Я выхожу замуж за любовь всей своей жизни. И это худшее, что со мной случалось.

Я была влюблена в Луку Моретти, телохранителя и лучшего друга моего брата, с шестнадцати лет... задолго до того, как он обратил на меня внимание. Но я единственная дочь в одной из самых влиятельных мафиозных семей Нью-Йорка, и не мне решать, кого любить.

Мой долг — восстановить положение нашей семьи после хаоса, который учинил запретный роман моего брата. Столкнувшись с необходимостью выйти замуж за человека, которого я терпеть не могу, я делаю свой собственный выбор — надеваю маску и сбегаю в клуб, где смогу провести ночь так, как хочу.

Я не ожидала, что Лука окажется там, но он оказался там...

Одна ночь сменяется другой, пока наша тайна не выходит из-под контроля и не оборачивается тем, чего не ожидал никто из нас.

Ребёнком.

Это значит, что я получу всё, о чём когда-либо мечтала. И это значит, что я позволю мужчине, которого люблю, узнать правду о том, кто я такая.

Но чтобы у нас появился шанс на счастливую жизнь, мне придётся раскрыть свою тайну...

И это может навсегда разрушить наши отношения.

ДЖУЛИЯ

Сегодня в доме Сирес пахнет розами.

Белые розы расставлены повсюду в хрустальных вазах в прихожей и холле, ведущем в столовую. Я почувствовала их аромат раньше, когда он смешивался с запахом дорогого вина, которое декантировали на кухне, и насыщенным ароматом оссобуко, которое наш шеф-повар готовит с самого утра. Клянусь, я чувствую этот аромат даже здесь, в своей спальне, пока готовлюсь к вечеринке, которую устраивают в мою честь.

Сегодня меня готовят к продаже.

Конечно, никто никогда не говорит об этом в таких выражениях. Мой отец никогда бы не опустился до такой грубости. Но именно этим и является этот званый ужин, лишённый всех элегантных прикрас и дорогих атрибутов. Сегодня на мероприятии соберутся состоятельные мужчины разного возраста, все они — претенденты на мою руку и сердце. Они придут в наш дом, чтобы посмотреть на меня, оценить и решить, стою ли я того, чтобы в меня вкладываться. А я должна улыбаться, быть любезной и показать им, почему дочь Данте Сиресы станет отличным дополнением к их жизни.

Я в третий раз за эти несколько минут разглаживаю ткань своего платья, одновременно пытаясь унять волнение. По крайней мере, платье я выбрала сама — роскошное шёлковое платье изумрудно-зелёного цвета, которое струится по моим изгибам, как вода, и выглядит элегантно, но не вычурно.

Вырез в форме скромной буквы V, бретели достаточно широкие, чтобы подчеркнуть мои подтянутые плечи и острые ключицы, а украшения я выбрала простые: серьги-подвески из изумруда и жёлтого золота и тонкую золотую цепочку, которая сейчас, когда я её застёгиваю, больше похожа на ошейник.

Я аккуратно заколола спереди свои длинные чёрные волосы и ещё раз взглянула на своё отражение. Приглушенный дымчатый макияж глаз, нюдовая помада и нюдовые туфли на шпильке от Louboutin, вот и всё. Я выгляжу в точности так, как и есть на самом деле: итало-американская наследница, гордость семьи Сирес, отполированная до зеркального блеска.

Девушка в зеркале выглядит спокойной и собранной, смирившейся со своей участью. Но в глубине души я чувствую, что это не так. Мне совсем не спокойно. И какая-то часть меня задаётся вопросом, смогу ли я когда-нибудь полностью смириться с тем, что это просто... то, какой теперь будет моя жизнь.

Я принадлежала своему отцу, а скоро буду принадлежать другому мужчине. Я никогда по-настоящему не принадлежала себе. Даже когда училась в школе-пансионе за сотни миль отсюда. Если бы я хоть раз вышла за рамки, кто-нибудь бы узнал.

Я никогда не была свободной.

Стук в дверь заставляет меня отвернуться от своего отражения.

— Джулия? — Голос моего отца доносится из-за тяжёлой деревянной двери. — Мне нужно поговорить с тобой до прибытия наших гостей.

Мой желудок сжимается, но я стараюсь говорить спокойно.

— Конечно, пап. Я сейчас.

Я в последний раз осматриваю себя, проверяя, всё ли на месте, нет ли чего-нибудь такого, что могло бы его разочаровать. Затем я открываю дверь и следую за отцом по коридору к его кабинету.

Дорога кажется длиннее, чем должна быть. Наш дом огромен, он свидетельствует о могуществе и богатстве семьи Сирес, но я прожила здесь всю свою жизнь и знаю каждый его уголок. Я знаю, какие половицы скрипят, какие картины что-то скрывают, какие комнаты используются для дел, о которых мне знать не положено. Я знаю историю, запечатлённую в этих стенах, и кровь, пролитую ради её сохранения, из поколения в поколение.

Кабинет отца находится внизу, в конце длинного коридора, там пахнет кожей и сигарами, и этот запах навевает на меня знакомую ностальгию. Здесь пахнет им, и хотя мой отец никогда не был сентиментальным человеком, он всё равно для меня единственный. В глубине души я всегда хотела ему угодить, и, пока я была вдали от дома, мне не хватало привычной атмосферы... почти так же сильно, как я ценила возможность хоть немного побыть одной.

Он открывает передо мной дверь, и я вхожу, стуча каблуками по блестящему паркету. В комнате всё так же, как и прежде: мебель из тёмного дерева, книжные полки от пола до потолка и массивный письменный стол, занимающий большую часть пространства. За столом висит портрет моего деда, и кажется, что его взгляд следует за мной, пока я подхожу к отцовскому креслу.

Данте Сирес не сразу садится. Он закрывает дверь, и от тихого щелчка щеколды я слегка вздрагиваю — верный признак того, что я на взводе. Затем он подходит к барной тележке в углу и наливает себе виски на два пальца. Мне он ничего не предлагает. Мне девятнадцать, но, кроме того, я его дочь, а дочери не пьют виски в кабинете отца перед званым ужином, на котором их представляют потенциальным мужьям.

— Садись, — говорит он, и я присаживаюсь на край одного из кожаных кресел напротив его стола.

