. Я продолжал двигаться к цели лишь потому, что не оставалось ничего другого. И кто знает, многие ли из тех, чьи резюме лежат передо мной, находятся в том же состоянии? Они продолжают эту безнадежную борьбу, но лишь потому, что нет иного выхода. Мы в этом подобны акулам: если перестанем плыть, то просто утонем.

Самоубийство не вариант, я не рассматривал его ни на секунду, хотя знаю, что некоторые безработные думали о нем, а некоторые и совершили. (Мир, в котором мы живем, начался пятнадцать лет назад, когда уволили всех авиадиспетчеров, и по их рядам прокатилась волна самоубийств, вероятно, потому, что они чувствовали себя более одинокими, чем мы сейчас.) Но я не хочу убивать себя, не хочу останавливаться. Я хочу продолжать, даже когда продолжать невозможно. В этом вся суть.

Так или иначе, я чувствовал себя настолько подавленным, насколько это вообще возможно, мне было очень трудно собрать достаточно энергии, чтобы разослать собственное резюме. Но как раз тогда одна статья в «Палп» привлекла мое внимание и заставила мозг снова работать.

Это была очередная статья о мимолетном успехе в нашей увлекательной индустрии. Когда я работал в «Халсионе», то лишь закатывал глаза, натыкаясь на подобные заметки, но теперь читал их медленно и внимательно, даже подчеркивая отдельные умные фразы; мне нужно было оставаться в курсе дел в отрасли. Никогда не позволяй себе стать человеком вчерашнего дня – это одно из основных правил.

Итак, эта конкретная статья в «Палп» была посвящена новому методу производства на заводе в штате Нью-Йорк, в городе Аркадия. Компания «Аркадия Процессинг» была стопроцентной дочерней компанией одного из крупнейших производителей бумаги в Америке, одной из тех фирм, что зарабатывают миллионы на туалетной бумаге и салфетках. Но сама «Аркадия» была историей успеха, поэтому владельцы оставили ее в покое.

Бо́льшую часть века «Аркадия» специализировалась на производстве сигаретной бумаги из табачных отходов – обрезков и стеблей, оставшихся после изготовления сигарет. В начале двадцатого века были разработаны различные способы обработки этого материала – это сложно, потому что табачные волокна очень короткие, – и полученная бумага изначально применялась для укрепления кончика сигар, чтобы их можно было кусать. Позже один из сортов этой бумаги стали отбеливать и насыщать воздухом, чтобы использовать в качестве обертки для обычных сигарет, и именно этот продукт выпускала «Аркадия».

Несколько лет назад, как выяснилось, руководство «Аркадии» пришло к выводу, что не стоит и дальше полагаться на удачу в табачной промышленности, и они начали искать другую область для диверсификации. Область, которую они нашли, к моему изумлению, оказалась связана с той самой специализированной полимерной бумагой, над которой я работал последние шестнадцать лет!

Автор статьи писал, что, вместо того чтобы конкурировать с фабриками, уже работающими в этой сфере и считающими, что у них есть превосходный продукт и новейшие методы производства (ошибка: это была в точности та система, что мы установили в «Халсионе» еще в девяносто первом), «Аркадия» решила покорять зарубежные рынки. Благодаря НАФТА на связь вышли мексиканские производители, которые оказались в восторге от продукции и могли себе ее позволить. А заполучив клиентов в Мексике, шефы «Аркадии» обратили взор дальше на юг и теперь сотрудничали с компаниями по всей Южной Америке.

Это была настоящая история успеха, одна из немногих в наши дни, и читать о ней было очень горько и сладко одновременно. Но особенно меня заинтересовало краткое интервью с неким Аптоном Фэллоном, менеджером производственной линии. Фэллон, которого все знали по второму имени, Ральф, отвечал на вопросы о технологических процессах и своем прошлом; он работал в «Аркадии» все это время, начав почти тридцать лет назад за станком в цеху табачной бумаги, по-видимому, сразу после школы.

Аптон «Ральф» Фэллон занимал мою должность. Я прочитал статью, перечитал ее, и у меня не осталось сомнений. Он занимал мою должность, и в честном соревновании ее получил бы я, а не он. Конечно, в статье было не так много информации о нем, как было бы в резюме – этому ублюдку не нужно было резюме, он уже занял мое место, – но сказанного и подразумеваемого было достаточно, чтобы составить ясное представление, и я был лучше него. Я это знал. Это было очевидно. И все же он занимал мою должность.

Я не мог не помечтать о ней. Если бы, скажем, Фэллона уволили за пьянство или за адюльтер с работницей цеха? Если бы он заболел какой-нибудь изнурительной болезнью вроде рассеянного склероза и вынужден был оставить работу? Если бы он умер…

А почему бы и нет? Люди умирают постоянно. Автомобильные аварии, сердечные приступы, пожары из-за керосиновых обогревателей, инсульты…

Что, если бы он умер или просто слег? Разве в «Аркадии» не были бы рады увидеть меня, гораздо более квалифицированного для этой самой должности?

Я мог бы убить его, если бы это было необходимо.

Я подумал об этом скорее как о гиперболе. Но потом подумал об этом снова и задался вопросом: а может, я все же не преувеличиваю? Я осознавал, насколько плоха моя ситуация, понимал, насколько маловероятно, что дела улучшатся, знал, что положение станет еще более отчаянным, знал, сколько стоит учеба Бетси в колледже и сколько будет стоить учеба Билли, заканчивающего школу в этом году. Я знал, каковы мои расходы, знал, что доходов не предвидится, и теперь увидел того единственного человека, который стоял между мной и безопасностью. Аптона «Ральфа» Фэллона.

Разве я не мог бы убить его? Я имею в виду, серьезно. В целях самообороны, в самом деле. Ради семьи, нашего быта, ипотеки, будущего, меня самого – всей моей жизни. Это самозащита. Я не знаю этого человека, он для меня ничто. Если честно, в этом интервью он производит впечатление придурка. Если альтернатива – отчаяние, поражение, изматывающая нищета и ужас, сковывающий всех нас, Марджори, Бетси, Билли и меня, почему мне нельзя убить его, этого сукиного сына? Как я могу не убить его, учитывая, что поставлено на карту?

Аркадия. Аркадия, Нью-Йорк. Я нашел ее в дорожном атласе, и она оказалась так близко. Это было похоже на знак. Не дальше пятидесяти миль отсюда, прямо за границей штата. Такое расстояние можно преодолевать по пути на работу, мне даже не пришлось бы переезжать.

Журнал «Палп» и дорожный атлас раскрыты на моем столе. Тишина в доме, дети на учебе, и этот день – один из тех, когда Марджори в офисе доктора Карни. Грезы.

Именно тогда я впервые вспомнил о люгере, лежавшем на дне отцовского сундука. Именно тогда я впервые представил, как направляю пистолет на человека и нажимаю на спусковой крючок.

Смог бы я это сделать? Смог бы я убить человека? Но люди делают такое каждый день, по куда менее веским причинам. Почему я не смог бы, когда ставки так высоки? Моя жизнь. Ставки не могут быть выше.

Грезы. Я бы поехал в Аркадию, штат Нью-Йорк, с люгером на соседнем сиденье. Нашел бы фабрику и Фэллона – у меня нет его фотографии, ее не напечатали в «Палп», но это решаемо, мы же просто грезим, – нашел бы его, проследил за ним, дождался бы возможности и убил его. И подал бы заявку на его должность.

И здесь мои грезы рушились, рассыпались в прах у ног. Удовольствие вновь сменялось отчаянием. Потому что я знал, что произойдет дальше, если реальность последует за моими мечтами, если Аптон «Ральф» Фэллон действительно освободит ту должность – по своей воле или по моей.

Конечно, я лучше него. В любом состязании между нами работа по праву стала бы моей, без всяких сомнений. Но мы не соревнуемся и никогда не будем. Соревнование, как только Фэллон будет устранен, развернется между мной и той стопкой резюме.

Кто-то другой получит мою работу.

Я снова просмотрел стопку, отбирая кандидатов, которых боялся, и в тот первый раз был настолько пессимистичен, что отложил более пятидесяти анкет – эти соискатели превосходили меня и наверняка бы получили работу в «Аркадии». Что, конечно, было ошибкой, преувеличением их достоинств и недооценкой своих – за меня думало всего лишь уныние. Но проблема оставалась неразрешимой. И реальной.

Мне стало так тошно к тому моменту, что я не мог больше оставаться в кабинете. Я вышел из дома и, чтобы убить время, принялся разбирать хлам в гараже – как только мы продали «Сивик», место, которое он занимал, тут же начало заполняться барахлом, – но мыслями продолжал возвращаться к Аптону «Ральфу» Фэллону, сытому и довольному, гордому и уверенному. Занимающему мою должность.

Я не мог заснуть той ночью. Я лежал в постели рядом с Марджори, размышляя, скорбя, испытывая фрустрацию, и лишь когда первые лучи солнца очертили оконные рамы, я наконец погрузился в сон, полный тревожных сновидений, ужасов в духе Босха. Я рад, что не помню своих кошмаров; их отголосков и так достаточно.

Но в конце концов я погрузился в сон, и когда три часа спустя пробудился с холодным рассудком, то знал, что делать.

Четверг. Я выезжаю в четверть девятого утра, сказав Марджори, что мне нужно кое-что доделать после собеседования во вторник в Олбани и что сегодня вечером я, возможно, вернусь домой поздно.

Собеседование. Что ж, конечно, я не получил ту работу, мне так и не суждено постичь все тонкости производства этикеток для консервных банок, так что я снова направляюсь в Лонгхолм.

Я не получил ту работу и не ожидал, что получу. Просто еще одно провальное собеседование. Но все же непохожее на предыдущие. Это было первое собеседование, на которое я отправился с новой тетивой в луке – с этим планом (если я смогу заставить всю эту сложную штуку работать и не растеряю решимость), и, как следствие, взглянул на происходящее иначе. Я вел себя более бесстрастно, вот в чем дело. Я увидел ситуацию со стороны.

И увиденное лишь усилило мое отчаяние. Я понял, что Бёрк Девор, этот Бёрк Девор, человек, которым я стал за полвека жизни, недружелюбен.

Нет, я не какой-то злобный мизантроп. Я просто недостаточно дружелюбен. В молодости, в школе, а потом в армии, я всегда мог приложить усилия, чтобы стать частью компании, но это никогда не было для меня по-настоящему естественным. За те четыре года, что я провел в разъездах, предлагая компаниям промышленную бумагу «Грин Вэлли», я действительно научился быть продавцом – улыбчивым, веселым, пожимающим руки, хлопающим по плечу, убеждающим собеседников, что рад их видеть, – но мне это всегда давалось с трудом.

С трудом. Я не прирожденный «рукопожатель» в духе «здорово, старина» и никогда им не был. В те годы я старательно собирал шутки, запоминал их и пересказывал клиентам. Я непременно выпивал одну-другую стопку водки за обедом, чтобы расслабиться перед послеобеденными визитами. В те дни я пил слишком много, и если бы продолжил работать продавцом, то, наверное, уже умер бы от цирроза.

Именно поэтому та должность менеджера, та продуктовая линейка, которой я стал руководить, спасла меня. Я управлял ею и отвечал за нее, и от меня ожидали приветливости, но с некоторой отстраненностью, не только дружелюбия, но и контроля – и это мне подходило просто идеально.

То, что я должен делать теперь, как я понял во вторник, – это снова стать продавцом. Резюме лишь откроет мне дверь, если повезет. Вся моя трудовая биография, вся моя жизнь до сих пор – это просто инструмент продаж, предлог, чтобы меня впустили. А собеседование – моя презентация; и то, что я собираюсь продать, – это я сам.

Я недостаточно хорош в этом. Какие бы навыки продавца в прежние дни я ни выработал, они атрофировались, исчезли. Эта роль как плохо сидящий костюм, от которого следовало давным-давно избавиться.

Неужели я снова начну заучивать глупые анекдоты, рассказывать их интервьюерам? Перешучиваться с секретаршами? Расточать сердечные комплименты по поводу часов, стола, туфель? Я просто не знаю, как вновь стать тем человеком.

Среди кандидатов, резюме которых собраны в моей картотеке, многие – продавцы. Еще бы.

Я сделаю это однажды, когда придет время. Я сделаю это с интервьюером из «Аркадия Процессинг» после безвременной кончины Аптона «Ральфа» Фэллона. Я буду рассказывать тому парню анекдоты, будьте уверены. Я буду восхищаться его галстуком, делать комплименты секретарше и трогательно умиляться семейным фотографиям на столе. Я буду продавать, черт побери.

Но не сейчас. То – потом, а сейчас – дорога в Лонгхолм. Я знаю эту дорогу лучше, чем в понедельник. Движение слабое, так что я останавливаю «Вояджер» на том же месте, перед выставленным на продажу домом цвета кабачка, довольно рано, без четверти десять.

И первое, что я вижу, – флажок на почтовом ящике Э. Дж. Р. поднят: он положил туда письма для отправки. Я не стал подъезжать к его участку, прежде чем припарковаться, и с этого ракурса сложно понять, открыта ли гаражная дверь, но я вижу поднятый флажок. Это значит, что почту еще не забрали, так что есть шанс, надежда, что сегодня за ней выйдет сам Э. Дж. Р. Люгер лежит на сиденье рядом со мной, под сложенным плащом, и ждет. Мы оба ждем.

Двадцать минут ничего не происходит. На Беркшир-Уэй пусто, изредка проезжают фургоны и пикапы. Я вижу их впереди или в зеркале заднего вида – и вот они исчезают.

И тут прямо позади меня резко тормозит машина. Серая и знакомая, в зеркале она кажется огромной. Я гляжу на нее и на мгновение поддаюсь ужасу: меня поймали, разоблачили, и случилась катастрофа; Марджори и дети повторяют в шоке: «Мы и не знали, что ты такой!..» А в это время женщина в расстегнутой серой куртке на молнии выпрыгивает из подъехавшей машины и бежит ко мне.

Эта женщина – та самая, что с ненавистью смотрела на меня в понедельник: миссис Рикс! Что, черт возьми, она делает? Она что, читает мысли?

День прохладный, облачный, стекла «Вояджера» закрыты. Женщина подбегает к моей стороне, кричит, жестикулирует, невероятно злая и расстроенная. Но из-за чего? Я слышу ее вопли, но не могу разобрать слов. Я смотрю на нее сквозь стекло и боюсь ее, боюсь всей этой ситуации, боюсь открыть окно.

Она грозит мне кулаком. Она яростно голосит. Внезапно она отскакивает, обегает переднюю часть минивэна, рывком открывает пассажирскую дверь, просовывает внутрь заплаканное лицо, испещренное красными пятнами, и орет:

– Оставь ее в покое!

Я смотрю на нее с разинутым ртом.

– Что?

– Ей всего восемнадцать! Как ты мог воспользоваться… У тебя совсем стыда нет?

– Я не… – Она приняла меня за кого-то, перепутала, это ошибка, но я слишком растерян, чтобы поправить. – Я не… Вы не того… Это не… – Но тогда что я здесь делаю, если не преследую ее дочь?

– Слушай меня! – кричит она, заглушая мое мычание. – Неужели ты думаешь, я не могу поговорить с твоей женой, что бы там Джуни ни твердила? У тебя совсем нет самоуважения? Неужели ты не можешь просто оставить ее в покое?

– Я не тот человек, которого вы…

– Ты убиваешь ее отца!

О, Боже. О, вытащи меня, позволь мне убраться отсюда.

Мое молчание – ошибка. Теперь миссис Рикс будет уговаривать меня, пытаться убедить мерзкого женатика средних лет держаться подальше от ее восемнадцатилетней дочери.

– Есть врачи, – говорит она, пытаясь казаться спокойной и участливой. – Ты мог бы поговорить с… – Теперь она собирается сесть рядом со мной и смахивает плащ, мешающий ей, с сиденья, и мы оба смотрим на пистолет.

И оба испытываем настоящий ужас. Она оборачивается ко мне, и в ее взгляде я читаю весь этот бульварный сценарий. Одержимый похотью пожилой любовник явился, чтобы убить родителей нимфетки.

Я поднимаю руку.

– Я… – Но что я могу сказать?

Она кричит. Звук грохочет внутри салона, столь сильный, что, кажется, отбрасывает ее назад, прочь из автомобиля. Она поворачивается и, продолжая вопить, бежит по дороге к своему дому.

Нет, нет, нет, нет, нет. Она видела меня, она знает мое лицо, она заметила люгер. Так нельзя, это не должно произойти, все рухнет, если она сейчас уйдет. Я хватаю люгер, выпрыгиваю из «Вояджера» (по крайней мере, в отличие от миссис Рикс, догадываюсь захлопнуть дверь) и бегу следом.

Я веду сидячий образ жизни, я был менеджером шестнадцать лет, корпел за своим столом, прохаживался вдоль линии, ездил на машине на работу и с работы. И тем более малоподвижным я стал после того, как меня вышвырнули. Я здоров, но не атлет, и бег мгновенно выматывает. Задолго до того, как мы оказываемся у желтого алюминиевого дома, я задыхаюсь.

Но и она тоже. Она тоже не в форме и пытается одновременно бежать и кричать. И размахивать руками. У нее была хорошая фора, но я уже не так сильно отстаю – и настигаю, когда мы сворачиваем на неказистый газон и устремляемся к входной двери. Миссис Рикс кричит: «Эд! Эд!» – но прежде чем добирается до крыльца, я приставляю люгер прямо к ее подпрыгивающему затылку и стреляю, и она падает замертво на газон, как сверток, как вещевой мешок, и по инерции ее куртка задирается, закрывая дыру, которую проделала пуля.

Изможденный, выдохшийся, я опускаюсь на одно колено рядом с ней и поднимаю взгляд – открывается входная дверь. Я вижу того, кто, должно быть, был ее мужем. Эд, Э. Дж. Р., мой Э. Дж. Р. Его удивленное лицо маячит в проеме, и я вскидываю пистолет и стреляю, и пуля с глухим лязгом врезается в алюминий рядом с дверной коробкой.

Э. Дж. Р. захлопывает дверь и убегает вглубь дома.

Пошатываясь, почти падая в обморок, я заставляю себя подняться и бросаюсь вперед, к крыльцу. Дергаю ручку – заперто.

Он сейчас там, набирает 911. О боже, это ужасно, это полный бардак, это катастрофа, как я вообще мог подумать, что способен на такое, эта бедная женщина, ее не должно было…

Я не могу этого допустить. Он не должен позвонить, я не позволю, я должен добраться до него, я просто должен до него добраться.

Гараж открыт. Сюда, внутрь, найти его, найти его. Я шатаюсь как пьяный, пока бегу вдоль фасада и через зияющий широкий проем. Справа от меня – дверь в дом. Она не должна быть заперта. Я спешу к ней, размахивая люгером, и в тот миг, когда добегаю, она открывается, и Э. Дж. Р. выскакивает наружу!

Что он делает? Что он задумал? Он собирался уехать отсюда на машине и был так потрясен, что даже не вспомнил о телефоне? Мы смотрим друг на друга, и я стреляю ему в лицо.

На этот раз ужасно неаккуратно. Кровь повсюду, лицо изуродовано, тело – спутанный клубок на полу гаража, одна рука отброшена назад, через порог.

Больше никого нет дома? Дочери в университете? Или со своими сомнительными кавалерами? Как я ненавижу их за то, что устроили эту неразбериху, довели мать, и она приняла меня за кого-то другого, напала, отчитала, обнаружила пистолет. Где теперь та чистота, та эффективность, та безличность?

Я весь дрожу. Потею, и мне холодно. С трудом убираю люгер во внутренний карман ветровки, а затем бегу, прижимая его левым предплечьем.

Я не знаю, есть ли машины на дороге, понятия не имею, наблюдает ли за мной тысяча людей или вообще никто. Я знаю только, что есть газон с тем ужасным мертвым мешком на нем, есть пустое поле и есть «Плимут-Вояджер».

Я уезжаю, сжимая руль изо всех сил, потому что трясутся руки. Все тело дрожит. Я заставляю себя ехать в течение десяти минут, не превышая скорость и соблюдая правила дорожного движения. Прочь из этого района. Затем наконец позволяю себе свернуть на грунтовую дорогу и там, вдали от жилых домов, даю тряске овладеть мной. Тряске и страху.

Лицо той женщины. Воспоминание о том, как она бежала, поднятый пистолет, и затем ее падение. Ее муж, вытаращивший глаза, застигнутый страхом и горем.

Это ужасно. Ужасно. Но что я мог сделать? С того мгновения, как она отдернула плащ, мог ли принять иное решение?

Чему я положил начало? На какой путь ступил?

После той бессонной ночи, полной отчаяния, я понял, что мне придется сделать, и еще трижды перебрал все резюме. С каждым разом я становился все более спокойным, критичным и реалистично настроенным. Этот человек? Конкурент мне? Образование отличное, трудовая биография выдающаяся, но не в моей области. Настоящая находка для какой-нибудь компании, но не для «Аркадия Процессинг». Не для моей работы.

И так постепенно я сократил список до шести резюме. Шесть кандидатов, которые из-за стажа, образования и места жительства были моими настоящими конкурентами. Мне пришлось учитывать адреса, потому что большинство работодателей поступили бы так же. Они оплачивают переезд нехотя, если только не могут найти специалиста, который уже живет неподалеку. Поэтому я решил не беспокоиться о звездах из Индианы и Теннесси. Они участвовали в другой гонке.

Я с самого начала осознавал иронию того, что планировал сделать. Эти люди, эти шесть управленцев, Герберт Коулман Эверли, Эдвард Джордж Рикс и другие, не были моими врагами. Даже Аптон «Ральф» Фэллон не был моим врагом, я это знал. Враг – это корпоративные боссы. Враг – это акционеры.

Все эти компании являются публичными, и именно стремление акционеров к возврату инвестиций движет каждой из них. Не продукт, не опыт, уж точно не репутация. Акционеров не заботит ничего, кроме прибыли, и поэтому они поддерживают руководителей, преследующих те же цели, – мужчин (и женщин тоже в последнее время), которые не заботятся о своих компаниях, возглавляют коллективы людей, чья реальная человеческая жизнь никогда не пересекается с их мыслями, и принимают решения, не задумываясь о том, что хорошо для предприятия, персонала, продукта, или (ха!) клиента, или даже блага общества, а только стремясь вернуть вложенные средства.

Демократия в ее самой низшей форме, поддерживающая лидеров лишь в обмен на удовлетворение их жадности. Вечный сосок для дойки. Вот почему прибыльные компании, щедрые на дивиденды акционерам, тем не менее увольняют рабочих тысячами; чтобы выжать чуть больше, выглядеть чуть лучше для того тысячеустого чудовища, что держит у власти топ-менеджеров с их компенсационными пакетами в миллион, десять миллионов, двадцать миллионов долларов.

О, я знал все это с самого начала, я знал, кто враг. Но что с того? Убей я тысячу акционеров, быстро и не оставив следов, что получу тогда? Какая мне от этого выгода? Убей я семь генеральных директоров, каждый из которых отдал приказ уволить как минимум по две тысячи хороших работников в процветающих отраслях, что мне это даст?

Ничего.

Получается, что гендиректора и акционеры, поставившие их у власти, – враги; однако они – проблема общества, но не моя личная.

А вот эти шесть резюме… Это моя личная проблема.

Убийство Риксов, конечно же, попало в телевизионные новости, будучи куда более драматичным, чем смерть Герберта Эверли. Спустя девять часов после того, как застрелил их, я сижу в гостиной с Марджори, и мы смотрим, как мои преступления описывает важная взволнованная блондинка в элегантном зеленом костюме. Бетси и Билли с нами нет. Они не следят за новостями – не интересуются ничем, что выходит за рамки быта. В этот час перед ужином Бетси, вероятно, разговаривает по телефону, Билли, как обычно, сидит за компьютером, ну а Марджори и я смотрим выпуск про мои убийства, и Марджори говорит:

– О, Бёрк, это ужасно.

– Ужасно, – соглашаюсь я.

Странно, но почему-то я не совсем узнаю свои действия в пересказе той блондинки. Факты в основном верны: я действительно преследовал жену по газону и застрелил ее там, и я действительно перехватил мужа в гараже и застрелил его там, и я действительно скрылся без следа, без свидетелей, без улик.

Но каким-то образом тон совершенно неверный, как и ощущение от всего этого. Слова, которые она использует, – «жестокий», «зверский», «бессердечный» – создают превратное впечатление. Она упускает ошибку – причину произошедшего. Она упускает панику и смятение. Она упускает дрожь, пот, леденящий страх.

Но вот в истории появляется нечто новое. У них есть подозреваемый! Полиция допрашивает его прямо сейчас, в эту самую минуту.

На кадрах его выводят из офисного здания в местном колледже. Он – немолодой уже человек в твидовом пиджаке, сутулый, с залысинами на седеющих висках и в больших бифокальных очках. На нем нет наручников, но его тесно окружают дородные офицеры полиции штата, один из которых кладет руку ему на голову, подталкивая на заднее сиденье белой полицейской машины.

Подозреваемого зовут Льюис Рингер, и он профессор литературы в том самом местном колледже. А еще он – сомнительный возлюбленный восемнадцатилетней Джуни Рикс, младшей дочери убитой пары. Тот человек, за кого приняла меня ее мать, и я пристальнее всматриваюсь в отрывок видео, мелькающий во второй и третий раз, – проход от здания до полицейской машины. Я тоже ношу большие бифокальные очки, и у меня тоже седеющие виски, но, кроме этого, я не вижу никакого сходства. Миссис Рикс была очень глупой женщиной. Я стараюсь не думать о том, что она получила по заслугам, но эта мысль все же витает на границе сознания.

Мы также видим дочь Риксов и понимаем, что она за тип. Совсем не похожа на нашу Бетси. Джуна – или Джуни, как называла ее мать, когда, обознавшись, кричала на меня, – хитрая, угрюмая, скрытная девчонка, по-лисьи хорошенькая, с целым арсеналом косых взглядов и мелькающих улыбочек. Очевидно, она в восторге: вызвала у мужчины такую эмоциональную бурю, что он пошел на убийство ее родителей. Хотя столь же очевидно, что она не может признаться ни в своем восторге, ни в том, что верит, будто это действительно сделал Рингер. Камера покидает ее так быстро, как только возможно в рамках приличия.

А затем мы мельком видим жену Лью Рингера, в слезах и ошеломленную, в дверях скромного дома на скромной городской улице. Она смотрит на представителей СМИ на своем газоне и захлопывает дверь, и на этом сюжет заканчивается. Мы переходим к Северной Ирландии, где убийства происходят гораздо чаще и по куда менее веским причинам.

После новостей и перед ужином, пока Марджори уходит на кухню, я, как обычно, удаляюсь в кабинет. Пришло время решить, какое резюме будет следующим. У меня осталось четыре, а затем мистер Фэллон.

Но почему-то я не могу думать об этом. Я даже не могу открыть ящик картотеки и достать папку с резюме. Меня охватывает уныние.

Я пытаюсь преодолеть апатию. Говорю себе, что пока все сходило с рук, меня никто не подозревает и даже не думает обо мне. Говорю себе, что это хорошее начало, даже если вторая вылазка оказалась непродуманной и эмоционально выматывающей. Но почему бы ей не стать худшей из списка; вдруг все последующие будут легкими, такими же легкими, как случай с Эверли?

Но это не помогает. Я подавлен, и ничто не выведет меня из этого состояния. Я знаю, что не могу остановиться сейчас, иначе все до этого момента окажется напрасным. Я должен продолжать, раз уж зашел так далеко. И я должен сделать все это в ближайшее время и напоминаю себе почему.

Дело в том, что эти огромные волны увольнений проходят через одну отрасль за другой. Полосу выкосили в автомобильной промышленности, и там на какое-то время воцаряется затишье. Кровопролитие в сфере телефонных компаний сменяется миром. Компьютерная индустрия принесет в жертву свои тысячи, а затем успокоится.

Что ж, бумажная промышленность пережила последнее сокращение два года назад, когда под нож попал я. Все собранные мной резюме принадлежат людям, уволенным примерно в то же время, в период от шести-семи месяцев до меня до шести-семи месяцев после меня. Вот эта группа, вот этот кадровый резерв, вот эти люди, о которых мне приходится беспокоиться.

Но сокращения цикличны. Если я не буду действовать решительно, не избавлюсь от конкурентов и от Фэллона и не устроюсь на его место, то могу внезапно обнаружить, что почту опять затопила волна резюме. В дело вступят новые претенденты на мою должность, среди которых тоже окажутся серьезные конкуренты. Свежие конкуренты.

Шесть – это много, но шесть, я думаю, смогу одолеть. Семь, если считать Фэллона. Но дюжина? Две дюжины? Невозможно.

Нет, я обязан продолжить. Сделать еще один шаг, выбрать следующего, выйти на него, достать его, сохранить динамику.

И еще одна мысль. Что, если Фэллон умрет без моей помощи, до того, как я приведу план в исполнение? Если это случится и один из этих четырех, все еще числящихся в списке, получит работу в «Аркадии», что тогда?

И все же я не двигаюсь с места. Удрученный, я просто сижу за столом, даже не глядя на картотечный шкаф. Перед мысленным взором снова и снова предстает та женщина, ковыляющая передо мной по газону, мы оба, бегущие тяжело, как пара коров, и люгер, подпрыгивающий в воздухе у нее за головой, в моей вытянутой руке.

Марджори зовет: «Ужинать!»

Я гашу свет, выхожу из кабинета и закрываю дверь.

Какое-то время, еще до начала операции, когда уже было абсолютно понятно, что именно необходимо провернуть, я бездействовал. Какое-то время, даже осознавая, что план – единственная надежда, я ничего не предпринимал. Я размышлял, намечал варианты, готовился, но еще не верил, что идея осуществима.

Вместо задуманного я создавал видимость деятельности. Я изучал люгер. Я купил книгу, чтобы разобраться в его устройстве, и прочитал ее от корки до корки. Я почистил и смазал детали. Я купил патроны. Я отвез пистолет в поле и пострелял в деревья.

Я даже однажды видел Ральфа Фэллона, хотя не думаю, что он меня заметил. Это произошло до того, как я действительно приступил к исполнению плана: в рамках «показушной работы», имитации и оттягивания неизбежного, я однажды поехал в Аркадию, просто чтобы посмотреть на нее. Так оно и вышло.

Между нашей частью Коннектикута и той частью Нью-Йорка нет крупных автомагистралей. Я не спешил, изучая дорожный атлас, желая найти наилучший маршрут, потому что рассчитывал, что когда-нибудь это будет мой путь на работу. Дороги шли через городки и деревеньки, мимо пасущихся молочных стад и кукурузных полей, вспахиваемых для весеннего урожая, и я думал, как было бы приятно совершать эту поездку регулярно, туда и обратно, пять раз в неделю. Мало машин, прекрасная сельская местность. А на другом конце – работа, которую я мог бы полюбить.

Аркадия оказалась милым старым городком, состоящим из пары десятков каркасных домов по берегам неширокого, но бурного ручья под названием Джендроу, притока Гудзона. Фабрики строят вдоль рек, потому что им нужно много воды, и оживленный Джендроу явно обеспечивал все потребности производства. Чуть выше по течению от корпусов предприятия находилась плотина. Главная дорога, проходящая через город с востока на запад, спускалась по одному склону на подъезде, пересекала плотину, а затем поднималась по противоположному склону и уходила дальше.

Кроме фабрики, в Аркадии почти не было коммерческих организаций. На западном склоне, с видом на корпуса, находился бар-закусочная, где также можно было купить газеты, сигареты и некоторые бакалейные товары. Дальше по склону, на окраине города, виднелась заправочная станция «Гетти». И все.

Я добрался до Аркадии к полудню и решил заглянуть в «Беттис» – так называлась закусочная. Лишь после того, как я занял место за пустующей стойкой и заказал кофе и сэндвич с беконом, салатом и помидором, то понял из разговоров позади, что те человек двадцать за столиками – все с фабрики.

Не совершил ли я глупую ошибку, приехав сюда? Запомнят ли эти люди меня и узнают ли гораздо позже, когда все будет кончено и я займу должность Аптона «Ральфа» Фэллона? Заподозрят ли, что я сделал? Не нарушил ли я план еще до того, как приступил к нему?

(Я думаю, что в те дни бессознательно пытался найти отговорку, чтобы не продолжать, хотя другого плана у меня не было. И до сих пор нет.)

Но я уже очутился здесь и сделал заказ, и вернейший способ привлечь внимание – сбежать до того, как принесут еду. Поэтому я сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в товары, выставленные на полках, и время от времени слышал разговоры. Порой – о работе, знакомой мне. Разговоры о работе, в которые я мог бы легко и с радостью влиться. До этого момента я не осознавал, как сильно мне не хватало пребывания в том мире. О, как бы я хотел сесть за один из столиков и просто позволить разговорам о работе омывать меня, подобно волнам.

Что ж, я не мог. Я оставался на своем месте, у стойки; и вот пышногрудая официантка принесла мой сэндвич, и вот я принялся угрюмо жевать. А позади меня время от времени люди шутливо окликали кого-то по имени Ральф, и Ральф отвечал в той самой просторечной манере, которая больше присуща сельским жителям, чем в целом региону. Не совсем акцент, а некий гнусавый говорок, который звучит так, будто у его обладателя вставные зубы, даже если и нет.

В какой-то момент я украдкой оглянулся через плечо. Этот Ральф сидел за столиком у окна, и он был долговязым парнем примерно моего возраста, но худощавее. Он был похож на того старого певца и композитора, Хоги Кармайкла. Хотя его голос, с «деревенской» гнусавостью, был не таким мелодичным.

Их обеденный перерыв подошел к концу. Все разом потребовали счета, и официантка на несколько минут зависла за стойкой, выписывая чеки и пробивая суммы в кассовом аппарате. Компании разошлись и направились маленькими группами вниз по склону, а я повернулся, чтобы смотреть на них через окно: они разговаривали, докуривая сигареты (внутри фабрики курение, вероятно, не разрешалось).

Официантка сновала между мной и окнами, убирая со столов, и я сказал:

– Тот парень, что сидел вон там. Это был Ральф Фэллон?

– Ага, конечно, – ответила она.

– Так я и думал, – сказал я. – Я встречал его много лет назад, но просто не был уверен. Неважно. Когда освободитесь, принесите счет.

Возвращаясь домой в тот день через милую сельскую местность, с воспоминанием о тех обеденных разговорах, крутящемся в голове, я понял, что должен исполнить задуманное. Я должен был двигаться вперед. Я не мог существовать без привычной мне жизни.

Именно в тот день я вернулся домой, достал резюме Герберта Эверли, посмотрел его адрес и открыл дорожный атлас.

Лью Рингер покончил с собой! Кто бы мог подумать?

Сейчас понедельник, прошло четыре дня с того ужасного происшествия в доме Риксов, мы с Марджори смотрим шестичасовые новости, и об этом только что объявили. Лью Рингер повесился в своем гараже прошлой ночью. Лью Рингер мертв.

Полиция заявляет, что этот факт, в общем-то, закрывает дело. С самого начала они были практически уверены, что Лью Рингер – убийца, но у них не было вещественных доказательств, чтобы обвинить его, а потому не оставалось выбора, кроме как отпустить Рингера в субботу днем, когда этого потребовал адвокат.

Главной уликой, которой по-прежнему не хватало, было оружие. Они знали калибр – девять миллиметров, – но так и не нашли ни пистолета, ни дилера, у которого Рингер, должно быть, его приобрел. Сейчас власти предполагают, что он купил его некоторое время назад, вероятно, в каком-нибудь южном штате, используя поддельные документы, и выбросил в ближайшую реку или озеро после двойного убийства.

В любом случае, без пистолета или других доказательств, связывающих Рингера с преступлением, и с учетом шумихи, поднятой адвокатом, в субботу полиции пришлось отпустить его. Впрочем, за ним установили плотное наблюдение: полицейская машина круглосуточно дежурила перед его домом. (Отчасти это было и для того, чтобы отгонять толпы любопытных.)

Его дом оказался пуст. Когда Рингер вернулся туда в субботу днем, жена уже уехала, объявив на слезной пресс-конференции в пятницу вечером, что направится к родителям в Огайо, где начнет бракоразводный процесс.

Версия полиции такова: подавленный отъездом жены, тем, что Джуна Рикс так явно отвернулась от него (она рассказала нескольким репортерам, что считает, будто Рингер убил ее родителей из любви к ней, и что она верит, что он действительно любил ее, но зашел слишком далеко), тем, что полиция упорно шла по его следу, и тяжким бременем знания о совершенных преступлениях, он просто не смог больше смотреть в лицо миру и поэтому прошлой ночью повесился в гараже, на том месте, где раньше стояла машина жены.

Я смотрю сюжет, гляжу на лица и слушаю слова, и мне кажется, никто не сожалеет о том, что Лью Рингер мертв. Все довольны развязкой; думаю, причина в том, что его смерть избавила многих от лишних хлопот и сомнений. Его обвиняли в убийстве мистера и миссис Рикс, родителей его возлюбленной, а затем он покончил с собой. Что и требовалось доказать.

Последние четыре дня я продолжал заниматься ничем, даже не думал ни о чем. Уныние и подавленность держали меня в тугом, удушающем захвате. Я зашел так далеко и все же не мог больше сделать ни единого шага. Ветер покинул мои паруса.

Но есть нечто в самоубийстве Рингера, что вновь придает мне сил. В том, как ликуют и облегченно выдыхают те, кто связан с делом, от представителя полиции до блондинки-репортерши, от скрытной и хитрой Джуни до ведущего новостей. Дело Риксов закрыто, и все довольны. Никакого дальнейшего расследования, никаких поисков пистолета, никакой охоты за свидетелями, никакого рассмотрения других мотивов. Получается, я их не убивал!

После новостей Марджори уходит на кухню готовить ужин, а я возвращаюсь в кабинет впервые с четверга. Я сажусь за стол, открываю ящик с файлами, достаю папку с оставшимися резюме. Изучаю их, и, кажется, лучшее, что могу сделать, – это выбрать цель как можно дальше географически от первых двух инцидентов.

Вот он, в северо-центральной части штата Нью-Йорк. Хорошо, придется снова пересечь границу, хотя я не смогу делать так каждый раз.

Личгейт, штат Нью-Йорк, согласно дорожному атласу, находится к северу от Ютики, вероятно, в трехстах милях отсюда. Значит, он в двухстах пятидесяти милях от Аркадии, что слишком далеко для поездок на работу, но переезд в пределах штата – дело нехитрое. Он остается угрозой.

Я мог бы поехать туда в этот четверг утром. Пять или шесть часов пути. Переночевать. Посмотреть, что получится.

В детстве я какое-то время увлекался научной фантастикой, как и многие из нас. До «Спутника». Мне было двенадцать, когда полетел «Спутник». Во всех журналах научной фантастики, что я читал до того, и в фильмах, и телешоу, которые я видел, предполагалось, что космос по естественному праву принадлежит американцам. В рассказе за рассказом исследователи, поселенцы и сорвиголовы, бороздящие космос, были поголовно американцами. А потом ни с того ни с сего русские запустили «Спутник», первый космический аппарат. Русские!

Мы все тогда перестали читать научную фантастику и отвернулись от научно-фантастических фильмов и телешоу. Не знаю, как другие, но, насколько помню, я переключился на вестерны. В вестернах никогда не было сомнений, кто победит.

Но до того, как «Спутник» отвратил все мое поколение от научной фантастики, мы прочитали множество рассказов, в которых говорилось о новшестве под названием «автоматизация». Автоматизация должна была заменить неинтеллектуальный труд, хотя, думаю, так никогда не формулировали. Но под ним подразумевалась простая работа на сборочных линиях, те самые скучные, отупляющие, монотонные действия, которые все единодушно признавали вредными для человеческого мозга и парализующими человеческий дух. Все эти задачи возьмут на себя машины.

Автоматизированное будущее всегда преподносилось как благо и дар обществу, но, даже будучи ребенком, я задавался вопросом: что же случится с людьми, которые раньше занимались этим отупляющим трудом? Им же придется работать где-то еще, разве нет? И на что они будут есть? Если машины лишат их дохода, что они будут делать, чтобы содержать себя?

Я помню, как впервые увидел новостные кадры с роботизированной сборочной линии на японском автомобильном заводе – машина, похожая на рентгеновский аппарат в кабинете стоматолога, дергалась сама по себе, туда-сюда, сваривая куски кузова. Это и была автоматизация. Робот был быстр, пусть и выглядел неуклюже, и диктор сказал, что он гораздо точнее и эффективнее любого человека.

Итак, автоматизация действительно наступила и ударила по рабочим. Именно из-за нее в пятидесятые и шестидесятые были уволены тысячи синих воротничков. Но большинство состояло в профсоюзах, которые за предыдущие тридцать лет окрепли, и поэтому на сталелитейных заводах, шахтах и автомобильных фабриках прошли масштабные забастовки, что и приглушило боль переходного периода.

Впрочем, то было давно, и потери, которые автоматизация нанесла американскому рабочему, давно забыты. В наши дни трудящихся на фабриках увольняют лишь эпизодически, когда компания переезжает в Азию или куда-то еще в поисках более дешевой рабочей силы и более лояльных экологических норм. В наши дни дитя автоматизации подросло и окрепло, и оно метит куда выше.

Дитя автоматизации – это компьютер, и компьютер занимает место белых воротничков, менеджеров, руководителей так же неотвратимо, как роботы на сборочных линиях – место рабочих. Менеджмент среднего звена – вот что прореживается сейчас. И мы не объединены в профсоюзы.

В любой крупной компании есть три уровня персонала. Наверху – начальство, топ-менеджеры, представители акционеров, которые считают цифры, отдают приказы и принимают решения. Внизу – рабочие на линии, люди, которые фактически создают продукт. А между этими уровнями до сих пор находился менеджмент среднего звена.

Его задача – переводить приказы начальства для рабочих и отчеты рабочих для начальства. Менеджер – передатчик информации: вниз он направляет требования, а вверх – доклады о достижениях, о том, что фактически произошло. Поставщикам он сообщает, какое сырье необходимо, а дистрибьюторам – какой готовый продукт доступен. Он – канал связи, и до сих пор был абсолютно необходимой частью процесса.

Как только вы внедряете компьютер, менеджмент среднего звена становится не нужен. Конечно, вы все еще держите несколько сотрудников, чтобы обслуживать программы, выполнять конкретные задачи, но вам больше не требуются сотни и тысячи менеджеров, которые были необходимы еще вчера.

Такие люди, как я.

Пока компьютер забирает наши рабочие места, большинство людей, кажется, даже не осознают, почему это происходит. «Зачем меня уволили, – хотят они знать, – если компания работает с прибылью и дела идут лучше, чем когда-либо?» И ответ таков: нас уволили, потому что компьютер обеспечил каналы связи, а наше отсутствие делает компанию еще сильнее, дивиденды – еще больше, а возврат инвестиций – еще щедрее.

Некоторые из нас пока нужны. Сейчас мы находимся в переходном периоде: менеджмент среднего звена съежился, как слизень, посыпанный солью, но не исчез полностью. Просто рабочих мест стало меньше, вот и все, гораздо меньше.

Но моя должность, та, которую Аптон «Ральф» Фэллон занял для меня, – она все еще востребована. Один-два человека пока что нужны, чтобы управлять производственной линией, не только руководить рабочими, но и общаться с ними, чтобы начальству не приходилось иметь дело с людьми, которые слушают кантри в машинах.

Фэллон – мой конкурент, это верно. И шесть резюме, которые я вытащил из стопки, – мои конкуренты. Но прямо сейчас в нашей цивилизации происходит тектонический сдвиг, и потому моим конкурентом становится весь менеджмент среднего звена. Скоро в окна будет заглядывать миллион неимущих. Хорошо образованных, среднего возраста и среднего класса.

