Рогачевский, Бобруйский районы

22 мая 1942 года

Я уселся за свой колченогий стол, разгладил ладонью пустую страницу тетради, положил рядом огрызок химического карандаша и приготовился. Долго ждать не пришлось: заметив необычную активность, к прогалине начал потихоньку подтягиваться народ.

И тут же, словно вырос из-под земли, по ту сторону столешницы материализовался Аким. Он уперся кулаками в доски, вздернул подбородок и потребовал тоном, не терпящим никаких возражений:

— Меня записывай!

Я посмотрел на этого взъерошенного воробья и едва заметно вздохнул.

— Нет, дружок, — я твердо покачал головой и постучал пальцем по фанерке. — Ты по возрасту не проходишь. Читай, что написано: строго от четырнадцати. И ты уходишь. Все…

Почему именно молодежь? Других я и не набирал. Логика моя простая. Взрослый, плечистый партизан в оккупированной деревне или возле немецкого гарнизона — это ходячая мишень, он сразу вызовет подозрение. А стайка оборванных подростков? Сироты, разнорабочие, беспризорники, ищущие пропитание — кто обратит на них внимание? Фрицы их в упор не увидят. Подростки юркие, быстрые, способные пролезть в любую щель, выведать всё что нужно и бесследно раствориться в лесу. Идеальные разведчики и диверсанты.

А еще… Психологически подчиняться мне, на вид подростку им проще. А вот старикам, или уже состоявшимся мужикам, даже если они не знают к какой стороны браться за винтовку, куда сложнее. Тут срабатывает «отец-сын» и быть «батькой» мне по возрасту не положено. Так что молодые — самое то.

Но брать совсем уж малышню вроде Акима — чистое безумие. Война — это не игра в казаки-разбойники. Это засады в ледяной воде, многокилометровые марши по болотам, кровь и смерть. Мне нужны были бойцы, у которых хватит физических сил удержать в руках тяжелую винтовку, и моральных — не сломаться под первым же обстрелом. Мне нужен был мой собственный, мобильный и злой отряд, не скованный неповоротливостью больших партизанских соединений. Отряд, в котором я буду уверен на все сто.

Мальчишка зло зыркнул на меня исподлобья. Возразить ему было нечего, но и сдаваться, а уж тем более уходить, он явно не собирался.

Аким молча отступил на пару шагов в сторону, привалился тощим плечом к стволу соседней сосны и, упрямо скрестив руки на груди, замер, продолжая сверлить меня тяжелым, испепеляющим взглядом.

Тем временем к столу потянулись первые добровольцы. Подковылял хмурый Мартын, а следом за ним пристроился юркий Максимка. Этих двоих я вписал в тетрадь сразу и без лишних вопросов — парни проверенные. В целом же в отряде были молодые ребята, которые, как я думаю, стремятся изменить свой статус. А сделать это, когда конкуренцию составляют взрослые умудренные мужики, сложно.

Пусть думают, что в подростковом отряде легче… все равно же придется доказывать, кто «царь горы».

Между тем, запись продолжалась. Следом к столу подошел тот самый парень, который вел через лес самую большую группу детей. Я вспомнил его сразу. Да и Мартын уже успел рассказать, что этот хлопец вывел своих ребят к точке сбора даже раньше, чем Лиза с основным отрядом. Значит, в лесу ориентируется отлично, панике не поддается, головой работает как надо.

— Как звать-то тебя, боец? — спросил я, чтобы познакомиться.

— Кастусь, — серьезно ответил он.

— Константин, стало быть. А лет тебе сколько?

— Пятнадцать.

Я кивнул и вписал его имя в тетрадь без долгих раздумий. Такие парни нам нужны.

Тут рядом с ним остановилась девчонка с огненно-рыжими волосами, чертами лица до боли похожая на Веронику Зосимову. Ту, которую я, как рассчитывал, спас в иной жизни.

— И меня пишите в добровольцы, — уверенно заявила она, дерзко вздернув острый подбородок.

Я невольно помедлил, оглядывая ее.

Теревшийся неподалеку Аким обиженно вскинулся:

— Нормально! Девчонок, значит, берете, а меня не хотели⁈ — возмущенно фыркнул он.

Я проигнорировал его выпад и посмотрел на рыжую.

— Как зовут?

— Роза. Роза Кац, — твердо где-то даже горделиво заявила она.

«Еврейка», — мысленно отметил я. Внутри шевельнулось сомнение: одно дело пацаны, а тут девчонка, партизанская жизнь ведь не сахар, да и воевать собираемся по-настоящему. Но вслух я ничего говорить не стал.

Заметив мою заминку, Роза бойко пошла в наступление:

— Мне тоже пятнадцать! И я ничуть не хуже парней. Я шла с группой наравне со всеми, ни разу не отстала! — Ее глаза потемнели от внезапно вспыхнувшей ярости, а кулаки сжались. — Я за своих отомстить хочу… За всех. И буду бить фашистов, вот увидите! Они убили… всех. А я… я тут никто, на меня смотрят, как на… Взрослую. Еще и случится что-то непоправимое. Так что запиши меня, очень прошу. Я не оробею, бить фашистов буду.

Она как-то даже безумно улыбнулась, глядя на меня с болезненной решимостью. Ее взгляд говорил сам за себя: бить врага она будет точно и без малейших сомнений. Она смотрела прямо, в упор, не отводя горящего взгляда. В ней было столько отчаянной решимости и рвения… Такие нам нужны.

Я молча кивнул и вывел ее имя в списке следом за Кастусём.

Аким за спиной только недовольно засопел и возмущенно фыркнул.

Затем к столу неуверенно, но упрямо шагнули Тарас и Микула. Я отложил карандаш. Тут я засомневался.

— А ну-ка напомните, ребятки, сколько вам лет? — спросил я, строго прищурившись.

— Тринадцать, — не моргнув глазом ответил Тарас, глядя на меня в упор. — Но мне в июле уже четырнадцать стукнет. Да и воевал я с вами. Сами знаете, я не обуза.

— Добро, — коротко кивнул я и внёс его имя в список. Затем перевёл тяжелый взгляд на Микулу: — А ты?

— Двенадцать, — чуть замявшись, ответил он, но голос прозвучал твёрдо. Пацан даже плечи расправил, чтобы казаться шире. — Но я сильный! И много чего умею. В лесу ориентироваться могу, ты же помнишь! Я не подведу. Честное слово, не подведу!

Я замер, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. С одной стороны — совсем пацанва. С другой… Они оба уже показали, из какого теста слеплены, когда мы уходили от погони. Не ныли и не отставали. Двенадцать и тринадцать — на этой проклятой войне это уже возраст. К тому же, строго соблюдать написанное на фанерке правило я изначально не собирался, оно висело скорее для отсева совсем уж несмышленышей.

Задним умом я понимал: этих двоих лучше оставить при себе. Здесь они будут под моим личным присмотром. Я смогу их натаскать, потренировать, научить выживать и прятаться.

— Ладно, герой. Записываю, — выдохнул я и вывел имя Микулы в тетради.

И тут же, словно чертик из табакерки, выскочил Аким. Лицо его пошло красными пятнами, кулаки были яростно сжаты.

— Ага! — звонко, с надрывом заорал он на всю прогалину, тыча пальцем в опешивших ребят. — Значит, их можно⁈ А меня нельзя⁈ Это вообще как⁈ Где справедливость, товарищ Дронов⁈

Я замер, так и не оторвав грифель от бумаги. Дронов?

За всё время, что я находился в этом времени и в этом теле, я еще ни разу не слышал свою фамилию. Да я её и не знал. И тут же в сознании щелкнул тумблер: память предшественника, до этого выдававшая информацию скупыми порциями, услужливо подкинула подтверждение. Да, это я. Дронов.

Вот так судьба, в той жизни от дрона спас детей… А теперь вот, теперь предстоит прожить новую жизнь Дроновым.

Я смотрел на Акима, искренне удивляясь тому, как этот безобразник вдруг заговорил — чеканя слова, прямо как на комсомольском собрании.

Аким, мгновенно уловив произведенный эффект и мое замешательство, пошел в наступление. Он выпятил впалую грудь и, пользуясь моментом, принялся дожимать:

— Раз их записываешь, то и меня пиши! Я ничем не хуже! Я стрелять научусь, я из пращи могу, я быстро бегаю! Пролезу везде! Немецкому меня научишь! Стрелять из автомата научишь! Записывай давай!

Я открыл было рот, чтобы осадить наглеца, но тут над прогалиной разнесся зычный голос Лебедева:

— Внимание! Назначенной группе сопровождения и проводникам — собрать детей! Строиться! Выступаем!

Вся воинственность разом слетела с Акима. Он как-то по-птичьи сжался, растерянно заморгал и обернулся на голос майора. В его глазах отразилось ясное, горькое понимание: всё, это конец. Отвертеться не выйдет. Эвакуация началась.

Я тяжело поднялся из-за стола и подошел к мальчишке.

— Ну, боец, не раскисать! Впереди нелегкий путь, — постарался я его подбодрить. — А дальше уже свои, там безопасность. Вот увидишь, скоро всё наладится, там будет лучше.

Аким обиженно зыркнул на меня исподлобья и громко, горестно шмыгнул носом.

Я ободряюще улыбнулся:

— Прощай, братец, — я присел на корточки и крепко, по-мужски пожал его худую ладошку. — Там ты нужнее. Береги себя, слышишь? Вырастешь — еще пригодишься Родине. А там, даст бог, и война быстрее закончится и тогда еще свидимся!

К нам уже подошли Нина с Мартыном.

— Ну чего ты, Акимушка… Там всё будет хорошо, вот увидишь, — ласково проговорила девушка.

Мальчишка робко поднял на нее полный грусти взгляд, и Нина, не выдержав, всхлипнула. Она порывисто обняла Акима, крепко прижимая его к себе. Мальчишка уткнулся носом в ее плечо, его худенькая спина мелко задрожала. Мартын сурово нахмурился, пряча повлажневшие глаза, и молча, тяжело потрепал пацана по вихрастой макушке.

— Пошли, пошли! Не задерживаемся! — подгоняли сопровождающие, уводя сиротскую стайку с поляны.

Но Аким отчаянно вцепился в ребят и никак не хотел отпускать. Эту заминку тут же заметил Белый.

— А ну, Аким, марш в строй! — строго скомандовал он.

Мальчишка вздрогнул и нехотя разжал пальцы. Он обвел нас безмерно грустным, полным недетской тоски взглядом, тяжело вздохнул и, совсем понурив голову, обреченно побрел вслед за остальными.

Группа детей медленно потянулась к едва приметной лесной тропе. Уводил их тот второй особист, пришедший вместе с Лебедевым — я так и не успел с ним познакомиться, но он уверенно взял на себя командование остальными.

Аким плелся в самом хвосте. Он громко шмыгал носом, яростно размазывая тихие слезы грязным рукавом по впалым щекам, и то и дело оборачивался на нас. В каждом его взгляде читалась отчаянная, наивная надежда на то, что я передумаю и окликну его, велю вернуться.

Но я молчал.

Нина стояла рядом со мной, закрыв лицо ладонями, и тихо, безутешно плакала. Мартын подошел к ней, тяжело вздохнул и неуклюже, но бережно приобнял ее за вздрагивающие плечи. Девушка тут же доверчиво подалась к нему, уткнувшись заплаканным лицом в его широкую грудь, и замерла так, пока окончательно не успокоилась. Какое-то время мы так и стояли вместе, молча провожая взглядом детвору, скрывающуюся в густой лесной чаще.

Всё, что могли, мы сделали. Главное теперь — чтобы они удачно прошли этот нелегкий путь, чтобы проводники вывели их к своим и дети наконец-то оказались в безопасности. И главное, что мы смогли их спасти. Я смотрел им вслед и почему-то был абсолютно уверен: всё с ними будет в порядке.

В том, прежнем прошлом, эти сироты точно не выжили бы, сгинув в той яме. И пусть впереди еще много испытаний, но душу грела одна ясная мысль: хоть какую-то часть истории, хоть эти несколько маленьких жизней я уже сумел спасти, а значит и изменить будущее.

После ухода детворы в лагере стало непривычно тихо, пусто. Казалось, вместе с ними отсюда ушла сама жизнь. Какое-то время в воздухе густо висела тяжелая, тягучая грусть; люди ходили притихшие и подавленные. Но война не ждет — постепенно оцепенение спало, и партизанский лагерь вернулся к своему привычному суровому быту.

Я вернулся за свой стол, чтобы продолжить формирование группы — ко мне как раз подошел щуплый, но жилистый паренек лет шестнадцати по имени Михась. Пока я вписывал его в тетрадь, мимо, гремя котелком и направляясь к полевой кухне за похлебкой, прошел Тимох Смугляк. Он бросил на меня недовольный, колючий взгляд исподлобья и зло процедил сквозь зубы:

— Тоже мне, выискался… командир хренов.

Михась, до этого спокойно переминавшийся с ноги на ногу, вдруг резко развернулся.

— Ты бы пасть прикрыл, Смугляк, — негромко, но с такой жесткой угрозой выдал он, что я даже отвлекся от тетради. — А то каша не в то горло пойдет, подавишься. Иди своей дорогой, герой котелковый, пока по зубам не прилетело.

Тимох от неожиданности аж шаг сбавил. Явно не ожидавший такого дерзкого отпора от какого-то пацана, он заметно стушевался. Злобно зыркнул по сторонам, проверяя, не слышит ли кто, и, нервно перехватив дужку котелка, попятился.

— Да пошли вы… — зло, но как-то жалко пробормотал он себе под нос. — Слабаки. Вас же в первом бою всех перестреляют, как куропаток. «Отряд сопляков» — вот так себя и назовите! Смертнички…

Тимох торопливо зашагал к кухне, сутулясь и трусливо втянув голову в плечи.

Михась лишь презрительно сплюнул ему вслед и снова повернулся ко мне, как ни в чем не бывало ожидая, пока я допишу его имя.

— Если бить его, то тихо, — тихо сказал я парню. — Он ведь явно только того и ждет. Но пока нам нужно быть ниже травы. Никаких дисциплинарных нарушений. Сам потом прикажу. Чкалов долетался, а он договорился.

Михась, соглашаясь, кивнул и еще раз взглянув на Смугляка, молча ушел.

Когда я уже было решил сделать перерыв и пойти тоже подкрепиться, к столу подошла Нина и решительно указала взглядом на список.

— А ты-то куда? — удивился я, снисходительно усмехнувшись. — Тебе лучше в лагере с Белым остаться. Будешь вон Марысе помогать, она тебя медицинским премудростям обучит…

— А я и так учусь. И уже многому научилась, — твердо перебила она. — Пойду в наш отряд как медсестра. Не веришь — можешь сам у нее спросить. Я уже и раны промывать умею, и перевязки правильно делать, и кровь останавливать. Марыся меня многому научила, я точно пригожусь.

А потом она чуть подалась вперед и добавила тихо, почти шепотом:

— Да и как я без вас? А вы — как без меня?

Нина многозначительно вскинула брови, всем своим видом давая понять: мол, куда это вы собрались, от меня так просто не отвертишься.

Я внимательно смотрел на нее и видел, как сильно она изменилась. Куда-то исчезла та вечно испуганная девочка.

— Ладно, — вздохнул я. — Тоже записываю. Но с одним условием: если что — будешь прятаться, когда начнется стрельба. Обещаешь?

— Обещаю, — серьезно кивнула она.

Я отложил карандаш. Неподалеку, прислонившись к стволу раскидистой сосны, покуривали Белый с Лебедевым. Белый, с легкой иронией наблюдавший за моими организаторскими потугами, между делом поинтересовался:

— Ну и как назовешь свой отряд, командир?

— «Неуловимые мстители», — не моргнув глазом, твердо заявил я.

Мысленно я, конечно, усмехнулся, вспомнив старое доброе кино, но внешне сохранил абсолютно серьезное и уверенное лицо.

Белые откровенно расхохотался, смерив меня с снисходительным взглядом.

— Неуловимые? — хмыкнул Лебедев, скептически прищурившись и стряхивая пепел. — Вы сначала станьте неуловимыми, а потом уже так громко называйтесь.

— Название останется, — отрезал я. — А то, что неуловимые… если о нас немцы станут байки слагать, так и оправдалось название. А нет, если поляжем все, так разницы нет.

Мужики резко посерьезнели. Они-то понимали, что на вид мы играем в игры, а на проверку, воюем и готовы умирать. Мы… дети без детства.

В этот момент от толпы партизан отделилась тонкая фигурка.

Лиза.

В её глазах на долю секунды мелькнуло смущение, но она тут же упрямо мотнула головой, отгоняя его. Решительным она подошла прямо к моему столу и безапелляционно заявила:

— Записывай.

Я поднял на неё глаза. Она стояла передо мной — бледная после бессонной ночи, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым стальным, упрямым блеском, который я уже знал. Она не ждала одобрения. Просто стояла и ждала, что я сделаю то, что она сказала.

Я удивленно вскинул брови. Чтобы Белый разрешил ей лезть в самое пекло?

— Белый не пустит, — тихо сказал я.

— А он тут ни при чем. Товарищ Лебедев уже дал добро, — Лиза упрямо вздернула подбородок. Ее губы едва заметно дрогнули, во взгляде на миг промелькнула какая-то робкая нежность, но она мигом взяла себя в руки, вновь напустив на себя суровый и непреклонный вид.

Я оглянулся на майора. Лебедев молча, едва заметно кивнул, подтверждая ее слова, а стоявший рядом Белый лишь сощурился и как-то нехорошо, с иронией усмехнулся. Делать нечего. Тяжело вздохнув, я вывел в тетради ее имя.

Решив, что на этом всё и формирование группы окончательно завершено, я поднялся из-за стола и уже прикрыл тетрадь, как вдруг…

Неспешно, тяжело опираясь на старую винтовку, ко мне подошел дед Макар.

— И меня пиши, командир, — он хитро усмехнулся в седые усы. — Тоже буду в твоем молодежном отряде.

— Тебе-то куда, дед? — по-доброму усмехнулся я.

— А чего мне? Я в душе еще ого-го как молод! Да и нужен вам такой, как я. Не могу ж я вас одних оставить, прикипел я к вам, ребятушки. Вот увидишь, буду вам в помощь, а не обузой. И Максимку я не оставлю.

— Бери-бери его, этого юнца, — шутливо, с подбадривающей усмешкой бросил Белый.

Я только улыбнулся в ответ, понимая, что спорить с ним совершенно бесполезно. Да и не нужно. Дед Макар — стреляный воробей, в лесу такой колоссальный опыт просто незаменим. Я снова открыл тетрадь и вписал его следом за Лизой.

Вот теперь действительно всё. Отряд был сформирован. Десять человек… Десять разных судеб, от вчерашних школьников до умудренного жизнью старика, объединенных одной целью. Ну и, конечно же, Гром — наш верный четвероногий боец, без которого эту группу уже невозможно было представить.

Я окинул взглядом своих товарищей, чувствуя, как внутри нарастает холодная, звенящая решимость. Пусть со стороны мы, наверное, казались разношерстной компанией сопляков и стариков, но внутри каждого горел настоящий огонь. Пусть фашисты и их прихвостни пока спят спокойно. Очень скоро эта земля загорится под их сапогами, и они на собственной шкуре узнают, кто такие «Неуловимые мстители».

Рогачевский, Бобруйский районы

23 мая 1942 года

Я открыл глаза, когда под потолком землянки еще только-только начала сереть предрассветная хмарь. Часть крыши была приоткрыта, потому можно было смотреть вверх, как будто бы я находился в машине с панорамным люком. И вот, будто сейчас где-то на рыбалке, любуюсь звездным небом. Еще звездным, но вот-вот утро вступит в свои права. Чего так рано подхватился?

Рядом храпели и сопели суровые белорусские мужики. Да, еще подростки. Но как только они вступили в мой отряд, тут же эмансипировались и стали мужиками. А в углу висело на крючках или лежало оружие. Стол, стоящий посредине землянки был полон вычищенных банок немецкого консервированного фарша и редких крошек немецких галет.

Запахи… о них лучше не думать. Тем более, что прохладное утро дает свежесть и забирает зловония от портянок, немытых тел, ну и других не самых интеллигентных ароматов.

Я пошевелился на твердом, — тут даже солома не спасала, — деревянном лежаке. Затекли конечности, и побаливал левый бок. Неудобно и места маловато, но, к удивлению, я вдруг понял, что выспался.

Одна полноценная ночь без выстрелов, тревог и изматывающих марш-бросков сотворила настоящее чудо. Молодое тело, выжатое досуха за последние сумасшедшие дни, жадно впитало этот отдых. Я уже и забыл, каково это — спать больше двух-трех часов. Непозволительная роскошь на войне, за которую сейчас я был искренне благодарен судьбе.

Но времени на раскачку не было. Вчера вечером, перед тем как распустить ребят, я жестко предупредил: подъем с первыми лучами солнца, и до самого заката — тренировки до седьмого пота. И не собираюсь отказываться от этого.

В целом в партизанском отряде итак были занятия, но это скорее разминки, да утренние зарядки. Теория и вялая практика по владению оружием тоже были. Но интенсивные тренировки? Нет, не слышали. Как еще ушли тогда почти всем отрядом из Лучина? Наверное, только исключительно на морально-волевых.

Но я не был идеалистом. И понимал, что до операции в Красном Береге оставались считанные дни. Сделать из этих зеленых пацанов настоящих диверсантов за такой ничтожный срок не смог бы даже бог. Моя задача была приземленнее, но оттого не легче: вбить в них базу.

То немногое, что позволит им не умереть в первые же секунды настоящего боя. Сейчас я не сделаю из них идеальных солдат. Но научить их не впадать в ступор и не бежать в панике, когда над головой свистнет первая пуля, — это было в моих силах. Остальному научит война.

Я выбрался из все же душной землянки наружу и прищурился от утреннего света. Воздух был пронзительно-свежим, одурманивающе пахло сырой хвоей. У входа, на грубо сколоченной скамье, стояло потемневшее от времени деревянное ведро, прикрытое от лесного мусора сбитой из грубых досок крышкой. Сверху лежал самодельный ковш, вырезанный из большой жестяной банки с туго прикрученной проволокой вместо ручки. Кто-то даже проявил творчество. Ручка в ковше была выполнена в виде лосиной головы.

Кстати, нужно узнать, кто тут мастер по дереву. Есть у меня задумки, как улучшить вооружение моего отряда. Нет, даже не улучшить, наверное, а приобрести почти бесшумные средства поражения противника.

Я знал, что глушитель был изобретен. Хотелось бы по-современному работать, огнестрельным оружием с глушителем, но если изготовим арбалеты, да еще и многозарядные, по китайским лекалам, то это очень многое… И здесь уже речь не только о боевых операциях, а еще и об охоте. Вон, на тех же куропаток с арбалета — самое то охотиться. Или на уток.

Я сдвинул крышку, зачерпнул прохладной воды и с наслаждением плеснул в лицо. Холод обжег кожу, окончательно вымывая из головы остатки сна. Жестко растерев мокрое лицо рукавом гимнастерки, я повернулся к прогалине, собираясь будить отряд, но замер от удивления.

Мои новобранцы уже толпились на поляне. Зрелище было еще то: кто-то сидел на поваленном бревне, клюя носом и заново перематывая сбившиеся портянки; кто-то зябко переминался с ноги на ногу, кутаясь либо старенькую ватную телогрейку, либо в трофейный, не по размеру большой немецкий китель.

И только Лиза резко выделялась на их фоне. Она стояла чуть в стороне, идеально собранная и подтянутая. Густые волосы стянуты в тугую косу, переброшенную через плечо, гимнастерка строго подогнана по талии широким армейским ремнем. Бодрая, взгляд цепкий и ясный.

Глядя на ее прямую спину, я усмехнулся про себя, сразу всё поняв. Будить никого не понадобилось, потому что это она подняла отряд до моего прихода. Всё еще пытается загладить вину?

Рядом с ней, прислонившись к стволу, стоял Мартын. Сегодня уже без костыля. Хорошо, значит, пошел на поправку. Но все равно брать его на операцию в ближайшее время не буду. А вот в особой, легкой форме тренироваться, ему нужно.

И даже Гром уже был здесь — носился среди ребят, задорно виляя хвостом, а завидев меня, подбежал и приветственно ткнулся мокрым носом в ладонь.

— Ах, ты мой проказник, — приговаривал я, почесывая пса за ухом.

Не хватало только нашего старшего бойца. Но дед Макар наверняка появится позже — после ранения ему требовался отдых. И стоило мне только подумать об этом, как из санчасти, прихрамывая, вышел и сам старик.

Наш отряд оказался единственным в лагере, кого подняли в такую рань. Партизанская база, конечно, никогда не спала целиком: где-то менялся дозор, глухо бормотали дежурные у костров, кто-то только возвращался с ночной вылазки. Лес дышал в своем тревожном ритме. Но здесь, на прогалине, сейчас стояли только мы. Мои «Неуловимые».

Я выстроил их перед собой, внимательно вглядываясь в заспанные лица. Вид у них был помятый, под глазами залегли темные круги от въевшейся усталости, но обреченности в них не было. Наоборот — сквозь утреннюю зябкость проступала упрямая, жадная готовность. Они ждали моего слова.

Сегодня мне предстояли своеобразные смотрины. Прежде чем лепить из этих ребят бойцов, я должен был прощупать материал. Увидеть, кто жилист и резок, а кто берет глухим упрямством. У кого варит котелок, а кто привык работать исключительно мышцами. В нашем деле слепо муштровать всех под одну гребенку — верная смерть. Каждому нужно найти свое место, превратить их скрытые таланты в оружие, чтобы отряд заработал как единый часовой механизм. Иначе мы просто похороним здесь и время, и их самих.

— Начнем с малого, — начал я, медленно прохаживаясь вдоль строя, цепляясь взглядом за каждое лицо. — Начнем с разминки. Выжмем из вас немного пота, проверим выносливость. Посмотрим, как работают ваши легкие, держат ли ноги и кто на что способен. Здесь вы должны сработаться так, чтобы чувствовать соседа спиной без слов. В реальном бою вертеть головой будет некогда — там либо вы действуете слаженно, либо вас обоих кладут в землю.

Я коротко кивнул Лизе и продолжил:

— После разминки вас заберет Елизавета, — сказал я, кивнув в сторону Лизы. — Покажет, с какой стороны вообще подходить к оружию. Ну а кого проверит, чтобы понимание было. Пока что это голая теория. Патронов вам никто не даст. Сначала вы должны понять, как оно устроено, как с ним обращаться и куда нажимать, чтобы случайно не пристрелить себя или товарища.

Из строя вдруг подал голос один Михась:

— А я уже умею стрелять, — с вызовом произнес он.

Я смерил его тяжелым взглядом.

— Умеешь — молодец. Многие умеют. Но повторение, как говорится, мать учения. Ты можешь уметь стрелять, но знаешь ли ты, как перебрать заклинивший автомат вслепую? Как менять магазин в темноте? Как не положить своего же, когда нервы на пределе? Вот этому мы и будем учиться.

Михась открыл было рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— После того как Елизавета закончит, вы пройдете теорию от и до. И только после этого — практика. Но не сегодня. Патроны на ветер мы пускать не будем. Сначала работает голова, потом — руки. Ясно?

В строю закивали. Всё правильно. Времени мало, но учить нужно с азов, даже тех, кто думает, что уже всё умеет. Война самоуверенности не прощает.

Затем мой взгляд скользнул к деду Макару. Старик внимательно с хитрой усмешкой изучал молодняк, поглядывая из-под кустистых бровей.

— После обеда у вас лесная наука, — продолжил я. — Сдаю вас Макару. Он эту чащу знает как своих пять пальцев. Будете мотать на ус азы выживания: как ходить, как слушать, как дышать. Впитывайте каждое его слово, если планируете возвращаться с вылазок на своих двоих.

Мартын, поймав мой взгляд, невольно вытянулся, готовясь получить приказ, но я сразу остудил его пыл:

— А ты сегодня зритель. Нога до конца не зажила, так что геройствовать не дам. Сидишь на теории, слушаешь, помогаешь по лагерю чем сможешь. Придет время — свое отпашешь, а пока не рви жилы.

Мартын нахмурился, тяжело вздохнул, но спорить не стал. Я знал: ему обидно, но он прекрасно понимал, что я прав.

— Спрашивайте, если что непонятно, — добавил я, обводя взглядом остальных. — Времени на ошибки у нас нет. Запоминайте всё, что услышите от меня, Лизы и деда Макара. В бою переспрашивать будет не у кого и некогда.

Я шагнул в центр прогалины и поднял руку, привлекая внимание:

— Начинаем с разминки. Шея, плечи, руки, корпус, ноги. Делай, как я. Не рвем жилы, но и не спим на ходу. В лесу тело должно быть эластичным, готовым к броску в любую секунду.

Я начал показывать. Медленные вращения головой, разминка плечевого пояса, круговые движения руками. Кто-то повторял неуклюже, кто-то — на удивление легко. Лиза двигалась плавно, экономя каждое усилие.

Тарас пыхтел и старался, но было видно: мышцы у парня забиты, движения тяжелые, скованные. Микула жадно ловил взглядом каждый мой жест, впитывая науку — он действительно хотел учиться. Кастусь же делал всё ровно, без лишней суеты. Так двигаются люди, привыкшие владеть своим телом.

Разогрев суставы, я перешёл к базе.

— Боевая стойка, — скомандовал я. — Ноги на ширине плеч, центр тяжести сместить вниз, руки перед собой.

О защите и нападении пока не шло и речи. Моей главной целью пока что было научить их стоять на ногах так, чтобы не опрокинуться от первого же встречного тычка.

— Приняли стойку! — скомандовал я. — Это ваш фундамент. Не умеете стоять на земле — считайте, уже убиты. И да, я понимаю и хочу, чтобы поняли вы, что рукопашный бой — это самое последнее. Боец должен потерять оружие, тоже самое должен сделать враг. И только тогда кулаки и ноги.

Я пошел вдоль строя: кому-то поправлял локти, кому-то опускал плечи, заставлял чуть присесть, выравнивал спины. Роза встала дерзко, с вызовом, будто собиралась бить прямо сейчас. Кастусь — снова спокойно и выверенно.

— Теперь шаг вперед-назад. Держим баланс, ноги не скрещивать! И еще раз. Быстрее. Учитесь чувствовать землю под сапогами.

Я ходил между ними и присматривался. Понятное дело, что до настоящих бойцов им пока как до луны пешком. Они еще сырой материал. Но у каждого было за что зацепиться: один брал юркостью, другой грубой медвежьей силой, третий цепко ловил каждое движение. Моя задача — вытянуть это на поверхность и заставить работать. Времени в обрез, но как только они перестанут путаться в собственных ногах и почувствуют свое тело, появится уверенность. А без неё в бою ловить нечего.

Пока шла разминка, краем глаза я уловил движение у командирской землянки. Лебедев туго затягивал лямки сидора, рядом стоял Белый. Майор бросил пару коротких фраз, командир в ответ хмуро кивнул. Затем Лебедев, трое его бойцов, и ещё двое партизан закинули за спину автоматы и без лишних слов шагнули в подлесок, быстро растворившись среди утренних деревьев, словно их и не было.

Я задумчиво проводил их взглядом. Тут и гадать нечего, понятно, куда направились — на радиоточку, на связь с Центром. Запросить согласие, передать информацию. Оружие, взрывчатка, подтверждение операции… С этим тянуть было нельзя. Счет уже шел на дни.

Как только разминка закончилась, Лиза взяла командование на себя. Она увела запыхавшихся ребят к навесу, где было разложено вычищенное трофейное оружие. Говорила она коротко, по делу. Новобранцы рассаживались на брёвнах, поглядывая на стволы кто с жадным любопытством, кто с инстинктивной опаской, но слушались её беспрекословно. Лиза вскинула автомат, ловко перехватила его, и до меня стали долетать только сухие обрывки фраз: «защелка магазина», «предохранитель», «никогда не направлять ствол на своих».

В этот момент ко мне подошёл Белый и коротко мотнул головой, предлагая отойти подальше от чужих ушей. Я шагнул следом, вопросительно вскинув брови. Командир остановился, внимательно посмотрел на меня и чуть усмехнулся в густые усы:

— Неплохо ты их строишь. Откуда только знаешь всё это? Боевая подготовка, стойка, приёмы… Ты меня всё больше и больше удивляешь, Степан.

Я выдержал его цепкий, изучающий взгляд и просто пожал плечами:

— Приходится учиться на ходу, — спокойно ответил я. — А еще у германца были спецы в госпитале. Смотрел, перенимал. И до этого, до войны…

Белый хмыкнул, но допытываться не стал. Он уже понял: я не люблю говорить о себе и своих талантах, а вытягивать клещами информацию командир не привык. Помолчал, глядя, как новобранцы под строгим надзором Лизы неумело лязгают затворами, и добавил уже другим, более деловым тоном:

— Кстати, Степан, готовься. Скоро общая сходка командиров. Будут все, кто в этих лесах сидит. И тебе там надо быть.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Твоих «Неуловимых» никто не знает, — пояснил Белый. — А если мы хотим, чтобы вас воспринимали всерьез и считались с вами при планировании, тебе надо там появиться. Показать себя. Да и Лебедев настаивал, что ты ему там нужен. Так что готовься.

Я молча кивнул. Ну что ж, сходка так сходка.

Белый достал кисет, неторопливо скрутил самокрутку. Чиркнул спичкой, глубоко затянулся и, глядя куда-то поверх моей головы в лес, вдруг произнес нарочито небрежно, вполголоса:

— Майор, конечно, свои карты не раскрывает… Но, судя по его оговоркам, готовит он вам веселую жизнь. Скорее всего, пустит ваших ребят как отвлекающий маневр. Пошуметь, да подгадить фрицам от души, оттянуть на себя их силы и внимание. Чтобы они за вами по лесам гонялись, пока основные группы дело делают. — Белый перевел на меня спокойный взгляд и выпустил дым. — Но я тебе этого, сам понимаешь, не говорил.

— А я ничего не слышал, — так же ровно отозвался я.

Белый задумчиво усмехнулся.

— Да, чуть не забыл. Я же хотел тебе кое-что показать, — бросил он. — Обожди здесь.

Он коротко кивнул, развернулся и зашагал к своей землянке.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Слова командира закрутились в голове. Отвлекающий маневр. Приманка. Значит, Лебедев решил использовать нас как живца. С точки зрения тактики, так-то всё грамотно. Для сложной и точной работы мои новички еще слишком сырые, а вот поднять шум, заставить фрицев дернуться и увести за собой погоню — в самый раз. Только вот роль наживки… штука опасная. Нам ли не знать? Если немцы сядут на хвост, оторваться будет ох как непросто. Стоит хоть немного замешкаться, и нас просто перещелкают. Выходит, бегать, прятаться и растворяться в лесу они должны научиться лучше, чем дышать.

Додумать я не успел. Белый уже возвращался. В руках он нес что-то угловатое, непривычной формы. Я присмотрелся.

Надо же, арбалет. И вот же, сам только подумал…

Ложе, грубо вытесанное из плотного дерева, тугая стальная дуга — судя по всему, кусок рессоры от трофейной машины, — и толстая, надежная тетива. Сделано без изящества, но добротно, на совесть.

— Глянь, что мои лесные кулибины мастерят, — с нескрываемой гордостью произнес Белый, протягивая мне оружие. — Намедни собрали. На охоте уже проверили — зайца с сорока метров бьет навылет. Да и часового снимет так, что пискнуть не успеет.

— Я и сам только подумал, — усмехнулся я, — чтобы такими, нет, скорее похожими, вооружить свой отряд. А тут, на те…

Белый довольно усмехнулся и протянул мне оружие. Я взял арбалет в руки. Тяжёлый, увесистый, но сбалансирован неплохо. Я с усилием взвёл тетиву до щелчка зацепа, вскинул к плечу и прицелился в ствол толстой сосны поодаль.

Нажал на спуск.

Раздался короткий, сухой щелчок — и стальной болт со злым гудением вонзился в кору, уйдя в плотную древесину на два пальца. Хорошо. Очень хорошо. И главное почти бесшумно.

— Мне такое ох как пригодилось бы в отряде, — сказал я, оценивающе оглядывая механизм. — Для моих ребят — идеальный вариант. Тихо, убойно, и без отдачи.

Белый довольно усмехнулся.

— Вот и я о том же подумал, когда на твоих орлов смотрел, — кивнул он. — Вам бы такое в самый раз пошло. Дай сейчас пацану автомат, так он с перепугу спуск зажмет — ему отдачей все руки повыворачивает, да еще и своих перестреляет. А с этим, глядишь, совладают. Велю мастерам сделать вам еще несколько штук, раз такое дело.

— Добро. Но пусть мастера, те, кто это делал, подойдут ко мне. Спасибо, товарищ командир, — ответил я, покрутив арбалет в руках. — Только знаете… Если твои умельцы смогут сюда еще и рычаг приспособить, — я провел пальцем вдоль ложа, показывая, как именно зацепить механизм, — чтобы тетиву быстрее взводить, ему в лесу вообще цены не будет.

Белый прикинул в уме и согласно кивнул:

— Дело говоришь. Передам.

Он махнул рукой на прощание и зашагал по своим делам, а я понес трофей к навесу.

Мои бойцы тут же отвлеклись от Лизиных лекций по устройству винтовочного затвора. Стоило им увидеть в моих руках незнакомую конструкцию, как они мигом сгрудились вокруг. Глаза заблестели, шеи вытянулись — чисто пацанва, которой показали новую игрушку.

— А нам такие дадут? — с придыханием спросил Тарас, глядя на оружие.

— Дадут, — ответил я, передавая арбалет Кастусю, который смотрел на механизм самым цепким, изучающим взглядом. — Если докажете, что умеете с ним обращаться.

Новобранцы тут же обступили Кастуся. Кто-то осторожно трогал тугую тетиву, кто-то разглядывал самодельный спусковой механизм, тихо переговариваясь. В этом была какая-то правильная, живая энергия. Я забрал арбалет и начал объяснять, как им пользоваться. Ребята жадно вникали, явно горели желанием учиться. Я же ясно видел, как отчаянно они хотят стать настоящей, смертоносной силой.

Вечер опустился на лагерь незаметно, принеся с собой долгожданную прохладу. Как раз к этому времени из леса вернулись ребята — Макар весь день гонял их по чащобам, обучая основам выживания. Теперь, уставшие и голодные, мы сидели у костра, молча работая ложками: на ужин сегодня был жидкий бульон из пойманной в лесу дичи густо заправленный лесной черемшой и свежей зеленью.

Еще днем я с удивлением приметил на краю лагеря небольшой огородик. Партизаны обосновались тут основательно, по-хозяйски: картошку уже посадили, а на вскопанных грядках вовсю топорщился молодой лук, пробивался щавель и уже виднелась первая ранняя редиска. Так что нехитрое варево, щедро сдобренное костровым дымом, казалось нам сейчас настоящей пищей богов.

Внезапный громкий хруст веток и сиплая ругня заставили всех разом оторваться от мисок.

Из густой, непроглядной темноты в пляшущий круг света тяжело вышагнул дозорный. Его кулак намертво вцепился в чей-то воротник. Пленник дико трепыхался, скреб ступнями землю, извивался и пытался вырваться, но часовой неумолимо волок его за шкирку, точно паршивого, побитого щенка. Спотыкаясь на каждом шагу и едва перебирая ногами, этот человек наконец вывалился прямо к нашему костру.

Выглядел он до того жутко, что оторопь брала: с ног до головы покрыт коркой засохшей глины вперемешку с черной болотной жижей, а то, что осталось от одежды, висело жалкими, изодранными клочьями. Но когда этот грязный оборванец вскинул голову, в его воспаленных глазах не блеснуло ни капли страха. Только победоносная ухмылка скользнула по губам.

Я от неожиданности аж привстал с бревна, глухо и грязно выругавшись про себя. Мартын тоже резко подорвался с места. Он ошарашенно пялился на задержанного, будто отказываясь верить собственным глазам, и, словно увидев призрака, ошеломленно выдохнул:

— Аким?..

— Это он? — Нина испуганно уставилась на нас, вцепившись в локоть Мартына, но в глазах плескалась надежда: — Это что, правда Аким? Он же уходил с детьми…

— На хрен, сука…

— Точно Аким, только он так лается, — сказал Мартын, растянув рот в радостной лыбе.

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

23 мая 1942 года

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Лебедев действовал с профессиональной неторопливостью. Тонкие, цепкие пальцы особиста аккуратно, чтобы не звякнуть, сгребли со стола небольшую потертую жестяную коробочку из-под монпансье. Внутри, переложенные ватой, тускло поблескивали медные гильзы капсюлей-детонаторов. Свободной рукой он подцепил бухту просмоленного бикфордова шнура, пахнущего дегтем, и коротким, жестким кивком указал мне на угол землянки. Там, у самых нар, лежал тяжелый, оплывший вещмешок, из которого выпирали угловатые формы серых шашек.

— Бери тол, — глухо бросил Лебедев. — Идем на воздух. Покажу, с какой стороны к этой дуре подходить, чтоб самому без рук не остаться, а заодно и нас здесь не положить.

Я нагнулся, ухватил грубую ткань мешка. Он оказался неожиданно тяжелым, килограммов на пятнадцать, и эта мертвая, концентрированная тяжесть холодом отдалась в плече.

Мы вышли из землянки, откинув тяжелый полог плащ-палатки. После полумрака и спертого воздуха блиндажа, густо пропитанного кислым запахом махорки, немытых тел и сырой земли, лесной ветер ударил в лицо, показавшись невероятно, до одури свежим.

Я глубоко втянул носом воздух. В лагере монотонно пульсировала привычная партизанская жизнь: где-то в подлеске негромко, вполголоса переговаривались дозорные, от дальних шалашей тянуло сизым, стелющимся по земле дымком сырых дров.

Белый вместе с командиром отряда «За Родину» остались в блиндаже, склонившись над затертой картой — они уже кроили штабные дела и прикидывали пути отхода. А у нас с Лебедевым задача была куда более насущной. Хотя главной задачей было то, чтобы я не показывал свои знания, и что они, я почти в этом уверен, не менее практичные, чем у Лебедева.

Я закинул лямки мешка на плечо, стараясь ступать мягко, без рывков, и пошел следом за майором. Лебедев двигался поразительно осторожно, словно ступал по тонкому льду. Жестянку с детонаторами он нес перед собой двумя руками, бережно, как хрустальную святыню.

— С детонаторами в полутьме землянки возиться — дураков нет, — не оборачиваясь, хмуро процедил он. Голос его звучал глухо, тонув в шуме сосен. — Одно неловкое движение, чиркнешь не там, где надо, и от нас только воронка останется да обгорелые бревна и кости. Это дело, боец, дневной свет любит. Тишину, ясную голову и спокойствие. Суеты эта смерть не прощает.

Мы миновали крайние заслоны и отошли подальше от стоянки, вглубь леса, где деревья росли гуще, образуя естественную преграду. У широкого, потемневшего от времени и непогоды пня Лебедев остановился. Он плавно опустился на одно колено и медленно поставил жестяную коробку на ровный, как стол, срез дерева. Затем выпрямился, заложил руки за спину и обернулся ко мне.

Его тяжелый, буравящий взгляд, лишенный всяких эмоций — остановился на моем лице. Лебедев молчал несколько долгих секунд. Было физически ощутимо, как в его голове щелкают невидимые счеты. Он прикидывал мои шансы. Оценивал, потяну ли я один такую специфическую, ювелирную задачу под огнем или в ночной слепоте. Видимо, придя к каким-то своим, сугубо прагматичным выводам, особист едва заметно нахмурился, и складка между его бровей стала глубже.

— Зови Елизавету, — сухим тоном, не терпящим возражений, бросил он. — Пусть тоже смотрит. Вдвоем быстрее ухватите суть. Да и подстраховать на путях будет кому… если тебя заденет, или если что-то пойдет не так. Заряд должен сработать в любом случае. Хоть сдохни там, но задачу выполни. Или ты пустозвон?

Это он меня так «на слабо» хочет взять? Как с ребенком. Ей-богу.

Но смысл его слов был предельно ясен: если меня убьют до того, как я подожгу шнур, это должна будет сделать она.

Я коротко кивнул, скинул тяжелый мешок у корней пня и поискал Лизу взглядом. Искать долго не пришлось. Она сидела метрах в тридцати костра, рядом с молодыми партизанами — Михасем и Максимкой. На ее коленях лежал разобранный трофейный МР-40. Лиза деловито, привычными, отточенными движениями протирала затвор промасленной ветошью. Металл тускло поблескивал в ее тонких, но сильных руках.

«Моя женщина… мой автомат начищает! Хозяюшка…» — подумал я.

Словно почувствовав на себе мой тяжелый взгляд, она мгновенно замерла и подняла голову. Наши глаза встретились. На ее губах мелькнула было едва заметная, теплая, почти домашняя улыбка, но, наткнувшись на мое окаменевшее, сосредоточенное лицо, Лиза тут же изменилась. Улыбка стерлась, а взгляд моментально стал цепким и колючим. Мгновенно настороженным взглядом профессионального диверсанта, почуявшего тревогу. И как это в ней сочетается? Казалось, что такие противоположные эмоции, чувства, проявления оных? Удивительная женщина, возможная только в такое страшное время.

Коротко бросив что-то пацанам, она с легким щелчком вогнала затвор на место, отложила автомат на плащ-палатку и быстрым, пружинящим шагом направилась ко мне.

— Идем. Лебедев зовет, — негромко сказал я, перехватывая ее на полпути. — Инструктаж будет проводить. Практический. Задание у нас.

В глазах Лизы мелькнул острый, живой интерес, тут же погашенный ледяной профессиональной отстраненностью. Она поравнялась со мной, мы пошли плечом к плечу.

— Что за задание? — так же тихо, почти одними губами спросила она.

— Надо под откос пустить эшелон. Сегодня выходим к железке, — ответил я, глядя прямо перед собой, и кивнул в сторону маячившей впереди фигуры особиста. Лебедев уже расстелил на пне чистую тряпицу и выкладывал на нее свой смертоносный инвентарь.

Лиза помрачнела. Она мгновенно переварила информацию. Вот только секунду назад улыбалась мне, как может только влюбленная девчонка, заискивающе, ожидая ответной улыбки. А теперь она строгая, сильная, неприступная воительница. Удивительно!

— Со взрывчаткой я, конечно, дело имела, — вполголоса проговорила она, не сводя сузившихся глаз со спины Лебедева. — Нас в разведшколе основательно натаскивали. Расчет зарядов, привязка, минирование полотна…

— Да, это понятно, — я чуть замедлил шаг, чтобы нас не было слышно, и повернул к ней голову. — Только там, в школе, у тебя был новенький заводской тротил. А здесь — выварка из неразорвавшихся немецких бомб. Кустарное литье.

Лиза споткнулась, на миг застыла и тяжело, сквозь зубы, выдохнула:

— Твою мать… Да уж.

— Вот именно, — мрачно подтвердил я. — У таких зарядов свои, подлые особенности. Смесь грязная, может потечь. Гнезда под детонаторы хлопцы ковыряли ножами да сверлами, криво. Чуть перекосишь капсюль, чуть сильнее вдавишь…

— Раз сам Лебедев берется показывать, значит, дело дрянь. Особенности есть. Ну, ладно, пошли. Чему быть, того не миновать.

Я мысленно был с ней абсолютно согласен. Одно дело — штатная, желтоватая заводская шашка с идеальной, выверенной резьбой под запал, где всё стандартно, предсказуемо и безопасно, пока не выдернешь чеку. И совсем другое — эти плотные, крошащиеся серые бруски, отлитые чумазыми партизанами в консервных банках на лесном костре. Капсюль в них входил туго, иногда заедал, и крепить его нужно было по-особому, с дьявольской осторожностью. У такого самодельного боеприпаса всегда был свой паршивый норов, о котором не писали ни в одном саперном уставе.

Мы подошли к пню. Лебедев не сказал ни слова приветствия. Он лишь коротко, тяжело взглянул на Лизу из-под нависших бровей и, убедившись, что мы оба смотрим во все глаза, сразу перешел к делу.

— Смотрите внимательно, повторять не стану. От этого зависит не только операция, но и ваши жизни, — ровно начал Лебедев, склоняясь над пнем.

Он взял серый брусок тола. Вблизи было хорошо видно, какой он кустарный: поверхность пористая, шершавая. Гнездо под детонатор зияло неровными краями — сверлили явно тупым инструментом на скорую руку.

— Дело это суеты не терпит. Потому нужно прикрытие, которому доверяешь. И внимание только на заряд, словно больше ничего, ни германца, ни кого не существует, — Лебедев покрутил шашку в пальцах. — Это понятно?

— Да, — решительно сказал я.

— Вот это в тебе меня и поражает… твое «да», которому хочешь верить, — сказал он, потом продолжил инструктаж: — Заряд закладываем строго под подошву рельса, в самый стык. Подушку из щебня придется раскидывать голыми руками. Земля может быть дебелой, камни в нее впаяны, но саперными лопатками там звенеть нельзя. Услышат — накроют пулеметами до того, как шнур запалишь. Немцы зачастую пускают в опасных местах вперед проверки.

Он сложил два бруска вместе, выровнял их грани. Достал из кармана моток жесткого шпагата и отмерил кусок черного бикфордова шнура.

— Между шашками пойдет капсюль. К нему крепим шнур. Резать его — только под острым углом, — Лебедев достал нож и коротко, наискось чиркнул по шнуру, обнажив пороховую сердцевину. — Чтобы искра от спички гарантированно пошла внутрь. Зажгли — и сразу отходите. У вас будет около минуты. Хватит, чтобы скатиться с насыпи в кусты и вжаться в землю, пока паровоз не потащит вагоны под откос.