Он не торопится, потягивает янтарную жидкость из бокала, а я жду. В этой семье я научилась терпению. Я научилась быть спокойной, молчать и ждать, пока мужчины заговорят первыми. Это один из многих уроков, которые мне преподавали с тех пор, как я достаточно повзрослела, чтобы понять, что значит быть Сирес.

Наконец он садится и с тихим стуком ставит бокал на стол. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде расчётливость, оценку. Он смотрит на меня так же, как на деловые сделки, взвешивая затраты и выгоды, риски и вознаграждения.

— Ты понимаешь, что сегодня произойдёт, — говорит он, и это не вопрос.

Я киваю, стараясь не прикусить губу и не испортить помаду.

— Да, папа.

— Хорошо. — Он откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком. — Тогда ты понимаешь, как важно произвести хорошее впечатление. Показать этим людям, почему союз с нашей семьёй был бы выгоден.

Я киваю, сохраняя нейтральное выражение лица и аккуратно сложив руки на коленях. Идеальная картина послушания.

— Ситуация с твоим братом и Саванной вызвала некоторые... осложнения, — продолжает он, и я слышу резкость в его голосе, когда он произносит её имя. Саванна — жена Ромео, женщина, которую он выбрал для себя, вместо того чтобы смириться с тем будущим, которое уготовил ему отец. Женщина, из-за которой в нашей семье начался хаос и чуть не погиб сам Ромео, потому что её семья давно враждовала с нашей и потому что она уже была помолвлена.

Ситуация была настолько запутанной, что у меня до сих пор голова идёт кругом, когда я о ней вспоминаю... но я ни разу не пожалела, что всё так сложилось, ведь мой брат теперь счастлив.

Мой отец, хоть и смирился с ситуацией, не разделяет этого мнения. Он спокойно смотрит на меня и продолжает твёрдым голосом.

— Некоторые из других семей сомневаются в том, что я управляю своим домом, и что имя Сирес по-прежнему вызывает то уважение, которое вызывало раньше.

Его слова бьют наотмашь, но я не подаю виду, что они меня задели.

— Это твоя задача — исправить ситуацию, — говорит он, и теперь его голос звучит жёстче и холоднее. — Ты удачно выйдешь замуж, Джулия. Ты сама выберешь одного из этих мужчин, или я выберу за тебя, и ты примешь его с достоинством и благодарностью. Ты покажешь другим семьям, что Сирес всё ещё сильны, всё ещё едины, всё ещё достойны их уважения и страха. Ты понимаешь?

Я слегка киваю.

— Да, папа.

— Это не просьба. — Он снова берёт свой бокал и медленно делает глоток. — Это твой долг. Для этого тебя и растили. Твоё образование, всё, что мы тебе дали, — всё это было ради этого момента, ради того, чтобы ты вышла замуж и укрепила нашу семью и наше положение. С тобой хаос Ромео закончится. Ты будешь дочерью, которая делает то, чего от неё ждут.

Его властность, категоричность его голоса давят на меня, душат, и внезапно, впервые в жизни, столкнувшись с его непререкаемыми приказами, я хочу закричать. Я хочу сказать ему, что я не пешка, которой он играет на своей доске, что я человек со своими желаниями, потребностями и стремлениями.

Я хочу спросить его, задумывался ли он когда-нибудь о том, чего хочу я, приходило ли ему в голову, что у меня могут быть мечты, не связанные с тем, чтобы быть проданной тому, кто больше заплатит.

Меня пугает та ярость, с которой мой разум реагирует на холодность его голоса, и мне приходится вцепиться в край стула, чтобы не вздрогнуть. Как будто всё это внезапно стало очень реальным, и моё тело инстинктивно реагирует на эту реальность.

Я медленно выдыхаю и ничего не говорю о том, что только что пронеслось у меня в голове. Вместо этого я встречаюсь с ним взглядом.

— Я понимаю, пап. Я тебя не разочарую.

Его лицо слегка смягчается.

— Я знаю, что не разочаруешь, малышка. Ты всегда была моей хорошей девочкой. Моей послушной дочерью. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Скоро придут гости. Не забудь спуститься вниз, чтобы их поприветствовать.

— Да, папа. — Я встаю и иду к двери, чувствуя, что ноги странно не слушаются меня, словно я парю над собой и наблюдаю за тем, что происходит с кем-то другим. Я уже положила руку на дверную ручку, когда он снова заговорил.

— Джулия.

Я оборачиваюсь.

— Я вижу, ты выбрала мамины серьги. Хороший выбор. Она была хорошей женой. Она была верна мне до конца и подарила мне наследника. Не забывай о ней сегодня вечером.

А потом она умерла, так и не успев стать проблемой. Эта мысль, как и все предыдущие, пугает меня. Не в моём духе так остро реагировать, даже вспоминать прошлое, не говоря уже о том, чтобы отвечать. Я киваю, выдавливая из себя слабую улыбку.

— Конечно, папа.

Я выхожу из его кабинета и закрываю за собой дверь. Мои руки слегка дрожат, и я прижимаю их к животу, пытаясь унять внезапную тошноту, подступающую к горлу.

Такова моя жизнь. Так было всегда. С самого детства я знала, что меня выдадут замуж ради блага семьи, и что моя ценность заключается в том, какие связи я смогу наладить. Меня готовили к этому, шлифовали и совершенствовали, как бриллиант, предназначенный на продажу. И я смирилась, потому что, а что мне оставалось?

Но смирение и желание — это две большие разницы. И эта разница внезапно ударила по мне со всей силы.

Я протягиваю руку и касаюсь одной из серёжек. Моя мама надела их в день своей свадьбы. Интересно, чувствовала ли она то же самое, что и я, — будто её ведут на заклание в красивом платье.

Интересно, жалела ли она когда-нибудь об этом?

Дальше по коридору я слышу звуки последних приготовлений — звон хрусталя, бормотание персонала, проходящего по комнатам, и низкий гул мужских голосов. Ромео, должно быть, уже здесь, и, вероятно, Лука тоже. Правая рука моего брата, его лучший друг, человек, который был неотъемлемой частью нашего дома, сколько я себя помню.

Мужчина, в которого я была влюблена с шестнадцати лет.