Стоит заполучить место и укрепиться на нем, прежде чем грянет потоп. Так что я должен быть мужественным, должен быть решительным и должен быть быстрым. В четверг я должен поехать в штат Нью-Йорк и найти Эверетта Бойда Дайнса.

Нью-йоркская платная автомагистраль – дорога с высокими тарифами. Она тянется на север от Нью-Йорка до Олбани, затем поворачивает на запад, в сторону Буффало. Там проходит к югу от реки Мохок и канала Эри. А к северу от реки и канала расположена государственная дорога № 5 – менее загруженная и более извилистая, но бесплатная. Я еду по трассе № 5.

Я никогда не был во Вьетнаме. До того как застрелил Герберта Эверли, я никогда не видел человека, умершего насильственной смертью. Меня раздражает, что Дайнс, старина Э. Б. Д., счел нужным указать прямо в резюме, что служил во Вьетнаме. И что? Мир, что ли, должен быть ему обязан спустя четверть века? Это какие-то особые заслуги?

Я проходил службу в Германии после учебки. Наш взвод связи разместили на маленькой базе к востоку от Мюнхена, на вершине высокого холма, поросшего соснами. Наверное, это было предгорье Альп. Нам почти нечем было заняться, кроме обслуживания радиооборудования – на случай, если русские все-таки нападут, во что большинство из нас не верило. Так что мои восемнадцать месяцев службы прошли в пивном тумане – вне части, в «Мутауне», как некоторые из нас называли Мюнхен. Не знаю почему.

«Мутаун». И пока парни во Вьетнаме называли километр «кликом»: «Мы в десяти кликах от границы», – мы в Германии по-прежнему говорили «К»: «Мы в десяти К от того милого гастхауза». Хотя вьетнамское влияние до нас доходило, и в Европе «К» тоже постепенно становились «кликами». Никто не хотел быть во Вьетнаме, но все хотели, чтобы их считали там побывавшими.

Как этот сукин сын, Э. Б. Д. Спустя двадцать пять лет он все еще тянет эту волынку.

В майский четверг ближе к полудню на трассе № 5 не так много машин, и я еду довольно быстро. Не так быстро, как фуры, которые время от времени вижу на платной магистрали через реку, но достаточно. Городки по пути – Форт-Джонсон, Фонда, Палатин-Бридж – замедляют меня, но ненадолго. А пейзажи прекрасны: река, извивающаяся среди холмов, сверкает на весеннем солнце. День выдался хорошим.

В основном слева от меня петляет природное русло, но некоторые участки явно созданы или изменены человеком – это остатки старого канала Эри. Штат Нью-Йорк больше, чем многие думают: от Олбани до Буффало добрых триста миль, и в годы становления Америки этот водный путь был главным доступом вглубь страны. Тогда, когда дорог почти не было.

В те времена большие корабли из Европы могли заходить в нью-йоркскую гавань, подниматься по Гудзону и разгружаться в Олбани. Оттуда речные суда и баржи перевозили товары и людей по реке Мохок и каналу Эри до Буффало, где могли выйти в озеро Эри, затем пересечь Великие озера, достичь самого Чикаго или Мичигана и даже спуститься по рекам на юг и оказаться на Миссисипи.

Несколько лет назад я смотрел какую-то передачу по телевизору, посвященную «переходным технологиям». Кажется, ведущий говорил о железных дорогах. Идея, как припоминаю, была в том, что переходная технология – это громоздкая старая система, которую люди использовали, прежде чем перешли к простому и разумному методу. И дальнейший рассказ был посвящен тому, сколько времени, усилий и средств было вложено в проекты, что были лишь временной мерой: каналы, железнодорожные мосты.

Но вот что я начинаю понимать: все является переходной технологией. Может быть, порой именно поэтому цели кажутся недостижимыми. Двести лет назад люди точно знали, что умрут в том же мире, в котором родились, и так было всегда. Но теперь – нет. В наши дни мир не просто меняется, он постоянно переворачивается с ног на голову. Мы как блохи, живущие на докторе Джекиле, который вечно пребывает в процессе превращения в мистера Хайда.

Я не могу изменить обстоятельства мира, в котором живу. Это карты, которые мне сдали, тут уж ничего не поделаешь. Все, на что я могу надеяться, – сыграть лучше, чем кто-либо другой. Чего бы это ни стоило.

В Ютике я сворачиваю на трассу № 8 на север. Она идет до самого Уотертауна и канадской границы, но мне туда не нужно. Я останавливаюсь в Личгейте.

Фабричный городок на реке Блэк-Ривер. Благосостояние покинуло этот город давным-давно, как только закрылось предприятие; очередная переходная технология. Кто знает, что производили в той громаде из кирпича, что теперь ветшает у реки. Сама река узкая, но глубокая и очень черная, ее пересекает дюжина маленьких мостов, каждому из которых не меньше шестидесяти лет.

На первом этаже старой фабрики еще сохранилась жизнь: магазины – антикварный, кофейня, лавка открыток – и краеведческий музей. Люди делают вид, что работают, когда работы нет.

В моем дорожном атласе не приведены улочки Личгейта. Я добираюсь до городка после часа дня, так что сначала обедаю в «Ред Брик Кафе», затерянном в углу старого фабричного здания, а затем покупаю карту местности в магазине открыток в том же квартале.

(Я знаю, что было бы проще спросить дорогу на Незер-стрит, но каковы шансы, что меня запомнят как незнакомца, спросившего дорогу на Незер-стрит как раз перед убийством на Незер-стрит? Думаю, весьма высоки. Перспектива увидеть себя по телевизору в виде художественной реконструкции со слов очевидцев меня не прельщает.)

По названию я бы предположил, что Незер-стрит[1] идет вдоль берега, в низине, но на карте вижу, что это улица, окаймляющая южную границу и уходящая на восток к реке. Когда я приезжаю туда, то вижу, что холм, на котором построен город, полого спускается к югу, и Незер-стрит проходит у подножия этого холма.

Это место – не пригород, не село, а самый настоящий город, и жилой район здесь старый и солидный, домам по сто лет, они построены еще тогда, когда фабрика что-то там производила. Это широкие двухэтажные здания на небольших участках, зачастую сложенные из местного камня, с просторными верандами и крутыми двускатными крышами – зимы здесь снежные.

Район возводили для менеджеров среднего звена с фабрики, хотя не думаю, что тогда их так называли. Но это определенно были бы они. Рядом селились владельцы магазинов и зубные врачи. Стабильная и комфортная жизнь на спокойной улице. Никто из этих людей ни на секунду не поверил бы, что мир, в котором они живут, – переходный.

Дом 264 похож на соседние – широкий, прочный, каменный. Здесь нет почтовых ящиков у дороги, но есть щели для писем во входных дверях или маленькие железные ячейки, висящие рядом. Почтальон ходит пешком. И у проезжей части – не обочина, а бордюр.

Вдоль дороги проложен тротуар, и когда я впервые миную квартал, отец учит свою напуганную, но решительную дочь кататься на двухколесном велосипеде. Я вижу их и думаю: «Только бы это не оказался Э. Б. Д.». Но в резюме он написал, что у него «трое почти взрослых детей».

У многих местных есть гаражи, построенные десятилетия спустя после возведения района, и большинство из них расположены неподалеку от домов, а не примыкают к ним. Хотя кое-где из-за суровых зим хозяева построили закрытые переходы.

У дома 264 отдельно стоящий гараж, старомодный, с двумя большими дверями, открывающимися наружу; сейчас они закрыты. Он находится с правой стороны дома и чуть позади него, туда ведет асфальтированная дорога, кое-где проседающая и давно требующая ремонта. На ней оставлена оранжевая «Тойота-Камри», выпущенная несколько лет назад. Никого вокруг дома не видно.

В трех кварталах дальше, у реки, Незер-стрит пересекает главную дорогу. Вот и заправочная станция. Я останавливаюсь, заполняю бак и звоню Э. Б. Д. с таксофона.

После третьего гудка отвечает мужской голос:

– Алло?

Стараясь звучать очень бодро и дружелюбно, я говорю:

– Привет, Эверетт.

– Да, здравствуйте, – отвечает он.

– Это Чак, – говорю я. – Черт возьми, Эверетт, я уж думал, никогда тебя не найду.

– Извините, – говорит он, – кто это?

– Чак, – повторяю я. – Эверетт? Это Эверетт Джексон?

– Нет, извините, – говорит он. – Вы ошиблись номером.

– Ах, черт, – говорю я. – Простите, виноват.

– Ничего страшного. Удачи, – говорит он.

Я вешаю трубку и возвращаюсь к «Вояджеру».

В этом районе с парковкой проблем нет. Я двигаюсь на запад, прочь от реки, и на моей стороне у бордюра занята лишь половина мест. На другой стороне, где расположен дом Э. Б. Д., не припарковаться, улица не настолько широкая. Ее, должно быть, спланировали еще до появления машин.

Лошадь: переходная технология.

Я выбираю место почти в квартале от 264-го, перед домом с табличкой «Продается» на газоне и без занавесок на окнах. Сегодня я не пытаюсь притвориться потенциальным покупателем, я просто не хочу, чтобы какая-нибудь домохозяйка разглядывала меня из-за жалюзи, гадая, кто это такой сидит в машине перед ее участком.

Э. Б. Д. дома. Рано или поздно он выйдет. Люгер лежит под плащом на пассажирском сиденье. Если Э. Б. Д. уедет на «Камри», я поравняюсь с ним на светофоре и застрелю из машины. Если он выйдет косить газон, я перейду улицу и застрелю его там. Так или иначе, когда он выйдет, я застрелю его.

По дороге сюда, все долгое время в пути, я ни разу не вспоминал об Э. Б. Д. или о том, что мне здесь предстоит сделать. Я просто размышлял об исторических силах и тому подобном. Но теперь, сидя в «Вояджере» и наблюдая за фасадом дома, я думаю только об Э. Б. Д. Быстро и чисто покончить с этим. Выбить из памяти дурной привкус истории с Риксами. Сделать все так просто, как с Эверли.

Без четверти четыре. Отец с дочерью и велосипедом давно ушли. Почтальон прошагал по кварталу, толкая перед собой трехколесную тележку с длинной ручкой. С запада набежали тучи, и в «Вояджере» стало прохладно.

Я терпелив. Я – леопард в тени валуна. Я могу оставаться здесь до самой ночи. А потом, когда стемнеет, если Э. Б. Д. так и не появится на крыльце, я отправлюсь за ним.

То есть обойду участок, загляну в окна, найду его и застрелю. Пробираться в дом я не стану, если только это не будет абсолютно необходимо, и то действовать буду с крайней осторожностью. У меня нет никакого желания наткнуться на его жену или трех почти взрослых детей.

Я подстроюсь под обстоятельства, но буду полон решимости…

Движение у дома 264. Дверь открывается, на нее падает тень от широкого козырька. Выходит мужчина, останавливается, чтобы окрикнуть кого-то внутри, захлопывает дверь, сходит с крыльца. Он замирает там, на выложенной сланцем дорожке, прорезающей газон, и смотрит наверх. Будет дождь? Он поправляет воротник ветровки, натягивает тканевую кепку пониже. Продолжает путь к улице, поворачивает и идет в мою сторону.

Да, это он, мой Э. Б. Д. Того же возраста, выходит из того самого дома. Он идет в мою сторону по дальней стороне улицы. Я могу взять люгер, прижать его к ноге, перейти проезжую часть, спросить дорогу. Он отвлечется, будет показывать, подняв голову, и я выстрелю в ближайший глаз.

Моя левая рука лежит на дверной ручке, правая тянется под плащ за люгером. В полуквартале от меня Э. Б. Д. останавливается и машет рукой в сторону одного из домов. Замирает. Что-то говорит.

Я хмурюсь, вглядываюсь и теперь вижу пару, сидящую на крыльце. Я не замечал их раньше. Они что, сидели там все это время? Освещение сейчас неверное, солнце скрылось.

Я не могу сделать это при свидетелях. Левая рука отпускает ручку, пустая правая выползает из-под плаща.

Э. Б. Д. касается козырька кепки и идет дальше. Он проходит мимо меня по другой стороне улицы, там нет припаркованных машин, которые могли бы загородить обзор. Он высокий, худощавый, с округлыми плечами. Его голова выдвинута вперед и вниз, так что при ходьбе он смотрит прямо на тротуар перед собой. Руки – в карманах ветровки.

Те люди на крыльце, пара, кажется. Они все еще там. Когда я заведу машину, они заметят меня. Я должен ждать здесь как можно дольше, я должен попытаться свести к минимуму любую связь между появлением Э. Б. Д. и отъездом моей машины.

Я вижу Э. Б. Д. в боковом зеркале, он неуклонно удаляется. Он уже более чем в квартале отсюда и не сбавляет шаг. Я могу рискнуть и на минуту-другую упустить его из виду.

Я завожу «Вояджер». Не глядя на людей на крыльце, направляюсь прочь от Э. Б. Д. Я еду бойко, но не лихачу; доезжаю до угла, где поворачиваю направо. Быстро миную квартал и снова поворачиваю направо, а затем в третий раз направо, что возвращает меня на Незер-стрит.

Лишь несколько основных улиц проходят здесь с севера на юг; остальные, включая ту, на которой я сейчас, упираются в Незер. Я останавливаюсь у знака «Стоп», затем поворачиваю налево, на Незер, и вижу Э. Б. Д., который все так же идет впереди.

Дальше по улице, справа, там, где я заправлялся и звонил, – перекресток с трассой № 8, моей дорогой сюда. По диагонали через трассу № 8 от заправки находится закусочная. Я могу припарковаться на ее стоянке и проследить за Э. Б. Д. оттуда. Далеко ли он может уйти пешком?

Я медленно проезжаю мимо него, а он просто методично идет, с целью, но без особой спешки. Я продолжаю путь.

Закусочная называется «Перелетная птаха»; перед ней – асфальтированная парковка, которая расширяется влево, в сторону от Незер-стрит, выходит на трассу № 8. На перекрестке светофор, и, когда я подъезжаю, для меня горит красный. Я останавливаюсь и жду.

В зеркале замечаю Э. Б. Д.: он идет позади меня, по диагонали через Незер-стрит, и продолжает приближаться.

Светофор загорается зеленым. Я поворачиваю налево, на трассу № 8, а затем направо, на парковку закусочной. Занимаю место в углу, откуда виден перекресток. Парковка почти пуста.

Я глушу двигатель и поднимаю взгляд: светофор снова загорается красным для трассы № 8, и Э. Б. Д. переходит дорогу. Он выглядит так, будто направляется ко мне.

Нет. Он идет в закусочную. Он пересекает парковку, поднимается по трем кирпичным ступеням, заходит в застекленный вестибюль – построенный, скорее всего, из-за суровых зим, – и я вижу, как он толкает внутреннюю дверь и заходит в зал.

Хорошо. Это легко. Он пришел сюда для перекуса или позднего ланча. Когда он закончит и выйдет в вестибюль, я замечу его. У меня будет время завести двигатель, опустить стекло, взять люгер. Он начнет спускаться по кирпичным ступеням, а я подъеду и остановлюсь перед ним. Окликну по имени и, когда он посмотрит на меня, застрелю.

С парковки есть выезды и на Незер-стрит, и на трассу № 8. Как только с Э. Б. Д. будет покончено, я выберу путь – в зависимости от того, куда загорится зеленый свет, – и направлюсь прочь по восьмой трассе. Ни один свидетель не поймет, что произошло.

Я буду дома к одиннадцатичасовым новостям.

Без десяти пять. Он пробыл там почти час. У него там что, девушка? Сколько еще мне придется ждать? Как долго можно сидеть в закусочной посреди дня? У него не было с собой газеты, но, полагаю, в кармане ветровки мог лежать роман в мягкой обложке. Может, его жена занимается уборкой, и он согласился не появляться дома несколько часов.

Мне нужно выяснить, что происходит. Я убеждаюсь, что люгер полностью скрыт плащом, затем выхожу из «Вояджера» и обнаруживаю, что день стал промозглым; резкий ветер несется по Незер-стрит с запада. Я запираю машину и вхожу в закусочную. Э. Б. Д. там нет.

На мгновение меня охватывает безумная растерянность, прямо как в мелодраме. Он проскользнул через черный ход в ожидающую машину и умчался…

Куда? На свидание с той самой девушкой, которую я ему мысленно приписал? Он грабит банки, пока ждет новую работу? (Я и об этом думал.)

Он охотится за мной?

Все это абсурд. Он, без сомнения, в туалете – я вижу указатель налево. Сам же иду направо, нахожу место у стойки, достаю меню из металлической подставки.

В заведении всего пять человек: трое одиночек пьют кофе за стойкой, и пожилая пара ужинает в кабинке. Я размышляю: когда он выйдет из туалета, почему бы просто не застрелить его здесь? Кто сможет опознать меня, будучи в шоке от внезапности происходящего? Мне придется пройтись к «Вояджеру», взять люгер, надеть плащ – сейчас достаточно прохладно, – затем вернуться и, когда он выйдет, покончить с ним.

Нет. Подожди. Подожди, пока он снова сядет, где бы он ни сидел, это будет лучше всего.

Он появляется из-за качающейся двери за стойкой. На нем зеленый фартук, и он несет тарелку с рыбой и картошкой фри, которую ставит перед посетителем слева от меня.

Он здесь работает.

Я так потрясен, что остаюсь на месте, когда он подходит ко мне.

– Добрый день, – говорит он. У него приятная улыбка. Он выглядит славным малым, с честным взглядом и непринужденными манерами.

Менеджер среднего звена, а работает за стойкой в закусочной. Так не покрыть ипотеку за дом в трех кварталах отсюда. Уверен, эти смены помогают – как помогают дни, которые Марджори проводит в офисе доктора Карни, – но недостаточно. И перебиваться здесь не то же самое, что вернуть свою настоящую жизнь.

Я все еще в ступоре. Не знаю, что делать, что думать, что сказать, куда смотреть. Он продолжает улыбаться мне:

– Вы уже определились?

– Пока нет, – говорю я и запинаюсь. – Дайте мне минутку.

– Конечно. – Он проходит дальше вдоль стойки, чтобы спросить другого посетителя, не хочет ли тот долить кофе. Ответ – да, и Э. Б. Д. тянется за стеклянным кофейником.

Не узнавай их. Так я сказал себе, когда начал это. Даже до того, как начал. Не узнавай их, иначе будет гораздо сложнее сделать то, что должен. Сделать то, что должен, станет невозможно.

Он – работник за стойкой в закусочной. Вот кто он. Я не знаю его, мне не нужно знать его, я не собираюсь знакомиться с ним.

Он возвращается.

– Определились?

– Я… э-э-э… я возьму сэндвич с беконом, салатом и помидором. И картошку фри.

Он ухмыляется.

– Сэндвич подается с картошкой, – говорит Э. Б. Д. – У нас тут все первоклассно. Идет с картошкой, капустным салатом и маленьким кусочком соленого огурчика. Годится?

– Звучит неплохо, – говорю я.

– И кофе?

– Да. Совсем забыл. Верно. Кофе.

Он уходит на кухню, а я пытаюсь взять себя в руки. Он пока ничего не заподозрил, или, по крайней мере, ничего, что не списал бы на дорожную усталость, результат многочасовой езды за рулем в одиночестве.

Но что теперь делать? Когда закончится его смена? Мне придется сидеть в «Вояджере» на парковке восемь часов? Шесть? Двенадцать?

Он выходит через качающуюся дверь, идет за чашкой с блюдцем, ложкой и стеклянным кофейником, приносит все это мне, наливает кофе.

– Молоко и сахар там, на стойке.

– Спасибо.

Он ставит кофейник на электрическую конфорку, пока я добавляю в чашку молоко. Затем возвращается, облокачивается на рабочую стойку позади себя, скрещивает руки на груди, дружелюбно улыбается и спрашивает:

– Проездом?

Мне ненавистно смотреть на него, разговаривать с ним, но что еще я могу сделать?

– Ага, – говорю я. – В общем-то, да. – Затем приходит осознание, что так просто не отделаюсь, и я спрашиваю: – А где-нибудь поблизости есть мотель?

– Сетевых нет, – отвечает он. – Во всяком случае, рядом.

– Мне не нужна сеть. Я не очень-то люблю сети.

– Я тоже, – говорит он. – Такое чувство, будто в них нет человеческого тепла.

Черт побери, мне не нужно человеческое тепло между нами, но что я могу поделать?

– Верно, – соглашаюсь я, просто надеясь прекратить разговор.

Он расцепляет руки, указывает в сторону, вправо от меня, подняв голову. Я смотрю на его ближайший ко мне глаз. Жаль, что у меня нет с собой люгера, жаль, что я не могу покончить с этим прямо сейчас.

– Примерно в миле с четвертью к югу, – говорит он, – по трассе № 8 есть место под названием «Доусонс». Я сам, конечно, там не останавливался, я же местный, но говорят, ничего.

– «Доусонс», – повторяю я. – Спасибо.

Я отвожу взгляд, но чувствую, как он изучает меня и что-то обдумывает. Он спрашивает:

– Ищете работу?

Удивленный, я снова смотрю на него, и он излучает настолько естественное участие, что я говорю правду:

– Да, ищу. Как вы догадались?

– Я через это прошел. – Он пожимает плечами. – В общем-то, все еще прохожу. Я вижу это по человеку.

– Нелегко, – говорю я.

– По крайней мере, в наших краях, – добавляет он. – Мне жаль, но у нас просто ничего не происходит. – Он жестом обводит свое рабочее место, свою сторону стойки. – Мне повезло устроиться сюда.

Это возможность получить ответ на вопрос. Я спрашиваю:

– Вы работаете полную смену?

– Почти, – говорит он. – Восемь часов в день, четыре дня в неделю. С четырех до полуночи.

Восемь часов. С четырех до полуночи. Он выйдет в полночь. В темноте я не увижу его лица, он предстанет для меня незнакомцем. В темноте я застрелю его.

– Что ж, это хоть что-то, – говорю я, имея в виду работу.

Он ухмыляется, но качает головой.

– Не по моей части, – говорит он. – Я отдал двадцать пять лет бумажному бизнесу.

Притворяясь, что не знаю, о чем он, спрашиваю:

– Газеты?

– Нет-нет. – Он смеется и качает головой. – Производство бумаги.

– А.

– Я был продавцом, а потом менеджером, – уточняет он. – Годы провел в белой рубашке и галстуке. А потом в один прекрасный день меня вышвырнули.

– Бывает, – говорю я, и с кухни доносится звонок. – Со мной тоже такое случилось, – вдруг добавляю, хотя мне не стоит затягивать этот разговор, действительно не стоит.

– Это, наверное, ваш, – говорит он, имея в виду подоспевший заказ, и уходит, а я использую эту минутную передышку, чтобы сказать себе, что не должен расслабляться и позволять нам быть просто собеседниками, болтающими о мировых новостях. Я должен сохранять дистанцию; ради собственного рассудка – я должен сохранять дистанцию. Ради моего будущего. Ради всего.

И помимо прочих соображений, я уже солгал ему, притворился, что ничего не знаю о бумажной промышленности, чтобы он не задумался о причинах моего появления здесь – появления парня с точно такой же трудовой биографией. Но это значит, что мне не стоит продолжать разговор. Что я буду делать, выдумывать какую-то совершенно новую историю о совершенно иной отрасли?

Он возвращается с моим сэндвичем и всеми добавками на толстой овальной фарфоровой тарелке и ставит ее передо мной.

– Долить?

Моя чашка с кофе наполовину полна.

– Пока нет, – говорю я. – Спасибо.

– В любой момент.

Он уходит заниматься другими посетителями, а я жую сэндвич. Я не голоден, отчасти потому, что ел всего четыре часа назад, но в основном из-за ситуации. Я хочу оказаться подальше отсюда, на пути домой. Но мне нужно завершить дело – и только тогда я смогу уехать.

Он возвращается, принимает прежнюю позу – скрестив руки на груди, прислонившись к рабочей стойке.

– А вы в какой области работали? – спрашивает он.

Я на секунду впадаю в панику, но затем говорю:

– Канцелярские товары. – Потому что я кое-что помню об этой отрасли с моих первых лет на должности продавца в «Грин Вэлли Бумага и Целлюлоза». – Блокноты, бланки заказов, бухгалтерские формы, вроде того. Я был в среднем звене, управлял производственной линией. – Затем я выдавливаю смешок и говорю: – Кто знает, может, мы закупались у вас, ребята.

– Не у нас, – говорит он. – Мы занимались специализированной бумагой, для промышленного применения. – Снова ухмылка, снова покачивание головой. – Тоска смертная – для всех, кто не в теме.

– Вы, наверное, скучаете по работе, – говорю я, ведь знаю, что это так, и не могу удержаться.

– Скучаю, – соглашается он, но затем пожимает плечами. – Это просто преступление, что творится в наши дни.

– Вы имеете в виду увольнения?

– Сокращения, уменьшение штата. Все эти вонючие эвфемизмы, которые они используют.

– Мне сказали, – говорю я, – что моя должность «лишилась перспектив развития».

– Неплохо, – кивает он.

– Мне стало легче, – говорю я. Я держу сэндвич, один треугольный кусок, но не ем.

– Знаете, я много думал об этом, – говорит он. – Последнюю пару лет не было других дел, кроме как думать, и я считаю, что общество сошло с ума.

– Все общество? – Я пожимаю плечами. – Я-то думал, дело только в начальстве.

– В том, что начальству многое позволяется, – говорит он. – Знаете, первобытные народы Азии и другие подобные оставляли младенцев на склонах холмов умирать, чтобы не кормить и не заботиться. Или, например, предки эскимосов высаживали на айсберги стариков, чтобы те уплыли и умерли, потому что племя больше не могло ухаживать за ними. Но наше общество – первое, которое берет самых продуктивных людей, в расцвете, на пике возможностей, и выбрасывает за борт. Я называю это безумием.

– Думаю, вы правы.

– Я рассуждаю об этом постоянно, – кивает он. – Но что поделать? Не представляю.

– Тоже сойти с ума, полагаю, – говорю я.

Он широко ухмыляется в ответ.

– Покажите мне как, – говорит он, – и я это сделаю.

Мы вместе посмеиваемся, и он уходит, чтобы пробить на кассе счет пожилой паре.

Пока его нет, я заставляю себя съесть бо́льшую часть еды и допить кофе. Я не могу больше продолжать этот разговор, просто не могу.

Когда я вижу, что он возвращается, то кручу в воздухе рукой – подсказываю, что хочу счет, – поэтому он разворачивается, идет за блокнотом и подсчитывает.

Он явно хочет еще поболтать, но я едва отвечаю. Пусть думает, что я внезапно заторопился. Я оплачиваю и оставляю ему слишком большие чаевые, хотя это глупо. Я имею в виду, действительно глупо, с любой точки зрения.

Когда я выхожу, он кричит:

– Увидимся!

Я улыбаюсь и машу рукой.

По крайней мере, он не предложил мне переночевать у него.

Играет Good Vibrations – старая песня The Beach Boys. «Позитивные вибрации», и я плыву в стеклянной лодке по светящемуся желто-зеленому морю, похожему на средство для мытья посуды, это ужасно грустно, я все время очень грущу, а потом просыпаюсь и обнаруживаю себя в мотеле «Доусонс». Радио включилось в 23:30, как я и настроил. Я встаю, выключаю его и иду в ванную, чтобы помочиться, почистить зубы, умыться и приготовиться к убийству Э. Б. Д.

Мотель «Доусонс» – милое старомодное заведение со стенами из сучковатой сосны, рюшами на абажурах и темным деревянным полом, который скрипит под ногами. В гардеробе вместо двери – занавеска с зеленым узором «пейсли», а внутри на трубе висит множество металлических вешалок. Сантехника старомодная и очень шумная.

В конторе днем я заметил стойку с брошюрами о лыжном спорте, но в это время года они едва ли востребованы. Пожилой управляющий обрадовался при виде постояльца и еще больше – при виде наличных. «Я не очень-то люблю эти кредитные карты, – сказал он мне, – но, полагаю, они теперь надолго».

Наличные: переходная технология.

Я слышу мерный стук по крыше мотеля. Выйдя из ванной, отпираю входную дверь и вижу, что на улице нет ветра и идет дождь, он льется отвесно, причудливыми узорами размывая дорожную грязь на «Вояджере».

Я закрываю дверь и одеваюсь, но не собираю вещи, потому что рассчитываю вернуться сюда, после того как все сделаю. 23:47 – показывают красные цифры на радио-будильнике. Я надеваю плащ и тканевую кепку, очень похожую на кепку Э. Б. Д. Достаю люгер из дорожной сумки и кладу его в карман плаща.

Дверь в мотеле старомодная, и мне приходится запирать ее металлическим ключом. К счастью, здесь есть навес, так что, пока вожусь с замком, не промокну. Я оставил свет в номере включенным, и его мерцание за оконными шторами придает комнате теплый, уютный вид. Я буду рад вернуться сюда.

Перед мотелем припаркованы всего два автомобиля, оба стоят капотами к номерам, где спят владельцы. Один – пикап из Пенсильвании; думаю, что хозяин – рабочий, плотник или кто-то вроде того, ищет место на стройке. Не знаю, почему я прихожу к такому выводу; наверное, просто приятно придумывать истории об окружающих. Изобретать общество.

Другой автомобиль – фургон, переоборудованный под небольшой кемпер. Номерной знак – из Флориды, и я предполагаю, что это пенсионеры. В их жизни больше нет потрясений: зимовка во Флориде, а когда там становится душно и противно – поездка на север. Неплохо.

Но такой быт не для меня, пока еще нет, даже если бы я мог себе его позволить. А я не могу. Один Бог знает, заживу ли я так на пенсии.

Я еду на север, обратно к Личгейту. Машин совсем нет, и огней почти не видно. Дождь ровный и довольно сильный. Он меня замедляет, но, когда я подъезжаю к светофору на Незер-стрит, еще только без пяти двенадцать. И, конечно, красный загорается как раз передо мной.

Заправочная станция слева закрыта, но закусочная впереди справа еще работает. И по дальней стороне перекрестка, сгорбившись под дождем, одетый не по погоде, в ветровку и тканевую кепку, улицу переходит Э. Б. Д.!

Черт! Черт бы его побрал, он уходит раньше! Я же приехал вовремя, черт возьми!

Все должно было быть так просто. Я бы выключил фары, заезжая на парковку. Я бы подождал у входа, увидел бы, как он минует вестибюль, и подъехал. А когда он спускался бы по кирпичным ступеням, я высунул бы люгер в окно и застрелил его. И все.

Но он уже уходит, он уже далеко от закусочной, он уже перешел перекресток и идет по Незер-стрит прочь от меня, сунув руки в карманы ветровки, шагает быстро из-за дождя, движется по правой стороне улицы мимо припаркованных машин, и остается три квартала до его дома на левой стороне.

А этот чертов светофор все еще горит красным передо мной. Вот-вот переключится: желтый для Незер-стрит. Вокруг по-прежнему нет машин, никого не видно, вообще ни души на улице в этот дождь.

Я выключаю фары. Теперь я черен, как сама ночь, и, когда передо мной загорается зеленый, я поворачиваю.

Он движется быстро. Выстрел будет трудным: вправо из левой стороны машины, будучи за рулем, в человека в темноте, идущего под дождем. Ужасно будет промахнуться, спугнуть его, заставить бежать, позволить ему скрыться – он тут же позвонит в местную полицию. (Э. Б. Д. вспомнил бы о телефоне, не растерялся бы, как Рикс, я в этом абсолютно уверен.)

Впереди, лишь мельком оглянувшись, Э. Б. Д. выходит из-за припаркованных машин и идет по диагонали, пересекая улицу. И теперь я знаю, что должен сделать.

Я резко жму на газ. «Вояджер» устремляется вперед. Э. Б. Д. – темная масса на фоне еще более темной ночи, все вокруг смутно поблескивает от дождя, кроме его мокрой ветровки и мокрой тканевой кепки. «Вояджер» бросается на него, как лиса на крота.

Он чувствует меня. Он оборачивается. Слишком темно, чтобы разглядеть лицо, но я могу представить выражение, и затем он пытается отскочить влево, и «Вояджер» врезается в него. Но он успел прыгнуть, так что тело не уходит под машину, а прилипает к ней, прямо передо мной, почти ударяясь о лобовое стекло, и свисает, как мертвый олень, привезенный домой ликующим охотником.

Я жму на тормоз изо всех сил, и Э. Б. Д. соскальзывает вниз по капоту. Я вижу, как его руки цепляются, ищут опору, но ее нет. Машина все еще движется, хотя и медленнее, и он уходит под нее, и я чувствую тяжелые толчки, когда переезжаю его.

Теперь я останавливаюсь. Включаю фары и переключаю передачу, чтобы зажглись фонари заднего хода, и я вижу его трижды, во всех трех зеркалах: в салонном, в левом боковом и в том, что справа, – я вижу его в трех ракурсах, и во всех трех он движется.

О Боже, нет. Он должен остановиться. Так продолжаться не может. Он переворачивается и пытается подняться.

Я уже на задней передаче. Жму на газ, закрываю глаза и чувствую глухой удар, и еще удар, и жму на тормоз, и меня заносит, и я думаю: «Нет, пожалуйста, я врежусь в припаркованную машину», – но обходится.

Я открываю глаза. Смотрю вперед, и он там, в свете фар, под дождем, одна рука шевелится, пальцы скребут по асфальту. Его кепки нет. Он лежит лицом вниз, его лоб упирается в дорожное покрытие, голова дергается в медленных конвульсиях.

Это должно прекратиться сейчас же. Я переключаюсь на «драйв», медленно еду вперед и целюсь в голову. Бу-бух – левое переднее колесо, есть. Бу-бух – левое заднее колесо, есть.

Я останавливаюсь. Переключаюсь на задний ход, следом загораются фары. Во всех трех зеркалах он не движется.

Я плачу, когда возвращаюсь в мотель, все еще плачу. Я чувствую себя таким слабым, что едва могу рулить и с трудом нажимаю на педаль газа, а потом, наконец, на тормоз.

Люгер все еще у меня в кармане. Он тянет к земле с правой стороны, так что я спотыкаюсь, когда иду от «Вояджера» к номеру. Затем люгер бьется о руку, мешая, пока я пытаюсь достать из кармана брюк ключ.

Наконец-то. Я вставляю ключ в замок, открываю дверь. Все это в основном на ощупь, потому что я рыдаю, глаза полны слез, все плывет. Я толкаю дверь, и комната, которая должна была быть теплой и уютной, предстает холодной и сырой, будто бы подтопленной. Я вытаскиваю ключ, закрываю дверь, шатаясь иду через комнату. Срываю одежду и просто бросаю ее на пол.

Рыдания не отпускают меня, с тех пор как я развернулся на Незер-стрит и осторожно объехал тело посреди мостовой. Рыдания ранят мое горло, сжимают грудь. Слезы щиплют глаза. Нос заложен, я едва могу дышать. Руки и ноги тяжелые, ноют, будто меня долго избивали резиновыми дубинками.

Душ… разве он не поможет? Душ всегда помогает. Здесь, в мотеле «Доусонс», стоит старомодная ванна на ножках. Позже над ней в стену встроили душевую лейку и добавили небольшое кольцо для душевой шторки. Если залезешь внутрь и, включив воду, сдвинешься хоть на дюйм в любую сторону – коснешься холодной мокрой занавески.

Но я не двигаюсь. Я стою под струей горячей воды, глаза закрыты, слезы все еще текут, горло и грудь все еще болят, но душ медленно делает свое дело. Он очищает меня и успокаивает, и наконец я выключаю воду, отодвигаю надоедливую занавеску, выхожу и использую все тонкие полотенца, чтобы вытереться.

Теперь я уже не плачу. Теперь я просто изможден. Радио-будильник у кровати показывает 00:47. Ровно час назад я покинул эту комнату, чтобы убить Эверетта Дайнса, и теперь вернулся. И я сделал задуманное. И обессилен настолько, что мог бы проспать тысячу лет.

Я ложусь в кровать, выключаю свет и не сплю. Я так измотан, что готов расплакаться снова, но заснуть не получается. Сцена на Незер-стрит, в темноте, под дождем, в свете фар моего «Вояджера», снова и снова проигрывается в голове.

Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз плакал, и не могу. Наверное, еще в детстве. Не умею я это делать: горло и грудь по-прежнему болят, голова кажется забитой.

Я стараюсь не ворочаться в постели и припоминаю способы, помогающие задремать. Считаю до ста, затем обратно до единицы. Пытаюсь вызвать приятные воспоминания. Силюсь полностью отключиться.

Но я не могу уснуть. И снова и снова вижу ту сцену на Незер-стрит. И каждый раз, когда поворачиваю голову, справа от меня красные цифры радио-будильника показывают все более позднее время.

Должно быть, я был безумен, не в себе. Как я мог совершить подобное? Герберт Эверли. Эдвард Рикс и его бедная жена. А теперь Эверетт Дайнс. Он был таким же, как я, он должен был стать моим другом, моим союзником, мы должны были вместе бороться против общих врагов. Нам не стоило грызть друг друга, здесь, на дне ямы, сражаться за крошки, пока они смеются там, наверху. Или, что еще хуже, пока они даже не обращают на нас внимания.

Когда часы показывают 5:19, я принимаю решение. Всему этому должен прийти конец. Я должен во всем чистосердечно признаться, искупить вину и не совершать больше ничего подобного.

Я встаю с кровати. Изможденность прошла, я бодр и собран. Спокоен. Я включаю свет и ищу бумагу для письма, но в мотеле «Доусонс» в номерах нет письменных принадлежностей, и я ничего не взял с собой.

Ящики комода проложены бумагой – белые листы в старомодном темном деревянном комоде. Я достаю бумагу из нижнего ящика – жесткая, довольно плотная, с одной стороны более гладкая, чем с другой. Такую производить просто. (Я готов расплакаться снова, всего на секунду, когда замечаю, что обратил внимание на эту деталь.)

На шероховатой стороне пишется лучше. Я сажусь за стол, разглаживаю перед собой лист, беру ручку и пишу:

Меня зовут Бёрк Девор. Мне 51 год, и я живу по адресу: Пеннери-Вудс-Роуд, 62, Фэйрберн, Коннектикут. Я был без работы почти два года, не по своей вине. Со времени службы в армии и до нынешнего момента я всегда был трудоустроен.

Этот период безработицы очень плохо на меня повлиял и заставил совершить поступки, которые я считаю неприемлемыми. Разместив ложное объявление в отраслевом журнале, я получил резюме многих людей, экспертов в моей сфере, которые, как и я, остались без работы. Затем я решил убить тех, кого посчитал подходящими для одной определенной должности. Я хотел эту работу, я хотел снова быть трудоустроенным, и это желание заставило меня совершать безумные вещи.

Я признаюсь в четырех убийствах. Первое случилось две недели назад, в четверг, 8 мая. Моей жертвой стал Герберт К. Эверли. Я застрелил несчастного перед его домом на Черчварден-Лейн, в Фолл-Сити, Коннектикут.

Моей второй жертвой был Эдвард Дж. Рикс. Я намеревался убить только его. Но его жена приняла меня за пожилого мужчину, у которого был роман с их юной дочерью. В возникшей неразберихе мне пришлось убить и миссис Рикс тоже. Я застрелил обоих в прошлый четверг в их доме в Лонгхолме, Массачусетс.

Моей последней жертвой стал Эверетт Дайнс. Прошлой ночью в Личгейте, Нью-Йорк, я намеренно сбил его машиной.

Я глубоко сожалею об этих преступлениях. Не знаю, как мог их совершить. Мне так жаль семьи погибших. Мне так жаль людей, которых я убил. Я ненавижу себя. Не представляю, как смогу жить дальше. Это мое признание.

Мое последнее резюме.

Закончив, я подписываю его, но не ставлю дату. В этом нет нужды.

Я еще не уверен, что буду делать завтра. Либо я застрелюсь из люгера, что лежит в кармане плаща, висящего на трубе в гардеробе, либо поеду обратно в Личгейт, найду полицейский участок и покажу признание тамошнему офицеру.

Просто, думаю, я не смогу убить себя. Думаю, что должен искупить вину и заплатить за преступления. И, в конце концов, я не из тех, кто совершает самоубийство. Так что завтра утром я сдамся полиции.

Я оставляю признание на столе, выключаю свет, возвращаюсь в кровать. Чувствую себя очень спокойно. Я знаю, что теперь точно усну.

Я сплю как убитый. Просыпаюсь свежим, отдохнувшим, голодным как волк. Я не заказывал на ресепшен услугу «звонок-будильник», так что спал, пока не выспался. На часах 9:27. Настоящая роскошь – обычно я встаю в семь тридцать. Мне приходилось вставать в семь тридцать, чтобы успеть на работу, и я делал это так много лет, что привычка осталась.

Я принимаю душ, задернув занавеску лишь наполовину, что гораздо удобнее, но пол при этом сильно намокает. Уверен, такое случалось и раньше.

На улице все еще идет дождь из низкого серовато-белого неба. Сегодня он не прекратится. Я кладу дорожную сумку с люгером в машину, затем приседаю под защитой навеса, чтобы осмотреть переднюю часть «Вояджера».

Стекло над левым габаритным огнем отсутствует, как и хромированный ободок вокруг фары, но сама фара, кажется, цела. На левой передней части кузова есть вмятины. Если где-то на машине и была кровь, дождь ее смыл.

Я возвращаюсь в номер в последний раз, чтобы проверить, не забыл ли что-нибудь, и тут вижу лист бумаги на столе. Из памяти совершенно стерлось, что в ночной истерике и помутнении я набросал признание. Ого, а я ведь чуть не оставил его здесь.

Я сажусь за стол и читаю то, что написал прошлой ночью, и ужасный страх снова подползает ко мне. Как же жутко я себя чувствовал по возвращении. Напряженный, тревожный, испуганный, неспособный заснуть. Я рад, что это признание позволило мне отключиться на какое-то время.

Прошлой ночью мои чувства были искренними. Все казалось таким безнадежным. С первым, Эверли, обошлось, но оба последующих убийства оказались абсолютными катастрофами. Я не привык к такого рода вызовам, и мне было бы достаточно трудно, даже если бы удалось исполнить задуманное гладко и чисто. Но две жуткие истории подряд действительно сломили меня.

Отныне мне нужно быть осторожнее и терпеливее. Прежде чем действовать, я должен быть уверен, что обстоятельства складываются удачно.

Я сочувствую себе из прошлой ночи. Тому парню, что в отчаянии писал эти слова и извинялся перед жертвами. Я бы и сейчас извинился перед ними, если бы мог. Я бы оставил их в покое, если бы мог.

Я беру признание с собой, кладу в карман. Позже я сожгу его в другом месте.

Мне не нужно возвращаться через Личгейт, и это хорошо. Я направляюсь на юг, в сторону Ютики, по трассе № 8, и по дороге думаю о повреждениях на машине. Мне нужно ее починить. Мне нужно заполнить отчет для страховой компании, хотя я не уверен, что ущерб превысит франшизу. Мне нужно придумать объяснение для Марджори.

И в то же время я должен помнить, что полиция будет искать эту машину. Даже если они не назовут это убийством – а я не знаю, могут ли они определить, что тело переехали более одного раза, – но даже если они не назовут это убийством, даже если это просто наезд и оставление места происшествия, это все равно причинение смерти по неосторожности, и они будут искать машину.

Что у них есть? Вероятно, следы протектора. Стекло от габаритного огня. Ободок от фары. Одна или все эти улики подскажут марку и модель автомобиля. Полицейские будут знать, что ищут «Плимут-Вояджер» с такими-то конкретными повреждениями на левой передней части. Я не видел, чтобы краска облупилась, так что, вероятно, у них нет данных о цвете.