Я стоял чуть сбоку, следя за его движениями и делая вид, что старательно впитываю эту смертоносную науку. Даже чуть нахмурился — типичный внимательный новичок. Но внутри всё было иначе. Тело помнило. Мышечная память уже отзывалась на запах тола и смолы. Обжимка, укладка, фиксация — физика процесса не изменилась за десятилетия. Разве что здесь всё приходилось делать по старинке, без удобного пластида и современных электродетонаторов.

Лиза же смотрела на пень, не отрываясь. Она чуть подалась вперед, закусив губу.

— Товарищ майор, разрешите вопрос. — Давай, — кивнул Лебедев. — Эшелоны груженые идут тяжелые, на скорости. Вибрация по рельсам бьет такая, что земля за полкилометра ходит. Эта самоделка от тряски не расползется? В разведшколе нас учили клиньями деревянными заряды в стыке фиксировать.

Лебедев вскинул на нее одобрительный взгляд.

— Грамотно учили. Только здесь, сержант Сабурова, темно будет, хоть глаз выколи. Клинья стругать и подбивать под носом у патруля времени нет. Делаем проще, — он ловко перекинул шпагат вокруг сложенных шашек. — Вяжем внатяг. Обычная «восьмерка». Держит намертво, никакая вибрация не стряхнет. Понятно?

— Понятно, — серьезно кивнула Лиза.

— Ну, раз понятно… — Лебедев вдруг остановился. Он быстро, в несколько движений распустил узел, раздвинул шашки и сгреб всё это поближе ко мне. Прищурился: — А ну-ка, командир, покажи, как ты усвоил. На сухую, без капсюля. Представь, что вот этот толстый корень — твой рельс. Давай. Время пошло.

Лиза с легким сомнением покосилась на меня — всё-таки диверсионной подготовки у обычных строевых командиров не предполагалось. Но я уже шагнул к пню.

Это была ошибка, которую я осознал лишь секундой позже. Мозг еще контролировал «легенду», а руки уже сработали на вбитом годами тренировок автоматизме. Пальцы перехватили шершавые бруски тола, плотно прижали их к изгибу корня. Левая рука накинула петлю шпагата, правая перехватила конец, жестко стянула крест-накрест. Замок. Идеальная, туго звенящая «восьмерка». Затем я перехватил шнур, в два коротких движения сымитировал установку детонатора в кривое гнездо, чтобы он не болтался, и выпрямился.

— Готово. Заложил, затянул, шнур вывел, — спокойно доложил я, отряхивая ладони. — Дальше спичка и отход.

Повисла тишина. Лиза смотрела на мои руки с явным удивлением. Лебедев молчал. Он опустил взгляд на пень, рассматривая плотно, без единого зазора стянутые шашки. Затем медленно перевел тяжелые, немигающие глаза на меня.

Обычный человек порадовался бы способному бойцу. Майор увидел несостыковку.

— Нихера себе… — негромко протянул Лебедев. В его голосе не было ни капли восхищения. Только холодный, цепкий интерес. — Лихо у тебя выходит. Как по уставу. Узел стянул так, будто не первый год на перегонах составы жжешь. Ни заминки, ни лишнего движения. Надо же, какой сообразительный… С одного взгляда суть ухватил. Нет… ты словно и не тот, за кого себя выдаешь.

— А кем могу быть, товарищ майор? — я сделал удивленное выражение лица, словно бы даже чуть обиженное, какое должно было быть у подростка после таких слов майора Лебедева.

— То-то и оно, что понять не могу. Ну только что ты какой особенный, понятливый шибко… Пусть будет так, — сказал он.

— Вы же сами только что всё в деталях показали, — я пожал плечами, стараясь маскировать свою промашку под крестьянскую простоватость. Даже ладони друг о друга отряхнул. — Глазомер у меня хороший, руки к инструменту с малолетства привычные. Чего тут не запомнить-то? Вроде не бином Ньютона.

Лебедев хмыкнул. Этот короткий звук не означал ни согласия, ни доверия. Особист просто отложил свои подозрения в долгий ящик — до лучших времен. Он начал неторопливо, с пугающей аккуратностью прятать капсюли обратно в жестянку, а серые бруски заворачивать в промасленную ветошь.

— Ну-ну. Глазомер — это хорошо, — проворчал он себе под нос, убирая тяжелый сверток в выцветший сидор. — Только на путях, командир, тугодумы и самородки-растяпы долго не живут. Ладно, считайте, что теорию сдали.

Лебедев поднялся, рывком затянул горловину вещмешка и, глядя на меня холодными, немигающими глазами, перешел на сухой, официальный тон:

— Собирайте отряд. Зайдите к Белому, возьмите всё, что положено: патроны, сухпай на несколько дней, аптечку. Может, ещё кого из бойцов в помощь выделит — это уж как он сам решит. Но детей, совсем уж малых, не берите. Не детский сад на прогулку выводите.

— Мы это и сами понимаем, товарищ майор, — спокойно, выдержав его взгляд, ответил я.

Лебедев коротко кивнул, принимая ответ:

— Хорошо. Выходите ближе к вечеру, чтобы к путям по темноте подойти. Тарасов даст проводника до телеги, а дальше сами. Сделали дело, задачу выполнили — и сразу в лес. Геройствовать не надо, если трофеев взять не выйдет. Живые нужнее. Вопросы есть? Нет… о трофеях даже не думать!

Вопросов не было. Я молча проводил его взглядом — майор ушёл твёрдым, размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, будто для него эшелон уже летел под откос.

Я обернулся к Лизе. Она стояла рядом, всё ещё хмурясь после сцены у пня.

— Собирай наших, — тихо сказал я. — Решим, кто идёт.

Она без лишних слов кивнула и растворилась среди деревьев.

Через четверть часа мы собрались на краю лагеря, там, где сосны стояли стеной, отсекая лишние уши. Воздух здесь был густым, плотным, остро пах смолой, прелой хвоей и сырой землей. Деревья гасили звуки, и даже шаги звучали глухо.

Мой отряд подтягивался по одному. Разношерстная, нелепая для мирного времени команда.

Аким прибежал первым. Уже отмытый от лесной грязи, переодетый, но следы недавнего возвращения буквально горели на его лице: на щеке багровела свежая ссадина, лоб пересекали глубокие царапины, щедро, в два слоя замазанные йодом. Но смотрел он на меня с таким отчаянным рвением, будто готов был бежать взрывать рельсы прямо сейчас, без тола, голыми руками. В этом блестящем, упрямом мальчишеском взгляде было столько решимости, что у меня защемило сердце. Как же страшно быстро они здесь взрослеют… Кажется, ещё вчера я нес его, хныкающего, на руках, а теперь этот пацан рвется в самое пекло.

Роза стояла чуть поодаль, нахохлившись в не по размеру большой куртке. Она задумчиво прикусила губу, но во взгляде, устремленном на меня, читалась тихая, женская готовность сделать то, что должно.

Мартын, как всегда, не терял времени даром: усевшись на замшелый чурбак, он сосредоточенно, насупившись, наматывал ржавую проволоку на какую-то деревянную заготовку.

Рядом примостились младшие — Тарас и Микула. Они вяло переговаривались, то и дело нервно зевая и с опаской косясь на старших. Микула то и дело втягивал голову в плечи, будто уже чувствовал спиной ночной холод железнодорожной насыпи. Тарас, заметив его маневр, испуганно покосился на товарища и быстро отвёл глаза, пряча собственную тревогу.

Михась стоял у сосны, небрежно привалившись плечом к стволу. На его губах блуждала легкая, показная усмешка, но глаза оставались цепкими и серьезными. Максимка сидел на корточках неподалеку, меланхолично жевал травинку и поглядывал на всех с ленивым, но внимательным любопытством.

Только Гром нарушал напряженную тишину. Пес беспокойно крутился между ног, то и дело тыкаясь влажным носом в чьи-то колени. Он словно пересчитывал свою стаю, проверяя, все ли на месте перед охотой. И эта простая собачья забота странным образом успокаивала.

Я шагнул в центр образовавшегося полукруга. Обвел ребят взглядом. Разговоры тут же стихли, никто больше не шевелился. Казалось, даже ветер в кронах сосен замер в ожидании.

— Задание у нас, — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Выдвигаемся к железной дороге. Нужно пустить под откос немецкий эшелон. Взрывчатку нам выдали. Если повезет и охрана будет слабой, заодно разживемся трофеями.

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Я замолчал, глядя в эти юные, напряженные лица, ждущие моей команды. Где-то внутри шевельнулось гадкое, тяжелое чувство. Конечно же, я не стал им говорить главную, самую паршивую часть правды. Не сказал, что наш подрыв — это всего лишь отвлекающий маневр. Что мы идем шуметь и вызывать огонь на себя. Просто чтобы дать уйти основным силам.

Отряд Белого, насколько я знаю, только на заре своего становления осенью 1941 года пускал под откос поезд. Не пришло еще время так называемых «рельсовых войн». Так что к такому ЧП немцы должны стянуть немало сил. Разведка же полагает, что во всем регионе, в трех районах, соберется не больше полка тыловых войск. Ну и куча говн… полицаев. Так что расчет циничный, но верный. Красный Берег должен быть ослабленным.

Я ещё раз многозначительно обвёл взглядом отряд, задерживаясь на каждом, и с тяжелой мыслью взвесил, чьи жизни я сегодня рискну поставить на кон.

— Но идут далеко не все. Вся толпа нам там ни к чему, — произнёс я, специально понизив голос, чтобы успокоить тех, кто уже успел мысленно попрощаться с жизнью.

От этих коротких слов по рядам ребят будто прошел невидимый сквозняк. Я физически ощутил, как некоторые сразу расслабились. У них вмиг опустились плечи, расслабились лица, будто из них выдернули стержень напряжения. Они явно поняли, что их-то, малолеток, на такое дело точно не возьмут, и мерзнуть ночью под пулеметами у насыпи не придется.

Но Аким, чтоб его, неугомонный паршивец… Он вмиг вспыхнул. Аж на месте подпрыгнул, как ужаленный, будто только и ждал команды, чтобы первым рвануть сквозь чащу.

— Я пойду! Я уже отдохнул, я тихо умею, товарищ командир! Я ж прошлый раз… — затараторил он, грудью ломясь вперёд, словно одной своей отчаянной, мальчишеской верой мог пробить любую мою броню.

Я не сказал ни слова. Просто тяжело качнул головой и смерил его таким долгим, давящим взглядом, что Аким тут же осекся и прикусил язык. Но перегореть не перегорел — глаза у него так и бегали, лихорадочно блестя, а пальцы нервно сжимались и разжимались, будто он готов был хоть сейчас схватить дубину и бежать впереди паровоза, лично его сбивать с рельсов.

Я даже потратил немного времени, чтобы поиграть в гляделки с ним. Так, воспитательный момент.

Потом перевёл взгляд на деда Макара. Старик сидел чуть в стороне на поваленном стволе, хитро прищурившись, и с легкой усмешкой разглядывал нашу молодую поросль. Вид у него был бодрый, по-крестьянски кряжистый, но я-то, присмотревшись, видел, как он едва заметно кривится, когда неловко подается вперед. Недавнее ранение в плечо всё ещё давало о себе знать, дергая болью при каждом резком движении.

— Дед, — негромко обратился я к нему, обрывая повисшую тишину. — Ты как, готов с нами в ночь идти? Что плечо твое? Если не тянешь — руби прямо. Геройствовать тут не перед кем. Мы можем и одного Максимку взять, он парень глазастый, справится.

Макар мигом, по-молодецки вскочил с бревна, будто хотел одним этим рывком доказать, что пули, годы и хвори ему нипочём. Только вот левой рукой повел подозрительно плавно, бережно, чтобы лишний раз не тревожить рану. Широко усмехнулся в густые прокуренные усы и рубанул:

— А чаго гэта вы мяне списываеце, камандзир? Я яшчэ ого-го! Сам глядзи! — он с отчаянной бравадой притопнул тяжелым сапогом по земле. — Дык я ж хоць куды, Сцяпан! Я ж для таго и жыву, кабы па гэтым лесе хадзиць ды немца биць. Усё добра. Не впервой мне па таких дарогах повзаць. Не бойся, не падвяду. Да и гэта ж самае свята — чаго ж у зямлянцы киснуць, кали можна фашысцкия цягники пад адкос спускаць?

От его слов напряжение окончательно лопнуло. Ребята тихо, с облегчением прыснули, заулыбалась Лиза, да я и сам не смог удержать короткой улыбки.

Я помолчал секунду, внимательно глядя в его выцветшие, но живые глаза. За показной бравадой не было страха. Там была лишь упрямая, выкованная десятилетиями тяжелой жизни уверенность человека, который знает этот лес как свои пять пальцев, понимает, что такое война, и готов тянуть эту лямку до конца.

А еще, что старался спрятать этот старик, но я увидел… Он боится за нас. Считает детьми. И по всей видимости у него есть личная трагедия, которую дед скрывает.

— Ладно, — коротко кивнул я. — Тогда собирайся. Со мной идут Лиза, Михась, Максимка и дед Макар. Остальные сидят здесь, из лагеря ни ногой.

Слова повисли в густом воздухе, тяжёлые, холодные и окончательные. Лица невыбранных ребят мгновенно помрачнели. Настроение снова рухнуло. Кто-то покорно опустил голову, разглядывая носки сапог. Кто-то судорожно выдохнул.

Аким дёрнулся было вперёд, порываясь заспорить, но снова наткнулся на мой взгляд и сник. Молча осел на землю, подтянул острые колени к груди и тяжело, исподлобья уставился в одну точку.

Роза тоже обиженно зыркнула на меня из-под насупленных бровей, упрямо скрестила руки на груди и резко отвернулась. Но я успел заметить, как она быстро, воровато мазнула кулачком по щеке — то ли соринку смахивала, то ли злую девичью слезу отчаяния, что ее снова посчитали маленькой.

Мартын лишь крепко сжал челюсти, так что желваки заиграли, но промолчал. Прошлый опыт научил. Знал, что пока не готов: нога всё ещё подло ныла после прошлой вылазки, и он сам себе не простил бы, если бы застопорил отряд на отходе и в этот раз.

Гром, почувствовав повисшую над людьми тяжелую горечь, поднялся с земли, сел прямо передо мной, склонил ушастую голову набок и тихо, вопросительно заскулил. Пес не понимал, почему стая разделяется и почему от пацанов вдруг запахло обидой.

— Нет, дружок, — я присел на корточки и жестко потрепал его по густой, пахнущей псиной холке, глядя в умные, все понимающие глаза. — Ты на хозяйстве. Остаёшься ребят охранять. Ждите нас.

Гром слегка наклонил ушастую голову, словно и впрямь всё понял, и издал тихий, смиренный вздох. Пес у нас был ученый, но взрыв — это огонь, грохот и паника. Собачья психика могла не выдержать: рванется не туда, залает — и выдаст нас с головой. На задании тишина порой важнее автомата. Так что пусть остается на хозяйстве.

— Выступаем через три часа, — бросил я, обводя взглядом притихший отряд. — Собирайтесь. Остальные свободны. Занимайтесь подготовкой. Приду и спрошу, сколько отжимаетесь, как осваиваете арбалеты и пращи, винтовки.

И, не давая им времени на новые уговоры и жалобные взгляды, я круто развернулся и зашагал прочь. Я физически чувствовал, как в спину мне упираются их тяжелые, обиженные взгляды. Каждый из этих пацанов сейчас глотал свою собственную, горькую обиду, но мне оставалось лишь надеяться, что я выбрал тех, кто не сломается под настоящей тяжестью.

Мы с Лизой направились к штабному блиндажу Белого, чтобы выбить добро на пополнение скудных запасов. Но дойти не успели — командир отряда вынырнул из-за сосен нам навстречу, словно специально поджидал на тропе.

— Кого берешь? — спросил он сходу, без лишних предисловий.

Я коротко доложил:

— Идут Лизавета, дед Макар, Михась и Максимка. Пятеро. Думаю, для такой задачи управимся.

Белый задумчиво пожевал нижнюю губу. Взгляд его скользнул поверх моего плеча куда-то в сторону.

— А я, пожалуй, усилю твою группу. Дам еще одного бойца, — он небрежно кивнул туда, где у соседней землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, стоял Тимох Смугляк. Стоял со скрещенными на груди руками и откровенно сверлил нас наглым, хозяйским взглядом.

— Не уверен, что нам нужны люди со стороны, — ровно ответил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Нужен, Степан, нужен, — безапелляционно отрезал Белый. — Парень он толковый, бесстрашный боец, да и пулемётчик хороший. Огневая мощь тебе лишней не будет.

Лиза было дернулась, как от удара. Она возмущенно вскинула голову, открыла было рот, чтобы выдать все, что думает об этом «усилении», но я перехватил ее за запястье. Одёрнул. Сам я промолчал, не мигая глядя Белому в глаза.

Тимох… Ну, конечно. Ежу было понятно, что этого хмыря к нам приставляют не ради огневой мощи. Белому и особисту Лебедеву нужны были свои глаза и уши в моем странном отряде. Классический соглядатай, который после операции доложит каждый наш шаг, каждую остановку и каждое сказанное слово.

Белый не отводил глаз. Ждал реакции. Проверял на вшивость.

— Добро, — медленно, процеживая слова, произнёс я. — Пусть идет с нами.

— Вот и лады, — лицо Белого чуть расслабилось, хотя глаза остались колючими. — Тогда дуйте к Сидоровичу под навес. Возьмите пару трофейных автоматов, патронов сколько унесете, гранат. К Марысе загляните, пусть бинтов и йода отсыплет. Ну и к Прохору, харчей на пару дней собрать. Короче, сами всё знаете.

— Добро, спасибо, — коротко кивнул я.

Белый еще раз смерил нас тяжелым взглядом, хлопнул меня по плечу — скорее для проформы, чем по-дружески — и, не оборачиваясь, зашагал к штабу. Мы остались стоять на тропе. Лиза тяжело выдохнула. От еле сдерживаемой ярости у нее раздувались ноздри, а кончики ушей предательски покраснели.

Она оглянулась и с силой вцепилась в мой рукав:

— Ты в своем уме⁈ Тимоха? Да я его лично пристрелю через пару километров пути, у меня рука не дрогнет!

— Уймись, — тихо, но жестко оборвал я, не давая ей распалиться. — Придётся потерпеть. Дорога длинная, может перевоспитаем в пути. А начнет борзеть… лес большой. Ночь темная. Заблудиться в болоте или шальную пулю в спину при отходе словить — дело нехитрое. Задание у нас не учебное. Всякое бывает.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом. В ее глазах злость медленно сменилась холодным, профессиональным пониманием. Она стиснула зубы и едва заметно кивнула — мол, приняла, разберемся по ситуации.

Я перевел взгляд. Белый как раз подошел к Тимохе. Командир наклонился и что-то коротко, вполголоса ему бросил. Тимоха в ответ плотоядно прищурился, криво усмехнулся и послал в нашу сторону надменный, торжествующий взгляд. А после утвердительно кивнул Белому.

Ну-ну. Пусть пока порадуется. Пусть скалит зубы, предвкушая, как будет строить нас в лесу. Он еще просто не понял, куда и с кем он вписался.

— Пошли, — кивнул я Лизе. — Заберём, что нам выделили, и на выход.

Мы быстро разошлись по делам. Я направился к навесу оружейника Сидоровича, Лиза — к Марысе за бинтами и ампулами, а Максимку я отправил к кашевару за пайком на дорогу. Время поджимало. Через час мы снова сошлись на краю лагеря. Рюкзаки уже оттягивали плечи, подсумки привычно тяжелили ремни.

Тимох уже ждал нас. Он стоял у потухшего костра, вальяжно привалившись к стволу дерева, и не скрывал самодовольной, нагловатой усмешки. Смотрел на нас свысока, явно наслаждаясь своим особым положением. Лиза замерла поодаль, с каменным лицом уставившись в лес, будто Тимоха для неё не существовало вовсе.

Михась, опустив на землю тяжелый вещмешок со взрывчаткой, мрачно смерил «новичка» взглядом. Он уже догадался, что он к нам приставлен. Михась поправил лямку и бросил негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в тишину:

— Ты, Тимох, в лесу-то не отставай. А то споткнешься, затеряешься… и не найдём.

Тимох скривился, сверкнув белыми зубами в недобром оскале:

— За собой следи. Как бы сам в болоте не утоп, идиот.

Михась хищно подался вперёд, сжимая кулаки, но я резко поднял руку, пресекая ссору в зародыше:

— Отставить лай!

Оба мгновенно заткнулись. Тимох демонстративно отвернулся, сплюнув в траву. Я сверлил взглядом его спину.

«Ничего, — холодно подумал я. — Радуйся пока. Лес большой, дерьма в тебе пусть и много, но терпения у меня хватит. Отойдем поглубже — там быстро спесь собьем и уму-разуму научим».

Перед выходом устроили быстрый смотр — проверили, кто с чем идёт. Оружие уже было у каждого своё, привычное, плюс то, что выдал Сидорович. Я передёрнул затвор автомата, проверяя ход. Лиза отточенным жестом протёрла оптику на своей верной трёхлинейке. Михась, помимо смертоносного груза из серых шашек тола, сжимал немецкий МР-40. Максимке достался трофейный карабин «Маузер 98k» — длинноват для него, но парень держал оружие гордо, то и дело похлопывая по туго набитому патронами подсумку.

Дед Макар стоял чуть в стороне. Он опирался двумя руками на ствол своей старой винтовки, которая, казалось, помнила ещё империалистическую войну. На его морщинистом лице играла лёгкая, хитро-спокойная усмешка.

— Ну што, камандзир, — протянул он неторопливо, с привычным мягким говорком. — Вядзи сваих арлянят. Толька, чур, па лесу я старшой буду. Дарогу я паказваю.

— Договорились, дед, — усмехнулся я.

Наконец, я перевёл взгляд на Тимоха. Тот обзавелся знатно: Сидорович расщедрился и выдал ему ручной пулемёт MG-34. Тимох деловито перекидывал через плечо тяжелые запасные ленты, а за поясом у него торчали две немецкие гранаты-«колотушки». Вид этот напыщенный индюк имел крайне грозный.

Я окинул всех внимательным взглядом. Лица подобрались, стали жёстче, приготовились.

— Слушай мою команду, — сказал я. — Задача серьёзная. Никакой самодеятельности. Взрывчатка у Михася — он отвечает за неё головой до самой закладки. Дед Макар ведёт. Лиза — наша основная сила, работает издалека, если что пойдёт не так. Тимох на огневом подавлении. Держимся вместе. Вопросы?

Вопросов не было. В этот момент из-за кустов бесшумно вынырнул боец от Тарасова — невысокий, жилистый мужичок в надвинутой на брови кепке.

— Здарова. Змицер я, — представился он коротко, не тратя времени на расшаркивания. — Давяду да калёс, а там сами. Рушыли?

Пора. Я уже хотел махнуть рукой и отдать приказ выдвигаться, но вдруг почувствовал спиной тяжёлый взгляд. Я обернулся.

Чуть поодаль, у ближайшей землянки, сгрудились наши. Те, кто оставался. Нина, Аким, Роза и Мартын. Они не решались подойти ближе, чтобы не нарушать командирский порядок, просто стояли и смотрели. Нина испуганно прижималась к плечу Мартына и что-то торопливо, беззвучно ему шептала. Мартын грустно улыбнулся и чуть заметно поднял руку в прощальном жесте. Аким стоял прямо, упрямо сжав губы, но в его глазах плескалась такая тоска от того, что его не взяли, что у меня на миг защемило сердце. Вдруг мне резко представилось как мы, уже совсем взрослые, когда от войны останутся только страшные воспоминания, соберёмся где-то семьями, уже со своими детьми, которые никогда не знали войны…

Из-за ног Акима вдруг выскочил Гром. Пёс радостно дёрнулся к нам, готовый бежать следом за своим отрядом. Я строго посмотрел на него, вытянул руку и коротко скомандовал:

— Место!

Гром замер на полушаге. Жалобно заскулил, вильнул хвостом, переминаясь с лапы на лапу, но послушно попятился и прижался тёплым боком к ноге Мартына. Понял, молодец.

Я задержал взгляд на ребятах, коротко, почти незаметно кивнул им. Затем развернулся, поправил ремень автомата и первым шагнул в сырую лесную тень. Отряд беззвучно двинулся следом.

Хмурый Змицер в потёртой, прожженной у костров телогрейке и с винтовкой за спиной — шёл впереди, не оборачиваясь. Вёл он нас так уверенно, бесшумно ступая по мягкому мху, будто знал здесь каждый куст, каждую тропу. Тимох держался сзади. Вперёд он не лез, не огрызался и даже не пытался заводить разговоры — видимо, хмурого проводника из чужого отряда слегка побаивался. А может, просто притих, кожей понимая, что здесь, в глухом лесу, он больше не хозяин положения.

Часа через два непрерывного хода мы вышли к глухому урочищу. Змицер остановился и вскинул сжатый кулак:

«Стоп».

Через минуту мы увидели то, зачем пришли. Старая, видавшая виды крестьянская телега пряталась в густых зарослях ольхи, щедро прикрытая еловым лапником. Спрятали её так грамотно, что пройди мимо в двух шагах и ни за что не заметишь.

— Вот, — Змицер коротко кивнул на груду веток. — Ваша. Даставив, як абяцав. Далей сами.

Он развернулся и, даже не попрощавшись, шагнул обратно в чащу, почти мгновенно и бесшумно растворившись между серыми стволами.

Мы подошли к телеге. Скинули колючие ветки. Я придирчиво осмотрел её: деревянные колёса целы, обода не стёрты, дышло крепкое. Лошадиной упряжи не требовалось — можно было спокойно катить вручную. Дед Макар обошёл телегу кругом, потрогал ось, качнул борт, хмыкнул в усы и одобрительно кивнул: мол, выдержит.

Тимох стоял в стороне, прислонившись к дереву, и хмуро, исподлобья наблюдал за нашими сборами.

— Грузимся, — скомандовал я вполголоса.

Михась с величайшей осторожностью, словно хрусталь, уложил на дно мешок со взрывчаткой. Следом полетели туго набитые сидоры с сухарями, запасные патроны и тяжелые пулемётные ленты Тимоха.

— Так, — я обвёл отряд взглядом. — Потащим по двое. Как устанем — сменяемся. Первыми впрягаемся я и Тимох.

Тимох дёрнулся, словно его пнули. Он отлепился от дерева, возмущенно открыл рот и выпалил:

— Я вам что, мерин ломовой — телегу на горбу тащить⁈

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию, посмотрел прямо в бегающие глаза и холодно отчеканил:

— Ты ж у нас пулемётчик. Плечи широкие, сил много. Или только языком в лагере трепать умеешь? Становись к оглобле.

Тимох скривился, желваки на его скулах заходили ходуном, но перечить он не посмел. Подошёл, нехотя взялся за деревянную рукоять. Я встал с другой стороны. Мы поднажали, скрипнуло дерево, и телега нехотя сдвинулась с места, сминая траву.

Дед Макар вышел в авангард. Пройдя пару шагов, он вдруг остановился, поднял руку, призывая к тишине, и негромко бросил через плечо:

— Акуратней, хлопцы. Тут канава пад кустом, окам не вбачыш. А далей — калдобина, кола зляцець можа, тады граху не абярэшся. Я пакажу, дзе абъехаць. Толька циха, без шуму. Лес любиць, кали яго слухаюць…

Он зашагал дальше, ступая мягко, то и дело показывая рукой, куда нам направлять колеса, чтобы не хрустнуть веткой и не увязнуть в грязи.

Мы покатили следом. Я покосился на напарника. Тимох пыхтел, налегая на оглоблю, на лбу у него выступила крупная испарина. Он тяжело дышал и старательно избегал моего взгляда. Куда только делась вся его спесь?

Оставлять этого жука за спиной без присмотра было нельзя. Пусть лучше потеет здесь, на расстоянии вытянутой руки, на виду. Лес быстро выбивает из таких дурь, а усталость развязывает языки. Посмотрим, из какого теста он сделан.

Рогачевский, Бобруйский районы.

24 мая 1942 года

Мы втянулись в ритм движения. Это очень важно, когда переходы становятся системными, никто не отстает, нет катострафической усталости, вместе с тем ход бойкий.

Лиза двигалась чуть в стороне, бесшумной тенью скользя между деревьями, держа свою снайперскую винтовку наготове — она контролировала фланги. Михась и Максимка замыкали нашу небольшую колонну, следя за тылом.

Телега натужно скрипела на ухабах, колёса мягко прорезали лесную подстилку. Дед Макар шёл впереди, иногда замирая и поднимая суковатую палку. Мы тут же останавливались, вслушивались в шелест ветра, в крики птиц, ловили каждый шорох — и, убедившись, что всё чисто, двигались дальше.

Можно было подумать, что идти по дорогам — опасно. Но Макар заверил, что пока… можно.

— Да и найдется не много каго, хто ведает аб тых дарогах. Яны пасля вайны и не хожаны, — убеждал Макар. И я ему верил.

Я шел с Тимохом. Как там у Сун цзы? Держи своих врагов ближе к себе.

Мы вдвоем следовали рядом с Макаром. Затем нас с Тимохом в авангарде сменили Максимка и Михась.

Так мы и шли до самого вечера. Воздух начал остывать, наливаясь сыростью. Солнце скрылось за верхушками сосен, и лес стал стремительно погружаться в густые, сизые сумерки. Пора было искать надёжный ночлег.

По знаку Макара мы свернули с едва заметной тропы и затащили телегу в глухие, непролазные заросли ельника. Укрыли её лапником так, чтобы даже с десяти шагов она казалась обычным буреломом.

Дед Макар обошёл небольшую полянку, скрытую от чужих глаз стеной деревьев, потыкал землю палкой, принюхался к влажному воздуху и удовлетворенно крякнул:

— Добрая хованка. Цёплая, неприглядная. Тут и пераначуем. Давайте, дзетки, як вы обустроитеся?

Мы устроились кто на самой телеге, кто прямо на земле, подстелив лапник. Поужинали всухомятку. Грызли жесткие сухари, размачивая их водой из фляжек, да пустили по кругу кусок сала, аккуратно нарезанный на ломтики.

Тимох весь вечер был на взводе. Желваки так и ходили под кожей, зыркал на нас исподлобья. Он отлично чувствовал, что все настроены к нему откровенно враждебно. Будь у него ума побольше — понял бы, что сейчас лучше сидеть тихо и не нарываться. Но это ж Смугляк: гонор впереди паровоза бежит, дурная кровь играет, эмоции всегда над рассудком преобладают.

Он подошёл к телеге и грузно опустился на край, как раз рядом с Лизой. Та даже не посмотрела на него — брезгливо передёрнула плечами, резко подхватила свою винтовку и молча пересела ко мне, на брошенный поверх земли лапник, всем своим видом показывая, что с чужаком рядом находиться не желает.

Тимох скривился, нагло усмехнулся и с показным безразличием принялся дальше поглощать свой паёк. Зато Михась тут же поднялся и вразвалочку подошёл к пулемётчику. Уселся рядом, да так плотно, что с силой впечатал того плечом в деревянный борт.

— Тебе что, места мало? — с деланным удивлением поинтересовался Михась, продолжая нагло теснить Тимоха. — Какой-то ты широкий больно.

Тимох сделал вид, что вообще не обратил внимания на выпад. Он упрямо смотрел в темноту и продолжал откусывать сало с сухарем, демонстративно работая челюстями. Но Михась не унимался и, якобы поправляя сидор, ощутимо двинул пулемётчика локтем под ребра.

Тимох поперхнулся, резко повернулся и зло зыркнул на парня.

— Ты не борзей, шкет, — процедил он сквозь зубы. — Задрал толкаться. Ещё раз пихнёшь…

— А ну, ша! — негромко, но так, что оба вздрогнули, осадил их я. — Разошлись. Нехер мне тут лаяться. Мы сейчас — одна команда, единый отряд. Чтобы никаких свар между нами не было. Уж тем более — на задании. Кому силу девать некуда, завтра всю дорогу один телегу потащит. Усекли?

Михась притих, пристыженно потупив взгляд. А Тимох, видимо, решил, что я вступаюсь за него. Нагло усмехнулся, заносчиво вздёрнув подбородок. Но долго радоваться я ему не позволил.

— Всё, а теперь отбой, — скомандовал я. — Я беру первую вахту.

Вытерев нож о штанину, я посмотрел на пулемётчика:

— Тимох, дежуришь со мной.

Пора было расставить все точки над «и».

Тимох нехорошо, криво усмехнулся.

— Ну давай, подежурим, — протянул он с наглецой, явно подразумевая под этим словом что-то своё.

— Вдвоём надёжнее, — ответил я буднично, сделав вид, что не заметил его тона. — Если один начнёт клевать носом, то другой толкнёт.

— Толкну, толкну… — противно усмехнулся Тимох. Но, наткнувшись на мой взгляд, тут же нахмурился. Он пристроился на краю телеги, тяжело положив свой MG-34 на колени, и уткнул взгляд во тьму.

Лиза встревоженно взглянула на меня, но я успокаивающе прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что всё под контролем. Чуть подавшись к ней, шепнул так, чтобы слышала только она:

— Отдыхай. Спокойной ночи.

Она едва заметно улыбнулась в ответ.

Остальные быстро улеглись и растворились в темноте. Вскоре со стороны ольшаника послышался ровный, раскатистый храп деда Макара. Лес жил своей ночной, шелестящей жизнью.

Я сидел в паре метров от Тимоха, привалившись спиной к шершавому стволу сосны. Прошло с полчаса. Темнота стала густой, а воздух — прохладным. И тут Тимох не выдержал тишины.

— Ты всерьёз думаешь, что ты настоящий командир? — вдруг бросил он в темноту.

Уж не знаю, чего ему не сиделось спокойно, но я только этого и ждал. Голос его звучал тихо, почти беззлобно, но в нём так и сочилась ядовитая издёвка.

— Тебе просто повезло, пацан, — заявил он. — С детьми по лесу пошастал, немцев пару штук удачно завалил — и уже герой. Думаешь, я не понимаю, как ты выслужился? Особисту в уши налил, подмазался… А сам-то — сопляк сопляком.

Я молчал, не меняя позы, только чуть повернул голову в его сторону. А он, почувствовав безнаказанность, продолжал шипеть:

— Белый потому меня к тебе и приставил. Не доверяет он тебе, понял? Какой из тебя, на хрен, командир… Есть в лагере люди, кто получше тебя отряд поведёт.

— На себя, что ли, намекаешь? — усмехнулся я одними губами. — А что ж ты тогда сам не вызвался возглавить?

Тимох зло сощурился. В тусклом свете луны недобро блеснули его глаза.

— А потому что у меня мозги есть, — процедил он сквозь зубы. — Я не выскочка. И не умею, как ты, задницы лизать. Ничего… Такие липовые герои в лесу долго не живут. Скоро перестанешь мне глаза мозолить.

А я только этого и ждал.

Я бесшумно поднялся на ноги. Смерил его долгим, холодным взглядом.

— Что ж, — произнес я едва слышным шёпотом, чтобы не разбудить остальных. — Раз у нас такие непримиримые разногласия… давай отойдём. Разберёмся по-мужски. Людей только не буди.

Тимох резко, с готовностью встал, отложив пулемёт. Мы шагнули за густой куст лещины, скрывшись от спящего отряда. Встали друг напротив друга. В темноте я видел только его тёмный силуэт, слышал тяжёлое, агрессивное дыхание. Он сжал кулаки, напрягся, готовый броситься.

Он явно ждал драки. Вот только я драться не собирался.

Я сделал неуловимый шаг вперёд, левой рукой рванул его за грудки на себя, сбивая баланс, а правой нанёс короткий, страшный по силе тычок снизу вверх — точно в солнечное сплетение.

Тимох сложился пополам. Из его лёгких со свистом выбило весь воздух. Он не смог даже вскрикнуть — только захрипел, судорожно хватая ртом пустоту и падая на колени. Я не дал ему упасть. Мёртвой хваткой вцепился в его смоляные волосы, рывком вздёрнул голову вверх, к своему лицу, и прошептал прямо в ухо — тихо, но чётко, выговаривая каждое слово:

— Так кто здесь командир, Смугляк? Еще?

Вместо ответа сквозь сиплый хрип прорвался только сдавленный, глухой мат.

Я дёрнул его за волосы сильнее, заставляя смотреть мне в глаза:

— Я повторяю: кто здесь командир?

Он висел на моей руке, сипя и выпучив глаза, но упрямо молчал. Для ускорения ответа я коротко, без замаха, всадил ему колено под рёбра. Тимох снова судорожно глотнул воздух, лицо его исказилось от боли.

— Так… кто… здесь… командир? — спросил я ледяным тоном, чеканя каждое слово.

— Ты… ты… — зло и сдавленно выплюнул он.

Я холодно усмехнулся.

— А что полагается делать с приказами командира? Устав помнишь, боец?

Он замялся, всё ещё пытаясь отдышаться. Таращился на меня снизу вверх с нескрываемой ненавистью. Я чуть усилил хватку.

— Выполнять… — наконец неохотно выдавил он сквозь зубы.

— Выполнять. Беспрекословно. И в следующий раз пионерия закончится. По законам военного времени. А как надо обращаться к командиру? — спросил я.

Тимох скрипнул зубами. Лицо его перекосило от унижения и бессильной злобы, желваки заходили ходуном.

— Товарищ… командир, — прохрипел он с такой жгучей ненавистью, словно выплюнул проклятие.

— Надеюсь, мы друг друга поняли? — тихо спросил я и разжал пальцы.

Тимох тяжело осел на землю и судорожно закивал, сплёвывая кровь с прокушенной губы.

— Вот и отлично, — я едва заметно улыбнулся. — Глядишь, так и поладим.

Тимох затравленно зыркнул на меня исподлобья и густо сплюнул.

— Я же в курсе, для чего Белый тебя ко мне сунул, — негромко произнёс я. — Вынюхивать да доносить. Но заруби на носу, Смугляк: если хоть раз меня подставишь или из-за твоей дурости мои люди под пули попадут — я тебя даже стрелять не стану. Привяжу тут в лесу к муравейнику голой задницей и оставлю. Усёк?

Он снова кивнул, глухо откашливаясь. Спесь слетела с него, как сухая кора.

Медленно, пошатываясь, он поднялся на ноги, отряхнул колени и молча побрёл обратно к телеге. Там сел на своё место, тяжело ссутулившись.

Я подошёл следом, спокойно устроился рядом, прислонившись спиной к деревянному колесу, и так же тихо добавил:

— А если будешь службу нести исправно, без гнильцы… Мужиком станешь, а не шестёркой на побегушках. Тогда гляди и люди к тебе потянуться.

Тимох ничего не ответил. Но я видел в полумраке, как он медленно сжал и разжал кулак на колене. Кажется, дошло.

— Ладно, — сказал я, отворачиваясь. — Ложись спать. Свою половину я сам отсижу.

Он не стал спорить. Молча улёгся на землю, подтянув к себе пулемёт, и отвернулся. Я смотрел на его вздрагивающую спину и думал: может, и выйдет из него толк. Если, конечно, не сорвётся. А если сорвётся — я знаю, что с ним делать. Рука не дрогнет.

Вскоре меня сменили Максимка с Михасем. А едва лес начал сереть, меня растолкала Лиза.

— Рассвет уже. Собираемся, — коротко бросила она.

Сборы были быстрыми. Проверили оружие, наскоро перекусили — вскрыли на всех банку трофейных консервов, съели с ломтями чёрствого ржаного хлеба, запили водой из фляжек и двинулись в путь.

С гружёной телегой, которую приходилось тащить на себе, особо не разгонишься. Выбирали заброшенные лесные дороги и старые просеки, в оглобли впрягались по очереди. Двигались осторожно, то и дело прислушиваясь к каждому звуку. Колёса изредка поскрипывали на ухабах. Лес дышал утренней сыростью, под сапогами мягко пружинил мох, а редкие лучи солнца только-только начинали пробиваться сквозь густые кроны елей.

Тимох всю дорогу шёл мрачнее тучи. Тише воды, ниже травы, смотрел только себе под ноги.

Михась, заметив такую перемену в обычно наглом Смугляке, решил воспользоваться моментом и снова попытался его зацепить, отпустив какую-то колкую шуточку.

Я тут же оказался рядом, оттянул его, пропуская остальных вперед вместе с телегой.

— Отставить, Михась. Не трогай его, — велел я.

Тот хотел было привычно огрызнуться, но наткнулся на мой взгляд, стушевался и промолчал. Спорить с командиром он не решился.

Лиза, наблюдавшая за этим, поравнялась со мной, дождалась, когда Михась уйдет чуть вперед.

— А что это между вами стряслось? — вполголоса спросила она. — Смугляк сегодня сам на себя не похож. За утро и двух слов не молвил.

Я усмехнулся:

— Я же сказал, что перевоспитывать будем. Процесс пошёл.

Лиза удивлённо вскинула брови и медленно кивнула: мол, ну хорошо, посмотрим.

Уже после обеда, когда солнце начало ощутимо припекать, мы сделали привал у небольшого ручья. Разбрелись кто куда — умыться, набрать воды, справить нужду. Я сидел на крупном камне, когда ко мне подошёл Тимох. Он нерешительно потоптался, затем тяжело опустился на корточки рядом.

— Степан… — начал он глухо, усердно разглядывая какую-то букашку под сапогом. — Тут такое дело… В общем, зря я вчера дуром попёр. И тогда с Лизаветой — это тоже неправильно. Но там надо было проверить тебя…

Он осёкся, не договорив. Но потом понял, что я не перебиваю, не цепляюсь к словам и ни о чём не расспрашиваю, а продолжаю выжидательно на него смотреть, Тимох вздохнул и продолжил:

— Короче, дурак был, — он нервно потёр шею. Слова давались ему с трудом, но он заставил себя поднять на меня глаза. — Думал, ты из этих… чистоплюев, которые только языком чесать горазды. Недооценил я тебя. И вёл себя как гнида распоследняя. Стыдно, в общем.

Он шумно выдохнул, словно разом сбросил с плеч тяжёлый мешок с камнями.

— Давай забудем, а? — продолжил он. — Мир? Я это… ну, всё понял. Отряд, команда… Каждый друг за друга и всё такое. Если что — спину прикрою. Не подведу.

Я смотрел в его лицо. Спеси там больше не было — только усталость и какое-то упрямое, мужицкое желание всё исправить. Но бывает ли такое, что люди вдруг меняются, понимают? Но я почти был уверен в том, что он не предатель. Дурак с уязвленным самолюбием? Да, но советский.

— Мир так мир, — ответил я. — Зла не держу. Но учти, Тимох: доверие один раз теряют. Второго шанса у тебя не будет.

— Понял я. Не дурак, — кивнул он уже увереннее. — Ладно, пойду флягу наберу, да морду ополосну.

Он поднялся и зашагал к ручью, а я посмотрел ему вслед и подумал, что первый командирский экзамен я, кажется, сдал.

Чуть позже я улучил момент и вполголоса, чтобы не привлекать внимания, предупредил своих: Тимоху больше не задирать. Объяснил, что у нас перемирие, и он тоже обещал не лезть на рожон. Но всё равно велел за ним приглядывать.

И это сработало. Напряжение, висевшее над отрядом плотным облаком, наконец-то спало. Даже как-то заметно проще дышать стало. Уже к вечеру Тимох вполне мирно перекидывался словами с Максимкой, без лишних понуканий впрягался в оглобли и наравне со всеми тащил нашу тяжеленную телегу. Да и с дедом Макаром и Михасем он начал общаться сугубо по делу, без привычных злобных взглядов и зубовного скрежета.

Так, спокойно и в рабочем ритме, прошел наш второй день пути. Третий день миновал почти так же — лес тянулся бесконечной зеленой стеной, мы шли слаженно, понимая друг друга с полужеста. Усталость накапливалась, но никто не жаловался. Впереди нас ждало серьезное задание, и провалить его мы просто не имели права.

Чем ближе мы подходили к назначенному месту, тем плотнее становилась атмосфера в отряде. Пустые разговоры сошли на нет, лица посуровели. Все как-то разом подобрались, ушли в себя, сосредоточившись на предстоящем деле и мысленно готовясь к тому, что ждёт впереди.

И наконец, к вечеру назначенного дня, мы услышали то, ради чего проделали весь этот путь — далекий, ритмичный стук колес.

Вышли к месту. Железнодорожная насыпь возвышалась метрах в трехстах, скрытая за густым кустарником. Первым делом мы надежно спрятали телегу в глубоком, поросшем папоротником овраге. Деда Макара и Михася я оставил при ней — охранять отход и следить за тылами.

Остальные собрались вокруг меня. Я достал бумажку с расчетами.

— Смотри, — я показал Лизе график, составленный по записям, которые нам Белый передал.

Что было приятно, хотя меня и касалось аопсредаванно, что немало информации предоставил Мартын. Чтобы не говорил кто, но бойцы моего отряда уже начали приносить пользу отряду. Вносить небольшой, но все же вклад в обшую победу.

— Окна между патрулями и путевыми обходчиками — около сорока минут. Эшелоны на фронт идут кучно. Если расписание не сбили, у нас есть ровно пятнадцать минут до следующего немецкого эшелона.

Лиза внимательно изучила цифры, прикинула что-то в уме и коротко, по-боевому кивнула:

— Хорошо. Расходимся по местам.

Начали разворачиваться строго по плану. Максимка, легкий и цепкий, ловко влез на высокую сосну, слившись со стволом — сверху ему была видна вся линия, чтобы вовремя заметить патруль. Лиза залегла на возвышенности, оборудовав снайперскую позицию в корнях поваленного дуба; её сектор обстрела покрывал всю насыпь. Тимох с пулеметом ушел правее, готовясь прикрывать нас с фланга, если вдруг появятся немцы.

Я пополз к рельсам. В руках тяжелый мешок. Насыпь пахла креозотом, мазутом и нагретым за день металлом. Щебенка предательски хрустела, поэтому ползти приходилось выверенно, замирая при каждом шорохе.

Выбрав слепую зону на стыке рельсов, я принялся лихорадочно выгребать камни из-под шпалы. Достал из мешка серые, пористые бруски тола. Пальцы ощутили шершавую, крошащуюся поверхность кустарного литья. Сложил две шашки вместе, плотно выровнял грани.

Теперь самое сложное. Из кармана я извлек потертую жестянку из-под монпансье, аккуратно, чтобы не звякнуть, достал тускло блеснувшую медную гильзу капсюля-детонатора. Вгонять его в криво высверленное гнездо нужно было с дьявольской осторожностью — чуть перекосишь, надавишь сильнее, и от меня даже ботинок не останется. Затаив дыхание, я вогнал капсюль между шашками. Достал моток жесткого шпагата и накрепко стянул заряды, чтобы не развалились.

Следом пошел просмоленный бикфордов шнур, густо пахнущий дегтем. Я отмерил нужную длину, закрепил у капсюля и, достав нож, коротким движением срезал второй конец наискось, обнажив черную пороховую сердцевину — чтобы искра гарантированно пошла внутрь. Присыпал заряд пылью и мелким щебнем, тщательно маскируя следы, оставив снаружи только самый кончик шнура.

В этот момент рельс подо мной едва заметно завибрировал. Вибрация стремительно нарастала, превращаясь в низкий гул. Со стороны сосны, где сидел Максимка, долетел условный сигнал — короткая птичья трель. Идет!

Земля уже ощутимо дрожала. Из-за поворота, изрыгая в вечереющее небо густой черный дым, тяжело вывалилась бронированная морда немецкого паровоза, тянущего за собой бесконечную вереницу вагонов.

Времени в обрез. Я прижался к щебенке, доставая трофейную зажигалку. Расстояние стремительно сокращалось. Нужно было поджечь ровно в тот момент, чтобы шнур прогорел как раз под передними колесами паровоза.

Чиркнул колесиком и поднес пламя к косому срезу. Шнур жадно плюнул искрами, зашипел, и веселый огонек резво побежал к заряду.

Я подхватил пустой мешок и кубарем скатился по откосу, растворяясь в густой траве. Бегом, пригибаясь к самой земле, бросился к своим и с размаху рухнул на позицию рядом с Лизой.

Я передернул затвор, стиснул зубы и, не отрывая взгляда от замаскированного стыка рельсов, хищно прищурился, отсчитывая про себя последние секунды. Ну, давайте, суки. Сейчас вы попляшете.

Рогачевский, Бобруйский районы

26 мая 1942 года

Мы втянулись в ритм. Лиза двигалась чуть в стороне, бесшумной тенью скользя между деревьями, держа свою снайперскую винтовку наготове — она контролировала фланги. Михась и Максимка замыкали нашу небольшую колонну, следя за тылом.

Вспышка на долю секунды выбелила лес, ослепив, а следом тугой, почти осязаемый воздушный таран обрушился на нас. Взрыв ударил по ушам так, что мир мгновенно оглох, сотряс землю и жестоко выбил весь воздух из лёгких.

Тяжелый паровоз, еще мгновение назад был несокрушимым стальным левиафаном, мчащим напролом тараном, резко и нелепо дёрнулся. Его колёса рухнули в пустоту разорванного стыка. Под дикий визг рвущегося металла многотонная туша клюнула носом, взрывая щебенку, и начала тяжело заваливаться под откос.