Я отгоняю эту мысль, как только она приходит мне в голову, и прячу её глубоко внутри, где она не причинит мне вреда. Лука для меня под запретом во всех смыслах. Он лучший друг Ромео, работает на мою семью, и даже если бы всё это не имело значения, с тех пор как я вернулась из школы-интерната, он ясно дал понять, что видит во мне не более чем младшую сестру своего лучшего друга. Его прежняя непринуждённая привязанность ко мне сменилась профессиональной дистанцией и сдержанной вежливостью.

Боль не должна быть такой сильной.

Я делаю глубокий вдох и иду по коридору к парадному входу в особняк.

Первый этаж преобразился, стал ещё более изысканным и нарядным, чем обычно, — совсем как я. Каждая поверхность блестит, каждый цветок идеально уложен, каждая деталь на своём месте. Наш шеф-повар превзошёл сам себя, и стол в столовой будет сервирован нашим лучшим фарфором и хрусталём. Это демонстрация богатства и власти, едва уловимая, но безошибочно узнаваемая. Вот что у тебя могло бы быть, говорит она. Вот что значит союз с Сирес.

Я нахожу Ромео в гостиной, он стоит у окна со стаканом виски в руке. На нём сшитый на заказ тёмный костюм, который, вероятно, стоит больше, чем большинство людей зарабатывают за месяц, его тёмные волосы идеально уложены, а выражение лица невозможно прочесть. Когда он видит меня, на его лице мелькает что-то — намёк на чувство вины, смешанное с сочувствием.

— Джулия, — говорит он, и его голос звучит мягче, чем обычно. — Ты прекрасно выглядишь.

Я вздрагиваю. Мой брат по-своему любит меня, но у него диагностированный социопатический распад личности. До встречи с Саванной я была единственным человеком, к которому он испытывал какие-то чувства. Способность Саванны пробуждать в нём романтические чувства стала причиной того, что он так сильно ею увлёкся и боролся за неё. Я никогда не воспринимала его привязанность ко мне как нечто само собой разумеющееся, но то, как нежно и бережно он ведёт себя сейчас, говорит о том, что сегодня произойдёт нечто важное.

— Спасибо. — Я подхожу к нему и встаю рядом, глядя на подъездную дорожку, по которой скоро начнут подъезжать машины. — Ты останешься на ужин?

— Данте хочет, чтобы я был здесь. Демонстрация семейного единства. — Он делает глоток из своего бокала, и я чувствую, что он за мной наблюдает. — Ты в порядке?

Этот вопрос удивляет меня ещё больше. Ромео обычно не склонен проявлять излишнюю эмоциональность.

— Я в порядке.

— Знаешь, ты не обязана это делать. Если не хочешь, то и не надо.

Я чуть не смеюсь. Я вижу, что он говорит серьёзно, но мы оба знаем, что это неправда.

— Да, я так и думала. — Саркастически говорю я. — Папа ясно дал это понять... Ты наследник, Ромео, тебе многое может сойти с рук, чего не сойдёт мне. Ты знаешь, что я не могу отказаться.

Ромео сжимает челюсть.

— Он всё ещё злится из-за Саванны, и вымещает это на тебе.

— Он делает то, что, по его мнению, лучше для семьи. — Слова отдают горечью, но я всё равно их произношу. — И он прав. Кто-то должен стабилизировать ситуацию после... всего, что произошло.

— Это не твоя обязанность.

— Разве? — Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в его глазах отражение собственного разочарования. — Я из рода Сирес, Ромео. Мы так поступаем. Этого от нас и ждут. Я не против того, что ты поступаешь по-своему, но для меня всё будет по-другому. Так было всегда.

Он, кажется, хочет возразить, но прежде чем он успевает, я слышу шаги за спиной.

Я оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание. Лука.

Он входит в комнату, и при виде него всё остальное отходит на второй план. На нём угольно-серый костюм, который идеально сидит, подчёркивая широкие плечи и мускулистое телосложение. Короткие тёмные волосы зачёсаны назад, открывая острый подбородок и зелёные глаза, которые уже много лет преследуют меня в моих снах. Золотая цепочка на его шее блестит на свету, и я вижу край татуировки, выглядывающий из-под воротника.

Он самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела, и смотреть на него больно.

— Только что подъехала первая машина, — говорит он Ромео низким профессиональным голосом. Затем его взгляд на секунду останавливается на мне. — Джулия.

— Лука. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, нейтрально, ничего не выдавая. Клянусь, я слышу, как он слегка дрожит, но если кто-то ещё и слышит, то никто этого не выдаёт.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, и я гадаю, видит ли он это — желание, тоску, отчаянную надежду на то, что, может быть, всё как-то сложится по-другому. Но потом он отводит взгляд, его лицо остаётся непроницаемым, и я знаю ответ.

Он не видит. Не так, как мне бы хотелось.

Между нами словно океан, и я тону в нём. Так было с тех пор, как я вернулась домой: мы обменивались вежливыми фразами, но прежней лёгкой дружбы между нами уже не было. Когда я была помладше, до школы-интерната, Лука трепал меня по волосам и поддразнивал. Он отвечал на мои бесконечные вопросы о его работе с Ромео, иногда брал меня с собой, когда они не делали ничего опасного. Он относился ко мне как к младшей сестре, и меня это устраивало, потому что я была слишком мала, чтобы хотеть чего-то большего.

Но потом мне исполнилось шестнадцать, и всё изменилось.

Я помню тот самый момент, когда поняла, что влюблена в него. Было лето, и они с Ромео были в спортзале, отрабатывали боевые приёмы. Я должна была заниматься, но тайком вышла, чтобы посмотреть на них. На Луке не было рубашки, его кожа блестела от пота, и я почувствовала что-то такое, чего никогда раньше не испытывала. Он был прекрасен и опасен, и даже не подозревал, что я смотрю на него, затаив дыхание.

Теперь я понимаю, что в тот первый момент это была не любовь, а чистая и простая похоть. Но всё лето после того дня я заучивала каждую чёрточку его лица, запоминала каждую улыбку, каждый смех, каждый добрый поступок. Я так сильно в него влюбилась, что знала: никогда не смогу разлюбить.

Следующие три года я пыталась забыть его и убедить себя, что это была просто влюблённость, подростковое увлечение, которое со временем пройдёт. В оставшиеся два года в школе-интернате я старалась вообще не думать о нём, когда не была дома.

Но это не помогало.