На дорогах много машин вроде моей, но лишь некоторые подойдут под описание. К счастью, фара все еще работает. Из-за дождя и яркого ближнего света любому проезжающему полицейскому будет трудно разглядеть мелкие вмятины на передней части машины. Я должен отвести подозрения, пока не починю ее, и догадываюсь, как это сделать.

Я сказал Марджори, что отправляюсь на собеседование в Бингемтон, так что мне нужно подождать, пока не окажусь достаточно далеко на юге, и проследовать маршрутом, подходящим для подобной деловой поездки. Затем благодаря дождю я решу проблему со вмятинами.

Шанс выпадает только после полудня, неподалеку от Кингстона, Нью-Йорк, где мне предстоит пересечь реку Гудзон. Я давно миновал Ютику и, хоть и умираю от голода, еду на юг еще довольно долго, почти до полудня, прежде чем остановиться в закусочной и заказать то, что называется ланчем, а я назвал бы завтраком. Отправляясь перекусить, ставлю «Вояджер» так, чтобы никто не мог случайно увидеть его переднюю часть.

Позавтракав ланчем, я еду дальше на юг, через Онеонту, где сворачиваю на юго-запад по государственной трассе № 28 через Катскильские горы – извилистую холмистую дорогу, в основном всего с двумя полосами. В одном городке на этом пути мне и выпадает шанс.

Впереди слева находится лесопилка, а рядом с ней перпендикулярно дороге припарковано несколько машин. Оттуда задним ходом внезапно выезжает пикап – слишком быстро и слишком далеко. Водитель явно не смотрит на дорогу. Я мог бы избежать столкновения, если бы притормозил или выехал на обочину, но не делаю ни того ни другого. Я вжимаю газ и врезаюсь в пикап – левой передней частью машины в его левый бок возле заднего колеса.

Пикап заносит на мокрой дороге, он зацепляет мой бампер и увлекает «Вояджер» за собой, и мы оказываемся прямо у дороги перед лесопилкой. Я борюсь с рулем, выкатываюсь на правую обочину и останавливаюсь. Выключаю зажигание и выбираюсь из машины.

Трое мужчин в макинтошах, заслышав шум аварии, выходят из здания лесопилки. Водитель пикапа, тощий паренек лет двадцати с небольшим, в спортивной куртке «Нью-Йорк Джайентс» и бейсболке задом наперед, сидит в кабине, оглушенный шоком. Двигатель заглох, правая рука все еще сжимает руль, а из радио несется кантри. В кузове пикапа лежит дюжина досок и ведро шпаклевки.

Я перехожу дорогу и встречаюсь с тремя мужчинами в макинтошах. Я говорю, стараясь казаться столь же ошеломленным, как и парень:

– Вы это видели?

– Я слышал, – говорит один из них. – Мне и того хватило.

– Он выехал, – говорю я и качаю головой, показывая туда-сюда. – Он внезапно выскочил на дорогу. Я ехал туда, я был вон там.

Один из мужчин в макинтошах просит парня выключить зажигание, тот слушается, и музыка умолкает. Другой говорит мне:

– Надо бы вызвать копов.

– Он просто выскочил, – повторяю я.

Все согласны, что я не виноват. Даже тот парень знает, что это его вина, – так резко вылететь на дорогу, не посмотрев по сторонам, да еще и с оглушительно громкой музыкой.

Полиция штата относится ко мне со спокойной учтивостью, предназначенной для невинных жертв, а к парню – с холодной эффективностью, предназначенной для придурков. Они записывают данные всех присутствующих – в том числе имена и телефоны троих мужчин в макинтошах на случай, если потребуются свидетели, – и заверяют меня, что пришлют копию протокола о ДТП для моей страховой компании.

Я благодарю всех за помощь и наконец возвращаюсь в машину, которая пока на ходу, хотя и издает дребезжащие звуки, и еду дальше. Добравшись до Кингстона, я останавливаюсь в маленьком районном баре, почти пустом в это время дня, чтобы выпить пива и успокоить нервы.

Когда я выхожу, полицейский из Кингстона осматривает повреждения на передней части «Вояджера», припаркованного у обочины возле входа в бар. Теперь эти повреждения серьезнее, чем были. Он спрашивает, моя ли это машина, и я говорю «да». Он просит показать водительские права, и я показываю. Взяв их, он интересуется:

– Не скажете, когда это случилось?

– Примерно полчаса назад, – отвечаю я, – миль за десять отсюда, на трассе № 28. Я как раз успокаивал нервы пивом.

Он расспрашивает меня о подробностях аварии, затем просит подождать, пока позвонит, и я говорю, что в таком случае, пожалуй, выпью еще пива.

– Только не переусердствуйте, – говорит он, но улыбается, и я заверяю, что отдаю себе отчет. Он уходит к служебной машине с моими правами.

Я все еще сижу в баре, теплом, темном и уютном месте, и допиваю вторую кружку, когда через пять минут полицейский возвращается и говорит:

– Просто хотел, чтобы вы знали: все подтвердилось. – Он возвращает права. – Спасибо за сотрудничество.

– Не за что, – говорю я.

Мы с Марджори до сих пор относимся к воскресенью как к чему-то особенному, хотя в этом больше нет никакой необходимости. Нет, мы не ходим в церковь. Не ходим, хотя и ходили раньше, когда дети были маленькими и мы пытались подавать им хороший пример. С тех пор как меня уволили, Марджори пару раз высказывала идею сходить в церковь в какое-нибудь воскресенье, но не особо настаивала. К тому же у нас в Фэйрберне своего прихода нет, и мы не знаем никого, кто бы действительно ходил в церковь, так что идею в жизнь так и не воплотили. И вряд ли воплотим.

Нет, мы ведем себя так, будто воскресенье – это день, когда я не иду на работу. (Другой такой день – суббота: я встаю рано и занимаюсь уборкой, поддерживаю и эту иллюзию.) Мы спим на час дольше, не встаем до восьми тридцати или девяти, не спеша завтракаем, остаемся в халатах до самого ланча и проводим бо́льшую часть светлого времени суток за воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс». Конечно, я первым делом открываю раздел с вакансиями, так что и здесь кое-что изменилось.

Но сегодня, в это воскресенье, – настоящая передышка. После произошедшего в прошлый четверг и пятницу в Личгейте мне нужен отдых. Завтра я отвезу «Вояджер» в сервис для оценки ущерба, который, надеюсь, устранят очень скоро. Я имею в виду, срочно.

Изначально я думал провести часть дня в кабинете, чтобы решить, с каким из трех оставшихся резюме разобраться следующим и как это сделать с меньшим риском и избежать катастроф, подобных тем, что уже случились. Но затем мне пришло в голову, что с такими повреждениями «Вояджер» стал более узнаваемым, чем раньше. Вероятно, мне не следует использовать его для охоты на конкурентов, пока он снова не станет неприметным.

Промедление мне не нравится. Я хочу сделать это сейчас, я хочу уже осуществить задуманное, я действительно хочу покончить со всей этой затеей. Вчера, сжигая признание на заднем дворе, пока Марджори была на работе в кинотеатре, я понял, что мной снова может овладеть напряжение, что вновь наступит момент слабости и что когда-нибудь, в ужасе и отчаянии, я могу и в самом деле позвонить властям, выболтать все и уничтожить себя. Так что чем скорее я покончу с этим, тем лучше.

– Бёрк! Бёрк!

Мы в гостиной, Марджори и я, одетые в халаты, пьем остывающий кофе в компании воскресной «Таймс». Я расположился в своем кресле. На противоположной стене слева висит телевизор. Справа панорамное окно – видны двор и кусты, частично скрывающие нас от дороги и соседей. Марджори, как обычно, сидит на диване слева от меня, поджав ноги, газетные листы разбросаны по подушкам.

И теперь я понимаю, что она зовет меня. Я вздрагиваю, газета шелестит. Поднимаю на Марджори взгляд.

– Что? Что-то не так? – Что-то в газете, я имею в виду.

– Ты не слышал ни слова из того, что я сказала.

Она выглядит на удивление напряженной и взволнованной. Я не замечал этого раньше. Она говорит не об очередной статье?

Я довольно крупный парень, уже начавший полнеть, а Марджори – миниатюрная женщина с кудрявыми каштановыми волосами, большими яркими карими глазами и заразительным смехом, который я обожаю, – она всегда хохочет до упаду. Хотя, если честно, я не слышал этого смеха уже довольно давно.

Когда мы только начали встречаться в семьдесят первом, еще в Хартфорде, нам пришлось выслушивать множество не слишком остроумных шуток от друзей, потому что я был крупным и высоким, а она – худенькой и низенькой. Я тогда еще работал водителем автобуса и, собственно, впервые встретил Марджори, когда она однажды утром села в салон. Она была двадцатилетней студенткой колледжа, а я – двадцатипятилетним армейским ветераном и водителем, и она не собиралась связываться с кем-то вроде меня, но все же это случилось. И хотя я сам был выпускником колледжа, она выслушала множество подколок от однокурсников. Полагаю, это не в последнюю очередь побудило меня подать заявление в «Грин Вэлли», получить работу в продажах и найти дело всей жизни, которое теперь я временно вынужден оставить.

И вот она упрекает, что я не слышал ни слова из сказанного, и это правда.

– Прости, дорогая, – говорю я. – Я отвлекся, был за миллион миль отсюда.

– Ты был за миллион миль отсюда, Бёрк, – говорит она. – Ты постоянно за миллион миль отсюда. – Под глазами, высоко на скулах, у нее маленькие белые пятнышки. Она выглядит так, будто вот-вот заплачет. Что такое?

Я говорю:

– Это из-за работы, дорогая, я просто не могу…

– Я знаю, что это из-за работы, – говорит она. – Бёрк, милый, я знаю, в чем проблема, я знаю, как сильно это тяготит тебя и сводит с ума, но…

– Ну, не совсем же сводит, надеюсь.

– Но я больше не выдерживаю, – настаивает она, не позволяя перебить или пошутить. – Бёрк, это сводит с ума меня.

– Дорогая, но что я могу…

– Я хочу, чтобы мы пошли к психологу, – говорит она с той внезапной деловитостью, с которой произносят давно обдуманное.

Я тотчас отвергаю это по тысяче причин. Начинаю с самой объяснимой:

– Марджори, мы не можем себе позволить…

– Можем, – говорит она, – если это важно. А это важно.

– Дорогая, это не продлится вечно, – говорю я. – Я найду другую работу, моргнуть не успеешь, хорошую работу, и…

– Будет слишком поздно, Бёрк. – Ее глаза больше и ярче, чем я когда-либо видел. Она так серьезна и так встревожена. – Мы отрываемся друг от друга сейчас, – говорит она. – Это длится слишком долго. Бёрк, я люблю тебя и хочу, чтобы наш брак выстоял.

– Он выстоит. Мы любим друг друга, мы сильны в…

– Мы недостаточно сильны, – перебивает она. – Я недостаточно сильна. Это изматывает меня, перемалывает, делает несчастной, доводит до отчаяния, я чувствую себя как… как сурок в гуманной ловушке!

Вот это образ. Должно быть, она думала обо всем этом довольно долго, а я даже не замечал. Она была несчастна, но сдерживалась, пыталась быть храброй и тихой, хотела переждать – а я не замечал. Я должен был, но оказался отвлечен другим, сосредоточен на другом.

Если бы я только мог рассказать ей обо всем. Рассказать, что я делаю, как забочусь о будущем. Но я не могу, не смею. Она не поймет, она просто не сможет понять. И если бы она узнала, что я делаю, что уже сделал, что собираюсь сделать, она бы никогда больше не смогла смотреть на меня так же, как сейчас. Я внезапно понимаю это – в эту минуту, сидя в гостиной, глядя на нее. Мы оба в халатах, укрыты листами «Нью-Йорк Таймс», как бомжи в парке. Я никогда не смогу рассказать ей, что сделал и что делаю, чтобы спасти наш брак, спасти наши жизни, спасти нас.

Я говорю:

– Дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, правда. И ты знаешь, что я испытываю то же разочарование, мне приходится справляться с ним каждую секунду каждого…

– Я не могу этого вынести, – говорит она. – Я не такая сильная, как ты, Бёрк, никогда не была. Я не могу справляться с этой ужасной ситуацией так же хорошо, как ты. Я не могу просто… просто лечь на дно и ждать.

– Но больше ничего не остается, – говорю я. – В этом вся загвоздка, дорогая, ничего не поделаешь. Нам обоим нужно лечь и ждать. Но поверь мне. Пожалуйста. У меня есть предчувствие, просто предчувствие, что это продлится не так уж долго. Летом мы…

– Бёрк, нам нужна помощь психолога!

Как она смотрит на меня, почти в ужасе… Ради Бога, она что, знает? Это она пытается сказать?

Нет, не может быть. Это невозможно. Я говорю:

– Марджори, нам не нужен третий, мы можем все обсудить сами. Мы всегда могли, даже в тот трудный период, когда я был… Ты знаешь.

– Когда ты собирался уйти от меня, – говорит она.

– Нет! Я никогда не собирался уходить от тебя, ты это знаешь. Ни на секунду так не думал и ни разу не говорил. Я не планировал бросить тебя, дорогая, Боже мой. Мы все это обсудили…

– Ты жил с ней.

Я откидываюсь на спинку кресла. Закрываю глаза рукой. Мало того, что уже происходит, теперь еще и с этим разбираться. Но я знаю, что это важно, и должен уделить этому внимание. Марджори – моя вторая половинка, я понял это одиннадцать лет назад, в то время, о котором мы сейчас говорим. Все, что делаю, я делаю и для нее, потому что не могу без нее жить.

Все еще прикрывая глаза рукой, я говорю:

– Мы тогда все обсудили, и это было худшее, что с нами случалось. Мы все обсудили…

– Это было не худшее.

Я опускаю руку, смотрю на нее и хочу, чтобы она увидела в моих глазах, как сильно я ее люблю.

– О, нет, – говорю я. – История с работой ужасна, но она не так плоха, как тот случай. И мы тогда все обсудили.

– Нам помогли.

– Да, это правда.

Подруга Марджори со времен колледжа была прихожанкой и познакомила ее со священником епископальной церкви, отцом Сустеном, а затем Марджори привела и меня, и он действительно помог. Он стал для нас кем-то, к кому можно понарошку обратить свою речь, когда мы не могли сказать чего-то друг другу напрямую. Церковь отца Сустена находилась в Бриджпорте, но его, вероятно, там сейчас нет, поскольку одиннадцать лет назад он уже был немолод.

Кроме того, то была супружеская проблема, моя неверность, глупая ошибка мужчины, которому нужно было броситься в последний загул, невзирая на боль. Наша нынешняя проблема – работа и доход; что он посоветовал бы в этом случае? Чем бы помог? Поделился бы с нами содержимым ящика для подаяний?

И что бы я мог сказать ему об этой проблеме? Обсудить то, что делаю с резюме? Я говорю:

– Марджори, отец Сустен не мо…

– Его там больше нет. Я звонила.

Значит, она очень серьезно к этому относится. Но я хочу предотвратить это, я не хочу загружать голову всякими консультациями, когда у меня есть такая тяжелая, напряженная, пугающая работа. Я говорю:

– Марджори, мы можем все обсудить сами, все эти вопросы об увольнении.

– Я не могу говорить с тобой, – отзывается она. Смотрит на панорамное окно. Теперь она спокойна. – В этом проблема, я действительно не могу говорить с тобой.

– Я знаю, что был невнимателен, – соглашаюсь я, – но я могу быть внимательным, и я буду внимательным.

– Я не это имею в виду. – Она продолжает смотреть в окно. Теперь, когда она знает, что я слушаю, то произносит слова очень тихо, словно вычерпав из них всю страсть. – Я имею в виду, что не могу говорить с тобой о нынешней ситуации.

Я теряюсь в догадках.

– Почему нет? Мы оба понимаем, что ситуация не…

– Нет, не оба, – говорит Марджори и поворачивает голову ко мне. – Ты понятия не имеешь, что происходит, – продолжает она, – и поэтому нам нужна консультация.

Я не хочу знать, о чем речь. Слишком поздно, но я не хочу знать. Я чувствую, что дрожу. Я говорю:

– Марджори, ты же не… сделала ничего… не наделала ничего… ты беспокоишься о… думаешь, что могла бы…

Она смотрит на меня. Она ждет, когда я остановлюсь. Но когда я остановлюсь, мне придется узнать. Я делаю долгий глубокий мучительный вдох и на выдохе спрашиваю:

– Кто он?

Она качает головой. Я убью его, думаю я. Я знаю как. Раньше не знал, но теперь знаю и сделаю это легко. Легко. Причем этого – с удовольствием.

– Просто скажи мне, кто он, – говорю я. Я стараюсь говорить очень мягко, как тот, кто не убивает людей.

Она говорит:

– Бёрк, я звонила в некоторые отделы социальных служб штата. Есть консультации, которые мы можем посещать, это не слишком дорого, мы можем…

– Кто он, Марджори?

Кем он может быть? Где она проводит дни? В паре мест, с тех пор как мы продали «Сивик». Может, это стоматолог, доктор Карни, тот слабак в белом халате, с очками-лупами, вечно моющий руки? Или тот парень в кинотеатре «Нью-Вэрайети»… как его там… лысеющий, замученный, неряшливый… Фаунтин, вот именно. Может, это Фаунтин? Или кто-то еще, работающий поблизости.

Я буду следить за ней, я буду преследовать ее – теперь я умею это делать, – она не узнает о наблюдении, а я найду его и затем убью.

Она все еще говорит, пока мой ум мечется, как собака, потерявшая след:

– Бёрк, либо мы вместе пойдем на консультацию, либо мне придется уйти.

Это одергивает меня, как поводок собаку. Я предельно сконцентрирован. Я говорю:

– Марджори, нет, ты не можешь уйти… Как ты могла? Где ты будешь жить? У тебя же нет денег!

– У меня есть что-то, – говорит она, и я понимаю, что это у меня нет денег, с тех пор как несколько месяцев назад закончилось пособие по безработице. (Это было так унизительно – получать пособие, ходить туда, подписывать формы, стоять в очередях. Это было постыдно, но не так плохо, как когда выплаты прекратились.)

А если Марджори уйдет? Мы не можем содержать один дом, неужели позволим себе два?

Она говорит:

– У меня есть подработки. А еще я могу взять смены в «У Херли».

«У Херли» – это винный магазин в том же торговом центре, где и офис доктора Карни. Может, Херли и есть тот, с кем она путается, воняющий перегаром и сигаретами Херли?

Я чувствую отчаяние и страх – будто попал в ловушку. Я говорю:

– Марджори, этого бы не случилось, если бы я не потерял работу.

– Я знаю, Бёрк, – отвечает она, такая же отчаявшаяся и загнанная. – Ты думаешь, я не знаю? Я об этом и говорю. Все это давит, все это несправедливо, несправедливо для всех нас, но ты стал таким молчаливым и скрытным – я понятия не имею, чем ты часами занимаешься в кабинете. Все эти бумаги, которые ты постоянно перебираешь и размечаешь, все эти поездки…

– Собеседования, – быстро говорю я. – Это всё собеседования. Я пытаюсь найти работу.

– Я знаю, что пытаешься, дорогой, – говорит она. – Я знаю, ты делаешь все возможное, но это отдаляет нас друг от друга. А я хочу хотя бы иногда снова смеяться, хочу перестать быть такой несчастной и загруженной все время…

– Хорошо, – говорю я.

Нужно поторопиться, завершить операцию как можно быстрее. С ее… мужчиной, кем бы он ни был, я разберусь позже. Сначала мне нужно закончить с остальными.

– Хорошо, – повторяю я.

Она наклоняет голову, наблюдая за мной.

– Хорошо?

– Я согласен пойти с тобой на… консультацию, – говорю я и, даже произнося это, чувствую себя легче и счастливее. Будет непросто, я знаю. Мне придется так много скрывать от этого консультанта, а ведь подразумевается, что ты как раз и ходишь к нему, чтобы иметь возможность открыться кому-то. Но я ни с кем не могу быть открытым, пока все не закончится, и даже тогда я никому не расскажу о случившемся. Я никогда не смогу поведать ни единой живой душе об этом ужасном периоде жизни. Ни Марджори, ни психологу, ни тысяче психологов, связанных клятвой о неразглашении.

Но все же кое о чем мы сможем поговорить: об отчаянии, обиде, чувстве неполноценности, стыде, ощущении, что каким-то образом виноват во всем я, даже если знаю, что это не так.

– Хорошо, – говорю я снова. – Консультация. Уверен, это в любом случае хорошая идея.

– Спасибо, Бёрк, – говорит она.

– Марджори…

– Нет, – произносит она очень твердо. – Ни слова об этом.

Я собирался сказать ей: не встречайся с ним больше. Но я знаю, что она права: я не могу просить ее об этом, у меня нет права об этом просить.

– Хорошо, – говорю я.

Три часа спустя я в кабинете. На этот раз я возьмусь за ближайшего конкурента, чтобы все было просто и легко. Чтобы я мог прокатиться, провести разведку, решить, что буду делать и каким образом обеспечу эти самые простоту и легкость. А затем исполню задуманное.

Дорожный атлас. Вот он, в Дайерс-Эдди, точка на карте прямо здесь, в Коннектикуте, менее чем в тридцати милях от нашего дома.

Марджори читает роман в гостиной. Я говорю ей: «Поеду прокатиться, мне нужно подумать», – и она кивает, не отрываясь от книги. Нам крайне неловко друг с другом.

Я не беру люгер, это всего лишь разведка. Я беру резюме.

Еще нет пятидесяти. Ублюдок. Он не знает этого, но ему навсегда останется меньше пятидесяти.

От Фэйрберна до Дайерс-Эдди ведут только проселочные дороги. Дождь наконец ушел к морю, оставив после себя вымытый мир, сверкающий под бледным весенним солнцем. Водители, с которыми мне по пути, любуются свежей весенней зеленью и разноцветными тюльпанами, посаженными возле домов и вокруг кормушек для птиц. Я не спешу, не обгоняю и думаю о Кейне Бэгли Аше.

(В ходе исследования, в то время, когда я уже знал, что должен сделать, но еще не собрался с духом, мне пригодился наш семейный компьютер и модем – у нас есть доступ в интернет, хотя мы не можем себе этого позволить, и приходится постоянно предупреждать Билли, чтобы он не проводил в Сети слишком много времени, – так я получил доступ к публичной информации о моих шести конкурентах. Свидетельства о рождении, брачные лицензии, права собственности. Можно многое узнать о других людях. Впрочем, эти данные не принесли особой пользы. Вообще никакой пользы, если честно, за исключением чувства власти, возникающего, когда окружающие и не подозревают о том, что тебе о них известно. Оно подпитывает, особенно если ты собираешься как-то с ними разобраться. Еще один результат моих исследований – вторые имена целей, и это странным образом приятно. Я знаю их тайные имена, те, которые обычно не сообщают посторонним. Вероятно, это то же чувство власти, что испытывают полицейские: думаю, вы замечали, что они всегда используют второе имя, когда объявляют о розыске или аресте.)

Водоворот, названный в честь Дайера, – это небольшой сезонный водоворот в ручье Покочауг, притоке реки Хаусатоник. В этой части страны много индейских названий, некоторые из них хуже, чем Покочауг.

Сейчас как раз сезон – весна, с таянием снега и дождями. Нью-Хейвен-роуд, главная и почти единственная улица, тянется вдоль западного берега Покочауга, затем уходит направо там, где ручей поворачивает налево, и вот уже показывается городок. Чуть выше по течению, у северной окраины Дайерс-Эдди, находится водоворот, считающийся местной достопримечательностью, между дорогой и ручьем даже есть небольшая парковка. Сейчас, в майский воскресный полдень, там около семи машин. Я становлюсь восьмым.

Над водоворотом, который похож на гипертрофированный слив раковины, переброшен пешеходный мост. Полдюжины человек облокотились на перила из очищенных от коры бревен и глядят в ручей – не представляю зачем. Дощатый пешеходный мост на прочных железных опорах изгибается к дальнему берегу Покочауга, где находится небольшой парк – несколько валунов, торчащих из земли, несколько столов для пикника и сезонный (как и водоворот) киоск с закусками.

Он открыт. Я ничего не покупаю, но обхожу маленькое бревенчатое строение и прилегающую территорию парка. Здесь так приятно, словно в мире нет никаких проблем, словно мне не предстоит трудное дело, словно Марджори не сообщила сегодня утром ужасную новость. Гуляя среди деревьев в ухоженном парке, я чувствую себя расслабленным. Как давно я ощущал нечто подобное?

Я останавливаюсь и смотрю на мост: люди все еще облокачиваются на перила, наблюдая за водоворотом. Мне кажется, что некоторые из них – те же самые, что уже стояли на мосту, когда я только приехал. За ними – гравийная парковка, дальше – спокойная дорога, еще дальше – пара белых зданий и улица, вьющаяся по горе.

Футбридж. Адрес К. Б. А. – Футбридж-роуд. Должно быть, это она и есть.

Вдали между сосен просматриваются дома. Могу ли я отсюда узнать тот, что принадлежит К. Б. А.? Я забыл номер.

Чувствуя, как нарастает волнение, я возвращаюсь через пешеходный мост. Участок К. Б. А. Он дома? Может, он один из отдыхающих на мосту? Маловероятно, водоворот для него не новость.

Почему бы мне не пройтись? Навряд ли это далеко, и люди сегодня много гуляют, потому что день хороший. И будет лучше не проезжать на машине в ее нынешнем состоянии мимо участка К. Б. А.

Я подхожу к «Вояджеру», просматриваю резюме, чтобы вспомнить номер дома. Одиннадцать. Оставляю кепку на сиденье, расстегиваю ветровку и отправляюсь в путь.

Дом оказывается немного дальше, чем я ожидал, и уж точно не виден из парка. Дорога тянется по пологому холму – легкий подъем мимо ухоженных домов в стиле Новой Англии, искусно вписанных в склон. Откос укреплен подпорными стенами; старые – из камня, новые – из шпал.

На одиннадцатом участке использованы шпалы, над ними множество зеленых кустов. Дом находится слева по пути вверх, далеко от проезжей части, асфальтированная подъездная дорожка с одной стороны огорожена шпалами, почтовый ящик встроен в деревянный столб, установленный у ее конца.

Я прохожу мимо по другой стороне дороги и наконец вижу их. Муж и жена. Копаются в саду.

Сезон посадок. У них несколько заготовленных участков вокруг дома, включая этот, выше по склону, с проволочной оградой. Я присматриваюсь, вижу ряды маленьких зеленых пучков, и понимаю, что это разные виды салата. Огород. Они выращивают собственные овощи.

Оба в джинсах. Его футболка – пыльно-розовая, с надписью, которую я отсюда не могу разобрать, а ее – без надписи, бледно-голубая. У обоих повязки на лбу, у него – белая, у нее – того же цвета, что и футболка. На ней перчатки, на нем – нет.

Они поглощены работой, копают совочками, вставляют маленькие пластиковые маркеры, чтобы пометить, что посадили. Я смотрю на него, проходя мимо. Наверное, всему виной полосы грязи на лице, но мне он кажется старше пятидесяти. Если на собеседованиях думают, что он врет…

Нет. У него сильное резюме. Если бы в нашей отрасли были рабочие места, он бы уже получил одно. Он бы получил его раньше меня. Он – новичок в нашей компании безработных и даже без моего вмешательства не задержится с нами надолго.

Теперь я знаю, как он выглядит. Я продолжаю подъем. Через некоторое время склон становится круче, так что останавливаюсь, чтобы посидеть на обломке каменной стены, оглянуться на пройденный путь и все обдумать.

И хорошо, что я не взял с собой люгер. Я не собираюсь ничего делать, пока рядом жена. Точка.

Отдохнув, я спускаюсь обратно. По пути размышляю: может, начать разговор? Спросить дорогу или что-то вроде того? Но какой в этом смысл? На самом деле будет гораздо лучше, если я не стану с ним разговаривать. Случившееся с Эвереттом Дайнсом было ужасно вдвойне – потому что я разболтался, узнал его, начал ему симпатизировать. Я не позволю этому повториться.

Они все еще работают, борются за урожай. На подъездной дороге стоит черная «Хонда-Аккорд»; я запоминаю номерной знак.

Продолжаю спускаться к Нью-Хейвен-роуд, перехожу ее и вижу, что за моей машиной припаркован автомобиль дорожного патруля. Стоит мне приблизиться, как молодой патрульный с холодными глазами отвлекается от осмотра вмятин на передней части «Вояджера» и смотрит на меня.

– Сэр, это ваша машина?

Мы так далеко, а сигнал поступил и сюда. Я удивлен, но, конечно, не показываю этого.

– Да, моя.

– Не могли бы вы сказать, как вы получили эти повреждения?

– Меня уже спрашивали об этом на прошлой неделе, – говорю я. – В Кингстоне, Нью-Йорк. Что, черт возьми, происходит?

– Сэр, – говорит он, – я хотел бы знать, что случилось.

– Хорошо, – отвечаю я, пожимаю плечами и рассказываю историю про то, как пикап выехал задним ходом с лесопилки под дождем и наше столкновение было неизбежно.

Он слушает, рассматривая мое лицо, затем говорит:

– Сэр, могу я посмотреть ваши права и регистрацию?

– Конечно, – говорю я и достаю документы. – Мне бы очень хотелось знать, что происходит.

Он благодарит и уходит к своей машине, которая блокирует мою. Разгоряченный после прогулки, я снимаю ветровку и бросаю ее поверх резюме, лежащего на пассажирском сиденье вместе с кепкой. Затем сажусь за руль, опускаю стекло и слушаю журчание водоворота. Звук успокаивает, воздух свежий и не слишком жаркий, и я почти засыпаю, когда патрульный возвращается. Он силится быть менее суровым и официальным, что похоже на попытку двутавровой балки сделать реверанс.

– Спасибо, сэр, – говорит он и возвращает права и регистрацию. – Все в порядке.

Он собирается уйти без лишних слов, но я прошу:

– Офицер, сделайте одолжение, ладно? Что происходит? Это уже второй раз.

Он изучает меня. Из тех, кто делится информацией строго по необходимости, если такие вообще бывают. Но он решает смилостивиться.

– Несколько дней назад случилось ДТП с оставлением места происшествия, – сообщает он, – в северной части штата Нью-Йорк. Транспортное средство этого типа. Мы предполагаем, что у него есть повреждения на левой передней части.

– Северная часть штата, – говорю я. – Нет, я был в Бингемтоне. Но спасибо, что сказали.

Кивая на переднюю часть «Вояджера», он говорит:

– Вам стоит это починить.

– Отвезу завтра, – обещаю я. – Спасибо, офицер.

Почему-то я решаюсь действовать только по четвергам. Я так не планировал, но с учетом того, что Марджори работает по понедельникам и средам, а в семье всего одна машина, иначе не получается. Я занимался первыми тремя резюме в четверг, и вот очередной, и я направляюсь в Дайерс-Эдди.

Разберусь ли я сегодня с К. Б. А.? Надеюсь, что да. Покончу с этим. Теперь, когда машина снова неприметна.

Раньше это было невозможно. В понедельник, после того как отвез Марджори в офис доктора Карни (я не выключал радио в машине, настроенное на WQXR, классическую радиостанцию «Нью-Йорк Таймс», чтобы скрыть молчание между нами), я поехал к дилеру, у которого пять лет назад купил «Вояджер» – тогда я менял машины каждые три года, – и поговорил с Джерри в сервисном отделе. Я обслуживал там машину с момента покупки, ведь хотел поддерживать ее в рабочем состоянии как можно дольше. Так мы с Джерри и познакомились, а он узнал о моих финансовых проблемах. В этот раз он осмотрел машину, потом глянул на меня и спросил:

– Страховка покроет?

Мы впервые имели дело с серьезными повреждениями.

Я прихватил с собой полис и протянул ему, сказав:

– Франшиза двести пятьдесят долларов.

Он нахмурился, изучая полис. Возвращая его, сказал: «Угу». Ничего не проясняя.

– Джерри, – сказал я, – ты знаешь мое положение. Я не могу позволить себе двести пятьдесят долларов.

– Трудные времена, мистер Девор, – сказал он, и в его голосе послышались нотки сочувствия. – Моя жена только что ушла из больницы.

Я не понял.

– Что? Она была в больнице?

– Она работала в больнице. Рентгенологом. Одиннадцать лет там провела.

– А.

– Какая-то крупная медицинская компания из Огайо их поглотила, – сказал он, – и они сокращают штат. Все эти истории с затратами на здравоохранение, знаете?

Забавно; обычно я не задумываюсь о больницах как о коммерческих учреждениях, которые покупают и продают, которые принадлежат корпорациям. Но, конечно, это так. Я воспринимаю их как церкви или пожарные части, но в конце концов они – просто магазины.

– И ее уволили? После одиннадцати лет? – спросил я.

– Бум, и все! – Он почесал костяшкой пальца густые усы. – У них было девять рентгенологов, теперь обойдутся шестью. Чтобы делать работу, которую раньше делали девять.

– Все же, – сказал я, – это ведь востребованная профессия, да? Рентгенолог?

Он покачал головой.

– Всех сокращают, – заметил он. – Она думала, будет легко найти другую работу, но кадровики сказали, что у них больше людей с ее квалификацией, чем мест, куда их пристроить.

– Боже, Джерри, – сказал я. – Мне очень жаль. Поверь, я знаю, как бывает тяжело.

– Уверен, что знаете, мистер Девор, – сказал он, огляделся и добавил: – Быть может, в каком-нибудь кабинете прямо в эту минуту решают, что здесь нужны два сервис-менеджера, а не три.

– Тебя не уволят, Джерри, – заверил я, хотя, конечно, они могли это сделать. Они могли сделать что угодно.

Он тоже это знал.

– Никто сейчас не в безопасности, мистер Девор, – напомнил он. Затем прошептал: – Мы знакомы, я могу рискнуть и помочь вам немного. Составить две разные сметы, понимаете? Одна для вас, одна для страховой компании.

– Боже, это было бы отлично, Джерри, – сказал я.

– Присядьте в зале ожидания, – предложил он, – я посмотрю, что можно сделать.

Я поблагодарил, и сорок пять минут спустя он вручил мне две сметы, усмехнулся и сказал:

– Только убедитесь, что отправите ту самую.

– О, обязательно, – пообещал я и по дороге домой подумал, что мог бы выручить Джерри, рассказав, как сохранить работу, если дойдет до сокращения. Просто убить одного из сервис-менеджеров. И если бы его жена устранила трех рентгенологов до того, как убрали ее, она бы до сих пор работала в больнице.

Но такое не скажешь никому.

Через час после того, как я вернулся домой, пришла почта. В последнее время я не могу избавиться от легкой тошноты каждый раз, когда иду к почтовому ящику. Не могу не оглядываться в поисках припаркованных машин. Я знаю, что это глупо.

Среди писем был протокол от дорожной полиции. Отлично. Я позвонил Биллу Мартину, моему страховому агенту, и он сказал поскорее принести документы, что я и сделал, и мы встретились в офисе, который раньше был частью встроенного гаража в его доме. Я отдал ему протокол и смету, ту, что для страховой компании, он присвистнул и сказал:

– Боже, ты ее здорово помял, а?

– Да уж, было невесело.

– Верю. – Он пристально посмотрел на меня. – Как ты, Бёрк? В порядке? Не пострадал?

Я рассмеялся и сказал:

– Мне заявить о хлыстовой травме[2], Билл?

– Нет, ради Бога, – воскликнул он с наигранным ужасом и пояснил: – Сейчас ужесточают борьбу с мошенничеством, везде ждут обмана. Экономят каждый доллар.

– Я в курсе.

– А где машина? В мастерской?

– Это моя единственная машина, Билл, – сказал я. – Стоит снаружи.

– Давай посмотрим.

– Ладно.

Мы вышли, он осмотрел автомобиль, снова взглянул на смету, затем на меня и небрежно спросил:

– Уже нашел новую работу?

– Пока нет, – сказал я.

Он кивнул, мы вернулись в офис, и он пояснил:

– Я отправлю эти документы в компанию сегодня по факсу. Проблем быть не должно.

– Отлично, – сказал я. – Когда можно будет ее починить? Сейчас она выглядит довольно уродливо.

– Надеюсь, завтра, – ответил он. – Я позвоню тебе, когда пришлют подтверждение.

– Спасибо, Билл.

Мы пожали руки, я ушел из офиса и поехал домой.

Это был грандиозный заговор.

Во вторник у нас была первая встреча с психологом. Марджори в конце концов организовала ее не через государственные службы, а через ту самую церковь, где мы одиннадцать лет назад встретили отца Сустена. «Его зовут Лонгус Квинлан», – сказала она, пока мы ехали на юг, в Маршал, где находился его офис.

Я удивился, услышав, что мы едем к мужчине. Я ожидал, что Марджори предпочтет женщину, но скрыл удивление, пробормотав:

– Лонгус. Странное имя.

– Может, это среднее, – сказала она.

Его офис находился в новом кирпичном четырехэтажном здании под названием «Мидвей Медикал Сервисез Комплекс»[3] на окраине Маршала – на полпути между какими-то двумя точками. Жизнь и смерть? Здравомыслие и безумие? Вчера и завтра? Надежда и отчаяние?

«Семейные Услуги Коламбия» располагались на верхнем этаже. Мы неловко поднялись вместе на лифте и обнаружили секретаршу, которая записала наши имена и попросила подождать в приемной – простом помещении пастельных тонов с простой мебелью пастельных тонов, очевидно, спроектированном так, чтобы мы сохраняли спокойствие, пока не придет время разобраться с проблемой.

Мы прождали всего минуту-другую в этом исполненном благими намерениями, но очень скучном месте, прежде чем секретарша позвала нас: «Мистер и миссис Девор?»

Мы были единственными посетителями. Мы встали, она указала направо по коридору: «Четвертый кабинет».

Поблагодарив, мы направились к четвертому кабинету. Дверь была открыта. Мы вошли, и полный чернокожий мужчина лет сорока, в белой рубашке и темном галстуке, поднялся из-за стола, улыбнулся и сказал:

– Мистер и миссис Девор. Проходите. Можете закрыть дверь.

Марджори знала, что он чернокожий? Я бросил на нее взгляд, закрывая за собой, но ее профиль был бесстрастен. Она вообще не смотрела в мою сторону, а сразу подошла и села на стул, на который указал Лонгус Квинлан. Я занял оставшийся, и теперь мы образовали треугольник.

Кабинет был небольшим, с жалюзи на широком окне в глубине. Напротив двери стоял стол, а два стула были расположены под углом к нему, так что посетители смотрели прямо на психолога, но при этом хорошо видели друг друга.

Когда мы все уселись, он дружелюбно улыбнулся и сказал:

– Я Лонгус Квинлан, как вы, наверное, догадались. Отец Энвер сказал мне, что не очень хорошо знает вас двоих, вы посещали приход до него. Отец Сустен, верно?

Мы подтвердили, и он кивнул:

– Я не знал его, но слышал хорошее. – Пододвинул напечатанный бланк и взял ручку. – Давайте для начала просто разберемся с формальностями, ладно?

Что ж, формальности, как он их назвал, заняли весь первый час. Я сидел и ждал, когда же Марджори опишет этому консультанту свой роман, и надеялся, что будут какие-нибудь подробности о любовнике, но мы до этого так и не дошли. Мы поделились личной информацией и едва добрались до того, что наши трудности – пока не озвученные трудности, – казалось, вызваны тем, что я уже почти два года без работы.

Затем время вышло, и он сложил руки на бланке, улыбнулся нам и сказал:

– Я рад, что вы пришли ко мне. Не потому, что у вас есть проблема, а потому, что у вас есть желание ее решить. И моя задача, как вы, наверное, уже знаете, состоит не в том, чтобы решить проблему за вас, – этого я сделать не могу. Решение может прийти только от вас самих. «Пластырь» от меня ваши раны не залечит. Моя работа – помочь вам заглянуть внутрь себя и увидеть, какими силами обладаете, увидеть, чего на самом деле хотите друг от друга и от жизни; помочь вам встать на путь, который уже намечен, преодолеть проблемы и сделать так, чтобы все получилось правильно. Но есть еще кое-что.

Он поднял палец и улыбнулся нам поверх него.

– Мы пока не знаем, чего вы хотите, – сказал он. – Вы думаете, что знаете. Вероятно, вы стремитесь к тому, что у вас было раньше. Но в конечном счете может оказаться, что это вовсе не ваше желание. Последнее нам только предстоит открыть.

Я понял, о чем он: в итоге мы можем прийти к разводу, и тогда окажется, что это то, чего мы хотели все время. И получится так, что он выполнил свою работу. Неплохо. Как попасть в эту сферу?

Мы решили приходить к нему каждый вторник в это же время, а он сообщил, что выставит счет страховой компании – у нас еще какое-то время есть покрытие, – и после того, как ему заплатят, мы дополним разницу, те двадцать процентов франшизы, что были нашей ответственностью.

Затем мы ушли, пожав ему руку и поблагодарив. В лифте я сказал:

– У меня было много собеседований, которые проходили точно так же.

– О, Бёрк, – сказала Марджори, обняла меня, и мы очень тепло поцеловались. Но это длилось всего одно мгновение. Я отстранился, и она тоже.

Мы снова слушали WQXR в машине по дороге домой. По пути я решил, что Лонгус Квинлан не произвел на меня впечатления, но я буду участвовать в этой программе, потому что, возможно, в какой-то мере она все же полезна. В конце концов я узнаю подробности об измене.

И если эти сеансы – цена, чтобы удержать Марджори в браке, я более чем готов заплатить. После того как я убью ее любовника и получу новую работу, все снова наладится.

Затем, в среду утром, позвонил Билл Мартин и сообщил, что я могу везти машину в ремонт. Когда я связался с Джерри, он сказал, что ждал вестей и необходимые детали уже готовы. Так что, подбросив Марджори в офис доктора Карни, я поехал к дилеру, и «Вояджеру» сделали пластическую операцию, чтобы он выглядел как все.

И вот снова четверг, а я на пути к К. Б. А.

Здесь я остановился и в прошлый раз, когда впервые поднимался по Футбридж-роуд. Теперь я сижу в «Вояджере», припаркованном у обочины, рядом с тем обломком каменной стены, где переводил дух в прошлое воскресенье. Я сижу, незамеченный, и наблюдаю, как К. Б. А. и его жена вбивают колышки, выносят ящики с рассадой, копают, сажают и разравнивают землю. Как же они увлечены садоводством.

И как же они верят в совместный труд. С этой точки, с высоты «Вояджера», я смотрю на невозделанный участок у их дома и вижу, как они работают вместе, передают друг другу рассаду и инструменты, разговаривают и иногда смеются. Они, черт возьми, раздражают меня.

Я приехал сюда незадолго до девяти утра, их еще не было на улице, но «Хонда-Аккорд» стояла на подъездной дорожке, точно так же, как в прошлое воскресенье. Около девяти тридцати они вышли, снова одетые для работы в саду, и копаются там все утро.

Это похоже на просмотр японского артхаусного кино: пара вдали, облагораживающая сад и не подозревающая, что с холма наблюдает бандит. На этот раз он не ждет возможности украсть урожай. На этот раз он ждет, когда муж и жена разойдутся, всего на несколько минут. Это все, что нужно.

Но этого не происходит. Аши взяли с собой беспроводной телефон, и дважды этим утром я видел, как жена отвечает на звонки. Один раз звонок был для нее, а в другой раз она передала трубку ему, но никто не направился к дому.

Вот что мне нужно – чтобы она зашла внутрь. Если это случится и я буду уверен, что она пробудет в доме какое-то время, то выйду из «Вояджера», возьму люгер из-под плаща на пассажирском сиденье, спущусь и застрелю К. Б. А.