Набравший ход эшелон по инерции начал пожирать сам себя. Вагоны с чудовищным грохотом налетали друг на друга, сминаясь и вставая на дыбы в смертельной воронке. Хлипкие деревянные борта разлетались на щепки: с открытых платформ срывались с креплений тяжелые артиллерийские орудия, а из раскуроченных вагонов сыпались и разлетались ящики с провизией, амуницией и снаряжением, хороня под искореженной сталью жизненно важный для врага груз. Грохот стоял такой ужасающий, что казалось, раскололось само небо.

Я лежал, намертво вжавшись щекой в прелую землю, инстинктивно накрыв голову руками, и всем телом чувствовал, как по дрожащей почве одна за другой прокатываются тяжелые волны от рушащегося состава. На зубах скрипела поднятая взрывом земляная пыль и мелкое крошево с насыпи. Нос забило едкой, удушливой гарью сгоревшего тола и влажной тяжестью раскаленного пара.

Осторожно приподнял голову. Смахнул с лица налипшую грязь и посмотрел на пути. Там, где еще минуту назад несся ровный эшелон, теперь дыбилась чудовищная пылающая свалка. Из пробитых топливных цистерн, вклинившихся между товарными вагонами, хлестало горючее. Оно мгновенно занялось жирным, коптящим пламенем. Пламя жадно лизало искореженный металл и сухие доски разбитых платформ. Где-то в глубине завала от высокой температуры уже начал рваться перевозимый боекомплект — сначала одиночными, хлесткими хлопками, а затем злой, непрерывной трескотней.

Пляшущие оранжевые всполохи освещали изуродованную насыпь, выхватывая из густеющего вечернего сумрака мечущиеся, охваченные паникой тени. Немцы — те, кому посчастливилось уцелеть в этой мясорубке крушения, — с истошными воплями вываливались из разбитых теплушек и из-под обломков. Контуженные, в разорванных шинелях, обезумевшие от ужаса и боли, они слепо метались на фоне ревущего огня, представляя собой идеальные, контрастные мишени. Палец сам ложился на спусковой крючок. Перестрелять бы гадов. Но не сейчас. Откроешь огонь сейчас — выдашь группу, завяжешь бой и останешься ни с чем. А нам позарез нужен был груз.

— Пошли! — хрипло выдохнул я, рывком вскакивая на ноги. Адреналин махом стер и затекшую спину, и страх. — Без приказа не стрелять! Живо! Берём всё: стволы, патроны, жратву, бинты — и уходим! Лиза — прикрывай!

Мы кинулись к разбитому эшелону. Дым и жар ударили в лица плотной стеной, ослепляя и выжигая кислород из лёгких. Искореженные остовы вагонов громоздились друг на друге, образовав гудящий, пылающий лабиринт из рваного металла и раскалённого дерева. В ушах стоял сплошной рев пламени.

Счёт шёл на секунды. У нас было от силы три-четыре минуты, прежде чем контуженная немецкая охрана окончательно придёт в себя и организует плотный круговой огонь.

Максимка юркой тенью метался между обломками на левом фланге. Он ловко перехватывал тяжелые цинки с патронами, плотно укладывая их на дно мешка, а сверху жадно трамбовал всё, что попадалось под руку: трофейные перевязочные пакеты, фляги со спиртом из разбитого санитарного ящика и пузатые банки с тушенкой.

Тимох рвал ящики с оружием. С размаху сбивал защёлки увесистым куском искореженного металла, подобранным тут же у вагонов. Заглядывал внутрь и, выхватив в отсветах пламени знакомые силуэты стволов, сгребал их в мешок. За минуту он выгреб с полдюжины новеньких автоматов, деревянный ящик с гранатами и даже нашел запасные стволы к своему пулемету.

Я сунул в свой вещмешок несколько коробок с патронами к пулемёту, прихватил две связки «колотушек» и, заметив ещё один уцелевший ящик с медикаментами, рванул его на себя. Тяжесть приятно оттягивала плечо.

— Уходим! — заорал я, забрасывая груз за спину. — Малой, Тимох, к лесу!

И в этот миг нас всё-таки заметили. Кто-то из очухавшихся немцев истошно завопил, указывая на нас рукой, и вскинул винтовку. Сухо щелкнул выстрел с гребня насыпи — Лиза успела первой. Фриц медленно осел на землю, но было поздно: нас обнаружили.

Со всех сторон зазвучали гортанные команды, и в нашу сторону полетели первые, пока еще слепые пули.

— Отходим! Бей гадов! — крикнул я, давая длинную очередь поверх голов суетящихся солдат.

Мы скатились с насыпи, огрызаясь свинцом, оставляя за спиной ревущее пламя, крики и едкий запах горелого металла. Лиза невозмутимо била с холма, прижимая немцев к земле и выгрызая для нас спасительные секунды на отход. Пули уже визжали совсем рядом, с сухим треском сшибая ветки над головой — охрана окончательно опомнилась.

Не прекращая отстреливаться и прикрывая друг друга, мы рванули в спасительную темноту. Туда, где за сосняком нас дожидались с телегой дед Макар и Михась. Вечерний лес принял нас мгновенно, надежно скрыв от глаз преследователей.

Мы бежали, продираясь сквозь кусты, петляя между стволами, стараясь запутать следы. Но немцы не отставали. Где-то позади слышались гортанные крикии треск ломающихся веток. Погоня набирала ход.

— Они на хвосте! — встревоженно крикнул Максимка, на ходу оборачиваясь.

— Не останавливаться! — рявкнул я.

Но было ясно: с таким тяжелым грузом мы далеко не уйдем. Немцы нагонят нас раньше, чем мы успеем скрыться. Нужен был заслон.

— Тимох, Лиза, прикрывайте! — скомандовал я на ходу. — Занимайте позиции!

Они мигом тормознули, готовясь развернуться к преследователям.

— Груз давай! — крикнул я Тимоху.

Он одним отточенным движением скинул с плеч свой неподъемный мешок с трофейными стволами, оставив при себе только пулемет и ленты. Я подхватил его ношу, Максимка поволок свой тяжелый сидор, и мы рванули через кусты.

Мы выскочили к укрытию. Дед Макар уже взялся за оглобли, с натугой разворачивая телегу. Мы в несколько секунд забросили мешки с трофеями в кузов. Я быстро окинул взглядом наши силы и принял решение.

— Максимка, вы с дедом уходите, — сказал я, тяжело дыша и подталкивая парня к телеге. — Берите всё и двигайте дальними тропами. Возвращайтесь в лагерь.

— А вы как же⁈ — выпалил Максимка.

— Мы задержим погоню. Уведем их подальше от вас на восток. Всё, ходу!

Дед Макар хмуро глянул на меня, коротко кивнул.

— Ты там, Сцяпан, не дужа геройствуй, — проворчал он, поудобнее перехватывая оглобли. — Жывыми усих у лагеры чакаць будзем.

— Вернемся все! Главное, сами доберитесь, — крикнул я им вслед.

Максимка кивнул, уперся плечом в повозку, и они с Макаром вместе налегли на оглобли. Тяжело груженая телега натужно скрипнула, покатила по рытвинам, и уже через минуту они торопливо скрылись за плотной стеной деревьев.

И тут же тишину позади разорвал густой, грохочущий треск пулемета. Тимох открыл огонь. Следом ритмично и хлестко захлопали выстрелы Лизы. Началось.

— Пошли! — бросил я Михасю, передергивая затвор. — Ходу! Не выстоят они там вдвоем.

Михась выругался, на бегу перехватывая оружие поудобнее.

Наша задача была предельно ясна: задержать преследователей на сколько хватит сил, утянуть их за собой на восток и дать деду с Максимкой хоть немного форы.

— Лиза, бери правее, вон на тот заросший бугор! — бросил я на ходу, кивнув на крутой, усыпанный валежником склон, который возвышался над опушкой и давал отличный обзор. — Будешь держать их на дистанции. Михась, забирай левый фланг, прикрываешь наш отход. Тимох, ты со мной в центр. Живо!

С разбегу мы разделились: Тимох с размаху рухнул за огромный пень поваленного дуба, а я залег рядом, укрывшись за замшелым стволом старой сосны. Здесь, на самой опушке, густой ельник резко обрывался, переходя в небольшую, поросшую жесткой травой поляну.

Тимох споро пристроил сошки пулемета на толстом, узловатом корне. Он тяжело дышал после бега, но на его лице играла злая, азартная усмешка.

— Ну давайте, суки, выходите, — еле слышно прорычал он.

В его хищном прищуре горел нетерпеливый огонь. Не мигая, он вглядывался в стену подлеска на противоположном краю поляны, откуда с минуты на минуту должны были появиться чужаки.

— Готов? — одними губами спросил я, бесшумно снимая автомат с предохранителя.

— Встретим как полагается. Пусть только сунутся, — процедил он, еще шире и злее усмехнувшись, после чего намертво вжал приклад в плечо.

Немцы показались минут через пять. Восемь человек. Шли осторожно, правильно, развернувшись в негустую цепь. Автоматы на изготовку, сектора поделены, внимательно страхуют друг друга. Сразу видно — тертые, опытные заразы.

— Подпускаем ближе. Как дам знак — гасишь плотно по центру цепи, — одними губами шепнул я Тимоху. — Фланговых ребята отсекут, я правее подсоблю.

Мы ударили одновременно, как только немцы вышли на чистое место. Моя очередь коротко, зло и расчетливо хлестнула по лесу. Двое фрицев, что шли чуть правее центра, рухнули в жесткую траву. Остальные мгновенно попадали на землю и тут же огрызнулись плотным огнем. Сухая щепа брызнула во все стороны, над головой густо засвистел свинец.

Справа, с заросшего бугра, щелкнула винтовка Лизы. Еще один немец, попытавшийся было перекатиться за спасительный валун, дернулся и ткнулся лицом прямо в мох.

— Дави их, Тимох! — заорал я, перекрывая грохот боя.

Тимох с хищным оскалом вдавил гашетку. Громкий захлебывающийся рокот пулемета распорол лес. Свинец буквально стриг кусты, срубая ветки и взбивая сырую землю прямо перед носами немцев, заставляя их намертво вжаться в грязь и прекратить прицельный огонь.

— Отходим! — во все горло скомандовал я, чтобы услышали Лиза с Михасем, пользуясь этой секундной заминкой врага.

Мы оттягивались назад короткими, рваными перебежками. Упал за дерево, дал короткую очередь не целясь, вскочил, продрался сквозь кусты метров десять, снова рухнул в траву. Михась огрызался с левого фланга, не давая фрицам взять нас в клещи. Лиза, отстреляв с бугра и прикрыв наш первый рывок, тенью скользнула вниз по склону и теперь отходила параллельно нам, на ходу выцеливая самых борзых, кто пытался поднять голову.

Но оставшиеся пятеро немцев быстро опомнились. Они грамотно рассредоточились по лесу и упорно лезли следом, поливая нас свинцом и наращивая темп стрельбы. Кольцо преследования не отставало.

Я в очередной раз обернулся, чтобы скомандовать Тимоху следующий рывок, и у меня внутри всё оборвалось.

Пулемет валялся на земле. Тимох стоял на одном колене, побелев как полотно, и судорожно зажимал бок. Сквозь его пальцы толстыми, темными толчками хлестала кровь. Куда-то разом подевалась вся его задорная злость — в расширенных глазах плескался первобытный ужас.

— Михась, ко мне! — велел я.

Михась вынырнул из кустов, мы подхватили обмякающего Тимоха под мышки. Надо забрать пулемёту зачем разбрасываться оружие должен быть у Тимоха пулемёт.

— Лиза, крой! — крикнул я в сторону мелькнувшего меж деревьев девичьего силуэта.

Она поняла всё без слов. Сходу заняв позицию за вязом, она принялась бить без перерыва, заставляя пятерых немцев снова вжаться в мох и не давая им поднять головы. А мы волокли Тимоха сквозь колючий кустарник. Ноги скользили по прелой листве, но мы перли, как заведенные, уводя погоню всё дальше в чащу.

Минут через десять бешеного бега по бурелому звуки выстрелов за спиной немного стихли. Мы оторвались. Но это едва ли надолго. Свалившись в глубокий, заросший папоротником овраг, мы осторожно уложили Тимоха на прелую листву. Он страшно, с присвистом хрипел. Это не к добру.

Я лихорадочно рванул на нем пропитанную кровью гимнастерку. В боку зияла рваная дыра — пуля прошла навылет, вырвав кусок мяса. Выглядело жутко, но с этим жить было можно. Я зубами разорвал перевязочный пакет, вмял марлевую подушечку в рану и стал туго бинтовать. Жгут на туловище не наложишь, оставалось только давить.

— Жить будешь, братец, — забормотал Михась, дрожащими руками помогая мне перехватывать бинт. — Сейчас замотаем, дух переведем и пойдем…

Но тут Тимох страшно, булькающе закашлялся. На посеревших губах запузырилась розовая пена. Внутри у меня всё похолодело. Я быстро ощупал его грудь и живот. Чуть ниже ребер ткань была насквозь пропитана темным и липким. Еще одна пуля. Вошла под углом снизу вверх, пробив легкое. Дело дрянь. Мы наспех зажали и эту рану, хотя серый бинт моментально набух красным.

Тимох перехватил мою руку, пачкая мои пальцы своей горячей кровью. Взгляд его вдруг прояснился — ушла паника, осталась лишь ясная, обреченная тоска.

— Степ… — прохрипел он, жадно хватая ртом воздух. — Бросайте меня. Я ж теперь гиря на ваших ногах. Не уйдете вы со мной…

— Заткнись, — глухо процедил я, примыкая новый рожок и с сухим лязгом досылая патрон в патронник. — Вместе вышли, вместе и вернемся. Нет у нас привычки своих бросать. Крепись, боец. Прорвемся.

Тимох нехорошо, криво и по-злому усмехнулся, после чего снова зашелся тяжелым кашлем.

Над ним бесшумной тенью склонилась спустившаяся Лиза. Окинув раны быстрым взглядом, она поняла всё без слов. Подняла на меня тревожные, потемневшие глаза — в них читалось страшное, но холодное согласие с самим Тимохом. Здравый смысл кричал, что его надо бросить, иначе поляжем все. Но вслух она не проронила ни звука. Лишь крепче перехватила винтовку и скользнула обратно к своей позиции на склоне, высматривать врага за краем оврага.

Я снова посмотрел Тимоху прямо в глаза.

— Хрен тебе, — жестко сказал я. — Вернемся вместе.

И он всё понял. По моему тяжелому, упрямому взгляду, по тому, как жалко дрогнули губы отвернувшегося Михася. С таким ранением по этим лесам не выживают. Он не дотянет до лагеря, и мы все трое это знали. Но оставить его здесь одного, живым на растерзание фрицам — мы не могли.

— Поднимаем, — тихо, но твердо скомандовал я Михасю.

Где-то совсем рядом, наверху у края оврага, снова предательски захрустели сучья. Немцы уверенно шли по нашему следу. Мы попытались рвануть дальше, но было поздно — нас зажали. Засвистели пули над головами. Лиза с Михасем тут же ударили в ответ, прикрывая наш отход. Я тащил Тимоха, но плотность вражеского огня росла с каждой секундой.

И тут Тимох, захлебываясь кровью, зло и изо всех оставшихся сил оттолкнул меня.

— Уходите! Проваливайте живо! — прохрипел он, яростно сверкая глазами.

— Ты что, совсем сдурел⁈ — рявкнул я, пытаясь снова ухватить его за ремень.

— Это ты сдурел, командир! — заорал он, брызгая розовой слюной. — Уходи, мать твою, или все тут вместе поляжем!

Его трясущиеся, перепачканные кровью руки потянулись к подсумку.

— Степан, — уже тише, тяжело дыша, сказал он. — Бегите. Я их задержу.

— Не вздумай! Отставить! — рявкнул я, пытаясь перехватить его руку.

— Белый — мой командир, а не ты, я тебе не подчиняюсь, — он криво усмехнулся, сплюнув на листья сгусток крови. — Но я же обещал тебе, что не подведу. Идите, Степ.

Он вытащил две «лимонки» и намертво вцепился в кольца.

— Проваливайте, а то сейчас все вместе подорвемся! — заорал он, отпихивая меня.

В глазах его вспыхнула яростная, отчаянная решимость. Он с трудом повернулся в сторону хрустящих кустов, откуда уже лезли серые мундиры, и, вложив в этот крик всю свою злость и последнюю оставшуюся жизнь, прохрипел:

— За Родину! Сдохните, фашистская погань!

Я лишь на долю секунды задержал на нем тяжелый взгляд. Рядом Михась таращил расширенные от первобытного ужаса глаза, не в силах поверить в происходящее. Я изо всех сил дернул его за рукав. Лизу уговаривать не пришлось — поняв всё, она бросила последний взгляд на Тимоха и тут же тенью метнулась вперед, в спасительные заросли. Мы рванули следом.

За спиной раздался треск очередей. Тимох, едва стоя на ногах, пошатываясь, перехватил пулемёт — и рванул длинными очередями, паля по кустам, стягивая весь немецкий огонь на себя.

— Ну давайте, суки! Идите сюда! — разносился по оврагу его сорванный, клокочущий крик. — Подходите! Сейчас я вам устрою!

Мы бежали, не оглядываясь. Крик Тимоха резко оборвался, потонув в шквале яростного ответного огня — немцы ударили разом. А еще через несколько долгих, мучительных секунд позади грохнул оглушительный, рвущий землю двойной взрыв.

Лес качнулся, застонал, сверху густо осыпало хвоей, ветками и землей. А потом тяжелая, мертвая тишина накрыла овраг.

Мы бежали дальше, вжимаясь в землю, пригибаясь, продираясь сквозь колючую чащу. В какой-то момент я резко поднял руку, жестом приказывая всем замереть. В голове пульсировала ясная, холодная мысль: нужно вернуться. Проверить и собрать брошенное оружие. Добить тех гадов, кого не порвало гранатами.

Я коротко кивнул своим, развернулся и, перехватив оружие, двинулся обратно. Лиза с Михасем, не задавая вопросов, тенями скользнули следом.

Над оврагом висел сизый, едкий дым. Пахло пороховой гарью, паленой хвоей и сырой вывернутой землей. Вокруг черной воронки, среди расщепленных деревьев, вперемешку с комьями грязи валялись изувеченные тела в мышиных шинелях. Кто-то из фрицев еще кряхтел, скулил, скреб землю пальцами, корчась в кровавой жиже.

Мы действовали быстро, молча и безжалостно. Решив не тратить патроны, мы с Лизой пустили в ход ножи, методично перерезая глотки уцелевшим.

Михась держался в сторонке. Парню было еще слишком страшно — он стоял, замерев, и с первобытным ужасом смотрел на раскуроченную взрывами поляну. Вся эта кровавая бойня была для него настоящим шоком, он ещё не видел не знал такого лица войны. Быстро, не теряя ни секунды, мы собрали с убитых оружие, выгребли из подсумков магазины и гранаты.

Тимох лежал у самого края воронки. От него, прошитого десятками пуль и разорванного двойным взрывом собственных гранат, почти ничего не осталось — лишь страшное, изувеченное месиво.

Лиза подошла ближе. Остановилась, тяжело дыша. На ее застывшем лице читалась только холодная, лютая ненависть. Она долго, не отрываясь, смотрела на то, что осталось от нашего боевого товарища.

— Спи спокойно, герой… — ее голос прозвучал глухо, надтреснуто. Она обвела тяжелым взглядом усеянный мертвыми немцами овраг. — С этих мы уже спросили. За остальное — еще спросим.

Я тронул ее за плечо. Пора было уходить. Совсем скоро сюда стянется немчура со всей округи. Пущенный под откос поезд — это не просто стычка в лесу, такое фрицы без внимания не оставят. Поднимут по тревоге гарнизоны, и тогда на наши поиски бросят целую ораву. Медлить было нельзя.

От автора:

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

https://author.today/reader/610765

Глава 8

Рогачевский, Бобруйский районы

26 мая 1942 года

Я вытер окровавленное лезвие ножа о сукно серой шинели убитого немца. Лиза бесшумной тенью вынырнула из-за раскуроченного дерева, на ходу рассовывая по карманам трофейные обоймы. Лицо у нее было бледным, но глаза горели злым огнем. Свое дело она сделала чисто.

Я обернулся к Михасю. Парень так и стоял на краю воронки. Его крупно трясло. Он смотрел на кровавое месиво, на оторванные конечности и залитые кровью листья, и не мог отвести взгляд. Первая настоящая мясорубка. Одно дело — стрелять издалека, и совсем другое — видеть, во что превращает людей взрыв двух «лимонок», и как добивают выживших.

Я подошел к нему вплотную и жестко, с силой сжал его плечо:

— Михась! — негромко, но резко бросил я. — Смотри на меня.

Он вздрогнул, медленно перевел на меня совершенно безумный, стеклянный взгляд. Губы его задрожали:

— С-Степан… Тимох… они же…

— Тимох погиб как герой. А эти сдохли как собаки, — отчеканил я, встряхнув его за плечо. — Выдыхай. Бой кончился. Но если мы сейчас тут застрянем и будем сопли жевать, то ляжем рядом с ними. Ты меня понял?

Он судорожно сглотнул и кивнул, возвращаясь в реальность.

— Слушайте меня, — я повернулся к Лизе, перехватывая свой автомат. — Времени у нас больше нет. Тимох дал нам шанс, но этот двойной взрыв слышали на километры вокруг. Сейчас сюда стянется вся нечисть. Поднимут гарнизоны, пустят по следу спецов с овчарками. И у нас есть одна огромная проблема.

Лиза нахмурилась и с пониманием кивнула:

— Дед Макар и Максимка…

— Не совсем они, тут точнее будет сказать телега. Они ушли вперед, но с груженой телегой, по влажной земле они оставляют такую колею, что слепой нащупает. Германцы, как только выстроят цепь, сразу на этот след встанут. Скорость у них с телегой нулевая.

— И что, мы бросим их? Бросим? — осипшим голосом спросил Михась в ужасе уставившись на меня. Страшная догадка окончательно выбила из него оцепенение.

— Дурак ты, — я осуждающе покачал головой. — Дед Макар — здешний леший, он этот лес лучше любого волка знает, а Максимку выучил так, что тот по болоту пройдет и ряску не колыхнет. Но скрипучая деревянная повозка — это для них смерть. Поэтому план такой… — Я резко оборвал сам себя, прислушиваясь к далекому шуму леса. — Всё, не стоим. Ходу, ходу! По дороге расскажу.

Мы рванули через чащу. Вскоре выскочили на старую лесную просеку и почти сразу наткнулись на колею. Я мысленно выругался. Глубокая, четкая, сырая борозда, продавленная тяжелыми колесами в весенней грязи. По такой «дороге» фрицам идти, считай как по проспекту гулять.

Мы прибавили шагу, переходя на легкий бег. Минут через пятнадцать впереди, за густым ельником, мелькнул силуэт телеги. Она стояла неподвижно в кустах, явно наспех брошенная. Ни деда, ни Максимки видно не было. Очевидно, почуяли нас и залегли.

Я вскинул руку, останавливая Лизу с Михасем.

— Свои, дед! — вполголоса, но так, чтобы разнеслось по кустам, бросил я.

Кусты слева бесшумно раздвинулись. Сначала появился ствол старой винтовки, а затем поднялся и сам Макар. Из-за соседней сосны вынырнул Максимка, с шумом облегчённо выдохнув.

Макар окинул нас цепким, тяжелым взглядом. Нахмурился и, грозно взглянув на меня, спросил:

— А дзе Цимоха?

За моей спиной надрывно, невольно всхлипнул Михась. Пацан видно снова вспомнил разорванную воронку и кровавое месиво. Максимка, посмотрев на белое лицо Михася, всё понял без слов. Парень побледнел и стянул с головы кепку, комкая её в руках.

— Он погиб как герой, дед, — глухо, глядя старику в глаза, ответил я. — Нас прикрыл.

Макар тяжело вздохнул и размашисто перекрестился.

— Царства нябеснае рабу Божаму… Зямля пухам, — старик помолчал, а затем пытливо посмотрел на меня. — Тольки вось у Белага да цябе, Сцяпан, ох як вопросов будзе. Усе ж у атрадзе ведали пра вашы ссоры. Спросит камандзир, як так выйшла, што вы жывыя выйшли, а Цимоха там поляг.

Макар недоверчиво посмотрел на меня.

— Пусть спрашивает. Мне скрывать нечего, — отрезал я. — Но чтобы нас спросить, до лагеря еще дожить надо. После разговоры! Сейчас мы в темпе избавляемся от телеги. У нас такая ситуация что нам проще провалиться сквозь землю чем уйти от погони.

Я быстро обрисовал им план, раскидывая задачи:

— Михась, хватай ящики с патронами и железом, тащи вон к тому выворотню. Дед, вы с Максимкой делаете под корнями схрон. Принимайте ящики и наглухо маскируйте мхом и ветками. И точно запомните ориентиры, чтобы нашим передать. Это ценные трофеи, важные!

— А телега? — Лиза уже мыслила по-боевому.

— А телегу мы выкатываем чуть в сторону от тропы, кидаем пару пустых ящиков — мол, в панике побросали добро. Под один из них я ставлю гранату на растяжку. Как только немцы сунутся осматривать, тут оно и рванет, они перестанут бежать по нашему следу. Начнут ползать, каждый куст щупать. Это даст нам время.

— Собаки всё равно след возьмут, — мрачно заметил Максимка.

— Вот тут нам и понадобятся трофеи, — я кивнул на санитарную сумку. — Лиза, найди там карболку, спирт, хлорку — что угодно едкое. Распотрошим десяток патронов на порох и от души засыпаем всё вокруг телеги. Ищейки хапнут этой дряни, и нюх у них вмиг отшибет наглухо.

Потом я вспомнил ту суку, которую наш Гром покрыл.

— Нет у немчуры много собак, — сказал я. — Одна-две, не больше. Откуда они тут? Но мы не расслабляемся.

Я смотрел в глаза своим бойцам и, убедившись, что они понимают, сказал главное:

— А после этого мы расходимся. Дед, на вас с Максимкой самое важное — донесение. Вы лес знаете отлично, пройдете тихо, без шума. Ваша задача — добраться до лагеря, доложить обстановку и сдать точные координаты схрона. А мы втроем наследим да пошумим от души и уведем немцев на себя, чтобы дать вам чистую дорогу. В открытый бой не лезем, просто поводим их за нос по болотам. Всё, время пошло. Работаем!

Интерлюдия

Бобруйск, 27 мая 1942 года

Интерлюдия

Рогачевский, Бобруйский районы

26 мая 1942 года

Айдингер выбрался из машины, глухо скрипнув зубами. Плечо тут же отозвалось горячей болью при неловком движении. Стараясь не тревожить руку, он поднялся на край насыпи и замер. В нос ударили запахи горелого металла, разлитого мазута, тлеющей древесины и сладковатый, душок паленой плоти.

Разбитый эшелон напоминал грандиозную свалку, изуродовавшую лесной пейзаж. Искореженные вагоны, сброшенные взрывом под откос, громоздились друг на друге и всё ещё дымились, освещаемые бледным утренним солнцем.

На путях кипела мрачная суета. Согнанные из ближайших деревень бабы, подростки и сгорбленные старики, ну и полицаи под окрики жандармов растаскивали завалы, пытаясь освободить железнодорожную ветку. Предатели с белыми повязками смотрели с надеждой на своих «освободителей» и в толк не брали, почему они должны вместе с этим деревенским быдлом работать. Но слова поперек хозяев не говорили. Понимали, что любое возмущение может боком стать и повязка не поможет.

Рядом, окутанный паром, надрывался кран восстановительного поезда, со скрежетом оттаскивая смятую платформу. Чуть в стороне, на уцелевших шпалах, ровным рядом лежали накрытые брезентом тела. Кое-где из-под грубой ткани торчали серые от копоти сапоги и обугленные конечности погибших.

Ефрейтор Фогель стоял на шаг позади, крепко намотав на руку кожаный поводок. Герда заметно нервничала. Она жалась к сапогам проводника, поскуливала и то и дело чихала — едкий дым и обилие смешанных запахов крови, химии и гари напрочь забивали ей нюх. След здесь искать было бесполезно: всё живое и мертвое уже давно растоптали сотни кованых подошв похоронных и ремонтных команд.

— Оцепить периметр леса. Искать место отхода, — не оборачиваясь, бросил Айдингер. — Мне нужен их след до того, как они скрылись в лесу. Они не могли не наследить. Быстро!

— Герр гауптман, — к Айдингеру, хрустя гравием, подошел офицер полевой жандармерии. — У нас свидетель есть выживший. Из зенитного расчета на хвостовой платформе. Он был контужен, но утверждает, что хорошо видел тех, кто прикрывал отход бандитов.

Айдингер медленно повернул голову и коротко велел:

— Ведите к нему.

— Герр гауптман, но я не ваш подчиненный.

— И? Что вы хотите?

— В команду вашу, герр гауптман. Осточертело в тыловых войсках.

Айдингер пристально посмотрел на молодого, с горящими глазами. Нет, этот ему не подойдет. Одного желание служить мало. Карьерист нашелся. Понятно же, что отряд Айдингер, то, что от него осталось — это элита, которую на передовую вряд ли пошлют, а наград может быть много.

«Не знает нашей специфики, романтик чертов,» — подумал Айдингер.

— Да, конечно, — соглгал он.

Но сделал это исключительно для того, чтобы управляемость солдатами была высокой, через этого лейтенанта.

— Вы не пожалеете, герр Гауптман, — бравировал лейтенант.

Потом он подвел Айдингера к тому самому свидетелю.

На пустом ящике из-под снарядов сидел бледный, трясущийся рядовой с наспех замотанной окровавленной головой. Айдингер смерил парня холодным, цепким взглядом. Общение с Нойманом, членом «Аненербе», организации, где свято верят в магию, ритуалы и всякое потусторонее, давало о себе знать: даже здесь, в грязи и пороховом дыму, он по привычке отметил правильную лепку черепа и чистую породу бойца. Настоящий ариец, правильная кровь. Но эта дрожь, словно бы дьявола увидел.

«А может так и есть?» — предательски залетела мысль в голову к Айдингеру.

Заметив начальство, раненый дернулся, пытаясь вскочить по стойке «смирно», но Айдингер коротким властным жестом велел ему сидеть.

— Докладывай. Что видел? — голос Айдингера прозвучал отрывисто и жестко, лишенный всяких эмоций, как лязг затвора. — Скажешь про дьявола, или еще какую чушь, отправлю под Вязьму, или Харьков. Я смогу.

Рядовой судорожно сглотнул, глядя воспаленными глазами на офицера.

— Никак нет, герр офицер. Дьявола не было. Их было трое, герр гауптман… — голос солдата дрожал, слова давались с трудом. — Эти свиньи… Я думаю, они прикрывали остальных. Уходили к лесу самыми последними, вон к той опушке. Когда головной вагон, который был со снарядами взлетел на воздух… Что тут было! Пламя ударило до самого неба. И тут, — он неуверенно ткнул трясущимся пальцем вверх, — как раз зависла наша осветительная ракета. Я разглядел их морды, герр гауптман. Очень хорошо разглядел этих проклятых иванов…

«Еще и преступная халатность в формировании поезда,» — подумал Айдингер. — «Ставить первым вагоном боеприпасы, которые могут попасть под детонацию заряда и сами сдетонировать».

— Описывай, — повелел он.

— Один крупный, темноволосый… — парень тяжело сглотнул, пытаясь унять дрожь. — У него был ручной пулемет, он поливал нас от дерева, вообще не давая поднять головы. С ним — девка молодая, с черной косой, стреляла из винтовки с оптикой. Она сняла нашего пулеметчика и офицера в два счета, герр гауптман, просто в два счета… А за главного у них был третий. Сопляк совсем, пацан еще! Но он орал им команды, а сам стрелял так спокойно и расчетливо, будто на полигоне по фанерным мишеням лупил. Они еще груз наш загребли! Прямо из разбитых вагонов ящики вытащили и на себе в лес уволокли. Работали очень слаженно, герр гауптман, как матерые диверсанты. Отходили грамотно, не подкопаешься, всё время прикрывали друг друга…

— Как он выглядел? Их командир? — голос Айдингера стал тише, но Фогель, хорошо знавший шефа, заметил, как неуловимо подобралась, напряглась его фигура.

— Светловолосый. Худой, но крепкий, жилистый. Двигался очень быстро, как бес… Он кричал им что-то по-русски, показывал рукой направление. Я точно его запомнил, господин гауптман. И еще… так подростки, ну пусть молодые мужчины, не двигаются. Это словно бы…

Рядовой замолчал. Хотел все же задвинуть про «дьявола», но угроза отправится прямиков на фронт и месить грязь в окопе… Эта страшилка в тыловых войсках была главной. Даже не смотря на то, что в последнее время и войска тылового обеспечения теряют людей, словно бы на передовой. Партизаны, точнее, лесные бандиты, все более нагло себя ведут и то и дело, но выходят из леса, стреляют.

Айдингеру было плеваать на страхи молодого рядового. Он молчал, думал. Медленно достал из кармана портсигар, щелкнул крышкой.

Светловолосый юнец, командующий операцией. И девка-снайпер при нем. Этот дерзкий почерк он уже знал. Пазл с тихим щелчком встал на место. Разрозненные детали недавних диверсий обрели лицо. Это была не случайная банда разбойников. Это снова был он.

Айдингер прикурил, выпустил тонкую струю дыма в стылый утренний воздух. В уголках его губ дрогнула едва заметная, хищная усмешка.

— Отлично, — тихо произнес он, глядя на темнеющую впереди кромку леса. — Значит, снова ты, русский щенок. Тем лучше…

Как бы не так. И коленки предательски, как когда-то, в молодости, даже в детстве перед дворовой дракой бывало, начали дрожать. Он поймал себя на мысли, что начинает эту бестию, подростка-бандита, боятся. Тут же прогнал эти мысли. Но… они же были.

Придя в себя Айдингер опустил холодный взгляд на раненого:

— Покажи отсюда. Где именно они вошли в лес?

Солдат вытянул дрожащую руку, указывая на приметную группу деревьев у края опушки.

— Фогель! — резко бросил Айдингер, не оборачиваясь. — Людей к той точке. Найти след! Мы садимся им на хвост. Сам знаешь, что это может быть. Тот…

Как же хотелось найти нужный эпитет. И рвался же наружу…

— Призрак тот, — все же сказал это слово Айдингер. — Он не идеальный. Он… ну пусть не он, но его команда оставит следы. Ищи, Фогель. И пса того ищи. Смотри на Грету, она псину почуять может быстрее, чем человека.

Поисковая группа быстро выдвинулась к опушке. Спустя время немцы наткнулись на картину недавнего хаоса: земля на этом участке была сплошь истоптана, подлесок искорежен пулями, а среди кустов то и дело попадались трупы убитых в перестрелке охранников. Было видно, что здесь долго маневрировали, укрываясь от огня и отчаянно бегая среди деревьев.

Чуть в стороне зияла черная воронка — эпицентр мощного взрыва, где кто-то подорвал себя, накрыв преследователей и превратив этот клочок чащи в кровавое месиво. Потребовалось немало времени, чтобы солдаты смогли разобраться в этой сумятице, осмотреть тела и понять, куда именно ушел враг после боя.

Лишь спустя почти час к гауптману рысцой подошёл унтер-офицер, отправленный с разведкой дальше по маршруту.

— Герр гауптман, след взяли. Дальше в чаще видна колея от телеги и свежие отпечатки обуви. Там и погоня была за ними, из охранения… выжившего.

Айдингер молча вглядывался в мрачную, неприветливую стену деревьев. Он прекрасно осознавал, что действовал враг расчетливо: устроив ад у вагонов, они скрылись с грузом, по пути хладнокровно отстреливая самых быстрых преследователей из охраны эшелона.

Фогель замер рядом, привычным жестом поправляя ремень автомата. Айдингер властно забрал у него поводок, коротко и жестко натянул его, осаживая Герду и не позволяя ей броситься вперед раньше времени.

— Пошли, — тихо процедил он.

Они двинулись по следу телеги. Лес стоял серый, влажный, настороженный. Ветки цеплялись за одежду, под ногами хлюпала весенняя грязь. Они шли несколько часов. Солнце поднялось высоко, но сквозь плотные кроны пробивалось мало света. Колея петляла между стволами, уводя их всё дальше в глубь чащи.

Айдингер, вопреки своим обычным привычкам, не спешил возглавлять группу. Он отправил вперед людей Дикмана, а сам шел следом, ведя собаку и держась неестественно напряженно. Гауптман старался жаться к деревьям, избегая открытых участков. Фогель следовал за ним молча, внимательно контролируя фланги, и только иногда коротко бросал взгляд на командира.

— Что-то не так? — спросил он наконец.

Айдингер остановился и бросил мрачный взгляд на спины идущих впереди солдат. Он ни за что не признался бы в этом вслух, но глубоко внутри зарождался неприятный, где-то даже иррациональный страх перед тем, кого они преследовали.

И вновь это тесное общение с чинами из «Аненербе» давали о себе знать. Что-то слишком часто он стал заменять холодный рациональный рассудок на метафизику. Раньше он лишь снисходительно слушал их оккультные бредни, но теперь, глядя на растерзанные трупы своих опытных бойцов, его разум начал выстраивать самые жуткие сверхъестественные догадки. Гауптман подспудно начинал бояться проиграть этому существу.

То, что их целью был по сути ребенок, лишь усиливало первобытную тревогу. Обычный сопляк просто физически не мог так сражаться, не мог обладать звериным чутьем, тактическим гением и безжалостностью бывалого диверсанта. Это был не ребенок. Под личиной юнца скрывалось нечто иное, пугающее, и именно поэтому Айдингер сейчас гнал солдат впереди себя, подсознательно страшась встретиться с этим феноменом лицом к лицу.

— Всё в норме, Фогель, — наконец сухо бросил гауптман, крепче натягивая поводок глухо рычащей овчарки. — Просто смотрите в оба. Тот, за кем мы идем… он куда опаснее, чем кажется.

Айдингер усмехнулся, но едва ли весело, скорее зло и остервенело.

— Они просто в панике тянут время, герр гауптман, — негромко произнес Фогель. — Пытаются запутать след. Обычная тактика отхода.

— Всё не так, Фогель. Этот… он не похож на других.

— На лесных бандитов?

— На людей, — поправил Айдингер. — Он знает, где мы будем. Он знает, что мы сделаем. И он делает это раньше нас. Он оставляет следы, которые ведут в никуда. Ну пусть это все может делать русский спец. У них есть такие и мы с ними уже сталкивались. Чего только стоила та диверсионная русская группа, что мы загнали. Но этот же подросток…

Фогель ничего не сказал. Только крепче сжал автомат, нахмурившись.

Через некоторое время лес расступился, и они вышли к небольшой поляне. В кустах стояла телега, наспех прикрытая лапником, брошенная в спешке. Вокруг неё валялись пустые ящики.

Айдингер остановился в двадцати метрах, укрывшись за стволом сосны. Он опасался что в любой вид оттуда может раздаться выстрелы

— Отправить двоих, — приказал он Фогелю. — Пусть осмотрят. Только Осторожно.

Фогель посмотрел на командира с интересом, словно бы и не он вовсе. Обычно тот, смелый до безрассудства, удачливый, Айдингер. Никогда такой осторожности Фогель не замечал за ним.

Но не было времени на размышления, Фогель подал знак солдатам. Двое двинулись вперёд, ступая медленно, с опаской. Они подошли к телеге, заглянули в неё, обошли вокруг. Через минуту один из них повернулся и крикнул:

— Здесь ничего особенного! Пустые ящики, какое-то тряпьё…

Он шагнул ближе, чтобы заглянуть внутрь одного из ящиков. Второй стоял на подстраховке, держа автомат наготове.

— Отставить! — закричал Айдингер, но было уже поздно.

Солдат наклонился и задел что-то ногой.

Взрыв с силой ударил по ушам. Айдингер отшатнулся, от неожиданности выронив поводок. Фогель рванул командира за плечо, надежнее укрывая за деревом, а Герда, испуганно взвизгнув, метнулась было вперед, но мигом вернулась к своим и прижалась к их ногам.

Когда дым немного рассеялся, на месте телеги чернела свежая воронка. Два тела валялись в стороне — одно без головы, второе с неестественно вывернутыми ногами.

Фогель осторожно вышел из-за укрытия и хотел было подойти к обломкам, принюхиваясь к запаху гари, но Айдингер резко остановил его, схватив за рукав.

— Осторожно! — жестко одернул его гауптман. — Там может быть ещё одна растяжка. Куда ты лезешь, Фогель? Пусть вон те идут, — он перешел на шепот и кивнул на замерших позади солдат. — Я же говорил… Русские не так часто ставят такие подарки. Только спецы, сильные спецы. А не мальчишки, которые были в пункте сбора крови для офицеров.

Айдингер слишком ценил своего верного помощника, единственного уцелевшего из команды, чтобы рисковать им, когда вокруг полно рядовых.

В этот момент Герда, оправившись от испуга, вдруг рванула вперёд, к дымящейся воронке, но Фогель успел перехватить ее и мёртвой хваткой удержал за ошейник.

— Стой, — сказал он коротко, осаживая собаку.

Айдингер медленно вышел из-за ствола. Какое-то время он смотрел издалека на развороченную телегу и изувеченные тела солдат.

— Нас ждали, — произнес он наконец. — Это ловушка. Они знали, что мы пойдём по следу, и оставили это.

Фогель мрачно кивнул и, принюхавшись, добавил:

— А еще, кажется, перебили запах. Чувствую аммиак, спирт.

— Именно, — глаза Айдингера недобро сверкнули. — Это сделано намеренно, чтобы сбить собак. И заодно они оставили западню для тех, кто пойдёт по следу.

Айдингер еще какое-то время задумчиво молчал, не отрывая взгляда от дымящихся обломков.

— Ты чувствуешь? — тихо и с какой-то загадочной интонацией протянул он. — Наш противник знает, что мы идём. И он не боится. Он играет с нами.

Фогель снова кивнул, мрачно нахмурившись и с легкой подозрительностью покосившись на командира.

— Но мы ведь идём дальше? — спросил он.

В какой другой день, раньше, Фогель даже не задавал бы такой вопрос. Айдингер никогда не оставляет след, всегда идет вперед. Но сейчас что-то изменилось. Да и сам вояка уже опасался. Такая выдумка… растяжки были поставлены не просто грамотно, а неожиданно профессионально.

Айдингер помолчал. Потом коротко кивнул.

— Идём. Но теперь мы с тобой держимся позади, — едва слышно шепнул он Фогелю.

Затем гауптман расправил плечи, перевёл тяжелый, властный взгляд на унтер-офицера и заговорил уже громче, чеканя слова:

— Слушайте приказ! Запах сбит, нам нужно найти новый след. Рассыпаться цепью и взять место взрыва в полукольцо! Отойдите метров на тридцать от телеги и прочесывайте лес. Двигаться предельно осторожно, смотреть под ноги — здесь могут быть еще растяжки. Проверить каждый куст!

Унтер-офицер, не заподозрив никакого подвоха и приняв это за стандартную тактическую команду, лишь коротко козырнул:

— Слушаюсь, герр гауптман! Взвод, дистанция пять метров! Вперед!

Айдингер брезгливо отошёл в сторону, уступая дорогу расходящимся солдатам, и забрал поводок у Фогеля, крепко придерживая Герду.

Интерлюдия

Красный Берег

27 мая 1942 года

Над Красным Берегом царила предрассветная тишина. Где-то за лесом глухо ухнула сова, на плацу мерно покачивался тусклый луч прожектора. Тусклый он был скорее для дневного, солнечного, освещения. А вот тьму разгонял изрядно. Спецлазарет спал. В казармах охраны дышали спокойно, в госпитальных корпусах мерцали редкие свечи. На вышке часовой клевал носом, тяжело оперевшись на перила.

Расслабились все. Казалось, что госпиталь неприступный. Нет, не потому, что тут много было постов и вышек. Потому, что еще никто не пробовал подобраться к такому месту, где и охраны было с избытком, как им казалось, и близость со Жлобином, где располагались два батальона солдат тылового обеспечения создавало ощущение безопасности.

Но случилось непредвиденное. Диверсия на железной дороге. Лесные бандиты разбушевались. Вот днём из лагеря и ушла большая группа солдат — их отправили прочёсывать лес в поисках лесных разбойников, подорвавших эшелон. Те, кто остался, были уверены, что партизаны давно ушли далеко, и никак не ждали удара.

В своей комнате, на жесткой казенной кровати, спал гауптман Шёллер. Сытый, довольный своим положением… Отличные папиросы, как правило лучший, французский, коньяк, сытая еда… А что еще нужно? Ну только разве что еще и немного протекции в Берлине… Так и это имелось.

В госпитале, открытом совсем недавно, проходили реабилитацию очень важные чины. Было такое поверье, что если даже здоровому человеку влить молодую кровь, так и молодость придет.

Да, случилась неприятность. Был убит, или взят в плен, главный исполнитель воли Шеллера. Но эту историю удалось спустить на тормозах, не раздувать. Даже коменданты Бобруйска, да и Жлобина, они посчитали, что «отдыхающим» в госпитале не обязательно знать все подробности исчезновения детей, которые были уже «отработанным материалом» ну и тех, кто этот «материал» отправился «утилизировать». Так что царила тишь, да благодать.

Но Шеллер не подозревал, что во тьме за окном уже ожили тени. Он видел во сне Берлин, залитый светом ресторан, смеющихся женщин в элегантных шляпках. На столе стояла недопитая бутылка коньяка. Шёллер безмятежно улыбался в своем нетрезвом сне.

А у восточной ограды от кромки леса бесшумно отделились шестеро. Они двигались бесшумно, осторожно ступая и полностью сливаясь с ночным мраком. Впереди полз Чирк — худой мужичок с большими, цепкими руками. Он по-пластунски подобрался к забору, достал кусачки и принялся методично перекусывать колючку. Металл тихо звякал, но порывы ветра надежно скрадывали эти звуки. Чирк осторожно раздвинул обрезанные концы, и бойцы один за другим проскользнули на территорию лагеря.

Первым упал часовой у ворот. Ему не дали даже вскрикнуть: жесткий захват сзади, короткий удар ножом, и тело беззвучно осело на землю.

Второй часовой, на вышке, не услышал ничего. Он вглядывался в темноту леса, когда за его спиной из люка бесшумно выросла тень. Через секунду он уже лежал, безвольно свесив голову с перил. Один из бойцов партизанского отряда «За Родину» до войны был пожарным. По лестницам взбирался так лихо и не слышно, что это было сродни цирковому номеру. Но а ножом бить умел с детства. Свиней… но в чем разница, если это фашист?

Скоро, как только были убраны наблюдатели, ударная группа проникла в здание через чёрный ход. Ударная группа — это лучшие спецы Лебедева. Те, кто и опыт имел, и о ком могли бы говорить, как о талантах, если такие определения применимы для диверсантов.

Коридоры тонули во мраке, лишь в самом конце чадила тусклая лампа. Двое солдат сидели у входа в палату, тихо перекидываясь в карты. Они не успели поднять голов — бойцы рванулись из темноты, намертво зажали им рты и скрутили руки за спину.

В палате, элитной, двухкомнатной, в самом конце коридора, сидел за столом полковник Юлиус фон Бернут. Сегодня ему никак не спалось — мучила необъяснимая, зудящая в душе тревога. Чтобы хоть как-то успокоить нервы, он читал при свече изящно изданный томик Гёте в кожаном переплете — чтение, подобающее офицеру с его аристократическими корнями. Услышав за дверью странный приглушенный шум, полковник вскинул голову. Инстинкт сработал быстрее разума: фон Бернут метнулся в тень и едва успел забиться под высокую железную койку.

В этот же миг дверь в палату беззвучно, но при этом стремительно распахнулась.

Полковник затаился, стараясь не дышать, и в отчаянии проклинал себя за то, что не успел схватить со стола свой табельный «Люгер». Сверху послышались тяжелые шаги и тихая, отрывистая русская речь.

В следующее мгновение чьи-то жесткие руки мертвой хваткой вцепились в его лодыжки, и с силой, грубо выволокли из-под кровати на середину комнаты.

Он попытался вскочить, и его тут же жестко поставили на колени, придавив к полу. Один из бойцов метнулся к столу. Окинув взглядом разложенные бумаги, он быстро сгреб в вещмешок штабные папки, тяжелую латунную печать с орлом и раскрыл лежавшую там же серую книжечку офицерского удостоверения — зольдбух. В тусклом свете свечи партизан сверил фотографию в документе с лицом дрожащего аристократа.

— Юлиус фон Бернут, — тихо прочитал боец и кивнул своим: — Это он. Берем.

Только убедившись, что перед ними нужная цель, партизаны завершили дело: чьи-то крепкие руки безжалостно заломили пленнику кисти за спину, а в рот с силой впихнули тугой кляп.

В этот же момент на южной стороне, у складов, отвлекающая группа подняла суматоху. Раздался резкий лязг металла, чей-то истошный крик. Караульные, поднятые внезапной тревогой, бросились туда.

Комендант Красного Берега, гауптман Шёллер, проснулся от грохота. Он вскочил с кровати, на ходу натягивая пижамные штаны старомодного кроя, с широким откидным клапаном на пуговицах сзади. Спросонья, путаясь в ткани, он успел застегнуть только верхнюю пуговицу, а нижняя так и осталась болтаться.

Он выскочил в коридор как раз в тот момент, когда в здание ворвались партизаны. Едва завидев их, Шёллер круто развернулся и бросился к чёрному ходу. Он бежал, судорожно придерживая рукой сползающие штаны. Тут бы подтянуть расслабленные подтяжки, но это секунд пять — целая вечность, ценою в жизнь.