Даже наоборот, становилось только хуже. Последний год в школе-интернате я провела, лёжа по ночам на своей узкой кровати, зажав руку между ног и представляя, что это Лука прикасается ко мне. Я представляла его руки на своей коже, его губы на моих, его тело, прижимающее меня к матрасу. Я представляла, как будет звучать его голос, когда он произнесёт моё имя в темноте, как я буду ощущать его вес на себе, каково это будет — наконец-то получить его таким, каким я хотела его видеть.

Я думала о нём, кусала подушку, чтобы заглушить стоны, а потом лежала в темноте, чувствуя себя виноватой, пристыженной и отчаянно, мучительно одинокой. Потому что я знала, что этого никогда не случится. Я знала, что для Луки я не более чем младшая сестра Ромео, которую нужно оберегать и держать на расстоянии. И даже если бы он хотел меня, а он явно не хотел и до сих пор не хочет, ему бы это не позволили. Ромео убил бы его. Мой отец убил бы его. Вся семья сочла бы это предательством.

Поэтому я загнала эти чувства как можно глубже и убедила себя, что они исчезнут, когда я вернусь домой и снова увижу его. И что реальность разрушит эту фантазию.

Но реальность только усугубила ситуацию. Теперь я вижу его почти каждый день, и каждое наше общение — это свежая рана. Каждое вежливое приветствие, каждый момент, когда он смотрит на меня этими пустыми, профессиональными глазами... это меня убивает.

И хуже всего те моменты, когда я чувствую хоть какую-то связь с ним, как, например, когда я не так давно помогла защитить Саванну от её безумного бывшего жениха. Лука был там, он привёл людей нам на подмогу, и я увидела благодарность в его глазах, когда он понял, что я не отступила, и что я смелее и сильнее, чем он мог себе представить.

Такие моменты случаются нечасто. И я не думаю, что они такие, какими мне хотелось бы их видеть.

— Я пойду поприветствую наших гостей, — быстро говорю я и, не дожидаясь ответа, ухожу.

Первым приходит Марко Ферри. На вид ему около сорока пяти, он среднего роста, с редеющими волосами и скорее интеллигентным, чем красивым лицом. Но он богат, у него хорошие связи, а его семья контролирует значительную территорию в северной части штата. Он приветствует моего отца с непринуждённой фамильярностью старого делового партнёра, пожимает руку Ромео, а затем поворачивается ко мне.

— Синьорина Сирес, — говорит он, берёт мою руку и подносит к губам. — Рад наконец с вами познакомиться. Ваш отец так много о вас рассказывал.

Его рука мягкая, а губы сухие. Я улыбаюсь и говорю всё, что нужно, играя роль радушной хозяйки, но внутри я кричу. Этот мужчина по возрасту годится мне в отцы. При мысли о том, что он прикасается ко мне, что я делю с ним постель, у меня мурашки бегут по коже. От того, что он держит меня за руку, мне хочется вздрогнуть, но я заставляю себя сохранять полную неподвижность и продолжаю улыбаться.

— Мне очень приятно, синьор Ферри. Добро пожаловать в наш дом.

— Пожалуйста, зови меня Марко, и давай на «ты». — Он оценивающе смотрит на меня, и я чувствую себя скотом, которого оценивают на рынке. — Твой отец не преувеличивал. Ты даже красивее, чем он описывал.

— Ты слишком добор.

— Вовсе нет. Такая красота встречается редко, особенно в сочетании с такой грацией и благородством. — Он всё ещё держит меня за руку, его большой палец касается моих костяшек, и от этого у меня сводит живот. — Я с нетерпением жду возможности познакомиться с тобой поближе сегодня вечером.

Я как можно вежливее высвобождаю руку и извиняюсь, чтобы поприветствовать следующего гостя. Там, где он меня коснулся, кожа словно онемела, и мне приходится сдерживаться, чтобы не вытереть руку о платье.

Следующие несколько мужчин, как и Марко, намного старше меня, пока не появляется Энцо Галлари. Он моложе — лет тридцати, не больше, и красив почти до совершенства. У него тёмные волосы и глаза, а улыбка очаровательна и лишь подчёркивает его черты, но в ней нет ни капли теплоты. На нём дорогой костюм и ещё более дорогой парфюм, и когда он берёт меня за руку, то задерживает её в своей чуть дольше, чем следовало бы.

— Джулия. — Я замечаю, что он не называет меня синьориной, то есть не проявляет должного уважения. — Я с нетерпением ждал этого вечера.

В его глазах есть что-то такое, от чего у меня подступает тошнота. В них читается хищное собственническое выражение, как будто он уже решил, что я принадлежу ему. Его рука тёплая и слегка влажная, и когда он наконец отпускает мою, мне приходится подавить желание вытереть её о платье.

— Спасибо, что пришли, синьор Галлари.

— Энцо, пожалуйста. Думаю, мы ещё не раз увидимся. Не стоит церемониться. — Его улыбка становится шире, и мне хочется отступить на шаг. — Должен сказать, фотографии, которые показал мне твой отец, не оценивают тебя должным образом. Ты восхитительна.

От того, как он это произносит, я чувствую себя голой, незащищённой, как будто он уже представляет, как я выгляжу без одежды, и как я буду звучать под ним. Я заставляю себя улыбнуться и поблагодарить его, чтобы сыграть ту роль, которую я должна сыграть. Но внутри я содрогаюсь. У меня снова возникает это чувство, будто я хочу закричать.

Алессандро Ферруччи приходит последним, и он не похож на двух других. Он ближе к моему возрасту, ему, наверное, от двадцати пяти до тридцати, и он красив, но сдержанно. У него тёмно-каштановые волосы и ореховые глаза, и, насколько я могу судить, его улыбка самая искренняя из всех. Он здоровается со мной уважительно, почти робко, и я не испытываю к нему такой же ненависти, как к остальным.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, синьорина Сирес, — говорит он, и его голос звучит более искренне, чем у остальных. — Спасибо, что приняли меня в своём доме.

Из всех них он мне нравится больше всех. Он добрый, ведёт себя соответственно возрасту, и от него у меня не бегут мурашки по коже. Но когда я смотрю на него, то ничего не чувствую. Ни искры, ни влечения, ни интереса.

Я стараюсь не думать о том, почему так происходит, но в глубине души знаю ответ.