Или почему бы одному из них не поехать на машине по делам? Если уедет он, я последую за ним и застрелю. Если уедет она, я спущусь к нему в сад – и застрелю.

Но ничего не происходит. Они продолжают трудиться на участке. День прохладный и облачный, и они этим пользуются, чтобы выполнить всю тяжелую, изнурительную работу.

Без двадцати двенадцать приезжает почтальон, молодой человек на маленьком зеленом универсале с наклейками «ПОЧТА США» на окнах. Полагаю, в наши дни это вторая или третья работа для многих подобных людей. Они трудятся почти все то время, что бодрствуют, но каждый день съезжают еще чуточку назад.

В «Алисе в Стране чудес» ведь было про что-то такое?

К. Б. А. с женой кладут инструменты и вместе идут к почтовому ящику. Они что, сиамские близнецы?

Я почти решаюсь застрелить обоих, но воспоминания о мистере и миссис Рикс удерживают меня. Что это был за ужас! Хватит и того, что я отниму у этой женщины мужа. Я не могу забрать и ее жизнь. Я должен дождаться своего часа.

Меня хорошо видно, поскольку я припарковался чуть выше по дороге, но никто из них даже не смотрит в мою сторону. Они поглощены друг другом. Он открывает почтовый ящик, вытаскивает маленькую стопку, часть передает ей, часть оставляет себе. Я вижу, как она что-то спрашивает, вижу, как он качает головой в ответ: сегодня насчет работы ничего нет. Затем они вместе поднимаются к дому, кладут почту на стол на боковом крыльце и возвращаются в сад.

Полпервого. Они сверяют часы и заходят внутрь, рука об руку. Обед. Конечно.

Я тоже голоден. Утром я заметил к северу от городка небольшой торговый центр с обширным садовым питомником и итальянским рестораном. Я жду две минуты, на случай если К. Б. А. отправится в магазин, но, когда он не появляется, еду вниз, а на Нью-Хейвен-роуд поворачиваю налево и съедаю не очень хорошую пасту карбонара в итальянском ресторане, запивая кофе.

Когда я возвращаюсь по Футбридж-роуд, они снова в саду, все еще вместе. Мне не хочется парковаться там же, где и утром, потому что рано или поздно они или соседи дальше по склону заметят меня. Я проезжаю еще четверть мили, останавливаюсь на обочине, чтобы свериться с дорожным атласом, и вижу, что ошибся в выборе пути. Дорога просто изгибается и уходит на юг, прочь от дома К. Б. А. Так что я разворачиваюсь и медленно еду обратно, вниз по Футбридж-роуд.

Да, вот они. Нет смысла сегодня наблюдать за ними. Они просто продолжат делать свою работу, а затем вместе зайдут в дом, и на этом все.

Значит, на этот раз не в четверг. Может, в пятницу.

Я съезжаю на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево, миную место, где не очень хорошо пообедал, – завтра, если буду в засаде, придется найти другое, – и направляюсь домой.

Одним странным преимуществом нашей размолвки с Марджори является то, что мне больше не нужно говорить ей, куда я еду. Мы почти не общаемся. Сегодня утром, после завтрака, я просто сел в «Вояджер» и вдавил педаль в пол.

Не нужно придумывать направления поездок, собеседования и поиски в библиотеке – это снимает часть нагрузки. Но не всю, конечно.

По дороге домой я не могу не сравнивать К. Б. А. и его жену со мной и Марджори. Правда, он не был без работы так долго, как я, и у него может быть гораздо более увесистая финансовая подушка. В его резюме не упоминались дети, и я не видел никаких признаков их присутствия у дома. Если подумать, их единение ассоциируется у меня с бездетными парами.

Дети – это главная статья расходов или одна из главных. Если у К. Б. А. и его жены нет детей и если у них больше сбережений, ведь он не был безработным так долго, как я (и ему еще нет пятидесяти, сукиному сыну, как он любит нам сообщать), то, естественно, он будет спокойнее относиться к ситуации, чем я могу себе позволить. Он будет более терпеливым, менее тревожным. Увольнение не сильно повлияло на его брак – пока. Но пусть посидит без работы два или три года, тогда посмотрим, останутся ли они в единении.

Что ж. Мы не будем проверять это, не так ли?

Вечером я никак не могу уснуть. Мы с Марджори ведем себя вежливо друг с другом, даже проявляем заботу, но нам не о чем говорить. Сегодня вечером мы вместе смотрели телевизор – в десять часов какие-то говорящие головы рассуждали о тысячелетии, – и мы оставили эту передачу по безмолвному взаимному согласию, но никто не комментировал увиденное, как раньше.

Мне не хватало этих маленьких насмешливых замечаний, и я уверен, Марджори тоже по ним скучала. Но нет никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться через эту стену.

Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.

Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.

Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.

Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.

Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая в нашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.

В передаче сказали, что так было и в прошлый раз, тысячу лет назад. Возникали странные верования, случались массовые самоубийства, беспричинные миграции, всякая суета, толкотня – все потому, что приближался 1000 год.

Даже столетние юбилеи оказывают эффект, подобно тому, как, предположительно, действует полная луна. Но тысячелетняя отметка – это нечто серьезное.

Одна из причин, как говорилось в программе, заключается в том, что многие люди, даже умные, образованные, подкованные, глубоко внутри себя, на инстинктивном уровне, верят, что смена тысячелетий – это конец света. Они верят, что мир каким-то образом взорвется, исчезнет, расплавится, вылетит из Солнечной системы или сделает еще что-нибудь катастрофическое. Вот почему в настоящее время все больше и больше религиозного фанатизма, странных культов, групповых самоубийств. Тысячелетие шокирует нас, как высокочастотный звук – собаку.

Лежа в кровати и не в силах уснуть, я ловлю себя на мысли: не потому ли я остался без работы? Об этом не говорили в передаче; это моя собственная идея, только что пришедшая в голову. Но что, если это так? Все эти несгибаемые руководители, все эти бизнесмены, принимающие безжалостные решения, увольняющие сотрудников из процветающих компаний, разоряющие все до основания, игнорирующие ценность человека и свою собственную человечность, – что, если они, сами того не зная и не будучи способными принять эту мысль, поступают эгоистично, поскольку верят, что мир подходит к концу?

2000 год. И все останавливается.

Может, именно так и происходит. Это объяснение не хуже любого другого. Они пытаются привести дела в идеальный порядок перед концом света. Когда молот обрушится, когда мир замрет навсегда, они хотят оказаться в наилучшем положении.

Такой тип управления бизнесом, невиданный ранее, – увольнение продуктивных людей из продуктивных компаний – происходит из-за смены тысячелетия. Из-за 2000 года. Я без работы, потому что человеческий род сошел с ума.

С этой мыслью я засыпаю. И позже просыпаюсь от ужаса.

С трудом заставив себя подняться утром, я выезжаю поздно. Но в начале десятого я наконец-то в пути. Сворачиваю на Футбридж-роуд без четверти десять.

После всех трудностей с засыпанием – мысли долго не давали покоя – я внезапно проснулся посреди ночи в кромешной тьме. Облака затянули небо – и даже сейчас, днем, все еще пасмурно, но без намека на дождь. Я очнулся в этой черноте, охваченный внезапным ужасом.

Сначала я не мог понять, что меня так напугало, и неподвижно лежал на спине, уставившись в черную пустоту, прислушиваясь к тишине дома, пока пытался побороть панику и разобраться, в чем проблема. И наконец это удалось – я понял, что так напугало и вырвало меня из сна. Я испугался себя самого.

Тот парень, любовник Марджори. Каким-то образом в моем сознании появился тот парень, вернее идея парня. Я до сих пор не знаю, кто он. Но этот образ кружился в спящем мозгу вместе с мыслью, что я убью его, когда выясню подробности. И насколько легкой была эта мысль, настолько непохожей на гневное: «Я мог бы убить его!» или «Я убью этого типа!»

Я думал совсем не так. Я совершенно спокойно сказал сам себе: «Окей, он представляет проблему, значит, я убью его». И я абсолютно серьезно так думал. Абсолютно.

И именно поэтому я проснулся в ужасе: «Кем я становлюсь? Кем уже стал?»

Я не убийца. Я не убийца, никогда им не был и не хочу быть таким – бездушным, безжалостным и пустым. Это не я. То, что я делаю сейчас, было навязано мне логикой событий – логикой акционеров, руководителей, продажников, трудовых ресурсов, миллениума – и в конечном счете моей собственной логикой.

Покажите мне альтернативу, и я ее приму. То, что я совершаю сейчас, – ужасно, трудно, страшно, но я должен это делать, чтобы спасти собственную жизнь.

Если я убью того парня, это будет нечто иное. Не совсем обыденное, но нормальное. Как будто убийство стало для меня привычным способом решения проблемы. Все просто: я убиваю человека.

Легкость, с которой пришла эта мысль – «убить его, почему бы и нет», – вот что пугает, вот что страшит. Я приютил вооруженного и опасного человека, безжалостного преступника, монстра, и он внутри меня.

Это еще одна причина, почему я должен довести план до конца как можно скорее. Я не могу позволить происходящему затягиваться. Оно меняет меня, и мне не нравятся эти изменения. Чем скорее дело будет завершено и я окажусь на той работе в Аркадии, тем скорее эти изменения начнут исчезать, как жир, тающий, когда садишься на диету.

Вот почему я просто не могу вечно мириться с тем, что Аши всегда вместе. Им скоро придется разлучиться… так или иначе. Меня ужасает перспектива убить жену, и это чувство очень похоже на панику, вызванную решением убить любовника Марджори, но куда хуже оставаться в этом болоте, навсегда измениться под его влиянием, стать кем-то, кого я не смогу выносить.

Так что сегодня утром, по пути в Дайерс-Эдди, я отбросил сомнения. Это было нелегкое решение. Совсем не похожее на мысль разделаться с любовником, но твердое и непоколебимое. Если Аши стремятся каждую секунду каждого дня проводить вместе, им придется вместе и умереть.

Футбридж-роуд. Я поворачиваю направо, медленно поднимаюсь по пологому склону и первое, что замечаю, когда добираюсь до участка К. Б. А., – «Аккорда» нет на подъездной дорожке. Они уехали куда-то вместе? Будут отсутствовать весь день? Черт, нужно было встать раньше.

Я продолжаю медленно подниматься на холм. Жена в саду, в бледно-желтой футболке и белой повязке на голове. У нее планшет, и она, кажется, рисует. Полагаю, что это план сада – отмечает, где что находится.

Она здесь. «Аккорда» нет. Он его забрал. Черт, черт и еще раз черт! Если бы я только оказался здесь раньше, когда он уезжал.

Питомник. Эта мысль подобна вспышке. Садовый питомник внизу, в торговом центре, через парковку от итальянского ресторана, где я вчера ел. К. Б. А. там, я знаю, что он там.

Я разворачиваюсь на том же месте, что и в прошлый раз, и торопливо спускаюсь с холма. Встреча с К. Б. А. на обратном пути мне не поможет. Если уж я пересекусь с ним на дороге, это должно произойти, когда мы оба движемся в одном направлении, чтобы я мог поравняться и застрелить. Не столкнуться лоб в лоб.

И, конечно, если К. Б. А. за рулем, я не могу сделать с ним то же, что сделал с Эвереттом Дайнсом в Личгейте.

На повороте на Нью-Хейвен-роуд пробка. Почему именно левый поворот? Сначала машины едут с одной стороны, потом – с другой, затем снова с первой. Между потоками недостаточно места, чтобы проскользнуть, и я ежеминутно ожидаю, что одной из машин, приближающихся по главной дороге слева, окажется черная «Хонда-Аккорд».

Нет. Наконец-то появляется просвет, и я вырываюсь на Нью-Хейвен-роуд, поворачиваю налево и вливаюсь в поток. Тут всегда такие заторы по пятницам?

Затем еще один левый поворот, ведущий к торговому центру, где находится питомник, и мне снова приходится ждать. Я бью правым кулаком по рулю. Я знаю, что К. Б. А. там, я уверен в этом так же твердо, как если бы видел, что он заходил внутрь. И вот теперь в моем воображении он расплачивается за покупки, выходит к машине, садится в нее, выезжает и без труда поворачивает направо, пока я стою в пробке.

Новый просвет… я бросаюсь в него и выруливаю к торговому центру.

Кажется, что бо́льшую часть пространства занимает парковка, обрамленная рядом невысоких зданий. Питомник находится впереди слева, так что я направляюсь туда и медленно движусь вдоль рядов. Я знаю номер его машины.

И вот она. Черная «Хонда-Аккорд» ждет недалеко от входа в питомник. Я был прав.

Рядом с его машиной нет свободного места, но я вижу дородную женщину, которая загружает пакеты в зеленый «Форд-Таурус» в одном ряду с К. Б. А., примерно через три машины справа. Я подъезжаю туда, а она, как добропорядочная гражданка, ковыляет к одному из пунктов сбора тележек, подталкивая свою. Никто так не делает, леди. Все оставляют чертову тележку там, где разгружали, садятся в свою чертову машину и уезжают.

Я вижу только крышу «Аккорда». Машина все еще там. К. Б. А. рядом нет. По крайней мере, пока.

Женщина возвращается к машине, и на секунду наши взгляды встречаются. Я киваю и улыбаюсь, давая понять, что жду ее место, но она невозмутимо и не спеша продолжает путь. Я жду, пока она найдет ключи в торбе, что болтается на плече. Жду, пока она устроится за рулем именно так, и положит свою торбу на соседнее сиденье именно так, и поправит зеркало заднего вида, чтоб было именно так, и к тому времени я уже готов пристрелить ее и вернуться за К. Б. А. завтра.

У меня полно времени подумать об этом, пока я жду, когда же она, черт возьми, уберется отсюда. Что, если я и впрямь займусь чем-то подобным – стану расправляться с некоторыми особенно несносными людьми? Тогда убийство К. Б. А. предстанет как очередное звено в цепи. И если установят какую-то связь между К. Б. А. и моим первым «резюме», Гербертом Эверли, то гибель последнего сочтут просто работой некоего убийцы. Знаменитого серийного убийцы.

Люди в наше время интересуются подобными личностями. Появилось столько фильмов и романов, в которых почти все персонажи – серийные убийцы, словно это какое-то племя или братская организация вроде Ордена Лосей. Думаю, для сочинителей таких сюжетов главное преимущество героев-серийников в том, что не приходится ломать голову над их мотивацией. Почему один человек убил другого? В подобной истории задавать этот вопрос несправедливо, ведь ответ всегда один: он сделал это, потому что такова его сущность.

У меня есть мотив. У меня есть мотив и цель – конкретная категория людей, от которых нужно избавиться. А это значит, что если я не буду осторожен, то стану уязвимым. Какой-нибудь сообразительный детектив может выйти на мой след. Но если Эверли и К. Б. А. – мои единственные жертвы, убитые в Коннектикуте, – будут лишь частью общей истории, сходящей с рук серийному убийце, разве это не обезопасит меня?

И разве эта женщина в зеленом «Форде-Таурус» заслуживает того, чтобы жить дальше?

Она задним ходом выезжает с парковочного места. Она не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на меня. Она так никогда и не узнает, насколько была близка к смерти.

Я аккуратно паркую «Вояджер». Не выходя из салона, надеваю плащ, затем перекладываю люгер в правый карман. Это тот тип плаща, который мы в колледже называли «воровской прикид», потому что доступ в карманы есть как изнутри, так и снаружи. А значит, если засунуть руку в карман, она пройдет насквозь. Так я и делаю и держу люгер на коленях, не спуская глаз с «Хонды-Аккорд».

Серийный убийца. Странная мысль. Но я никогда не задумывался об этом всерьез.

Я жду минут десять и вижу его. Он катит перед собой тележку, груженную небольшими коробками и белыми пластиковыми пакетами с покупками, а сверху лежит большой мешок с торфом. «Аккорд» припаркован передом, так что К. Б. А. останавливается у багажника и открывает его, а я в это время выхожу из «Вояджера», держа люгер у правого бедра, и иду между машинами, пока не оказываюсь с ним в одном ряду. К. Б. А. всего в трех автомобилях слева от меня.

Он уже впихнул мешок с торфом и теперь размещает вокруг остальные покупки. Он наклонился вперед, голова частично скрыта под крышкой багажника, и перекладывает пакеты с места на место.

Я останавливаюсь позади него. Спрашиваю:

– Вы мистер Кейн Аш?

Он поворачивается с вопросительной улыбкой.

– Да?

– Я так и знал, – говорю я. Вынимаю люгер из-под правой полы плаща – тот сбивается вокруг запястья – и стреляю.

Пуля попадает не в глаз, а в правую щеку и разрывает ее. Плащ потянул мою руку вниз, всего чуть-чуть. Глаза К. Б. А. широко раскрыты; он падает навзничь и, наполовину оставшись в багажнике, обвисает на заднем бампере.

Это никуда не годится. Это грязно, кроваво, ужасно. И он жив. Я наклоняюсь ближе, приставляю дуло люгера к вытаращенному, испуганному правому глазу и стреляю снова. Голова К. Б. А. дергается, и теперь он, раскинувшись, лежит почти на спине, с широко раскрытым ртом и одним широко распахнутым глазом.

Я не спеша возвращаюсь к «Вояджеру». Сажусь, кладу люгер на колени и прикрываю полой плаща. Завожу машину, включаю заднюю передачу, покидаю парковку и уезжаю.

До самого дома движения на дороге почти нет.

Что ж, все было не так уж плохо.

И я хорошо выспался. Без сновидений – по крайней мере, ничего не помню, меня ничто не беспокоит, – и встал сегодня утром посвежевшим. Впервые за долгое время чувствую позитивный настрой.

Думаю, дело не только в том, что с Ашем все вышло проще и чище, чем с двумя предыдущими, – почти так же четко, как с первым. Думаю, сыграло роль и осознание того, что я наконец преодолел половину списка. А ведь нужно было отработать шесть резюме! Да, еще предстоит разобраться с Аптоном «Ральфом» Фэллоном, но на этом все и закончится, навсегда и навеки.

(Я буду знать заранее, как справляться с ситуацией, если что-то подобное снова возникнет на горизонте.)

Но теперь я отработал четверых, так что осталось всего трое, и это значительно поднимает настроение. Как будто прошел половину трассы в изматывающей гонке.

Кроме того, кажется, между мной и Марджори намечается оттепель. Ничего значительного, правда, никаких разговоров на эту тему, просто изменилась атмосфера в доме. Мы иногда общаемся о всяких пустяках. Не совсем как прежде, но близко к тому.

Эта перемена, возможно, произошла потому, что Марджори наконец рассказала правду, или хотя бы часть ее, и ей больше не нужно хранить тягостную тайну. (Если бы только для меня все могло быть так же просто.) А также, вероятно, потому, что я согласился пойти к психологу и первая сессия уже состоялась, сколь бы мало ни было достигнуто, и потому, что, похоже, консультации продолжатся.

И, пожалуй, самая веская причина в том, что перемена произошла во мне самом. Может статься, когда я был полон решимости убить того парня, любовника, – и даже не раздумывал над этим, а просто принимал этот факт как нечто неизбежное и неотвратимое… может, в то время я был собран и c подозрением относился к Марджори, следил за ней, вынюхивал, выискивал след добычи. А теперь, когда я себя раскусил и остановил, когда осознал, насколько ужасной была эта идея, и полностью от нее отказался, – может, Марджори чувствует во мне эту легкость и тоже успокаивается.

Длительная безработица – она калечит всех. Не только самого выброшенного за борт сотрудника, но и окружающих. Возможно, с моей стороны это некий снобизм – думать, что средний класс страдает больше, чем другие, потому что я сам принадлежу к среднему классу (и пытаюсь в нем остаться). Но я действительно считаю, что нам больнее, чем остальным. Люди на вершине и у подножия иерархии, богатые и бедные, привыкли к мысли, что жизнь – это постоянные горки: то у тебя все хорошо, то все плохо. Но средний класс приучен к неизменному положению вещей на протяжении жизни. Мы отказываемся от вершин, а взамен нам положена защита от падений. Мы отдаем свою лояльность компании, а она обеспечивает нам благополучие. И теперь этот договор нарушен, и мы чувствуем себя преданными.

Мы, в середине, должны были жить в безопасности, но что-то пошло не так. Когда бедняк теряет свою паршивенькую работенку, в которой у него все равно не было будущего, и вынужден снова жить на пособие, это воспринимается как нечто ожидаемое. Когда миллионер спускает состояние на новое провальное предприятие и внезапно становится банкротом – что ж, он всегда знал, что такая возможность существует. Но когда мы начинаем потихоньку терять доход – и это длится месяц за месяцем и год за годом, – и, похоже, уже никогда не вернемся к тому уровню обеспеченности, защищенности и самоуважения, которым наслаждались прежде, это выбивает из колеи. Выбивает нас из колеи.

И происходит вот что: поскольку мы – семейные люди, это рушит и наши семьи тоже. Дети становятся неуправляемыми (слава Богу, у нас с Марджори нет такой проблемы). Браки распадаются.

Хочу я, чтобы мой брак распался? Нет. Значит, я должен понимать: то, что происходит с нами сейчас, возможно лишь потому, что я так долго сижу неустроенным. Если бы я все еще трудился в «Халсион Миллс», у Марджори не было бы романа на стороне. Она не вкалывала бы на двух дурацких работах. Я не убивал бы людей.

Я не включал радио в «Вояджере», когда после обеда отвозил Марджори в кинотеатр на дневную смену кассиром. Мы разговаривали, и у нас случился настоящий диалог. Это было приятно. Мы обсуждали, не хотим ли посмотреть фильм, который сейчас идет в «Нью-Вэрайети», и она сказала, что постарается сегодня днем понять, стоит ли идти. И мы порассуждали об ужине – что будем есть, купить ли мне продукты, после того как я ее высажу, или нам лучше сходить в магазин позже, когда я заеду за ней. Мы не затрагивали ничего важного – деньги, работу, детей, брак, консультации, – но было достаточно и того, что мы просто поговорили.

А теперь я вернулся домой, сижу в кабинете и планирую следующий шаг. Осталось всего два резюме. Вот это поразительно. Какое облегчение.

Три недели назад я даже не был уверен, что смогу это сделать. Я боялся, что не справлюсь. Три недели назад. А кажется, будто прошла тысяча лет.

Я изучаю их, два последних резюме, пытаясь решить, кого взять первым, а кого – вторым. Я начну завтра: поеду по адресу, разведаю обстановку, посмотрю, как все осуществить.

Один из оставшихся находится здесь, в Коннектикуте, другой – в штате Нью-Йорк. И, конечно, Аптон «Ральф» Фэллон тоже в штате Нью-Йорк.

Самые легкие цели были в Коннектикуте. В Массачусетсе миссис Рикс усложнила ситуацию, а в Нью-Йорке мне пришлось сбить того несчастного машиной.

Возможно, это просто суеверие, но я думаю, что мне следует сначала разобраться с Коннектикутом. И тогда последние двое останутся в Нью-Йорке. А потом все закончится.

Телефон редко звонит, когда мы спим, может быть, раз или два в год, и обычно это какой-нибудь пьяница, который ошибся номером. Но в наших с Марджори отношениях произошла перемена – и затронула и эту часть жизни, чего я раньше не осознавал.

Я медленно просыпаюсь в кромешной тьме среди ночи, еще одурманенный сном. Слышу, как Марджори что-то тихо говорит в трубку, потом включает свет, я щурюсь, не желая просыпаться, а на часах 1:46. (Мы специально купили в спальню будильник-радио без светящихся цифр, потому что любим спать в темноте. Я всегда замечаю эти сияющие в воздухе цифры на уровне головы, когда ночую в мотеле.)

Постепенно я сосредотачиваюсь на Марджори и ее разговоре. Что-то заставляет ее отвечать очень тихо, приглушенно, будто она встревожена. «Да, я понимаю», – говорит она, и еще: «Мы приедем как можно скорее», и «Я благодарна вам, спасибо».

Пока я тщетно пытаюсь понять, с кем она может беседовать и о чем, меня вдруг осеняет – насчет нас и ночных звонков. И вот в чем дело: я не слышал входящего.

Телефоны стоят по обеим сторонам кровати, но работает только тот, что на моей. Раньше, когда ночью раздавался звонок – довольно негромкий, – я тут же просыпался, брал трубку и разбирался с алкашом, который ошибся номером, а Марджори безмятежно спала. Думаю, в каждом браке есть такие неосознанные договоренности, которые вырабатываются в самом начале: кто будет просыпаться, когда звонит телефон. В нашей семье это был я, но не теперь.

С тех пор как я потерял работу, Марджори просыпается, когда звонит телефон. Она больше не может рассчитывать на меня, ей приходится самой быть начеку.

Я сижу, пока Марджори продолжает говорить, и снова и снова кручу в голове эту догадку. Она вызывает во мне бурю чувств, и я не знаю, которое сильнее – злость, грусть или стыд. Пожалуй, все три равны.

Марджори вешает трубку и смотрит на меня мрачно.

– Это Билли, – говорит она.

В голове проносится мысль: несчастный случай! И в тот же миг другая: но он же в своей кровати, в своей комнате, спит. Все еще пытаясь оправиться от сна, я с глупым видом повторяю:

– Билли?

– Его арестовали, – говорит она, и это как удар пыльным мешком по голове. – Его и еще одного парня.

– Арестовали? Арестовали? – Я неуверенно сажусь. Это меня должны арестовать! – Почему… Зачем им?.. Ради Бога, за что?

– Они вломились в магазин, – говорит Марджори. – Полиция их нашла, и они попытались убежать. Они в отделении в Раскилле.

Я выбираюсь из постели. Простыня и одеяло цепляются за ноги, не желая отпускать в ужасный неизвестный мир.

– Бедный Билли, – говорю я. Магазин? Какой магазин? – Это все моя вина, – добавляю я и иду в ванную чистить зубы.

Детектив из отдела уголовных расследований – участливый и тихий мужчина в помятом коричневом костюме – разговаривает с нами в маленьком квадратном кабинете, выкрашенном в бледно-желтый цвет. Три стены – гладкий глянцевый пластик, четвертая, внешняя, – голая шероховатая бетонная кладка. Черный пол – из другой разновидности гладкого глянцевого пластика, а потолок покрыт звукоизолирующими пластиковыми панелями цвета слоновой кости. Поскольку канареечно-желтая краска на бетонных блоках была, несомненно, нанесена на отличную грунтовку, я думаю о том, что, если в этой комнате произойдет нечто действительно ужасное, следы уберут за две-три минуты. Сидя на зеленом пластиковом стуле перед серым металлическим столом, я не вижу стока в полу, но не удивлюсь, если он есть.

Архитектор так спланировал эту комнату? Думают ли архитекторы о подобных вещах, когда проектируют полицейские участки? Беспокоит ли их назначение помещений? Или им приносит удовольствие любое применение профессиональных навыков?

Доволен ли я своими профессиональными навыками? Моими новыми навыками, я имею в виду. Я никогда не думал об этом раньше и не хочу думать сейчас.

Мне очень сложно сосредоточиться на детективе, здесь, в этой подозрительной комнате. Я даже не могу запомнить его имя. Я хочу видеть Билли. И все.

Марджори справляется с этим гораздо лучше меня. Она задает вопросы. Она делает заметки. Она так же тиха, спокойна и участлива, как и сам детектив. И спустя время – я то включаюсь в разговор, то снова пропускаю фразы – наконец становится понятно, что произошло.

Это случилось в том же торговом центре, где Марджори работает у доктора Карни. Там есть небольшой компьютерный магазин, который продает бизнес-программы, игры и тому подобное. По-видимому, Билли и его школьный друг пошли туда вчера днем и улучили момент, чтобы незаметно прокрасться в подсобные помещения и разобраться с дверью, которая выходит в широкий переулок и используется для доставки товаров и вывоза мусора. Они сделали так, чтобы дверь казалась запертой, но на деле была открыта. Затем сегодня ночью, когда мы думали, что Билли спит в своей постели, он тайком выбрался из дома, его подобрал на машине друг, и они поехали в торговый центр, где проскользнули в магазин с черного хода.

Они не знали одного: три раза до этого магазин уже грабили точно таким же способом, и в результате владельцы установили новую сигнализацию, которая оповещала полицию. Так что, когда Билли и его друг проникли внутрь, копы узнали об этом сразу, и к месту направились четыре машины – две от дорожной службы и две от городского отделения.

Парни как раз выходили с набитыми холщовыми сумками, когда прибыла полиция. Они бросили ворованное и побежали, и были тут же, как повторял детектив, задержаны.

У детективов есть все, или почти все. Признание друга. Абсолютные доказательства того, что ограбление было спланировано и дверь заранее подготовлена. Определенно, это умышленное преступление, а не спонтанная выходка. Полицейские-очевидцы подтвердят, что парни тащили украденные вещи. Затем – попытка к бегству.

Чего у властей пока нет, так это доказательств того, что задержанные совершили три предыдущих ограбления.

Я слышу участливый голос детектива, слышу, как он уверяет, что просто пытается закрыть дело, разобраться с бумажной волокитой и забыть, и я вижу, как Марджори кивает, готовая помочь этому честному и скромному госслужащему. Наконец я заставляю себя заговорить:

– Это в первый раз.

Детектив неспешно отвечает мне печальной улыбкой, радуясь, что я присоединился к беседе, и сожалея, что нам пришлось встретиться таким образом.

– Боюсь, мы пока не можем быть в этом уверены, мистер Девор, – говорит он.

– Мы можем быть уверены, – говорю я. – Это первый раз для Билли. Я не знаю насчет другого парня – и не слышал того, что он наплел, – но для моего сына это первый раз.

Марджори просит:

– Бёрк, мы все просто пытаемся…

– Я знаю, чего мы пытаемся добиться, – заявляю я, глядя прямо на детектива. – Если это первый раз, судья даст Билли условный срок. Если это четвертый раз, судья посадит его в тюрьму, а моему сыну не место в тюрьме. Для Билли это первый раз.

Он слегка кивает, но говорит:

– Мистер Девор, мы не можем быть уверены в решении судьи.

– Мы можем предположить, – говорю я. – Для Билли это первый раз. Я хочу поговорить с ним.

– Мистер Девор, – говорит он, – я знаю, это удар для вас, но, пожалуйста, поверьте мне. Я сталкивался с подобным многократно, и никто не хочет мучить вашего сына или портить ему жизнь. Мы просто желаем все прояснить, и только.

– Я хочу поговорить с сыном, – повторяю я.

– Очень скоро вы это сделаете, – обещает он и поворачивается к Марджори, которая, по его мнению, более сговорчива. – Я надеюсь, вы убедите Билли чистосердечно признаться. Просто выложить все как есть, и тогда вы вернетесь к нормальной жизни.

Я смотрю на него, слушаю его, и теперь я его знаю. Он мой враг. Билли для него не человек, как и все мы. Мы – просто раздражающая бумажная волокита. Его ни капельки не заботит, что случится с людьми, пока документы в порядке. Он мой враг, и он враг Билли, а мы знаем, что делать с врагами. Мы не идем навстречу врагам.

Я всегда верил, что я, моя семья, мой дом, мое имущество, мой район и мой мир – это именно то, что полиция должна охранять. Все, кого я знаю, верят в это; это еще одна часть жизни «посередине». Но теперь я понимаю: полицейские трудятся вовсе не ради нас, а ради себя самих. Таково положение дел. Они такие же, как и мы, и заботятся лишь о себе. Им нельзя доверять.

Марджори поняла, что я имел в виду, и проявляет к детективу меньше сочувствия, чем прежде. Он быстро осознает, что потерял ее поддержку, так что достает бланки. Неизбежные бланки. Однако прежде чем он приступает к заполнению, Марджори спрашивает:

– Мы можем забрать Билли домой?

– Боюсь, что сегодня ночью – нет, – говорит он. Этот сукин сын замечательно изображает искренность. – Утром Билли предстанет перед судьей, и ваш адвокат может ходатайствовать о его освобождении под вашу ответственность. Я уверен, что судья пойдет навстречу.

– Но не сегодня ночью, – говорит Марджори.

Детектив смотрит на часы и пытается улыбнуться.

– Миссис Девор, сегодняшняя ночь почти закончилась.

– Он никогда раньше не сидел в тюрьме, – говорит Марджори.

Да ладно, детективу-то что за дело? Этот человек всегда в тюрьме. Я говорю:

– Нужно заполнить бланки, прежде чем я увижу сына?

– Это займет всего минуту, – отвечает он.

Все те же вопросы, обычная чушь. И, конечно, среди них есть один убийственный:

– Мистер Девор, где вы работаете?

– Я безработный, – говорю я.

Он поднимает глаза от бланка.

– Как долго, мистер Девор?

– Примерно два года.

– А где вы работали до этого?

– Я был менеджером продуктовой линейки в «Халсион Миллс», в Риде.

– А, это та компания, что обанкротилась?

– Они не обанкротились, – говорю я. – Просто две компании слились. Наше производство перевели в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США.

– Как долго вы там проработали? – Теперь его сочувствие кажется почти искренним.

– Двадцать лет.

– Вас сократили, да?

– Верно.

– Это сейчас сплошь и рядом, – вздыхает он.

– Думаю, вашей сферы это не касается, – говорю я.

Он слегка смущенно смеется.

– Преступность, – говорит он. – Растущая индустрия.

– Интересно, почему, – говорю я.

– Кажется, я никогда их раньше не видела, – шепчет мне Марджори, пока мы идем за детективом по коридору туда, где сейчас находится Билли.

Я раздражен, но сдерживаю себя. Хмурюсь, меня бесит неопределенность, хочется ясности.

– Никогда раньше не видела кого?

– Родителей, – говорит она и с удивлением смотрит на меня. – Бёрк, они же сидели там, в большой комнате, когда мы проходили мимо. Ты разве не заметил? Должно быть, это родители того самого парня.

– Я их не видел, – говорю я. Я сосредоточен, Билли – моя забота.

– Они выглядели напуганными, – говорит она.

– И правильно, – отвечаю я.

В холле за столом сидит офицер в форме. Увидев нас, он встает, чтобы отпереть желтую металлическую дверь. Все здесь бледно-желтое. Должно быть, это должно навевать весеннее настроение.

Детектив говорит:

– Уложитесь в пять – десять минут, хорошо? Он будет дома утром, тогда и поговорите.

– Спасибо, – откликается Марджори.

Офицер открывает дверь. Мы заходим. Сперва Марджори, а когда я следую за ней, офицер говорит: «Постучите, когда захотите выйти».

– Хорошо, – киваю я, думая, что это не так-то просто.

Это и есть камера, Боже мой. Я думал, это будет комната для свиданий или что-то в этом роде, но, полагаю, от такого небольшого участка дорожной полиции, как этот, нельзя ожидать особых удобств. Тем не менее я шокирован. Это камера, и мы в ней вместе с Билли.

Он сидел на койке, но теперь встает. Здесь только койка, прикрепленная к стене, стул, прикрученный к полу, и унитаз без сиденья. Вот и все.

Билли в носках, его ремень забрали. Судя по опухшим векам, я бы сказал, что он плакал, но сейчас спокоен. Прячет эмоции, лицо помятое и угрюмое. Он замкнулся в себе, и я едва ли виню его.

Я позволяю Марджори подойти первой, спросить, как он, заверить в своей любви и прошептать, что все будет хорошо. Слава Богу, она не упоминает об ограблении.

Я даю ей пообщаться с ним некоторое время, а потом говорю:

– Билли.

Он смотрит на меня, опустив голову, жалкий и смущенный, но в то же время дерзкий, почти бросающий мне вызов. Побледневшая Марджори отступает и наблюдает за мной, не понимая, что я собираюсь сделать.

Я говорю:

– Билли, мы не одни.

Я указываю на свое ухо, а затем обвожу пальцем камеру. Мое лицо остается невозмутимым.

Он моргает, ожидая чего угодно – упреков, обвинений, слез, возможно, жалости, – но только не этого. Оглядывает стены – пытается собраться, становится внимательнее и перестает замыкаться. Наконец кивает мне и ждет.

Я говорю:

– Билли, это первый раз, когда ты сделал нечто подобное. Это первый раз, когда ты вообще пошел с кем-либо на взлом магазина.

Я поднимаю бровь и указываю на него, давая понять, что теперь его очередь говорить.

– Да, – соглашается он, глядя на мой палец.

– Верно, – говорю я. – Я не знаю твоего друга, не знаю, что он скажет и захочет ли свалить вину на тебя, но что бы он ни говорил, Билли, никогда не отступай от правды. А правда в том, что это первый раз. Ты первый раз участвовал в краже со взломом. Этого магазина, другого – какого бы то ни было места.

– Да, – повторяет он. Теперь он выглядит как утопающий, увидевший человека с веревкой.

– Это все, что тебе нужно помнить, – говорю я, а затем раскрываю объятия. – Билли, иди сюда.

Он подходит, и я крепко обнимаю его, чувствуя, как ком подступает к горлу.

– Мы прорвемся, Билли, – шепчу я ему на ухо. Он моего роста, но не такой крепкий. – Мы прорвемся, выберемся, и с нами все будет хорошо. С нами все будет хорошо, дорогой. Все будет хорошо, любовь моя. Все будет хорошо, милый.

И тогда он плачет. Ну, мы все плачем.

Мы едем домой. На часах немногим больше трех утра, но для меня сегодняшняя ночь еще не завершена. Марджори говорит, какой я молодец, как хорошо держался, а я отвечаю:

– Еще ничего не кончилось. Все только начинается. Предстоит еще многое сделать.

– Утром нам нужно вызвать адвоката.

– Еще до утра, – уточняю я. – Предстоит еще многое сделать сегодня ночью. Но и утром тоже. Адвокат. Кто у нас был адвокатом, когда мы покупали дом? Помнишь его имя?

– Амготт, – говорит она. – Я позвоню ему, если хочешь.

– Возможно, так будет лучше, – соглашаюсь я. – Чтобы позвонила именно мать.

Я не загоняю машину в гараж, потому что мои дела на сегодня еще не закончены.

– Что случилось, Бёрк? – спрашивает Марджори.

– Небольшая зачистка, – говорю я.

Она идет за мной в комнату Билли – ту самую комнату, что в последнее время стала такой опрятной, а я-то думал, это потому, что у него больше нет денег на покупки. Я открываю дверцу шкафа, отодвигаю одежду в сторону, и вот оно. Он соорудил там целый стеллаж для софта – три полки, забитые добром. Наверное, на тысячи долларов; куда больше, чем нужно, чтобы мелкую кражу переквалифицировали на крупную.

– О, Билли, – тихо говорит Марджори, будто вот-вот упадет в обморок.

– Нам нужно от этого избавиться, – говорю я. – Прямо сейчас, пока сюда не явились с обыском. – Я улыбаюсь, пытаясь поднять ей настроение. – Наконец-то нашлось применение всем тем пластиковым пакетам из супермаркета, что ты так бережно хранишь.

Мы приносим мешок с пакетами из кухни, набиваем их разноцветными коробочками и выносим к боковой двери. Никто из нас не хочет спать.

У Билли должны быть эти вещи, он должен знать о них и иметь с ними дело, если хочет преуспеть в грядущем новом мире. Я должен был обеспечить его ими – так он не отстал бы от прогресса. Вот моя ошибка. Билли не виноват в том, что стремился их заполучить. Он был прав. Но зашел слишком далеко.

Я, конечно, никогда не скажу ему ничего подобного. У отца есть обязанности. Вытащить его из переделки, но не одобрять и уж тем более не поощрять.

Шесть пакетов заполняют заднее сиденье «Вояджера». Я думал поехать один, но Марджори хочет со мной, и я рад ее обществу.

Почти тридцать миль через темную и пустынную местность. По пути мы встречаем всего две машины. В домах не горят огни. Все магазины закрыты.

Моя цель – торговый центр, который я как-то заметил по дороге в Фолл-Сити несколько недель назад, когда охотился за Гербертом Эверли. Он тоже закрыт, вокруг мрачно и безлюдно. Я объезжаю его с задней стороны, затем кружу по территории, чтобы убедиться, что в тенях не прячутся полицейские или частная охрана. Никого нет.

По пути я присмотрел мусорные контейнеры – большие и зеленые, размером с грузовик, стоящие позади магазинов, – и останавливаюсь у того, что за супермаркетом. От бака исходит слабый неприятный запах, поэтому я выбираю именно его. Коробки, свертки, кочаны порченого салата – наполнен до краев, его не вывезли в субботу вечером.

Я выбрасываю пакеты один за другим. Они исчезают среди мусора. Никаких дисков с программами.

Когда мы едем домой, одни в целом мире, Марджори держит меня за руку.

Когда мы наконец добираемся до дома, полиция уже ждет. Я так и думал.

Сейчас три часа, весь день насмарку. Утром в воскресенье было невозможно найти адвоката, так что в конце концов около десяти часов я позвонил в дорожную полицию, чтобы спросить, где находится суд, и мне дали адрес и номер телефона. Я позвонил в суд и поговорил с женщиной, настроенной работать с исключительной эффективностью и не позволять ни малейшему проблеску индивидуальности прорваться наружу. Думаю, это хорошая стратегия, если твоя задача – отвечать на телефонные звонки в здании суда.

Я объяснил этой женщине свою проблему, но она не предложила никакой помощи, не дала никаких указаний, вообще ничего. А затем вдруг спросила, устроит ли нас вариант с государственным защитником.

Мне это даже в голову не приходило. Люди вроде меня о таком вообще не думают.

– Я без работы уже два года, – сказал я. – Я исчерпал пособие. У меня нет доходов.

– Вам следовало упомянуть это раньше, – раздраженно отозвалась она.

Я не стал утруждаться и сообщать, что не привык рассматривать свой провал в качестве актива, и она дала мне другой номер для звонка.

Что я и сделал, и трубку подняла, судя по голосу, девочка-подросток. Я объяснил ей ситуацию и сказал, что суд дал мне этот номер, и она записала как можно больше информации – или, по крайней мере, попросила предоставить как можно больше информации, – и сказала, что скоро мне перезвонят.

Прошел час, в течение которого не было никаких звонков. Билли сегодня утром должен был предстать перед судом. Странное слово. «Суд». Звучит как пытка. Это и есть пытка. Но они не станут пытать Билли, пока не прибудет адвокат. Так что, пока я не найду адвоката, он будет сидеть в той бледно-желтой камере или, возможно, в камере похуже.

Так что через час я снова позвонил по последнему номеру, и на этот раз девочка-подросток спокойно сообщила, что найти адвоката в воскресенье сложно. Я сказал, что понимаю, и она пообещала, что со мной свяжутся. Успокоившись, я повесил трубку.

В двенадцать пятнадцать раздался звонок. Мы с Марджори к тому времени были в подвешенном состоянии: не знали, что делать, кому звонить, как получить помощь и запустить процесс. Мы оба бродили по дому, как голодные львы. Но телефон действительно зазвонил в двенадцать пятнадцать, и на проводе был пожилой мужчина, который говорил невнятно. Я подумал, что он, вероятно, пьян.

– Я поговорил с судьей, – сказал он. – Есть ли у вас что-нибудь, что можно предоставить в качестве залога?

– Дом, – сказал я.

– Принесите свидетельство о собственности, – велел он, – договор ипотеки, любые бумаги, которые сможете найти. Я понимаю, в воскресенье это сложно…

– Что-нибудь найду, – пообещал я.

– Встретимся в здании суда, – сказал он. – Меня зовут Поркьюли. На мне будет бордовый костюм.

Бордовый костюм? Он говорит невнятно, словно пьян, на нем будет бордовый костюм, и это – адвокат моего сына.

С другой стороны, он уже поговорил с судьей, и из его слов было ясно, что назначат залог, – хорошо.