На бегу еще и единственная пуговица с треском оторвалась, клапан распахнулся, и комендант, сам того в панике не замечая, вылетел во двор, сверкая голым задом на виду у мечущейся охраны.

Он почти успел добежать до спасительных ворот, когда его настигла пуля. Короткая автоматная очередь ударила в спину. Шёллер рухнул лицом в грязь, так и оставшись лежать с откинутым клапаном пижамы, нелепо выставив обнаженную задницу.

Двое партизан, пробегая мимо, на секунду скользнули взглядом по убитому.

— Ну и жопа, — хмыкнул один.

— Угу, волохматая, как у дикого кабана, — весело бросил второй, не сбавляя шага.

— А ну, кончай на жопы зенки разевать! — приказал один из командиров.

— И ничога мы не разевали, — обиделся один из партизан, медведеподобный, Якуб.

Они растворились в темноте, а тело коменданта так и осталось лежать у ворот.

А в это время у северных ворот, за колючей проволокой, в холодном загоне жались друг к другу дети. Маленькие, изможденные, перепачканные грязью, они смотрели в ночную суматоху широко открытыми, не по-детски серьезными глазами. Партизаны уже ломали забор, с хрустом резали кусачками колючую проволоку, но дети не двигались с места. Они всё ещё не могли поверить в свое спасение.

Когда первые бойцы вошли в загон, у многих сжалось сердце от вида этих лиц. Огромные, полные немого ужаса глаза. Беззвучные слёзы, катящиеся по впалым щекам. Пересохшие, дрожащие губы. Дети смотрели на протянутые к ним руки и в страхе отшатывались, словно ожидая удара.

— Свои, ребятушки, свои… Не бойтесь нас, мы за вами пришли, — хрипло произнес кто-то из партизан, сам едва сдерживая слезы.

Один из бойцов опустился на колени и бережно протянул кусок хлеба. Девочка лет пяти судорожно сжалась в комок, закрыла голову худенькими ручками и зажмурилась. Она явно ждала побоев. Когда она всё же открыла глаза и увидела хлеб, то не спешила его брать. Она смотрела на горбушку с подозрением, как на жестокую ловушку.

Но мало-помалу, услышав родную русскую речь и разглядев в темноте добрые лица, дети начали оттаивать. В толпе началось робкое шевеление. Старшие стали тихонько подталкивать младших, уговаривая шепотом:

— Пойдем, пойдем, нас спасают…

Кто-то из малышей не выдержал напряжения и тихонько заплакал.

Партизаны тут же тревожно зашикали:

— Тс-с, ребятки, тихо, не шумим!

И детский плач оборвался в ту же секунду, сменившись привычной, мертвой тишиной. Дети даже не понимали, почему им нужно замолчать. Словно бы кто-то, может и ангелы-хранители, приставляли ладошки к детским ротикам, чтобы не кричали.

Партизаны медленно, стараясь не делать резких движений, выводили детей из загона. Дети шли в оцепенении, не веря, что они свободны. Некоторые со страхом оглядывались на госпиталь, на горящие окна, и тут же отворачивались, боясь, что их сейчас схватят и вернут обратно.

Партизаны спешно покидали территорию Красного Берега. Бойцы выводили спасенных детей: кто-то вел перепуганных малышей за руки, те, что постарше, бежали рядом, а самых слабых и истощенных бережно несли на руках.

Полковник фон Бернут, майор фон Шлибен и ещё двое штабных, которые не успели сбежать в суматохе ночного боя и были жестко скручены спецгруппой, тащились следом, хмуро сбившись в кучу. Бойцы не церемонились с «языками», грубо подталкивая их в спины стволами автоматов и заставляя шевелиться. Выглядели хваленые немецкие офицеры жалко: кого-то выдернули прямо из теплой постели в одной пижаме, кто-то был одет черти как, наспех накинув китель на исподнее, а фон Бернут и вовсе ковылял в одном тапке, потеряв второй при захвате.

Позади уже вовсю занималось пламя. Уходя, диверсанты постарались на славу. Проклятый детский донорский лагерь был подожжен сразу с нескольких сторон. Огонь мгновенно охватил мрачные бараки и госпиталь, вспыхнув, как сухая щепка, озаряя ночь яростным, густым заревом.

Рогачевский, Бобруйский районы

27 мая 1942

Мы ударили одновременно. Выстрелы слились в единый грохот.

Я срезал крайнего, светловолосого, короткой очередью в лицо. Не лучший выбор цели чтобы наверняка попасть. Но тут свои резоны и планы. Так что риск, небольшой, но оправдан. Фриц дернулся и тяжело рухнул на спину.

Лиза била хлёстко и безжалостно, быстро и четко передергивая затвор своей трехлинейки. Эта девушка многоликая. Вот сейчас, суровая валькирия никак не похожа на ту, нежную, с кучей комплексов, неуверенную девчонку, что и целоваться-то не умеет толком. А здесь же… Она — смерть.

Двое, один за другим, фашисты осели в траву, так и не успев осознать, откуда пришла смерть. Не увидели это монументальное, жесткое, одновременно красивое, женское лицо. До чего же суки довели, чтобы такие вот девчонки превращались в смерть, а не оставались, как и заложено природой — носителями жизни!

Вот пусть и пожинают плоды своей «арийской исключительности» их, арийцев этих недоделанных, исключительно приятно убивать. И я, не всегда успевая поймать и осмыслить эти мысли, продолжал свою войну. Нет… похоже, что не только свою, а НАШУ. Нашу с Лизой, с ребятами, нашу месть.

Оставшиеся двое заметались, в панике хватаясь за оружие, кто-то вслепую пальнул в нашу сторону. Но тут Михась ударил длинной очередью из МР-40, и четвертый немец упал на колени, хватаясь за простреленные ноги. Лиза, не мешкая, снова лязгнула затвором и добила его прицельно в лоб, немец завалился набок.

Пятый с диким воплем рванул обратно в чащу. Я хладнокровно снял его короткой очередью в спину. Он споткнулся, карикатурно взмахнул руками, и с размаху рухнул в кусты.

На мгновение повисла тишина. Только звенело в ушах и едко пахло сгоревшим порохом. Медлить было нельзя.

— Ходу, ходу, — тихо скомандовал я. — Быстрее!

Лиза с Михасем мгновенно поднялись. Я вскочил, держа оружие наготове — на всякий случай, если кто-то не добит, — и быстро оглядел прогалину. Пять неподвижных тел распластались на траве и в кустах. Всё получилось, но расслабляться еще рано. Мы знатно нашумели, и времени у нас почти не осталось.

— Быстро, — бросил я. — Дальняя группа услышала выстрелы. Скоро будут здесь. Переодеваемся. У нас есть минут семь, не больше. Шарим по карманам, забираем все документы и солдатские жетоны. Форму снимайте с тех убитых, кто больше на вас похож.

Лиза в непонимании расширила глаза, уставившись на меня.

— У нас нет выбора, — жестко отрезал я. — Выполняем!

Я подбежал к трупу, которого срезал первой очередью. От лица там осталось лишь кровавое месиво. Как раз то, что нужно для маскировки. Парень был примерно моей комплекции, молодой, светловолосый, лет двадцати трех. Я сорвал с его шеи алюминиевый смертный медальон, выпотрошил карманы кителя. Достал «зольдбух». Звание невысокое, обычный рядовой. Сойдет. Я скинул свою рваную гимнастерку, стянул с мертвеца форму и быстро натянул на себя, а затем начал спешно напяливать свои вещи на убитого.

Краем глаза я видел, как Лиза орудует над невысоким коренастым немцем, стягивая с него амуницию. А вот Михась застыл столбом. Он вроде и выбрал мертвеца подходящего роста, но топтался рядом, не в силах притронуться к остывающему телу.

— Бегом! — прикрикнул я на него, бросаясь на помощь. — Слушать легенду! Мы — это они. Мы нарвались на партизан. Перебили их. Михась, ты контужен, рот не открывай! Лиза, ты ранена. Возьми куртку вон с того, с пулей в животе, надевай и держись за рану. Измажь руки в кровь. Говорить буду я!

— Это безумие! — в ужасе выпучила глаза Лиза.

Мы говорили, но действовали. Лиза уже сняла свой камуфляж и надевала немецкие штаны-галифе.

— Это наш единственный шанс, — процедил я, запихивая обмякшую руку убитого в рукав гимнастерки Михася. — Мы должны рискнуть. Шевелитесь. Иначе нас найдут.

Лиза стояла в сером чужом мундире, который болтался на ней мешком. Она перевел взгляд на свою грудь, затем на длинную, густую черную косу.

— Разве я похожа на немецкого солдата? — с горькой иронией спросила она.

— Вымажь лицо грязью, — велел я и с горечью добавил — И косу придется отрезать.

— Может еще чего отрезать? — злясь, но явно принимая мое решение, сказала она, опуская подбородок и намекая на груди.

— На тебе и так форма будет мешком висеть. Не увидят. Ну и если мы окажемся в положении, что нас станут рассматривать — мы проиграли, — говорил я, застегивая китель. Потом улыбнулся. — И я тебе их отрежу! Ага. Что мять-то буду, когда мы героями в отряд вернемся. А вот коса отрастет.

Лиза в отчаянии сверкнула глазами. Мне и самому было безумно жаль такую красоту. Она грустно погладила волосы и сжала прядь.

Я полез было за ножом и предложил:

— Давай я помогу.

Но она резко отказалась:

— Сама. Другими делами займись.

Я кивнул и нахлобучил на трясущегося Михася глубокую каску, скрывая его испуганные глаза. Свою голову оставил непокрытой — пусть видят мои светлые волосы. Форма на мальчишке сидела мешковато, но в темноте и суматохе это не бросится в глаза.

Тем временем Лиза перехватила косу левой рукой и туго натянула. Лезвие ножа вошло в волосы. Она резала быстро, с яростью, безжалостно кромсая прядь за прядью. Черные волосы падали на траву. Лиза тяжело дышала, зло раздувая ноздри, и ее лицо становилось жестче с каждым движением. Она остановилась, только когда отрезала всё. Потом замерла, опустила нож. Волосы были обкромсаны абы как, торчали неровными углами, лицо перемазано грязью и сажей, но даже эта черти какая прическа и маскировка не могли скрыть красоту ее лица.

Я сгреб волосы. Они были еще теплые, пахли ею — Лизой. Быстро разгреб руками землю у корней сосны, бросил туда пряди, засыпал и закидал сверху хвоей и мхом.

Лиза глубоко, до самых бровей, натянула на голову немецкую пилотку. Короткие обрубленные пряди скрылись из виду, а измазанное сажей и землей лицо в сумерках леса и впрямь могло сойти за мужское.

— Хватайся за рану и сутулься, чтобы скрыть фигуру и лицо, — приказал я.

Лиза с пониманием кивнула и мгновенно продемонстрировала, как это будет выглядеть: тяжело сгорбилась, втянула голову в плечи и судорожно прижала руки к животу. Я одобрительно кивнул.

Но оставалась еще одна проблема — трупы. Они всё еще не походили на нас, по крайней мере, не все. Мы лихорадочно пытались натянуть одежду Лизы на убитого коренастого фрица. Ткань трещала по швам и никак не лезла. Я плюнул, с силой рванул вещи на спине по шву и кое-как запахнул на мертвеце, наскоро стянув сверху ремнем и щедро замаскировав это убожество наломанными ветками и грязью.

Времени на разговоры не осталось. Я молча ухватил мертвеца за сапоги и потащил в кусты, властным жестом приказав Михасю брать второго. Работали быстро и без слов. Троих «партизан» мы волоком утащили в заросли — точно на те позиции, откуда сами пару минут назад вели огонь. Двоих оставили лежать на открытом месте. Диспозиция читалась ясно: засада ударила из чащи, патруль принял бой.

Мы быстро раскидали вокруг свои стреляные гильзы, вложили наше оружие в руки и рядом с остывающими телами, а себе забрали их немецкие стволы. Теперь всё выглядело правдоподобно: патруль понес потери, но отбился от нападения.

— Всё, залечь! — выдохнул я, падая в траву. — Ждем. Не паниковать. Ведем себя абсолютно спокойно. Михась — только мычишь и качаешься. Лиза — молчишь, ни звука, изображаешь раненого, голову не поднимаешь.

Собачий лай раздавался всё ближе, эхом разносясь по лесу. Нас разделяло уже меньше сотни метров. Сквозь сухой треск ломающихся веток слышались гортанные крики, лязг затворов и топот кованых сапог.

Это была большая группа, человек двенадцать во главе с офицером. Они вынырнули из зарослей осторожно, рассыпаясь по поляне. Увидев трупы, немцы мгновенно вскинули автоматы, беря кусты на прицел. Собака рвалась с поводка, хрипя от ярости.

Если мы здесь застынем, нас изрешетят на месте.

— Nicht schießen! Eigene! (нем. Не стрелять! Свои!) — заорал я из укрытия на немецком, медленно приподнимаясь и держа руки так, чтобы они видели пустые ладони, всем своим видом изображая ошарашенного боем солдата.

Офицер, шедший в центре с пистолетом-пулеметом наперевес, резко вскинул руку, останавливая цепь.

— Halt! Wer da? (нем. Стой! Кто такие?) — рявкнул он, вглядываясь в сумерки.

Стволы двенадцати автоматов мгновенно уставились прямо в мою грудь.

Напряжение повисло в воздухе плотным, удушливым туманом. Краем глаза я видел своих. Лиза держалась потрясающе: она скорчилась на земле, обеими руками вцепившись в окровавленную куртку на животе, и издавала глухие, очень правдоподобные под мужские всхлипы и стоны. Грязное лицо и натянутая пилотка делали её неотличимой от раненого юнца.

А вот Михась… Михась дрожал так, что его каска мелко постукивала по воротнику шинели. Его била крупная дрожь, он был на грани истерики и в любой момент мог сорваться. Понимая, что его паника может нас выдать, я сделал шаг в сторону, как бы случайно заслоняя мальчишку своей спиной, принимая всё внимание немцев на себя.

Я шагнул навстречу офицеру, свободной рукой медленно потянувшись за пазуху, и вытащил серую солдатскую книжку.

— Feldwebel Berger, 3. Kompanie, Sicherungsbataillon, — чеканя слова, доложил я. (нем. Фельдфебель Бергер, 3-я рота охранного батальона). — Wir haben die Partisanen verfolgt. Zwei sind tot, die anderen sind in den Sumpf gelaufen. (нем. Мы преследовали партизан. Двое убиты, остальные ушли к болоту).

Немец взял их, посмотрел. Потом поднял глаза на меня.

— Ja? Davon habe ich noch nie gehört, (нем. Да? Не слышал такого). — сказал он. — Und dein Akzent… Bayerisch? (нем. И твой акцент… Баварский?)

— Meine Kompanie wurde zur Verstärkung aus Bychow geschickt, (нем. Мою роту прислали на усиление из Быхова). — ответил я. — Und jetzt… habe ich meine Leute verloren. — Verdammt sei dieses Land! (нем. Будь проклята эта земля!)

Я кивнул в сторону ряженых трупов, вокруг которых валялись наши гильзы. Офицер подошел вплотную. Холодно окинул меня цепким взглядом, затем еще раз посмотрел на документы. Он смотрел в книжку секунды три, но мне они показались вечностью. Сердце колотилось так, что готово было проломить ребра.

Вернув документ, офицер перевел взгляд за мою спину, на скрючившуюся Лизу и трясущегося Михася.

— Ihre Männer? (нем. Ваши люди?) — подозрительно прищурился он.

— Ja, Herr Oberleutnant. Verletzt, (нем. Да, господин обер-лейтенант. Ранены). — твердо ответил я, не сдвигаясь с места, чтобы он не разглядел их лица. — Einer ist schwer kontusioniert, der andere hat eine Bauchschussverletzung. (нем. У одного тяжелая контузия, у другого пулевое в живот).

Офицер перевел взгляд на раскиданные тела «партизан».

— Wir haben Schüsse gehört. (нем. Мы слышали выстрелы).

— Ja. Sie machten einen Hinterhalt. (нем. Да. Они устроили засаду), — я старался, чтобы голос звучал зло и устало, как у выжившего в перестрелке салаги.

Немец обдумал услышанное. Собака продолжала рваться с поводка в сторону густых кустов, уводящих к топям — свежий запах крови, пороха и растоптанной земли сводил пса с ума, и это играло нам на руку: немцы не сомневались, что горячий след ведет к отступившим партизанам.

Офицер обернулся к своим солдатам, бросил короткую команду, приказывая взять след. Затем снова посмотрел на меня. Времени проверять каждого раненого у него не было — враг уходил.

— Wir gehen selbst zurück, Herr Oberleutnant, (нем. Мы доберемся сами, господин обер-лейтенант,) — твердо произнес я, не давая ему вызвать подмогу. — Ich bringe sie zum Lazarett. (нем. Я дотащу их до лазарета).

Офицер коротко кивнул — ему было не до нас. Он взмахнул рукой, давая приказ группе, и вооруженная до зубов цепь, ломая кусты и подгоняя собаку, с шумом растворилась в темнеющем лесу, устремившись в погоню за призраками.

Мы ждали, пока шаги окончательно стихнут в лесу.

— Нам нужно найти их мотоцикл, — сказал я. — Он должен быть у дороги, там, где они бросили технику. Они же прибыли сюда не пешком…

Мы прошли вдоль обочины ещё метров двести. Нам предстояло идти долго, километра три, но спасение нашлось быстро: тяжелый мотоцикл с коляской стоял в кустах, даже не замаскированный ветками. И тут был…

— Я сам! — сказал я, направляясь к молодому немчику, которого оставили сторожем у двух рядом стоящих мотоциклов.

Он беспечно сидел за рулем одного из них и явно игрался, как ребенок.

— Бррр! — эмитировал работу двигателя мальчишка.

Но… нет, не думать, что этот пацан, может и не старше меня нынешнего. Нет, он — враг.

Я подкрался к нему, резко закрыл рот и всадил нож в печень немца. Он задергался в моих руках, но хватки и моей силы хватило, чтобы не выпустить оккупанта, и нанести еще три хаотичных удара ножом.

Враг обмяк… Лиза тут же подошла и сняла у него карабин, взяла патронную сумку, сух пай. Хотя в коляске мотоцикла и без того хватало и пулеметных лент и еды.

— Портите второй мотоцикл и его пулемет! — приказал я, рыская по карманам убитого мной парня.

Ключи от мотоцикла, что были найдены у тех германцев, что мы уничтожили в лесу, не подходили к этому аппарату.

— Стой! Этот мотоцикл ломайте, похоже, что тот наш! — вовремя я остановил своих, а то Лиза уже достала нож, чтобы резать шины средству передвижения.

Я сбросил маскировку.

Немцы так торопились в погоню, что беспечно оставили ключ зажигания прямо в замке на фаре.

Я сел за руль. Лиза устроилась сзади, крепко сжав мои плечи. Михась забрался в коляску, сразу перехватив рукояти пулемета.

Вдавив ключ, я с силой ударил ногой по рычагу кикстартера. Двигатель мощно зарычал, заведясь с полуоборота.

Я выжал сцепление и крутнул ручку газа. Мотоцикл резко рванул с места.

Узкая дорога стелилась под колеса изломанной лентой. Тусклый свет фары выхватывал из полумрака стволы деревьев, корни и лужи. Я гнал мотоцикл почти на пределе, жестко удерживая руль и стараясь везти нас по середине колеи, чтобы в случае чего иметь хоть несколько секунд на маневр. Встречный ветер бил в лицо, выдувая из головы остатки адреналина и оставляя на его месте лишь чистый расчет.

— Куда мы поедем⁈ — крикнула Лиза мне прямо в ухо, стараясь перекрыть надрывный рев мотора.

— На трассу! — бросил я, не оборачиваясь. — Нам нужно выйти на главную дорогу. Если у наших всё получилось, туда наверняка сейчас стягивают войска. В этой суматохе нам будет легче затеряться!

— А блокпосты⁈ — с отчаянием возразила Лиза, стараясь перекричать гул ветра и мотора. — Нас же остановят!

— Будем надеяться, что сейчас им не до проверок документов! — крикнул я, крепче сжимая руль.

Я довернул ручку газа, и мотоцикл, натужно рыкнув, рванул вперед. Вскоре черная стена леса по обе стороны начала редеть, расступаться, и впереди замаячил бледный просвет — открытое поле, за которым угадывалась ровная полоса асфальта. Трасса. Где-то там, во тьме, наверняка уже ощетинились пулеметами КПП, а по дороге тяжелым потоком неслась подмога к Красному Берегу.

Метров за пятьдесят до выезда я сбросил скорость. Заглушать двигатель было нельзя, но даже сквозь его тарахтение я уловил чужой звук. Земля едва заметно вибрировала. Послышался гул и тяжелый, натужный рев мощных двигателей, лязг рессор и бряцание металла.

— Грузовики, — процедил я.

Мы выкатились на асфальт как раз в тот момент, когда вечерние сумерки рассекли желтые лучи фар. Я резко принял вправо, прижимая мотоцикл к обочине и сбавляя ход. Так, чтобы со стороны это выглядело как рядовой патруль, уступающий дорогу приоритетной колонне. Михась напрягся, намертво вцепившись в рукояти пулемета.

Мимо нас, поднимая пыль и обдавая горячим сизым выхлопом, на огромной скорости пронеслись два тяжелых «Опеля». Я смотрел вперед, чувствуя на спине свет фар, в любой момент ожидая окрика или выстрела. Но водители даже не подумали тормозить, продолжив свой путь. Для них мы были всего лишь идеальной декорацией: свои каски, своя форма, свой мотоцикл на обочине.

В освещенных фарами кузовах я успел разглядеть десятки немецких солдат при полной боевой выкладке. Они сидели плотно, сжимая между колен автоматы, их лица в сумерках казались серыми и напряженными. Колонна спешила туда, откуда мы только что вырвались.

Я проводил взглядом удаляющиеся красные габариты, чувствуя, как отстукивает барабанную дробь кровь в висках. Сомнений больше не было.

У наших всё получилось, и теперь их будут преследовать подразделения со всей округи.

Я оглянулся на Лизу — она тоже уже всё поняла без слов. На её лице на миг мелькнула злая победоносная улыбка.

Мы продолжили путь. Трасса уходила во тьму, и с каждой минутой становилось яснее: машин на дороге почти нет, только мы и стремительно темнеющее небо.

— Сколько у нас гранат? — спросил я, не оборачиваясь.

— Четыре, — ответила Лиза. — Две немецкие, две наши.

— Отлично.

— Что ты опять придумал? — напряжённо спросила она.

— Я не придумываю, все придумали до нас, — ответил я. — Действую по ситуации. Использую любую возможность, чтобы приблизить победу.

Лиза крепче обняла меня за талию, прижавшись всем тело. Её пальцы впились в плотную ткань на моем животе. Я почувствовал спиной тепло её тела, подрагивающего от напряжения, и мягкость груди.

Мы миновали небольшой лесок, как вдруг впереди показался блокпост.

Два солдата у шлагбаума, один с пулемётом в укрытии. Фара нашего мотоцикла выхватила их из темноты. Они вскинули руки, закричали что-то по-немецки, приказывая остановиться.

— Тормози, — напряженно произнесла Лиза.

— Не торможу.

— С ума сошёл? — на выдохе зло произнесла она.

— Я знаю, что делаю, — ответил я.

И все же чуть, у самого шлагбаума, я сбавил скорость, подкатился к заграждению, затормозил так, что переднее колесо упёрлось в перекладину. Немцы подошли ближе, один из них держал автомат, второй уже тянулся к шлагбауму, чтобы открыть проезд.

— Eigene! (нем. Свои!) — сказал я по-немецки, показывая документы. — Feldwebel Berger, 3. Kompanie. (нем. Фельдфебель Бергер, 3-я рота.)

Они даже не стали проверять. Поздний вечер, суета, из леса доносился лай собак и крики — кого-то ловили, кого-то гнали. Возможно ещё ловили нас. Но на каких-то рядовых У них не было времени на нас.

Шлагбаум поднялся.

Я прибавил газ. Мотоцикл покатился вперёд, выезжая на открытую дорогу. Внезапно сзади послышался крик. Я отчётливо услышал:

— «Halt! Stoppt sie!» (нем. Стой! Остановите их!).

Я вжал газ до упора и в этот момент увидел, как из леса вышла группа из нескольких человек. Один, высокий, в полевой егерской форме. Я узнал его сразу.

Командир егерей.

Наши взгляды встретились. Я видел, как он медленно поднимает пистолет. Как он что-то кричит своим.

— Быстрее! — крикнула Лиза.

Я вдавил газ.

Выстрел.

Пуля просвистела мимо, Михась мгновенно скрылся в коляске. Пролетела ещё одна, а затем раздалось ещё несколько выстрелов.

— Держитесь! — крикнул я, выворачивая руль. Мотоцикл вильнул, но я его удержал. Ещё один выстрел, пуля ушла в землю рядом с колесом.

Командир егерей смотрел нам вслед, опуская пистолет. Я видел в зеркале заднего вида его злое, уверенное лицо. Он знал, что мы ещё встретимся. И я тоже это знал.

Мы уезжали. Дорога уходила в темноту. Позади остался блокпост, все тише раздавались крики за спиной. И там же остался стоящий на дороге, смотрящий нам вслед враг. Они будут догонять. Он будет преследовать. И в этом сомневаться не стоило.

Жлобинский район

28 мая 1942

Мы отмахали от блокпоста километров пятнадцать. Дорога уходила в сплошную темноту, и я гнал мотоцикл почти на пределе, стараясь удерживать руль в разбитой колее. В зеркале заднего вида петляла чёрная дорога, мы оторвались от погони.

Но иллюзий у меня не было. Это ненадолго. Как только они там опомнятся и поймут, что мы ушли, в эфир полетит радиограмма. Описание мотоцикла, форма, количество людей. И тогда все блокпосты в радиусе пятидесяти километров ощетинятся стволами. И будут нас ждать.

Мотор вдруг дёрнулся, глухо чихнул и потерял тягу. Я сбросил газ, съезжая на обочину. Густые кусты вдоль тракта вполне годились, чтобы спрятать технику. Двигатель захлебнулся и заглох сам, выплюнув напоследок облачко сизого дыма. Уши тут же заложило от внезапной тишины.

— Что такое? Сломались? — тревожно спросила Лиза.

— Да нет, бензин закончился, — протянул я, глухо стукнув костяшками по пустому баку. — Выжали всё до капли.

— И что теперь? — хрипло отозвался из коляски Михась.

— Всё. Дальше эта железка нас не повезёт. Переведем дух, — бросил я, слезая с сиденья. — Воды попить, да осмотреться. Решить, как дальше быть. Никого не ранили?

Оба одновременно отрицательно покачали головами.

Лиза стянула пилотку, вытерла рукавом лоб. Без головного убора она выглядела немного забавно: короткие, неровно обкромсанные пряди торчали во все стороны, примятые жестким сукном немецкой пилотки. Совсем не тянула она на арийского вояку.

— Степ, надо в лес уходить, — зашептала она, с надеждой глядя на темную стену деревьев. — К лагерю пробиваться. Там свои, там укроемся.

Я достал флягу, сделал глоток и отрицательно покачал головой:

— Забудь. Посмотри на нас. Мы в немецкой форме. Сунемся в таком виде к партизанам и их секреты положат нас из пулеметов раньше, чем мы успеем крикнуть пароль. Это раз.

Я передал ей воду, продолжив разъяснять логику:

— А два — ты же сама видела, сколько грузовиков шло в ту сторону? Они стягивают всё зверьё в леса вокруг Красного Берега. Там сейчас облава за облавой. Лес сейчас — это капкан. Мы и так чудом из него ушли. Нам нужно туда, где нас точно не станут искать.

— Куда? — Лиза замерла с флягой в руках.

— В Жлобин.

— В город оккупантов⁈ — смерила она меня нехорошим взглядом.

— Именно, — жестко подтвердил я, прикидывая в уме расстояние. — Работаем головой. Откуда они сняли столько сил для поиска диверсантов? Жлобин — ближайший крупный гарнизон. Они выгребли оттуда всех: тыловиков, охрану, патрули. Город сейчас пустой. И ни одна немецкая собака не подумает, что мы попрем прямо к ним в логово. Там мы станем невидимками. Затеряемся и переоденемся. А уже после будем думать, как возвращаться обратно в лагерь.

Лиза молчала, переваривая. Умная девка, поняла, что я прав. До Жлобина, конечно, еще пилить и пилить, вот только логика диктовала только этот маршрут. Правда, насторожило меня, что Михась как-то подозрительно помалкивал, таращась в одну точку, будто ему вообще не до наших обсуждений было. Наверное, все ещё никак не может отойти после сражений и погони.

— Мотоцикл надо прятать, — скомандовал я. — И как можно надежнее. Нас наверняка уже ищут, и каждый патруль в округе ждет троих солдат на колесах. Нам жеэто только на руку, пусть дальше так думают. Чем позже они найдут мотоцикл и поймут, что мы его бросили, тем больше времени мы выиграем. Пусть высматривают технику на блокпостах, никому пока и в голову не придет искать пеших.

Михась начал вылезать из коляски. Делал он это осторожно и как-то неуклюже, с неестественной заминкой. Выпрямился тяжело, одной рукой крепко придерживая бок.

— Ты чего? — я с подозрительностью скользнул по нему взглядом.

— Ребром ударился о коляску на ухабе. Нормально, — глухо отозвался он.

Я нахмурился, снова окинув его недоверчивым взглядом.

— Да нормально всё, — заявил Михась, — не о чем тут переживать.

Вдвоем с Лизой мы навалились на тяжелую раму, спихивая машину с дороги глубоко в кусты. Закидали ветками, наскоро замаскировали. Я проверил обочину, убедился что следов видно не было. Вроде чисто.

— Выдвигаемся, — негромко сказал я. — Держимся в тени деревьев. Если вдали мелькнут фары — сразу уходим глубже в лес, падаем в траву или прячемся за стволами.

Я зашагал первым. Лиза за мной, Михась замыкал. Мы прошли от силы метров триста, когда сзади раздался треск сучьев, сдавленный ох и шум падения.

Я резко обернулся, рефлекторно вскинув автомат.

Михась стоял на четвереньках, тяжело опираясь одной рукой о землю и низко опустив голову. В бледном свете звезд его лицо казалось мертвецки серым. Я в два шага оказался рядом.

— Ребрами, значит, ударился? — мрачно спросил я.

— Да я ничего… споткнулся. Коленка болит. Ничего страшного, — хрипло выдавил он, пытаясь подняться, но его сильно качнуло в сторону. — Да всё, Стёпа… — Он как-то растерянно и виновато улыбнулся. — Ну чего ты… Я споткнулся просто…

Его левая рука снова судорожно прижалась к боку. Он сделал шаг, пошатнулся, и я едва успел подхватить его за плечо. Мои пальцы тут же скользнули по чему-то горячему и липкому.

— Лиза, свет! — рявкнул я.

Она подбежала, чиркнула зажигалкой. В дрожащем желтом свете я увидел темное пятно, уродливо расплывающееся по серому сукну. Гимнастерка была пропитана кровью насквозь.

Я поднял на него злой взгляд. Всю дорогу ехал. Всю дорогу молчал.

— Ты что, совсем дурак? — процедил я. — Почему молчал?

— Не хотел быть обузой, — тихо, сквозь стиснутые зубы ответил он, скрипнув. — Боялся, что бросите. Кому я нужен… не тащить же меня на себе.

Вот же идиотская, жертвенная натура. Или он испугался, что его ждет та же участь, что и Тимоха?

Лиза, не задавая лишних вопросов, выхватила нож и распорола на нем гимнастерку. Рана выглядела паскудно. Пуля прошла по касательной, вырвав кусок мяса сбоку, прямо под ребрами. Не смертельно, органы целы, но грязно. Крови натекло прилично, а края уже начали воспаляться.

— Зашивать надо, — вынесла вердикт Лиза, хмуро осматривая рваные края.

— В такой темени и грязи? Исключено, — жестко отрезал я. — Да и времени у нас нет. Доставай аптечку.

— Да, сейчас, — Лиза торопливо полезла и начала рыться в вещмешке.

— Обрабатываем, засыпаем порошком от заражения и туго перебинтовываем. Шить будем потом, когда выберемся, — скомандовал я, напряженно вглядываясь в темноту леса.

Я подсвечивал зажигалкой и помогал, пока Лиза обрабатывала рану. Она плеснула спиртом, затем щедро присыпала порошком. Торопливо вытащила из аптечки стерильную марлю, свернула тампоном и с силой вжала в рану. Я подал бинт, и мы туго, на совесть стянули повязку. Михась побледнел еще сильнее, заскрежетал зубами. От боли он то и дело кривился, глухо ахал и ухал — парень он был не настолько матёрый, чтобы сносить всё это молча.

— Всё, — я вытер липкие руки о траву. — Долго здесь торчать нельзя, собаки кровь учуют. План не меняем. Идем в Жлобин.

Я посмотрел на бледного Михася, потом на Лизу в чужом мундире не по размеру. Оценил, так сказать, свое «доблестное» воинство.

Крепко ухватив Михася за плечо со здоровой стороны, я рывком поставил его на ноги.

— Ты как? Дойдешь? — смерил я его недоверчивым взглядом.

Он пошатнулся, поймал равновесие, слабо улыбнулся. Взгляд его стал осмысленнее и увереннее.

— Дойду, командир, — решительно сказал он.

— Ладно, боец. Тогда идем.

Михась спотыкался на каждом шагу, то и дело заваливался набок, но упрямо тянул непослушные ноги. Я намертво вцепился в его ремень — иначе рухнем вдвоем. Его пробивала крупная дрожь, он то и дело сипло выдыхал и матерился сквозь зубы. Лиза маячила впереди темным пятном. Пару шагов — быстрая оглядка. Еще несколько метров — снова тревожный взгляд через плечо.

— Долго ещё? — шепнула она из темноты.

— Скоро. Километра два, может, три.

На самом деле идти оставалось гораздо больше, но я не стал подрывать их боевой дух.

Дорога угадывалась только под ботинками. Мы шли так довольно долго: час, а может, два. Лес уже заканчивался, и вскоре вместо запаха хвои потянуло сыростью и застарелой гарью разрушенных зданий. Впереди не было ни единого огонька, оккупированный город тонул во мраке. Вот он, Жлобин. Город, в котором я вырос.

Но сейчас он был совсем другим, и я уже понимал, что ни за что его не узнаю. Еще прошлым летом город накрыло страшными обстрелами и буквально сровняло с землей. Там, впереди, во мраке меня ждал растерзанный, чужой и пугающе тихий город, которого я никогда не знал.

Мы жались к самой кромке дороги, готовые при малейшей опасности скользнуть в кусты. В воздухе уже отчетливо тянуло стылой сыростью, а впереди виднелась темная пустота речной поймы. Мы выходили к невидимому во тьме Днепру. Вокруг было тихо, только монотонный шорох гравия под подошвами. Но иногда над водой эхо разносилось на километры, и если со стороны переправы вдруг слышался далекий лязг железа или приглушенное тарахтение немецкого патрульного катера, мы замирали на месте, напряженно вслушиваясь в темноту, и тащились дальше только тогда, когда звук окончательно стихал.

Лиза резко вскинула руку и замерла на полушаге. Ее губы беззвучно сложились в одно слово:

— Машина.

Воздух уже вибрировал от далекого тяжелого гула. Впереди вспыхнули лучи фар, мазнули по гравию и стремительно поползли навстречу, рассекая тьму.

— В кусты! — сказал я.

Мы рванули с обочины и рухнули в заросли. Я утянул за собой Михася, навалился сверху, всем весом вжимая его в траву. Лиза распласталась в кустах совсем рядом.

Земля мелко задрожала. Колеса прогрохотали в нескольких метрах, свет скользнул по веткам над головами, выхватив из мрака куст, за которым мы прятались. Машина пронеслась на полной скорости, швырнув нам в лицо запах выхлопных газов и дорожной пыли.

Далеко во мраке стремительно растворялись две тусклые красные точки габаритов.

— Немцы? — едва слышный шепот Лизы.

— Не знаю. Может, полицаи. Главное, что проскочили.

Осторожно перехватив Михася под руки, я потянул его вверх. Он тяжело поднялся, навалился всем весом на мое плечо, хрипло выдохнул и попытался выдавить слабую улыбку.

— Идёмте, — сказал я. — Город близко.

Дорога выровнялась. Поля исчезли во мраке. Из темноты вынырнули черные печные трубы, ощерившиеся в ночное небо, словно гнилые зубы. Это всё, что осталось торчать над выжженными пепелищами. Следом во мгле проступили очертания изувеченных домов: рваные стены без крыш, мертвые провалы окон, горы битого кирпича и перекрученного железа.

Мертвый город.

Вязкий ночной туман смешался с въевшимся запахом старой гари, промозглой сыростью и тем жутким, тошнотворно-сладковатым душком, который навсегда пропитывает землю после массовых боен.

Шаги резко стихли. Лиза застыла, широко открытыми глазами рассматривая чернеющие впереди руины. Михась осел тяжелее, обжигая мне шею сбитым прерывистым дыханием.

Желваки на скулах Лизы дернулись. Она резким, злым движением поправила на плече ремень трехлинейки, перехватив ложе.

— Гады… — с глухой ненавистью процедила она. — Значит, всё правда. Я слышала в лагере, что в апреле здесь ад был… В Лебедевке евреев целыми семьями к траншеям гнали. Стариков, женщин, детей… Фашисты даже пули на всех тратить не стали. Многих прямо так и засыпали. Никого не пощадили. Раненых, живых, вперемешку с убитыми. Говорили, земля над этими ямами потом еще несколько дней шевелилась, дышала… Люди там под слоем грунта задыхались.

— Правда, — глухо ответил я, чувствуя, как подкатывает к горлу тяжелая ярость. — Тысячи человек. Просто суки сбросили в ямы.

Я посмотрел на пустые улицы, на чёрные провалы окон, и в памяти всплыло лицо Розы. Её огненные волосы, колючие глаза и слова о мести. Она выжила там, где остальные остались навсегда. Возможно, она была отсюда, с одной из этих улиц. А может и нет, может мне просто хотелось верить, что хоть кто-то из этих тысяч уцелел — чтобы дышать, жить и мстить.

Мы двинулись дальше, подступая к городу. Перед глазами разрушенные улицы сюрреалистично сливались с памятью из будущего. На месте этих обгоревших остовов через тридцать лет вырастет светлый новый микрорайон. На заваленном кирпичом пустыре поднимется ДК — место будущих шумных танцев. У реки зазвучат звонкие голоса купающихся ребят, которые никогда не знали войны. И где-то там с ними буду и я. Но сейчас здесь давила только тишина. Тяжелая тишина мертвого города, навсегда впитавшая в себя кровь тысяч его жителей.

— Идём, — я сделал шаг вперед, перехватив поудобнее обмякшую руку Михася. — Вон там, на окраине, свет горит. Видите? Крайний дом. Там, может, и перевяжем, и переоденемся.

Лиза резко преградила мне дорогу, яростно вцепившись в мое плечо.

— Сдурел? — зашептала она, косясь на освещенное окно. — Единственный целый дом с керосинкой на все руины. Там наверняка немцы или бобики. Мы, конечно, в их форме и язык знаем, но ты на нас посмотри! Мундиры в крови, паролей мы не знаем. А если Михась в бреду по-нашему застонет? Раскусят в два счёта и расстреляют у забора.

— А что предлагаешь? — я мотнул головой на Михася, который тяжело сипел мне в ухо. — Он истечёт кровью. Нам нужны тряпки, кипяток и гражданское шмотье, чтобы отсюда уйти.

Лиза перевела отчаянный взгляд на раненого, до боли прикусила губу.

— Риск сумасшедший… — протянула она с сомнением.

— А может, и нет никакого риска, — тихо возразил я, перехватывая тяжелеющее тело Михася. — Подумай сама. Был бы там немецкий пост — тарахтел бы движок генератора, а у калитки топтался часовой. Полицаи? Эти шкуры со светом по ночам не сидят, боятся пулю или гранату в окно получить. А тут обычная керосинка коптит, да еще и свет в щель бьет. Завесили окно наспех каким-то тряпьем, вот край и отошел. Немцы за такую светомаскировку к стенке бы поставили. Это свои, Лиза. Обычные перепуганные люди.

Лиза секунду подумала, потом кивнула.

Мы двинулись дальше. Чужие сапоги предательски громко хрустели по битому стеклу и кирпичному крошеву. В лицо бил въевшийся в руины холодный запах гари. Михась слабел с каждым шагом, его рука наливалась тяжестью, заставляя меня пригибаться всё ниже к земле. Сквозь черные провалы стен тусклая желтая полоска окна маячила как спасение и приговор одновременно. Туда мы и продолжали тащиться.

Метрах в десяти от забора я резко рванул Лизу за рукав, вжимаясь вместе с Михасем в густую тень полуразрушенной стены. Из того самого дома, к которому мы шли, кто-то выходил.

Скрипнула калитка.

На улицу вывалился силуэт. Чиркнула спичка, на секунду выхватив из мрака небритое лицо, козырек кепки и белую повязку на рукаве. Полицай. Он глубоко затянулся, сплюнул под ноги, поправил винтовку на плече и неспешно зашагал прочь, в сторону центральных улиц.

Мы прождали еще с минуту, вслушиваясь в затихающие шаги.

— Ушёл, — одними губами выдохнул я.

Лиза молча кивнула, решительным движением перехватывая оружие поудобнее. В темноте её глаза блеснули злым, колючим светом. Она тяжело посмотрела на меня.

— Вот тебе и «перепуганные местные», — процедила она сквозь зубы. — Логово полицая. Все! Уходим?

— Куда? — я кивнул на обмякшего Михася, который уже почти не приходил в сознание. — Он до соседней улицы не дотянет.

— Они нас сдадут при первой возможности! — горячо, но едва слышно зашептала Лиза. — Это семья предателя, шкуры продажные. Завопят, поднимут крик — этот ублюдок услышит и с патрулем вернется!

— Тише, — я перевел дыхание, стараясь говорить максимально спокойно. — Думай головой. Бобик ушел на дежурство. Но свет внутри горит. Никто не станет жечь дефицитный керосин в пустой избе. Значит, там кто-то остался.

— Ну да, его подстилка. И что? — зло сверкнула глазами Лиза.

— То, что оружия там, скорее всего, больше нет — винтовку он унес с собой. Мы еще не знаем, кто внутри: баба, старик или дети. Но кто бы там ни был, против нас двоих с оружием они не попрут. Жить захотят и будут молчать и делать, что скажут, — жестко ответил я. — Какая нам сейчас разница, кто там прячется, если у них в печи огонь, а в сундуке есть чистое тряпье? У нас просто нет другого выхода.

Лиза зло сжала челюсти. Секунду она боролась с собой, глядя то на меня, то на Михася, но в итоге коротко, обреченно кивнула.

Я снова подхватил раненого парня, и мы двинулись ко двору. Свет тускло горел в окне. Оставив ребят у стены, я осторожно подобрался к стеклу, заглядывая в узкую щель сбоку, где край висящей внутри занавески отходил от рамы.

«Твою ж мать…» — мысленно процедил я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тяжелый ком.

В избе, в неровном свете от печи, сидела женщина. Совсем еще молодая, вряд ли сильно старше нас, но какая-то иссушенная, тощая. На бледном, осунувшемся лице выделялись только огромные, безмерно уставшие глаза, в которых застыла тревога, уже оставившая на молодой женщине отпечаток оккупации.

На руках она качала крошечную девчушку лет трех. Малышка тихонько и жалобно хныкала, терла личико кулачками — то ли болела, то ли зубы резались, и мать из последних сил пыталась ее убаюкать. Второй ребенок, мальчишка лет пяти, крепко спал на теплой печи, разметав ручонки во сне.

Жена полицая. Семья предателя. Но дети… Дети ни в чем не виноваты, они не выбирали отца. Завалиться сейчас к ним с автоматами, до смерти напугать эту изможденную девку и малышей… Стало тошно и паскудно. Жалко их было до одури.

Но со стороны стены снова донеслось хриплое, прерывистое дыхание Михася. Жалость сейчас — непозволительная роскошь. Я жестко оборвал собственные сомнения, отлепился от стекла и коротко махнул Лизе рукой, мол, порядок, заходим.

Сейчас это был единственный шанс для нас троих.

Жлобино

28 мая 1942 год

Дверь оказалась не заперта. Я толкнул и она тут же поддалась, предательски скрипнув. Я торопливо шагнул через порог, держа автомат наготове, и сразу же нырнул в сторону, вжимаясь спиной в стену, давая глазам пару секунд привыкнуть к полумраку. Лиза скользнула следом. Мы вдвоем втянули внутрь едва стоявшего на ногах Михася и прикрыли за собой дверь, привалив раненого прямо у входа.

В доме пахло забытой мирной жизнью, хотя сама женщина выглядела так, словно ей не часто приходилось наедаться досыта. В воздухе витал запах домашней еды — пахло щавелевыми щами, на сале… Предательски стала выделяться слюна.

Керосиновая лампа, скрученная на малый фитиль, выхватывала из темноты крашеные стены, добротный стол и массивный бок печи, хранившей легкое тепло после недавней готовки. На столе стояла пустая миска из-под щей, а рядом лежала краюха ржаного хлеба, прикрытая чистым рушником. Этот дразнящий съестной запах ударил в нос, болезненно напоминая о том, как давно мы нормально не ели.

Женщина перепуганно застыла. Она судорожно вцепилась в свою девчушку, инстинктивно закрывая ее собой. Лицо вмиг побледнело, тонкие губы жалко задрожали, а на глаза тут же навернулись слезы страха. Она прекрасно понимала, кто мы такие и зачем приходим к семьям предателей в ночи. Паника в ее глазах была такой сильной, что я на мгновение даже замешкался. Её расширенные от ужаса глаза безумно метались по комнате: от моего ствола к Лизе, от Лизы — к двери, по которой медленно сползал на пол окровавленный Михась.

— Тихо, — сказал я, медленно опуская ствол. — Мы не тронем вас. Если правильно вести себя. Вы же не станете кричать, драться, еще какие глупости совершать?

Лиза бросила на меня злой взгляд, в котором ясно читалось, что сама бы она без раздумий убила бы эту женщину. И, мол, слишком я с ней вежлив. А можно и по-жесткому. Для меня — нельзя!

Руки женщины судорожно сжались, и она попятилась, уволакивая за собой девчонку. Я сделал шаг вперёд. Из-за подола её юбки выглянула малышка, увидела нас и тихо захныкала, её плач стал быстро переходить в нарастающий, срывающийся крик. Казалось бы, что она могла понимать в таком малом возрасте? Но повисшее напряжение и материнский страх девочка учуяла мгновенно. Она схватила край материнской одежды и зашлась в плаче — надрывно, с захлёбом, как плачут дети, которых напугали до смерти.

— Заткни её, — велела Лиза, раздраженно махнув стволом винтовки.

Женщина тут же подхватила ребёнка на руки, принялась убаюкивать и что-то торопливо шептать на ухо, при этом не сводя напряженного, настороженного взгляда с нас.

— Не трогайте детей… — тихо взмолилась она. — Они же совсем малые.

— Замолчи, — резко бросила Лиза, шагнув вперёд. — Куда пошёл твой муж? Когда вернётся? Он… он враг, предатель хуже врага.

Женщина вздрогнула, судорожно сглотнула, сильнее прижав девочку к себе. На печке заворочался мальчишка, открыл глаза, настороженно замер и в ужасе уставился на меня.

— Мати, кто это? — испуганно выдохнул он.

Женщина бросила на него быстрый взгляд.

— Спи, спи, — сдавленно прошептала она.

Но мальчишка от этого лишь больше испугался. Он приподнялся на локтях, в ужасе таращась на нас.

— Когда вернётся? — повторила свой вопрос Лиза, теперь уже куда настойчивее и злее. — Не молчи, тварь!

— Он ушёл… на службу, — дрожащим голосом ответила женщина. — В патруль. Вернётся только к утру.

Лиза нехорошо усмехнулась, окинув долгим взглядом стол и стоявший на нем закопченный чугунок с щами.

— Смотри-ка, а предатели-то не голодают, — зло бросила она. — Полицаев враг кормит хорошо.

Женщина виновато опустила глаза, её плечи дрогнули. Она прижимала к себе девочку, покачивая на руках и ласково что-то приговаривая. Малышка больше не надрывалась, теперь лишь жалобно поскуливала. Но плакала она уже явно не от испуга. Похоже, девчонка была нездорова или у неё что-то сильно болело.

Я шагнул к столу и опустил автомат на лавку, чтобы она видела, я не собираюсь стрелять. Но Лиза продолжала её держать на прицеле.

Неожиданно, без того, чтобы я это запланировал. Наши роли с Лизой распределились. Она — точно «злой полицейский». Я даже искал оправдания женщине. Смотрел не на нее, а на детишек, и уже прощал. Зря? Но я не настолько черствый. Может, и зря…

— У нас раненый, и нам нужно его зашить, — ровным голосом сказал я. — Дай бинты и кипяток, да иглу с ниткой.

Она покорно кивнула и передала девочку мальчишке, усадив её к старшему брату на печь. Мальчонка инстинктивно прижал к себе сестру, не переставая испуганно таращиться на нас.

Я вернулся к двери, чтобы втащить Михася, а хозяйка тем временем уже метнулась к печи, где стоял чугунок с горячей водой, и принялась суетливо собирать чистые тряпки, отыскивая иглу с ниткой. Лиза всё это время держала её под прицелом.

Я заволок Михася в избу и усадил на лавку. Он был бледнее мела, практически без сознания, голова бессильно свесилась на грудь.