Потому что он не Лука.

— Для меня это большая честь, синьор Ферруччи. Пожалуйста, входите.

— Алессандро, пожалуйста. — Он тепло и искренне улыбается, и мне приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза от того, что все мужчины говорят одно и то же. Пожалуйста, зовите меня по имени, мы с вами ещё так много не знаем друг о друге. — Надеюсь, у нас будет возможность поговорить сегодня вечером. Ваш отец упомянул, что вы особенно интересуетесь классической литературой. Надеюсь, мы сможем обсудить это подробнее.

По крайней мере, он старается видеть во мне человека, а не просто приз, который нужно завоевать. Я должна быть благодарна за это, и оценить его доброту. Но я могу думать только о том, что он не тот мужчина, который мне нужен.

Мы проходим в столовую, и я оказываюсь между Алессандро и Энцо, а напротив меня — Марко. Мой отец сидит во главе стола, слева от него — Ромео, а рядом с Ромео — Лука. Обычно я сижу справа от отца, но сегодня меня посадили в центре стола, думаю, так им будет проще вовлечь меня в разговор. Я сижу дальше всех от Луки, и это точно не по его вине, никто не знает, как я к нему отношусь, даже сам Лука, но всё равно это выглядит нарочито.

Я заставляю себя не думать о том, что предпочла бы сидеть напротив него.

Начинается ужин, и я прекрасно справляюсь со своей ролью. Я улыбаюсь в нужные моменты, смеюсь над удачными шутками и задаю правильные вопросы. Я идеальная дочь, идеальная потенциальная жена, и каждый из этих мужчин видит во мне именно то, что хочет. Марко рассказывает о своих деловых начинаниях, недвижимости и связях:

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — говорит он, аккуратно разрезая стейк. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у вашей семьи, потенциал для роста значительный.

Он явно пытается произвести на меня впечатление своим богатством и властью, и я киваю, изображая заинтересованность.

— Звучит очень впечатляюще, синьор Ферри.

— Марко, пожалуйста, как я уже говорил. — Он улыбается мне, и в этой улыбке есть что-то отеческое, от чего у меня мурашки по коже. — Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться. Я давно хотел, чтобы у меня была жена, которую можно баловать роскошью. Я люблю баловать красивых женщин. Ты могла бы получить всё, что пожелаешь.

Кроме любви и страсти. Кроме права голоса в собственной жизни. И снова эти мысли меня пугают. До сих пор я смирялась со всем. Почему же я вдруг так яростно сопротивляюсь? Просто потому, что теперь всё по-настоящему? Потому что совершенно очевидно, что у меня никогда не было выбора? Или из-за того, что за последние месяцы я подсознательно наблюдала за отношениями Ромео и Саванны и захотела того, чего никогда раньше не хотела, и теперь это наконец всплыло на поверхность?

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорю я, потому что что ещё я могу сказать?

Энцо ведёт себя более напористо. Он наклоняется ко мне, когда мы разговариваем, и его рука иногда касается моей руки или плеча.

— Знаешь, Джулия, — говорит он низким интимным голосом, — думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе. Ты красивая, умная, воспитанная, в тебе есть всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука ложится мне на колено под столом, и мне приходится приложить усилия, чтобы не отпрянуть.

— Вы очень добры, синьор Галлари.

— Энцо. — Его пальцы слегка сжимаются, словно он хочет показать, что я его собственность. — И я не добр. Я честен. Я уже давно ищу себе жену, ту, кто будет рядом со мной, пока я расширяю семейный бизнес. Ту, кто понимает наш мир, знает, как в нём ориентироваться. Кого-то вроде тебя. Тот факт, что ты так невероятно красива, ещё больше разжигает во мне желание воплотить это в жизнь.

В его словах есть намёк, от которого у меня сжимаются зубы. Он уже решил, что всё так и будет, что я выберу его, и моё мнение по этому поводу не имеет значения. Его рука всё ещё лежит у меня на колене, большой палец рисует маленькие круги, от которых мне хочется проткнуть его вилкой.

— Я ценю твой интерес, — осторожно говорю я, слегка отстраняясь, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Но я считаю, что важно как следует узнать друг друга, прежде чем принимать какие-либо решения.

Его улыбка не затрагивает глаз.

— Конечно. Хотя, думаю, ты согласишься, что мы очень подходим друг другу. Во всех смыслах.

От его тона мне хочется выплеснуть вино ему в лицо.

Алессандро совсем другой. Он расспрашивает меня обо мне: что я изучала в школе-интернате, что люблю читать, что думаю о текущих событиях. Он действительно слушает мои ответы, а когда рассказывает о своих интересах, в его голосе звучит неподдельный энтузиазм.

— Меня всегда восхищала литература прошлого, — говорит он, слегка наклоняясь вперёд. — Моя мать была писательницей. Не профессиональной, но довольно талантливой. Когда я был маленьким, она часто читала мне вслух, рассказывала о разных литературных эпохах и о мужчинах и женщинах, которые их создавали. Когда твой отец упомянул, что у тебя есть особый интерес, я обрадовался возможности познакомиться с человеком, разделяющим мои увлечения.

Это первая искренняя связь, которую я ощутила за весь вечер, и я понимаю, что проявляю больше заинтересованности, чем следовало бы.

— Кто был её любимым писателем?

— Достоевский, — отвечает он с лёгкой гримасой. — Знаю, мрачно. Но она также любила Уайльда, Стокера и Бронте.

— Я очень люблю «Портрет Дориана Грея». И я понимаю, что это почти клише, но, конечно, «Гордость и предубеждение» тоже, — признаюсь я.

В итоге мы несколько минут обсуждаем книги, и это почти приятно. Почти как разговор двух нормальных людей, а не мужчины, который может практически выкупить меня у отца, и женщины, которая не имеет права голоса в вопросе замужества. Но потом он протягивает руку и касается моей руки, всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для окружающих, и я вижу в его глазах что-то такое, от чего мне становится не по себе.

В них читается собственничество, уверенность в том, что он уже решил, что я его.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит он. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы устроить вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом, может быть, прогуляться по Центральному парку. Разумеется, с соблюдением мер безопасности.

Он приглашает меня на свидание, и все за столом смотрят, как я отреагирую.