В моей картотеке есть папка с надписью «ДОМ», и я просто взял ее с собой вместе со свидетельством о рождении Билли и нашими с Марджори паспортами. Я не хотел оказаться без нужной бумажки.

Когда мы наконец прибыли в суд, все произошло очень быстро. Сначала мы встретились с Поркьюли, который оказался гораздо старше, чем звучал по телефону, лет семидесяти как минимум, и по опущенному веку и обвисшей щеке я заподозрил, что он перенес один или несколько инсультов, из-за чего и говорил как пьяный. На нем и правда был ужасный бордовый костюм в тонкую полоску. Тем не менее хоть Поркьюли и выглядел как развалина, но развалина некогда хорошего адвоката. И того, что осталось, было достаточно для текущей задачи: вытащить Билли, вырвать из их лап, вернуть домой к матери и отцу, где ему и место.

Все это было похоже на посещение чужой церкви. Ты смотришь на других прихожан, делаешь то, что делают они, участвуешь в ритуале как можешь, не понимая ни единой детали, но помня, что они относятся к этому серьезно. Они верят в это.

Как ни странно, когда мы наконец увидели Билли в озаренном солнцем зале суда со светлыми кленовыми скамьями и «алтарем», он выглядел лучше, чем вчера вечером. Я знаю, что это возвышение не называют алтарем – то место, где судья и его служки совершают таинства, – но это именно он.

Сначала Билли не было. Поркьюли подвел нас к скамье в передней части зала, чтобы мы подождали, а затем вышел через боковую дверь со всеми нашими документами. Через некоторое время он вернулся, ободряюще кивнул нам и сел за стол адвокатов, рядом с другими столь же непримечательными служащими.

Затем ввели Билли – небритого, помятого, изможденного, но выглядящего менее разбитым и менее растерянным. Я наблюдал за ним, пока его направляли к месту, видел, как он пытался осматривать зал, не поворачивая головы, видел, как он заметил нас. Тогда я ободряюще улыбнулся, и он ответил мне – но быстро и испуганно.

Ритуал в основном велся на английском, но, казалось, не имел особого смысла. Все было в церковном духе. Поркьюли и Билли ненадолго встали перед судьей, словно пара на венчании. Судья, недовольный лысый мужчина, чья голова казалась слишком тяжелой, чтобы он мог держать ее прямо, слушал, говорил, смотрел документы и передавал их секретарю за маленьким столиком справа от себя.

Затем подозвали нас с Марджори. Марджори немного всплакнула, как и Билли, что порадовало судью, который передал сына под нашу опеку и даже совершил ритуал с ударом молотка по деревянной колодке. Религиозно до мозга костей.

Конечно, на этом мы еще не закончили. За боковым столиком мне пришлось подписать кучу форм, и в какой-то момент я даже поднял руку и принес присягу – не уверен зачем.

В тот момент Билли уже не было с нами, но Поркьюли оставался рядом. Он, казалось, знал большинство служащих, включая судью. Я бы сказал, что они все его любили и были рады видеть, но не воспринимали всерьез. Кажется, он об этом знал, но ему было все равно: лишь бы продолжать играть в игру.

Полагаю, на самом деле он живет ради воскресений, когда адвокатов трудно найти.

Когда нас отпустили, Поркьюли пожал руку Марджори, а затем мне, сказал, по какому коридору идти, чтобы забрать сына – «Вам нужно будет показать эту бумагу», – и пообещал связаться с нами по поводу даты суда. Затем он ушел, неся новехонький коричневый портфель, который ему на Рождество подарил какой-нибудь гордый внук, а мы направились по коридору к бесстрастному мужчине в коричневой форме, который с презрением посмотрел на нашу бумажку, ушел и некоторое время спустя вернулся, чтобы с тем же презрением вручить нам сына.

Билли молчал всю дорогу, смущенный, пристыженный и напуганный. Мы проехали примерно половину пути в тишине, а потом я сказал:

– Билли, я не удивлюсь, если полиция скоро нагрянет с обыском.

Он сидел на заднем сиденье, Марджори – рядом со мной впереди. Его испуганные глаза уставились на мое отражение в зеркале заднего вида.

– Обыск? Зачем?

– Им хочется закрыть предыдущие ограбления, – сказал я. – Найти доказательства того, что ты уже залезал в магазин раньше.

Теперь он стал выглядеть по-настоящему испуганным. Он потер лоб костяшками пальцев и сказал:

– Пап. Пап, я… послушай…

– Все в порядке. – Я не хотел одобрять и поощрять, но он должен был знать о сложившейся ситуации. – Все в порядке.

– Пап, нет, послушай…

Он все еще ничего не понимал, так что Марджори повернулась на пассажирском сиденье и сказала:

– Билли, обо всем позаботились. Твой отец все уладил.

Тогда он наконец догадался, и взгляд, брошенный на меня, был полон смирения и стыда.

– Прости, мне правда жаль. Это было так глупо, я больше никогда не сделаю ничего подобного, клянусь.

Марджори кивнула:

– Конечно нет. Каждый имеет право на ошибку, Билли, все в порядке. Это больше не повторится.

– Я знаю, что вы не можете позволить себе… – начал он и, замолчав, отвернулся к окну и заплакал.

Что ж, это правда. Я не могу ничего себе позволить. Адвокат будет стоить денег. Вся эта история будет стоить денег, которых у нас нет. И времени. Времени, которого у меня тоже нет. Но я делаю то, что должен.

– Мы справимся с этим, Билли, – сказал я, – и тогда все закончится. И мы все забудем.

Он молча кивнул и продолжил смотреть в боковое окно на проплывающие мимо дома, а чуть позже мы свернули на нашу подъездную дорожку. Перед домом стоял полицейский фургон. Увидев нас, из него вышли пятеро в форме. Пятеро местных в синей форме.

Они ничего не найдут. Прошлой ночью я тщательно зачистил все, даже больше, чем знает Марджори. Когда мы вернулись от торгового центра, она помогла мне вытащить этажерку из шкафа Билли и отнести в гараж (пустая, та выглядела слишком подозрительно). Я заставил ее банками с краской и накрыл старыми тряпками, так что теперь кажется, будто она там лежит уже много лет. Пока Марджори была в ванной и вновь готовилась ко сну, я достал люгер из нижнего ящика картотечного шкафа и спрятал под задним сиденьем «Вояджера» – точнее, внутри сиденья. Он лежал прямо под Билли, когда мы ехали домой.

А теперь мы ждем в гостиной, пока молчаливые полицейские обыскивают дом. Они ничего не найдут. Они могут даже перерыть папку с резюме в кабинете, если захотят. Что это им даст? Ничего.

Сидя здесь и ожидая, я снова начинаю думать о сокращениях, о том, как это влияет на семьи, и о том, каким самодовольным и слепым я был, полагая, что это никогда не коснется моих родных. Сначала Марджори, а теперь Билли; все это выбивает нас из колеи.

Бетси не с нами, и мне впервые приходится думать и о ней тоже. Она кажется такой хорошей девочкой, такой нормальной, спокойно принимающей перемены в нашей жизни, но так ли это?

Мы, конечно, сегодня утром рассказали ей о том, что случилось с Билли, и она просилась поехать с нами в суд, но я отказал. Я не хотел, чтобы у нее в памяти на всю жизнь остались такие воспоминания о Билли.

Бетси учится в колледже примерно в сорока милях отсюда. Она должна была бы ездить туда на машине, но мы не можем позволить себе вторую машину, поэтому другая студентка, девочка, которую она знает с начальной школы, подвозит ее каждый день. Сегодня днем Бетси должна была поехать с той девочкой на собрание Драматического общества. Она хотела отказаться, но мы с Марджори настояли, чтобы она поехала, и я рад, что мы так сделали. Ей не следует видеть, как полицейские роются в ее вещах в поисках краденого.

Внезапно я вспоминаю Эдварда Рикса, мое «резюме» из Массачусетса. Я вспоминаю, как его дочь Джуни сошлась с профессором в колледже, мужчиной гораздо старше ее, и как это привело к путанице, из-за которой мне пришлось убить и ее мать. В то время я чувствовал себя выше Риксов – их дочь была полной противоположностью моей. Я принял Джуни за обычную шлюху, хитрую и стервозную.

Но теперь я задаюсь вопросом: а не была ли Джуни жертвой? Если бы ее отец не потерял работу, стала бы она встречаться с тем парнем, сомнительной заменой отца? Как его звали… Рингер.

Был ли Рингер тоже жертвой сокращения?

Как же все это расползается. Но вот полиция, не проронив ни слова, уходит. Чтоб им гнить в аду.

Вечер воскресенья, первое июня. Мы только поужинали. Билли, конечно же, дома, в гостиной, смотрит телевизор с Марджори и Бетси, а я сижу здесь, в кабинете. Пора возвращаться к делу, нельзя терять время. Но вместо этого я смотрю на маленькую карточку 3x5, которую приколол кнопками к стене над столом несколько месяцев назад, когда только начал понимать, какому пути следовать точно не стоит.

На карточке говорится о факте из истории Шотландского нагорья. До конца восемнадцатого века в Нагорье, в маленьких каменных хижинах, жили фермеры, бедные семьи, с трудом сводившие концы с концами и платившие небольшую арендную плату землевладельцу. Затем землевладелец – или тот, кто в те дни выступал в роли бухгалтера, – обнаружил, что можно заработать больше денег, если на всей этой земле заменить людей овцами.

Итак, в течение следующих семидесяти с лишним лет в Нагорье происходило то, что стали называть вычисткой: семьи, кланы, целые деревни покидали край, который власти отдавали стадам. Фермеры-арендаторы жили там поколениями, строили дома, амбары и загоны, обрабатывали землю, но она им не принадлежала. Они одни обосновались на этой земле – но она им не принадлежала! Так что же им было делать?

Они ушли не по своей воле. Некоторые отправились в Ирландию, кто-то – в Северную Америку, а кто-то – в ад. Некоторые умерли от холода или голода. Были и те, кто оказал сопротивление, и их тут же казнили, на их собственной земле. Ну, нет: не на их собственной земле.

Я узнал об «вычистках» в колледже. Мне всегда нравились курсы истории: я легко запоминал незамысловатые рассказы, преуспевал и поднимал средний балл.

В один год мы делали курсовую работу об «вычистках», и в процессе напарник нашел это слово в Большом Оксфордском словаре английского языка. Мне так понравилось определение, что я его выучил, и после того, как меня «вычистили», в один из дней библиотечных изысканий я снова посмотрел его, желая убедиться, что точно помню формулировку. Я написал ее на карточке 3x5 и повесил на стену перед собой.

Более прямого доказательства того, что историю пишут победители, вам не найти. Только подумайте: одной запятой меньше, и жители попадают в «и т. д.».

Потомки тех землевладельцев сейчас проводят «вычистки», называемые сокращением штатов. Иногда – буквальные потомки, но всегда – духовные.

Тебе нравится стол, за которым ты сидишь? Говоришь, ты предан компании и отдал ей жизнь и силы, думаешь, что компания должна тебе что-то взамен? Говоришь, все, чего тебе действительно хочется, – это остаться за своим столом?

Что ж, это не твой стол. Освободи его. Владелец понял, что может заработать больше, если заменит тебя другой овцой.

Вот резюме, которое мне нужно. Адрес. Я навещу мистера Гарретта Роджера Блэкстоуна завтра, после того как отвезу Марджори в офис доктора Карни.

Подъехав к торговому центру, я останавливаюсь у входа в офис доктора Карни. Прежде чем выйти из «Вояджера», Марджори наклоняется и легко целует меня в щеку. Я с удивлением смотрю на нее, а ее глаза сияют. «Все кончено», – шепчет она. Затем, словно смутившись, выскальзывает из машины, машет рукой, не оглядываясь, и спешит в здание.

Я, конечно, понимаю, что она имеет в виду. Тот, другой мужчина, парень, любовник – вот что кончено. Она больше не будет мне изменять.

Пока еду на восток через север Коннектикута к Эребусу, я думаю о том, что она сказала и почему. Я верил, что роман случился в первую очередь из-за уныния, царившего в нашем доме, поскольку моя безработица растянулась на годы. Я верил, что она созналась в измене, потому что хотела все прекратить. Но она также хотела, чтобы я понимал, через что ей пришлось пройти. Чтобы выбраться из этого болота, она решила привлечь третью сторону – консультанта, нашего Лонгуса Квинлана. Если выбраться вообще возможно.

Так что ее адюльтер был «тараном», вот и все. А теперь дверь открыта и таран больше не нужен. И она хочет, чтобы я это знал.

Впрочем, передвигаясь по узким дорогам от городка к городку, я задаюсь вопросом: нет ли еще какой-то причины? Может, я просто тешу себя надеждой, но наше сближение – и моя заслуга. Сложно не думать о том, что я и сам подтолкнул Марджори к примирению, когда справился с чрезвычайной ситуацией – выручил Билли.

Я знаю, что у меня неплохо получилось. И я точно не сумел бы так пару лет назад, когда еще работал и вел, казалось, нормальную жизнь. В те времена, когда меня еще не «вычистили», я был бы гораздо пассивнее в такой ситуации. Я бы доверился закону, или обществу, или кому-то еще, чтобы решить вопрос. А в результате Билли вменили бы четыре ограбления вместо одного и впаяли бы срок. Возможно, даже не назначили бы залог.

С Билли я поступил правильно. И причина, по которой я смог не только действовать, но и верно оценить угрозу, в том, что больше не доверяю им. Никому из них. Теперь я знаю: никто, кроме меня, не позаботится обо мне и моих близких.

Эребус – это деревня среди холмов северо-центрального Коннектикута, между Болд-Маунтин и Рэттлснейк-Хилл, прямо через границу штата от Спрингфилда, Массачусетс. Скэнтик-Ривер-роуд не проходит через саму деревню, а петляет по ближайшим холмам к югу от границы. Я даже ненадолго заезжаю в Массачусетс, чтобы попасть на Скэнтик-Ривер-роуд с ее северного конца, а затем медленно еду на юг в поисках а/я 217.

Этот пригород спокойнее, чем те, что ближе к Нью-Йорку. Здесь «спальный район» для Хартфорда и Спрингфилда: меньше показного шика, местным не нужно поддерживать видимость процветания. Баскетбольные кольца над гаражными воротами выглядят так, будто ими время от времени действительно пользуются. Бассейнов больше мобильных, чем стационарных. Машины менее яркие, и сады тоже.

С номером 217 возникает небольшая проблема: он находится посередине слепого поворота, знаки предупреждают о скрытом проезде. Он находится на западной стороне дороги, и, хотя сама дорога здесь в основном ровная, земля круто поднимается справа и обрывается слева к быстрому ручью. Каменная стена огораживает участок Г. Р. Б. на этом повороте. Узкая подъездная дорога ведет вверх к дому, который я едва могу разглядеть.

За этим местом будет очень сложно наблюдать. Может, снова использовать почтовый ящик? Он находится на той же стороне дороги, что и дом, встроен в каменную стену рядом с подъездной дорогой. Я пока не видел почтальона, так что решаю направиться дальше на юг, просто чтобы посмотреть, повезет ли мне.

Не повезло. Я еду по Скэнтик-Ривер-роуд на юг до самого шоссе Уилбур-Кросс – здесь уже явно пролегает другой почтовый маршрут, – так что разворачиваюсь, а когда снова подъезжаю к Эребусу, навстречу движется почтовая машина.

Черт! Дом Г. Р. Б. севернее, почту уже доставили. Он уже забирает письма?

Люгер лежит в глубине заднего сиденья. Продолжая ехать медленно, я протягиваю руку за спину и пытаюсь нащупать прорезь в нижней части чехла, просунуть пальцы подальше и подцепить пистолет.

Металл, металл… Есть. Я вытаскиваю люгер за ствол, кладу поверх плаща, затем поворачиваю так, чтобы он не был направлен на меня.

Поворот. Знак скрытого проезда. И вот он, Г. Р. Б., слева от меня, стоит у почтового ящика, склонив голову и разглядывая письма. Уставившись на него, я чувствую секундный прилив возбуждения, и правая рука тянется к люгеру, но затем понимаю, что обознался. Это женщина. Без сомнения, жена – в вельветовых брюках, темно-зеленом кардигане и темно-синей кепке с козырьком и надписью спереди.

Я медленно проезжаю мимо, пытаясь разглядеть подъездную дорогу. Он там, наверху, ждет почту? Ему все равно? Не может быть. Или он болен? Среди нас, «расчищенных», многие страдают психосоматическими заболеваниями. Может, он лежит в постели и не встанет, пока жена наконец не принесет хорошие новости. Недомогание сделает его очень трудной мишенью.

Примерно в двух милях к северу есть смотровая площадка с видом на долину между покрытыми соснами горами, уходящую на запад и усеянную мирными деревушками. Я съезжаю на площадку, наконец-то убираю люгер под плащ и изучаю дорожный атлас, но это мне ничего не дает. Нет никаких дорог, которые проходили бы позади владений Г. Р. Б. Скэнтик-Ривер-роуд делает изгиб в этом месте из-за крутого подъема, дом построен над ней, а выше, кажется, ничего нет, кроме неосвоенного горного склона. И я уже понял, что перед домом только низина, топкая из-за ручья.

Должен быть способ. Я чувствую себя котом, кружащим вокруг мышиной норы. Я знаю, что Г. Р. Б. там, и знаю, что должен быть способ до него добраться. Но какой?

В конце концов я решаю просто еще раз проехать мимо, посмотреть, нельзя ли что-нибудь сделать. Так что покидаю стоянку и снова направляюсь на юг; дорожный атлас теперь лежит поверх плаща, а сзади меня прижимает другая машина, не позволяя ехать так медленно, как хотелось бы.

Дом едва виден. Ни машин, ни людей.

Почти через милю есть правый поворот. Я сворачиваю и оказываюсь на очень маленькой жилой улице с указателем «ТУПИК».

Теперь вокруг меня нет машин. Я поднимаюсь по узкой извилистой дороге, по пути встречаются редкие дома, между ними – обширные пространства, поросшие лесом. Затем я упираюсь в тупик, четко обозначенный деревянным заборчиком, выкрашенным в белый цвет, и желтым знаком.

Я останавливаю «Вояджер» и выхожу, чтобы осмотреться. Судя по дорожному атласу, это место находится не так уж далеко от того изгиба на Скэнтик-Ривер-роуд, где находится дом Г. Р. Б. Он должен быть вон там, справа, за лесом.

Я не «лесной человек» и никогда им не был. Бродить в глуши, заблудиться и в конце концов быть обнаруженным полицией, бойскаутами – да кем угодно, – не имея объяснения, зачем шатаюсь здесь с люгером в кармане плаща, может быть и глупо, и опасно. И все же я должен найти какой-то способ добраться до Г. Р. Б.

Я обхожу белую изгородь. Лес впереди прохладный и приятный. Второе июня; комары устремляются к лицу. Я отмахиваюсь, но они не улетают. В любом случае, они просто любопытны. Кусать не хотят, а разве что изучают. Пока я дышу с закрытым ртом, они особо не беспокоят. Просто раздражают – крошечные быстрые точки перед глазами.

Я смотрю сквозь них, приучаюсь их игнорировать и наконец замечаю нечто похожее на тропинку, уходящую вправо сквозь деревья. Олени же иногда прокладывают тропы в лесу? Но и люди тоже; у нас с Марджори есть друзья – правда, мы давно с ними не пересекались, – которые вытоптали прогулочные дорожки в лесу за своими домами. (Раньше мы общались с бо́льшим количеством людей. Раньше у нас было больше связей. Когда ты не можешь позволить себе принимать гостей, почему-то неловко поддерживать старую дружбу.)

Итак, я принимаю решение. Я надену плащ с люгером в кармане. Пойду по этой тропинке, которая, похоже, тянется в правильном направлении. И посмотрю, куда она меня приведет; но в тот же миг, когда она начнет раздваиваться, пропадать или как-то еще затруднит возвращение, я сразу же направлюсь обратно.

Для прогулки день весьма приятен, кроны деревьев неплохо защищают от солнечных лучей. Воздух кажется освежающе прохладным, словно над кубиком льда. Я иду по этой четкой коричневой тропе в зеленом лесу, и когда впервые оглядываюсь, то «Вояджера» уже не видно.

Я останавливаюсь. Хорошая ли это идея? Мне совсем не хочется заблудиться.

Но пока что тропа видна отлично. Кроме того, здесь пологий склон и путь идет вниз, так что если я в какой-то момент растеряюсь, то мне следует просто развернуться и двигаться вверх. Во всяком случае, таков план.

Я иду около пятнадцати минут, и бо́льшую часть этого времени даже не думаю о том, зачем я здесь и какова моя цель, не придаю значения тяжести, что тянет вниз правый карман плаща. Я просто гуляю по лесу, ведомый тропой и силой тяжести. Это приятно. Ни забот, ни проблем. Никаких трудных решений.

Шум. Впереди слышится треск. Кто-то приближается.

Кто? Я озираюсь и вижу справа нагромождение валунов. Отсюда и дотуда – сплошные заросли кустов и сорных трав, но это единственное укрытие, которое я вижу, так что сразу же спешу к нему, стараясь идти бесшумно. Позади снова слышу тот же треск.

Если это олень – нет проблем. Но если человек, то я не хочу, чтобы меня заметили. Я вовсе не желаю предстать таинственным незнакомцем, бродящим по лесу как раз в то время, когда Г. Р. Б. окажется убит.

Валуны. Я пробираюсь между ними, и снова раздается треск. Я пригибаюсь ниже, глядя назад, на тропу, и появляется она.

Жена. Та самая женщина, забравшая почту. Все в той же кепке, кардигане и вельветовых брюках. Она идет бодрым шагом и держит в руках крепкую толстую прогулочную палку. Пока я смотрю, она, проходя мимо, ударяет палкой по дереву, издавая треск.

А, вот в чем дело. Змеи. Она боится змей, и кто-то сказал ей, что, если шуметь, они будут держаться подальше. Хрясь. Она продолжает шагать.

Боже правый, что, если бы с ней была собака? Вот это был бы полный кошмар. Собака наверняка бы поняла, что я здесь, и, вероятно, подошла бы меня обнюхать. И тогда я бы действительно попал. Не просто незнакомый мужчина, бродящий по лесу, а незнакомый мужчина, прячущийся в лесу.

Она ушла, я слышу отдаленный треск. Я выпрямляюсь. Он дома один? Живет ли с ними кто-то из четырех сыновей? Если я пойду по этой тропе, найду ли я дом?

Во всем этом есть один положительный момент. Она возвещает о своем присутствии, ударяя палкой по деревьям, так что я всегда буду знать, когда пора убираться.

Я решаю рискнуть. Спешу от валунов к тропе, полы плаща цепляются за колючие ветки шиповника. Теперь я бодрым шагом иду, надеюсь, к дому Г. Р. Б.

Проходит еще минут пятнадцать, и вот он. Какой-то дом виднеется сквозь лес, где от основной тропы влево отходит меньшая. Это то самое место?

Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, и натыкаюсь на двухрядный электрический забор; видимо, чтобы олени не проникали на территорию. По ту сторону простирается лужайка, обрамленная рододендронами и другими растениями, которыми олени любят лакомиться. Впереди и слева – небольшой бассейн, который все еще накрыт, несмотря на то что уже июнь. Вы не можете содержать бассейн в этом году, не так ли? Без работы – никак.

За бассейном и лужайкой стоит дом, довольно большой. Первый этаж каменный, выше – белый сайдинг, несколько небольших окон. Да, это тот самый дом, который я мельком видел с дороги. На участке никого.

Калитка в электрическом заборе как раз здесь, у края лужайки. Но если я пройду через нее, то Г. Р. Б. заметит меня, выглянув в любое окно. А что, если я все еще буду на участке, когда жена вернется?

Нет, нужно подождать. Сначала я должен точно выяснить, где находится Г. Р. Б. Между домом и бассейном виднеется каменное патио со столом, зонтом и несколькими белыми металлическими стульями. Может, Г. Р. Б. с женой будут там обедать. Смогу ли я сделать выстрел с такой дистанции? Или – если повезет – что-то заставит его подойти ближе к забору?

Хрясь. В некотором отдалении позади меня. Значит, она возвращается. Я отхожу вдоль забора, стараясь не касаться его. Слава Богу, они расчистили кустарник, чтобы облегчить доступ к участку, и по мере того как треск приближается, я наконец добегаю до конца ограды – к тому месту, где она крепится к маленькому домику у бассейна. Отличное место, чтобы спрятаться. И теперь я ближе к патио: оно расположено как раз за бассейном, а тот, в свою очередь, находится рядом с домиком. Все равно дистанция больше, чем та, на которую я когда-либо стрелял. Но что, если Г. Р. Б. придется подойти к домику, например за льдом или еще за чем-то? Тогда он мой.

Я вижу его жену справа от себя: она аккуратно прикрывает за собой калитку. Пока она идет к дому, втыкая прогулочную палку в лужайку на каждый второй шаг, я смотрю на часы: без пятнадцати час. Обеденное время. Но я не взял с собой еды.

Что ж, я привыкаю обходиться без дневного приема пищи. В пяти футах от забора – большой пень. Дерево, вероятно, срубили, когда строили домик у бассейна. Я осторожно отступаю туда, запахиваю плащ и сажусь. Люгер лежит у меня на коленях.

Четыре часа. Становится прохладнее, солнце скрылось за высокими холмами на западе. Тело одеревенело и ноет, спина протестует против дальнейшего ожидания – я и так просидел на этом пне больше трех часов без какой-либо опоры.

Он так и не вышел. Она тоже больше не появлялась после прогулки. Отсюда мне виден кусочек подъездной дороги, и сегодня никто не пользовался машиной. Я не знаю, как выглядит Г. Р. Б., и не знаю, как выглядит его машина.

День, конечно, не прошел впустую. Я выяснил, как подобраться к дому. Но ситуация все равно удручает. Я хочу покончить с этим.

Завтра я не смогу приехать сюда из-за Лонгуса Квинлана. Так что вернусь в среду, пока Марджори будет работать в офисе доктора Карни.

Когда я встаю, кости хрустят так громко, что этот звук способен распугать всех змей в округе. Я с трудом передвигаю ноги. Но пора возвращаться к «Вояджеру» и ехать домой, чтобы успеть в торговый центр к шести часам и забрать Марджори.

Пошатываясь, как монстр Франкенштейна, я бреду по тропе обратно к машине. На сей раз – в гору.

Вчера на сессии у психолога Марджори сказала: «Когда Бёрк только потерял работу, я подумала, что это своего рода шанс. Я считала, что у нас все было слишком хорошо. Мы всегда получали желаемое, нам не приходилось вместе за что-то бороться и что-то доказывать друг другу. Я думала, что кризис продлится совсем недолго и в перспективе не будет ничего значить, но я смогу продемонстрировать Бёрку, да и себе, если честно, что я идеальная жена и партнерша. Это мой шанс. Поэтому я сразу же начала экономить по мелочам и отмечать, как и где мы можем выгадать, словно я миссис Ной на ковчеге, бегаю и ищу течи, и затыкаю их, не пускаю воду внутрь. Я и не предполагала, что это так затянется. Не думаю, что Бёрк тоже. Мне кажется, поначалу он был настроен немного серьезнее, чем я, потому что лучше понимал происходящее, но навряд ли сразу осознал последствия. Думаю, через некоторое время его мнение изменилось, но, вместо того чтобы сказать: „Марджори, мы в затруднительном положении, и ситуация сложнее, чем я думал“, – он просто замкнулся в себе. Какое-то время я полагала, что он винит меня, считает, что из-за меня у него до сих пор нет работы, а у нас – денег. Но у меня было достаточно времени подумать об этом. И я пришла к выводу, что Бёрк делал то же самое, что и я: пытался доказать, какой он идеальный муж и кормилец. Он хотел, чтобы я была спокойна и счастлива, и поэтому не позволял мне увидеть, насколько все плохо. Не подумайте, я догадываюсь, насколько все плохо, но у нас не получается говорить об этом, или о том, что с этим делать, или о том, что нас ждет; поэтому я на самом деле не представляю, что будет дальше. Бёрк становился все более скрытным, молчаливым и холодным. Иногда он смотрит на меня так, будто ненавидит просто за то, что я понимаю ситуацию, в которой он оказался. И по его взгляду кажется, что он мог бы меня убить: за то, что я есть, просто потому, что не может защитить меня, – а я не хочу, чтобы меня так защищали, но разве я могу что-то сказать? Он выстроил эту стену. Думаю, в этой стене – его сила, но мне было невдомек, что это именно так. Когда мы встретились, я еще училась в колледже и была совершенно бесполезной студенткой-гуманитарием, однако я прошла курсы машинописи и стенографии и подрабатывала на летних каникулах, чтобы иметь свои деньги. Я всегда думала, что устроюсь в какую-нибудь компанию секретарем или кем-то в этом роде. Я действительно проработала в страховой компании около шести месяцев после выпуска, получила одно повышение и прибавку и могла бы остаться там, но Бёрк захотел жениться, а потом захотел детей, так что мой трудовой стаж прервался. В журналах, которые я раньше читала, было много статей о женщинах, которые покидают рынок труда, и о том, что происходит с теми, кто развелся или овдовел, но я никогда этого не боялась. Однако о подобном в статьях не писали. Это хуже, чем развод или вдовство, потому что я все еще с Бёрком, но он страдает. Я живу со страдающим мужчиной, и мы оба должны притворяться, что все в порядке. Примерно половина жен, которых я знаю, работают. Одна – логопед, другая – библиотекарь, но мне кажется, что неважно – работает жена или нет. Я всегда считала, что это решение женщины, хотя в нашем случае это было решением Бёрка, и он по-разному дает это понять. Например, несколько лет назад на Рождество он купил компьютер и сказал, что тот для всей семьи. На самом деле он предназначался нашему сыну Билли, но я знала, почему Бёрк упомянул всю семью и почему подначивал меня научиться им пользоваться, вести учет расходов и все такое. Дети тогда заканчивали школу, и я говорила, что хочу снова поискать работу, сделать что-то для себя, а Бёрк не хотел, чтобы я работала. Это было до того, как его сократили, до того, как кто-либо мог подумать, что его сократят. Так что он желал быть добытчиком, защитником, как и всегда, и принес компьютер в дом, просто чтобы дать понять: у меня больше нет навыков. Когда я окончила колледж, то владела машинописью, но работа на компьютере – это не машинопись. И он хотел, чтобы я осознала, как безнадежно отстала. Но на самом деле Бёрк не знает, что я разбираюсь в компьютере лучше, чем он, потому что веду счета для одного знакомого дантиста, доктора Карни. Так что я пользуюсь его компьютером: медсестра показала мне самое необходимое, но и я сама научилась кое-чему. Не так уж я и безнадежна. Но я не могла сказать Бёрку, насколько счастлива и довольна тем, что учусь работать на компьютере, – ему бы это не понравилось. Я должна была держать это при себе и притворяться, что нет ничего, чему я могла бы радоваться или что могло бы меня осчастливить, пока он не найдет работу. Точно такую же, конечно, хотя мы каждый день читаем в газетах, что люди не получают такую же самую должность, особенно если им за пятьдесят. Наш сосед, например, всегда был значительно богаче нас; как банковский служащий, он ездил в офис в Нью-Йорк только три дня в неделю. Его должность была важной, но произошло слияние, и его уволили – должно быть, уже три года назад, – и он сидел без работы почти два, желая снова попасть в банк. А теперь он устроен в дилерском центре „Мерседес“ в Хартфорде, продает машины, трудится шесть дней в неделю и получает несравнимо меньше и… Бёрк, ты заметил? Их дом продается. Но сейчас много домов продается – вы, наверное, тоже обратили внимание, мистер Квинлан, – так что я не знаю, как долго соседям придется ждать. И я не знаю, придется ли нам тоже продать дом, не знаю, что еще случится. Я сейчас не могу найти работу на полный день, потому что слишком долго находилась вне рынка труда, я слишком стара, у меня не столько навыков, и сложно сказать, когда Бёрк получит должность, и какого рода она будет, и согласится ли он на компромисс. Это несправедливо по отношению к детям, пусть это и не вина Бёрка, даже если он берет ее на себя. Однако им приходится жить с этим так же, как и нам, и я думаю, что они все понимают, хотя Билли и влип в неприятности. Но дело не в этом. Дело в том, что дома так трудно чувствовать себя счастливой, а ведь должно быть в жизни место, где ты счастлив. И должен быть человек, с которым можно говорить, раскрываться, смеяться. Или даже плакать, мне все равно, – разделять хотя бы что-то. Но Бёрк стал таким… Он заморозил себя, как в криокапсуле, и не растает, пока не получит работу, а тем временем я живу с этой замороженной штукой. И в конце концов четыре месяца назад один знакомый мужчина проявил ко мне внимание, а я ответила взаимностью, и между нами что-то началось. Бёрк все время в разъездах, будто на секретных заданиях. Какое-то время я думала, что это у него роман, но больше в это не верю. Мне кажется, он занимается какими-то странными магическими вещами типа чтения по внутренностям или чего-то подобного. У него какой-то загадочный проект, куча бумаг в кабинете и таинственные поездки, и он лжет о том, куда отправляется. А мне не хватает смелости даже спросить, что происходит. Потому что он хочет взвалить на себя все – ответственность, семью и так далее, – а я как будто остаюсь в стороне. И я сблизилась с тем мужчиной, потому что он хотя бы общался со мной. У него тоже есть проблемы, но он не боится говорить о них. Не боится сказать, что чувствует себя слабым, когда встает утром и не знает, что делать дальше. Я могла утешить его. Он был тем, кого я могла обнять и рассмешить. Я ничего не могу сделать с Бёрком. Он как скала или мертвец, он – камень, а камень нельзя приласкать. От камня ничего не получишь. Поэтому, когда я поняла, что мне нужен не тот мужчина, а Бёрк, но живой, открытый и теплый, Бёрк, который не ждет чуда, то подумала, что необходимо взорвать этот камень. Поэтому я решила, что нам стоит обратиться к кому-то вроде вас. Бёрк сопротивлялся, но я знала, что он будет сопротивляться. Разговаривать о проблемах! Когда он всячески возражал, я рассказала ему о том мужчине, потому что думала: все или ничего, убить или исцелить. И я осознала, что не могу продолжать так. Я либо верну Бёрка, либо покончу с этим. И слава Богу, он согласился сходить на консультацию, потому что я высказала бы ему это все без вас рядом. И он знает, что я больше не встречаюсь с тем мужчиной, но правда в том, что я и Бёрка не вижу, а я хочу видеть Бёрка, я хочу своего мужа обратно, и я не представляю, что делать».

Квинлан посмотрел на меня с мягкой улыбкой. Он отличный амортизатор, этот Квинлан. Он сказал:

– Вы бы хотели оттаять, Бёрк, не так ли? Сломать эту стену?

– Я не подозревал, что веду себя так, – ответил я. – Я думал, что просто пытаюсь держать себя в руках. – Но это правда; в описании я мельком узнавал себя то тут, то там.

Он продолжал улыбаться.

– Вы же купили компьютер не для того, чтобы оскорбить Марджори, верно?

– Нет, конечно нет, – сказал я. – Мне это даже в голову не приходило.

В этом эпизоде я себя не узнал и был благодарен Квинлану за то, что он обратил на это внимание.

Теперь его улыбка была адресована Марджори, которая выглядела изможденной. Нет, не как после долгого бега; скорее, опустошенной, как человек после операции.

– Мы все параноики, Марджори, – сказал Квинлан и пожал плечами. – Например, прямо сейчас мне интересно, как вы относитесь к тому, что получаете советы от чернокожего мужчины. Вы просто подыгрываете мне? Смеетесь ли вы за моей спиной, когда сидите вместе в машине?

– Мы ни над чем не смеемся, – сказала Марджори, что я счел преувеличением, но промолчал.

Квинлан улыбнулся шире. Когда он хочет, то может улыбаться очень широко.

– Паранойя не лучший советчик, – заметил он, затем снова посмотрел на меня. – Но Марджори была права насчет криокапсулы, не так ли? Вы заморожены и ждете, когда появится лекарство и вас разморозят.

– Похоже на правду, – признал я, – хотя не уверен, что с этим делать. Я имею в виду, что переучиваться будет сложно. – Переучивание, переподготовка. Плохая шутка, порожденная сокращениями. А теперь я добровольно пытаюсь следовать этим путем в семейных вопросах.

– Мы никуда не торопимся, – сказал Квинлан и снова посмотрел на Марджори. – Верно? Проблема озвучена, мы работаем над ней и не спешим, не так ли?

– Мне уже намного лучше, – проговорила Марджори. – Уже оттого, что мы здесь, что говорим об этом.

Я, конечно, не мог объявить им, что ситуация скоро изменится к лучшему. Очень скоро, независимо от того, что мы делаем на консультациях. Осталось всего два резюме и Аптон «Ральф» Фэллон. Теперь я «временно замороженный» в криокапсуле.

Но я рад, что Марджори смогла высказаться и я смог услышать ее. Я не хочу терять ее, так же как не хочу, чтобы Билли сидел в тюрьме. Я боюсь бед, которые случаются с людьми в нашей ситуации, побочных негативных эффектов.

Мы в море – вот мой образ. В море, а не в криокапсуле. Мы на плоту, заблудились, и моя задача – сохранять плот целым, распределять припасы, держаться на плаву, пока не найдем берег. Это мой долг, моя позиция. Если из-за этого я стал холоден к Марджори, значит, я неправ и слишком стараюсь. Причинять ей боль не выход. Это не поможет ни мне, ни делу. Я был слишком сосредоточен, вот в чем ошибка. Я должен расслабиться, хотя все, чего я на самом деле хочу, – это быть начеку двадцать четыре часа в сутки.

В любом случае теперь мы знаем, кто тот парень. Джеймс Холстед. Всегда Джеймс, никогда – Джим. Банкир, ставший продавцом «Мерседесов». Теперь мы знаем, и нам все равно.

Это было вчера, а сегодня среда. Я только что тепло и с любовью поцеловал Марджори на прощание в офисе доктора Карни. А сейчас еду убивать Г. Р. Б.

Сегодня вес моего плаща более сбалансирован: люгер в правом кармане, два яблока – в левом. Сегодня я готов к долгому ожиданию.

Еще нет десяти утра, когда я добираюсь до дома Г. Р. Б. и занимаю позицию, усевшись на пень на опушке леса за домиком у бассейна. Дом по ту сторону лужайки кажется наглухо закрытым, словно хозяева уехали навсегда. Но, по крайней мере, позавчера женщину я видел: она шагала по лесу, стуча палкой по деревьям.

Я устраиваюсь на пне поудобнее, пытаясь найти более комфортное положение для спины, и жду. И через некоторое время ловлю себя на том, что размышляю о тех или иных моментах вчерашней сессии с Лонгусом Квинланом и о том, как вся эта история просто хлынула из Марджори. Должно быть, я совсем не тот, кем себя всегда считал, если ей пришлось так долго хранить молчание рядом со мной, если ей пришлось претворить в жизнь весь этот сценарий – роман, консультации, – прежде чем плотину прорвало.

Я вспоминаю, что сказал вчера о «переучивании», слове из времен моего увольнения, внезапно всплывшем в сознании, и мне кажется, что я серьезно это обдумываю. Я просто жил как получалось, делая все возможное, чтобы заботиться о семье, но игнорировал то влияние, которое оказывал на Марджори, и считал, что она счастлива со мной.

Переучивание. Часть пакета при увольнении с фабрики – они называли это переподготовкой. И эта переподготовка была настолько жалким и фальшивым занятием, что мне действительно следует найти какое-то другое слово для переоценки, которую я хочу провести в отношении себя. То, что они называли переподготовкой, было…

Не думаю, что так они хотели оскорбить уволенных. Скорее, пытались сохранить наше спокойствие и надежду до тех пор, пока мы не окажемся за дверью. Именно поэтому у нас были выходные пособия, и воодушевляющие собрания, и предложения о переподготовке – все это дерьмо.

Поначалу я даже питал надежды и подумывал переучиться. Я, как и все мы, читал материалы о том, что в дивном новом мире завтрашнего дня людям будет необходимо менять работу, по пути приобретая опыт, и что мужчинам старше пятидесяти труднее всего отказываться от старых навыков в обмен на новые, и я был абсолютно готов опровергнуть это конкретное обобщение: вот парень, который может адаптироваться, просто дайте мне шанс.

И они дали мне шанс, конечно же. Они предложили мне освоить ремонт кондиционеров.

Где я – в профессионально-техническом училище или в тюрьме строгого режима? Ремонт кондиционеров? Как это вообще можно назвать навыком, достойным завтрашнего дня? И какое отношение ремонт кондиционеров имеет ко всей моей трудовой биографии? Я управляю сборочными линиями – вот что я делаю.

Ладно, забудьте о специализированных бумажных процессах. Пусть будут просто сборочные линии и управление ими – вот что я делаю. Переучите меня управлять линией другого типа, лады? Я адаптируюсь. Продуктовые линейки все еще существуют, фабрики все еще производят товар. Я с радостью пройду переподготовку, если это хоть как-то связано со мной, если в этом есть хоть какой-то смысл.

Допустим, вы владелец компании, которая обслуживает кондиционеры в больших офисных зданиях, и у вас есть вакансия мастера по ремонту, и тридцать парней подают заявки (а тридцать парней подадут заявки), и у них за плечами годы опыта, а я появляюсь с сертификатом о двухмесячном обучении – и четвертью века опыта в производстве специализированной бумажной продукции. Вы меня наймете? Или вы не настолько чокнутый?

Возьмем Джеймса Холстеда, банкира, ставшего продавцом автомобилей. Разве это переподготовка? Он выглядит как банкир, а значит, он выглядит как продавец «Мерседес». Костюм у него уже есть. Он оказался на своем месте потому, что активно приветствовал переподготовку, или потому, что потерпел неудачу? Он искал утешения в объятиях Марджори потому, что успешно перешел в дивный новый мир, или потому, что его выбросили, как устаревший компьютер? Может быть, он несчастен, потому что узнал, что банк в нем не нуждался? Те сытые дни изобилия, поездки на пригородном поезде три дня в неделю – все это оказалось не его настоящей жизнью, а просто игрой, в которой ему позволили поучаствовать, причем совсем недолго.

Когда кто-то из его бывших боссов зайдет купить «Мерседес» на деньги, сэкономленные на зарплате сокращенных, узнает ли он Джеймса? Нет. Но Джеймс Холстед узнает. И не подаст вида. И улыбнется, и продаст машину.

Вот это и есть переподготовка.

Одиннадцать пятнадцать; она появляется в той же кепке, кардигане и вельветовых брюках, но в другой блузке. В прошлый раз блузка была светло-голубой, в этот – светло-зеленой. Она снова несет палку и марширует по лужайке, как комендант лагеря для военнопленных на проверке. Она проходит через калитку в электрическом заборе и решительно шагает по тропе.

Он в доме? Осмелюсь ли я попытаться? У меня в запасе как минимум полчаса, прежде чем она вернется, если судить по прошлому разу. Я не могу сидеть вечно на этом пне, как лепрекон.

Я встаю, чувствуя, как одеревенело тело, приближаюсь к калитке, вхожу и аккуратно защелкиваю ее за собой. Я подумывал прокрасться направо, вдоль забора, мимо клумб с рододендронами и птичьей купальни, туда, где провода забора крепятся к правому заднему углу дома, но теперь понимаю, что нет смысла прятаться. Что, если Г. Р. Б. все-таки увидит меня? Ну, что? Я респектабельно выглядящий мужчина в плаще, идущий по его лужайке, – вероятно, я заблудился в лесу и ищу, к кому обратиться за помощью. Он выйдет к двери, спросит, может ли помочь, и я выстрелю.