Лиза торопливо разложила на столе бинты, иголку и достала из аптечки склянку со спиртом. Женщина трясущимися руками поднесла керосинку поближе и придвинула чугунок с водой.

— Света мало, — недовольно бросила Лиза, вдевая нитку в ушко. — Держи лампу ближе. Да не тряси ты так!

Я забрал у неё лампу, направляя тусклый свет прямо на рану. Лиза щедро плеснула спиртом на края, наскоро обработала иглу. Михась болезненно дёрнулся, когда она сделала первый прокол, но я крепко придержал его за плечо.

— Терпи, боец, — сказал я. — Надо потерпеть. Заживет — будешь как новенький, потерпи.

Он зашипел, стиснул зубы и тихо застонал сквозь сжатые челюсти. Лиза работала быстро и уверенно, твёрдой рукой ловко зашивая рану. Она явно делала это не впервые. И пока зашивала, лишь изредка бросала злые взгляды на хозяйку.

Я отошёл к окну. Через узкую щель между занавеской и рамой всмотрелся в тёмную улицу. Двор был пуст. Только ветер тревожно шевелил кусты у забора. Однако чуть дальше по улице я заметил любопытные силуэты. Три машины.

В серой полутьме чётко угадывались знакомые очертания: один высокий, громоздкий, крытый брезентом немецкий грузовик «Опель Блитц» и две приземистые угловатые легковушки — «Кюбельвагены».

— Чьи машины там стоят? — спросил я, не отрывая взгляда от окна.

Женщина вздрогнула, нервно сглотнула и сбивчиво ответила:

— Так это… немцы к вечеру приехали. Заготовители это, провизию по деревням собирают, а может, и патруль проезжий. Тут переполох такой… Остановились в бывшем сельсовете, недалеко… вот тот дом большой, кирпичный. А с ними полицаи наши, — в голосе женщины проскользнуло нескрываемое презрение. — Прислуживают им, дорогу показывают… Они всегда там во дворе машины бросают, когда на ночлег встают, повадились там останавливаться…

Я задумчиво кивнул, оценивая обстановку. Ещё раз внимательно оглядел улицу, а после плотно задвинул занавеску и подошёл к столу.

Михась неподвижно лежал на лавке с прикрытыми глазами. Он был бледен, но теперь дышал ровно. Лиза как раз обрезала нитку и прятала иголку. Я перевёл взгляд на печь, на чугунок, от которого исходил густой дух щей. Мальчонка тут же сильнее прижал к себе тихо хныкающую сестру.

— Вы голодные, поди… Если хотите… — женщина робко подняла на меня глаза в тот момент, когда я уже собирался подхватить Михася под руки. — Я могу налить вам щей. Они ещё горячие. У меня и хлеб есть.

Я застыл, удивлённо взглянув на неё. В этой простой фразе прозвучало столько затаённой боли, столько глухого отчаяния и одновременно какой-то робкой, едва уловимой надежды. Она, кажется, сейчас она действительно хотела нам помочь.

Но Лиза явно думала иначе.

— С чего это ты вздумала нам вдруг помогать? Ишь, добренькая какая стала, — зло процедила Лиза, смерив хозяйку тяжелым взглядом. — Подстилка полицайская.

Женщина дёрнулась, открыла было рот, пытаясь что-то возразить, но резко осеклась. Виновато опустила глаза в пол, нервно теребя край застиранного передника.

Я мягко, но уверенно опустил руку Лизе на плечо, обрывая её.

— От еды не откажемся. Наливай, — сказал я.

Лиза зло сверкнула на меня глазами. Развернувшись, направилась к рукомойнику в углу избы и принялась остервенело оттирать с пальцев кровь.

Через пару минут мы уже сидели за столом. Михась, глухо постанывая сквозь стиснутые зубы, с трудом приподнялся с лавки. Лиза помогла ему перебраться поближе. Парень был бледен как полотно, покрыт испариной и болезненно кривился при каждом неосторожном движении, но ложку в здоровой руке сжимал крепко.

Хозяйка притулилась с краю стола, то и дело бросая тревожные взгляды на свою хныкающую девочку. Я взял деревянную ложку и зачерпнул щи. Жидкие, пустые, отдающие горьковатой лебедой и кислятиной. Но обжигающе горячие. Я вдруг поймал себя на мысли, что не ел нормального, домашнего варева, сидя вот так под крышей за столом в этой жизни ни разу.

— Спасибо, — негромко сказал я, глядя на женщину. — Как звать-то тебя?

Она робко подняла глаза. В её взгляде читалась выматывающая тоска, бесконечная усталость и животный бабий страх за своих детей.

— Ефросинья, — тихо ответила она. — Фросей кличут.

Я кивнул на притихшую у неё на руках девочку:

— Чем она больна?

Глаза женщины предательски заблестели, но она упрямо сморгнула подступившие слёзы.

— Зубки режутся, — тяжело вздохнула она. — Третий день плачет. Я ей хлебный мякиш жую, даю, а она выплёвывает… Извелась вся, и сама не спит, и мне не даёт.

Лиза презрительно скривила губы, с громким стуком отложив ложку.

— А чего же твой хахаль-полицай не подсобит? Попросил бы у своих немецких хозяев лекарство какое. Или для подстилок и их выродков у них медикаментов не предусмотрено?

Женщина побледнела, вжала голову в плечи и лишь судорожно сглотнула, промолчав.

Я внимательнее присмотрелся к девочке: измождённое личико, влажные дорожки на щеках. В голове мелькнула мысль: а ведь Лиза по-своему права. Если баба с полицаем, почему в избе шаром покати, а ребенок мучается без элементарной помощи? Что-то в этой истории явно не сходилось.

— Лиза, достань из санитарной сумки немецкий пузырек с зубными каплями, — скомандовал я.

Она недовольно фыркнула, но всё же полезла искать. Порывшись в трофейной аптечке, она молча сунула мне небольшой, резко пахнущий лекарствами флакончик.

Я протянул Фросе пузырек и кусок чистого бинта.

— Намотай бинт на палец, — сказал я, — капни на него немного из флакона и осторожно протри ей дёсны. Не давай глотать, только смажь воспаление. Заморозит быстро, боль снимет, и девочка хоть поспит нормально.

Женщина осторожно, дрожащими пальцами приняла из моих рук пузырек.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она. — Спасибо вам…

— Оставь своё «спасибо» при себе. Не заслужила ты нашей жалости, — вдруг едко произнесла Лиза.

Её тяжелый, ледяной взгляд пригвоздил Ефросинью к месту, заставив ту снова сжаться в комок.

— Шлюха ты полицайская, вот ты кто, — с тихой, звенящей ненавистью выплюнула Лиза. — Спишь с тем, кто твоих же соседей убивает, кто детей у матерей отбирает. Жрешь с его стола, а потом спокойно смотришь, как он наших людей в гестапо сдаёт. И вроде как сама ни при чём, да? Вроде как просто живешь… Подстилка подлая.

Женщина вздрогнула, словно от пощёчины. Она съёжилась, ее плечи безвольно опустились. Она уставилась взглядом в столешницу, пряча лицо, а мальчишка на печи сжался в комок, прикрывая собой сестренку.

— Лиза, — жестко сказал я. — Остынь.

— Нет, не остыну! — Лиза резко повернулась ко мне, сверкая глазами. — Ты что, ослеп? Она здесь, в доме предателя. Стелет ему постель, варит еду. Думаешь, она не знает, чем он занимается? Знает! Знает, что он наших людей убивает. Но ей плевать!

Я снова посмотрел на Ефросинью. Она сидела, низко опустив голову, и я видел, как сильно сжимаются её кулаки на коленях. В этой нищей избе, где больной ребенок корчился от боли без элементарных лекарств, никак не складывался образ сытой «полицайской подстилки».

— Он ведь тебе не муж, верно? — утвердительно спросил я. — Рассказывай, как есть.

Она вскинула голову. В глазах мелькнула затравленная боль, словно прорвалось наружу то, что она душила в себе долгое время.

— Убили его, — голос её дрогнул, на глаза навернулись слёзы. — Моего мужа. Василя.

Лиза осеклась. Растерянно покосилась на меня, потом тяжело оперлась локтем о столешницу, подперев голову рукой, словно из неё разом выпустили весь гнев.

Ефросинья замолчала, собираясь с силами. Тяжело вздохнула и, тревожно покосившись на притихших на печи детей, продолжила:

— Он подпольщикам помогал. Кто-то донес. Немцы пришли за ним ночью… А утром я пошла к комендатуре узнавать. А он уже там… на площади висит. Повесили показательно, чтобы все боялись, с табличкой на груди. Три дня висеть заставили, снять не давали. А потом скинули в телегу, как собаку, и увезли куда-то. Я даже не знаю, где его закопали. Нету у него могилы.

Она сглотнула тяжелый ком, смахнув блеснувшую слезу. Больше слез не было — видно, всё давно выревела.

— А этот… он давно за мной увивался, почитай, ещё со школы. Я на него и глядеть не хотела, Василя любила. А он всё лип. И как Ваську повесили, тут же заявился. Сказал: «Теперь моей будешь. А заупрямишься — детей твоих, как партизанское отродье, со свету сживу. Да и к тебе всё одно ходить буду, силой возьму. Так что давай-ка лучше по-добру, по-здорову».

Она перевела полный отчаяния взгляд на детей, потом снова на нас.

— И куда мне с ними было? Кому мы нужны-то? А он из хаты не выгнал, хлеб приносит… Я ж его, ирода, всем нутром ненавижу. И себя саму тоже, — она всхлипнула, — в петлю лезть охота. Да только вы не знаете, каково это — сидеть в темноте и слушать, как малые от голода воют. И понимать: не ляжешь под эту мразь — завтра их прибьют. Утром глаза открываешь — и тошно от того, что живая. Сбегу или руки на себя наложу… а они ж тут без меня пропадут. А так… пускай я сгнию, пускай подстилка, зато они дышат.

Она отчаянно сверкнула полными слез глазами и быстро утерла их.

В избе повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как потрескивает фитиль в керосинке да тихо поскуливает от боли девчонка на печи.

Лиза не выдержала. Вся её прежняя злость куда-то испарилась. Она повернулась ко мне, порывисто схватив за рукав.

— Давай заберем их! — зашептала она горячо. — Прямо сейчас. Уведем с собой в лес, спрячем…

Ефросинья уставилась на Лизу с диким, неподдельным испугом.

— Куда заберете? — задыхаясь, прошептала женщина. — В ночь? С малыми⁈ Да куда я с ними по темноте пойду? Нас же первый патруль за околицей положит! Или собаками затравят…

— Не убьют! Мы вас выведем, — не унималась Лиза. — Мы машину угоним, да, Степ?

Слова, которые я, поддавшись порыву, тоже готов был произнести, застряли в горле. Я смотрел на эту измученную женщину, на перепуганных детей, и трезвый, холодный рассудок взял верх над эмоциями.

И вдруг лицо женщины исказилось. Страх и покорность исчезли, уступив место какой-то отчаянной, звериной решимости.

— Я пойду, — вдруг решительно выдохнула она. — Пойду. Я больше так не могу. Не могу больше… Пусть уж лучше в лесу пропадем, чем с этим иродом оставаться. Тошно мне уже этот кусок проклятый из его рук брать, сил моих больше нет…

Она дернулась, порываясь встать, но я тяжело опустил ладонь на стол.

— Никто никуда не идет, — жестко сказал я.

Лиза возмущенно вскинулась:

— Но почему⁈ Мы же можем…

— Куда мы их денем, Лиз? — я оборвал её, не повышая голоса. — Посмотри на них. Кругом облавы, патрули на каждом шагу. Начнется перестрелка — и что с ними делать, куда их прятать? У нас и так раненый на руках. С больной девчонкой далеко мы уйдем? Даже если получится угнать легковушку, мы все туда не поместимся. А грузовик от комендатуры брать? Это верная смерть. Нас перестреляют еще на околице. Мы их не спасем, а только подставим под пули. И себя, и их.

Я посмотрел на Лизу. Она отвела взгляд. Конечно, она и сама всё понимала. Устало прикрыла глаза, тоскливо вздохнула и кивнула.

Ефросинья сникла, снова опустила плечи. Надежда в её глазах потухла так же быстро, как и вспыхнула. Похоже, она и не ждала чуда.

— Послушай меня, Фрося, — произнёс я сухо и жестко, глядя ей прямо в глаза. — Я бы забрал вас. Правда. Но сейчас я не могу. Мы не прорвемся с вами.

Она судорожно кивнула, глядя в стол, даже не пытаясь спорить.

— Но мы сделаем вот что, — продолжил я, подавшись вперед и понизив голос. — Сейчас мы уйдем. А ты жди. Знаешь за городом поляну, куда местные обычно за земляникой ходят?

Она кивнула:

— Знаю.

— Как будешь готова бежать, выберешься туда. Повяжешь на видную ветку белую тряпицу. Это будет знак. Как увидим — я пришлю надежного человека, он заберет вас и выведет к нашим тайными тропами. Даю слово.

В её глазах снова мелькнуло какое-то странное, болезненное выражение, видимо, проблеск надежды, в которую страшно поверить.

— Но запомни одно, — я чеканил каждое слово. — Держи язык за зубами. Никто не должен знать, что мы здесь были. Будешь вести себя, как обычно. Если твой полицай хоть что-то заподозрит, или если, когда я вернусь, меня здесь будет ждать засада… я сожгу эту хату дотла. Вместе с тобой. Ты меня поняла?

Она посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом и с горячностью прошептала:

— Если я хоть слово скажу — сама в огонь шагну. Я могила.

— Вот и договорились, — я поднялся и поправил ремень. — Нам нужна какая-нибудь одежда, переодеться.

Фрося молча кивнула и засуетилась. Порывшись в вещах, она нашла для Лизы что-то из своей одежды, а нам отдала старые, поношенные мужские вещи. Я забрал их, решив, что переоденемся мы позже.

— Лечи дочь, — сказал я на прощание.

Лиза молча прошла мимо Фроси к двери. На пороге она на секунду обернулась.

— Прости, — бросила она коротко, не глядя женщине в глаза, и шагнула в темные сени.

Мы бесшумно выскользнули на улицу. Двигались тенями, прижимаясь к заборам и вслушиваясь в каждый шорох. Впереди смутно вырисовывались силуэты припаркованных машин. Я вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, напряженно осматривая обстановку. Со стороны комендатуры было тихо, двор казался вымершим: ни тебе патрулей, ни голосов. Вроде чисто.

— Вообще не охраняют, — шепотом пошутил я. — Хоть прямо сейчас наш красный флаг вывешивай вместо их тряпок.

Лиза смерила меня тяжелым взглядом, шутку явно не оценив.

Я кивнул на крайнюю легковушку, стоявшую чуть в тени деревьев, и мы скользнули к ней. Действовали предельно осторожно, стараясь не издать ни звука. Я потянул ручку — дверца поддалась. Мы аккуратно помогли Михасю забраться внутрь. Оказавшись на заднем сиденье, он тут же бессильно завалился на бок. Лиза неслышно юркнула на переднее пассажирское сиденье, а я скользнул на водительское место и прикрыл за собой дверь.

Мигом нырнул под жестяную приборную панель, нащупал нужные провода замка зажигания и с силой рванул на себя. Оголил концы зубами, скрутил. На панели тускло блеснули красные глазки приборов. Есть контакт! Я с облегчением выдохнул и вдавил карболитовую кнопку стартера.

Но вместо спасительного рокота под капотом раздался лишь жалкий, натужный щелчок. И тишина.

Я нажал ещё раз. И ещё. Щёлк. Щёлк.

Внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то в желудок. Сдох аккумулятор. Приехали, вашу мать.

Холодный пот мгновенно прошил спину от шеи до поясницы. Мы прямо под окнами комендатуры, в чужой машине с раненым на заднем сиденье. Лиза рядом судорожно сжала винтовку, побелев как полотно. Она без слов всё поняла, и в этот миг тяжелая дверь со скрипом приоткрылась.

Взгляд метнулся к крыльцу комендатуры. В щели мелькнул полицай — судя по всему, он до этого откровенно филонил, греясь в сенцах, но теперь то ли услышал возню, то ли решил, что пора изобразить бдительность. Он торопливо поправил на плече винтовку и шагнул на крыльцо, щурясь в темноту.

Время замедлилось. Ещё мгновение — и он нас увидит. Орать нельзя, стрелять тем более: поднимем на ноги весь гарнизон.

— Сиди тихо. Ствол спрячь! — прошипел я Лизе.

Выскочив из машины, я бросился к её корме — двигатель у «кюбеля» находился сзади. Схватил из крепления тяжелую металлическую рукоятку «кривого стартера», на ходу вгоняя её в храповик под бампером.

Шаги на крыльце замерли.

— Эй! Ты кто такой⁈ А ну стой! — раздался хриплый, наглый оклик. Полицай вскинул винтовку, сходя со ступенек. — Ты чего там крутишь, а⁈

Я замер, сжимая холодное железо рукоятки. В висках бешено стучала кровь.

Я резко выпрямился, развернулся к нему лицом и, вложив в голос всё презрение, всю ярость к этому предателю, рявкнул на немецком, копируя интонации взбешенных офицеров СС:

— Halt's Maul, Schwein! (нем. Пасть закрой, свинья!)

Полицай споткнулся на полушаге. Винтовка в его руках дрогнула.

— Wo willst du hin, du dreckiger Untermensch⁈ (нем. Куда прешь, унтерменш поганый⁈) — я надвигался на него, страшно пуча глаза и брызгая слюной, перейдя на отборный немецкий лай. — Mach die Augen auf, du Mistkerl! Der Wagen ist kaputt! Bist du taub⁈ Achtung! Stillgestanden, wenn ein Offizier vor dir steht! (нем. Глаза разуй, скотина! Машина встала! Оглох⁈ Смирно! Стоять смирно, когда перед тобой офицер!)

И тут сработал безупречный, вбитый сапогами и зуботычинами рефлекс прислуги. Услышав знакомый властный лай хозяев, увидев на мне немецкую форму, полицай мгновенно сдулся. Наглая физиономия вытянулась в маску собачьего испуга. Он машинально щелкнул сапогами, вытянувшись по стойке «смирно», и прижал винтовку к ноге.

— В-виноват, господин начальник… Тьма, не признал… — заблеял он, преданно таращась перед собой.

Я даже не удостоил его взглядом. Резко отвернувшись, я ухватился за рукоятку стартера. Господи, давай. Давай, родная.

Рванул вверх со всей дури. Мотор чихнул, сплюнул дымом и заглох.

Сзади переминался с ноги на ногу полицай.

Я стиснул зубы и рванул рукоятку второй раз, вкладывая в рывок весь свой вес и всю свою злость.

Вррр-р-р-рын!

Движок рявкнул и ровно, сыто затарахтел. Я выдернул рукоятку, швырнул её прямо на заднее сиденье, к ногам стонущего Михася, и в одно мгновение перемахнул через борт на водительское место.

С хрустом воткнул передачу, бросил сцепление, и «Кюбельваген», взвизгнув узкими шинами, рванул с места, оставив застывшего истуканом полицая глотать сизую выхлопную гарь.

Жлобин

28 мая 1942 год

Мы вылетели на трассу, раскидывая мелкие камни, которыми была утрамбована дорога, и поднимая за собой пыль. За нами оставался такое облако пыли, что если бы прямо сейчас фрицы организовали погоню, то задохнулись бы в нем. Жаль, что такая сказка может родится только в моем воспаленном воображении. А то ездил бы, да радовался.

Я вдавил педаль тугую газа, выжимая из «Кюбельвагена» всё, на что был способен движок. Машина гнала вперед, подпрыгивая на ухабах. Как оказалось, что холодный ветер, хотя в статическом положении и не скажешь, с воем врывался в открытую кабину, жестко ударяя в лицо.

Лиза, эта до крайности странная, но желанная женщина, сидела рядом, намертво вцепившись в свою трехлинейку, готовая в любой момент вскинуть её для выстрела. Она то и дело оборачивалась, напряженно вглядываясь в дорогу позади.

— Не крутись! В такой пыли скорее не увидишь, а услышишь, если кто за нами едет, — сделал я ей замечание.

Однако и сам оглянулся, проверяя, нет ли погони. Но скорее так было лучше слышно, наверное. Ну или лучше видна наклонившаяся на сиденье Лиза. Чур меня… На задании и о таком думать.

Но стоило чуть повернуть голову, как накатывающее наваждение сошло на нет. На заднем сиденье, тяжело опираясь на локоть, полулежал Михась. Он обеими руками осторожно придерживал перевязанный бок, сжимаясь и кривясь от боли на каждой кочке. Тут бы довезти парня. Рана вроде бы и не страшная, но сколько крови потерял, сколько физических нагрузок приходится испытывать.

— Чисто! — крикнула Лиза, перекрывая надсадный рев мотора. — Вроде не догоняют! Не слышно и не видно. Оторвались.

— Это ненадолго! — бросил я, не отрывая напряженного взгляда от дороги. — Офицерскую машину они просто так не проглотят. Уверен, рев мотора слышали в комендатуре. Да и видели… И, как только тот олух очухается и поднимет тревогу, за нами сразу вышлют погоню.

Лиза резко повернулась ко мне. В её глазах отражались суровая серьезность и собранность:

— Уйдем? — нахмурившись, спросила она.

— Кого учили в разведшколе, или где еще тебя готовили?

— Сложно ответить?

Мой мозг наконец работал ясно и холодно, просчитывая все варианты. Помешкав, лихо пару раз крутанув дебелым рулем, объезжая особо опасные ямы на дороге, я наконец ответил:

— По прямой — нет. Загонят в капкан или наткнемся на патруль. Нам нужно встретить их, погоню, на наших условиях. Срезать хвост, пока они не навели на нас остальных, — кричал я, перекрикивая и шумный мотор и шум от трения колес. — Нет у них столько людей, чтобы быстро пересылать погоню с одной точки на другую. Ну не летают же они. И связь не может так быстро работать. Так что пока мы на шаг впереди и нужно принимать решение.

Я всмотрелся в рельеф. Впереди дорога делала крутой изгиб и уходила на затяжной подъем, прорезая холм. Гребень возвышался над трассой, ощетинившись темным лесом. Идеальный рубеж. Классическая тактика: тот, кто контролирует высоту, значит контролирует и дорогу. Если там еще есть и приемлемый отход в лес, то самое то для нас.

— Вон туда, видишь? — я кивнул на темнеющий силуэт холма. — На гребень. Встретим их там. Дорога здесь как на ладони, машины пойдут внатяг, медленно, или не впишутся в поворот. Тут еще и ямы большие. Расстреляем их еще на подъеме.

Лиза проследила за моим взглядом, мгновенно оценив диспозицию, и решительно кивнула.

— Если в высоты, из укрытия, подразделение можно выбить, — сказала она.

— Если бить по шоферу, то еще и машина может съехать в кювет. И вот тогда…

— Действуем! — сказала Лиза, потом повернулась к Михасю. — Ты как?

Он что-то нечленораздельное пробурчал.

— Сразу же уходишь по прямой от нас как можно дальше. Мы нагоним тебя. Михась, соберись! — сказал я.

Потом сбросил скорость. Резко вывернул руль, сворачивая с накатанной колеи. С треском ломая кустарник и продираясь сквозь жесткие ветки, царапавшие капот, я загнал «Кюбель» в глубокую тень деревьев у самого подножия холма.

Мы выскочили из машины. Я помог Михасю выбраться из кабины, крепко поддерживая его под руку и стараясь не задеть раненый бок. Он сдавленно застонал, тяжело навалившись на мое плечо.

— Держись, боец, не время раскисать. Сейчас мы этих свиней досыта свинцом накормим, — глухо сказал я, осторожно усаживая его на землю и прислоняя спиной к стволу дуба.

— Патронов подкинь… — прохрипел он, скривившись от боли и упрямо сжимая свой МП-40. — Я не собираюсь тут отсиживаться.

— Ты уходишь, как можешь, но идешь. Считай, что прикрываешь нас с тыла, — жестко отрезал я, сунув ему запасной магазин. — Бьешь только наверняка, если кто станет заходить к нам со спины.

Потом я помог забраться на вверх, на холм, поросший толстыми соснами и густыми кустами.

Лиза уже скользила вверх по крутому склону, бесшумная и стремительная, словно хищная кошка. Я рванул за ней. Упал на живот на самом гребне, осторожно раздвинув сухие ветки, и мгновенно занял позицию, поудобнее перехватив автомат.

Внизу распласталась пустая дорога, сереющая в зыбком предрассветном мареве. Лиза бесшумно скользнула рядом, занимая позицию. Ее тело натянулось, как струна, она внимательно и цепко уставила взгляд вдаль. Передернула затвор, лязгнув металлом, загоняя патрон.

Она бросила на меня быстрый, обжигающий взгляд. На сосредоточенном лице вдруг мелькнула шальная, девчоночья улыбка. Лиза резко подалась навстречу и неожиданно горячо прильнула, поцеловав в щеку. А после так же резко отстранилась. Секундная нежность исчезла без следа: она снова хищно прильнула к оружию, превратившись в безмолвную тень, и ее холодный, немигающий взгляд намертво застыл на пустой дороге.

Мы замерли, всматриваясь в редеющий сумрак, и вслушивались в каждый шорох.

С этого места трасса просматривалась на пару километров. Любая машина, появившаяся с той стороны, была бы видна за несколько минут до того, как она сюда доедет.

— Хорошее место, — сказала Лиза, вжимаясь в землю и прилаживаясь к трехлинейке. — Мечта для стрелка.

— Я бы даже сказал, отличное. Тир, мля… Что ж, подождем, — ответил я.

И ждать пришлось недолго. Минут через пять вдалеке показался силуэт. Крытый брезентом грузовик шел быстро, поднимая столб пыли. «Опель Блитц». Порожняком такие машины не гоняют: раз идет целый грузовик, значит, под тентом наверняка сидит отделение немцев или полицаев, и легким этот бой точно не будет.

— Едут, готовься, — сказал я.

Лиза прильнула к прицелу.

— Дай мне снять шофера, — сказала она. — Когда они остановятся, или начнут заваливаться, бей по кузову как только можешь часто.

Она нервничала. Я не стал говорить, что все это понимаю, и что я должен был тоже самое сказать, ну или приказать.

Грузовик приближался. Гул мотора стремительно нарастал, он набирал скорость на прямой. Лиза приготовилась, её палец уже лежал на спуске, дыхание было ровным.

Выстрел. Водитель дёрнулся и завалился на руль. Грузовик вильнул, пошёл юзом, съехал с дороги и с треском врезался в дерево на обочине. Тут же грохнул второй выстрел и сидевший рядом с водителем дёрнулся, схватился за плечо и мгновенно осел вниз.

— Бах! Бах! — стрелял я по кузову, примерно представляя, где там могут быть тела.

Сперва короткими очередями, пристреливаясь.

— Правого достала, — сквозь зубы выдохнула Лиза, не отрываясь от прицела.

Я вскочил на ноги. Автомат затрещал у меня в руках, опустошая магазин.

Лиза продолжила бить тяжелой винтовочной пулей, хладнокровно и расчетливо прошивая натянутый брезент. Пули вслепую рвали тент, сея внутри панику и не давая оглушенным от удара фрицам опомниться. Первые двое солдат сиганули через борт, ошалевшие, еще не поняв, откуда ведется огонь.

Я резанул по ним короткой очередью. Их мигом скосило — оба рухнули в дорожную пыль. Третий сунулся было следом, перевалился через край кузова, но его голова тут же дернулась. Лиза среагировала мгновенно, сняв его прицельным выстрелом в голову.

Я пошел на сближение, на ходу отстегивая пустой магазин автомата и примыкая свежий. Из-под рваного тента с матом и воплями сыпались остальные: кто в мышиной немецкой форме, кто в штатском с белыми повязками. Приспешники еще хуже немцев. Нет им пощады.

Я бил навскидку, хладнокровно и экономя патроны, скупыми очередями срезая их одного за другим. Лиза с холма не давала им поднять головы, швыряя выстрелами на землю каждого, кто пытался вскинуть винтовку.

Тут же из кустов ударил Михась, стараясь прикрыть меня с фланга. Мля… вот же, ослушался приказа, остался. Стрелок он пока что неопытный, поэтому лупил суматошно: больше мазал, сшибая ветки, кого-то разве что зацепил, но старался изо всех сил, не давая уцелевшим отползти в кювет или укрыться за колесами грузовика. Но отвлек на себя немцев, дал секунду, может несколько и мне и Лизе. И мы подарком воспользовались.

Буквально минута и всё резко кончилось.

Со всех сторон доносились приглушенные стоны и хрипы недобитых. Из пробитого пулей радиатора «Опеля» с шипением валил пар, смешиваясь с едким запахом сгоревшего пороха.

Я тяжело выдохнул, держа ствол наготове — любой раненый мог выстрелить в спину. Подошёл к грузовику, заглянул за колеса, потом в кузов. Восемь… Девять. Десять. Многие лежат, корчатся, некоторые в предсмертной агонии сучат ногами. Чтобы не тратить патроны…

— Прикрывай, чтобы кто не дернулся, — сказал я Лизе и сиганул с холма, неприятно, пусть и не сильно больно, ударившись своей пятой точкой и немного скатился, словно бы со снежной горки.

— Бах! — последовал выстрел.

Один из полицаев, который не собирался сопротивляться, а уползал в кусты, получил пулю в спину от Лизы.

Я вытащил нож и принялся за работу, короткими точными ударами обрывая жизни этих тварей. Это самое психологически сложное, но абсолютно правильное, что есть только в диверсионной работе, да и в целом в боевой. Нельзя оставлять за спиной даже подранка-врага. И нельзя давать им шанса излечиться и продолжить топтать своим фашистским сапогом нашу землю. Для них у меня есть только смерть.

Сзади послышались торопливые шаги: Лиза быстро спустилась с пригорка, сжимая винтовку и шаря хищным взглядом вокруг, выискивая уцелевших. Что происходит в моем отряде? Никакой дисциплины. Накажу. Лизу, так по-особенному. Моя валькирия.

— Живее, — бросила она вполголоса. — Берем трофеи и уходим.

— Погоди, — сказал я, вытирая лезвие о форму одного из полицаев.

Мы пошли вдоль тел, попутно добивая тех, кто еще пытался шевелиться. Да и тех, кто скорее всего был мертв, тоже контролили, кроме может только полицаев или немцев с дырками в голове.

Тут же стали сдергивать подсумки с патронами, забирали оружие. С одного немца я стянул крепкие яловые сапоги — в лесу это вопрос выживания. Оккупационные марки, смятые бумажки из чужих карманов не глядя совал за пазуху. Лиза деловито орудовала рядом.

Очередное тело. Полицай. Он лежал, привалившись к откосу, и судорожно вцепился в ремень винтовки. Я с силой пнул оружие, выбивая его из дрожащих рук. Полицай вздрогнул и дико уставился на меня. Мерзкая, одутловатая харя, покрытая сальной испариной и грязью, исказилась от ужаса.

— Не губи, брат! — заскулил он, брызгая слюной. — Христом богом молю, не убивай! У меня ж детки малые по лавкам плачут, меня ж силой заставили!..

Я присмотрелся к этой скулящей мрази и застыл. Эту харю я запомнил хорошо. Тот самый полицай. Тот, что по-хозяйски выходил тогда со двора Фроси. Тот самый гнида, который воспользовался тем, что немцы повесили её мужа, и силой принудил бабу быть с ним.

— Твои дети, говоришь? — нехорошо усмехнулся я. — А твои ли?

Я брезгливо похлопал его по оттопыренным карманам. Из галифе наполовину вывалился грязный носовой платок, в котором что-то блеснуло.

— Да! Забирай, товарищ, все. Это тебе. И я клянусь, я в партизаны пойду. Я же хотел всегда, я же товарища Сталина люблю, как отца родного, — приговаривал он.

Я потянул за ткань, разворачивая её. На ладонь, кроме прочего, выпало массивное золотое обручальное кольцо. На внутренней стороне отчётливо виднелись бурые пятна запекшейся крови. Снимал вместе с пальцем, тварь. Мелькнула тяжелая мысль: может, оно как раз и снято с руки мужа Ефросиньи?

— Гляди-ка… — глухо сказал я.

— Что там? — насторожилась Лиза, подходя ближе.

— Да вот, знакомец наш. Тот ублюдок, который Ефросинью изводит.

Из простреленного бока полицая толчками пульсировала густая кровь, на губах пузырилась розовая пена. Эта гнида всё ещё цеплялась за жизнь. Я присел перед ним на корточки. Взял за грудки, жёстко приподнял его голову над землёй.

— Слышишь меня, иуда? — тихо спросил я, зло глядя в его мутные глаза.

Он в ужасе уставился на меня. В его взгляде я с удовлетворением увидел животный, парализующий страх. Он уже догадался, что пощады не будет.

— Тебе привет от Ефросиньи, ублюдок, — сказал я и резким движением перерезал ему глотку.

Я только успел вытереть окровавленное лезвие об одежду мертвеца, как выстрел разорвал тишину.

Я рефлекторно рухнул вниз, вскидывая автомат. У обочины лежал недобитый немец с дымящимся пистолетом в слабеющей руке. Короткая очередь из моего автомата снесла ему голову.

Я резко обернулся.

Винтовка выскользнула из рук Лизы и глухо ударилась о землю. Девушка покачнулась, ломано оседая на траву, и судорожно вцепилась обеими руками в левый бок.

Воздух словно выбило из легких автомат полетел на землю. В одно мгновение я оказался рядом, падая перед ней на колени. Мои руки, только что хладнокровно резавшие глотки, теперь тряслись.

— Лиза! — голос сорвался на хрип.

Я лихорадочно попытался оторвать её ладони от раны, но она держала намертво, скорчившись от боли.

— Пусти! Дай посмотреть! — я с силой разжал её окровавленные пальцы и рванул плотную ткань гимнастерки.

Пуля скользнула по ребрам, глубоко рассекши ткани на боку. Кровило страшно, но в саму брюшину не ушла — внутренности целы.

Я облегчённо выдохнул, только сейчас поняв, что всё это время практически не дышал от одной только, мысли что могу потерять её.

Я торопливо выхватил из немецкой аптечки бинт с тампоном. Подрагивающими пальцами принялся туго бинтовать рану. Пришлось повозиться: я с силой вжимал плотную марлю в рассеченный бок, туго обматывая его грубой тканью, чтобы остановить кровь. От боли Лиза зашипела, втягивая воздух сквозь зубы, и судорожно вцепилась в моё плечо.

— Держись, милая, держись, хорошая! — лихорадочно приговаривал я, сам не замечая, что срываюсь на крик. — Сказал же, чтобы на месте была.

— Тогда тебя бы могли пристрелить, — прошипела моя «гадючка».

— Ты бы срезала его, если бы осталась на месте, — продолжал я ее отчитывать, но не останавливался, оказывал первую помощь.

Теперь у меня двое раненых. Уже и смысла нет думать выбивать погоню. С такими-то бойцами. И забирать оружие немцев и полицаев, по большей части, не получится. Я один не унесу и трети. Пулемет бы прихватил…

— Вскользь же прошло… — горько усмехнувшись, сказала Лиза. — Не ори ты так…

Наконец я туго затянул узел на боку и осторожно помог ей подняться на ноги.

— Идти сможешь? — вглядываясь в её лицо, спросил я.

Она кивнула и слабо улыбнулась.

— Мы не можем теперь здесь уходить в лес. Опять рискуем и едем по дороге. Ищем съезды в лес. Иди в машину, посиди там с Михасем, ждите меня, — твердо велел я. — Плохо… но и хорошо, что вы такие непослушные. Об этом будет серьезный разговор, когда вернемся. Но хоть за Михасем не приходится бегать по лесу.

Стараясь держаться и не показывать боли, она попыталась отмахнуться:

— Я помогу всё дособирать… все хорошо…

— Не надо, — резко возразил я. — Я сам дособираю трофеи, а с каких винтовок затворы поснимаю. И после сразу уходим.

Лиза вдруг цепко схватила меня за руку.

— Осторожно, — на выдохе произнесла она, болезненно морщась. — Там в кузове ещё один был… Я не уверена, что добила его.

От авторов:

Попав в август 1941-го, герой имеет лишь несколько месяцев, чтобы предотвратить разгром партизанского отряда и спасти деревню от сожжения. Читать: https://author.today/reader/588415

Лес Между Рогачевым и Жлобиным

28 мая 1942 год

Я торопливо обогнул капот грузовика. Водитель лежал на руле с простреленной головой, отличный выстрел Лизы. А вот пассажирская дверь была приоткрыта. Я рванул её на себя, держа автомат наготове. Из кабины, не удержав равновесия, вывалился немец. Унтер-офицер, судя по погонам. Он рухнул на землю, жалобно застонав, и судорожно зажал правое плечо — словно наивно верил, что сможет остановить толчками сочащуюся сквозь пальцы кровь. Живой, гад. Хотел переждать…

Я пнул его сапогом в бок, переворачивая на спину, грубо наступил на простреленное плечо, прижимая его к земле. Немец истошно взвыл. Я с силой вдавил ствол автомата в его переносицу.

— Wohin wurden die anderen geschickt? Was war das Ziel? (нем. Куда отправили остальных? Какая была цель?) — рявкнул я на немецком.

Он захрипел, с ужасом косясь на дуло, испуганно втягивая воздух носом. Я вновь слегка надавил сапогом на рану, недвусмысленно давая понять, что с ответом лучше поспешить.

— Keine Zeit. Sprich, oder ich schieße dir in die Knie und du wirst hier langsam verrecken. (нем. У меня нет времени. Говори, или я прострелю тебе колени, и ты будешь долго здесь сдыхать). Wie ich verstehe, seid ihr die Letzten aus Schlobin, also wird niemand kommen. (нем. Как я понимаю, вы из Жлобина последние, значит, никто не придёт).

Немец нервно дёрнул ногами, закивал, сглатывая слюну.

— Der Kommandant… Er hat befohlen, alle verfügbaren Kräfte zu sammeln… (нем. Комендант… Он приказал собрать все свободные силы…) — затараторил он, срываясь на жалкий скулеж.

— Wohin? (нем. Куда?) — оборвал я его.

— Nach Krasnyj Bereg! (нем. В Красный Берег!)

Что ж, раз они бросают туда все резервы, значит, у наших всё получилось. В груди даже потеплело. Масштабная операция, должно быть, в самом разгаре. Тревога за своих резанула по нервам — там сейчас настоящая мясорубка, а отряду предстоит отходить с детьми и, возможно, пленными.

— Warum dorthin? (нем. Зачем туда?) — спросил я.

— Wald-Banditen! (нем. Лесные разбойники!) — выплюнул немец, морщась от боли. — Heute Morgen! Sie haben das Hospital angegriffen, die Kinder mitgenommen, die Wachen getötet… Unsere Hauptkräfte kämmen den Wald dorthin durch. Ich sollte die Männer aus den Häusern holen… Aber ihr habt das Auto gestohlen! Ich nahm die, die da waren, und fuhr euch nach! (нем. Сегодня утром! Они напали на госпиталь, забрали детей, перебили охрану… Наши основные силы прочёсывают лес в том направлении. Я должен был поднять людей из домов… Но вы угнали машину! Я взял тех, кто был, и поехал за вами!)

Информации было достаточно. Этот унтер должен был поднять по тревоге отдыхавшую смену и бросить их на подмогу в Красный Берег. Но мы своим наглым угоном переключили внимание на себя. Сорвали им переброску резерва. Тоже помощь. И это было до чертиков приятно. Мы выполнили работу. Сложную, смертельную, от того еще больше было приятно. Чувство, что никак не передать словами.

Я убрал ногу с его плеча и отвел ствол. Унтер-офицер с облегчением выдохнул, его лицо исказила заискивающая гримаса надежды.

— Danke… (нем. Спасибо…) — прошептал он.

— Gern geschehen, (нем. Не за что,) — холодно ответил я и нажал на спуск.

Выстрел коротко хлестнул по ушам. В глазах немца померк свет, тело резко обмякло. Его застывшие глаза бессмысленно уставились в предрассветное небо.

Жестко? А как еще с теми, кто пришел на нашу землю так поступать? Смерть им, без сантиментов.

Я продолжил собирать трофеи. Снял с убитых карабины и подсумки с патронами. Стянул крепкие сапоги с тех, у кого размер казался ходовым. Из карманов унтера выгреб пачку оккупационных марок, добротную бензиновую зажигалку, складной нож, компас и пару перевязочных пакетов. Не побрезговал и одеждой. Все пригодилться. Старался только сделать все быстро.

Добра оказалось прилично, пришлось сделать несколько ходок, чтобы все загрузить в машину. Я возвращался к убитым, собирал оружие и амуницию, а затем скидывал всё в «кюбельваген», где меня ждали Лиза с Михасем.

Когда я в очередной раз подошел к машине, забрасывая сапоги на сиденье, Лиза не выдержала и спросила:

— Ну что там? — настороженно спросила она.

— У наших в Красном Береге явно получилось навести шороху, — глухо ответил я, с садясь в машину. — Немцы стягивают туда всё, что может стрелять. Этот унтер должен был резерв по домам собрать, поднять полицаев и тыловиков, а потом туда вести. Но мы со своим угоном спутали им все карты. Он просто не успел никого толком собрать. Похватал тех скромных сил, что под руку подвернулись, закинул в кузов и погнал за нами.

Лиза нахмурилась, с тревогой глядя вдаль.

— Слушай… а может, рванем к ним? Поможем? — горячо предложила она. — Раз они туда всё стягивают, там сейчас настоящая мясорубка. С ними же дети! Лишние стволы им не помешают.

Я посмотрел на неё, затем категорично покачал головой.

— Куда помогать? Ты на нас посмотри, — жестко осадил я её порыв. — Михась ранен. Ты ранена. Что мы там сейчас навоюем? Вояки, мля… Мы и так сделали столько, что дай бог каждому. Оттянули на себя целую группу, сорвали им переброску подкреплений, подорвали эшелон.

Лиза тяжело выдохнула. Эмоции рвались наружу, хотя она наверняка понимала, что я прав.

— Мы свое дело сделали. Увели их, — твердо добавил я. — Сам бы теперь выжить.

— Да, ты прав. Теперь нам нужно уходить, — нехотя согласилась она. — Или?

— Нет, — жёстко припечатал я.

Потом оглянулся на Михася, вопросительно вскинул брови, мол, как ты? Он едва заметно кивнул, всем своим видом выказывая, что всё в порядке.

— Значит, возвращаемся к нашим в лагерь? — с надеждой спросил он.

— Значит, к нашим в лагерь, — кивнул я, заводя двигатель.

«Кюбельваген» рыкнул, и мы тронулись по дороге, оставив позади разбитый грузовик и трупы.

Как только подвернулась возможность, мы свернули с главной трассы на проселочную дорогу. Грунтовка какое-то время петляла среди заброшенных полей, а затем нырнула под сень редкого леса. Я осторожно вел «кюбельваген», старался пускать колеса вразрез колеи, чтобы не оставлять на мягкой земле слишком явных следов.

За спиной, на заднем сиденье, тяжело посапывал выбившийся из сил Михась, изредка постанывая на особо сильных ухабах. Лиза напряженно молчала, вглядываясь в пыльное лобовое стекло.

Так мы проехали, наверное, около двух часов. Дорога становилась всё хуже, колеса то и дело проваливались в размытые ямы, отчего машину нещадно трясло. Лес начал редеть, впереди замаячили открытые участки. Рисковать было нельзя: выскочим на пустошь в немецкой машине и будем как на ладони. Да и патрули, скорее всего, уже вовсю прочесывают округу.

— Дальше не поедем, — бросил я, сбавляя скорость. — Слишком открытое место, заметят.

Я крутнул руль и загнал «кюбель» глубоко в густые кусты у самой опушки. Машина недовольно рыкнула и плотно села на брюхо, застряв в вязкой земле. Вытаскивать её, естественно, никто не собирался. Свое она уже отработала.

— Приехали. Выходим, — скомандовал я, глуша мотор.

Михась тяжело заморгал, сонно оглядываясь и с трудом соображая, что происходит. Опираясь дрожащими руками о спинку, он попытался вытащить свое ослабшее тело наружу. А вот Лиза, несмотря на ранение, выскочила из машины мигом. Оказавшись на земле, она тут же принялась лихорадочно расстегивать пуговицы пропитанного кровью немецкого мундира с нескрываемым отвращением.

Я уже было решил, что она прямо здесь раздеваться начнет, и мягко придержал её за плечо. Лиза вдруг резко осеклась. Нам всем уже давно пора было отдохнуть и нормально поспать, нервы были на пределе, но расслабляться было еще не время.

— Где одежда, что дала Фрося? — коротко бросила Лиза, как-то виновато взглянув на меня.

Я молча протянул ей сумку. Лиза рывком выхватила её из моих рук и тут же скрылась в кустах.

Пока она переодевалась, я повернулся к «кюбелю», прикидывая варианты. Просто так бросать целехонькую технику врагу было нельзя. Забрать её с собой в болота мы при всем желании не смогли бы. Сжечь? Густой дым выдаст нас с головой, моментально стянув сюда все оставшиеся патрули.

Поэтому я откинул легкий капот. Не церемонясь, вырвал с корнем провода зажигания и скрутил крышку трамблера где-нибудь в пути зашвырну потом поглубже в трясину, пусть ищут. Напоследок достал нож и всадил его поочередно в покрышки, вспарывая резину. Машина медленно и грузно осела, с протяжным шипением выпустив воздух.

Вот теперь порядок. Если фрицы эту колымагу и найдут, то намучаются с ней изрядно. Ну и своим ходом она отсюда уже точно не уедет.

Из кустов вернулась Лиза. Вместо окровавленного немецкого мундира на ней теперь была просторная мужская рубаха, латаные штаны и потертый ватник. Одежда сидела на ней мешковато, зато делала её абсолютно неприметной. Девушка молча протянула мне сумку с остатками вещей.

— Переодеваемся в темпе, — поторопил я Михася, доставая одежду.

Я быстро скинул форму и влез в широкие штаны и старый пиджак, переобулся. А вот с Михасем пришлось повозиться: от потери крови и постоянной тряски в машине он совсем ослаб, поэтому переодевали мы его вдвоем, стараясь лишний раз не тревожить рану.

— Теперь прячем трофеи, — сказал я, оглядываясь по сторонам. — Надо надежно схоронить, с собой мы всё это железо не утащим.

Лиза тоже принялась выискивать место, и в этот миг мой взгляд зацепился за подходящее совсем неподалеку. В густых корнях старой сосны, как раз рядом с массивным, на четверть вросшим в землю валуном. Я торопливо вырыл неглубокую яму и сложил туда трофейные карабины, немецкие вещи, сапоги и тяжелые подсумки с патронами. А вот захваченные у унтера марки, зажигалку, компас и прочую полезную мелочевку распихал по карманам, такое добро нам и самим пригодится.

Забросал схрон землей, сверху замаскировал толстым слоем сухой хвои, веток и прелого мха. Зафиксировал в памяти ориентиры: приметный камень да сосна с раздвоенной верхушкой. Напоследок достал нож и для верности выцарапал на коре соседнего дерева небольшой крестик у самой земли, чтобы точно не потерять.

Окинул взглядом свою работу.

— Сойдет. Как только доберемся до своих — пришлем кого-нибудь забрать, — резюмировал я, отряхивая руки.

Подхватив бледного Михася под правую руку, я кивнул Лизе. Она надежно подставила плечо с другой стороны, и мы втроем медленно углубились в чащу.

— Где мы хоть примерно? — еле ворочая языком, спросил Михась.

Приблизительно я понимал, где мы, но, дабы убедиться наверняка, достал компас и сверился с направлением.

— Если ничего не путаю, где-то в пяти километрах отсюда Лучин. А значит, до нашего лагеря отсюда еще идти и идти. Часов восемь ходу, и, если без сюрпризов, к вечеру будем на месте.

— Дойдем? — в голосе Михася скользнула тревога. Наверняка снова переживает из-за того, что станет для нас обузой.

— Куда мы денемся? Обязательно дойдем, — уверенно отрезал я. — Крепись, боец.

Мы шли долго и тяжело, останавливаясь лишь изредка: попить, поесть и перевести дух. Михась держался молодцом, хоть и едва стоял на ногах, но больше меня удивила Лиза, ее выдержка и стойкость. Несмотря на свое ранение, она упорно шла рядом, безропотно поддерживая Михася.

Лес расступался неохотно, словно не желал нас отпускать. Но когда в воздухе потянуло дымом, меня вдруг повело. Я едва не споткнулся на ровном месте. Напряжение, державшее нас все эти безумные дни, стремительно отхлынуло, и ноги тут же налились чугунной тяжестью. Сквозь деревья наконец-то проступили знакомые, сливающиеся с землей слепые бугры землянок.

— Всё, ребятушки, — сипло выдохнул я. — Дошли.

Лиза судорожно выдохнула и прикрыла глаза. А Михась как-то разом обмяк, словно эта короткая фраза выбила из него последние силы. Он выдавил из себя жалкую, слабую улыбку и начал оседать.

— Эй, не вздумай мне тут валиться на самом пороге, — я с силой стиснул его локоть, не давая свалиться. — Держись, парень. Двадцать шагов осталось.

Мы миновали боевое охранение. Знакомые дозорные нас сразу узнали, кто-то молча подал знак рукой, пропуская, и мы вошли в лагерь.

Первое, что бросилось в глаза — непривычная теснота. А после — какая-то странная, неестественная, давящая тишина, несмотря на толпу прибывших.