— Звучит чудесно, — слышу я свой голос, потому что что ещё я могу сказать? Наверное, я могла бы ему отказать, но из всех, кого я встречала, он — лучший вариант. Я лучше с ним схожу на свидание, чем с кем-либо из присутствующих.

Его улыбка становится шире, и я вижу, как мой отец одобрительно кивает, сидя во главе стола.

Я молодец. Я сделала правильный выбор.

Но мне кажется, я задыхаюсь.

Алессандро отвлекается от меня и обращается к моему отцу, задавая ему вопросы о бизнесе, о том, как идут дела у Сирес. Судя по осторожным намёкам, дела у семьи Сирес, возможно, идут не очень хорошо после скандала с Борегарами, и я краем глаза замечаю, как Ромео напрягается. Но мой отец тут же начинает рассказывать Алессандро, как у нас идут дела, о расширении бизнеса и других вопросах, которые я быстро пропускаю мимо ушей. В любом случае меня это никогда не касалось.

На протяжении всего ужина я постоянно ощущаю присутствие Луки. Каждый раз, когда я бросаю на него взгляд, его лицо остаётся невозмутимым. Но иногда я ловлю на себе его взгляд, и в его глазах мелькает что-то, чего я не могу понять, — кажется, раздражение. Оно исчезает раньше, чем я успеваю его проанализировать, и на его месте появляется всё та же невозмутимость, но оно было.

Или, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть.

Разговор продолжается, обтекая меня, как будто я — предмет, а все остальные — река в постоянном движении. Марко рассказывает длинную историю о какой-то деловой сделке, которая, я уверена, должна произвести впечатление, но мне от неё хочется спать. Энцо отпускает всё более неуместные комментарии, которые, по его мнению, должны быть очаровательными, и постоянно находит повод прикоснуться ко мне — к руке, плечу, а однажды даже к волосам. Алессандро продолжает быть предельно вежливым и внимательным, расспрашивает меня о школе-пансионе, моих интересах, моих мыслях на разные темы.

И всё это время я умираю от скуки. Ни к одному из этих мужчин я ничего не чувствую. Нет ни влечения, ни химии, ни искры интереса. Они — незнакомцы, которые оценивают меня как собственность, и я должна выбрать одного из них, чтобы провести с ним остаток жизни. Я должна позволить одному из них прикоснуться ко мне, поцеловать меня, уложить в постель. Я должна родить ему детей, вести хозяйство и улыбаться, как будто благодарна за эту возможность.

А мужчина, который мне на самом деле нравится, сидит через несколько стульев от меня и смотрит на меня так, будто я не более чем младшая сестра его лучшего друга.

В середине основного блюда я замечаю, что Лука слегка напрягся и стиснул зубы. Он смотрит на Энцо, который только что снова потянулся ко мне и коснулся моей руки, задержав пальцы на моей коже. В выражении лица Луки промелькнуло что-то мрачное, что-то жестокое, но оно исчезло так быстро, что мне показалось, будто я это выдумала.

Затем он резко отодвигает стул, встаёт и выходит из комнаты.

У меня от удивления округляются глаза, а сердце замирает в груди. Он был близок к Ромео, и только поэтому ему сошло с рук такое поведение — за подобную грубость мой отец убил бы любого другого. Но зачем он это сделал? Я могу только предположить, что моё присутствие стало для него невыносимым. Всё это, наверное, кажется ему полной глупостью, и то, что передо мной заискивают, вызывает у него отвращение.

Он не только не хочет быть со мной, но и не хочет находиться рядом.

— Джулия? — Голос Алессандро возвращает меня в реальность. — Ты в порядке? Ты какая-то рассеянная.

— Я в порядке, — лгу я, выдавливая из себя улыбку. — Просто немного жарко. Вечер был долгим.

— Не хочешь выйти подышать свежим воздухом? Ночью в вашем саду наверняка очень красиво.

Я понимаю, что это проверка. Он спрашивает, хочу ли я провести с ним время наедине, готова ли дать ему шанс.

— Звучит заманчиво, — слышу я свой голос. Мне отчаянно хочется не проводить время с Алессандро, а поскорее уйти от стола и пустого стула, на котором сидел Лука.

Он улыбается шире, и я вижу, как мой отец одобрительно кивает. Я сделала правильный выбор. Снова.

Остаток ужина проходит как в тумане. Подают десерт — нежную панна-котту, которую я ковыряю на тарелке, почти не притрагиваясь к ней. Предлагают кофе, разговор продолжается, но я почти не слушаю. Наконец, слава богу, трапеза заканчивается. Алессандро встаёт и предлагает мне руку.

— Прогуляемся?

Я беру его под руку и позволяю вывести меня в сад. Прохладный вечерний воздух — приятное облегчение после духоты в столовой. Я делаю глубокий вдох, пытаясь привести мысли в порядок.

Сад прекрасен, он освещён стратегически расположенными фонарями, которые подсвечивают цветы и отбрасывают романтические тени на дорожки. Идеальное место для свидания.

Алессандро ведёт меня по извилистой дорожке.

— Здесь прекрасно, — говорит он, указывая на розы, растущие вдоль дорожки. — У твоей семьи отличный вкус.

— Спасибо. Моя мать спроектировала большую часть этого, прежде чем умерла.

— Я сожалею о твоей потере. — Его голос мягок и искренен. Я бы оценила это, но я просто киваю, чувствуя пустоту и оцепенение. Мне так много дали, и, наверное, я должна быть благодарна за то, что от меня требуют лишь одного — позволить красивому мужчине за мной ухаживать.

Но я хочу только одного — чтобы эта ночь поскорее закончилась.

Какое-то время мы идём молча, и я благодарна за эту тишину. Она кажется передышкой после бесконечного ужина. Но потом Алессандро снова заговаривает.

— Джулия, я хочу, чтобы ты знала: я не пытаюсь тебя торопить. Я понимаю, что всё это очень официально и, возможно, неловко. Но я бы хотел узнать тебя получше, если ты не против. Как человека, а не только как потенциальную союзницу. Деловые интересы твоего отца очень заманчивы, но ты ещё более привлекательна. Именно ты меня больше всего интересуешь.

Похоже, он не шутит. Я вижу это по его глазам, слышу в его голосе. Он искренне старается быть добрым, чтобы мне было легче.

Но я ничего не чувствую.