Так что я пересекаю лужайку не то чтобы смело, но непринужденно, оглядываясь по сторонам, словно проявляя обычное любопытство к чужому дому. Никто не появляется ни в дверях, ни у окна. Я сворачиваю налево, пересекаю патио и пробую одну из раздвижных дверей. Она плавно отъезжает, и я вхожу внутрь.

Центральный кондиционер работает, незаметно, но ощутимо. Если бы с ним что-то случилось, я бы не знал, как его починить.

Это столовая с видом на патио и бассейн. Пересекаю ее – и теперь я определенно нарушитель, а не невинный человек, заблудившийся в лесу.

Я быстро и тихо перемещаюсь по дому, сначала осматриваюсь внизу, потом наверху. Дом пуст. Г. Р. Б. нет здесь. В самом конце я открываю дверь из кухни в пристроенный гараж, и там нет машины.

Его нет. Где он? У него работа за прилавком, как у Эверетта Дайнса? Он продает автомобили? Как мне его найти? Как мне до него добраться?

Я возвращаюсь через кухню и, мельком взглянув в окно, вижу, что женщина возвращается, все так же уверенно пересекая лужайку и втыкая палку в землю на каждый второй шаг. Сегодня прогулка была короче. Черт.

Я не хочу, чтобы она обнаружила меня. Я не хочу убивать ее. По многим причинам, но главная в том, что Г. Р. Б. нет дома, и если я прикончу только жену, то он поднимет шум. Тут же его окружат полицейские, и я никогда до него не доберусь. Что, если я убью ее и буду ждать Г. Р. Б. – а он не вернется? Что, если он на собеседовании с ночевкой и не приедет до завтрашнего вечера?

Я не могу оставаться здесь в ожидании. Я не могу убить эту женщину, поэтому не могу и показаться ей.

Она пользуется дверью патио, по крайней мере, раньше так делала. Той самой дверью, через которую я только что вошел. Когда она окажется в доме, куда направится?

Наверное, либо на кухню, либо в ванную на первом этаже, а значит, пройдет через столовую, маленькую гостиную и коридор, но не через большую гостиную, выходящую на фасад дома. Так что я перемещаюсь туда и приседаю за диваном, который стоит посередине. Он смотрит на камин, а спинка обращена к большому эркерному окну, выходящему на передний двор и подъездную дорожку, которая уходит вниз, к невидимой главной дороге. Здесь, за диваном, в восьми футах от окна, я полностью открыт для любого, кто окажется перед домом, но кому бы там быть?

Я слышу, как она входит, дверь плавно открывается, а затем закрывается. Я слышу последний щелк, когда она ставит палку и та ударяется о полированный деревянный пол.

Я сижу на корточках за диваном. Правая рука сжимает люгер в кармане плаща. Я стараюсь держать палец подальше от спускового крючка, опасаясь, что непроизвольно выстрелю, вероятно, раню себя и, конечно, спугну ее. И наверняка испорчу все, что сделал до сих пор.

Я слышу приглушенное тук-тук туфель, когда она пересекает столовую. Она идет сюда или в другую сторону?

В другую. Через маленькую гостиную, в коридор и в ванную. Да, бодрая прогулка по лесу действительно воздействует на мочевой пузырь. Именно поэтому она вернулась так скоро. И она закрывает дверь в ванную, как научила мать, хотя в доме одна.

Я поднимаюсь из-за дивана и убираю правую руку из кармана, подальше от люгера. Пальцы одеревенели, словно пораженные артритом. Я торопливо пересекаю гостиную и столовую, как можно тише отодвигаю дверь, выхожу и закрываю ее. Я бегу трусцой по лужайке, желая оказаться как можно дальше от дома, прежде чем она закончит дела в уборной, потому что дальше наверняка пойдет на кухню, а из окон над раковиной откроется вид на лес.

Калитка. Я открываю ее, прохожу, закрываю за собой. Не оглядываясь, решительно шагаю по тропе, почти так же целеустремленно, как и жена Г. Р. Б.

На обратном пути я съедаю оба яблока.

Примерно за три мили до поворота на Скэнтик-Ривер-роуд, все еще в Коннектикуте, есть заправка с уличным таксофоном на стойке. Вот где я останавливаюсь, чтобы позвонить, радуясь, что у этого телефона та же АТС, что и у Г. Р. Б. Местные звонки не так заметны.

Я звоню в дом Г. Р. Б., потому что прошлой ночью меня осенило. Так много браков рушится среди «сокращенных»; не только мой и Марджори. Что, если Г. Р. Б. и его жена разошлись? Что, если все то время, пока я сижу на корточках в лесу, поджидая его, он живет где-то еще?

Или устроился на одну из тех работ, где убиваешь время, скажем, помощником менеджера в местном супермаркете. Тогда в течение дня он дома не появится. По какой-то причине он отсутствовал, когда я наблюдал за участком. Пора прояснить ситуацию.

Без двадцати десять. Его жена еще не ушла на прогулку. Я набираю номер из резюме Г. Р. Б., и она отвечает на втором гудке: «Дом Блэкстоунов». Она звучит деловито, но безлично, словно начальник службы персонала, а не домохозяйка.

Я говорю:

– Гарретта Блэкстоуна, пожалуйста.

– Его сейчас нет, могу я узнать, кто звонит?

– Старый друг со времен работы на бумажной фабрике, – говорю я. – Могу ли я как-то с ним связаться?

– Ну, он сейчас на работе, – говорит она немного неуверенно.

– Могу я позвонить туда? – Мне нужно знать, где этот человек, черт возьми.

– Я не уверена, – говорит она, не желая обижать старого друга своего мужа, но что-то ее смущает. – Он только устроился и, возможно, не хочет, чтобы ему звонили со стороны прямо сейчас.

– Так ему там нравится?

– Это замечательная должность, – говорит она, и вдруг сдержанность в ее голосе исчезает. – Это именно то, что он хотел!

«Аркадия»! Сукиному сыну досталась моя работа! Я убью его сегодня, я убью его через час! Сжимая трубку так, что руку сводит судорогой, но не в силах расслабиться, я спрашиваю:

– Да что вы? Снова на бумажной фабрике?

– Да! «Уиллис и Кендалл», вы знаете их?

Кажется, фунтов пятьсот падают с плеч. Я могу танцевать.

– Этикетки для консервных банок!

– Верно! Вы тоже там работаете?

– О, это прекрасно, – говорю я и действительно так думаю. – Это замечательно. Миссис… миссис Блэкстоун, пожалуйста, передайте мужу мои самые сердечные поздравления. Скажите, что я безумно рад за него. О, скажите ему, что я просто в восторге.

– Но как вас…

Я вешаю трубку и лечу к «Вояджеру». Я не мог бы быть счастливее, если бы у меня самого была работа. Это правда… ну, почти правда. Но Г. Р. Б. на работе, при деле, на своем месте!

Черт возьми, мне не нужно его убивать.

О, это прекрасно. Великолепно. Заведя «Вояджер», я разворачиваюсь и улыбаюсь во весь рот.

Пока за окном проносятся мили, пока я приближаюсь к дому, тяжесть медленно возвращается.

Осталось двое.

Субботнее утро. Я в кабинете, только что достал из картотеки последнее резюме и уже тянусь к дорожному атласу, как вдруг в дверь стучит Марджори. Я кладу атлас поверх резюме и говорю: «Да?»

Она открывает дверь. Выглядит встревоженной и немного смущенной.

– Бёрк, здесь полицейский. Он хочет поговорить с тобой. Это детектив.

Ужас сжимает горло. Меня поймали, и все напрасно. А я был так близок. Вставая и пытаясь подобрать реакцию, которую могу разделить с Марджори, я спрашиваю:

– Билли? Это что-то связанное с Билли?

– Я так не думаю, – говорит она. – Я не знаю, в чем дело, Бёрк. Он в гостиной.

– Хорошо.

Я выхожу в коридор. «Вояджер» находится ближе, чем гостиная. Но в этом нет смысла. Я иду по коридору, а Марджори возвращается к своим делам.

Он в гостиной. Стройный молодой парень в сером костюме улыбается, разглядывая репродукцию в рамке, висящую над диваном. Это морской пейзаж Уинслоу Хомера, вычурный, и я не знаю, зачем мы его повесили. Несколько лет назад Марджори увидела его в багетной мастерской и с некоторым смущением купила. «Он мне просто нравится, – сказала она тогда. – Я не очень люблю репродукции, но настоящего Уинслоу Хомера у нас никогда не будет. Это нормально, Бёрк?»

Конечно, я сказал ей, что все в порядке, вбил гвоздь в стену и повесил репродукцию. Теперь она напоминает мне о том, что другие люди – сплошная загадка, как бы хорошо мы их ни знали. Я никогда не пойму, почему именно эта картина нашла отклик у Марджори, но это нормально; в этом и заключается урок. Поверхность репродукции плоская, мазков нет, но ее сюжет – бушующее море над необъятными, непознаваемыми глубинами. Вот чем мы все являемся друг для друга – плоскими поверхностями, взглянув на которые можно различить некоторое волнение, но не постигнуть глубину. Неважно, что я никогда не узнаю Марджори глубоко; я знаю ее достаточно, чтобы любить, и этого довольно.

А хотел бы я, чтобы она знала мои глубины?

Детектив поворачивается, почувствовав мое присутствие, улыбается и кивает в сторону картины.

– Я вырос на лодках, – говорит он. – Мой отец отличный моряк. Мистер Девор?

– Да.

Мы пожимаем друг другу руки, и он говорит:

– Детектив Бёртон, отдел уголовных расследований штата. Надеюсь, я не помешал?

– Нисколько. Садитесь.

Он опускается на диван и поворачивается, чтобы снова взглянуть на Хомера, а я сажусь в кресло напротив, скрывающий тревогу, однако слегка успокоенный его дружелюбием.

Наконец он отворачивается от картины.

– Вы моряк, мистер Девор?

– Нет, – с сожалением говорю я. Хотел бы я сказать «да», чтобы у нас было что-то общее. – Моей жене понравилась эта картина.

– Я вырос на проливе Лонг-Айленд, – говорит он, достает блокнот из внутреннего кармана пиджака и, усмехаясь, добавляет: – И иногда в нем. – Открыв блокнот, он изучает написанное, затем серьезно смотрит на меня и спрашивает: – Вы знаете Герберта Эверли?

Он охотится за мной! Как я мог подумать, что мне это сойдет с рук? Но что мне делать, кроме как притворяться невинным, неосведомленным и непричастным?

– Эверли? – переспрашиваю я. – Кажется, нет.

– А как насчет кого-нибудь по имени Кейн Аш?

– Кейн Аш. Нет, не припомню.

– Вы долгое время работали на «Халсион Миллс», не так ли?

– Они тоже там работали?

– Нет-нет, – усмехается он. – Но они работали на других бумажных фабриках.

Я развожу руками.

– Простите, я не понимаю, чего вы хотите.

– Мы и сами не понимаем, мистер Девор, если честно, – говорит он с бесхитростной улыбкой. Могу я ему доверять? Он все еще держит блокнот. – На днях мы получили очень странный звонок от сотрудника отдела кадров бумажной компании под названием «Уиллис и Кендалл».

– Я подавал туда заявление о приеме на работу несколько недель назад.

– Верно, – говорит он. – И вы были одним из тех, кого они собеседовали.

– Мне не перезвонили, так что, думаю, я не получил должность.

– Они вызвали четверых на второе собеседование, – говорит Бёртон, – и оказалось, что двое из них были недавно убиты. Оба застрелены.

– Боже правый!

– Это Эверли и Аш. – Бёртон постукивает по блокноту. – А еще… баллистическая экспертиза показывает, что застрелены они из одного и того же оружия.

– Это был кто-то с их работы? – спрашиваю я.

– Насколько мы можем судить, они не знали друг друга, – говорит Бёртон. – Мы не нашли никакой связи между ними, кроме того, что оба подавали заявление на одну и ту же должность.

– Вы хотите сказать, что, по-вашему, кто-то придет и застрелит меня?

– Вероятно, это совпадение, – говорит Бёртон, – что двое убитых были вызваны на одно и то же место работы. Несколько человек подавали резюме, и все остальные в полном порядке, как и вы. «Уиллис и Кендалл» уже наняли кого-то…

– Я так и думал.

Он сочувственно ухмыляется и говорит:

– Жаль, что приходится сообщать плохие новости.

– Ничего, к этому привыкаешь, – откликаюсь я.

– Бывает тяжело, я знаю, – говорит он. – Моего брата уволили из «Электрик Боут», а его жену неделей позже выгнали из страховой компании. Они сходят с ума.

– Еще бы.

– Мы думаем, – говорит Бёртон, – что Эверли и Аш, должно быть, где-то когда-то встречались. Может, на отраслевой конференции или в агентстве по трудоустройству, кто знает. Они встретили друг друга, а потом кого-то еще, и что-то пошло не так. Так что связь с «Уиллис и Кендалл» – просто совпадение.

– А тот человек, которого компания наняла, – говорю я. – С ним все в порядке?

– С ним все хорошо. Никаких угроз в его адрес, никаких таинственных незнакомцев, шныряющих поблизости.

– Значит, компания ни при чем.

– Верно. Если есть связь, то она где-то в прошлом. Вот почему мы опрашиваем всех, кто хоть как-то связан с жертвами.

– Моя связь не такая уж и значительная, – говорю я. – Мы все подавали заявление на одну и ту же работу.

– Но именно звонок от работодателя заставил нас начать расследование, – замечает он. – Мы не знаем, что ищем, поэтому должны рыть везде где только можно. Например, если бы мы узнали о каком-нибудь мероприятии, где собирались такие люди, как вы… Например, о какой-нибудь отраслевой ярмарке…

– Я управлял производственной линией, – напоминаю я. – Я почти никогда не ходил на конференции продажников и тому подобное.

– Вы не возражаете, если я покажу вам пару фотографий? Может, что-то вспомните? Может, вы встречали кого-то из этих людей где-нибудь?

– Это же не… посмертные фото, верно? – прерываю я.

Он смеется:

– Мы бы так с вами не поступили, мистер Девор. Это самые обычные фотографии. Хорошо?

– Конечно, – говорю я.

У него в блокноте лежат фотографии, он вытряхивает их и протягивает мне.

Вот они, мои первое и четвертое резюме, с целыми лицами – я еще не выпустил в них пули. Я смотрю на снимки и чувствую, как меня охватывает великая печаль, от которой подступают слезы. Мне так жаль этих двоих. Они кажутся порядочными парнями. Я качаю головой и, глядя на Бёртона, замечаю за его головой бурное море Уинслоу Хомера.

– Они выглядят как хорошие парни, – говорю я. – Извините, я что-то совсем раскис. Они выглядят такими обычными.

– Конечно, – откликается он. – Я понимаю, что вы отождествляете себя с ними. Такие вещи не должны случаться с людьми вроде нас. Но, к сожалению, случаются.

Возвращая фотографии, я говорю:

– Я действительно не думаю, что когда-либо встречал их. Никого из них.

– Хорошо, – кивает он и убирает фотографии в блокнот, а блокнот – во внутренний карман пиджака.

И это все? Все? Я все еще свободен и не под подозрением?

– Жаль, что ничем не помог, – замечаю я.

– О, вы очень помогли. – Он встает, и я тоже. – Мы не любим совпадения, но иногда они случаются. Если бы они никогда не случались, то и слова бы такого не существовало.

– Полагаю, это правда, – говорю я.

Из бокового кармана брюк он достает бумажник, а из бумажника – визитку, которую протягивает мне.

– Если вы вспомните что-нибудь или если в ближайшие недели произойдет что-то странное, позвоните мне, хорошо?

С кривой улыбкой я спрашиваю:

– Странное? Вроде того, что меня застрелят?

– Что бы это ни было, – вздыхает он, – двух, кажется, достаточно. Я действительно сомневаюсь, что будет третий. Думаю, вы в безопасности, мистер Девор.

– Это хорошая новость, – говорю я.

Я снова в кабинете. Бёртон ушел. Я объяснил Марджори причину его визита и общался с ней на тему этих двух убийств дольше, чем хотел бы, но чувствовал, что не должен уходить от разговора. И теперь я снова в кабинете, и меня трясет от осознания того, насколько я был близок к провалу.

Двое погибших; их связь с поиском работы напоминает стечение обстоятельств, это правда. Когда трупа два, сходства между ними не обязательно закономерность. И довольно скоро полиция придет к выводу, что лишь совпадением можно объяснить природу этих двух убийств.

Но не трех.

Если бы я нашел Гарретта Блэкстоуна… Если бы ему не дали ту работу с этикетками для консервных банок… Если бы я застрелил его на этой неделе, когда караулил у дома, детектив Бёртон и другие копы имели бы троих управленцев с бумажных фабрик, которые искали работу и были застрелены в одном штате из одного и того же оружия. Это уже не было бы совпадением. Они начали бы размышлять о возможных мотивах и не успокоились, пока не нашли бы меня.

То же самое оружие. Я был невероятно глуп и невероятно удачлив. Мне никогда не приходило в голову, что они уделят внимание тому, из какого пистолета совершены выстрелы, и так свяжут убийства. (Если бы сотрудник отдела кадров «Уиллис и Кендалл» не встрял, они вполне могли бы и не догадаться.)

Но я не знаю, почему об этом не подумал. А ведь я видел так много полицейских сериалов и фильмов, где говорилось о баллистике и нахождении оружия, из которого была выпущена конкретная пуля. Я лишь рассудил, что из этого пистолета никто не стрелял более пятидесяти лет, его никогда не использовали на территории Америки и нет никаких записей о его существовании.

Но даже такое оружие, оказывается, может оставлять след.

У полицейских могло бы быть четыре жертвы, застреленных из люгера, если бы не то обстоятельство, что убийство в Массачусетсе уже раскрыто, так что никто не станет сравнивать ту пулю с пулями в Коннектикуте. И, конечно, я не использовал пистолет в случае с Эвереттом Дайнсом.

И я не смогу использовать его и с последним резюме.

Что мне делать? Я больше не могу брать с собой люгер. У меня нет другого оружия, и я понятия не имею, как его достать, не оставив следов. У преступников, конечно, есть способы это сделать, но я не из их мира, а если попытаюсь туда проникнуть, то меня ждут крупные неприятности. Это я знаю точно.

Огнестрельное оружие – это так чисто, так безлично. Оно отделяет тебя от события.

Могу ли я заколоть кого-нибудь? Задушить? Я даже не представляю, что способен на такое.

И я не решусь использовать машину. Подстроить ДТП сложно, да и не получится избежать подозрений, попав во вторую аварию такого рода. Но, главное, я знаю, что не смогу пойти на это снова. Одного раза было достаточно. Более чем достаточно.

И, уж конечно, я не рискну подойти к совершенно незнакомому человеку со стаканом в руке и сказать: «Вот, выпей».

Что же мне делать? Я зашел так далеко и не могу остановиться. Те смерти не должны оказаться напрасными. Мне дан предостерегающий сигнал, и я к нему прислушаюсь. Осталось одно резюме, а затем Фэллон, и все закончится. Так или иначе, я это сделаю, потому что обязан.

Но не сегодня. Мне нужно днем отвезти Марджори на работу в «Нью-Вэрайети» и забрать вечером. Теперь, когда мы снова разговариваем друг с другом, было бы чересчур сложно изменить воскресный распорядок, исчезнув на весь день; это непременно всплывет на сессии у Лонгуса Квинлана во вторник, и что я тогда скажу?

Понедельник. После того как я отвезу Марджори к доктору Карни, я поеду в штат Нью-Йорк и изучу последнее резюме, посмотрю, как обстоят дела. Понедельник, девятое июня; я ставлю галочку на дате в настольном календаре. Не чтобы напомнить себе – мне уж точно не понадобится напоминание, – а чтобы выразить решимость довести дело до конца.

Мне нужно что-то придумать.

«Я сам и нынешняя жена». Много подводных течений скрывается под словом «нынешняя». Бывший морпех с твердым характером. Интересно, скольких жен он извел.

Этот простодушный сукин сын был более верен работодателю, чем любой женщине. Вышел из морской пехоты – и прямиком в «Оук Крест», и оставался там, пока не вышвырнули. Насколько он был близок к пенсии – полтора года?

Гаук Кертис Эксман; Боже мой, это мой второй Г. К. Э. Я начал с Г. К. Э. и, за исключением Фэллона, заканчиваю Г. К. Э. Круг замкнулся.

Сэйбл-Джетти находится к югу от Кингстона, где я столкнулся с пикапом. Он расположен прямо на реке Гудзон – старый городок с домами из дерева и кирпича, взбегающий по крутому берегу и, вероятно, уже двести лет не имеющий никакого экономического оправдания своему существованию. В подобных местах состоятельные граждане покупают «колоритные» дома, а колоритными они стали потому, что местные слишком бедны, чтобы идти в ногу с тенденциями. Это тот тип городков, который используют кинокомпании, когда снимают фильм о двадцатых или тридцатых годах. Теперь, когда горожане теряют работу, возможно, здешние улочки так и останутся колоритными.

Сэйбл-Джетти раскинулся вверх по склону от маленькой бухточки на западном берегу Гудзона, где холмистый мыс вдается в реку и образует спокойную заводь к югу, ниже по течению. Когда-то давно индейцы там спускали на воду каноэ, и там же высаживались первые европейские исследователи, потому что течение не мешало. Возникло поселение, затем была налажена паромная переправа, и городок какое-то время процветал, но все это в конечном счете исчезло. Сегодня старое здание переправы превратилось в окружной исторический музей, причал давно разрушился, а кирпичные или деревянные дома, взбирающиеся по крутому западному берегу от кромки воды, все больше похожи на жанровые картины и все меньше – на жилища реальных людей.

Ривер-роуд тянется от площади перед причалом на север, сразу покидая город, огибая длинный пологий холм. Она идет не вдоль воды, а вверх по склону, на котором стоят дома посолиднее, изначально принадлежавшие врачам, олдерменам и владельцам скобяных лавок, – оттуда хороший вид на реку. Менее солидные дома – иногда и вовсе лачуги – теснятся между дорогой и водой; когда-то здесь селился рабочий класс, здесь же ловил рыбу, чтобы обеспечить прибавку к скудным доходам.

Дом 27 стоит наверху. Большое кирпичное здание с широким изогнутым крыльцом, протянувшимся вдоль фасада, с толстыми деревянными колоннами, выкрашенными в кремово-желтый цвет. Должно быть, когда-то вокруг дома и вдоль дороги росли кусты, но теперь вместо них – длинная узкая лента газона, стекающая по гладкому и пологому склону от передней стены дома до низкого белого частокола – пластикового, а не деревянного, – который отмечает край дороги. Этот газон обрамлен черными асфальтовыми подъездными дорожками: левая принадлежит дому 27, а правая – соседнему. Новые маленькие дома прижимаются к двадцать седьмому с обеих сторон. Участок Г. К. Э., должно быть, был более просторным, пока боковые клочки земли не были распроданы в пятидесятых.

Понедельник, одиннадцать тридцать. Я приехал сюда прямо после того, как высадил Марджори у доктора Карни. Пересек Гудзон по тому же мосту, по которому возвращался от Эверетта Дайнса. Я проезжаю мимо Ривер-роуд, 27 в южном направлении, дом оказывается справа от меня. Рыжеволосая женщина в потрепанном свитере цвета хаки и синих джинсах сидит на газонокосилке, неспешно подстригая участок. Отдельный гараж в верхней части подъездной дорожки закрыт, снаружи нет припаркованных машин. Большой серебристый почтовый ящик с адресом, нанесенным строгим черным шрифтом, стоит на побеленной деревянной стойке между краем частокола и концом подъездной дороги. Его флажок поднят; идеальное время для стрельбы, если бы я мог использовать оружие.

Я даже не взял с собой люгер, какой в этом смысл?

Я еду дальше, в город, где половина пыльных магазинчиков вокруг площади вечно сдается в аренду. Паркуюсь перед одной из пустующих лавок, чтобы изучить дорожный атлас, и выводы неутешительные. Ривер-роуд выходит из города и идет на север вокруг холма, а с другой стороны поворачивает на запад и упирается в трассу № 9, главную государственную дорогу с севера на юг на этой стороне реки. Трасса № 9 следует на юг, минуя центр Сэйбл-Джетти, но нигде в город так и не поворачивает. Других дорог ни вокруг холма, ни на нем нет, и он похож на тыкву, растущую на берегу реки. Частная дорога, перекрытая электрическими воротами, ведет от городского конца Ривер-роуд к особняку, венчающему холм; когда-то давно это было владение лесопромышленника или железнодорожного магната, теперь это неприступный буддийский ретрит.

Я не могу подобраться к дому Г. К. Э. с тыла. Сама Ривер-роуд представляет собой длинную дугу, на которой всегда видны несколько участков и нет общественных парковок. Я не заметил ни пустующих домов, ни знаков «Продается» возле владений Г. К. Э. Небольшие строения возле реки выглядят летними домиками для современных синих воротничков, но сейчас июнь, и сезон начался. Несколько лодок покачиваются у шатких деревянных причалов вдоль берега. Любой из этих домов или все они могут быть заняты, пусть сегодня и понедельник.

Г. К. Э., бывшего морпеха, оказывается достать труднее, чем предыдущих конкурентов.

Дорожный атлас не может помочь. Я убираю его, завожу «Вояджер» и объезжаю площадь, чтобы снова направиться на север по Ривер-роуд.

Дом Г. К. Э. теперь слева от меня. Женщина на газонокосилке кружит по меньшему радиусу, ее работа почти закончена. Дверь гаража открыта, внутри пусто.

Черт! Он уехал! Пока я был в городе, он вышел и уехал… куда угодно. Насколько мне известно, он мог проехать прямо мимо меня, пока я хмуро изучал дорожный атлас.

Я не знаю, как он выглядит. Я не знаю, как выглядит машина.

Я еду до Т-образного перекрестка с трассой № 9, где к югу находится закусочная, а к северу – большой крытый торговый центр. Время уже близится к ланчу, так что я заезжаю в закусочную. Пока я, как обычно, заказываю сэндвич и ем, то задаюсь вопросом, не работает ли он, случайно, здесь? Гаук Кертис Эксман. Г. К. Э. Сюда ли он поехал из дома? Его машина стоит где-то снаружи, может быть, рядом с моей? Среди сотрудников у стойки только женщины, но, наверное, он на кухне? Он повар?

Или он просто вышел за газетой и уже вернулся домой?

После ланча я возвращаюсь по Ривер-роуд. Флажок на почтовом ящике опущен, значит, почту доставили. Дверь гаража все еще открыта, внутри по-прежнему пусто. Женщина и газонокосилка исчезли. Кажется, газонокосилки нет в гараже, так что, вероятно, она в сарае за домом.

Я еду в город, миную его и через несколько миль к югу останавливаюсь на смотровой площадке с видом на реку. Сижу и пытаюсь придумать, как добраться до Г. К. Э. Как найти его, а затем убить, не используя оружие.

Но сначала найти. Опознать, чтобы устроить слежку, а затем не упустить шанс.

Как долго он будет отсутствовать? Он где-то работает, чтобы убить время? У него есть настоящая работа, работа на бумажной фабрике, которая вычеркивает его из списка? Может мне так повезти дважды?

Но какая настоящая работа заставила бы его покинуть дом между 11:30 и 12:00?

Когда часы в «Вояджере» показывают полвторого, я уезжаю со смотровой площадки, на которую едва взглянул. Возвращаюсь через Сэйбл-Джетти и следую вверх по Ривер-роуд; в доме Г. К. Э. ничего не изменилось. Гараж открыт и пуст. Его нет дома.

Сегодня я больше ничего не могу сделать. Я чувствую тревогу, смешанную с нетерпением. План так близок к завершению, но я знаю, что больше ничего нельзя предпринять. Не сегодня. Я не хочу быть небрежным или слишком спешить. Я не хочу устраивать очередной бардак, как пару раз уже было, и, уж конечно, не хочу, чтобы на этой стадии меня сцапали копы.

Достигнув трассы № 9, я поворачиваю на север, проезжаю мимо большого торгового центра, направляюсь дальше к мосту и еду домой.

Я снова пересекаю мост – высоко над рекой Гудзон, под ярким солнцем. Передо мной простираются города и леса, фабрики и бывшие особняки вдоль берегов, а впереди – шумный, но замызганный Кингстон. Утро среды, мой второй визит ко второму Г. К. Э.

Вчера на сессии у психолога на какое-то время воцарилась неловкая тишина. Казалось, нам всем нечего было сказать, словно мы уже достигли цели консультаций, но затем Квинлан проговорил, обращаясь ко мне:

– Когда вас уволили с фабрики, это не стало такой уж неожиданностью, не так ли?

– Да, отчасти, – согласился я. – Ходили слухи, трясло всю отрасль. Но я не представлял, что это случится так скоро, и сомневался, что это коснется и меня. Я всегда был хорош в своей сфере, поверьте мне…

– Уверен, что это так, – сказал он с легкой улыбкой и ободряющим кивком.

– Я не знал, что они переведут все производство в Канаду, – продолжил я. – Мы обучали канадцев, и теперь они обходятся конторе дешевле, чем мы.

– Что вы почувствовали, когда это случилось? – спросил он.

– Что я почувствовал?

– Я имею в виду, вы разозлились? Испугались? Ожесточились? Испытали облегчение?

– Все, кроме последнего, пожалуй, – рассмеялся я.

– Почему?

Я посмотрел на него.

– Что – почему?

– Почему вы почувствовали злость, или страх, или ожесточение?

Я не мог поверить, что мы опускаемся до детсадовского уровня.

– Потому что я потерял работу. Совершенно естественно…

– Почему?

Он начинал меня раздражать. Он начинал походить на тех мотиваторов, которых натравили на нас на фабрике в последние месяцы перед увольнением.

– А что я должен был чувствовать, теряя работу?

– От вас не требуется испытывать что-то определенное, – сказал он. – Нет тех эмоций, которые можно было бы назвать естественными в этой ситуации. Вот вы почувствовали злость, страх, горечь и, вероятно, растерянность и до сих пор их испытываете. Так что мне интересно, почему вы восприняли это именно так?

– Все восприняли это так!

– О, не думаю, – сказал он и откинулся на спинку стула, подальше от стола и от меня. – Вы помните коллег? Тех, кого уволили одновременно с вами? Они все чувствовали то же, что и вы?

– Все были подавлены, – сказал я. – Некоторые просто делали хорошую мину при плохой игре, и только.

– Вы хотите сказать, что некоторые смотрели на ситуацию более позитивно, – предположил он. – Видели возможность…

– Мистер Квинлан, – перебил я, – последние пять месяцев они присылали специалистов, людей, которые учили нас писать резюме, одеваться для собеседования и все такое. Людей, которые консультировали нас по поводу финансов, тогда как мы уже лишились средств. Людей, которые воодушевляли нас, скандировали лозунги, проводили напутственные беседы и раздавали приятные бонусы. Вы говорите почти как они.

Он рассмеялся и сказал:

– Полагаю, да. Потому что у меня схожий посыл.

– Дерьмо ваш посыл, – сказал я ему.

Я не говорил этого ни одному из мотиваторов на фабрике. Тогда я был вежлив, восприимчив и послушен, как и положено. Но я не считал, что снова должен проходить через все это, поэтому прямо высказал Квинлану свое мнение, чтобы раз и навсегда избавиться от этой ерунды в духе Поллианны[4]. Все, что ни делается, не делается к лучшему.

Марджори с удивлением посмотрела на меня: я заявил Квинлану, что он несет чушь, а ведь до сих пор мы вели себя мягко и вежливо. Но Квинлану было все равно. Я уверен, он и не такое слышал в своем кабинете. Он усмехнулся мне, покачал головой и сказал:

– Мистер Девор, то, что вы принимаете за посыл, – дерьмо, я с этим согласен. Но это не то, что я пытаюсь донести. И не то, о чем говорили те люди на фабрике. Настоящий посыл таков: «Работа – это не вы».

Я посмотрел на него. Ну и что это должно значить?

Он увидел, что я все еще не воспринял то, что он пытается до меня донести, и добавил:

– Многие люди, мистер Девор, отождествляют себя с работой, словно человек и работа – одно и то же. Когда они теряют работу, то теряют чувство себя, чувство собственной значимости, ценности как личности. Думают, что теперь они – ничто.

– Это не про меня, – отмахнулся я. – Я так не считаю.

– Но вы ощущали подавленность и злость, – напомнил он. – Разве вы не чувствовали, что у вас отняли часть вашего «я»?

– Они отняли мою жизнь, а не мое «я», – сказал я ему. – Из-за них я не могу платить ипотеку, заботиться о детях, хорошо проводить время с женой. Работа – это работа. Это не часть моего «я», но она необходима. И я скажу вам, мистер Квинлан, что в те последние пять месяцев все на фабрике считали, что мы – лучшие друзья, трудившиеся вместе и смело полагавшиеся друг на друга, и останемся ими до самого конца. Но наступил конец, и мы превратились во врагов – конкурентов, и все это приняли. Вот о чем мы не говорили. И консультанты тоже. И вообще никто. Что племя распалось. Это больше не племя. Мы больше не будем прикрывать спины коллег.

Он снова наклонился вперед, внимательно наблюдая за мной.

– Враги, мистер Девор? Они стали вашими врагами?

– Мы все стали врагами друг другу. И мы все это знали. Это было видно по лицам. Люди, которые всегда обедали вместе, бросили это делать. Когда кто-то спрашивал: «У тебя есть варианты?» – ты говорил «нет», даже если это была ложь. Да, мы начали лгать. Дружба прекратилась. Связи оборвались.

– Вы больше не могли доверять друг другу.

– Мы перестали быть командой, превратились в соперников. Все изменилось.

Квинлан кивнул. Он больше не улыбался.

– Каждый сам за себя, – сказал он.

– Именно так. До того как тебя «вычистят», ты можешь притворяться, что окружен друзьями. Вот в чем был посыл, который пытались внушить нам мотиваторы, – что мы все еще вместе. Что мы – команда и каждый из нас – часть ее. Но после того как тебя «вычистили», ты больше не станешь верить в эту сказку. Каждый действительно сам за себя. Крупные шишки это знают. Акционеры это знают. А теперь и мы знаем.

– И что это значит для вас, мистер Девор?

– Это значит, что мне не на кого рассчитывать, кроме как на себя.

Повернувшись к Марджори, я сказал:

– Вот почему я отстранился и был сосредоточен на другом. Потому что у меня есть только я, и я веду борьбу за свою жизнь. Мне жаль, что из-за этого я охладел к тебе, я бы хотел… ну. Ты понимаешь, чего я хочу.

– Ты не один, Бёрк, – сказала Марджори. – У тебя есть я, и ты это знаешь.

Я покачал головой, но мне удалось улыбнуться.

– У тебя есть для меня работа?

Она, конечно, восприняла это как насмешку и обиделась, но я вовсе не хотел над ней смеяться. Я лишь ясно смотрел на вещи. Сентиментальность, как на открытках «Холлмарк», – сейчас недоступная роскошь. В данный момент, в этом состоянии, в этой ситуации, мы должны видеть ясно, другого выбора нет.

Я снова повернулся к Квинлану.

– Нет ничего, кроме меня и конкурентов. И я должен победить. Я должен. Чего бы это ни стоило.

Но мы подобрались слишком близко к новой реальности и моему личному способу справляться с конкуренцией. Я выстроил логическую цепочку, обосновал ее и действовал в соответствии с ней, но не хотел, чтобы кто-либо другой вдавался в те же рассуждения, особенно близкий. Уж точно не эти двое, не Марджори или Квинлан. Поэтому я добавил:

– Побеждает сильнейший, и все, что мне остается, – надеяться, что сильнейший – это я.

На этом сессия закончилась. Квинлан, верно, позволил ей затянуться на лишние пять минут. И когда мы уходили, мне показалось, что он очень пристально смотрел на меня, пытаясь что-то понять.

Лучше тебе не понимать, мистер К.

Съезжаю с моста. Кингстон. Я поворачиваю на юг, к Сэйбл-Джетти.

Сегодня жена Г. К. Э. не стрижет газон. Дверь гаража закрыта, и никого не видно. Значит, он дома, и, вероятно, она тоже.

Как мне добраться до этого человека? Нельзя попасть на участок незамеченным, просто невозможно. Словно он, Г. К. Э., все еще морпех и выбрал позицию, используя преимущество местности: склон, ведущий к дому, – линия огня, а других подступов нет.

Я объезжаю окрестности, и, когда приближаюсь к дому в одиннадцать пятьдесят, дверь гаража открыта, гараж пуст. Он снова уехал, и я снова его прозевал.

Это никуда не годится. Я так ничего и не добился. Я уезжаю на юг, обратно к смотровой площадке, и сижу там в раздумьях, невидяще уставившись на реку, что безостановочно движется мимо, словно бесконечный строй усталых солдат под тяжелыми ранцами, сине-серых солдат в сине-серой форме, согнувшихся под сине-серыми ранцами, марширующих плечом к плечу вниз по течению.

Резюме. Могу ли я его использовать? Я разместил объявление в The Paperman, получил отклики, провел отбор, узнал адреса, но на этом все. Есть ли способ использовать само объявление, сам факт его существования? Если я не могу добраться до Г. К. Э., когда он дома, или найти его, или проследить за ним, могу ли я заманить его куда-нибудь?

Я начинаю понимать, как это можно сделать. Нужно вернуться домой, в кабинет, обдумать эту затею.

Но сначала стоит выбрать ресторан.

Это очень опасное письмо. Впервые я оставляю след – помимо пуль от люгера, имею в виду, – и впервые делаю нечто, что может спугнуть мое «резюме».

Номер телефона – вот в чем проблема. Хотя контакт с потенциальными сотрудниками часто осуществляется посредством подобных писем, на бланке всегда указан номер, и почти всегда работодатель просит позвонить. Объяснение, что неудачно нанятый сотрудник все еще на фабрике и звонок может создать проблемы в коллективе, должно, я надеюсь, развеять подозрения Г. К. Э. Однако вдруг он заметит, что на бланке нет номера телефона?

Я думал указать фальшивый номер. Но что, если Г. К. Э. проигнорирует просьбу и позвонит? Это маловероятно, поскольку соискатели слушаются потенциальных работодателей, но что, если он не из таких? У него не получится связаться с «Б. Д. Промышленная бумага». И, что бы ни произошло, я могу быть уверен: его следующим звонком будет звонок в полицию.

Они, вероятно, заподозрят какую-то мошенническую схему, отследят письмо до моего почтового ящика, и почтальонша наверняка даст мое описание. Она видела меня несколько раз, так что, вероятно, не поскупится на подробности.

Кроме того, бланк приведет их в Коннектикут. Сколько времени пройдет, прежде чем они свяжутся с детективом Бёртоном, который расследует убийства двух безработных менеджеров среднего звена с бумажных фабрик? Если подумать, какова вероятность, что Г. К. Э. подавал заявление в «Уиллис и Кендалл» на ту должность, с этикетками для банок? Что означало бы, что детектив Бёртон уже опрашивал его.

Но номер телефона – единственная проблема. Назначенная мной встреча не является чем-то из ряда вон и не должна вызывать подозрений. Директора по персоналу действительно иногда выезжают на места, чтобы встретиться с несколькими соискателями в одном районе, и одна из встреч каждый день будет происходить во время обеда, иначе обед – пустая трата времени.

Я дал директору по персоналу имя, которое намекает на ее молодость, и надеюсь, что перспектива хорошего обеда (у «Коуч Хаус» первоклассная репутация) с привлекательной молодой женщиной (он, разумеется, решит, что она привлекательна) и обещание престижной работы застят ему глаза, и он не станет вчитываться. И не подумает о звонках.

Все же это пугает. На данном этапе многое может пойти не так. Например, я велел Г. К. Э. подписать письмо и отослать обратно. Так его не найдут среди вещей убитого. Но что, если Г. К. Э. сделает копию? Вдруг он такой дотошный? (Я успокаиваю себя тем, что если он дотошный, то в его столе будет так много бумажного хлама, что никто никогда не сможет пересмотреть все.)

Я также приложил усилия, оформляя конверты: тот, что отправляю ему, и тот, что вложил для ответа. Я распечатал несколько листов своего фальшивого бланка на плотной бумаге, а затем аккуратно, с помощью линейки и лезвия, вырезал шапки с трех и наклеил их как обратный адрес на оба конверта и как адрес назначения на внутренний конверт. Они действительно выглядят как напечатанные ярлыки.

Все это меня пугает. До сих пор я был очень осторожен и делал все возможное, чтобы контролировать ситуацию и оставаться анонимным и непричастным. Теперь я, по крайней мере потенциально, оставляю след. Но что я могу поделать? Я так близок к финишу, так близок. Г. К. Э. – все, что стоит между мной и Аптоном «Ральфом» Фэллоном, с которым все пройдет легко, легко, легко!

Теперь я в отчаянии. Я не могу использовать оружие и не могу добраться до Г. К. Э. или даже найти его. Я должен пробовать разные варианты, но это все, что получилось придумать. Так что я еду в Уайлдбери, в почтовое отделение, отправляю письмо и ужасно боюсь.

Время от времени в течение следующих дней я буду навещать Сэйбл-Джетти и проезжать мимо дома Г. К. Э. И если увижу припаркованную снаружи полицейскую машину, не знаю, что буду делать.

Я сижу за рулем «Вояджера» перед почтовым отделением Уайлдбери во вторник, 17 июня, и держу в руках письмо. Оно вернулось ко мне бумерангом. Я смотрю на фразу, что написал Г. К. Э. внизу, и бумага кажется теплой, согретой его жаждой получить должность.

Он отослал анкету обратно немедленно, как только прочитал. Очевидно, он не беспокоился о номерах телефонов или о чем-либо еще.

Еще одна возможная проблема, которую я осознал после отправки письма, заключалась в том, что он мог отрезать форму, которую ему нужно было заполнить, и отослать только ее, сохранив основную часть письма для себя… и для полиции. Но Г. К. Э. хочет эту работу; он клюнул на наживку, как форель.

Теперь, когда авантюра, кажется, приносит плоды, я могу признать другой ее аспект, который мне не нравится. Я убивал людей. Мне отвратительно было это делать, ведь я был вынужден. Но я не был жесток с ними, я с ними не играл. В каком-то смысле я играю с Г. К. Э., дразню его несуществующим собеседованием с несуществующей привлекательной женщиной. Мне жаль так поступать, я бы хотел, чтобы был какой-то другой способ.

Письмо вернулось в Уайлдбери вчера, но я не мог проверить ящик до сегодняшнего дня, потому что вчера было назначено судебное заседание Билли. Мы, конечно, должны были явиться, я и Марджори. Суд был назначен на десять. Мы прибыли на несколько минут раньше вместе с Билли и обнаружили, что адвокат Поркьюли уже нас ждет. На этот раз его костюм был не бордовым, слава Богу, а нейтрального серого цвета. Бордовым был его галстук, с маленькими белыми коровками, перепрыгивающими через маленькие белые луны. Он пожал нам руки, мне и Марджори, сказал: «Мы думаем, что все уладится» – и увел Билли на беседу с судьей.

Многое произошло за две недели с момента ареста. Оказалось, что сообщник Билли, некто по имени Джим Баклин, оказался менее сообразительным, как и его родители. В полицейской машине после задержания он наговорил такого, что можно было истолковать как признание и в предыдущих грабежах, и, по-видимому, повторил все детективам в полицейском участке, и продолжал болтать, пока наконец на следующий день не встретился с адвокатом, которого наняли родители (в отличие от бедных, нуждающихся родителей Билли, Баклинам не полагался государственный защитник). Тот адвокат заставил Джима Баклина заткнуться.

Общее мнение было таково, что все предыдущие неосторожные высказывания Баклина недопустимо приводить в суде. После появления адвоката Баклин тоже начал утверждать, что это ограбление было его первым, так что они с Билли наконец-то сошлись на одной и той же истории.