У огня, сбившись в плотные кучки, сидели дети. Они были повсюду. Смотрели на пламя пустыми, совершенно недетскими глазами, в которых застыло такое, от чего у меня мороз пошел по коже. Те, кто постарше, молча баюкали малышей. Кто-то беззвучно трясся, спрятав лицо в острые коленки.

Да, они спаслись из Красного Берега. Но этот ад они принесли сюда с собой. Он читался в каждом робком движении, в каждом взгляде, таившем что-то навсегда надломленное и жуткое.

Мы обменялись с Лизой тяжелыми взглядами, без слов поняв друг друга.

Из полумрака тут же вынырнули Марыська и Нина. Марыська бросилась осматривать Михася, резким взмахом руки подозвала кого-то из партизан, и те подхватили обвисшего парня под руки.

Нина с тревогой перевела взгляд с меня на Лизу:

— Вы как, целы?

Я кивнул на Лизу:

— Ей тоже нужно обработать рану.

— Идем, — отозвалась Нина, протягивая ей руку.

Лиза на миг замешкалась, бросила на меня долгий, измученный взгляд и одними губами произнесла:

— Я позже найду тебя.

А после шагнула вслед за Ниной.

Я так и остался стоять столбом в каком-то оцепенении. Смотрел на сбившихся у огня детей и не мог заставить себя сделать ни шагу.

— Сцяпан… — вдруг резко и хрипло окликнул меня дед Макар.

Он ковылял от землянок, тяжело опираясь на суковатую палку. В его глазах всё еще плескалась тревога, но на губах уже играла легкая, радостная усмешка.

— Добралися, чарцяки! — он подошел и приветственно хлопнул меня по плечу. — Як вы там вырвалися? Бачу, выматала вас добра… Хадзем, зараз наскребу чаго-небудзь паесци.

Я не сопротивлялся а Макару уже тащил меня к казну.

— Чуяв жа, што вернецеся, — старик довольно прищурился. — Вось прям чуу! Чуйка мяне не падводзиць.

— А вы-то как сами добрались? — спросил я.

— А мы цихенька, без прыключений, — отмахнулся Макар. — З Максимкой не спяша прадиралися па лесу, ды и вярнулися.

Дед Макар всучил мне миску с остатками холодной похлебки — видимо, выскреб последнее со дна казана. Пока я ел, старик не мешал, только терпеливо ждал и понимающе усмехался в густые усы. С едой я расправился за минуту.

Но как только я отставил пустую миску, взгляд старика сразу помрачнел. Он кивнул на командирскую землянку:

— Белый у сябе. Ждет цябе ужо, поди. Не заставляй лучше ждать, идзи. И… не пярэч яму сёння. Чорный он ад горя. Палажыли мы многих у Красным Беразе, але ж и нашых нямала палегла…

Дед Макар тяжело вздохнул, а я с пониманием кивнул. Поправил съехавший ремень и пошел к штабной.

Я остановился у входа и негромко постучал.

— Степан? Заходи, — раздался изнутри глухой голос Белого.

Я шагнул внутрь.

В землянке нечем было дышать. Здесь было жутко накурено — казалось, Белый сидел и курил одну за одной. Густая смесь махорки стояла в воздухе. Коптилка бросала рваные тени на лицо Белого. Он сидел, навалившись грудью на стол, прямо поверх расстеленной карты. Осунулся так, словно за эти дни разом постарел на добрый десяток лет. Его руки тяжело и неподвижно лежали на столешнице.

Он мазнул по мне невидящим взглядом и глухо велел:

— Садись.

Я тяжело опустился на деревянный ящик. Какое-то время ждал. Белый молчал несколько долгих секунд, неподвижно глядя в одну точку на карте.

Потом медленно поднял на меня глаза — красные от бессонницы, провалившиеся, полные невыносимой тяжести. И с какой-то злой, остервенелой ненавистью произнес:

— Значит, вышли… Выбрались-таки живыми. Ну что, докладывай, — тихо сказал он. — Ну, докладывай, Степан. Как есть докладывай. Как Тимох погиб и как вы якобы вражеский поезд под откос пустили. Давай выкладывай как есть… И только не смей мне врать, Степан!

Лес между Рогачево и Жлобино

28–29 мая 1942 год

Белый сверлил меня требовательным, воспаленным взглядом. И я вдруг отчетливо понял: он сейчас на такой грани, что скажи я чистую правду или солги — всё едино. Он не поверит. Слишком много затмевающей разум злости в нем сейчас кипело, и я прекрасно знал ее причину.

Ведь это именно я тогда пробил эту дерзкую операцию. Я настоял на том, чтобы сунуться к Красному Берегу и вытаскивать оттуда детей. И теперь, когда его отряд понес немалые потери, воспаленный разум командира отчаянно искал виноватого. Того, на кого можно спустить всех собак за своих людей, которых он потерял во время операции.

И разве важно, когда бушуют такие эмоции, что освобождение детей — это, если убрать даже важную моральную составляющую, — нужный для страны политический и идиологический эпизод? И объяснять что-то Белому прямо сейчас — это только что сотрясать понапрасну воздух.

По всей видимости, открытого конфликта между нами уже не избежать. Но становиться безропотным мальчиком для битья я не собирался. Мои люди тоже рисковали: ходили там под пулями, харкали кровью и вытаскивали на себе малолетних узников. В обиду я своих не дам, и назначать себя штатным козлом отпущения ради чужого успокоения тоже не позволю.

Я выпрямил спину и, глядя Белому прямо в глаза, доложил сухо, по всей строгости устава, отсекая любые эмоции:

— Задание выполнено. Эшелон пущен под откос. Трофеи захвачены и надежно спрятаны. Отвлекающая операция прошла успешно: мы стянули на себя часть сил противника и увели погоню.

Белый скривил губы, зло оскалился:

— Зна-ачит, говоришь, всё у вас получилось… — с издевкой растягивая слова, процедил он. — И эшелон в щепки, и самим живыми уйти удалось? Ещё и трофеи взяли?

Я выдержал его жгучий, пропитанный ядом недоверия взгляд.

— Если не верите мне, — ответил я всё так же холодно и отстраненно, — допросите остальных, они подтвердят каждое слово. Впрочем, уверен, дед Макар с Максимкой вам всё уже и без меня доложили. И как мы уходили, и в каком квадрате заложили схрон с трофеями.

— Да уж, и Макар, и Максимка подтвердили… Вот только есть у меня сомнения, — он не договорил, нехорошо усмехнувшись. Вперил в меня полный боли взгляд, сжал кулаки и процедил: — А что насчет Тимоха, Степан? Тут мне Макар с Максимкой ничего не смогли поведать. И как так вышло, что все твои люди вернулись, кроме него?

— Тимох погиб как герой, — ответил я. — Он был тяжело ранен в бою при отступлении от эшелона. Нас преследовали, и он остался прикрывать наш отход. Он сам принял решение отдать жизнь, чтобы дать нам время уйти.

— Как⁈ — требовательно, почти прорычал Белый.

— Он заманил группу, преследовавшую нас, использовал гранаты и подорвался вместе с врагами.

Белый сжал челюсти так, что на скулах ходуном заходили желваки. Он смотрел на меня с такой яростью, что, казалось, сейчас сорвется с места и бросится в драку.

И все же он сдержался, после холодно, с расстановкой произнес:

— А сам ли он подорвался, Степан? Помнится, у вас разногласия были… Может, это ты ему помог?

— Он погиб как герой, — так же холодно повторил я. — Это могут подтвердить Елизавета и Михась.

— Под-твер-дить… — растягивая слоги, зло оскалился он. — А с чего мне им верить? Это твои люди. Ты мог приказать, и они теперь споют что угодно. Почему я должен верить?

Я выдержал паузу. Мы долго сверлили друг друга напряженными взглядами, и, наконец, я холодно ответил:

— Не там вы врага ищете, командир. Враг сейчас по лесам в немецкой форме шастает, а мы с вами вроде как по одну сторону бьемся. Если вы всерьез считаете, что я способен пустить пулю в своего же боевого товарища ради спасения шкуры — значит, вы меня совсем не знаете. Тимоха принял смерть как герой. Как истинный боец Красной Армии, до последнего вздоха верный присяге. Своей жизнью за всех нас заплатил. И швыряясь сейчас такими обвинениями от бессилия, вы не меня оскорбляете. Вы его подвиг в грязь втаптываете.

Белый долго молчал. Я видел, как он борется с собой, как тяжело вздымается его грудь.

— Дальше, — глухо бросил он. — Что было дальше, когда вы оторвались от погони?

Я продолжил. Рассказал, как мы переоделись в чужую форму, как угнали мотоцикл и прорвались через блокпост. Как решили идти на Жлобин и как ну не наткнулись пробрались в её дом наткнулись там на Фросю. Вспомнил, как она умоляла забрать её с детьми, и как мы просто не могли этого сделать… А после — как угнали легковушку и устроили засаду на дороге.

Белый лишь коротко кивнул. Его тяжелый, жесткий взгляд по-прежнему сверлил меня, требуя продолжать.

— Мы допросили раненого, — произнес я. — Унтер-офицера. Он рассказал, что немцы стягивают в Красный Берег все силы. Основные части уже там. Этот унтер должен был поднять городской резерв и вести их на подмогу, но тут мы угнали их машину, и он сдуру погнался за нами. Выходит, мы сорвали им переброску подкреплений. Поняв, что наша отвлекающая операция отработала, что в Красном Береге у вас всё получилось и немцы стянуты куда надо, мы решили возвращаться в лагерь.

Белый резко вскочил, с силой сжав кулаки.

— Отработала⁈ — не выдержав, рявкнул он. — Ты хоть соображаешь, какая там бойня была⁈ Двадцать бойцов в землю легли! Семнадцать тяжелых! Нас там чуть в кольцо не взяли, свинцом крыли так, что головы не поднять! Я на такую кровавую баню не рассчитывал! Мы думали наскоком сработать: ударили, детей забрали, склады обнесли и ходу! А немчура подготовленная оказалась! Да, запасы мы у них выгребли, только цена какая⁈ И теперь у меня на шее полсотни голодных ребятишек, пол-отряда перекалеченных, а кругом фрицы землю носом роют! Держимся тут на одном честном слове! Я потерял отряд!

Это было не так. Отряд… потери, конечно не малые. Но дело же такое сделано, что в учебники войдет. Да, почти сорок человек убитыми и тяжелораненными — это цена большая. Между тем, а сколько немцев убили? Этот вопрос напрашивался сам собой. Но я не стал его задавать. Все же при таких эмоциях, разумное и логичное почти не слышно.

Он стоял, тяжело дыша, глядел на меня. Я молчал и ждал — он явно ещё не всё сказал.

— А ты мне говоришь про сорванную переброску, — уже тише, но всё ещё со злостью продолжил он. — Это хорошо. Это правильно. Но этого мало…

Я спокойно выдержал его взгляд. Нужно было как-то сбить этот градус отчаяния.

— «Языков» из высоких чинов взяли? — спокойным, почти будничным тоном спросил я.

Белый осекся, где-то даже растерялся. Судорожно мотнул головой и ответил:

— Взяли…

— Трофеи со складов вывезли? Медикаменты, провизию?

Командир застыл. Долго смотрел на меня, словно заново оценивая, и всё же медленно кивнул.

— А сколько детей удалось спасти? — задал я главный вопрос.

Белый замялся. Гнев его окончательно потух, плечи опустились.

— Больше сотни, — на выдохе произнес он. — Часть еще в пути, часть забрал отряд Тарасова. Наших Лебедев обещал эвакуировать за линию фронта в течение двух недель.

— Чего ж вы тогда так горячитесь, командир? — тихо спросил я. — Столько жизней спасено. Да, страшные потери… Но разве они были напрасны?

Эти слова подействовали на него отрезвляюще. Белый как-то резко сдулся. Тяжело вздохнул, опустил уставшие, покрасневшие глаза и потер виски. Грузно сел на место.

Покопавшись под столом, он выудил на свет бутыль с мутным, сивушным самогоном и две помятые железные кружки.

— Наших помянуть надо, — глухо обронил Белый, даже не взглянув на меня.

Он плеснул в кружку, а потом остановился и недоверчиво покосился в мою сторону. Нехорошо усмехнулся:

— Маловат ты еще спирт глушить.

— А для того, чтобы под пули лезть, не маловат? — усмехнулся я в ответ.

Белый хмыкнул.

— Так в том-то и дело, Степан… Шибко ты взрослый для своих годов. Откуда? — он посмотрел на меня.

Но махнул рукой. Потом небрежно плеснул мутной жидкости во вторую кружку и придвинул ко мне.

— На, помяни, только, смотри, чтоб не вывернуло мне тут.

Сам он молча, не чокаясь, опрокинул свои сто грамм залпом.

Я взял кружку. В нос тут же шибанул резкий, тяжелый дух сивухи.

— За героев, — тихо сказал я. — За Тимоха. И за всех наших бойцов, кто там остался.

Выдохнул и влил в себя обжигающую жидкость. Самогон прошел по горлу жидким огнем, вышибая слезу. Я судорожно втянул воздух и занюхал рукавом.

Тепло разлилось по телу, и только сейчас я поймал себя на забавной мысли: в этой жизни, в этом молодом теле, я пробовал алкоголь впервые. Едва ли это было самое приятное или вкусное пойло на свете, но мне и самому хотелось хоть немного разгрузить голову. Да и ничего другого здесь было всё равно не найти.

Белый усмехнулся, глядя на меня оценивающе.

— Гляди-ка, даже не поперхнулся. Видать, не впервой глушишь, — с легкой подковыркой произнес он. Но тут же его лицо посуровело, голос приобрел жесткие, командирские нотки: — Но ты это… на ус намотай. Это мы сейчас, как исключение. Только помянуть. А вообще у нас тут пьянство не в почете. Законы военного времени. И чтоб пацанам своим пример не подавал, усек?

Я молча кивнул. Белый убрал со стола кружки, припрятал бутыль с самогоном и резко перешел на сухой, деловой тон:

— А теперь слушай внимательно. Немцы нам эту дерзость просто так не оставят. Эшелон, Красный Берег, столько убитых… Мстить будут страшно. Наверняка авиацию поднимут, начнут лес зажигательными бомбами утюжить, выжигать все живое. Прочесывать будут квадрат за квадратом. Скорее всего, придется сниматься с места и уходить глубже в топи. Но пока мы здесь возимся с эвакуацией спасенных… Мне нужно, чтобы ты расширил свой отряд. Набери еще людей из подростков, обучи их. Нам предстоят тяжелые дни, каждый ствол на счету.

— Стволы будут, — спокойно ответил я. — У меня трофеи припрятаны. Те, что со складов эшелона — это вашим, а с того грузовика, который мы зачистили, я добро скинул в схрон. Там больше двадцати винтовок, два пулемета, патроны, обувка. Это я для своих придержу. Скажу где, надо только людей послать, чтобы перетаскали.

Белый задумчиво кивнул, продолжая напряженно хмурить лоб.

— Оружие — это, конечно, хорошо, — протянул он. — Но жрать-то им что? Ртов прибавилось, и хоть мы в Красном Береге там кое-что из припасов и раздобыли, а еды у нас все равно в обрез.

— Дай мне пару дней, — сказал я без всякой бравады. — Прокормимся. Мы с моим отрядом организуем охоту. Птица, рыба, мелкая дичь. Пацаны пока не особо умеют, но я покажу. Силки наставим, арбалеты смастерим, чтобы патроны зря не жечь. Наберу еще новеньких из тех, кого вытащили, посмышленее. Выкрутимся.

Белый тяжело и долго на меня смотрел. В его глазах читалась невероятная усталость человека, несущего на себе слишком большой груз ответственности. Он потер лицо загрубевшими ладонями и тяжело вздохнул.

— Ладно. Делай, — глухо сказал он и махнул рукой. — Свободен. И принеси жратвы… по миру пойдем, что ртов столько.

Я встал и вышел из командирской землянки. Свежий ночной воздух ударил в лицо, а следом по мозгам ударили те самые выпитые граммы. Накопленная за бессонные ночи усталость навалилась разом, придавила плечи тяжелым грузом. Ноги вдруг стали ватными, а веки налились свинцом. Сейчас хотелось только одного — добраться до землянки, рухнуть и забыться глубоким сном.

Из темноты вдруг выскочил Гром. Радостно заскулил, закрутился под ногами, отчаянно виляя хвостом, задрал передние лапы, попытавшись вскочить на меня — обниматься, что ли, лез. Я его слегка отстранил.

— Ну ладно, будет тебе, дружок, — сказал я и машинально потрепал пса за ухом.

Тут же, словно из-под земли, выросли Мартын и Аким. Бросились ко мне, принялись радостно хлопать по плечам и наперебой расспрашивать:

— Живой! Ну как всё прошло? Что там было-то вообще? — гудел Мартын, осматривая меня. — Ты сам-то цел, не ранен?

А Аким аж пританцовывал на месте от нетерпения. Ему явно и самому до одури хотелось поделиться новостями:

— А у нас тут!.. А мы!.. Степка! Ой! Командир, ты даже не представляешь!

— Так, бойцы, отставить, — кое-как ворочая языком, прервал я их восторги. — Все разговоры завтра. Работы нам предстоит прорва, а сейчас — отбой.

Ребята как-то резко сникли, закивали, но спорить со мной не посмели.

Я буквально ввалился в землянку, добрался до своего настила и отключился, едва закрыв глаза.

Утро наступило неожиданно быстро: вроде только глаза закрыл, а уже рассвет. Я открыл глаза, прислушался к телу и с облегчением понял: никакого похмелья. То ли деревенский самогон оказался так хорош — всё же натурпродукт, то ли молодой, крепкий организм без проблем справился с сивухой, быстро восстановив силы после глубокого сна.

Я потянулся до хруста в суставах, откинул шинель, которой укрывался и выбрался наружу.

Лагерь уже вовсю суетился, полнясь нестройным гулом голосов и непрерывным движением. Людей — а точнее детей — прибавилось изрядно. Повсюду виднелись наспех сооруженные из веток и лапника навесы, под которыми на кое-как набросанных лежанках из мха и сухой травы все еще спали, сбившись в кучи, самые младшие. Те, кто постарше, уже терлись у костров, жадно втягивая носами запахи варившейся скудной похлебки.

У одного из таких котлов я приметил Лизу. Она, кажется, вообще глаз не смыкала: хлопотала вокруг малышни, раздавая помятые кружки с кипятком, кого-то умывала из котелка, кого-то тихо успокаивала. Увидела меня, на секунду замерла, поправила выбившуюся из-под пилотки криво остриженную прядь, устало улыбнулась и приветственно кивнула.

Мои бойцы, заметив, что командир на ногах, тут же подобрались. Аким, стоило ему только меня заприметить, немедленно подскочил, оказавшись рядом.

— Доброе утро, Степ… то есть это, командир! А я же вчера так и не успел досказать! — Глаза его сверкали от нетерпения и мальчишеского азарта. — Вас тут пока не было, мы, это… время зря не теряли!

И он с гордостью ткнул пальцем в сторону Мартына. Парень сидел на чурбаке и деловито обстругивал ножом какую-то деревяшку. А рядом с ним на земле лежал… арбалет. Грубоватый, сделанный явно из того, что под руку попалось, но вполне похожий на боевое оружие.

Я заинтересованно вскинул брови и зашагал к Мартыну. Тот, завидев меня, сразу как-то распрямился, с гордостью выпятил грудь и растянул рот в улыбке.

— Ну, показывай, что вы тут намастерили, — сказал я.

— Да вот… — как-то смущенно начал он, а потом резко подобрался: — Короче, глянул, как тот твой сделан, ну и сладил похожий, — попытался сказать Мартын буднично, но в голосе так и сквозила гордость. — Тетиву только из жил да ремней сыромятных скрутили. Но бьёт крепко. Мы с утра в лесок отошли, попробовали уже.

— Ага! — восторженно вставил Аким, почесав нос. — Лупит далеко! Только из пращи у меня всё равно пока ловчее получается. Эту-то бандуру держать неудобно, перевешивает, да и тетиву тянуть тяжко, тугая больно!

— Молодцы, — искренне похвалил я. — Оружие для бесшумного боя нам сейчас ой как нужно. Значит так, бойцы, слушайте задачу. Нам нужно из прибывших набрать новобранцев. Пройдитесь по лагерю, присмотритесь к новеньким. Поговорите с ребятами постарше. Предложите вступить в наш отряд — в «Неуловимые мстители». Но сразу предупреждайте: берем только тех, кто не трусит и готов пахать. Нам нужны охотники, следопыты и бойцы.

Ребята серьезно закивали, осознав важность задачи, и отправились шерстить лагерь. Я же окликнул Максимку. Тот мигом оказался рядом, заинтересованно сверкнув глазами.

— Задача для тебя есть, — сказал я. — Вчера мы в лесу схрон сделали. Ориентиром немецкая легковушка будет, мы её неподалеку бросили. Немцы её хрен заберут, испортили мы её на совесть. Так вот, там винтовки, патроны, обувка. Берите мешки, волокуши, и дуйте туда. В помощь возьми Кастуся с Тарасом, парни они крепкие. Но одних я вас не отпущу. Сейчас пойду переговорю с Белым, попрошу выделить вам кого-нибудь из его опытных бойцов для подстраховки. А пока суть да дело, я тебе на обрывке бумаги схему нарисую, где искать.

Я строго посмотрел на Максимку и добавил:

— И слушай внимательно: если вдруг на немцев нарветесь, моторы или их собачью речь услышите — не геройствовать! Сразу в кусты и затаиться. В бой ни в коем случае не вступать. Если запахнет жареным — тихо отходите. Лучше возвращайтесь с пустыми руками, но живыми. Задачу понял?

— Сделаем в лучшем виде, командир! — глаза Максимки азартно блеснули. Еще бы, доверили доставку настоящего арсенала.

Он убежал собирать людей, а я направился к ведру с водой. От души плеснул в лицо ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна.

В этот момент со стороны дозоров послышался шум. В лагерь возвращался Лебедев со своими бойцами. И не с пустыми руками — они привели пленных.

Я смерил хмурым взглядом жмущихся друг к другу фрицев. Выглядели они откровенно жалко: помятые, испуганные, форма в грязи, кто-то в наспех накинутой шинели поверх пижамы, кто-то в одном сапоге. Глядя на них, я усмехнулся про себя. Наверняка допрашивать эту компанию предстоит мне. И уж я выжму из них все до последней капли. Все, что может понадобиться для победы, они выложат как миленькие.

Воздух над поляной вдруг стал напряженным. Повисшую тишину разорвал тихий, сдавленный детский всхлип. Я обернулся.

Дети, до этого с робким любопытством разглядывавшие чужаков, вдруг замерли. В их расширенных глазах плескался парализующий ужас. Кто-то испуганно зашептался, тыча пальцем в сторону пленных. Кто-то спрятал лицо в ладони и беззвучно заплакал. Малыши попятились, инстинктивно вжимаясь друг в друга, съёживаясь и прячась за спины взрослых, словно пытались стать невидимыми. Они неотрывно смотрели в одну точку.

Я проследил за их оцепеневшими взглядами, скользнув по лицам пленных, и меня словно током прошибло. Среди серых мундиров я увидел его и память Степки тут же подсказала, кто этот мерзавец. Очки в тонкой оправе, узкое аристократическое лицо, аккуратно прилизанные волосы. Стоял, сутулясь, и смотрел в землю. Тот самый врач. Тварь, которая хладнокровно руководила забором крови у этих самых детей в Красном Береге.

Крышу сорвало напрочь. Оглушающая ярость вскипела внутри, мгновенно выжигая любые разумные мысли и доводы рассудка.

— Сука… Убью! — прорычал я не своим голосом и рванул вперёд.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

29 мая 1942 год

Разум где-то на периферии подсознания еще пытался докричаться, что эта мразь нужна нам живой для допроса, но тело уже сорвалось с цепи. Расстояние до пленных я преодолел в несколько резких шагов, даже не замечая окриков и удивленного мата наших бойцов.

Убивать я его прямо сейчас не собирался. Наверное. Но сорванные тормоза было уже не восстановить. Моя левая рука мертвой хваткой сгребла воротник серого мундира, одним грубым рывком вздергивая немца. На какую-то долю секунды наши взгляды встретились. За стеклами очков его глаза неестественно расширились, в них плеснул неподдельный ужас. Я ясно увидел как в этот миг эскулап вдруг всё понял. Осознал за что именно сейчас ему предстоит поплатиться. А в следующее мгновение мой правый кулак впечатался в его холеную физиономию.

Отчетливо хрустнул хрящ. Немец тонко, по-бабски вскрикнул. Его щегольские очки блеснули стеклами в воздухе и улетели куда-то в кусты. Колени немца подкосились и он осел на землю, жалко поскуливая. Он инстинктивно закрыл лицо руками, сжался, скрючился, сквозь его дрожащие, грязные пальцы на сукно мундира уже густо капала кровавая юшка.

Я яростно втянул носом воздух, замахиваясь для второго удара. Чтобы окончательно размазать эту мразь, вбить его мерзкую рожу в землю. Но мою руку вдруг жестко перехватил Лебедев.

— Отставить! — рявкнул он, грубым рывком разворачивая меня к себе. — Ты что творишь, мать твою⁈ Ополоумел⁈ Под трибунал захотел⁈

Я дернулся, ошалело сверкнул глазами, попытался вырваться, но командир держал намертво. Кровь стучала в висках, глаза все еще застилала ярость.

— Пусти! — хрипло выдохнул я, брызгая слюной и дергая подбородком в сторону корчащегося на земле ублюдка. — Ты хоть понимаешь, КТО этот ублюдок, командир⁈ Он детей наших потрошил! Он лично из них кровь качал! Досуха, сука!

— Знаю! — жестко отрубил Лебедев, с такой силой встряхнув меня за плечи, что у меня клацнули зубы. Он подался вперед, и отчеканил каждое слово мне прямо в лицо, чтобы дошло наверняка: — И именно поэтому эта гнида сейчас будет жить. В глаза мне смотри, Степан! Слышишь меня⁈

Он выждал секунду, пока мой взгляд не сфокусировался на его лице, и процедил:

— Он — наш главный козырь. Живое доказательство всего что там происходило. Каждое его слово под протокол пойдет, его морду во всех газетах напечатают! Весь мир узнает, что они тут творили. А если ты его сейчас забьешь… — Лебедев брезгливо скосил глаза на стонущего немца и снова посмотрел на меня. — Он станет просто куском мертвого немецкого мяса. Очередным жмуром в канаве. И никто, слышишь, никто не ответит за этих детей! Уймись.

Его слова, холодные и расчетливые, его тяжелый, давящий взгляд подействовали как ушат ледяной воды, вылитый на голову. Это мгновенно вернуло разуму ясность. Я заставил себя разжать пальцы, тяжело сглотнул, шумно выдыхая через нос, и медленно опустил руку.

Какое-то время я стоял над немцем, зло дыша. Этот изувер так и валялся в грязи, жалко скорчившись и зажимая лицо руками. Рядом тускло блестели осколки очков, а сквозь дрожащие пальцы струйкой сочилась кровь, пропитывая воротник и оставляя на сером сукне мундира темные, стремительно расползающиеся пятна.

— Остыл? — мрачно поинтересовался Лебедев.

Я вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и жестко кивнул:

— Порядок. Доживет. А уж на допросе я из этой мрази всю душу вытрясу. Он у меня наизнанку вывернется, но всё расскажет.

— Вытрясем, — Лебедев наконец отпустил мой ворот и обернулся к бойцам оцепления. — Уволочь эту падаль! Морду ему замотайте каким-нибудь тряпьем, чтоб кровью не сошел и раньше времени не издох.

Он обвел тяжелым взглядом остальных сбившихся в кучу немцев, среди которых выделялась надменная, несмотря ни на что, фигура оберста и еще пары старших офицеров.

— Эту птицу и остальных тоже уводить, — жестко скомандовал Лебедев. — Рассадить по разным землянкам, чтоб не переговаривались. И глаз со всех не спускать! Головой мне за них ответите!

Двое партизан грубо вздернули скулящего изувера подмышки и поволокли прочь, оставляя на истоптанной земле темные капли. Остальные конвойные, не церемонясь, подтолкнули оберста и других немцев стволами автоматов в спины и погнали вглубь лагеря.

Лебедев снова повернулся ко мне, неторопливо доставая портсигар.

— Иди, остынь немного, дух переведи. Через час начнем колоть. И этого мясника, — он кивнул вслед уводимому врачу, — и вон ту штабную гниду.

Лебедев указал папиросой на рослого, надменного даже в плену немца с полковничьими погонами. Я проследил за его взглядом. Ага, вот он, тот самый Юлиус фон Бернут. Тот самый полковник генштаба, которого взяли в Красном Береге. Жирный куш, которого так ждал Центр.

— Фигура, — негромко произнес Лебедев, щелкая зажигалкой и затягиваясь едким дымом. — Это тебе не тыловой интендант. Он в курсе всей оперативной обстановки в секторе. Отряды Белого и Тарасова отлично сработали, да и твоя группа свою лепту внесла. Так что теперь главное — грамотно его разговорить. Если он выдаст нужную информацию, значит, не зря мы столько крови пролили и ребята наши полегли не напрасно.

Он выпустил дым, прищурившись, и добавил уже тише:

— И с эшелоном вы вовремя успели. Это спутало фрицам карты. Дало нам окно для маневра в лесу. Может, даже… — он резко осекся, хитро взглянул на меня и отмахнулся: — А нет, это потом.

Я промолчал, все еще чувствуя глухое биение пульса в висках.

— Ладно, — Лебедев коротко хлопнул меня по плечу. — Иди. Приводи нервы в порядок. Через час жду на допросе.

Я коротко кивнул, развернулся и зашагал через лагерь к землянке Белого. Проходил мимо костров. Спасенные из концлагеря дети жались к огню, кутаясь в безразмерные чужие шинели, и провожали меня огромными, не по-детски серьезными глазами. В их робких взглядах теперь читалась искренняя благодарность за то, что я сделал с тем доктором-изувером. Я же старался не смотреть в их сторону — иначе ярость грозила вернуться снова.

В землянке Белого не оказалось. Я огляделся и заметил его шагах в тридцати. Командир стоял неподалёку от оружейного навеса и вполголоса, при этом жёстко распекал за что-то молодого дозорного. Поймав его взгляд, я чуть кивнул: мол, есть срочный разговор. Белый оборвал фразу на полуслове, отпустил бойца и мотнул мне головой в сторону землянки, давая понять чтобы я заходил внутрь.

Я шагнул под низкий накат, в полумрак. Следом ввалился Белый. Вид у него был такой, словно он всю ночь напролет глушил сивуху, заливая горечь недавних потерь. Я даже невольно принюхался, ожидая уловить тяжелый дух перегара, но в воздухе пахло лишь сырой землей, ружейной смазкой и въевшейся махоркой. Командир был абсолютно трезв. Он просто не сомкнул глаз ни на минуту. Белый изо всех сил старался держаться молодцом и сохранять жесткую командирскую стать, но землисто-серое лицо и красные, воспаленные от бессонницы глаза выдавали его с головой.

Он прошел к столу и, не садясь, тяжело оперся о столешницу. Хмурый как никогда.

— Чего тебе? — буркнул он, исподлобья глянув на меня.

— Мне нужно два человека в сопровождение Максимке, — сразу перешел я к делу. — К схрону сходить. Трофеи забрать.

Белый медленно поднял голову, скривился, выдохнул сквозь зубы и потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

— А больше тебе ничего не надо? — недовольно процедил он. — Может, ещё пол-отряда выделить в твою личную гвардию?

— Пол-отряда мне не надо, товарищ командир, двоих бойцов вполне достаточно, — спокойно ответил я. — Просто пацанов одних в лес отпускать опасно, мало ли на кого нарвутся. К тому же немцы до сих пор наверняка по округе рыскают, нас ищут. Ну а добро это нам сейчас позарез нужно, и я не для себя прошу. Босыми да с пустыми подсумками много не навоюешь.

Белый замолчал. Какое-то время он сверлил меня колючим взглядом, потом отвернулся к раскинутой карте.

— Хоть знаешь, сколько у меня сейчас людей? — голос его прозвучал глухо, почти надломленно. — Сорок штыков боеспособных. Остальные двадцать три — в лазарете, и никто не знает, сколько из них выживет. И это всё, что у меня осталось после Красного Берега. Каждый здоровый боец на вес золота, а ты их в лес дергаешь.

Повисла тяжелая пауза. Я попросту ждал. Спорить было бессмысленно, но и он понимал, что без припасов этот остаток отряда долго не протянет.

Наконец Белый устало отмахнулся, словно сдаваясь неизбежному.

— Ладно, — выдохнул он. — Вон, возьми Алеся. Он уже на ногах стоит твердо. И Сашку Прутика прихвати — стрелок он хороший, к тому же из местных.

— А Алесь точно дойдет? — засомневался я. — После такого ранения… уверен что выдержит ещё переход?

— Другим ещё хуже, — отрезал Белый. — А этот хоть немного отдохнул. Бери их и проваливай уже, — буркнул командир, снова утыкаясь воспаленными глазами в топографические значки на карте.

Я шагнул из полумрака землянки на свежий лесной воздух. Белый еще не скоро придет в себя, это читалось в каждом его надломленном движении. И я не смел его винить. Сам, повидавший всякого и не раз хоронивший боевых товарищей, я слишком хорошо понимал эту глухую, выгрызающую нутро тоску. Бывают моменты, когда груз ответственности давит так, что ловишь себя на страшной мысли: проще было бы самому лечь там, вместе со своими пацанами. Чувство вины за то, что ты дышишь, а они — уже нет, способно сломать даже самых двужильных.

Тряхнув головой, чтобы отогнать эти гнетущие мысли, я разыскал Лизу. Девчонка времени зря не теряла. Я застал её в кругу наших новеньких: она устроила им импровизированный ликбез по стрелковому делу. Роза, сосредоточенно нахмурившись, под чутким руководством Лизы с тяжелым лязгом передергивала затвор винтовки. Микула же сидел рядом и наблюдал за этим действом буквально с открытым ртом.

— Отойдем на пару слов? — позвал я.

Лиза с готовностью кивнула. — Без меня оружие не трогать, — строго бросила она своим подопечным, поднимаясь с места. — Узнаю, что хоть пальцем до винтовок дотронулись — будете у меня до самой ночи котелки на весь лагерь песком драить!

Мы отошли в сторону, подальше от чужих ушей.

Я смотрел на неё и ловил себя на неожиданно теплой, почти щемящей мысли. Как-то незаметно, без всяких приказов и уговоров, эта девчонка стала моим надежным заместителем. Моей правой рукой, понимающей всё с полувзгляда. И от осознания того, как ловко и уверенно она со всем справляется, от того, что она просто есть рядом, на душе становилось удивительно хорошо и спокойно.

— Слушай, — я понизил голос, сразу переходя к делу. — Я приказал Мартыну с Акимом отобрать добровольцев в наш отряд из новых ребят с Красного Берега. Мне самому их проверять сейчас совсем не до этого, Лебедев уже ждет. Так что возьми-ка ты это на себя. Поговори с ними по душам, присмотрись. Мне нужно понимать, кто на что годен, какие у кого навыки и таланты. А главное — убедись, что они реально осознают, куда лезут. Лес — не место для юношеской романтики. Если хоть тень сомнения мелькнет или кишка тонка — сразу вычеркивай, пусть идут в списки на эвакуацию. Нечего им тут бессмысленно гибнуть. В общем, прощупай их хорошенько, добро?

Лиза серьезно кивнула, принимая задачу, а затем подняла на меня пытливый, чуть тревожный взгляд:

— А тебя Лебедев забирает? На допросы?

Я лишь молча кивнул. Слова тут были излишни.

Наскоро перехватив у полевой кухни миску пустой, как вода, похлебки — с провиантом в отряде дело было совсем швах, еды катастрофически не хватало даже детям и раненым, — я направился к импровизированной гауптвахте.

Лебедев уже ждал меня возле приземистой землянки с усиленным караулом. Он нетерпеливо похлопывал себя планшеткой по сапогу, всем своим видом показывая, что время не терпит. Мы обменялись короткими взглядами и, не сговариваясь, двинулись внутрь.

В первую очередь нас интересовал главный «приз» — пленный немецкий полковник, оберст. Пора было узнать, что нам споет эта птица. Но начали мы не с него. Оберста оставили «на сладкое», мариноваться в соседней землянке, а для разминки взяли в оборот военврача.

Врач, Генрих Штольц, типичный мюнхенский интеллигент, оказался существом жалким и омерзительным. Как только мы зашли в погреб, его буквально затрясло от животного ужаса. Он рыдал, захлебывался соплями, размазывая их по подбородку связанными руками, и трясся так, что лязгали зубы.

Допрашивать его было сложно: сквозь всхлипы и рыдания едва удавалось разобрать речь, да и бить его было попросту брезгливо. Но стоило Лебедеву рявкнуть, достать нож и приставить лезвие к горлу немца, как этот эскулап вывалил всё, что творилось в Красном Береге.

Слушать это было физически невыносимо, а переводить ещё сложнее. Сквозь икоту и слезы он в подробностях рассказывал, как они выкачивали кровь из детей. Как сортировали их, как утилизировали тех, кто уже «иссяк». Причём говорил он об этом, несмотря на всхлипы, с пугающей безразличностью, будто речь шла не о детях, а о скоте на ферме. А самым страшным было то, что в его искаженном сознании это даже не было преступлением.

— Sie verstehen nicht… (нем. Вы не понимаете…) — всхлипывал он, размазывая сопли по лицу дрожащими руками. — Das ist eine niedere Rasse… Sie sollten glücklich sein! (нем. Это же низшая раса… Они должны быть счастливы!) Ihr wertloses Leben diente einem höheren Zweck! (нем. Их никчемные жизни послужили высшей цели!) Dieses Blut rettete wahre Arier, Soldaten des Führers! Wir haben ihnen eine Ehre erwiesen… (нем. Эта кровь спасала истинных арийцев, солдат фюрера! Мы оказали им честь…)

Я и так переводил с осторожностью, смягчая углы, но это не спасло ситуацию. Когда я закончил, Лебедев вдруг громко выругался:

— Сука, убью!

Он дернулся вперед. Его лицо превратилось в каменную маску, глаза налились яростью, челюсти сжались так, что на шее выступили вены. Рука скользнула к кобуре. Щелкнула застежка. Я едва успел перехватить его запястье, жестко сдавив.

Твердо посмотрев ему в глаза, я тихо, но с нажимом произнес:

— Нельзя. Тише.

Лебедев с шумом выдохнул, резко убирая руку от пистолета, и с таким омерзением пнул врача сапогом в грудь, что тот отчаянно вскрикнул и вместе с ящиком, на котором сидел, отлетел в угол. Там он и затих, жалко скуля.

С офицерами вышло иначе. Один оказался наглухо отбитым фанатиком. Едва с него сняли кляп и чуть ослабили путы, он с безумным, истошным воплем: «Хайль Гитлер!» — кинулся вперед, норовя вцепиться Лебедеву в кадык. В итоге он с размаху, специально и со всей дури, впечатался лбом в торчащий из стены железный штырь крепления. Раскроил себе череп и благополучно самоубился, так и оставшись висеть на этом штыре.

Лебедев брезгливо поморщился, глядя на труп, и сплюнул.

— Всю дорогу мне кровь пил, гнида, — мрачно процедил он. — Раз десять рука чесалась пристрелить его к чертовой матери. Но, видать, такая уж судьба у этого придурка.

Зато второй офицер, глядя на вытекшие мозги товарища, оказался куда сговорчивее. Трясясь за свою шкуру, он выложил информацию совершенно иного толка. Немцы готовили масштабную операцию для тыла: массовую заброску спецгрупп абвера под видом окруженцев и местных жителей. Диверсантов, идеально говорящих по-русски, знающих наши уставы, с безупречными легендами. Их задачей было внедрение в партизанские отряды для ликвидации командиров, диверсий и стравливания своих со своими.

Мы с Лебедевым мрачно переглянулись. Слова немца не требовали долгих обсуждений — мы оба поняли всё в ту же секунду.

В голове сразу выстроилась мрачная картина ближайшего будущего. Правила игры менялись кардинально. Теперь любой новый человек, любая прибившаяся к отряду группа — это потенциальный враг. Доверию пришел конец. Начнутся тотальные, жесточайшие проверки до седьмого пота и кровавых соплей. Особисты будут рыть землю носом, подозревая каждого встречного. Жизнь в лесу теперь станет совсем другой — пропитанной паранойей, где свои будут вынуждены смотреть друг на друга через прорезь прицела.

И вот после этих новостей настала очередь оберста.

Это была совсем другая порода. Прусский аристократ, холеный, надменный. Даже сидя на земляном полу, босой, в одной пижаме, избитый и со связанными руками, он смотрел на нас сквозь прищур так, словно мы были грязью на его сапогах. Он прекрасно понимал свой статус и осознавал, что за информация хранится в его голове. Но ничего — он просто еще не знал, как виртуозно наши особисты умеют выбивать подобные знания, стирая в порошок любую спесь.

Лес между Рогачево и Жлобино

29 мая 1942 год

В стылой полутьме землянки пахло сырой глиной и затхлостью. Оберста усадили на пустой снарядный ящик в углу, но спину он по-прежнему держал так прямо, будто проглотил стальной прут. На его разбитом лице с наливающимся фиолетовым синяком застыла всё та же маска брезгливого превосходства. От этого взгляда у меня невольно чесались кулаки.

Но чувствовалось, что это только хорошая мина при плохой игре. Хочет сохранить лицо? Уже не получилось. Синяк тому свидетель.

— Ну что, герр оберст, — Лебедев тяжело опустился на табурет напротив немца и неторопливо достал папиросу. — Будем говорить? Или в молчанку поиграем? Но не советовал бы. Я вас, мрази, давить буду, ты мне только дай повод для пыток.

Я коротко перевел его слова на немецкий.

Пленник промолчал. Только едва заметно приподнял бровь — жест, который в светской ситуации означал бы утонченную насмешку. Этот ублюдок прекрасно понимал, что его сейчас ждет, но держался так, словно сидел в кожаном кресле берлинского клуба, а не в сырой партизанской норе. А вот руки подрагивали, как и глаза выражали страх. Будет ли Лебедев пытать? А почему и нет? Разве с тем же русским майором госбезопасности, с таким важным чином, немцы особо мендальничали? Нет, конечно.

— Sie wissen, wer ich bin, — произнес он наконец. Голос его звучал холодно и уверенно. — Sie kennen meinen Status, meinen Rang, meinen Namen…

— Вы знаете, кто я. Вы знаете мой статус, мой чин, мою фамилию. К чему эти формальности? — тут же перевел я Лебедеву.

Он выдержал паузу, глядя на нас как на насекомых, и добавил:

— Was Sie hier tun, ist nicht nur ein Verstoß gegen die Genfer Konvention. Es ist Barbarei. Aber ich werde mich nicht erniedrigen, indem ich um Gnade bettele.

— То, что вы делаете — это не просто нарушение Женевской конвенции. Это варварство. Но я не буду унижать себя тем, чтобы просить пощады, — бесстрастно озвучил я.

Лебедев криво усмехнулся, чиркнул зажигалкой и подкурил самокрутку. Слушать про Женевскую конвенцию здесь, в белорусских лесах, от тех, кто сжигал деревни вместе с бабами и детьми, было даже не смешно. Это был какой-то запредельный уровень лицемерия.

— А мы и не собирались вас просить, — спокойно ответил Лебедев, выпуская струю едкого дыма в аристократическую рожу. — Мы будем вас спрашивать. Долго, вдумчиво и очень настойчиво. Ответите — мы прекратим. Не ответите — продолжим. Всё очень просто.

Я коротко перевёл слова особиста.

Оберст медленно, с показной ленцой перевёл взгляд на меня. Его глаза скользнули по моему измученному лицу, по грязной одежде, по затертому немецкому автомату. И, наконец, остановились на моих руках. На пальцах, где под ногтями всё ещё бурела засохшая кровь того врача.

Немец едва заметно сглотнул и напряженно выпрямился, вскинув подбородок.

— (нем. Вы даже не офицер), — процедил он почти с философским сожалением. — (нем. Я понимаю, что у вас нет понятия о чести).

Он чуть подался вперед, словно читал нотацию нерадивому ученику, и продолжил:

— (нем. Но вы хотя бы понимаете, что ваши действия ничего не изменят? Даже если вы выбьете из меня признание, даже если я скажу вам всё, что вы хотите услышать — война не будет выиграна).

Я нехорошо усмехнулся и ответил ему по-немецки:

— В этом ты очень сильно ошибаешься.

После чего повернулся к Лебедеву и перевел для него слова пленного.

Тон оберста стал жестче, в нем проступил фанатичный, непробиваемый тевтонский фатализм. За него он прятал свою человеческую натуру, ту, полную страха и жажды жить, что присуще каждому существу. Существо — вот то, на мой взгляд, самое правильное определение, кто передо мной. Но не человек.

— (нем. Вас слишком мало, чтобы победить. Вас слишком много, чтобы уничтожить всех разом. И все вы — лишь временное неудобство на пути великой Германии).

Я презрительно скривился, чувствуя, как от этой самоуверенной надменности внутри меня закипает глухая ярость. И всё же, сдержавшись, перевел его тираду Лебедеву. Мы обменялись многозначительными взглядами.

Лебедев смачно сплюнул на пол прямо под ноги немца. Тот брезгливо отшатнулся.

Оберст замолчал, снова гордо вскинув подбородок. Прусский аристократ фон Бернут. Человек из высшей касты, свято веривший в свою генетическую исключительность.

Он старался держать марку до конца. Потому что он еще просто не знал. Не представлял, что сейчас будет с ним происходить.

Лебедев нехорошо усмехнулся:

— Что ж, пора сбить с этого сраного аристократа спесь, — произнес он с холодной угрозой. — Посмотрим, как быстро этот надменный барон превратится в воющий от ужаса кусок мяса, готовый продать и своего фюрера, и всю свою великую Германию.

Он сделал короткую паузу, и не отрывая холодного взгляда от пленного, добавил:

— Это можешь ему не переводить. И так сейчас всё поймёт.

Я лишь кивнул.

Лебедев снял гимнастёрку, закатал рукава и аккуратно разложил на дощатом столе свой нехитрый арсенал: тяжелые плоскогубцы, или скорее пассатижи. Тут же были пару стальных хирургических зажимов и туго скрученный влажный брезентовый жгут — из тех, что почти не оставляют на коже следов, но отбивают внутренности до кровавой мочи. Я видел, как оберст слегка побледнел, когда его взгляд упал на этот жуткий натюрморт. Он сжал челюсти и откинул голову назад, демонстрируя свою излюбленную надменность.

— (нем. Вы меня не сломаете), — тихо и уверенно заявил он. — (нем. Вы можете пытать меня, но вы меня не сломаете. Я офицер Германского рейха. Я принёс присягу).

Я не смог сдержать кривой усмешки и перевёл его слова. Лебедев смерил пленного мрачным взглядом и несколько раз кивнул, всем своим видом показывая: «Ну-ну, посмотрим».

А после велел:

— Спроси его про южное направление. Пусть рассказывает всё, что знает о планах летней кампании.

Фон Бернут молчал. Каждый раз, когда я задавал вопрос, он лишь упрямо сжимал челюсти и отворачивал лицо. Лебедев не стал церемониться и принялся за дело. Медленно, методично, с каким-то хирургическим хладнокровием. Сверкнула сталь, и чекист коротким, расчетливым движением резанул пленного.

Оберст дернулся, начал задыхаться, потом глухо закашлялся, его дыхание сбилось. Я вновь задал вопрос, но он всё равно молчал, безуспешно пытаясь скрыть нарастающий ужас за всё той же высокомерной гримасой.

Но когда Лебедев потянулся к столу и в ход пошли тяжелые хирургические зажимы из его арсенала, былая надменность моментально слетела с лица немца, сменившись гримасой невыносимой боли. Не выдержав, фон Бернут скрипнул зубами и глухо зарычал, яростно выпучив глаза на Лебедева.

Я же вновь монотонно повторил вопрос:

— (нем. Каковы планы группы армий «Юг»?)

Но в ответ раздалось только сиплое дыхание и сдавленный стон, в Лебедев тем временем усилил нажим.

— (нем. Где будут следующие удары?) — спросил я.

И тут воля оберста дала первую трещину. От боли и бессильной ярости он вдруг оскалился, пытаясь ударить нас словами, раз уж не мог руками:

— (нем. Вы все уже мертвы…) — остервенело прохрипел он. — (нем. Ваши армии в ловушке… Харьков… Вы бежите прямо в котел…)

Я перевёл. Глаза Лебедева хищно блеснули. Он мгновенно вцепился в эту оговорку:

— Какой котёл⁈ Откуда они знают о нашем наступлении под Харьковом⁈ Спрашивай! — рявкнул чекист, возобновляя работу.

«Вообще-то наступление Красной Армии под Харьковом должно было начаться,» — подумал я, стараясь вспомнить историю более подробно.

Оберст дёрнулся, заскрежетал зубами. Мигом понял, что сболтнул лишнего. Его глаза теперь бегали с меня на Лебедева, как у загнанного зверя.

— (нем. Откуда информация о Харькове⁈) — нажал я.

Фон Бернут замычал от новой вспышки боли, выгибаясь на ящике, и выплюнул вместе с кровью:

— (нем. Мы знаем всё… У нас есть глаза в Москве…)

Я быстро перевёл. Лебедев смерил его холодным, оценивающим взглядом. Неторопливо отложил окровавленный зажим в сторону, покосился на меня и коротко кивнул, мол, дожимай.