— Это очень мило с твоей стороны, — говорю я, потому что так оно и есть. Потому что он заслуживает похвалы за то, что пытается вести себя порядочно в мире, где это не требуется, если уж на то пошло.

— Я знаю, что я не единственный, кого рассматривает твой отец, — продолжает он. — И я знаю, что у тебя, вероятно, есть свои предпочтения. Но я надеюсь, что ты дашь мне шанс. Думаю, нам было бы хорошо вместе.

Он останавливается и поворачивается ко мне, и в его взгляде столько искренности, что я чувствую себя виноватой из-за того, что не могу ответить ему взаимностью.

— Я не такой, как Марко или Энцо, — говорит он. — Я вижу в тебе не просто деловую сделку или приз, который нужно выиграть. Я вижу в тебе человека, Джулия. Красивую, умную женщину, которая заслуживает уважительного и доброго отношения.

Именно это я и хотела услышать. Это всё, на что может надеяться женщина в моём положении: муж, который будет хорошо к ней относиться, который видит в ней нечто большее, чем просто средство для достижения цели. Но этого недостаточно. Потому что уважение и доброта — это прекрасно, но это не любовь. Это не страсть. Это не отчаянная, всепоглощающая потребность, которую я чувствую, когда смотрю на Луку.

— Я ценю это, Алессандро. Честное слово. — Я стараюсь, чтобы в моём голосе звучала теплота, чтобы дать ему что-то, даже если это не то, чего он хочет. — Ты был очень добр сегодня.

— Я бы хотел увидеться с тобой снова. Если не считать этих официальных ужинов, конечно, если ты не против. Может, на той выставке, о которой я говорил? Или мы могли бы просто выпить кофе и поговорить. Как тебе будет удобно.

Он спрашивает разрешения. Спрашивает, интересно ли мне. И самое правильное, что я могу сделать, — сказать ему правду: что мне неинтересно, и мне никогда не будет интересно, и он зря тратит время.

Но я не могу этого сделать. Потому что, если я избавлюсь от Алессандро, мне останутся только Марко, Энцо или кто-то ещё, а это не вариант.

Поэтому я улыбаюсь и говорю:

— Я бы с удовольствием.

Ложь горьким привкусом оседает у меня на языке, но он, кажется, ничего не замечает. Он с облегчением улыбается в ответ, и мы продолжаем прогулку. Он рассказывает о своей семье, работе, планах на будущее, задаёт мне вопросы о семейном бизнесе, на которые я отвечаю, как могу... то есть почти ничего не отвечаю. Он умён и красноречив, и при других обстоятельствах я бы с удовольствием с ним побеседовала.

Но всё, о чём я могу думать... Лука и пропасть между нами, которую я никак не могу преодолеть, как бы ни старалась.

Когда мы, наконец, возвращаемся в дом, остальные гости уже собираются уходить. Я прощаюсь, принимая поцелуй Марко на своей руке и уклоняясь от попытки Энцо поцеловать меня в щёку. Алессандро уходит последним и нежно берёт меня за руку.

— Спасибо тебе за прекрасный вечер, Джулия. Надеюсь, мы скоро сможем повторить это.

— Я бы с удовольствием.

Ещё одна ложь, вероятно, у меня это хорошо получается.

Когда они уходят, отец зовёт меня в свой кабинет. Ромео тоже там, но Луки нигде не видно, и его отсутствие ранит.

— Ты хорошо справилась сегодня, малышка, — говорит отец с одобрением в голосе. — Кажется, Алессандро тобой увлечён. Думаю, из вас выйдет отличная пара. Марко и Энцо тоже могут стать отличной парой. Марко уже устроился и сколотил немалое состояние, а Энцо вот-вот станет наследником с хорошими связями. Я бы хотел, чтобы ты проводила и с ними больше времени. Конечно, мы устроим ещё несколько ужинов и тому подобных мероприятий.

Я заставляю себя улыбнуться и кивнуть.

— Спасибо, пап. Конечно.

— Я доволен тем, как ты держалась сегодня, — продолжает отец. — Ты была мила, очаровательна, именно такой и должна быть дочь Сиресы. Я горжусь тобой.

Эти слова должны были меня обрадовать. Они должны были наполнить меня теплом и удовлетворением. Но вместо этого я чувствую лишь пустоту.

— Спасибо, пап, — говорю я, потому что так и должно быть.

— Ты свободна. Отдохни. Впереди нас ждёт напряженная неделя.

Я выхожу из кабинета и поднимаюсь по лестнице, ноги словно налились свинцом. Когда я закрываю за собой дверь, моя комната кажется клеткой, и я прислоняюсь к ней, пытаясь отдышаться.

Это моя жизнь. Это моё будущее. Я собираюсь выйти замуж за одного из этих мужчин и собираюсь провести остаток своей жизни, притворяясь счастливой по этому поводу. Я позволю ему прикасаться ко мне, позволю ему лечь в мою постель, позволю использовать моё тело, чтобы родить на свет наследников для его семьи.

И я никогда не узнаю, каково это — быть с тем, кого я действительно хочу.

ЛУКА

РАНЕЕ В ЭТОТ ЖЕ ДЕНЬ:

Особняк Сирес часто кажется мне более уютным, чем моя собственная квартира.

Я бывал здесь тысячу раз, а может, и больше. Я знаю, какие половицы скрипят, какие двери заедают. Я знаю, как ведёт себя дом, когда что-то идёт не так, — это напряжение, которое повисает в воздухе и предшествует насилию.

Сегодняшнее напряжение другое — оно не такое явное, но почему-то более опасное.

Я уже несколько часов слоняюсь без дела в ожидании Ромео. Сейчас я скучаю, прислонившись к дверному проёму в столовую, и наблюдаю, как персонал накрывает на стол с точностью, которая объясняется страхом разочаровать Данте Сиресу. Хрустальные бокалы отражают свет люстры. Серебро сверкает на фоне белых льняных скатертей. Всё идеально отполировано до блеска, как и должно быть.

Как и дочь, которую они сегодня выставляют напоказ.

Я не должен о ней думать. Весь последний год, с тех пор как она вернулась из школы-интерната, я не думал о ней, и у меня это чертовски хорошо получалось. По крайней мере, я научился притворяться.

Проблема в том, что Джулия Сирес уже не та, какой я её помню.