Которая превратилась в пшик, когда полиция обыскала дом Баклинов (в то же время, когда они обыскивали наш) и нашла программное обеспечение.

Конечно, в нашем доме они не обнаружили ничего. Так что, если краденое в доме Баклина означало, что Баклин лжет, то отсутствие такового в доме Деворов должно было означать, что Девор говорит правду. По крайней мере, на этом настаивал Поркьюли: он изо всех сил старался разделить два дела. Пусть Баклин, отъявленный грабитель, сам о себе заботится, а Билли, невинный юнец, втянутый Баклином в преступную жизнь, предстанет перед судьей один.

В судейской. Нас там не было, пришлось сидеть в коридоре, но, по-видимому, все прошло хорошо. Несмотря на яростные возражения помощника окружного прокурора – я видел ее издали, хищного вида женщину лет тридцати, худую, с острыми чертами лица и, вероятно, безжалостную, – судья все же согласился разделить два процесса и продолжить рассмотрение дела Билли.

К тому времени речь уже не шла о тюремном сроке. На самом деле, как позже объяснил нам Поркьюли за кофе в закусочной, вопрос заключался в том, будет ли у Билли судимость за уголовное преступление. Ранее он никогда не имел проблем с законом, хорошо учился, его ждало светлое будущее, и он был родом из бедной семьи. (Ну что ж.) В судейской Поркьюли предложил возможность запечатать обвинительный акт, и судья сказал, что подумает над этим.

За остывающим кофе – все мы были слишком возбуждены, чтобы налегать на кофеин, – он объяснил, что такое запечатанный обвинительный акт, эта неожиданная частичка милосердия в судебной системе. Если обвиняемый соглашается признать вину и если обстоятельства позволяют дать ему второй шанс, судья может выбрать запечатывание обвинительного акта. Тот не будет опубликован и останется в суде на установленный срок; обычно на год. Если в течение этого времени обвиняемый вновь нарушит закон, то предстанет перед судом по обвинению как в старом, так и в новом преступлении. Если же он будет соблюдать правопорядок до истечения срока, обвинительный акт аннулируется, как будто его никогда и не было. Полицейской записи не останется, а обвиняемый заживет гражданином без сомнительного прошлого.

Ну, на это мы, конечно, и надеялись. Поркьюли ждал, что мы узнаем все до конца дня, но сначала нужно было разобраться с делом Джима Баклина. В то время мы держались подальше от суда, но, по-видимому, адвокат Баклина присоединился к помощнику окружного прокурора в попытках объединить два дела, и спор был долгим. Адвокат, конечно, хотел, чтобы его клиент выехал на чистой репутации Билли.

Но в конце концов судья вынес решение против обоих – и защитника, и помощника прокурора, – и дело Баклина было оставлено для отдельного суда или, что более вероятно, для сделки о признании вины позже. В три часа дня нас снова вызвали. Мы с Марджори и Билли стояли перед судьей – не перед тем, что на первоначальном слушании об освобождении под залог, и в другом, но похожем зале суда. И снова происходящее напоминало религиозный ритуал на таинственном языке, а мы – кающихся перед верховным жрецом.

Поркьюли посоветовал нам не общаться с родителями Баклина, так что мы избегали их, хотя они отчаянно хотели поговорить с нами. Без сомнения, чтобы убедить нас вернуть Билли в одну упряжку с их обреченным сыном. Я чувствовал их присутствие в зале суда, когда началось наше слушание. Они были полны раскаяния, обиды и упреков. Я не оглядывался на них.

Судья запечатал обвинительный акт. Когда Марджори поняла, что он только что сказал, я думал, она рухнет, и крепко сжал ее руку. Судья отчитал Билли за его бездумность – прекрасное слово, – и Билли, опустив голову, отвечал кратко и почтительно, и вскоре все закончилось.

Так, вчера днем, без двадцати четыре, неприятности Билли с законом миновали. При условии, что отныне он будет вести честную жизнь. И в этом нет почти никаких сомнений. Этот опыт напугал Билли, и он осознает, как ему повезло. У него перед глазами пример Джима Баклина – вот насколько серьезно все могло бы быть. И Билли благодарен и не хочет нас подводить.

Мы пожали руку Поркьюли и попытались выразить признательность – нам мог бы достаться адвокат гораздо хуже, – а затем я отвез Марджори и Билли домой. Это было огромное облегчение – почти такое же безграничное, как если бы я закончил свое дело и вернул настоящую работу. Я убедился, что если просто продолжать идти, оставаться решительным, не позволять системе сломать тебя, то можешь одержать победу.

И я одержу победу.

Что ж, вчерашний день полностью ушел на судебные дела, а сегодня была еще одна сессия у психолога. Я держал рот на замке, поскольку беспокоился, что на прошлой неделе мог открыться чуть больше, чем следует. Не хотелось снова рисковать. Квинлан пару раз пытался прощупать меня, я чувствовал его любопытство относительно того направления, в котором мы двигались на прошлой неделе, но давал банальные, шаблонные ответы-открытки, с которыми он не мог ничего поделать. А Марджори хотела направить разговор в русло наших ролей в браке, ради чего мы, собственно, и затеяли все это; так что, думаю, я себе никак не навредил.

Когда мы вернулись домой, я сделал кое-что, что планировал уже некоторое время, и вот момент настал. Я подготовил семнадцать резюме, моих собственных резюме, подписал семнадцать конвертов на адреса бумажных фабрик, в которые уже обращался в прошлом, плюс «Аркадия Процессинг», и написал сопроводительные письма, сообщая, что я все еще здесь, все еще доступен, на случай если с тех пор, как в последний раз обо мне слышали, появилась какая-либо вакансия. Если расчет верен, мое резюме окажется сверху в архивах «Аркадии» и, возможно, еще будет свежо в памяти тамошнего директора по персоналу, когда неожиданно освободится должность. И поскольку я рассылаю всю эту пачку сейчас, а до смерти А. Р. Ф. остается неделя-другая, это не должно вызывать никаких подозрений.

После того как я отправил резюме в местном почтовом отделении, я приехал в Уайлдбери и обнаружил ответ Г. К. Э. в ящике. И вот теперь я сижу на солнышке у почты и улыбаюсь тому, как хорошо все складывается.

Пятница. Через три дня я наконец найду Г. К. Э. Смогу ли я разобраться с ним сразу? Отыскать его и просто сделать это? Затем на следующей неделе – А. Р. Ф., и все закончится.

Я уже мысленно на работе, выполняю свои обязанности, езжу в офис. Я уже чувствую себя на той должности, как в теплой ванне.

Пятница.

Я припарковался в квартале от «Коуч Хаус». Без пяти час, пятница; близится время ланча Г. К. Э. с мисс Лори Килпатрик.

Девять дней назад, когда я понял, что не могу добраться до Г. К. Э. напрямую, и начал размышлять о другом способе, то объездил эту часть штата, осматривая рестораны, и решил, что для моих целей «Коуч Хаус» в Рэгнери идеален. Это высококлассное заведение, посетители – местные шишки, и расположено оно на главной улице города, так что нет проблем с парковкой или неприметностью во время слежки. На улицу выходят большие перегородчатые окна в колониальном стиле, через которые пешеходы могут легко разглядеть фойе ресторана, где метрдотель приветствует гостей и располагаются те, кто ждет спутников к ланчу.

Придет ли Г. К. Э. раньше? Я в этом уверен. Без пяти час он, вероятно, уже там; время для моей первой прогулки.

Я выхожу из «Вояджера», припаркованного в полуквартале от ресторана, и прогуливаюсь по тротуару.

Вчера днем я позвонил сюда, чтобы зарезервировать столик на двоих на имя Килпатрик, так что ему скажут, что бронь действительно существует, но вторая сторона еще не прибыла, и, естественно, он останется в зоне ожидания.

Это он? Я прохожу мимо и вижу в фойе мужчину, который откинулся на спинку скамьи. Он выглядит уверенным и сидит, закинув ногу на ногу. Очень хороший темный костюм и темный галстук с узором, коротко стриженные седые волосы, квадратное лицо; это все, что я успеваю подметить.

Я иду дальше, останавливаюсь у магазина бытовой техники, несколько минут изучаю видеомагнитофоны и факс-аппараты в витрине, затем возвращаюсь. Теперь я разглядываю мужчину чуть дольше и уверен, что это именно тот, кто мне нужен. У него решительные жесты, квадратная челюсть, властное выражение лица. Ощутим лишь намек на то, что он волнуется перед встречей. Наконец-то Г. К. Э.

Я возвращаюсь к «Вояджеру», сажусь за руль и наблюдаю за рестораном. Он довольно популярен; внутрь продолжают заходить хорошо одетые люди – преимущественно пары, обычно мужчины с мужчинами или женщины с женщинами, изредка разнополые, но все среднего возраста или старше. Я не вижу другого одиночки, который бы соответствовал моему представлению о Г. К. Э.

13:10. Пора подтвердить догадку, что воинственно выглядящий мужчина в костюме – это Г. К. Э. (Костюм, на мой взгляд, очень хороший и очень дорогой, и это является единственной небольшой причиной для сомнений.) Он все еще ждет? Или ушел, а его место занял кто-то другой, настоящий Г. К. Э.?

Нет. Все еще он. Все еще тот, кто мне нужен. Бывший инструктор морской пехоты, который всю жизнь трудился в одной компании. Теперь он выглядит менее уверенным и слегка озабоченным, и когда я возвращаюсь к машине, то вижу, что он смотрит на часы.

Снова я сажусь за руль. Единственный вопрос – сколько времени понадобится Г. К. Э., чтобы сдаться.

13:45. Он все еще там. Должно быть, уже понял, что мисс Килпатрик не придет. Что-то пошло не так. Но он все еще ждет, надеясь вопреки всему, как верный солдат.

Мне тошно осознавать, что он чувствует сейчас: восторг, а затем унижение, ужасное чувство несправедливости и бессилие. Если бы был какой-то другой способ…

Что ж. В этой ситуации есть свои мрачные моменты.

14:05. Он что, никогда не сдастся? Он не может поселиться в том ресторане, ему придется когда-нибудь уйти. Может, он решил все-таки пообедать там и заплатить самостоятельно?

Маловероятно. Г. К. Э. и я больше не можем позволить себе такие места, как «Коуч Хаус».

Может, мне выйти из машины, пойти посмотреть, сидит ли он там? Если каким-то образом он покинул зал через черный ход, оставил ресторан? Мне нужно знать. Но что, если я поспешу и окажусь на полпути, а он…

Вот. Наконец-то он выходит на солнечный свет. Выглядит ниже, чем я ожидал; коренастый мужчина в хорошей физической форме. Он останавливается на тротуаре, в растерянности оглядывая квартал, затем качает головой и направляется в мою сторону.

Я отворачиваюсь и смотрю на банк прямо через улицу, когда Г. К. Э. проходит мимо. Затем в правом боковом зеркале наблюдаю, как он удаляется, прямой как штык. Затем я слежу за его отражением во внутреннем зеркале и, на мгновение закрыв глаза, вспоминаю бедного Эверетта Дайнса. Не стоит вновь переживать о том случае.

Г. К. Э. сворачивает, проходит между машинами, снова сворачивает, открывает ключом дверь автомобиля. Я вижу, что машина черная. Ожидаемо. Я завожу «Вояджер» и сижу с работающим на холостом ходу двигателем.

Ничего не происходит. Что он там делает? Если подумать, в относительном уединении салона собственной машины он, вероятно, позволяет злости, разочарованию и страху выплеснуться наружу. Но, насколько я его изучил, ему не понадобится много времени.

Нет. Он поехал. Это «Форд-Таурус»; Г. К. Э., конечно, купил американскую машину.

Я включаю левый поворотник. «Таурус» проезжает мимо, я пропускаю серый «Крайслер-Циррус» и направляюсь следом.

Мы едем прочь из города. Я держу дистанцию, черный «Таурус» хорошо виден впереди. Когда мы покидаем Рэгнери по второстепенной дороге, то направляемся к трассе № 9, где Г. К. Э., как и ожидалось, поворачивает на север, в сторону Сэйбл-Джетти.

На этой дороге больше машин, но за ним все еще легко следить. Я думал, что злость и разочарование заставят его ехать слишком быстро или агрессивно, но он довольно законопослушен, и мы держимся на скорости чуть выше разрешенной, когда нас не тормозят грузовики.

Я ожидаю, что он свернет направо, на дорогу, ведущую в Сэйбл-Джетти, но он не сворачивает; вместо этого продолжает движение по трассе № 9. Я следую за ним, держась на почтительном расстоянии, и гадаю, куда он направляется. К северу от города можно вернуться на Ривер-роуд, но это будет долгий путь к его дому.

Вот и Ривер-роуд, с закусочной рядом и большим торговым центром чуть дальше, по другую сторону дороги. Вот куда он направляется – в торговый центр. Он включает левый поворотник, перестраиваясь на полосу для съезда. Три машины между нами устремляются прямо, а я тоже включаю сигнал поворота налево и останавливаюсь позади него.

На этом участке нет светофора, но он есть на некотором расстоянии впереди. Вскоре после того, как загорается красный, поток транспорта иссякает, и мы оба можем повернуть, как и две машины, которые встали за мной.

Следовать за ним по парковке незамеченным сложнее. Я держусь далеко, делая вид, что не могу определиться с полосой, пока он уверенно движется вперед, а затем направо и паркуется на некотором расстоянии от главного здания, в шести пустых местах от ближайшей машины. Боится ли он, что его машину заденут и поцарапают люди, садящиеся в автомобили рядом? Думаю, это на него похоже.

Я нахожу место поближе к зданию, останавливаюсь, достаю блокнот и ручку, словно выбрал момент, чтобы составить список покупок. Замечаю, как Г. К. Э. идет сюда, затем ясно вижу его сначала в правом зеркале, затем в салонном зеркале, затем в левом.

Пожалуйста. Пусть на этот раз не будет так ужасно, как с Эвереттом Дайнсом.

Когда он почти доходит до конца ряда припаркованных машин, я наконец выхожу из «Вояджера», запираю его и продолжаю слежку. Г. К. Э. пересекает полосы между парковкой и зданием торгового центра, я шагаю не очень далеко позади. Мимо мелькают другие люди, покидающие парковку. Мы все входим в здание.

Это крытый торговый центр с длинным широким коридором, по бокам которого расположены всевозможные сетевые магазины. В дальнем конце – трехэтажный «Долменс». «Долменс» – это сеть пригородных универмагов, в основном или, возможно, исключительно расположенных в торговых центрах. Перед «Долменсом» коридор образует букву Т, в проходах направо и налево расположены бутики. Только в этой части здания больше одного этажа.

Г. К. Э. бодро шагает по длинному коридору. Он, несомненно, знает, куда идет. Может, он планирует купить себе что-нибудь, какую-нибудь приятную безделушку, утешиться? Нет, он не такой тип.

«Долменс» – вот куда он направляется. Раздвижные двери открываются перед ним, затем закрываются, затем открываются передо мной, и я вижу, как он идет так же бодро, как и всегда, к эскалаторам в центре магазина.

Я держусь поодаль. Здесь довольно много покупателей. Не толпа, но я не хотел бы, чтобы он видел меня каждый раз, когда оглядывается.

Не то чтобы он часто оглядывался, на самом деле. Он явно сосредоточен на цели. Он поднимается по эскалатору и, вероятно, бодро шагал бы вверх, если бы не большая семья перед ним, в которой все, кроме папы, стоят неподвижно.

Я медлю и не ступаю на эскалатор, пока Г. К. Э. не сходит с него. Затем, пока я поднимаюсь, то лишь мельком вижу, как он разворачивается и марширует ко второму пролету.

Да. Когда я схожу с первого эскалатора и поворачиваю ко второму, я замечаю лишь его руку и часть темного костюма, движущиеся вверх. Я следую за ним.

Он уже наверху и, когда я достигаю нового пролета, уходит налево. Я поднимаюсь по движущимся ступеням, и, когда передо мной появляется третий этаж, Г. К. Э. нигде не видно.

Ничего. Я запомнил, что он ушел налево, и здесь не так уж много отделов. Я вот-вот его замечу.

Но нет. Я продвигаюсь по левому проходу, оглядываясь по сторонам, словно выбираю, что купить, а не ищу человека, чтобы убить. Но Г. К. Э. нигде нет. Последний отдел – мужская одежда, стеллажи с пиджаками и спортивными куртками вдоль двух стен, образующих прямой угол, и его здесь тоже нет.

Куда, черт возьми, он делся? Я пока не волнуюсь, потому что даже если он пришел сюда что-то приобрести, это займет по крайней мере несколько минут. Он в этом квадранте, на этом уровне магазина, и я найду его.

Я все еще стою посреди отдела мужской одежды, хмуро озираясь и решая, по какому маршруту пойти сначала, когда сам Г. К. Э. выходит из дверного проема в углу, между стеллажами с костюмами и пальто. Он видит меня, улыбается и шагает ближе, а я ошеломлен, напуган и готов бежать. Затем я понимаю, что на его пиджаке – овальный сине-белый бейджик. На верхней половине написано «ДОЛМЕНС», а ниже – «Мистер Эксман».

Он здесь работает. Он продавец костюмов, поэтому его собственный так хорош. Он продавец костюмов, а я покупатель.

– Чем могу помочь, сэр? – спрашивает он, сложив руки, и сияет улыбкой, которая, как я знаю, противоестественна его натуре и, вероятно, отвратительна ему самому.

Я не могу просто стоять и пялиться. Я должен быть находчивым и действовать непринужденно, не казаться изумленным, или виноватым, или испуганным. Я должен быть никем, просто покупателем перед продавцом.

– Да так, смотрю, – говорю я. – Спасибо.

– Если я смогу быть полезен, – говорит он с той же улыбкой, – вы найдете меня поблизости.

В этом отделе в данный момент нет других покупателей и других продавцов не видно. Мы здесь одни, но это бесполезно.

– Да, да, спасибо, – говорю я; я не хочу, чтобы он меня запомнил.

Или… погодите. Нет, хочу. Внезапно я вижу возможность. Я улыбаюсь в ответ, не отворачиваюсь и говорю:

– Мне нужна спортивная куртка для лета, но я не могу выбрать ее сам, обычно мне помогает жена. Так что сейчас я просто осматриваюсь.

– Да, конечно, – кивает он, солидарный со мной в этой мужской беде. – Мы всегда должны слушать жену.

– Она учительница, – объясняю я, – так что сегодня на работе, но я мог бы вернуться с ней завтра.

– Хорошая идея, – говорит он, просовывает два пальца во внутренний карман пиджака и достает визитку. – Я буду здесь. – Он протягивает карточку. – Если не увидите меня, спросите.

Такого рода работа в основном на проценте, конечно. Я беру визитку – она похожа на его бейджик, с названием магазина сверху и фамилией, напечатанной ниже. В правом нижнем углу написано: «Торговый представитель». Я киваю на визитку, затем на Г. К. Э.

– Я вернусь, – обещаю я. Затем перекладываю карточку в левую руку, протягиваю правую и говорю: – Хатчесон.

– Мистер Хатчесон, – повторяет он, довольный.

Мы пожимаем руки.

Я ухожу. Ум внезапно наполняют идеи. Кладу визитку в карман, понимая, что вскоре ее выброшу. Но мне не терпится кое-что сделать, и я начинаю со звонка.

Ряд телефонных будок находится прямо у главного входа в магазин, возле большого знака, на котором указаны часы работы «Долменса»; в пятницу «с 12 до 21». Я выбрасываю визитку Г. К. Э. в урну, проверяю карманы и убеждаюсь, что у меня достаточно мелочи, и захожу в будку, откуда звоню Марджори. Мы оба говорим «алло», и я спрашиваю: «Мы могли бы поужинать пораньше сегодня?» Обычно мы едим около семи или половины восьмого.

– Полагаю, да, – говорит она. – Насколько рано?

– Ну, я встретился с парнем, с которым раньше работал в «Халсион». У него есть какая-то идея насчет бизнеса, который, как он считает, нам обоим подойдет.

В ее голосе звучит вполне справедливый скепсис:

– Думаешь, это что-то стоящее?

– Пока не знаю. Он сегодня вечером у себя дома хочет показать мне спецификации, которые сделал, и все такое.

– Он хочет, чтобы ты во что-то вложился?

– Об этом я тоже пока не знаю, – говорю я и смеюсь: – Если да, то он смотрит явно не в ту сторону.

– Это уж точно, – соглашается она. – Во сколько ты хотел бы уйти?

С 12 до 21. Г. К. Э. начал поздно, почти в половине третьего, так что он наверняка останется до закрытия магазина.

– В семь, – говорю я.

– Мы поедим в шесть.

– Спасибо, дорогая, – говорю я и вешаю трубку.

А теперь мне нужно сделать покупки. Если хочешь убить кого-нибудь, все необходимое можно найти в торговом центре.

Без пяти девять. Я открываю водительскую дверь, и в салоне загорается свет.

Я снова у торгового центра и на этот раз припарковался всего в четырех местах от «Тауруса» Г. К. Э., и мимо меня ему придется пройти. Левая сторона «Вояджера» обращена к зданию, а длинная раздвижная дверь с правой стороны открыта. Короткий капот тоже открыт, и обнажен массивный маленький двигатель. Новый молоток лежит в углублении между лобовым стеклом и капотом, где обычно находится дворник, когда не используется; головка молотка направлена вниз, а рукоятка торчит в сторону от машины.

Другие покупки в салоне. Последние посетители выходят поодиночке из главного входа. Парковка заполнена меньше чем на четверть, и ни одна из оставшихся машин не находится рядом с автомобилем Г. К. Э. или с моим.

То, что я планирую, сопряжено с некоторым риском, но, поскольку оружия нет, все мои действия рискованны. Однако я сумею свести угрозу к минимуму. Долгие июньские сумерки близятся к концу, и наступает час обманчивого вечернего света, когда не уверен до конца, что именно видишь. К тому же никто, кроме Г. К. Э., не пойдет пешком так далеко через парковку, потому что наши два автомобиля – единственные на таком расстоянии от здания. Я рассчитываю на элемент неожиданности. Кроме того, в различных магазинах торгового центра я приобрел все необходимое.

Без четырех минут девять. Без трех девять. Все еще без трех девять.

Я продолжаю смотреть на часы, не могу с собой ничего поделать. Сжимаю руль изо всех сил, как бы ни старался расслабиться, как бы ни твердил себе, что не должен напрягать руки: они скоро мне понадобятся.

Кто-то идет. Силуэт мужчины на фоне огней торгового центра. В темном костюме, он бредет так, словно устал или подавлен. Или и то и другое.

Он уже прошел мимо припаркованных машин, но все еще шагает. Неужели он так поглощен мрачными мыслями, что даже не заметит меня?

Нет. Это человек, который обладает определенной наблюдательностью, и он видит открытую дверь «Вояджера», мягкий желтый свет в салоне, падающий на меня, поднятый капот.

– Проблемы? – спрашивает он.

Я театрально вздыхаю.

– Не заводится. – Я высовываюсь из машины, словно только что узнал его: – О, привет!

Он шел к своему автомобилю, но теперь сворачивает в мою сторону, щурится и наконец уточняет:

– Мистер Хатчесон?

Да, ты запомнил имя потенциального покупателя спортивной куртки, который собирался вернуться завтра с женой.

– Да, привет, – говорю я. – Не ожидал увидеть вас до завтра.

– Что случилось? – Он хмурится, глядя на открытый капот. Я распознал в нем человека, берущего инициативу в свои руки, гордящегося тем, что может помочь в чрезвычайной ситуации. И он, разумеется, тут же входит в эту роль.

– Не хочется признаваться, но я ни черта не смыслю в двигателях. Я позвонил жене, она попросит сервис прислать кого-нибудь. Бог знает когда.

– Вам это дорого обойдется, – говорит он.

– Не напоминайте, – вздыхаю я. – Я сейчас действительно не могу себе этого позволить. – Выхожу из машины, держа правую руку вдоль тела, другой же указываю на двигатель. – Прощай, моя новая спортивная куртка.

Теперь дело становится для Г. К. Э. личным.

– Нет-нет, мистер Хатчесон, – укоряет он меня. – Никогда не сдавайтесь, вот мой девиз.

– Хотел бы я, чтобы это был девиз машины, – усмехаюсь я.

Он смеется и подходит к передней части «Вояджера».

– Давайте просто посмотрим. Вы не против?

– Нисколько, – говорю я. – Если вы спасете меня от эвакуатора и ремонта…

– Никаких обещаний. – Он поднимает молоток и с удивлением смотрит на меня. – Собираетесь чинить им?

Я развожу руками, демонстрируя беспомощность.

– Я подумал, что, возможно, придется ослабить гайку-барашек.

Качая головой, он кладет молоток обратно и наклоняется над двигателем. Его затылок замирает близко к открытому капоту.

– Попробуйте завести, – говорит он мне.

– Конечно. Вам нужен фонарик?

– У вас есть? Идеально, – говорит он и поворачивает голову, протягивая правую руку за фонариком, а я брызгаю ему в лицо из перцового баллончика. Он вскрикивает и закрывает ладонями глаза, а я бросаю баллончик и хватаюсь за молоток. Я бью его по виску изо всех сил, чувствуя, как трескается череп. И тут же бью второй раз, в то же место.

Он падает. Я прыгаю вперед, бросаю молоток и обхватываю Г. К. Э. руками, поддерживая. Мы, должно быть, выглядим как танцующая пьяная парочка, но никого рядом нет, и никто не может разглядеть, что происходит.

Я пячусь, пошатываясь под тяжестью. Безжизненные ноги Г. К. Э. волочатся по земле между моими. Я тащу его к правой стороне машины и вталкиваю внутрь на расстеленный чистый брезент, покрывающий сиденье и пол. Подпихиваю, пока он не оказывается полностью внутри.

Теперь набрасываю излишки брезента на тело, хватаю новое темно-зеленое одеяло с пола позади сиденья, встряхиваю его, расправляя складки от упаковки, и стелю сверху. Затем отступаю и задвигаю дверь.

Нужно спешить, но не слишком. Я обхожу переднюю часть «Вояджера», закрываю капот, подбираю перцовый баллончик и молоток. Перекидываю их на пассажирское сиденье, сажусь за руль и закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Сюрприз; двигатель работает просто отлично.

Я присоединяюсь к потоку запоздалых автомобилей, который движется к выезду, поворачиваю налево и следую по трассе № 9 в направлении Кингстона, моста и дома.

В доме горит только настольная лампа в гостиной, ночник для чтения в спальне Билли и свет наверху лестницы. Чуть больше одиннадцати, и Марджори, как я и надеялся, уже легла спать. В противном случае мне пришлось бы нарезать круги по району, пока она не ляжет, что очень бы нервировало. Билли не спит, но он не выйдет из своей комнаты.

Мне не нравится, что тело все еще со мной, но я боялся останавливаться по пути, чтобы провести необходимую подготовку. Можно найти место, которое выглядит совершенно безопасным, темным и безлюдным, и оказаться застигнутым врасплох: появятся прохожие, или зажжется свет, или проедет полиция. Я в наибольшей безопасности дома, в своем собственном гараже, пока семья благополучно спит.

Я нажимаю на пульт дистанционного управления на козырьке, и дверь гаража открывается, внутри загорается лампа. Я заезжаю, снова нажимаю на пульт и жду, пока дверь закроется, прежде чем вылезти и зажечь основное освещение. (Лампа автоматически выключается через три минуты после закрытия двери.)

Теперь нужно позаботиться о теле, по крайней мере на ночь. Я открываю коробку с пластиковыми пакетами, которые купил в торговом центре. Они очень большого размера, их еще называют «для листьев и травы», темно-зеленые, со шнурком-завязкой наверху. Затем надеваю белые хлопчатобумажные перчатки, тоже купленные в торговом центре, сдвигаю боковую дверь «Вояджера» и смотрю внутрь, на сверток из зеленого одеяла.

Сначала я стаскиваю одеяло и запихиваю его в пластиковый пакет. Туда же бросаю молоток и перцовый баллончик. Затем отставляю этот пакет в сторону и достаю из коробки другой.

Это самая сложная часть. Я разворачиваю брезент и с облегчением вижу, что крови почти нет – лишь немного вокруг раны на лбу и несколько струек из носа и ушей. Г. К. Э. умер в тот же миг, как я ударил его; лучший исход для нас обоих.

Тело все еще сохраняет гибкость, но это ненадолго. Я прижимаю руки Г. К. Э. к туловищу, они почти распрямлены в локтях, так что кисти с частично согнутыми пальцами оказываются чуть выше паха. Затем беру катушку толстой проволоки для картин – еще одна покупка в торговом центре, – обматываю ее конец вокруг ремня Г. К. Э. и скручиваю, чтобы надежно закрепить.

Ноги трупа вялые, не хотят двигаться, но я надавливаю и подталкиваю, заставляю их согнуться, поджаться, и в итоге его колени придавлены к груди, а лодыжки ложатся на предплечья. Я перекрещиваю проволоку поверх его ног, отламываю этот кусок в месте перегиба, а затем закрепляю и второй конец на ремне.

Теперь Г. К. Э. – компактный сверток, ноги, руки и туловище сложены вместе. Но я хочу быть уверенным, что все пойдет как надо, поэтому упираюсь плечом в его ботинки и подталкиваю вверх, чтобы появилась возможность просунуть следующий отрезок проволоки, продвинуть его до самой талии. Затем я отпускаю тело, отламываю проволоку и скручиваю ее поверх голеней, пока она не впивается в кожу – туже скрепить невозможно.

Запихнуть связанное тело в пакет для листьев и травы оказывается не так сложно, как я ожидал. Возможно, я просто действую на адреналине, не знаю. В любом случае прошло, казалось, одно мгновение, а на цементном полу уже стоит второй сверток.

Теперь я снова открываю первый пакет и запихиваю в него брезент. Идея состояла в том, чтобы тело не касалось моей машины; если его найдут – хотя я надеюсь, что нет, – то на нем не обнаружится никаких волокон, краски или чего-либо еще, что могло бы связать убийство с «Вояджером». А то, что касалось машины, например брезент и одеяло, отправляется в отдельный пакет.

Также в этот пакет летят: катушка с остатком проволоки для картин, коробка с пластиковыми пакетами и, наконец, перчатки. Завязывая шнурок, я тру его ладонями. Никаких отпечатков пальцев.

Я надеваю рабочие перчатки с верстака, чтобы втиснуть два полных пластиковых мешка для мусора в угол гаража и окружить их хламом, который, кажется, естественным образом скапливается там, особенно с тех пор, как мы продали «Сивик». Оба пакета громоздкие, но один намного тяжелее другого.

Я оглядываю гараж. Все как обычно. Ничего подозрительного. Гашу свет и иду спать.

По дороге к центру переработки я ловлю себя на мысли о концепции кривой обучения и о том, как далеко я по этой кривой продвинулся. И о том, как мне повезло в самый первый раз, с первым Г. К. Э. Как его звали? Сложно вспомнить.

Герберт Эверли, вот как.

Насколько же просто с ним все прошло, гладко, быстро и чисто. Это ободрило меня, сделало все остальное возможным, потому что заставило поверить, что с другими «резюме» я справлюсь так же безупречно. Если бы мне пришлось сначала иметь дело со вторым Г. К. Э., план бы не осуществился. Я просто не был бы готов к этому.

Идея кривой обучения состоит в том, что когда делаешь что-то впервые, то обычно получается не слишком хорошо, но ты обретаешь опыт и узнаешь принципы выполнения работы. Во второй раз выходит лучше, но все еще с недочетами, и ты вновь получаешь знания. И так далее, пока не достигнешь совершенства. Кривая обучения – это дуга, которая начинается с крутого подъема, потому что сперва ты учишь много нового, а затем постепенно выравнивается – ведь, приближаясь к идеалу, узнаешь все меньше и меньше.

Что ж, мне до идеала еще далеко, но со времен Герберта Эверли я прошел долгий путь по кривой обучения. Конечно, ирония состоит в том, что, по мере того как дуга моей кривой выравнивается, я обретаю навык, который никогда больше не буду использовать.

Я, конечно, надеюсь, что мне никогда больше не придется его использовать. Но, признаю, он полезен.

Ранее я отвез Марджори на работу в «Нью-Вэрайети», и, когда выезжал задним ходом на «Вояджере» из гаража, даже мне было сложно что-либо заметить. Темные громоздкие пакеты хорошо устроились рядышком в глубине, вдали от дневного света, среди мешков с птичьим кормом, банок с краской, зимних сапог и прочего хлама, который порождают гаражи, когда за ними никто не следит.

По дороге в кинотеатр я рассказал Марджори историю, которую придумал, лежа в постели прошлой ночью, – о схеме заработка моего друга, из-за которой мне пришлось уехать на несколько часов после ужина. Якобы друг напомнил мне, что правительство США измельчает старые бумажные деньги, и его идея была в том, чтобы договориться с властями и делать новую бумагу, используя измельченную массу. Мы бы производили пакеты, окрашенные в зеленый цвет, с изображением доллара, и продавали бы их под названием «Денежные мешки» – и польза, и что-то новенькое. Я сказал Марджори, что считаю этот замысел неплохим, но она не была в этом столь уверена. Конечно, я спросил друга, с чего мы, собственно, должны начать? Мы оба разбираемся в превращении вторсырья в бумагу, но и все. Нам был нужен политик, чтобы наладить связи с правительством, и маркетолог, чтобы продвинуть «Денежные мешки» на рынок.

– Я ответил ему, – объяснил я Марджори, – что если он найдет пару таких людей и они серьезно отнесутся к задумке, то буду рад присоединиться.

– Ни за что на свете, – сказала она, и я был вынужден согласиться.

Когда я вернулся домой, высадив Марджори у кинотеатра, Бетси и Билли не было. Дочь отправилась на репетицию пьесы, которую ставят в колледже, – «Мышьяк и старые кружева», – и Бетси играет одну из тетушек, загримированная донельзя. Билли ушел к другу, чтобы поработать с новым программным обеспечением (он будет обходиться таким образом, пока наша жизнь не наладится).

Я открыл гараж, загнал «Вояджер» внутрь, закрыл дверь, отодвинул заднее сиденье и погрузил два пластиковых пакета. А теперь я еду в центр переработки.

Центр переработки, конечно же, раньше назывался свалкой, и часть его до сих пор ею является. В нашем районе есть сервис утилизации, но значительно дешевле сортировать отходы самостоятельно и привозить в центр. Стекло, жесть, бумагу и картон они принимают бесплатно, а мусор – по пятьдесят центов за большой пластиковый пакет. Пакеты выбрасывают в люк, оттуда они попадают в мусоровоз-уплотнитель, а оттуда их увозят на свалку к проливу Лонг-Айленд.

Морское путешествие для Гаука Эксмана. Он морпех, ему это понравится.

Мой друг с идеей «Денежных мешков» обрел имя Ральф Аптон, в честь Аптона «Ральфа» Фэллона, последнего препятствия между мной и новой работой. Я понял, что этому другу необходимо продолжить существование, как только Гаук Эксман был устранен и пришло время подумать о том, как разобраться с А. Р. Ф.

Проблема в том, что А. Р. Ф. трудоустроен. У него моя работа, а значит, он трудится на фабрике пять дней в неделю, и я не смогу до него добраться днем. С выходными тоже сложно: работа Марджори в «Нью-Вэрайети», наши устоявшиеся ритуалы выходного дня с воскресной «Таймс» и прочими мелочами. Так что я отправлюсь за А. Р. Ф. либо в будний вечер, либо никогда. И «никогда» не будет.

А значит, создатель «Денежных мешков» должен присутствовать в моей жизни.

– У него еще есть идеи, – сказал я Марджори, когда забирал ее из офиса доктора Карни в шесть вечера в понедельник, через три дня после того, как разделался с Эксманом. – У него миллион идей, и кто знает, может, одна из них окажется стоящей. В любом случае ему нравится обсуждать проекты, показывать презентации и все такое, и, по правде говоря, дорогая, я предпочел бы делать что-то, чем ничего.

– Я знаю, – сказала она и нежно улыбнулась, и на этом разговор закончился.

Этим утром мы поехали в Маршал, чтобы провести наш час с Лонгусом Квинланом, и, к моему удивлению, теперь мне нравятся эти сессии, я даже нахожу их полезными. Думаю, любой брак со временем превращается в рутину. Время идет, и ты больше не видишь партнера ясно, ты действуешь так, словно партнер – это робот с отлаженными функциями и хорошо известными реакциями, а затем и сам действуешь как робот, и из отношений уходит жизнь.

Теперь, когда интрижка Марджори позади и Квинлан оставил попытки проникнуть в мое личное видение мира, мы занимаемся тем, ради чего пришли, – браком. И я думаю, это помогает. Мы снова начинаем удивляться друг другу, мы вспоминаем, что нам понравилось друг в друге в самом начале.

Если бы я только мог рассказать Марджори об этом другом деле… но, конечно, никогда не смогу. Уж мне ли не знать. Некоторым нагрузкам подвергать человека нельзя, ни при каких обстоятельствах.

Так или иначе, сессия была сегодня утром, в половине седьмого мы поужинали, и теперь, без четверти восемь, я направляюсь на запад, к Аркадии, Нью-Йорк.

Долгие июньские дни, долгие светлые вечера. Я пересекаю границу штата, а на улице все еще солнечно и приятно. По пути мне приходит в голову, что я начинаю поездку на работу. Мою новую поездку на работу.

Наверху склона еще светло, но дорога, ведущая в Аркадию, спускается в черноту ночи, озаренную неоновым сиянием двух городских баров (но не закрытой закусочной), ярким бело-красным светом заправки «Гетти» на противоположном берегу и ослепительными желтоватыми прожекторами вокруг фабрики. Внутри фабричных зданий света не видно; они – воплощение истории успеха, но работают всего в одну смену.

Пока я спускаюсь к плотине, городу и быстрому черному потоку, в голову приходит случайная мысль. Что, если, история успеха «Аркадии» не столь блистательна, как казалось из журнальной статьи? Что, если, даже не прибегая к полномасштабным сокращениям, они уменьшают штат за счет естественной убыли, не нанимая новых сотрудников, когда люди уходят? Что, если я прошел через все это, разберусь и с А. Р. Ф., а они его не заменят? Это будет неприятная шутка, не так ли?

Но нет. Им понадобится опытный человек, чтобы управлять линией. Если бы они работали круглые сутки, тогда, возможно, ночной сменщик мог бы перейти на дневную и обучить помощника, уже числящегося в штате, чтобы тот со временем взял часть дежурств. Но в ситуации с одной сменой они наймут нового менеджера.

Я знаю, как выглядит А. Р. Ф., видел его однажды в закусочной, так что первая задача – выяснить, где он живет. Я не жду многого от этого визита, просто совершу небольшую разведку, чтобы получить представление о ситуации.

В баке «Вояджера» чуть меньше половины, так что я спускаюсь до подножия склона, пересекаю плотину, поднимаюсь по другому склону и останавливаюсь на заправке «Гетти». Заливаю бензин, плачу́ коренастой женщине за стойкой и спрашиваю, есть ли у нее телефонная книга.

Да, есть, хотя она этого не говорит. Без единого слова она достает из-под стойки потрепанную тонкую телефонную книгу, и я отхожу в сторону, словно уступаю место другим клиентам, которых, впрочем, нет. Листаю страницы и вижу: ФЭЛЛОН А. Окр. Маршр. 92 Слт.

Меня не интересует номер телефона, по крайней мере пока. Я смотрю на карту на задней обложке телефонной книги, чтобы понять, что такое «Слт», и это, вероятно, город под названием Слейт, который находится не очень далеко отсюда.

Я благодарю женщину, отдаю телефонную книгу и спрашиваю, где находится окружной маршрут 92. Ей приходится ответить, хоть и весьма сдержанно. Указывая вверх по дороге, ведущей из города, она говорит:

– Шесть миль. Куда путь держите?

– В Слейт.

– Езжайте налево.

Я благодарю еще раз и возвращаюсь к заправленной машине, проезжаю шесть миль и чуть больше до окружной дороги. На перекрестке зеленые знаки с кремовыми буквами задают направление к различным деревням. Слейт – третий сверху на том, что указывает налево.

Извилистая холмистая дорога. Трудно разглядеть, что находится вдоль нее; изредка встречаются дома с горящими окнами, и один раз я замечаю ярко освещенный амбар далеко от проезжей части.

Возможно, я вообще не найду дом А. Р. Ф. сегодня вечером, если только его имени нет на почтовом ящике. Продвигаясь сквозь темноту, я придумываю способ приехать сюда на выходных – либо днем в субботу, либо пока Марджори сидит за кассой в «Нью-Вэрайети», либо в то время, когда мы обычно валяемся с газетой по воскресеньям. Мой новый друг Ральф Аптон может здесь пригодиться.

ФЭЛЛОН.

Это было так внезапно, что я чуть не проскочил. Я один на дороге – не страшно, что резко даю по тормозам. Я давно не видел огней домов, так что ничего не ожидал и не высматривал почтовый ящик. Но вдруг он появился на правой стороне дороги – в форме бревенчатого домика с красной металлической полосой над крышей и белыми буквами.

Я сдаю назад, чтобы взглянуть еще раз. Это тот самый участок. Асфальтовая подъездная дорога убегает в темноту. Я щурюсь, наклоняюсь к правому окну и действительно вижу тусклый свет вдалеке.

Предстоит ли мне закончить все сегодня вечером? Тот ли это Фэллон? Я еду дальше, подыскивая место для автомобиля, и обнаруживаю широкие металлические ворота для скота слева, ведущие в поле, перед ними асфальт. Я разворачиваюсь, оставляю «Вояджер» и возвращаюсь пешком.

Если меня спросят, скажу, что заблудился. Я ищу Аркадию.

Сначала кажется, что вокруг кромешная тьма, но, по мере того как глаза привыкают к отсутствию света фар, я понимаю, что небо полно звезд, дающих холодный, но мягкий серый свет, который ложится на все, словно пудра. Луны нет, по крайней мере пока. Я иду совершенно один, вокруг никакого движения. Вот почтовый ящик. Я поворачиваю на асфальтовую подъездную дорогу. Впереди сквозь густое ожерелье деревьев смутно виднеется дом.

Когда-то он, должно быть, был частью фермы. Какие бы леса здесь раньше ни росли, их давно вырубили, за исключением тех деревьев, что непосредственно окружают его. Невысокий, но широкий; на вид ему лет двести. Один неяркий огонек мерцает в глубине.

Никого нет дома. Такое сразу чувствуется. Люди оставляют свет включенным, чтобы отпугнуть взломщиков, но слишком тусклый.

С другой стороны, у многих сельских жителей есть собаки. Есть ли у А. Р. Ф. собака? Я приближаюсь осторожно. Если что, я все еще заблудившийся путешественник, который ищет, у кого спросить дорогу.

К дому на протяжении многих лет пристраивали новые части, в основном с той же стороны, что и подъездная дорога. Я миную их, и они темны – не похоже, что их используют. Подъездная дорога продолжается и расширяется перед домом, где припаркованы два автомобиля: высокий большой пикап, капот которого мне по грудь, и старый «Шевроле» или «Понтиак», очень широкий и длинный, который просел так, будто его не двигали несколько лет.

А вот, вероятно, главный вход – застекленная дверь веранды, через которую видна другая застекленная дверь и кухня, а источник света где-то дальше.

Если бы на участке была собака, разве она бы уже не залаяла? Обычно собаки не стесняются заявлять о себе. В качестве проверки я трясу входную дверь: заперта, но очень свободно сидит в раме. В доме тишина.