— (нем. Какие глаза⁈ Кто это⁈ Имена, звания!) — жёстко нажал я и тут же вернулся к главному: — (нем. А группа армий «Юг»⁈ Вы готовите удар⁈)

Оберст тяжело, с натугой втягивал воздух носом. Его била крупная дрожь. Он яростно таращился на нас и уже явно понимал: ещё немного этой запредельной боли, и он расскажет всё. Назовёт имена, явки, цифры. Окончательно подтвердит то, что мы уже поняли по его оговоркам: масштабную переброску немецких войск на юг и подготовку встречного удара.

Осознание собственного неминуемого падения оказалось сильнее физической муки. Резко дернувшись вперёд, с громким, животным рычанием, он попытался вырваться из хватки Лебедева. Вены на его шее вздулись, лицо, залитое потом и кровью, страшно исказилось. Он рванул в сторону, явно собираясь с размаху удариться виском о бревенчатую подпорку стены, чтобы убиться или оглушить себя.

Но Лебедев среагировал мгновенно: грубо рванув пленника за связанные руки, он с силой обрушил его на земляной пол.

— Держи его! Шею себе свернуть хочет, гнида! — рявкнул Лебедев.

Я навалился на оберста, прижимая его к полу. Он хрипел, извивался, пытался вырваться, но мы держали намертво. Лебедев одной рукой продолжал фиксировать пленника, а второй дотянулся до стола со своими пыточными инструментами. Схватив обструганный деревянный брусок, он с силой всадил его оберсту между челюстей, чтобы тот не откусил себе язык.

Как только он перестал брыкаться и сник, мы продолжили. Ломали его ещё час. Он прошёл путь от высокомерного молчания до хриплых, измученных, сбивчивых показаний.

— (нем. Хватит… пожалуйста… я скажу всё…) — прохрипел он плаксивым, сломленным, почти детским голосом.

Теперь мы били в одну точку, вытягивая детали о «котле» и агентуре в Москве. Оберст выдал всё, к чему имел доступ: готовящийся контрудар на Юге, стягивание элитных немецких частей к флангам нашего будущего наступления и, самое страшное, — наличие высокопоставленного «крота» в Ставке Верховного Главнокомандования. Но, к сожалению, как мы ни пытались это выведать, стало абсолютно ясно: имени шпиона он действительно не знал.

Но даже это признание меняло всё. Это неизбежно спровоцирует масштабные проверки в столице, и шпиона рано или поздно вычислят. А когда это произойдёт, откроется невероятная возможность для контригры — теперь мы сможем гнать немцам радиодезу, заставляя их стягивать резервы туда, где никто и не подумает атаковать.

Сломанный, с потухшим взглядом, фон Бернут уже совершенно не походил на того холёного аристократа, который совсем недавно смотрел на нас с презрением.

Но в конце, на очередной уточняющий вопрос Лебедева, он просто замолчал. Улыбнулся разбитыми, окровавленными губами и тихо, на тонком, срывающемся голосе затянул какую-то немецкую песню:

— Ein Heller und ein Batzen… — скрипнул он, безумно улыбнувшись, и выдохнул продолжение: — Die waren beide mein… Der Heller ward zu Wasser, der Batzen ward zu Wein…

Он мерно раскачивался из стороны в сторону, а его голос то и дело срывался с пения на жалкий, протяжный стон:

— Heidi, heido, heida…

Глаза его стали совершенно пустыми. Мы обменялись с Лебедевым взглядами, и стало абсолютно ясно: оберст окончательно рехнулся. Он ушёл в себя, в ту другую реальность, где не было боли, унижения и позора предательства.

Лебедев выпрямился, брезгливо вытер руки о тряпку. Посмотрел на меня.

— Всё, — сказал он. — Больше он нам не скажет ни слова. Отправь его к врачам, пусть заштопают, если вообще жить захочет. Может, завтра придёт в себя. Ну а может, и нет. В любом случае, если оклемается, его ждут Суражские ворота. Переправим на Большую землю, а там в Москве им уже займутся как следует.

Мы вышли из землянки. В лицо ударил свежий воздух, я глубоко втянул его, пытаясь выветрить из лёгких запах пота, железа, крови и страха. Лебедев неторопливо достал папиросу, чиркнул зажигалкой и жадно затянулся. С минуту мы стояли молча, вглядываясь в синие, сгущающиеся над лагерем сумерки.

— Ты молодец, — вдруг негромко сказал Лебедев, выпустив струю дыма. — Твои дела не останутся без внимания. Я подготовлю подробный рапорт и приложу все документы. Раз уж ты сейчас просто командир партизанского отряда и ходишь тут… То официальное воинское звание тебе теперь гарантировано. Да и на орден Красного Знамени ты точно наработал. И дело не только в этой гниде… То, что ты добыл информацию про готовящийся удар на Юг… Эти данные могут изменить вообще всё на фронте, перекроить весь ход войны.

Он покосился на меня, скупо улыбнулся и добавил:

— Но сильно не зазнавайся, боец. Работы впереди очень много.

Хлопнув меня по плечу, он развернулся и зашагал прочь, растворяясь в вечерних тенях.

Я молча кивнул, вдруг почувствовав невыносимую усталость.

Я смотрел на засыпающий лагерь, на измотанных недавним боем партизан, на грустных, притихших детей. Взгляд выхватил из сумерек Марыську и Нину, которые у костра деловито кипятили в котелке бинты и какие-то нехитрые медицинские инструменты, потом скользнул дальше, на Акима с Мартыном, увлеченно возившихся с очередным недоделанным арбалетом. Я смотрел на всех тех, кто, несмотря ни на что, продолжал здесь жить и бороться.

Я думал о том, что этот допрос только что изменил историю. И теперь дело было не только в немецком ударе на Юг. Главным козырем стало подтверждение, что в Ставке сидит высокопоставленный «крот». Вот это действительно меняло правила игры. Теперь у наших есть фора вычистить предателя и повернуть вражескую агентуру против них самих.

Отмахнувшись от тяжелых мыслей, я побрел через лагерь. У одной из землянок заметил Максимку, Кастуся и Тараса. Пацаны уже были полностью собраны и по-взрослому деловито подгоняли снаряжение перед выходом. Я подошёл, привычным взглядом окинул их экипировку, проверил подсумки, крепление оружия.

— Значит так, орлы, — негромко сказал я. — В геройство не играть. Взяли трофеи и тихо назад. Заметили немцев — отходите, в бой не вступать. Всё ясно?

Они серьезно закивали. Тут же из темноты вынырнули Алесь и Сашка Прутик. Прутика я видел впервые — щуплый, невысокий мужичонка с хитрыми, вечно усмехающимися глазами и неожиданно пышными, гусарскими усами на худом лице. Мы поприветствовали друг друга, крепко пожав руки.

— Алесь, — я посмотрел здоровяку в глаза. — Береги ребят. Головой за них отвечаешь.

Он на мгновение нахмурился, но его лицо тут же резко переменилось. Здоровяк густо басанул, широко расплываясь в улыбке:

— Обижаешь, Стёпка! Когда это я недоглядывал? Не боись, всё в лучшем виде обтяпаем.

Мы попрощались, и они, развернувшись, бесшумно растворились в лесной чащобе.

Проводив их взглядом, я вдруг остро осознал, что держусь на ногах исключительно на одних волевых. Тело налилось тяжестью, словно из вен выкачали всю кровь, залив вместо неё свинец. Голова стала ватной, а мысли вязли, как сапоги в раскисшей распутице.

Хотелось только одного — немедленно смыть с себя этот бесконечный день. Смыть чужую кровь, въевшийся пот, грязь и этот безумный, пустой взгляд оберста. В голове всё ещё навязчиво крутился мотив той жуткой немецкой песенки.

Двигаясь на чистом автомате, тяжело переставляя ноги, я направился к небольшой лесной речушке, протекавшей неподалёку за периметром лагеря.

Вокруг уже почти стемнело. Я скинул на берегу провонявшую войной одежду и с наслаждением шагнул в обжигающе холодную воду. Здесь русло немного расширялось и углублялось, так что вода сразу дошла мне до пояса. Я стал яростно тереть кожу, нырять с головой, пытаясь отмыться не только снаружи, но и изнутри.

Сквозь плеск воды я вдруг услышал тихий шорох. Замер. В сумерках на берегу стояла Лиза. Она смотрела на меня задумчиво и как-то даже печально. Ни слова не говоря, она медленно стянула с себя одежду и тихо, поеживаясь от ночной прохлады, вошла ко мне в ручей.

Лиза подошла вплотную со спины. Я почувствовал тепло её мокрого тела. Она обняла меня руками, прижалась грудью к моей спине и нежно поцеловала куда-то между лопаток.

Я медленно развернулся к ней. В её глазах отражались робкие блики лунного света. Я обнял её, жадно впился в мягкие губы, скользя ладонями по влажной, озябшей спине, спускаясь рукой к крутым бедрам. Она прильнула ко мне, отвечая на поцелуй с какой-то отчаянной нежностью. И в этот момент, чувствуя её дрожь и её тепло, я понял: это было именно то, что мне сейчас необходимо. Простая, живая человеческая близость, смывающая грязь и смерть этого страшного дня.

И вновь она другая. Великая женщина, не осознавшая ни своих подвигов, ни того, что она одна такая на весь мир. Только для меня? Да, но именно такие вот великие люди, которые и врага убивают, и любить умеют всем сердцем, что не расплескали себя, они и главный генофонд в роде человеческом.

Лес между Рогачево и Жлобино

30 мая 1942 год

Утро встретило меня мелким, противным дождём. Небо плотно затянуло тяжелыми серыми тучами, и, судя по всему, эта морось зарядила на весь день. Но плохая погода — не повод расслабляться. Война не ждет, пока выглянет солнце, а значит, и тренировки никто не отменял.

Я выбрался из землянки, зябко передёрнул плечами от пробирающей сырости и окинул взглядом лагерь. Жизнь здесь не замирала ни на минуту: кто-то колол дрова под навесом, кто-то тащил закопченные котлы к кострам, стараясь укрыть пламя от дождя еловым лапником.

Выискивая взглядом своих, я сразу наткнулся на Лизу. Она, как всегда в своем репертуаре — строгая, собранная, — уже успела поднять ребят, провести короткую перекличку и вовсю проверяла снаряжение перед запланированной на сегодня охотой. И что сразу бросилось в глаза: отряд-то наш заметно увеличился.

Под куском старого брезента жалась друг к другу стайка подростков: и наши, и новобранцы. Как доложил мне вчера Мартын, новеньких у нас теперь тринадцать человек: в основном парни и четыре девчонки. На вид ребятам лет пятнадцать-семнадцать, а кому-то и того младше.

Я подошел ближе, окинул их внимательным взглядом и про себя отметил: эти новенькие явно отличались от остальных, кого вытащили из Красного Берега. Разница была едва уловимой, но читалась безошибочно: в их взглядах не было страха, не было той обреченной затравленности, что так и сквозила в остальных спасенных. Да, эти дети прошли через тот же кромешный ад, но я нутром чуял: именно они не сломались. В них оказался тот жесткий внутренний стержень, который ипозволил выстоять и задушить в себе ужас. Быть безропотными жертвами они больше не собирались.

Подростки смотрели на меня упрямо, с совсем не детской решимостью. Они вышли из роли покорной добычи. Теперь они будут мстить. За себя и за тех, кого уже больше нет. За тех, кто сгинул в ямах, из кого выкачали кровь досуха. Отныне они будут драться за свою жизнь до самого конца. Заметив меня, Лиза тут же скомандовала построение, вытягивая новичков в шеренгу. Пора было знакомиться с пополнением лично.

Впрочем, заочно я их уже знал. Еще вчера вечером мы с Лизой долго сидели у костра и обстоятельно обсуждали каждого. Она поговорила с ребятами, расспросила о довоенной жизни, о родителях, и теперь я примерно представлял, с кем нам предстоит работать. Например, я знал, что в этом строю стоит Игнат. Он был старшим в многодетной крестьянской семье. Когда отец ушел на фронт, парень тянул на себе всё хозяйство: он и дрова рубил, и за плугом ходил. А значит, топор и лопата в его руках летали. В лесу, где нужно постоянно рубить землянки, заготавливать дрова и таскать тяжести, его крестьянская двужильность будет незаменима.

Где-то в строю переминался с ноги на ногу хмурый Василь. Он вырос в такой нищете, где одни сапоги носили по очереди пятеро братьев. Жизнь заставила этого пацана научиться латать обувь берестой, проволокой и куском старой резины так, что она не разваливалась в осенней грязи. А для партизан, у которых сапоги горят на маршах, такой навык — вопрос жизни и смерти.

Была здесь и худенькая, тихая Зося. Про неё Лиза сказала коротко: «Глазастая и юркая, в любую щель незаметно пролезет, а память такая, что всё с первого раза запоминает». Мать Зоси до войны была сельским фельдшером — и девочка успела нахвататься знаний.

Конечно, это были всего лишь измученные дети, чудом вырвавшиеся из ада Красного Берега, но стойкость духа в них была такой, что позавидовал бы иной взрослый. И каждый из них рвался быть полезным.

Я подошел ближе, тяжело ступая по хлюпающей грязи, и обвел новобранцев взглядом.

— Ну, давайте знакомиться, пополнение, — сказал я, стараясь говорить негромко и при этом веско, чтобы слышал каждый. — Кто я такой, вы, наверное, уже знаете. Зовут меня Степан, здесь я командир. Сразу говорю: военной романтики тут нет. Лес вам не пионерлагерь. Жрать часто будет нечего, спать придется в болоте на гнилых ветках, а такие вот дожди станут вам вместо бани. И убивают здесь каждый день. По-настоящему. Никто не даст гарантии, что вы доживете до зимы. Поняли меня? Пока не поздно — можете уйти в тыл, с беженцами. Никто слова плохого не скажет. А если остаетесь — поблажек на возраст не ждите. Спрос будет как со взрослых.

Я обвёл их придирчивым взглядом, всматриваясь в глаза каждому, и громко спросил:

— Так что, подумайте хорошо. Есть такие, кто передумал?

Строй молчал. Дождь монотонно барабанил по брезенту, стекая ручьями на землю. Потом один из парней, высокий, с хмурым взглядом и ссадиной на скуле, сделал шаг вперёд прямо под дождь.

— Не передумали, товарищ командир, — ответил он твердо. — Идти нам некуда. Сожгли наши дома, и родных побили. Мы в том лагере со смертью уже поздоровались, так что пугать нас нечем. Вы нас оттуда вытащили, жизни свои за нас под пули подставили. Теперь наш черед должок немцам возвращать. Оружие только дайте, а воевать мы научимся.

Я смотрел в его упрямые глаза и видел, что пацан не врет. Вода хлестала его по лицу, а он продолжал упрямо смотреть на меня. За его спиной остальные нестройно, хмуро, но согласно зашумели.

— Звать-то тебя как, боец? — спросил я.

— Игнат, — без запинки ответил он.

— Добро. Принято, — я едва заметно кивнул, пряча за командирской суровостью невольное уважение.

— Так, орлы! Слушай мою команду! — я повысил голос, стараясь перекричать дождь. — Сегодня наша задача номер один — провизия. Тут в лагере кроме нас целая орава малышни собралась, их всех тоже кормить надо. И сидеть с этой оравой на шее у отряда Белого мы не будем. У беловцев своих ртов хватает, они и так от себя последнюю пайку отрывают, чтобы с нами делиться. Раз назвались партизанами — значит, сами будем о своих заботиться. Пора свой котел заводить!

Я окинул взглядом мокрые лица. Лиза стояла чуть поодаль, прислонившись плечом к стволу сосны, и смотрела на меня с лёгкой усмешкой — мол, ну-ка, командир, покажи, как ты из этой толпы сделаешь добытчиков. Я усмехнулся в ответ, смахнул с лица дождевую воду и шагнул вперёд.

— Делимся на три группы. Кто с лесом знаком, след читать умеет и чувствует, что сможет добыть дичь — шаг вправо! Кто с рекой дело имел, верши плести горазд и рыбу ловить — шаг влево! Остальные остаются по центру. Живо!

Толпа зашевелилась. Зачавкала грязь. Обувка у ребят была страшная: кто в стоптанных взрослых сапогах не по размеру, кто в худых ботинках с привязанными веревками подошвами, а у некоторых новеньких ноги и вовсе были обмотаны какими-то тряпицами да опорками. Ребята переглядывались, некоторые неуверенно топтались на месте, но через минуту передо мной вырисовались три кучки. Справа стояли ребята постарше да покрепче, слева — в основном деревенские, а по центру жались новенькие и девчата.

Я подошел к правой группе.

— Мартын, сколько у нас сейчас арбалетов в ходу?

— Четыре, — поспешил ответить он.

— А у меня ж еще и праща! — Аким вытащил из-за пазухи ременную полосу и горделиво затряс ею. — А еще! Я там, за малинником птиц видел! Здоровенные такие, по земле бродят, булькают так чудно! Их там страсть сколько!

— Добро. Значит так, охотники, — я обвел их взглядом. — Идёте к малиннику. Настоящего оружия для охоты у нас нет, так что работаем дедовскими способами. Арбалеты, пращи, палки-металки. Вяжите петли из проволоки, ставьте силки. Кто умеет — мастерите давилки на мелкую дичь. И главное: будьте всегда начеку. Слушайте лес, каждый шорох ловите, чтобы, не дай бог, на немцев не нарваться. Идти осторожно, смотреть в оба. В лесу должны быть тише воды, ниже травы. Поняли?

Ребята дружно закивали.

Я повернулся к левой группе. Майская рыбалка, конечно, дело тонкое. Вода после дождей поднялась, мутная. Да и удочек у нас всё равно нет.

— Значит так, рыбаки, — сказал я. — Там, за ручьём, есть старая бобровая запруда. Вода высокая, быстрая, а там заводь тихая — вот рыба от течения туда и жмётся. Будем ставить верши из ивовых прутьев. Кто умеет плести?

Из толпы шагнул щуплый паренёк в великоватой ему кепке.

— Я умею, товарищ командир. Дед учил. Лозу только нарезать надо, я мигом сплету, чтобы в горловину рыба шла, а обратно — шиш.

— Отлично! Тогда за работу. Только воду не мутить и не шуметь.

Микула, оказавшийся в этой же группе, вдруг нахмурился и почесал затылок.

— А ежели бобры там? У них же сейчас бобрята мелкие. Батя сказывал, они по весне злющие, как собаки! Зубищи-то вон какие, ногу вмиг прокусят!

— Сам к нему не лезь, он и не тронет, — ответил я. — А кто посмелее и не боится, нужно вот что сделать: осмотрите хатки. Если выследите бобра — берите одного-двух. Мясо у них жирное, сытное, для котла самое то. А шкуры потом выделаем, на рукавицы к зиме пойдут.

Игнат с готовностью шагнул вперёд:

— Я займусь, командир. Всё сделаем.

Я вернулся к центральной группе. Нина тут же подобралась, с готовностью уставившись на меня. Она уже невольно взяла на себя старшинство над остальными и теперь ждала приказа.

— Нина, берешь девчат и новеньких под свое крыло. Идёте в лес. Ищите молодую крапиву для похлебки, черемшу, дикий лук. На болотах пошарьте — там с зимы могла клюква остаться. Только аккуратнее на болотах, смотрите, не утоните мне там! Лес сейчас сырой, смотрите в оба под ноги, чтобы в трясину не ухнуть. И далеко не расходиться, держать друг друга в поле зрения!

Нина серьезно кивнула, поправляя воротник намокшей телогрейки.

— А те, кто вообще ничего не умеет, — я посмотрел на оставшихся пару человек, — распределяйтесь по группам охотников и рыбаков. Будете помогать, постоите на подхвате, заодно и ремеслу у других поучитесь.

Ребята начали расходиться. Отряд задвигался, каждый знал свою задачу. Но тут Мартын, который уже собирался уходить со своими, вдруг притормозил и подошёл ко мне.

— Стёп, погодь, — сказал он, понижая голос. — Допустим, повезет нам. Притащим мы птицу, Игнат вон бобра добудет, рыбы натягаем. Сегодня, допустим, накормимся. А завтра как?

— Ты сначала добудь, — усмехнулся я, а потом уже серьезно спросил: — Не понял, к чему клонишь?

— Хранить как будем? — Мартын взглянул на меня исподлобья. — Мы же не можем каждый день костры палить да мясо жарить — немчура дым засечет. А в такой сырости оно к утру уже завоняет. Да и, насколько я знаю, у Белого в отряде с солью туго.

Я задумался. А ведь он прав. Если мы хотим нормально питаться каждый день, а не от случая к случаю — мясо надо как-то сохранять, заготавливать впрок. А без соли тут никак.

Нина, которая стояла поодаль и явно прислушивалась к нашему разговору, вдруг решительно шагнула к нам. Аким, заметив, что мы тут шушукаемся, тоже подошел поближе.

— Он дело говорит, — с ходу заявила Нина. — Соли у нас нет. Марыся говорила, остатки пустили на кашу для малышни.

— И чего тогда делать? — Аким возмущенно засопел. — Мясо, что ль, без нее жевать? Да оно ж сгниет махом!

Нина задумчиво прикусила губу и сказала:

— Слушай, а я могу через Марысю попробовать. Белый ей не откажет, её в отряде уважают. Наверняка где-то в схронах у них есть запас. Если мы покажем, что мы не нахлебники, что реально добываем дичь — она уговорит командира выделить нам пайку соли на засолку. Для общего же дела.

Я перевел взгляд с хмурого Мартына на решительную Нину. Логично. С пустыми руками к Белому идти просить соль — только позориться. А вот с добычей — это уже разговор на равных.

— Это будем после решать. Вы сначала хоть что-то принесите, — отрезал я. — А пока — все за работу!

Дождь к полудню разошелся не на шутку, быстро превратив лагерь в сплошное месиво из чавкающей грязи. Я стоял под навесом из елового лапника и, глядя на снующих по своим делам партизан, прикидывал дальнейшие расклады. Группа моя разрослась изрядно. Как только удастся переправить детей на Большую землю, надо будет заводить с Белым серьезный разговор. Держать такую ораву в одном квадрате — чистое самоубийство: накроют немцы разом, и поминай как звали. Да и тесно мне уже было под чужим началом, руки чесались действовать по-своему. Хотелось самостоятельности, свободы маневра. Пора просить добро на отдельную дислокацию.

От этих мыслей меня отвлекла Лиза, вынырнувшая из серой пелены дождя. Она юркнула под навес и остановилась рядом, отряхиваясь. Вода ручейками стекала по её коротким волосам, а насквозь промокшая гимнастёрка плотно прилипла к телу.

— Белый зовет, всех собирает, — бросила она, зябко поводя плечами. — Идём в штабную.

Мы нырнули под мокрый полог штабной землянки. Самодельная коптилка из сплющенной гильзы чадила неровным жёлтым светом. Я быстро огляделся — здесь собрались те, на ком, по сути, и держался весь лагерь.

Белый сидел во главе грубо сколоченного стола, на пустом патронном ящике. Лицо у командира было хмурым, осунувшимся от тяжелого недосыпа. Я приветственно ему кивнул и сел с краю на скрипучую лавку, стряхивая дождевые капли с промокшей гимнастёрки. Лиза прислонилась плечом к бревенчатому накату стены, скрестив руки на груди.

Марыся пристроилась неподалеку на чурбаке. Лицо у нее было серым от дикой усталости — с ранеными она возилась с раннего утра до глубокой ночи, так что спать ей, судя по темным кругам под глазами, было попросту некогда. Поодаль, в полутьме, сидел дед Макар, положив узловатые руки на свою палку. У самого входа маячил Кузьмич — наш кашевар и начхоз. Вид у него был донельзя мрачный, он нервно мял какой-то огрызок бумаги с карандашными записями.

Белый громко откашлялся, задумчиво постучал пальцами по столу и хрипло начал:

— Расклад такой, товарищи. Дожди нас пока прикрывают, немцы в лес лезть не рискуют. Но это передышка на пару дней. Жрать нечего, люди еле ходят. Будем решать, как выживать дальше. На днях Лебедев наконец-то уводит детей на Большую землю. Как только они уйдут, нам здесь задерживаться нельзя — немцы подтянут силы и начнут прочесывать лес. Придется сниматься и уходить глубже. Но пока мы здесь, нужно понимать, чем мы располагаем. Марыся, давай по лазарету. Кто в строю, кто тяжелый?

Марыся чуть подалась вперёд к свету коптилки:

— Двадцать три раненых, командир. Пятеро — тяжелые. Трое вроде оклемались, вставать начали, да толку-то — пайка пустая, их ветром качает, они винтовку не удержат. У Петра Сизова заражение пошло… Вчера ногу пришлось резать. Иначе бы помер.

Она устало потерла лоб. Белый напряженно сжал челюсти, так что на небритых скулах отчетливо проступили желваки.

— Медикаментов больше нет, — тяжело вздохнув, продолжила Марыся. — Бинты расползаются, мы их по пятому разу стираем. Спирта нет, йода — на донышке, стрептоцида ноль. При такой сырости раны сразу гноятся. Если не достанем чистое перевязочное и хоть какую-то дезинфекцию — пойдут осложнения. Потеряем ребят.

Белый мрачно отозвался:

— Знаю. Мы в Красном Береге неплохо медикаментами разжились. Но они все в дальнем схроне надежно запрятаны. Я еще вчера послал людей, чтобы сходили и забрали. Так что день-два вам продержаться надо, Марыся. Сделаем. Ждите, всё будет.

Она лишь молча кивнула, тяжело выдохнула и села обратно, бессильно опустив плечи. Белый перевёл взгляд на завхоза.

— У тебя что, Кузьмич?

Кузьмич выдохнул, развернул свою бумажку и, хмурясь, заговорил цифрами:

— А по складам у нас, командир, слезы одни. Муки — полмешка. Крупы — на донышке. Если выдавать, как сейчас, хотя бы по банке тушенки или немецкого фарша на бойца в день — это жор несусветный! У нас людей прорва. При таком расходе мы через две недели вообще зубы на полку положим. Трофейные пайки из схронов подчистую выгребли.

Начхоз замялся, пожевал губами и добавил злее:

— С местными беда. Деревенские больше ничего не дают. Ни тебе сала, ни картошки, ни зерна. Плачутся, что у самих пусто. Не верю им, командир. Зажимают они припасы. По хатам прячут. Может… это… пройтись по хуторам да тряхнуть их как следует? Проверить, так сказать, на лояльность советской власти? А то мы их от немца защищаем, а они нам корку хлеба жалеют.

В землянке повисла мрачная тишина. Предложение Кузьмича было отчаянным, но голод, как говорится, не тетка.

— Дурное дзела предлагаешь, Кузьмич, — подал голос из полутьмы дед Макар. — Пачнешь у мужика паследняе з падпола силай цягнуць — ён у нас не защитников, а тых жа палицаев увидит. Азлобим народ. Сами у лес с вилами пойдуць али фрицам шэпнуць, дзе мы тут сядзим. Без падтрымки мясцовых партизану у лесе — гроб.

— Своих грабить нельзя, Макар прав, — произнес я.

— Но и святым духам атрад харчавацца не будзе, — добавил дед Макар. — Я тут праз разведку чуў, что в соседней волости, за болотами, палицаи сагнали скот. Не колхозный, а с частных дворов реквизиравали, для нямецкага гарнизона гатовяць. Там каров сорак. Палицаев на ахране нямнога.

— Коров мы заберем, — твердо сказал я, глядя на командира. — Это решит проблему с голодом на первое время. Но главная беда у нас в другом. Ты сам сказал — Лебедев уводит детей. Как только первая группа, которую мы вызволили, окажется в тылу…

Я выдержал паузу, обводя тяжелым взглядом всех присутствующих.

— В газетах прогремят статьи. Вся страна узнает, какие немцы звери и что они творили в донорском концлагере.

Белый нахмурился, устало моргнув:

— И что с того? Пусть знают, это же только на пользу нам.

— А то, — жестко ответил я, — что немцы взбесятся. Они поймут, что мы умыкнули у них из-под носа детей, да еще и опозорили на весь мир. Они будут мстить. Жестоко и показательно. И в первую очередь — ближайшим деревням. Нам нужно прямо сейчас думать об обеспечении безопасности местных.

В землянке все разом уставились на меня. Кузьмич даже перестал жевать губы. Белый зло сверкнул глазами в неровном свете коптилки:

— Ты в своем уме, Степан? Как ты собираешься это сделать? У нас людей почти нет, мы раненых еле тянем. Защитить все деревни? Да это просто невозможно!

— Тогда давайте думать, как сделать это возможным! — я повысил голос, подаваясь вперед. — Если мы сейчас заявим, что это «невозможно», и спрячемся в болота, то завтра получим сожженные дотла деревни! Получим заколоченных в амбарах и сожженных заживо баб, стариков и тех же детей.

В землянке стало так тихо, что было слышно, как капли дождя барабанят по накату крыши.

— И эта гарь ляжет таким грязным пятном на нашу совесть, — чеканя каждое слово, произнес я, — что мы вовек не отмоемся. Никакими сводками из газет мы этот позор не закроем. Мы здесь кто? Защитники или банда, которая по лесам отсиживается? Мы должны что-то сделать.

Интерлюдия

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

С самого утра лил дождь. Он мешал, но следы все замыть не удавалось даже такой стихии. Идти было крайне тяжело, потому вынуждено приходилось сбивать скорость, чаще останавливаться на отдых и искать такие места, чтобы хоть на какое-то время спрятаться от дождя и обсохнуть у костра.

Гауптман шёл по следу уже четвёртые сутки, с тех самых пор, как этот щенок непостижимым образом ушёл у него из-под носа. Эта мысль не давала Айдингеру покоя. Изматывающая усталость брала своё — он почти не спал, питаясь лишь сухим пайком на ходу и жгучей, разъедающей изнутри ненавистью. Он знал, ещё утром нутром почуял: они где-то здесь, совсем рядом. Где-то за этими хлюпающими болотами, за непроходимым буреломом прячется тот, кто методично, словно злой дух лесов, убил его людей.

Лес казался Айдингеру живым, враждебным организмом, скрывающим в своём влажном чреве ту непостижимую аномалию, которую он поклялся уничтожить. Ну не может быть так, чтобы юнец так действовал.

Анненербе… К этой организации был причастен и Айдингер. Но он не верил во все эти небылицы, что культивировались в тайном сообществе. Гауптман был исполнителем, он солдат, ему не нужно верить, а только служить. Но сейчас, наблюдая за невозможным, мозг Айдингера судорожно искал хоть какие ответы, пусть даже и выбивающиеся из материального привычного мира.

Впереди семенила, низко опустив темную морду к земле, Герда. Ее шерсть на загривке стояла влажным, жестким гребнем — овчарка чуяла чужаков уже давно, вот только дождь сбивал ее со следа. Но собака стала какой-то… не такой. Может еще и понесла от того «красного» пса, который может быть стал отцом щенков внутри собаки. Но Герда все же знала свою работу. Она шла, медленнее обычного, уставала быстро, но шла.

Сразу за ней бесшумной тенью двигался молчаливый Фогель. Он-то и увидел первым преображения у Герды.

А за их спинами, растянувшись неловкой цепью, тяжело ступали ещё шестеро солдат. Те, кого комендант Дикман выделил ему после всех мытарств и требований. Но они — чужие. Обычные пехотинцы из резерва. Они ломали ветки, слишком громко дышали и смотрели по сторонам с тупыми перепуганными физиономиями. Айдингера физически тошнило от их присутствия. Но хоть кто-то…

— У меня уже не остается людей. Если бы лесных бандитов было даже в два раза больше, то они могли бы взять под свой контроль даже Бобруйск. Довольствуйтесь, что есть, — говорил Айдингеру комендант Дикман.

И впервые гауптман поверил ему. Он сам понимал, какие чудовищные потери, особенно для тыловых войск, понесли комендатуры Жлобина, Красного Берега, Бобруйска. Он видел эти тела убитых своими глазами.

Но это не его элитные егеря, не те, кто прошёл с ним через Польшу и Францию, в первый год войны в России. Не те, кто понимал его с полуслова. Эти — просто мясо, пушечное мясо. И вся польза от них была только в том, что они умели стрелять и беспрекословно слушались приказов. Компанию им составлял местный полицай — щуплый мужичок с бегающими глазами, сжимавший старый карабин и откровенно трусивший перед лесом. Большего гауптману сейчас и не требовалось.

Когда затяжной холодный дождь наконец начал стихать, превращаясь в мелкую морось, Герда внезапно остановилась и глухо зарычала, уткнувшись носом в размытую грязь. Свежий след. Фогель бесшумно опустился на колено, изучая примятую траву и глубокие отпечатки сапог. Через секунду он поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Разделились, герр гауптман, — тихо доложил ефрейтор, не поднимая головы. — Пытаются запутать следы. Часть ушла левее, к болотам, а эти, двое или трое, потянули туда прямо, в бурелом.

Айдингер холодно усмехнулся. Типичная дилетантская уловка. Он жестом приказал Фогелю и Герде взять след тех, кто пошел прямо. Трое из солдат остались прикрывать тыл, остальные бесшумно двинулись вперёд, в самую чащу.

Они настигли их через полчаса. Впереди мелькнули фигуры в ватниках, тяжело тащившие на себе какие-то мешки. Гауптман вскинул руку, готовясь отдать приказ рассредоточиться и взять их тихо, но тут кто-то из резервистов позади неловко оступился. Сапог с треском проломил гнилую ветку. И этот треск прозвучал так громко, что лесные бандиты мгновенно обернулись.

В ту же секунду лес разорвал оглушительный грохот.

В пороховом дыму, в тумане, было совершенно не разобрать, кто в кого палит. Пули с визгом сбивали мокрую кору, кто-то истошно закричал. Фогель молниеносно скользнул в кусты, Герда рванула вперед с яростным лаем. Пехотинцы, поддавшись панике, попадали в грязь и принялись палить наугад, опустошая магазины в пустоту. Айдингер сжал челюсти, выцеливая метнувшуюся меж стволов тень, выстрелил, но фигура тут же растворилась в зарослях.

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Партизаны бросились в разные стороны, с треском проламываясь сквозь чащу, словно перепуганное зверье.

— Прекратить огонь, идиоты! — рявкнул Айдингер.

Мгновенно повисла тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием солдат. Кто сбежал? Кого зацепили? В этой суматохе было ничего не понять. Айдингер не позволил солдатам броситься в слепую погоню, в таких лесах это верная смерть.

Кусты впереди зашуршали, и на прогалину вышел Фогель. Он волок за шиворот отчаянно извивающегося бандита. Его лицо было залито кровью от удара прикладом. Герда скалилась рядом, готовая вцепиться в горло пленнику при малейшем резком движении. Ещё один лесной бандит лежал поодаль в грязи, не подавая признаков жизни. Остальные ушли.

Айдингер брезгливо отряхнул плащ и шагнул к пойманному. Он не знал, кто этот оборванец, но был абсолютно уверен: этот человек наверняка знает немало.

Но как же он хотел увидеть другого человека. Того самого молодого бандита, который своим несоответствием всем понятиям военного ремесла Айдингера, был так эффективен и уже не раз выигрывал дуэли с гауптманом.

— Оттащить его в овраг, — бросил гауптман, глядя на пленника холодными глазами, и, не оборачиваясь, скомандовал: — Переводчик. Ко мне.

Щуплый полицай, нервно теребя ремень карабина, торопливо засеменил к офицеру.

Гауптман неторопливо подошел и присел на корточки перед пленным. Партизан тяжело дышал, кровь со лба заливала ему глаза. Он таращился на немецкого офицера с лютой ненавистью, яростно раздувая ноздри.

Айдингер не торопился. В его холодной расчетливости не было садизма ради садизма — только методичная работа хирурга, вскрывающего гнойник. Он поправил сдвинутое на затылок горное кепи и коротким кивком дал знак полицаю.

Переводчик шагнул вперед:

— Как твое имя? Из какого ты отряда?

Партизан сплюнул кровавую слюну прямо под перепачканные грязью сапоги гауптмана и сжал челюсти, всем своим видом показывая, что ни слова не скажет. Лицо Айдингера осталось совершенно неподвижным. Он лишь чуть скосил глаза на Фогеля.

Ефрейтор шагнул из-за спины пленного. Короткий, технически выверенный удар под дых, затем добавил тяжелым кованым сапогом по ребрам. Партизан дернулся, свернувшись калачиком в грязи, судорожно заглатывая воздух.

— Кто твой командир? — снова гнусаво спросил полицай, переводя слова Айдингера.

Вместо ответа — только хриплое молчание. Еще один методичный удар Фогеля, от которого пленник взвыл.

— Где находится ваш лагерь? Сколько там людей? — голос переводчика дрожал, контрастируя с ледяным спокойствием Айдингера.

Тишина. Затем сдавленный стон. Гауптман плавно поднялся, шагнул ближе и, ухватив пленного за грязные волосы, заставил поднять голову. Он заглянул в глаза лесного и негромко, почти доверительно произнес на немецком:

— Ты думаешь, что ты сильный, — Полицай торопливо, с запинками начал переводить. — Но ты ошибаешься. Твое молчание — это не смелость. Это слабость. Ты просто боишься. Боишься, что если предашь — тебя убьют свои же. Или тот… малолетний дьявол, что бегает с вами.

Упомянув о Степане, Айдингер на секунду потерял самообладание: в его глазах мелькнула маниакальная искра. Но он тут же взял себя в руки и продолжил, чеканя каждое слово:

— Но я открою тебе одну очень простую истину. Если ты не скажешь мне то, что я хочу знать — тебя убью я. И поверь моему опыту, смерть твоя будет долгой. А моя собака начнет есть тебя еще живым.

Партизан смотрел на него снизу вверх, судорожно сжимая зубы так, что побелели скулы. Но в глубине его расширенных от ужаса глаз Айдингер, как опытный охотник, безошибочно прочитал то, что искал. Страх уже пустил корни. Он начал свою разрушительную работу.

Гауптман отпустил волосы пленного, вытер испачканную перчатку о полу его ватника, выпрямился и коротко, безэмоционально кивнул переводчику:

— Продолжайте. Фогель, помоги ему заговорить. Только не убей. Он нам нужен. Пока что.

— Ты знаешь тех, кто пустил под откос эшелон в Жлобине, — гнусаво проскрипел полицай, переводя слова гауптмана. — Кто их командир? Знаешь его имя?

Партизан едва уловимо дернулся, а после судорожно дернулся его кадык. И на мгновение расширились зрачки. Совсем на чуть-чуть. Но Айдингер, чьи чувства сейчас были обострены до предела, это вмиг уловил. Он резко и властно поднял руку. Фогель, уже занесший кованый сапог для очередного удара, замер как изваяние.

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю, — вкрадчиво, почти шепотом произнес Айдингер. Полицай затараторил следом, стараясь копировать интонацию хозяина. — Он светловолосый. Глаза светлые, молодой. Ты же знаешь его. Я вижу это.

Партизан молчал, тяжело сглатывая кровь, но Айдингер уже читал его как открытую книгу. Он видел, как трещит по швам воля этого человека. Ещё немного и она будет сломлена страхом, болью и удушающим нечеловеческим спокойствием немецкого офицера. Ещё немного. Ещё один толчок в пропасть, и он заговорит.

— Скажи мне его имя, — ровным, гипнотическим голосом приказал гауптман. — Только имя. И ты останешься жить. Я даю тебе слово немецкого офицера.

Партизан затравленно посмотрел на него. Затем перевёл лихорадочный взгляд на застывшего над ним Фогеля с занесённым для удара сапогом, на полицая, брезгливо морщившего нос, на Герду, с клыков которой капала густая слюна прямо на землю, залитую его собственной кровью. И когда он снова поднял глаза на Айдингера, гауптман с холодным торжеством понял — крепость пала. Человек сдался.

— Степан, — судорожно выдохнул пленный и дернулся, словно вместе с этим словом из него вышла вся жизнь. — Его зовут Степан.

— Ну вот… уже ведь хорошо. А дальше будет лучше… Откуда ты, кто твои родственники… и хочешь ли ты, чтобы они жили. Ты говори, друг… говори! Или состояние твое будет таким, когда говорят все.

Фогель подошел и быстро, отточенным движением, вогнал иглу под ноготь партизану. Боль буквально взорвалась в его глазах, душераздирающий крик вырвался из его горла.

— Это только начало, — усмехнулся Айдингер. — Говорю же, что нам просто необходимо подружиться. А следующим движением будет то, что тебе отрежут твое мужское естество. У тебя мало времени. А если мы друзья, то и деньги будут, и хорошее место в Берлине.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Белый молчал. В его глазах читалась тяжелая внутренняя борьба. Конечно, он понимал, что я прав, но как командир отряда был обязан просчитывать все риски.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросил он наконец, уставив на меня тяжелый, давящий взгляд. — Как мы это осилим?

— Я предлагаю разделить силы, — уже спокойнее, перейдя на обстоятельный тон, ответил я. — Уходить всем скопом в болота — затея гибельная. Оставим топь на тот случай, если уж совсем к стенке припрут. Сделаем для начала так: мой отряд бьет полицаев и забирает коров. Мясо переправляем Кузьмичу. Добычу делим на отряды.

Услышав про мясо, Кузьмич заметно оживился. Он азартно сверкнул глазами и в предвкушении потер ладони, словно уже прикидывая навар в партизанских котлах.

— А после мы сюда, в лагерь, уже не возвращаемся, — продолжил я. — Уходим на старую стоянку, в малинник и ежевичник. Я говорил вам о том месте. Там наш схрон с оружием оставался, ручей рядом. Оттуда мы возьмём под наблюдение Денисовку и еще две ближайшие деревни. Выставим секреты, организуем наблюдение на подходах. Вы со своей стороны тоже выставите посты, как и планировали у других деревень. Если немцы сунутся мстить — жечь, убивать, мы их встретим первыми. Стянем весь удар на себя, но не дадим спалить наши деревни.

На лице Белого снова мелькнула тень сомнения. Но тут подал голос дед Макар, одобрительно стукнув палкой по земляному полу:

— Сцяпан дзела кажа. У топях нам усим не выжыць — ни яды там няма, ни дроу сухих, згнием жывцом. А у малиннику жыць можна. Я тыя мясцины добра знаю — и грыбы там, и ягады, и рыбу у ручаи узяць можна. Зайцы зноу жа, ды иншая дзичына водзицца. Хлопцы там з голаду не папухнуць, пракормяцца.

Белый тяжело вздохнул, устало прикрыл глаза и, потерев виски, на какое-то время задумчиво уставился перед собой. Я же поймал на себе тревожный взгляд Марыси и вопросительно вскинул брови.

— Степан, но если твои бойцы уйдут, кто тяжелых понесет, когда нам сниматься придется? — тихо, но настойчиво спросила она. — У нас людей не хватит.

Белый тут же вынырнул из своих мыслей. Он хмуро сдвинул брови, озадаченно глянув на меня.

— А ведь Мария дело говорит, — тяжело проронил командир. — Сниматься нам на новую стоянку, скорее всего, придется куда раньше, чем ты малинник подготовишь. Немцы до сих пор по лесам рыскают, как гончие. Да и мы, когда эту ораву детей вели, следов в грязи натоптали — слепой не пропустит. Рано или поздно каратели на них наткнутся и выйдут прямо на наш лагерь. А без твоих ребят мы с ранеными на руках далеко не уйдем.

Я кивнул, признавая его правоту. Риск был огромен, но план в голове уже сложился.

— Никто тяжелых не бросит, — твердо сказал я. — Мы не рубим концы. Вот как сделаем. Мы идем бить полицаев и забирать скот. А где коровы, там и подводы. Пешком они стадо не гоняют, телеги у них точно есть. Как только громим гарнизон, я вместе с мясом сразу же отправляю к вам сюда две-три трофейные подводы с лошадьми и с десяток своих самых крепких бойцов для охраны.

Я посмотрел на Марысю, чтобы успокоить ее, а затем перевел уверенный взгляд на командира.

— На подводах раненых перевезти — дело верное, и на горбу тащить никого не надо. Как только мы гарнизон разгромим, я вам вместе с мясом телеги переправлю. И десяток своих крепких ребят дам в помощь. Вы на эти подводы своих тяжелых погрузите и спокойно перебазируетесь на ту новую стоянку, которую для своего отряда наметили. А пока будете здесь, сытые и с транспортом наготове. Если немцы на след выйдут раньше времени — лошади у вас уже под рукой. Сниметесь всем своим отрядом быстро и уйдете без потерь. А мы из малинника немцев на себя отвлечем, если понадобится.

Белый задумался, сжав пальцами переносицу снова уставился в одну точку. Все молчали в ожидании, глядя на него. Кузьмич что-то быстро чиркал огрызком карандаша на своем листке — явно прикидывал в уме, сколько ртов уйдет с довольствия и на сколько дней хватит коровьего мяса. Дед Макар поглаживал свою палку и, прикрыв глаза, сидел неподвижно.

— Добро, — сказал наконец Белый, поднимая на меня решительный взгляд. — Степан, берешь своих людей. Отрабатываете коров, потом закрепляетесь в малиннике. Через три дня я пришлю связного. Если у вас там всё будет готово и безопасно — начнем переброску лазарета.

Я окинул взглядом мрачные лица собравшихся. Кузьмич теперь приглядывался ко мне с новым, деловым интересом, Белый тяжело смотрел исподлобья, переваривая услышанное, а дед Макар немигающе таращился на пламя, тяжело опираясь на свою палку. Глядя на их мокрые шинели и изможденные лица, одно я понимал точно — перелом наступил.

В уме я уже быстро прикидывал расклад. Совсем скоро должны вернуться ребята с трофеями. Мартына, Игната и, пожалуй, Лизу я возьму с собой — выбивать гарнизон и уводить коров. А остальной отряд нужно с самого утра направлять в малинник вместе с дедом Макаром. Пусть обустраивают новую стоянку, готовят схроны и секреты.

Совет был окончен. Все начали подниматься со своих мест, направляясь к выходу. Я тоже встал с лавки, но перехватил тяжелый, выжидающий взгляд Белого. По глазам было ясно: хочет, чтобы я задержался.

Я притормозил у столба, дожидаясь, пока Кузьмич, дед Макар и остальные скроются за брезентовым пологом. Когда в землянке стало тихо, Белый глухо кашлянул.

— Снова твои безумные идеи, Степан, — устало, но уже без прежнего раздражения произнес командир, разминая в пальцах папиросу. — По лезвию ходишь. Одно неверное движение, и весь отряд положишь.

— Я другого выбора не вижу, если мы хотим вести эту борьбу дальше, — спокойно глядя ему в глаза, ответил я. — Отсиживаться по болотам больше нельзя, сгнием. Мы здесь для того, чтобы людей защищать. Даст бог, вычистим район, выбьем гарнизоны… Фронт ведь на месте не стоит, рано или поздно наши в наступление пойдут. И когда они сюда с боями прорвутся, мы им тут партизанский край обеспечим, чистый тыл, а не будем по лесам прятаться.

— Выбьем? С нашими-то силами? — нехорошо усмехнулся Белый. — Да ты действительно безумец.

Но я знал про партизанские зоны в той истории, которой меня в школе учили. Да, на открытом пространстве, с дорогами, или хотя бы с проходимыми местами, такое нереально. А вот в окружении болот, при взятии под огневой контроль узкие проходы, а внутри уже и деревни и поля с лесами… такое в иной реальности было. Почему в этой невозможно?

Лес между Рогачево и Жлобино

30 мая 1942 год

Острожные. Какие же они острожные! Если бы уже немного не узнал этих людей, то подумал и обидное: что сидят тут для того, чтобы выждать время, пока советский солдат вернется на белорусскую землю. Ну или обвинил бы в трусости.

Но, нет, они именно что осторожные. И такие операции, как «Красный берег» — это будто бы и пик сопротивления нацизму в Беларуссии. Но я-то так не считал. Сейчас есть окно возможностей, чтобы усилить свой натиск. Мало ли, и придется еще немцам снимать с фронта один полк, а то и два. А такое может где-то, где сейчас идет бескомпромиссная борьба, сыграть ключевую роль.

И мой опыт прошлого-будущего говорил, что если вот буквально на днях не совершить еще один дерзкий рейд, операцию, то скоро потери в личном составе немцы восполнят. Ну и разумеется пригонят дополнительные силы.

— А чем черт не шутит? — усмехнулся я в ответ. — Мы им и так уже сколько крови пустили. Если не сбавлять обороты, у них тут земля под ногами заполыхает. Нашим останется только маршем зайти да вымести то, что от них останется.

Белый уставился на меня ошалело, словно я прямо тут умом тронулся от тяжелой контузии.

— Ну и губу ты раскатал, парень, — глухо произнес он, тяжело глядя исподлобья. — Языком-то воевать всякий горазд. Чтобы гарнизоны сносить, тут не байки нужны. Тут силища требуется, люди, боезапас.

— А я байками и не воюю, — жестко парировал я. — О том и разговор веду. Люди к нам сами потянутся, когда увидят, что мы фрица бьем, а не по глухим углам трясемся. А стволы и патроны мы на их же складах и добудем. И почитай, что треть тыловых частей разгромили. Кем им нас останавливать? А скоро пригонят сюда солдат и егерей. Такое не спустят. Но не сразу.

— Ох, и горяч ты, Степан… — Белый пожевал потухшую папиросу и сплюнул. — Кровь кипит. Вояка ты лихой, этого не отнять, скольких фрицев уже на тот свет отправил. И до сих пор в толк не возьму, откуда все берется. Да только война — это не шашкой наголо махать. Тут на одном фарте да наглости долго не протянешь, голову тоже на плечах иметь надо. Ладно… — он устало махнул рукой. — Иди давай. Делай, что задумал. Посмотрим, что из этого выйдет.