Я уверен, что профессиональный взломщик справился бы с этой дверью секунд за десять. Я же предпочту другой способ проникнуть внутрь, так что оставляю этот вход и иду вдоль передней стены, а когда заворачиваю за угол, то обнаруживаю, что передо мной изначальный фасад дома. В двадцатом веке, стесненный всеми пристройками и подъездной дорогой, он стал тыльной стороной.

Стандартная колониальная планировка с центральным холлом: парадная дверь с двумя большими окнами по бокам, второй этаж с пятью окнами. Когда дом только возвели, за этой дверью должны были находиться холл и лестница; внизу – две большие комнаты, слева и справа, и такие же наверху. С появлением электричества, водопровода и центрального отопления подобные здания перестраивались снова и снова, так что теперь никогда не знаешь, что найдешь, когда откроешь одну из старинных дверей.

Даже если ты приглашенный гость.

Впрочем, в большинстве вековых фермерских домов главный вход почти не используется; каменная площадка перед этой дверью покрыта кучей прошлогодних листьев. Я поднимаюсь, поворачиваю ручку и толкаю, и мне кажется, что замок не заперт, а просто заедает. Я не хочу ничего ломать и давать А. Р. Ф. повод для подозрений, но попробую проникнуть внутрь, если смогу. Полностью повернув ручку и уперев ноги в опавшие листья, я наваливаюсь всем весом на дверь, не толкая ее, а просто оказывая давление.

Я чувствую, что створка поддается, и ослабляю напор, но она все еще заедает. Я снова наваливаюсь, и вдруг дверь издает звук, словно рвется лист бумаги, и распахивается.

Темнота. Затхлый запах, как от грязного белья. Внутри немного прохладнее и влажнее, чем снаружи. Ни единого звука. Я вхожу.

Закрываю дверь за собой. Она с тихим звуком, похожим на хруст сминаемого листа, сопротивляется последнему дюйму, но я нажимаю плечом и наконец слышу, как она щелкает, закрываясь.

Вот и дом. Слабый свет мерцает где-то справа, через одну комнату. Благодаря этому я могу разглядеть большой дверной проем, за ним силуэты мебели, а за ними, в двадцати футах или около того, еще один проем, чуть более четко очерченный.

Я осторожно двигаюсь к свету, не желая споткнуться или сдвинуть какую-нибудь вещь, и мое колено действительно натыкается на подлокотник дивана. Я обхожу его, больше ничего не задевая, и достигаю следующего дверного проема.

Который ведет в коридор. Источник света – комната слева. Я заглядываю внутрь. Это спальня. Одеяло небрежно наброшено на двуспальную кровать. Горит небольшая лампа на левом столике у изголовья. Рядом широкий комод с зеркалом, стул, заваленный одеждой. По полу разбросана обувь.

Я начинаю думать, что А. Р. Ф. не женат. Я задавался вопросом, где его семья, предполагал, что они, возможно, все ушли в кино или куда-то еще, но эта спальня, видимо, принадлежит одинокому человеку.

Однако когда я добираюсь до следующей комнаты с той же стороны коридора, то обнаруживаю, что это спальня двух детей. Разглядеть удается немногое. Двухъярусная кровать, низкие комоды, постеры на стенах, игрушки на полу. Он вдовец?

Чуть дальше по коридору, на противоположной его стороне, находится кухня, которую я видел снаружи. Я пересекаю ее, чтобы выглянуть через веранду на дорогу. Когда А. Р. Ф. вернется домой, я увижу фары. Если он с семьей, у меня будет время незаметно выйти через дверь, в которую вошел, и ни с кем не пересечься. Если он один, посмотрим, что произойдет.

Я проверяю холодильник: молоко, закуски, прохладительные напитки, пиво – и на этом все. На семейный быт не похоже.

Открываю и закрываю кухонные ящики, потому что знаю: где-то здесь должен быть фонарик. Фонарик есть на каждой сельской кухне, потому что в глуши электричество отключается довольно часто. Да, вот он.

Теперь я могу исследовать остальную часть дома, что и делаю, и нахожу несколько скудно обставленных помещений; кажется, что А. Р. Ф. живет только в четырех комнатах из десяти, и все они на первом этаже. Его присутствие заметно в спальне с прилегающей ванной, на кухне и в той комнате, которую я прошел первой: с диваном, в который я уперся коленом, телевизором, журнальным столиком, тумбочкой, торшером и телефоном – и в остальном пустой; а еще он использует комнату за кухней, изначально гостевую, – превратил ее в кабинет, такой же, как у меня дома. Там он хранит налоговые отчеты, рабочие записи и всю бытовую документацию.

Я провожу некоторое время в кабинете, используя только фонарик, потому что хочу узнать как можно больше об А. Р. Ф. У меня не было его резюме, и я также не удосужился проверить информацию в открытых источниках. Окна здесь выходят на подъездную дорогу, так что я узнаю, когда он вернется домой.

Уходит полчаса, чтобы просмотреть бумаги или, по крайней мере, увидеть достаточно, чтобы составить представление о человеке. Он разведен – это первое; предположу, что у него было три развода. Трое взрослых детей, которые живут в Калифорнии и изредка пишут А. Р. Ф. не очень искренние письма, и двое младших, которые навещают его летом и на Рождество. Он хорошо зарабатывает в «Аркадии» – хотя и не так хорошо, как я получал в «Халсион», – но постоянно в долгах, и у него целая папка напоминаний о просроченных платежах. Он обычно задерживает алименты, но наскребает на них дважды в год, как раз перед приездом детей.

Еще меня немного удивляет то, что он очень серьезно относится к работе. Из статьи сложилось впечатление, что он легкомысленный, но я вижу, что он хранит папку с вырезками из газет и отраслевых журналов, касающихся нашей сферы, и что он подчеркивает заголовки и делает разумные заметки на полях и, кажется, стремится быть в курсе дел в отрасли.

Что ж, неплохо. Я тоже в этом хорош и хотел бы, чтобы у моего нового работодателя уже был первоклассный сотрудник; сравнивая меня с ним, можно было бы понять, насколько я ценен.

Другой важный факт заключается в том, что двое младших детей, кажется, всегда приезжают в районе первого июля, то есть через неделю. Так что это крайний срок; лучше разобраться со всем этим до их появления.

Мне больше нечего искать в кабинете и нечего изучать. Когда я ухожу оттуда и возвращаю фонарик в ящик, то вижу по светящимся стрелкам кухонных часов, что еще нет даже десяти. Где бы А. Р. Ф. ни был, завтра рабочий день, так что, вероятно, он скоро вернется домой.

И его семьи с ним не будет.

Я предполагаю, что А. Р. Ф. в одном из тех двух баров в Аркадии. Вот где он проводит вечера после работы, ужиная гамбургером или пиццей. Когда он приедет, навряд ли будет трезв.

Нет смысла отправляться в Аркадию и искать его. Я буду на полпути туда, когда он проедет мимо, и я даже не догадаюсь.

Я возвращаюсь в кабинет, откуда лучше всего видно подъездную дорогу. Сижу в темноте за его рабочим местом и через некоторое время откидываюсь во вращающемся кресле и кладу ноги на стол. Впрочем, не спускаю глаз с окон.

Время от времени по дороге проезжает машина. Я сижу за столом А. Р. Ф., и мне нечего делать, кроме как ждать, наблюдать и думать, и я не могу не перебирать в памяти снова и снова все, что пришлось совершить за последние два месяца. Некоторые пункты плана дались сложнее, чем другие, иные – невероятно трудно.

С другой стороны, некоторые оказались легкими. И я действительно становлюсь увереннее в себе, а это облегчает задачу.

О! Я засыпаю. Нехорошо, нехорошо.

Я встаю и шагаю по кругу в темной комнате. Мне нельзя спать, когда он вернется.

Я выхожу из кабинета и иду по коридору в его комнату, к свету, чтобы прогнать сонливость. И теперь впервые, раз уж я здесь, и чтобы убить время, роюсь в личных вещах, и единственное, что нахожу интересным, – это пистолет в прикроватной тумбочке рядом с фонариком и таблетками от изжоги. Конечно, я не разбираюсь в оружии – не держал в руках ничего, кроме отцовского люгера, – но я могу сказать, что это пистолет, с круглым барабаном, придающим ему беременный вид. Он черный, и рукоятка немного потерта, довольно старый. Похож на стартовый, используемый на гонках.

Я не трогаю его. Закрываю ящик и просто запоминаю, что он там.

Вернувшись в коридор, заглядываю в окна веранды и вижу фары как раз в тот момент, когда машина поворачивает на подъездную дорожку. Свет движется неровно, медленно, неуверенно.

А. Р. Ф. возвращается домой.

Он пьян. Еще не увидев его самого, я понимаю это по тому, как он ведет машину: с излишней осторожностью вписывает темный универсал «Субару» в поворот подъездной дороги.

Есть с полдюжины простых способов, с помощью которых я могу прикончить его в этом доме – и даже сделать так, чтобы это выглядело как случайная смерть. Что было бы гораздо лучше, чем очередное убийство менеджера бумажной фабрики.

«Субару» резко останавливается перед домом. Я наблюдаю не с кухни: перешел в гостиную, или комнату с телевизором, как бы он ее ни называл. У одного из окон получается затаиться – здесь света за спиной нет. Я опасался, что, стой я в дверном проеме кухни, он мог бы увидеть силуэт.

Все, что он делает, происходит медленно. Через некоторое время после остановки гаснут фары, так что, полагаю, двигатель тоже выключился; я не уверен, что могу слышать его через стекло. Немного спустя он открывает дверь и устало вылезает. В салоне загорается свет, но мое внимание сосредоточено на А. Р. Ф. – я теперь думаю о нем как о собаке по кличке Арф, – он хлопает дверью и проходит перед капотом.

Заходи, заходи. Возвращайся домой, иди спать, отдыхай. Я подожду здесь. Или подальше – в пустой комнате по другую сторону от заброшенного входа, на случай если ты решишь заглянуть сюда и задремать перед телевизором.

Он проходит перед капотом, опираясь на него, затем открывает пассажирскую дверь, и из машины вылезает женщина.

Черт! Я смотрю на нее, и она пьяна почти так же, как и он. Крупная женщина в свитере и брюках. Она, пошатываясь, стоит рядом с машиной, держась за открытую дверь, и я слышу ее довольно громкий голос:

– Где мы, черт возьми?

– Это мой дом, Синди! Черт! Ты же знаешь мой дом!

Она что-то ворчит и идет к веранде. Он хлопает дверью «Субару» и идет следом. Через минуту я слышу, как он возится с ключами.

Не сегодня. Он подцепил ее в баре, как делал и раньше. Так что не сегодня.

Но он не приводит сюда женщин каждую ночь, только не Арф. Порой он спит один.

Пока они шатаются по кухне, я отступаю через гостиную в коридор – к двери, которой воспользовался ранее. Тяну ее, и на этот раз она открывается легче и тише. Не то чтобы они вообще много слышали. Я выскальзываю наружу.

Теперь свет включен и на кухне, и в спальне. Я миную все три припаркованные машины, оставаясь в тени. Ухожу вниз по подъездной дороге. Я нисколько не обескуражен.

Я паркуюсь там же, где и во вторник, и иду по темной сельской дороге к дому Арфа. Сейчас четверг, 26 июня, половина десятого вечера, и я здесь, чтобы убить его. Он может хоть целый гарем привести сегодня ночью, мне все равно. Сегодня ночью он умрет.

Я чувствую, что время поджимает. Дело не только в том, что я занимаюсь этим почти два месяца, хотя это тоже. Необходимость постоянно думать об ужасных вещах и совершать их изматывает меня. Я получаю меньше удовольствия от жизни и виню в этом не сокращение, увольнение, регулирование, как там его ни назови, а этот мрачный ад, через который прохожу. Еда не такая вкусная, как раньше, простые удовольствия, такие как музыка, просмотр телевизора, вождение машины или просто ощущение солнца на лице, – все поблекли и стали безрадостными, а что касается секса, то…

Хотя эта проблема действительно возникла вместе с сокращением.

Как только я выберусь из мрака, как только все закончится и я окажусь в безопасности, с новой работой и новой жизнью, тогда краски вернутся.

Поэтому я и желаю, чтобы все закончилось. Но есть и более веская причина, и это дети Арфа. Если они соблюдают традиции, то на следующей неделе приедут на летние каникулы к отцу. Четвертое июля в этом году выпадает на пятницу, так что они, несомненно, захотят оказаться здесь до выходных, а это значит, что у меня меньше недели. Их появление немыслимо осложнит мою жизнь.

Совсем нет времени. Выходные не вариант. Понедельники и среды – тоже, из-за работы Марджори у доктора Карни. К тому времени, как я заберу ее в шесть вечера и отвезу домой, где мы поужинаем, будет уже слишком поздно ехать в Слейт, Нью-Йорк. Так что если я не управлюсь с Арфом сегодня вечером, у меня не будет второй попытки в течение пяти дней, до следующего вторника. И к тому времени могут приехать дети.

Сегодня вечером я намеренно немного опоздал, предполагая, что в привычках Арфа никогда не возвращаться домой прямо с работы. И, кажется, я прав; дом такой же темный, как и во вторник. Ночник горит в спальне, и больше ничего.

Кривая обучения справедлива и в случае проникновения в этот дом. Сегодня вечером я прохожу мимо двух припаркованных автомобилей и закрытой веранды, иду прямо до конца, заворачиваю за угол, затем вхожу через бывшую парадную дверь. Миную комнату с телевизором, не задев коленом диван, заглядываю в освещенную спальню и сумрачную кухню и пробираюсь в темный кабинет, где снова сажусь за стол.

Еще не дома. Выпивает вместо ужина. Одурманивает себя, словно специально для меня.

Здесь тепло, но я не снимаю ветровку. В карманах – вещи, которые взял на всякий случай. Катушка проволоки для картин. Маленький рулон армированного скотча. Четырехдюймовый отрезок тяжелой железной трубы, один конец обмотан изолентой для лучшего хвата. Хлопчатобумажные перчатки.

У меня нет конкретного плана, пока еще. Все зависит от обстоятельств.

Я закидываю ноги на стол и скрещиваю лодыжки. Мимо проезжает машина, направляясь на юг. Затем снова никого. Я сижу и жду, когда Арф вернется домой.

Свет. Я моргаю.

– Эй ты, просыпайся!

– О Боже мой!

Я вздрагиваю, ноги падают со стола и с глухим стуком ударяются о пол, сила инерции швыряет меня вперед во вращающемся кресле. Меня слепит резкий свет верхней лампы. Глаза затуманены, во рту липко.

Я все-таки заснул.

Он в дверном проеме. Левая рука вытянута наискось и касается выключателя. В правой руке он держит револьвер, который я в последний раз видел в прикроватной тумбочке. Он смотрит на меня. Шатается. Даже когда я осознаю весь ужас ситуации, то понимаю, что он сильно пьян.

– Мистер… – говорю я, пытаясь вспомнить его имя. Арф… не Арф. Фэллон.

– Не шевелись!

Я начинаю поднимать руку, чтобы вытереть липкий рот, но замираю, и она зависает в воздухе.

– Фэллон, – говорю я. – Мистер Фэллон.

– Что ты здесь делаешь? – Он агрессивен, потому что напуган, а напуган, потому что ошеломлен.

А что я здесь делаю? Я должен найти какую-то причину, сказать ему что-нибудь здравое.

– Мистер Фэллон, – повторяю я, застряв на этой фразе.

– Ты вломился в мой дом!

– Нет! Нет, я не вламывался! – Я протестую совершенно искренне.

– Дверь была заперта!

– Нет! – Хотя он сказал мне не двигаться, я все же указываю вправо от себя и говорю: – Большая дверь у гостиной. Я постучал, и… она не была заперта.

Он хмурится: напряженно размышляет о той двери, которой никогда не пользовался. Заперта ли она? Он не знает. И говорит:

– Это вторжение.

Справедливо. Вломился я или вошел – это вторжение, в этом он прав. Я объясняю:

– Я хотел подождать вас. Извините, что заснул.

– Я тебя не знаю, – говорит он. Я не кажусь особо угрожающим или устрашающим, так что его агрессия и страх угасают, но он все так же ожидает, что я назову причину, по которой здесь нахожусь. Я тоже.

Из-за того, что мы оба менеджеры бумажных линий? Специалисты в сфере полимерной бумаги? Я просто зашел немного поболтать о нашей увлекательной работе? В такое время? Без предупреждения войдя в дом?

И тут я вдруг все понимаю. Поднимаю к нему честное лицо и говорю:

– Мистер Фэллон, мне нужна ваша помощь.

Он прищуривается. Револьвер все еще направлен в мою сторону, но Арф больше не касается выключателя. Другой рукой он хватается за дверной косяк, чтобы не шататься.

– Тебя Эдна послала, вот в чем дело?

Я помню из его налоговых деклараций, что Эдна – бывшая жена.

– Я не знаю никого по имени Эдна, мистер Фэллон. Меня зовут Бёрк Девор, я менеджер линии по производству полимерной бумаги на «Халсион Миллс» в Коннектикуте, в Белиале.

Он снова прищуривается.

– «Халсион», – повторяет он. Арф следит за отраслевыми журналами, но насколько внимательно? Знает ли он, что с «Халсион» все кончено? – Разве их не поглотили?

– Да, – говорю я. – В этом вся проблема. Похоже, они собираются перевести всю эту чертову деятельность в Канаду…

– Членососы, – говорит он.

– Я просто не хочу терять работу, – говорю я.

– Такое сейчас сплошь и рядом, – отвечает он.

– И слишком часто происходит. Мистер Фэллон, – начинаю я, – я читал о вас в «Палп», помните ту статью несколько месяцев назад?

– Там кое-что напутали, – жалуется он, – выставили меня дураком, который не знает собственную работу.

– Я думал, в этой статье вы выглядите потрясающе, – вру я. – Вот почему я здесь.

Он ошеломленно качает головой.

– Не имею представления, о чем, мать твою, ты говоришь.

– Я отличный сотрудник, мистер Фэллон, поверьте, я очень хорош, – говорю я с искренностью, – но в наши дни нельзя быть просто хорошим, нужно быть идеальным. У меня не так много времени. Они скоро решат, остается ли линия здесь или ее перевезут в Канаду…

– Гребаные ублюдки.

– Я подумал, что если поговорю с вами, мистер Фэллон, о работе, то, возможно, почерпну кое-какие идеи и дойду до того, чтобы… Я справляюсь с работой, мистер Фэллон, но я не так хорош в разговорах о ней, я не могу выразить свои мысли. В той статье в «Палп» вы смогли это сделать. Я надеялся, что мы просто поговорим о деле, и тогда я улучшу навыки. Меня ждет собеседование, но я не совсем уверен когда.

Он изучает меня. Револьвер болтается у него в руке, направленный в пол. Он говорит:

– Звучит так, будто ты дошел до ручки.

– Так и есть. Я не хочу терять эту работу. Я постоянно думаю об этом. И сегодня я наконец принял решение попросить вас о помощи. После ужина я приехал сюда из Коннектикута.

– А че не позвонил?

Я криво ухмыляюсь и слегка пожимаю плечами.

– Я же не телефонный маньяк. Я подумал, что если приеду, то смогу объясниться. Но вас не было дома.

– И ты просто вломился.

– Дверь не заперта, мистер Фэллон, – говорю я. – Честно, не заперта.

Он размышляет над этим, медленно кивая, а затем говорит:

– Пошли глянем.

– Хорошо.

Он отступает от дверного проема и взмахивает револьвером. Он больше не смотрит в пол, но и на меня тоже.

– Ты первый, – говорит он.

Я иду через дом; свет горит теперь в каждой комнате, до самой гостиной. Я открываю дверь в черную ночь снаружи, поворачиваюсь к Арфу и спрашиваю:

– Видите?

Он смотрит на створку.

– Чертова хреновина не должна так просто открываться.

Подходит, перекладывает револьвер в левую руку, чтобы хлопнуть дверью, открыть ее, снова хлопнуть, а затем пристально вглядывается в замок на внутренней стороне. Он пытается выдвинуть маленький язычок замка, но тот не шевелится.

– Проклятая хрень закрашена намертво, – жалуется он. – Застряла в открытом положении. Вот же ж сука.

За это время я мог бы достать железную трубку из кармана ветровки и ударить его раз семь, но не делаю этого. Я думаю, что все сложится лучше.

Он снова хлопает дверью, поворачивается ко мне, качает головой.

– Мне нужно это починить, – говорит он. – В любом случае, сам понимаешь, как это выглядело: прихожу домой, а тут ты, дрыхнешь в моем логове.

– Извините, что заснул.

– Ну, ты долго ехал. Как тя зовут, напомни?

– Бёрк, – говорю я. – Бёрк Девор.

– Бёрк, – повторяет он. – Я знаю, ты не будешь против, если я гляну на твои документы.

– Вы все еще считаете, что со мной что-то не так? Ладно. – Я достаю бумажник и протягиваю.

Он берет его левой рукой, жестикулируя револьвером.

– Че б те не присесть вон туда, на диван? – предлагает он.

Я сажусь, а он встает напротив, пошатываясь, кладет револьвер на телевизор и рассматривает карточки в моем бумажнике, таращась, как сова, и с трудом фокусируя взгляд, поскольку слишком много выпил.

Что ж, мне это только на руку. Он не только поймет, что я назвал ему настоящее имя, но и увидит мой старый пропуск сотрудника «Халсион». Я так и не нашел время его выбросить. (Вероятно, я не хотел его выбрасывать.)

Я вижу, как он находит пропуск: лоб сразу разглаживается. Он ухмыляется гораздо более дружелюбно, когда смотрит на меня.

– Ну, мистер Девор, – говорит он, – похоже, я должен извиниться.

– Нисколько, – говорю я. – Это мне следует извиняться, что ввалился сюда, заснул…

– Забыли. – Он подходит, чтобы вернуть бумажник. – Хотите пива?

– Очень хочу, – отвечаю я, и это не ложь.

– Хотите влить в него маленько чего покрепче?

– Только если вы тоже.

– Проходите на кухню, – зовет он, затем смотрит на револьвер на телевизоре так, словно удивлен и не рад его видеть. Поднимая оружие и направляя его от меня в сторону коридора, он оправдывается:

– Только уберу это.

– Отличная мысль! – Я нервно улыбаюсь.

Он смеется и, направляясь прочь, представляется:

– Я, кстати, Ральф. Вы Бёрк?

– Верно.

Я стою в коридоре, пока он убирает револьвер в ящик прикроватной тумбочки. Возвращаясь, он говорит:

– Будь я проклят, если знаю, чем могу помочь, но попробую. Многие из этих владельцев… Проходите.

Мы идем к кухне, и он продолжает:

– Многие из этих владельцев – то самое, что я называю мудаком. Наслышан. Лояльности не больше, чем у хорька.

– Примерно так и есть, – говорю я.

– Посчастливилось, – говорит он, проглатывая слоги, – что у нас в «Аркадии» хорошие владельцы.

– Приятно слышать.

На кухне он достает из холодильника две банки пива и протягивает мне одну, затем открывает дверцу верхнего шкафчика и извлекает бутылку ржаного виски.

– Сахар по вкусу, – предлагает Арф и опускает бутылку на стойку.

Он открывает пиво, делает большой глоток, затем доливает банку из бутылки с виски. Я следую его примеру: открываю и пью, но, когда он протягивает бутылку, проворачиваю трюк, который много лет назад показал мне бармен на корпоративной вечеринке. Один из работников на моей линии нализался водки с грейпфрутовым соком, и, когда я болтал с барменом, тот намекнул: «Ему хватит». «Но вы все еще наливаете», – возразил я. Он лишь усмехнулся: «В следующий раз смотрите внимательнее». Так я и сделал, и если бы не подсказка, то не заметил бы. Он клал кубики льда, затем наклонял бутылку с водкой над стаканом, прикрывая большим пальцем открытое горлышко как раз перед тем, как водка должна была политься, и убирал палец, выпрямляя бутылку, – и все одним плавным движением. Затем он наполнял стакан грейпфрутовым соком и протягивал его поддатому типу, который более поддатым на той вечеринке уже не сделался.

Так что именно это я и повторяю сейчас. Я отпиваю немного пива, затем, слегка отвернувшись от Фэллона, наклоняю бутылку над отверстием в банке, зажимая горлышко большим пальцем, и ставлю виски на стойку.

Фэллон хочет чокнуться банками, так что мы чокаемся, и он объявляет:

– За боссов – тех, что гнилые. Чтоб мы нассали на их могилы. – И мы пьем. – Идем, присядем, – говорит он и немного пошатывается, отодвигая стул у кухонного стола.

Мы садимся напротив друг друга, и он продолжает:

– Расскажите мне о вашей линии. Че у вас экструдер? Нет, погодите секунду. – И он встает, плетется к стойке, чтобы прихватить бутылку виски, приносит ее и со стуком ставит на стол между нами. Затем, покачиваясь, направляется к холодильнику и берет еще две банки пива.

– На потом, – говорит он и садится. – Ну? Говорите, че там у вас.

Мне жаль, когда он наконец засыпает. Хотя жалеть не стоило бы: уже очень поздно, по кухонным часам – за полночь, но, по правде говоря, мне понравился наш разговор. Он ничего так, Ральф Фэллон. Грубее большинства людей, которых я знаю, потому что вышел из рабочих, а не явился из колледжа, но умный парень и осведомленный. На самом деле, он рассказал мне пару очень интересных вещей, которые сделал на линии в «Аркадии». Их я, конечно, сохраню, когда возьму управление на себя.

И он определенно умеет пить. Он уже был пьян, когда пришел домой, и за то время, что мы сидели за кухонным столом, осушил еще восемь банок пива, каждую сдобрив приличным количеством виски. Я совсем не поспевал за ним (навряд ли он ждет от людей, что за ним будут поспевать): выпил только пять банок и не добавлял виски – хотя каждый раз притворялся, – однако и это сказалось. Меня накрывают чувства: дурман пива, усталость – час поздний, осознание того, что я почти у финала этой серии испытаний, и глупая сентиментальная привязанность к Ральфу Фэллону.

Поддавшись минутной слабости, я даже пытаюсь представить сценарии, в которых Фэллон остается жив, а я все же получаю то, что хочу. Я уговариваю его уйти на пенсию, или объясняю свою ситуацию, и он предлагает мне работу второго менеджера на линии, или он внезапно просыпается и говорит мне, что «Аркадия» переходит на две смены и им понадобится ночной менеджер.

Но ничего из этого не происходит и не произойдет. Моя долгая приятная трепотня с Ральфом Фэллоном под пиво о работе окончена; пора переходить к серьезной части.

Чувствуя себя так, словно вешу тысячу фунтов, я поднимаюсь на ноги и тянусь за ветровкой, висящей на спинке стула справа от меня. В правом кармане – маленький рулон армированного скотча. Я достаю его, смотрю на него, а затем на Фэллона, ссутулившегося на стуле напротив. Подбородок уткнулся в грудь, левая рука лежит на столе, правая – на коленях.

Я не хочу этого делать. Но всегда есть вещи, которые мы не хотим делать, но делаем.

Я обхожу стол, опускаюсь на колени рядом с Фэллоном и очень осторожно приматываю скотчем его правую лодыжку к ножке стула. Затем проползаю вокруг него на четвереньках – нет сил, чтобы вставать, идти и снова опускаться на колени, – и приматываю его левую лодыжку к другой ножке стула. Затем с тихим стоном я все же встаю.

Было бы безопаснее, если бы я мог примотать его запястья друг к другу, но, боюсь, если займусь его руками, то он проснется. Вместо этого я обматываю скотчем спинку стула и его торс чуть выше локтей. Это сложно, поскольку скотч шумит, когда я отрываю его от рулона, но в конце концов я делаю два витка, привязываю Фэллона плотно и надежно. Он сможет двигать кистями и предплечьями, но вряд ли это что-то даст.

После того, что я сделаю дальше, он точно проснется, так что лучше действовать быстро и точно. Я отрываю два небольших куска скотча, встаю над ним и резким движением пришлепываю первый кусок ему на рот и прижимаю к коже.

Он действительно просыпается. Он испуган, глаза выпучены, конечности дергаются. Он все еще пытается понять, что происходит и почему не может двигаться, а я прижимаю второй кусок скотча к его носу, зажимая ноздри. Затем отступаю и отворачиваюсь, чтобы обыскать кухонные ящики, пока он умирает.

Мне нужна свеча. По той же причине ненадежного электроснабжения на каждой сельской кухне где-то хранится огарок.

Да, вот она, в ящике с клубками веревки, запасными лампочками и ключами, короткая толстая свеча того типа, что прихожане зажигают в церкви, когда хотят, чтобы молитвы были услышаны. Я достаю блюдце из верхнего шкафчика, кладу его на стойку у плиты и ставлю свечу на блюдце.

Тем временем Фэллон издает ужасные звуки. Теперь, когда я нашел свечу и меня ничто не отвлекает, они вызывают отвращение, и поэтому я ухожу из комнаты, забрав ветровку.

Одеваюсь, пока иду по дому. Перчатки и железная труба – в левом кармане. Мне не понадобится труба, но я заберу ее с собой.

Натягиваю перчатки. Начиная с дальнего конца дома, от входной двери, я вытираю все, до чего дотрагивался, и по мере движения выключаю свет, оставляю лишь прикроватную лампу в спальне.

Фэллон затих и снова ссутулился. Я снимаю скотч с его лодыжек, а затем с торса, и он падает вперед, так что голова ударяется о стол. Мне приходится поднимать ее, стараясь не смотреть на вытаращенные глаза, и когда я отрываю последние два куска скотча, то обнаруживаю, что его вырвало, и рвота заполнила рот, а затем нос и легкие. Так что он не задохнулся, а утонул. Так или иначе, жалкий конец.

Я использую один из маленьких пластиковых мусорных пакетов для кусков скотча, затем кладу его в карман ветровки. Беру кухонную спичку, чтобы зажечь свечу.

В штате Нью-Йорк у газовых плит нет запальных горелок, а есть электроподжиг. Я включаю две передние конфорки, оставляю их на максимуме и задуваю пламя. Затем закрываю кухню и ухожу.

При свете из спальни я иду обратно через дом, перешагиваю порог двери, о проблемах с которой Фэллон не знал. Бодро шагаю мимо фасада и вижу мерцающий свет свечи и четыре высоких тонких металлических баллона с пропаном, стоящих в углу у наружной стены, где заканчивается веранда. Я продолжаю идти по подъездной дороге к «Вояджеру».

Понятия не имею, сколько времени займет задуманное. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет, но предпочту оказаться достаточно близко, чтобы знать наверняка. И, предполагаю, когда плита взорвется, сдетонируют и баллоны с пропаном. От Фэллона и кухни должно остаться не слишком много, но достаточно, чтобы было ясно, что произошло. Пьяный заснул, не подозревая, что допустил роковую ошибку, включив плиту. Я не думаю, что это удивит кого-то, кто знает Ральфа Фэллона.

Я сажусь в «Вояджер» и медленно проезжаю мимо дома, затем несколько миль до перекрестка, где мне следует повернуть направо, на Аркадию. Я останавливаюсь, смотрю в зеркало заднего вида, а затем разворачиваюсь. Других машин нет.

Проезжаю около полумили от перекрестка обратно к дому Фэллона, и вдруг желтая вспышка загорается впереди, обрисовывая силуэты леса и домов. Начинает затухать, словно кто-то включил яркий свет, а после плавно повернул диммер; но затем вспыхивает ярче, чем прежде, с примесью красного и белого, переходящего в желтый, и снова тускнеет. Двойной взрыв прокатывается по машине физически ощутимой волной.

Я останавливаю «Вояджер». Я снова разворачиваюсь. Я еду домой.

У каждой эпохи и у каждой нации есть характерная мораль, свой собственный кодекс этики, зависящий от того, что люди считают важным. Были времена, когда честь виделась самым священным из качеств, и времена, когда первостепенное значение придавалось изяществу. Эпоха Просвещения возвела разум в статус высшей ценности, а некоторые народы, например итальянцы и ирландцы, всегда полагали, что самое важное – это чувства, эмоции, сентиментальность. В дни становления Америки трудовая этика была величайшим воплощением морали, а затем наступил период, когда принципы собственности ценились выше всего остального. Но произошла еще одна, недавняя перемена. Сегодня наш моральный кодекс основан на идее, что цель оправдывает средства.

Было время, когда такой посыл считался неправильным, но это время прошло. Мы не только верим в это, мы об этом говорим. Политические лидеры обосновывают свои действия, ссылаясь на благие цели. И каждый генеральный директор, который публично комментирует волну сокращений, накрывшую Америку, объясняет это очередной вариацией тезиса «цель оправдывает средства».

Моя цель хороша, явно хороша. Я хочу заботиться о семье; я хочу быть продуктивной частью общества; я хочу применять навыки; я хочу работать и самому себя обеспечивать, а не быть обузой для налогоплательщиков. Достигнуть этой цели было непросто, но я не спускал с нее глаз. И она оправдывает средства. Как и генеральным директорам, мне не за что извиняться.

Выходные после смерти Ральфа Фэллона я провожу в своего рода довольном оцепенении, не думая ни о чем, не беспокоясь и не строя планов. Мне позвонят, я знаю, что позвонят. Позиция открыта. Я жду приглашения.

Но в понедельник звонка нет, и к середине дня, оставшись один в доме, поскольку Марджори у доктора Карни, я расхаживаю по комнате, прислушиваясь к молчащему телефону, и начинаю представлять тревожные альтернативы. Было ли резюме, которому я не уделил достаточно внимания, и теперь этому кандидату позвонили вместо меня? Продвигают ли они кого-то из своих работников, там, в «Аркадии»?

Придется ли мне возвращаться и убивать еще одного сукиного сына? Сколько еще нужно сделать, прежде чем я получу шанс?

Я не собираюсь останавливаться, понимаю, что не остановлюсь. Я хочу этого отчаянно, но не позволю себе, пока не получу ту работу.

Теперь я знаю, как защитить себя. Я больше никогда не дам сделать из себя жертву. Любого, кто отныне попытается создать мне проблемы в корпоративном или личном плане, ждет сюрприз.

Для всех было бы лучше, если бы этот чертов телефон зазвонил.

Во вторник на сессии у психолога я очень рассеян. Если Квинлан или Марджори не обращаются ко мне напрямую, я не слушаю, что они говорят, и ничего не добавляю. К счастью, оба достаточно вовлечены в диалог, чтобы не замечать мое молчание.

О чем я думаю, так это об «Аркадии». Я думаю, что мне придется поехать туда завтра, выяснить, что происходит. Кажется, лучший способ – добраться до закусочной, когда рабочие пойдут обедать, и послушать, что они говорят.

Конечно, опасность заключается в том, что меня могут узнать позже. Я размышляю, нет ли поблизости какого-нибудь театрального магазина, где я мог бы купить усы, которые не выглядели бы фальшиво. Или мне стоит начать отращивать усы? Завтра побриться начисто, а усы отрастить, когда я наконец получу работу?

Я так и не определился насчет усов и других средств маскировки, а сессия уже закончилась. Мы с Марджори едем домой в тишине, я продолжаю размышлять, лишь смутно осознавая, что она смотрит на меня и думает обо мне.

На автоответчике на кухне есть сообщение. Марджори нажимает кнопку, а я безучастно замираю в дверном проеме, и женский голос говорит:

– Это офис мистера Джона Карвера в «Аркадия Процессинг», звонок для мистера Бёрка Девора. Я звоню во вторник, первого июля. Не мог бы мистер Девор связаться с мистером Карвером не позднее среды, второго июля? Его номер: пять-один-восемь-три-девять-восемь-четыре-один-четыре-два. Спасибо.

Марджори смотрит на меня, и я улыбаюсь так широко, что щеки вот-вот треснут. Она спрашивает:

– Бёрк? Что это?

– Моя новая работа, – говорю я.

Мистер Джон Карвер по телефону был очень мил, доброжелателен и заинтересован. Он сказал, что у них неожиданно открылась вакансия менеджера по продукту, для которой как раз подходит мой опыт. Он объяснил, что произошел несчастный случай: «Похороны были вчера». Поэтому мне и не позвонили в понедельник.

Он сказал даже больше. Сказал, что я их кандидат номер один, что мое резюме создает впечатление, будто я именно тот менеджер, который необходим, но им нужно быстро найти человека, и, когда в момент звонка меня не оказалось дома – досадная, очень досадная случайность, – они не были уверены, что я все еще в поиске, и поэтому, разумеется, им пришлось сделать еще несколько звонков. Вероятно, Джон Карвер уже назначил собеседования с тремя кандидатами на среду, на следующий день после нашего разговора. Но он пообещал, что не примет решение, не побеседовав со мной, и мы договорились о встрече в четверг в одиннадцать утра. А сегодня как раз четверг, и я прекрасно провожу время, выбирая, какой галстук надеть.

Марджори заходит, пока я завязываю галстук – темно-бордовый, в честь доброго адвоката Поркьюли, но без коров, прыгающих через луну. Последние два дня Марджори сияла и, как и я, была на седьмом небе от счастья. Она верит, что я действительно получу эту работу, потому что видит, насколько твердо в это верю я. Но сейчас улыбка на ее лице сменилась растерянным и вопросительным выражением.

– Бёрк, – говорит она, – тот детектив пришел.

Я беззаботен и едва слышу ее.

– Кто?

– Тот детектив, который приходил раньше. Бёртон.

Детектив. Тот, что расследует дело двух менеджеров, застреленных из одного пистолета.

Нет. Только не сейчас. После всего, через что я прошел? Остановиться сейчас, словно ничто не имело значения?

Взять себя в руки. Возможно, дело в чем-то другом или у него только подозрения, не больше. Все, что мне нужно делать, – это оставаться непреклонным. Все, что мне нужно делать, – это помнить совет, который я давал Билли: выбрать наиболее подходящую историю и придерживаться ее, несмотря ни на что.

– Хорошо, – говорю я Марджори, улыбаясь ей в зеркало. – Пригласи его.

Затем я заканчиваю завязывать галстук и в галстуке, рубашке, брюках и тапочках выхожу в гостиную.

Он снова изучает картину Уинслоу Хомера. Неужели мы опять будем обсуждать плавание под парусами, прежде чем перейти к сути? Он поворачивается, когда я вхожу, кивает и улыбается, протягивая руку.

– Мистер Девор. Рад видеть вас снова.

Это настоящее или притворное дружелюбие? Я делано улыбаюсь и пожимаю его руку.

– Мистер Бёртон. Или следует вас называть детектив Бёртон?

– Как угодно, – говорит он. – Я вижу, вы куда-то собираетесь. Не отниму у вас много времени. У меня есть еще одно имя и еще одна фотография, которую я хотел бы вам показать.

Которое из моих «резюме» сейчас всплывет? Одно из них, это уж точно. Я говорю:

– Если я смогу помочь…

– Конечно. – Он достает блокнот из внутреннего кармана пиджака, открывает, находит нужную цветную фотографию. – Имя – Гаук Эксман.

Мой морпех, отправившийся в морское путешествие. Вы бы могли побеседовать с ним о парусных судах, детектив Бёртон. Я качаю головой.

– Ни о чем не говорит.

Он протягивает фотографию. Это парадный снимок, на нем Г. К. Э. в смокинге, выглядит почти как телохранитель президента.

– Нет, – говорю я. – Суровый парень. Кто он?

– На данный момент, – намекает Бёртон, когда я возвращаю фото, – наш главный подозреваемый.

Я изумлен и не вижу причин это скрывать.

– Подозреваемый? Как так?

Бёртон доволен расследованием, и это очевидно, так что он делится соображениями с превеликим удовольствием.

– Потребовалось копнуть глубже, – говорит он, – но мы…

– Простите, – перебиваю я. – Присядем?

Он не против, но колеблется.

– Я вас не задерживаю?

– Нисколько, – отвечаю я.

– Тогда ладно.

Мы садимся на те же места, что и в первый раз, и он говорит:

– Мы наконец-то нашли связь между двумя другими – Эверли и Ашем. Около пяти лет назад объявили государственный тендер на какую-то специальную бумагу, извините, я не очень разбираюсь во всех этих деталях…

– Ничего страшного, – говорю я, – большинство не разбирается.

– Это было для Министерства финансов, – продолжает он, – но дело было не в банкнотах, а в чем-то другом. Компании, участвовавшие в тендере, отправили своих представителей в Вашингтон на встречу с сотрудниками Министерства…

– Я помню, – говорю я. – Вернее, думаю, что помню. Речь шла о защищенных бланках для импорта, и мы не подавали заявку. Я имею в виду компанию, в которой я тогда работал. Защита от подделок не совсем наш профиль, да и мы не искали дополнительных заказов.

– А другие компании искали, – говорит Бёртон. – И среди их представителей были Эверли, Аш и Эксман.

– А-а, – говорю я. – И они познакомились.

– Мы не смогли этого доказать, – поправляет он, – но, думаю, нам и не обязательно. Я разговаривал с Эксманом пару недель назад, так же, как и с вами, и должен сказать, мне не понравилось, как он себя вел.

Могу понять. Надменный Эксман, поглощенный собственными проблемами, так остро чувствующий унижение оттого, что работает продавцом костюмов, наверняка отмахнулся от настойчивого детектива. Нет, они не могли найти общий язык. Я спрашиваю:

– Вы его арестовали?

– Не было доказательств, – говорит Бёртон и пожимает плечами. – Но теперь, похоже, мой визит спугнул его. Он сбежал.

– Сбежал?

– Испарился, – сообщает Бёртон с явным удовлетворением. – Оставил машину на парковке у работы, ни слова никому не сказал, просто исчез.

– Представить невозможно, – говорю я. – Разве у него не было семьи? Вы сказали, он работал?

– Непросто большинству людей вот так взять и бросить свою жизнь, – соглашается он. – Но теперь мы занялись расследованием, и что выясняется? У Эксмана были проблемы дома. Его жена уже обращалась к адвокату по поводу развода: он ей изменял, она его поймала, все как обычно. И она не первая его жена, а четвертая.

– Значит, он сам создавал себе проблемы, – говорю я.

– И всем остальным тоже. – Бёртон убирает блокнот с фотографией. – Когда мы обыскали дом, он был полон оружия. Битком набит. Штук двенадцать стволов, самых разных видов. Сейчас мы проверяем найденное – учитывая характеристики пуль, – но есть ощущение, что он, вероятно, избавился от того пистолета, из которого стрелял.

– А где он, по-вашему, сейчас?

– Мы опрашиваем его подружек, – говорит Бёртон. – Обеих. И место, о котором он, похоже, чаще всего болтал, – это Сингапур.

– Думаете, он в Сингапуре?

– Ну, он не взял паспорт. С другой стороны, у него мог быть и другой. – Бёртон поднимается на ноги. – Больше не стану вас задерживать. Мы его найдем рано или поздно.

Вставая, я говорю:

– Я снова ничем не смог вам помочь.

– Ваша компания не участвовала в том тендере. В противном случае вы, возможно, встретили бы всех троих там, в Вашингтоне.

– И меня бы застрелил Эксман в прошлом месяце, – говорю я с усмешкой.

Усмехается и детектив.

– Считайте, что вам повезло, – говорит он.

– О, я так и считаю.

Он указывает на мой галстук.

– Вы куда-то собираетесь?

– Собеседование, – говорю я. – На этот раз, думаю, все получится.

– Очень хорошо, – кивает он. – Надеюсь, вы правы.

– Пожелайте мне удачи, – говорю я.

– Удачи, – отвечает он.

Nether (англ.) – нижний, подземный.

«Хлыстовой» называют травму, которая возникает в результате автомобильной аварии, когда голова резко дергается по инерции.

Midway (англ.) – середина пути.

Принцип Поллианны назван так по одноименной детской книге Элинор Портер. Ее одиннадцатилетняя героиня берет за правило находить что-то хорошее даже в самой плохой ситуации.