Я усмехнулся, коротко кивнул и зашагал прочь. Откинув тяжелый влажный брезент, выбрался из душной, прокуренной землянки на стылый воздух. Дождь наконец-то начал затихать, перейдя в мелкую, едва ощутимую морось. Я поднял голову, вглядываясь в серое небо.

Тревога неприятно кольнула где-то под ребрами. Но время такое, и занятие у меня подразумевает чувство опасности почти что всегда ощущать.

Однако, тут было чего понервничать. Максимка с ребятами откровенно задерживались. По всем прикидкам они давно уже должны были забрать те припрятанные трофеи, обернуться и быть в лагере. Не случилось ли чего? И это же первая операция, более-менее серьезное действие, которое происходит по моему приказу, но без меня. Так что тревога — это нормальное явление.

Я начал хладнокровно просчитывать варианты. Если через час не объявятся, придется отправляться на поиски по их следу. Только кого пошлешь? На такое дело зеленых не отправишь. Выходит, только нам вдвоем с Лизой и идти — больше опытных бойцов под рукой сейчас нет. Ну и принцип, по которому, если хочешь сделать хорошо, то нужно сделать самому, никто не отменял.

А если ребята напоролись на засаду и полегли? Или, не дай бог, кого-то полицаи взяли живым? Тогда всё летит псу под хвост. У немцев разговоры короткие, быстро выбьют из них расположение лагеря. Значит, утреннюю операцию придется отменять, поднимать всех по тревоге и немедленно уводить людей с насиженного места еще глубже в топи.

Хотя и сейчас партизанский основной лагерь был закрыт и болотами и, казалось, непроходимыми лесами, ручьями и регулярными постами партизанских застав. Но все же тут не то место, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Я уже окончательно решил, что так и сделаю, и только было повернулся, чтобы пойти разыскать Лизу, как со стороны дальнего охранения вдруг сухо хрустнула ветка. Следом сквозь пелену тумана донесся приглушенный свист нашего постового — два коротких пересвиста, подражающих иволге. Условный сигнал, оповещавший дозорных, что к лагерю приближаются свои.

Из тумана, тяжело раздвигая мокрые кусты, вывалились двое — Максимка и Тарас. Они тяжело дышали, вдвоем волоча по грязи увесистый тюк с трофеями. Вид у них был до крайности перепуганный и донельзя загнанный. Одежда перемазана болотной жижей и изорвана в клочья, лица исполосованы свежими царапинами, словно они напролом продирались сквозь глухой бурелом.

Я в ожидании вглядывался в серую пелену за их спинами, но ветки больше не шевелились. Вернулись только они. Где же тогда все остальные? Тревога снова комком подкатила к горлу — явно стряслось что-то очень скверное.

Мои первые реальные потери? Это осознавать сложно. Но, похоже, что придется принять.

Интерлюдия

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

Айдингер, услышав имя, замер. Внутри него что-то болезненно и сладко дрогнуло. Степан. Такое простое, крестьянское имя. Имя, которое совершенно не вязалось с образом безжалостного лесного призрака, убивающего элиту рейха. Но в то же время это имя придало его кошмару плоть. Демон обрел форму. Глубокое, темное удовлетворение затопило грудь гауптмана. Теперь у его одержимости была конкретная цель.

Но Степан… Нет, это чудовище явно следует называть иначе. И странно было для гауптмана, что кроме него еще и никто не понял, что они имеют дело с чем-то нереальным. Может только Фогель еще разделяет страхи и подозрения своего командира. И то скорее показывает это.

— Где он сейчас? — голос Айдингера лязгнул металлом, отбросив вкрадчивость.

Партизан едва шевелил разбитыми губами, но в остальном выглядел так, словно бы его и не пытали. Хотя боли ему перепало на всю жизнь вперед. Он замялся, его глаза снова забегали.

Айдингер не стал ждать. Он чуть кивнул Фогелю. Ефрейтор молча шагнул вперёд и с размаху опустил каблук на кисть пленного. В сыром воздухе хрустнули пальцы. Лес огласился нечеловеческим криком.

До того били по почкам и печени, тоже мало приятного. А иголка под ногти на пальцах ног…

— Не знаю я, где он! Не знаю! — захлебываясь, закричал пленный, когда Фогель убрал ногу. — Мы за трофеями пошли! Он в лагере оставался! Не ведаю я, куда он сунется! Он никому не докладывает! В лагере он!

— Где лагерь? — Айдингер навис над ним, как стервятник, не обращая внимания на его вопли. — Говори.

Партизан заскулил, прижимая к груди раздробленную руку. На секунду в нем снова проснулось отчаянное упрямство смертника, но гауптман видел — это лишь агония совести. Человек был выпотрошен до дна.

— За болотами… — забормотал он, слова срывались вперемешку со стонами. — Верст десять отсюдова… на северо-восток… Остров там… Сухой называется… Там стоим… Бабы, детвора с нами… Старшой у нас — Белый. А Степка… Степка сам по себе ходит. Мало людей у него… Молодой он, белясый такой… Это они… его хлопцы эшелон ваш под откос пустили… всё он…

Партизан продолжал бессвязно бормотать, но Айдингер уже не слушал переводчика. Он впитывал информацию, и его аналитический ум собирал разрозненные куски в единую картину. Лагерь за болотами. Белый. Степан.

— Человек сто, — прохрипел пленный, сплёвывая густую, тягучую слюну. Полицай забормотал перевод, нервно облизывая губы. — Но там бабы… раненых много. И дети. Много детей. Беженцы с нами увязались.

Айдингер презрительно скривил тонкие губы. Сто человек. Оборванный, голодный, кровоточащий табор. Грязный сброд, обремененный калеками и сопливым отродьем. Для классической военной науки это была даже не цель — так, препятствие при зачистке территории.

— А отряд Степана? Ты говрил, что ему уже дали свой отряд, — гауптман подался вперед, и его голос стал на октаву ниже. — Что с его группой?

— Не ведаю… — партизан съежился под этим взглядом. — Он… молодняк недавно к себе взял. Сопляки соплями… Мало их. Сам он, девка-снайперша… Лизаветка, дед-лесник с ними, Макаром кличут, да пацанва эта. Особняком они держатся, сами по себе…

Айдингер медленно сжал кулаки в кожаных перчатках. Девка-снайпер. Та самая сука, что хладнокровно снимала его егерей, пока этот малолетний бес резал им глотки. Значит, ведьма всё ещё при нем. Это было хорошо. Это было просто отлично. Идеальная картина: вся эта стая, этот дьявольский выводок собрался в одном месте.

Он смотрел на пленного, который лежал на земле, скрючившись, баюкая сломанную кисть, и тихо скулил. В глазах русского не осталось ни грамма идеологии, ни капли ненависти. Только первобытный страх. Айдингер знал этот взгляд. За годы войны он видел его сотни раз. Это был взгляд сломанной вещи. Этот человек перестал быть солдатом, он стал глиной. Осталось только придать ей нужную форму и дать самую сильную мотивацию в мире — причину жить.

В голове гауптмана мелькнула презрительная мысль: «Вот они, обычные люди. Ломаются от одного вида собственной крови и пары ударов. А тот… Степан… он не такой. Он из другого теста. Из самой тьмы…»

Это была идея фикс, психическое отклонение, наваждение. Никогда еще, ну кроме как в школе, пока не пошел в отряд СА и не изменился кардинально, Айдингер не проигрывал, не боялся. И сейчас он был готов глотку грызть, да хоть бы и самому себе, но только победить Степана. Свои страхи нужно нещадно уничтожать. Иначе как же можно считаться арийцем?

Но сейчас эта собственная слабость была Айдингеру на руку. Она давала ему, как бы это странно не звучало, но силы.

— Ты хочешь умереть? — тихо, почти ласково спросил гауптман.

Полицай поспешно перевёл. Партизан промолчал, лишь судорожно сглотнул, не отрывая воспаленных глаз от немца.

— Я могу приказать убить тебя прямо сейчас, — размеренно продолжил Айдингер, прохаживаясь вокруг пленного. Сапоги мягко хлюпали по грязи. — Мой ефрейтор просто перережет тебе горло, как свинье. Ты помог мне, и достоит простой смерти. Или я могу отпустить тебя. И ты получишь жизнь. А после и землю, корову, дом и деньги.

Партизан крупно вздрогнул.

— Да, ты не ослышался. Ты вернёшься в свой лагерь. И будешь делать то, что я скажу. Ты станешь моими глазами и ушами в этом лесу. Ты будешь сообщать мне всё. Перемещения отряда Белого. Но главное — Степан. Где он спит, куда он пойдёт, сколько патронов в его автомате, что он задумает. Ты будешь пасти этого беса для меня. И за это… ты останешься жить. После зачистки леса я гарантирую тебе жизнь и работу в полиции.

Партизан смотрел на него снизу вверх. Айдингер, как тонкий психолог, безошибочно уловил момент: сквозь пелену боли и ужаса в глазах пленного проросла грязная, жалкая надежда.

— А если… если я откажусь? — прохрипел «народный мститель».

Но он не хотел отказываться. Он был слабым человеком, которому пути в полицаи не было. Да и возраст… молодой еще. В партизанах возраст имел вторичное значение. У немцев во всем был порядок.

Но предатель таким образом только что уговаривал себя, искал оправдания трусости и слабости.

— Тогда ты сдохнешь здесь. Прямо сейчас, — абсолютно спокойно ответил Айдингер, остановившись над ним. — Твои товарищи из отряда узнают, что ты пропал, но они никогда не узнают, что ты проявил героизм и ничего не сказал. Для них ты будешь просто пропавшим без вести. Гниющим куском мяса в безымянном овраге, который обглодают лисы. Твоя смерть не будет иметь никакого смысла. Никакого подвига.

Он выдержал паузу, позволяя этим словам проникнуть в самый мозг пленного.

— Или ты вернёшься. Будешь дышать, есть, греться у костра. Будешь видеть своих друзей. И будешь тайно служить мне. Выбирай. Ведь после победы Третьего Рейха, здравого смысла над вами, животными, то и друзьям мириться придется. Или умереть. И ты им поможешь.

Лес, казалось, замер в ожидании. Герда тихо заскулила, переступая с лапы на лапу — запах крови сводил собаку с ума. Партизан долго смотрел на гауптмана. Потом перевёл взгляд на невозмутимого Фогеля, на скулящую овчарку, на мокрую, холодную землю. И когда он снова поднял лицо, Айдингер увидел: сделка заключена.

— Что… что я должен делать? — прошептал пленный, опуская голову.

Айдингер скупо усмехнулся.

— Для начала — просто вернись в лагерь. Твой товарищ мертв. Скажешь, что вы нарвались на патруль, ты отстал, прятался в болоте, заблудился. Вышел к своим чудом. Никто не должен знать, что ты видел нас. Руку, скажешь, сломал, когда падал в овраг. Ты меня понял?

Партизан торопливо закивал, жалко всхлипнув.

— Связь будем держать бесконтактно, — продолжил гауптман, переходя на деловой тон. — Вы сидите в топях и наверняка меняете лежки. Мои люди не станут блуждать по болотам в поисках твоих писем, а шастать по лесу без причины тебе не дадут свои же. Вы ходите за провизией к деревням. Где ваши дозоры выходят к краю леса на западе?

Партизан судорожно сглотнул, лихорадочно соображая:

— У… у Горелого хутора. Там овраг глубокий… и фундамент от старой мельницы…

— Отлично, — Айдингер удовлетворенно кивнул. — Там и будет тайник. Вызывайся в дозоры. Оставляй там записки. Если ваш табор снимется с места — напишешь, куда ушли. А если Степан покинет лагерь со своими людьми — оставишь знак снаружи. Сложишь из камней крест на тропе у оврага. Я буду знать.

— Только Степан? — спросил предатель.

Айдингер нахмурился. Да, он что-то слишком увлекся своей местью.

— И обо всем отряде Белого, и о других отрядах, и о диверсантах из Центра тоже расскажешь, — поправился гауптман.

Потом он резко наклонился, схватил партизана за воротник ватника и притянул к своему лицу. От гауптмана пахло оружейным маслом и мокрым сукном, а от партизана — застарелым потом, махоркой и страхом.

— Но запомни одно, — прошипел Айдингер, не мигая глядя в расширенные от ужаса глаза. — Если ты решишь меня предать. Если попытаешься рассказать всё своему командиру… я узнаю об этом. Я всегда всё узнаю. И тогда я приду за тобой. Твои товарищи тебя не спасут. Твой Белый тебя не спасет. И даже этот малолетний дьявол Степан не сможет тебя защитить. Я лично выпотрошу тебя и буду это делать очень медленно. А еще теперь я знаю о твоей родне. Они умрут в муках. Думай об этом. Ну и позор… я найду, как сообщить о твоем предательстве и большивикам-жидам.

Айдингер с брезгливостью отшвырнул пленного назад в грязь, выпрямился и достал из кармана платок, вытирая перчатки.

— Отпустите его, Фогель, — бросил он через плечо. — И проследите, чтобы он ушёл в правильном направлении.

Ефрейтор молча шагнул вперед и грубо пнул его в бок:

— Los! (Нем. Пошел!) Сука жидовско-большьевисткий.

Партизан, кряхтя и пошатываясь, поднялся на ноги. Он прижал сломанную руку к животу и, низко сгорбившись, словно ожидая выстрела в спину, побрёл в чащу. Он ни разу не оглянулся, растворяясь в пелене дождя и тумана. Герда рванулась было следом, издав хриплый рык, но Айдингер коротко щелкнул пальцами, и собака нехотя осела на землю, нервно подрагивая.

Гауптман долго смотрел вслед ушедшему. Лес поглотил его, не оставив ни следа.

— Теперь у нас есть глаза внутри их стаи, Фогель, — негромко произнес Айдингер, в его голосе впервые за долгое время послышалось мрачное удовлетворение. — Этот мальчишка думает, что лес защищает его. Что он неуязвим. Но мы превратим его собственный дом в его личный ад. Осталось только ждать.

— Вы уверены, что этот русский предатель не забудет о нашей договоренности сразу же, как только удалится в лес по-дальше? — спросил Фогель.

— Нет, — зло усмехнулся Айдингер. — Я видел его глаза. Они полны страха. Он станет сотрудничать. Был у него еще выход — убить себя. Но и для этого нужен дух воина. А мы только что говорили точно не с воином.

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

Я быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Схватил Максимку за плечо, вцепившись в промокшую насквозь ткань ватника. Парень поднял на меня тоскливый, затравленный взгляд и начал медленно оседать.

— Живые? — рявкнул я, встряхнув его, чтобы привести в чувство. — Что случилось? Где остальные?

Максимка тяжело, с надрывом вздохнул, с полным отчаянием глядя мне в глаза. Тяжелая сумка с трофеями соскользнула с его плеча и глухо ухнула в грязь.

Рядом мгновенно оказалась Лиза.

— Целые? Не ранены? — встревоженно спросила она, быстрым взглядом оценивая их состояние.

— Да нормально всё… — хмуро, исподлобья буркнул Тарас.

Но Лиза этому мальчишескому «нормально» на слово не поверила. Не тратя времени на пустые разговоры, она быстро и цепко прошлась руками по их плечам, ключицам и ребрам, сминая грубую ткань промокших ватников в поисках липкой крови и скрытых пулевых отверстий.

— Чтобы все подошли к Нине, или к Марысе и проверились, — потребовала Лиза.

И я был с ней согласен. Это как клещей после посиделок на пикнике посмотреть. Можно и не понять, что гад уже вцепился. Бывают и такие ранения, что сразу не заметишь, особенно если на адреналине.

Спиной я почувствовал давящий взгляд. От штабной землянки шагнул Белый. Он напряженно застыл на полушаге, пока решил не вмешиваться, а только слушал.

— Напоролись мы… — всё ещё не отдышавшись, выдавил Максимка, нервным движением размазывая по лбу кровь. — Трофеи взяли, всё хорошо… отошли уже. А потом услышали лай. Мы сразу поняли, что это с собаками, по нашему следу идут.

— Дальше, — жестко поторопил я, настораживаясь.

— Алесь тогда скомандовал разделиться! — Максимку слегка затрясло. — Они с Прутиком и Кастусем вправо ушли. Стали погоню за собой уводить. А нам с Тарасом велели трофеи тащить. Только половину сбросить пришлось, не вытянули бы мы вдвоем по топям… Схоронили там…

— Что с остальными? — я перевел взгляд на Тараса.

Тот хмуро смотрел в землю. Широкие мальчишечьи скулы ходили ходуном. Он мрачно, тяжело мотнул головой, шмыгнув носом.

— Стреляли там, — тихо буркнул Тарас, не поднимая глаз. — Сильно стреляли. Из автоматов. Но мы не видели ничего… Алесь приказал нам бежать и не оглядываться.

— Еле ноги унесли… — сглотнув, почти проскулил Максимка.

— К Марысе, оба, — отрезал я, кивнув в сторону сан-палатки. — Пусть промоет и залатает. Потом жрать и спать. Вопросы после. Но если чего важного вспомните, мигом доложить.

Они, пошатываясь и цепляясь друг за друга, побрели прочь.

Я подхватил сумку с трофеями и повернулся к Лизе. Она бросила на меня встревоженный взгляд, но вдруг переменилась и решительно вскинула подбородок.

— Стёп… — сказала она тихо. — Что делать будем? Надо вытаскивать ребят. А если они там раненые лежат?

— Вслепую? — мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. — Куда мы пойдем, Лиза? Мы не знаем места. И эти вояки не знают. Сунемся навстречу — просто разминемся с ними в лесу. Алесь же боец опытный, сбросят хвост и сами вернутся. А мы сейчас уйти не можем. К тому же, если немцы уже так близко, нам, возможно, прямо сейчас придется лагерь сворачивать. Я не имею права рисковать.

Я осекся, в голове мелькнула мысль. Резко развернувшись к уходящим пацанам, я крикнул:

— Максимка! Стой!

Парень вздрогнул и замер, испуганно обернувшись.

— Немцев сколько было? Собак? — я шагнул к нему, решив вытянуть всё сразу. — Вспоминай! Плотность огня какая? Где это случилось и сколько времени прошло?

Максимка виновато развел руками, на глазах у него выступили злые слезы бессилия.

— Не знаю, Стёпа! Христом-богом клянусь, не знаю! Собаку одну слышал… А стволов… ну, штук пять-шесть разом затрещало. Мы ж в чаще были, я просто бежал!

— Место и время, — жестко надавил я.

Парень мучительно сморщил лоб, с трудом ворочая мыслями сквозь туман усталости.

— На юге это… за болотами, где роща березовая… — хрипло выдавил он. — А по времени… Часов пять прошло… может, шесть. Обратно гатями шли, петляли, чтоб след сбить… Воды много, грязи по колено, груз тяжелый…

Я кивнул и махнул рукой, мол, иди. Допрашивать его дальше было бессмысленно, парень держался из последних сил.

— Без паники, — бросил я Лизе, скорее чтобы успокоить себя, чем ее. — Ждем. До темноты наши должны выйти к нашим секретам.

За спиной сухо хрустнула ветка. К нам бесшумно приблизился Лебедев — так тихо, как умеют ходить только кадровые разведчики. Лицо непроницаемое, взгляд холодный, сканирующий, мгновенно оценивающий обстановку.

— Что имеем? — спросил он, поджав рот.

— Группа захвата напоролась на немцев на отходе, — чеканя слова, доложил я. — Шли с собакой. Приняли решение разделиться. Двое вынесли часть трофеев. Трое остались оттягивать погоню на себя. Был бой. Результат неизвестен.

Лебедев смотрел на меня в упор, и я почти физически ощущал, как в его голове крутятся шестеренки, выстраивая тактическую карту местности.

— Квадрат известен? — коротко бросил он. — И сколько времени прошло с момента огневого контакта?

— Южное направление, за болотами, у березовой рощи, — тут же, без запинки ответил я. — Прошло пять-шесть часов.

Лебедев медленно кивнул. Его лицо превратилось в застывшую маску. Он уставил сосредоточенный немигающий взгляд уже явно высчитывая расстояние и скорость.

— Пять часов по болотам с грузом для уставшего партизана, — произнес Лебедев. — Это от силы восемь-десять километров. Для егерей с натасканными овчарками — три часа ходу. Два, если найдут сухую тропу.

Лебедев на долю секунды сомкнул челюсти, принимая новую вводную, и тут же резко развернулся к одному из своих бойцов, бесшумно возникшему за спиной.

— Полная боевая, — скомандовал Лебедев. — Снимаемся немедленно. Наша цель — эвакуация, в затяжные бои нам ввязываться ни к чему.

— Товарищ… — было дело попробовал Белый встрять.

— Мне нужно объяснять о полномочиях? — жестко припечатал Лебедев.

Он начал отдавать приказ, не повышая голоса:

— Людей разбить на малые группы, по пять-семь человек. Уходить будем веером, в разных направлениях. Растащим собак, запутаем врага.

Лебедев взглянул в сторону навесов с детьми, затем снова перевел взгляд на подчиненного. В его голосе звучала только жесткая требовательность командира, который знает цену каждой минуте. Белый смотрел на это все, как сторонний наблюдатель.

И это чувство… неловкости. За командира отряда неловко. Неправильное чувство, не мужское. Наверняка Белому крайне не нравится ситуация, когда его оттерли от командования.

— Малых нести на руках. Кто постарше — идут сами, пусть держатся за бойцов. Детей — в ядро каждой группы, прикрывать плотно со всех сторон. К «языкам» приставить самых крепких парней. Головой за них отвечаете, немцы нужны Центру живыми. На сборы — двадцать минут. Выполнять.

Лебедев посмотрел на командира Белого.

— Я увожу детей. Ты мне дашь часть своих, чтобы провели. Потом подхватят другие партизаны. И не строй тут бабу обиженную, — не жалел Лебедев партизана.

Бойцы спецгруппы растворились в пространстве с пугающей, механической эффективностью. Короткие, рубленые команды негромко полетели по лагерю. Дети, наученные страшным опытом, безмолвно поднимались с земли, инстинктивно сбиваясь в плотные стайки. Старшие брали на руки обессиленных малышей, кто-то вцеплялся тонкими пальцами в гимнастерки бойцов, тревожно озираясь по сторонам.

Я смотрел, как отлаженная машина госбезопасности готовит к экстренной эвакуации детей и пленных. И тут мое внимание переключилось на Белого.

В этот момент со стороны реки в лагерь вошли наши рыбаки. Впереди топал Игнат, радостно скалясь и с гордостью волоча за собой здоровенного бобра, а остальные тащили нанизанную на ивовые прутья рыбу. Но, едва шагнув вглубь лагеря, они замерли. Заметив тревожную суету и спешные сборы, ребята вмиг помрачнели. Растерянно озираясь, Игнат шагнул было в нашу с Лизой сторону, но я, поймав его взгляд, едва заметно мотнул головой: «Не сейчас».

Они так и остались бы топтаться в замешательстве, но тут их взял в оборот Кузьмич. Наш завхоз коршуном налетел на растерянных парней и сходу перехватил добычу, уже по-хозяйски по всей видимости прикидывая в уме, что из этого можно наспех приготовить прямо сейчас, а что пустить на сухпайки.

И в этот самый миг со стороны дальнего дозора, где тропа уходила в густой ельник, раздался условный свист. Два раза коротко, один длинно. Снова вернулись свои.

Мы с Лизой, напряженно переглянувшись, повернулись туда. Ветви чащи неохотно раздвинулись, впуская в лагерь две фигуры. Белый тут же сорвался с места и бросился к ним, а я почувствовал укол досады — это были бойцы не из нашей группы, это люди Белого.

С этими партизанами я был хорошо знаком — матерые, уже взрослые мужики Гришка Косой и Василь Жук. Они брели, с трудом поддерживая друг друга. Гришка выглядел жутко: половина лица представляла собой сплошную кровавую корку. Василь тяжело волочил ногу, судорожно зажимая рукой пропитанный кровью бок ватника.

Они рухнули на траву, не дойдя до нас и десятка шагов. Белый оказался рядом первым.

— Докладывай, — приказал он тоном, не терпящим отлагательств, хотя было видно, что мужикам нужен врач, а не допрос.

— Взяли… аптеку взяли… — Гришка закашлялся, глаза его безумно блуждали. — Товарищ командир… там облава была. С запада прут. Мы дважды на заслоны напарывались. Лес кишит ими.

— Состав? Оружие? Что с остальными? — рявкнул Лебедев, нависая над ранеными.

Мы с Лизой тоже подошли.

— Тьма их… — тяжело дыша, хрипло выдавил Гришка. — С собаками. На грузовиках до самой опушки подскочили. Идут цепью, плотно так. Всё шерстят. Митяя мы еще у брода потеряли… А потом уж туточки, верстах в четырех, опять напоролись. Пришлось рассыпаться. Мы с Василем в топь ушли, по самую шею в жиже сидели, покеда они с псами мимо шли… Остальные хлопцы погоню за собой утянули в сторону…

Я почувствовал, как по спине пополз холодок.

Наша группа нарвалась на немцев на востоке. Группа Белого — на западе.

Я медленно повернулся к Лизе. Она побледнела, ее рука инстинктивно поправила ремень трехлинейки. В ее глазах я прочитал ту же страшную догадку, что только что сформировалась в моей голове.

— Они берут болото в кольцо, — холодно сказала она.

Слова адресовались мне, так сказать, для «внутреннего пользования». Но были услышаны.

Белый мрачно оглядел нас, тяжело повел желваками и с глухой, бессильной досадой выругался сквозь зубы.

— Нас обложили. Вот и молодые уже это понимают, — процедил он, и голос его прозвучал глухо, как удар обухом по сырому дереву. — Если мы не уйдем прямо сейчас, к утру этот лагерь превратится в одну большую братскую могилу.

Лес вокруг, казалось, замер. Я глубоко вздохнул. Сердце тяжело колотилось в груди, разгоняя по венам адреналин.

— Не стоит паниковать, — твердо сказал я, встречаясь взглядом с командиром. — Но и утра ждать мы, разумеется, не будем. Нужно всё спланировать и уходить группами на заимки и временные базы, но первым делом — увести раненых, пока на это есть время.

Белый тяжело вздохнул и медленно кивнул. Лицо его в сгущающихся сумерках казалось осунувшимся и потемневшим от усталости.

Потом он обернулся к своим измотанным, чудом вырвавшимся из-под огня бойцам.

— Идите к Марии, — хрипло приказал он, и неожиданно в его суровом командирском тоне скользнула почти отцовская забота. — Пусть она вас перевяжет как следует. Отдохните, пока есть возможность. Через несколько часов выдвигаться, и идти придется быстро.

Гришка и Василь с усталой благодарностью кивнули. Тяжело припадая на ноги и поддерживая друг друга, они медленно засеменили в сторону санитарной землянки.

Проводив их долгим, мрачным взглядом, Белый снова взглянул на меня. Он мгновенно переключился в режим командира.

— Значит, поступим так, — произнес он. — Главная наша задача сейчас, кровь из носу, — обеспечить уход группы Лебедева. У него дети и пленные. Пойдут они медленно, наследить могут. Если немцы вычислят их направление и пустят по следу овчарок — все наши жертвы и усилия были зря. Поэтому весь отряд будет работать на их отвлечение.

Он посмотрел в сторону уходящих уже детей и госбезопасников. Недовольно так посмотрел, словно бы провожал гостей, которые слишком задержались.

Белый достал из кармана огрызок химического карандаша, машинально покрутил его в пальцах.

— Ушли и слава Богу. Баба с возу, кобыле… Впрочем, говорим о делах. Распределяемся так. Мария с тяжелыми уходит в болотный схрон, на сухой «остров», по воде, чтобы собаки след потеряли. Там у нас есть заранее подготовленная землянка с запасом провизии и медикаментов. Я с ударной группой оттягиваюсь на восток, идем на прорыв на соединение с гомельскими. Отряд «Большевик» и поболей будет и прокормят, если уж что. Ударим по немцу, плотно и нашумим. Гады должны решить, что это уходит ядро отряда, командование, и бросить все силы на наше преследование. Мы утянем их за собой подальше от маршрута эвакуации.

Командир нахмурился, раздумывая. Как опытный партизан, он знал, что для правдоподобности этого обмана мало.

— Но здесь, на базе, пустоту оставлять нельзя. Если передовые цепи фрицев войдут в пустой лагерь — сразу всё поймут и начнут прочесывать лес веером, — Белый говорил сухо, по-деловому. — Оставим заслон. Два пулеметных расчета из добровольцев. Разожгут костры поярче, создадут видимость, что отряд на месте. Подходы заминируют. Как только каратели сунутся — заслон принимает бой. Подержат их, сколько смогут, а потом начнут отходить в противоположную от беженцев сторону, огрызаясь и путая следы в трясине.

Он замолчал. Все мы понимали, что партизанская тактика жестока: те, кто остается в заслоне отвлекать на себя удар немецкой цепи, фактически жертвуют собой ради спасения безоружных. Намек может на меня? Вон как смотрит.

Белый тяжело сглотнул, стряхивая ненужные мысли. Он окинул всех присутствующих. Сам выражал образец уставшего человека, который может и выспался, и поел, и день просидел на одном месте. Но недели работы и напряжения, месяцы, и усталость согнать можно только таким же немалым временем ничегонеделания. А потом его пронзительный взгляд уперся в меня:

— А ты, Степан, как собираешься действовать?

Я на секунду задумался, выдерживая его взгляд. Белый, как старший, мог просто отдать жесткий приказ по субординации, нарезать нам задачу и отправить выполнять. Но он спрашивал. Я не вызвался тем самым добровольцем, которому предстояло умереть, но оттянуть на себя немцев. Почему? Так это бессмысленно. Героизм хорош только когда он исключительно продуман, когда выполнил все задачи, но остался живой. Ну или когда вовсе безвыходная ситуация и нужно спасти другие жизни ценой своей. А тут…

— Сперва… товарищ командир. Заминировать — да. Но оставлять смертников… а если они еще будут знать, где другие заимки отряда, — сказал я.

— Яйцо тут куриц… петуха… нехрен учить меня. Сам ученый, — вызверился Белый.

Но было видно, что он принял мои доводы. Может быть еще и подумает, да не станет подставлять бойцов. А в целом, как я чувствовал, у нас уже не было прежнего недоверия — теперь в нем явно проскальзывало уважение командира к командиру, к человеку, который делом доказал свою состоятельность. А может, в Белом говорил еще и опытный тактик, которому просто интересно, какое решение предложу я? Очередная негласная проверка, желание посмотреть, как работает голова подчиненного командира в критической ситуации, когда счет идет на минуты.

Ответить я не успел. В этот момент из-за деревьев вынырнул Кузьмич. Лицо завхоза пошло багровыми пятнами, он шумно и возмущенно фыркнул, резко мотнув головой. Пальцы его вцепились в край застиранной гимнастерки — Кузьмич явно из последних сил сдерживался, чтобы не начать ругаться матом в голос.

— Товарищ командир, — раздраженно начал он, обращаясь к Белому, всего на миг его угрюмый, полный негодования взгляд метнулся и на меня. — Беда с припасами. Все, приехали! Лебедев под своих почти всё подчистую выгреб! — голос Кузьмича всё-таки дрогнул от обиды за отряд. — Ящик тушенки немецкой осталось на всех! Муки — на самом донышке мешка, только по сусекам поскрести. Крупы — ни грамма. Все что Степана ребятня принесла и то забрали! Я всё понимаю, там дети… Но если мы сейчас еду не добудем, к завтрашнему вечеру бойцам жрать будет нечего. А на голодный желудок по болотам от собак не набегаешься!

— Вот мля… одна напасть за другой… — казалось, что Белый вот-вот начнет истерить.

— Решение есть, — поспешил я заверить командира отряда.

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

— Значит, за коровами идти придется в любом случае, — спокойно констатировал я, прерывая причитания завхоза. — Без мяса мы этот переход не вытянем.

— Если мясо своим ходом не пойдет, демаскируя нас и замедляя, то нужно мясо переработать. А корову под нож? Да еще и ту, что молоко дает? — ответ командира бригады, если уже считать отряд Белого бригадой, был полон скепсиса.

Я повернулся к нему, не стал ударяться в подробности, что можно сделать с коровами, которых еще и нет к тому же в наличии. Да что угодно. Но ответил я на другой его недавний вопрос:

— Мы тоже разделимся, — я кивнул в сторону темнеющего леса. — Дед Макар уводит мой основной костяк в Малинник, на старую стоянку. Так я назвал место, оно идеально подходит для стоянки и находится рядом с Денисовкой. Обустраивают там новую базу, готовят лежки. А я беру Лизу, Игната и Мартына, и мы идем на перехват коровьего стада. Разживемся мясом — половину заложим в тайник у Горелого пня, это для твоих. Остальное утащим своим.

— Как?

— Засолим в бочках. Солонина! Или еще как. Разве дед Макар не сладит, что сделать с мясом? — ответил я.

— Этот сладит…

Белый смерил меня цепким взглядом, на секунду прикрыл глаза, прокручивая в голове карту местности, и коротко кивнул:

— У Горелого пня? Годится. Только смотрите, кровью не наследите, когда туши потрошить будете. Овчарки мигом почуют. Если немцы прижмут плотно — бросайте мясо и отходите к топям, людей из-за жратвы не клади.

— Сделаем, — кивнул я.

В этот момент к нам подошла Марыся. Рукава застиранной гимнастерки закатаны по локоть, на ткани темнеют въевшиеся и свежие пятна крови. Она дернула плечом, поправляя ремень сумки — видно, что трофейные медикаменты уже получены и плотно уложены. Судя по всему, она стояла неподалеку и невольно подслушала наш разговор. Лицо, и без того худое, казалось еще более осунувшимся.

— Владимир Александрович, — резко начала она, не тратя времени на политесы. — Раз мы с ранеными снимаемся, мне помощь нужна. У меня пятеро тяжелых, кто сам идти не может. Бинты, мази, травы, морфий — всё собрано. Но в болотный схрон я их на своем горбу не утащу. Мне нужны здоровые мужики для носилок. Человек шесть-восемь минимум, чтобы меняться по пути.

Белый явно хотел было грязно выругаться, но сдержался — негоже при женщине крыть матом. Он лишь прошипел что-то сквозь зубы и устало потер переносицу. Людей катастрофически не хватало на все задачи.

— У меня ударная группа идет на прорыв, налегке и быстро, — отрезал он. — В заслоне остаются, по сути, смертники…

Сказав это, он на долю секунды застыл, будто сам испугавшись резкости и необратимости такого страшного слова.

— Отдать тебе бойцов — значит ослабить удар.

Марыся пошатнулась, словно от пощечины. Невидящим взглядом она уставилась на Белого.

— Что прикажете, командир? — голос ее задрожал, но лицо стало только жестче, превратившись в каменную маску. — Оставляем тяжелых здесь? Пусть умрут⁈

Взгляд Белого сделался почти бешеным от бессилия и тяжести выбора. Тут в разговор вклинился я.

— Далеко туда идти? — спросил я, глядя на Белого.

Он с трудом выдохнул, загоняя гнев внутрь:

— Недалеко. С ранеными на носилках — часа три-четыре ходу. Обратно налегке за два можно обернуться. Часов шесть на всё про всё.

Я быстро прикинул в уме расклад. До вечера еще оставалось время, но тянуть было нельзя. Вдобавок, я всё ещё ждал возвращения наших — они должны были вот-вот подойти со второй партией трофеев. Уходить насовсем мы пока не могли.

— Сделаем так, — принял я решение. — Я дам своих людей и сам пойду. Возьмем носилки, проводим вас до сухого «острова» и переправим тяжелых. Белый говорит, шесть часов туда-обратно? Как раз к ночи вернемся в лагерь.

Белый посмотрел на меня, прикидывая по времени, и напряженное лицо его слегка разгладилось. Этот вариант решал проблему и не ломал общий план.

— А уже ночью, когда будем сниматься всем лагерем, — закончил я мысль, — разделимся окончательно. Дед Макар уведет моих на базу, а мы двинем за коровами. Заодно и следы запутаем.

— Добро, — Белый задумчиво окинул взглядом отряд, глядя, как бойцы Лебедева уже разбивают детей на группы, а затем повернулся к Марысе. — Слышала? Сортируй своих.

Марыся напряглась, вскинув на него усталые глаза.

— Тяжелых забираешь с собой на остров, — командовал Белый, глядя ей в глаза. — Дам тебе двух бойцов для охраны. Там на временной базе пересидите, пока всё не утихнет. А те, кто сам на ногах стоит и винтовку держать может, уйдут на другую базу.

— Но им тоже нужен постоянный присмотр… — попыталась возразить она.

— Сами как-нибудь за собой присмотрят! — жестко перебил ее командир. — Разорваться ты не можешь, так что на тебе остаются только тяжелые. С лежачими мы на прорыв тем более не пройдем. Мы ляжем все и их угробим. Обуза мне сейчас не нужна, не вытянем.

Марыся на секунду прикрыла глаза, проглатывая эти горькие, но абсолютно справедливые слова, и молча кивнула.

— Вот и лады, — Белый обвел нас тяжелым взглядом. — Значит так… Времени в обрез. Тяжелых — на носилки, и ходу прямо сейчас, пока не стемнело. Заслону — ночью костры жечь поярче, пусть имитируют стоянку. Остальные готовятся. Ударная группа идет на прорыв на рассвете. Время пошло!

Белый круто развернулся и зашагал по лагерю, на ходу раздавая приказы. Воздух мгновенно наполнился тревожной, лихорадочной суетой сборов.

Гром, чутко уловив всеобщее напряжение, беспокойно закрутился под ногами собирающихся. Кто-то из бойцов раздраженно прикрикнул:

— Да иди ты уже, безобразник! — отодвигая в сторону пса ногой. — С ног же собьешь!

— Гром! Ко мне! — мгновенное скомандовал я.

Пес навострил уши, замер и отыскав меня взглядом торопливо засеменил ко мне. Прижался к ноге, тоскливо заскулил, словно ища поддержки. Я потрепал его за ухом, сказав:

— Знаю, дружок. Но мешаться нельзя.

В этот миг я заметил Нину с Мартыном — они что-то обсуждали, встревоженно поглядывая на нас. Пёс тоже обратил на них внимание, а затем стремглав метнулся в сторону Мартына. Неугомонный.

Лиза коснулась моего локтя, привлекая внимание:

— Я пойду с тобой. Помогу нести раненых, — решительно заявила она.

— Куда тебе? — я усмехнулся, покачал головой, останавливая ее порыв, слегка коснулся ее руки и добавил: — Ты сама еще раненая. И мне ты живой нужна. Так что останешься здесь, принимай командование и готовь наш отряд к выходу. Кого можно взять из наших на переброс?

Лиза нахмурилась, быстро прикидывая расклад.

— Мартына бери, он уже вроде не хромает, — деловито ответила она. — И еще ребят из новобранцев, покрепче. Игната, к примеру, крепкий парень. Из наших «старичков» после вчерашнего перехода брать особо некого, все сами еле ноги волочат.

Я кивнул. На миг наши взгляды встретились. Лиза едва не поддалась порыву прильнуть ко мне, но резко одёрнула себя и заозиралась — не заметил ли кто этой внезапной слабости. В ответ я чуть сильнее сжал её ладонь, без слов разделяя её чувства. Она смущенно поправила выбившуюся из-за уха прядь волос и опустила глаза, едва заметно улыбнувшись.

Бойцы Лебедева уже увели в сгущающийся сумрак первые группы детей. Малыши шли неуверенно, пугаясь чернеющей впереди неизвестности. Они то и дело со страхом оглядывались на лагерь, словно цепляясь взглядами за последнее безопасное место, ища помощи и защиты. Ребята постарше шагали иначе — хмуро и сосредоточенно. В их взглядах уже нет наивности, только суровое понимание того, какой невероятно долгий, тяжелый и полный опасностей путь им предстоит.

Но, глядя на то, как их маленькие силуэты растворяются в спасительной тени деревьев, я чувствовал внутри невероятный душевный подъем. К горлу подкатывал горячий, щемящий ком. Я отчаянно и искренне верил, что большинство из них обязательно дойдет к нашим. Они будут в безопасности, они выживут. И когда эта проклятая война закончится, у них будет настоящая жизнь. Они вырастут, заведут свои семьи, будут любить, смеяться и смотреть в мирное небо.

Значит, всё это не зря. Мы сумели вырвать, буквально выгрызть для них эту жизнь из лап смерти. Смогли обмануть неумолимый ход вещей, перехитрить само прошлое, подарив им будущее. От одной этой мысли на душе становилось светлее.

Но времени на долгие сборы действительно не было ни у них, ни у нас.

Возле санитарной землянки уже вовсю распоряжалась Марыся. Собрались бойцы Белого — под её четким руководством они осторожно перекладывали раненых на носилки.

— Я скоро вернусь, — негромко пообещал я Лизе.

Она едва заметно качнула головой, нехотя отпуская мою ладонь. Я же поспешил партизанам на помощь.

Мы быстро взялись за дело, укладывая тяжелораненых. Я подозвал Мартына, вскоре к нам подключился и Игнат. Действовали споро и слаженно, так что со сборами закончили довольно быстро.

Перед самым выходом я заметил, как прощаются Марыся с Ниной. За это недолгое, но тяжелое время девчата крепко сдружились. Марыся, по своему обыкновению, старалась держать лицо: сдвинула брови и смотрела сурово, хотя в глазах её плескалась неподдельная сестринская теплота.

— Ты мне там смотри, уши не развешивай! — строго напутствовала она Нину, поправляя воротник её телогрейки. — За ранеными следи в оба, глаз не спускай. И сама под пули не лезь, дурёха, геройствовать не вздумай. Сбереги себя, поняла? А там гляди и свидимся.

Голос её вдруг дрогнул. Нина, шмыгнув носом, часто закивала и порывисто обняла Марысю, уткнувшись ей в плечо. Та на мгновение крепко прижала к себе подругу, тяжело вздохнула и, похлопав её по спине, отстранилась, возвращая себе привычный деловой вид.

Всё было готово. Мы аккуратно подняли носилки и, стараясь ступать как можно ровнее, дабы сильно не тревожить раны переправляемых, двинулись в путь.

Впереди шел щуплый боец из отряда Белого — он знал путь к сухому острову. Идти по болоту с тяжелой ношей было сущим адом. Кругом расстилалась лишь гнилая, булькающая топь. Ноги то и дело вязли по колено в чавкающей торфяной жиже. Скрытые под мутной водой скользкие корни норовили подставить подножку, а над головой гудящим роем вилась злая мошкара. Мелкие твари так и норовили залететь то в рот, то в нос, то в уши. Лицо зудело, нещадно хотелось отмахнуться от назойливого гнуса, но руки были намертво заняты носилками. Поэтому мы продвигались медленно, то и дело отплевываясь, тихо ругаясь и стараясь ступать строго по следу за проводником.

Нам с Мартыном досталось нести тяжелораненного — здоровенного, грузного мужика. Ранило его серьезно, он потерял слишком много крови и так и не пришел в себя. Грудь его была туго перебинтована, сквозь плотную повязку кое-где проступали потемневшие бурые пятна. Лицо бойца заострилось и побледнело, казалось будто и неживого человека уже тащим. И только его натужное, хриплое дыхание выдавало, с каким трудом он цепляется за жизнь.

Мартын, шагавший впереди, то и дело оборачивался. По его напряженному лицу и суетливому взгляду было ясно: он отчаянно хочет что-то сказать, что-то грызет его изнутри. Но каждый раз, встречаясь со мной глазами, он лишь тяжело сглатывал и снова отворачивался. То ли стеснялся заговорить при остальных, то ли справедливо рассудил, что сейчас, когда каждый шаг дается с таким нечеловеческим трудом, время для откровенных разговоров самое неподходящее.

Каждый шорох в лесу, каждый хруст сухой ветки заставлял нас вздрагивать и замирать. Казалось, что немцы уже дышат в затылок, что вот-вот из зарослей ударят автоматные очереди. Но проводник уверенно вел нас какими-то немыслимыми, скрытыми под черной водой тропами, уводя всё дальше от основной базы.

Наконец, когда окончательно стемнело, мы вышли на сухой, густо заросший кустарником «остров». Здесь, под корнями старого дуба, действительно оказалась добротная, хорошо замаскированная землянка. Мы аккуратно сгрузили раненых. Я коротко попрощался с Марысей и с бойцами из группы Лебедева.

Обратный путь налегке дался куда быстрее. Ноги уже не вязли в трясине, да и дышалось свободнее без тяжелых носилок. По дороге я решил ввести Мартына и Игната в курс дела.

— Слушайте сюда, орлы, — вполголоса начал я, аккуратно ступая по мшистой тропе. — Дело у нас намечается серьезное. Как вернемся, долго отдыхать не придется. Пойдем коров уводить. Вернее, всех мы уводить конечно не будем. Это много шума, да и не угоним. А вот двух-трех это вполне. Прямо на месте по-тихому вальнем и мясо заберем. Немцы стадо согнали, планируют в тыл отправлять, а нам в отряде жрать нечего. Риск большой, охранение там наверняка выставлено. Игнат, — я посмотрел на идущего рядом парня, — я знаю, ты в деревне рос, хозяйство и семью на себе тянул, когда отца не стало. Коров забивать умеешь? Справишься?

Игнат только хмыкнул, поправляя ремень винтовки на плече:

— Обижаешь, командир. Я и коров, и свиней валил. И забью, и выпотрошу, и освежую в лучшем виде. Рука набита, так что без проблем. Сделаем.

— Хорошо, — кивнул я. — Но учтите оба: охрана там наверняка злая. Если по-тихому не выйдет, может и в бой придётся вступить. К этому вы готовы?

В темноте было видно, как Игнат хищно подобрался, крепче перехватывая винтовку:

— А то! Я, командир, не только скотину резать горазд. Немцев валить — это мне только дай. Коров со свиньями могу, а фашистов — и подавно. Уж поверь, рука моя не дрогнет.

— Готовы, конечно! — горячо закивал Мартын. — Пусть только сунутся, мы им рога-то пообшибаем!

— Вот и отлично, — подытожил я. — План такой: подойдем скрытно, снимем часовых по-тихому, если выйдет. Пока вы с коровами разбираетесь, мы с Лизой на подстраховке. Берем мясо и быстро отходим к нашим секретам.

Какое-то время шли молча, вслушиваясь в звуки ночного леса. Я скосил глаза на вышагивающего рядом Мартына.

— Слушай, братец, — негромко позвал я. — А ты ведь там, на болоте, когда мы раненого тащили, всё оборачивался, да оборачивался. Сказать что-то хотел, да мялся. Что стряслось-то? Какой-то ты не такой… И словно что болит, а не признаешься.

Парень споткнулся на ровном месте, шумно выдохнул и смущенно потер шею.

— Да… это… заметил, значит… — пробормотал он, явно подбирая слова. — Да такое дело… пустяковое, в общем. Просто посоветоваться хотел. Ты же постарше, поопытнее в этих делах… житейских.

— Ну, выкладывай, Ромео болотный, — усмехнулся я, сразу поняв, куда он клонит. — Что стряслось? С Ниной поцапались?

— Ага, — горестно вздохнул Мартын. — Понимаешь, раньше она хоть приобнять себя давала, улыбалась, а теперь нос воротит. Прохожу мимо — как пустое место для нее! Только по делу говорит, а так…

— И чего ты такого ляпнул? — я едва заметно усмехнулся, понимая, что дело в какой-то подростковой глупости, которая в их возрасте кажется катастрофой.

— Да я ж как лучше хотел! — начал оправдываться Мартын. — Она вчера винтовку чистила, а я подошел и говорю: мол, не девичье это дело — с ружьем по лесам бегать. Говорю, сидела бы ты, Нинка, при санчасти или у котла кашеварила, целее бы была. Война — мужская работа. Я ж из заботы, чтоб ее под пули не пускать! А она зыркнула на меня так, будто я полицай какой, тряпку бросила и выдала: «Я, говорит, может, лучше тебя сумею, защитничек выискался!». И всё! Как отрезало.

Игнат, шедший позади, тихо прыснул в кулак. Мартын обернулся и зло взглянул на него.

— Дурак ты, Мартын, — улыбнулся я, хлопая парня по плечу. — Девчонки тут наравне с нами кровь проливают, а ты ее к котлу отправил. Гордость ты ее задел, вот что.

— И что теперь делать? — уныло произнес он и, испуганно округлив глаза, спросил: — Что, вообще не подходить больше?

— Да просто извинись, — посоветовал я. — Подойди честно и скажи: «Нин, сморозил глупость, прости. Переживаю за тебя просто, вот и несу околесицу». Они ж, девчата, искренность любят. Оттает твоя Нина, никуда не денется.

— Думаешь? — с надеждой в голосе спросил Мартын.

— Уверен. Только смотри, так, на будущее: про внешность, стряпню её, да про подружек никогда дурного слова не говори, а то того гляди точно пристрелит.

Мартын смущенно улыбнулся и с благодарностью кинул.

За этим разговором мы и не заметили, как выбрались к нашим позициям. Мы вернулись в лагерь, когда ночная тьма уже полностью накрыла лес. Заслон, как и было приказано, вовсю палил яркие, обманчивые костры, создавая для немцев иллюзию присутствия большого, беспечно отдыхающего отряда.

Но настоящая, большая война только брала свой разбег. То, что мы уже прошли, было лишь первым шагом в этом кровавом пекле, а впереди нас ждали глухие леса, ярость отчаянных схваток и долгий путь, где каждый метр родной земли придется отбивать свинцом и кровью. Самая тяжелая, беспощадная, но святая работа была еще впереди.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.