Она уже не тот неуклюжий подросток, который летом ходил за нами с Ромео по пятам, задавал слишком много вопросов и мешал нам. Она уже не та девочка с ободранными коленками, растрёпанными волосами и книгой в руках.

Я помню последнее лето перед тем, как она уехала в школу-интернат. Ей было шестнадцать, все эти нескладные конечности и слишком большие глаза, она ходила за нами по пятам, как щенок. Я трепал её по волосам, а она со смехом отмахивалась. Она спрашивала меня о работе с Ромео, а я отшучивался, потому что она была слишком мала, чтобы знать правду о том, чем мы занимались. Слишком невинна.

Она смотрела на меня так, будто я был грёбаной луной, и я старался, очень старался, держаться на расстоянии. Быть старшим братом, не более того.

А теперь ей девятнадцать. Она женщина. И она так чертовски красива, что у меня ком в горле от одного её присутствия в доме. А мне придётся провести с ней весь вечер на званом ужине. Мне нужно немного прийти в себя, прежде чем я смогу на неё посмотреть.

Я выхожу на улицу, стараясь не думать о ней. Когда я возвращаюсь в дом, как раз перед началом вечеринки, я слышу, как она с Ромео разговаривают в гостиной.

Чёрт. Я должен был найти Ромео до всего этого, но она с ним. Я надеялся, что мне ещё не придётся с ней встречаться. На самом деле какая-то часть меня вообще не хочет видеть её сегодня вечером, такую красивую, взрослую, за которой ухаживают другие мужчины.

Я вхожу в гостиную и на мгновение забываю, как дышать.

На ней изумрудно-зелёное платье, которое струится по изгибам её тела, как вода. Вырез и декольте, вероятно, должны были быть стильными, но при этом скромными, но от одного её вида мой член дёргается и набухает, а брюки становятся невыносимо тесными. Я стискиваю зубы, пытаясь избавиться от полуэрекции, пока никто не заметил и пока не стало хуже, но это чертовски сложно.

Мне как-то удавалось ни разу не думать о Джулии Сирес, когда я дрочил. Я заставлял себя не представлять её, не думать о ней, когда мой член в руке, и уж точно не думать о ней, когда я кончаю. Но в этот момент, глядя на неё, я чувствую себя так, будто меня ударила грёбаная молния, и понимаю, что сегодня у меня ничего не выйдет.

Я думаю о том, чтобы сорвать с неё это платье и...

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я стискиваю зубы. Я на взводе и стою в полумраке, отчаянно желая войти и выйти, пока никто не заметил.

Это сестра Ромео. Младшая сестра Ромео. Того самого Ромео, который однажды сломал мужчине пальцы за то, что тот посмотрел на неё не так, как надо. Того самого Ромео, который готов разорвать любого, кто перейдёт ему дорогу, и не знает жалости ни к кому, кроме двух женщин в своей жизни... своей сестры и жены. Я знаю, что он уважает меня и считает своим другом, но я также знаю, что он чёртов социопат.

И Джулия не просто переход границы. С ней так далеко можно зайти, что с тем же успехом можно оказаться на другой грёбаной планете.

Я знаю, в чём её долг. Я тоже часть этого мира, и принадлежу ему всю свою жизнь. Я знаю, как всё устроено. Я знаю, что дочери — это валюта, браки — это сделки, а любовь — роскошь, которую такие, как она, не могут себе позволить. Ромео повезло, потому что он был наследником. У неё, увы, такой привилегии не будет.

Я знаю, где проходят границы.

Но потом она оборачивается и смотрит на меня, и у меня всё внутри сжимается от боли.

— Только что подъехала первая машина, — говорю я Ромео. Затем смотрю на неё и стараюсь, чтобы мой тон был максимально профессиональным и холодным. — Джулия.

— Лука. — В её голосе слышится лёгкая дрожь, и я это ненавижу. Я ненавижу, что с ней такое происходит. Видит бог, она бы никогда не выбрала меня, но я бы хотел, чтобы она могла выбрать кого-нибудь другого, и чтобы её не продали с аукциона тому, кто больше заплатит, только для того, чтобы её отец выглядел лучше.

— Я должна пойти поприветствовать наших гостей, — быстро говорит она, её каблучки стучат по дереву, когда она спешит мимо меня. Я улавливаю аромат её цветочных духов, когда она проходит мимо, и по моей спине снова пробегает жгучее желание, а мой член становится таким твёрдым, что причиняет боль.

Я медленно выдыхаю, пытаясь взять себя в руки. Мне нужно привести мысли в порядок. Мне нужно вспомнить, кто я, кто она и почему это может быть не более чем мимолётным влечением, которое рано или поздно пройдёт.

Я убивал людей, не испытывая и доли того, что чувствую, когда смотрю на неё, и это чертовски пугает меня.

Это единственное, что меня пугает.

Ужин оказался именно таким, как я и ожидал: тщательно срежиссированное представление, призванное продемонстрировать Джулию потенциальным женихам и создать иллюзию, что у неё есть право голоса в этом вопросе.

Но это не так. Мы все это знаем.

Даже мужчины, сидящие за столом и наблюдающие за ней с разной степенью заинтересованности и высокомерия, знают это.

Я сижу рядом с Ромео, через два места от Данте Сиресы, на почётном месте. Это напоминает мне о том, как много привилегий я получил в этой организации благодаря близости к Ромео и как легко они могут исчезнуть, если я облажаюсь, скажем… дав понять, что положил глаз на наследницу Сирес.

Марко Ферри первым по-настоящему вовлекает её в разговор. Он на двадцать лет старше Джулии, а то и больше. Он некрасив — у него слишком жёсткое лицо, слишком расчётливый взгляд, а залысины делают его ещё старше, чем он есть на самом деле. Но его состояние соперничает с состоянием Данте, а положение в организации делает его ценным союзником.

— Скажи мне, Джулия, — говорит Марко, аккуратно разрезая стейк, — что ты изучала в школе? Твой отец упоминал, что ты училась в одной из лучших школ, которые только можно купить за деньги.

— Конечно, у меня было всестороннее образование, но я старалась посещать как можно больше уроков литературы. — Её голос ровный, вежливый. Идеальная дочь.

Улыбка Марко не отражается в его глазах.

— Это радует. Так много молодых женщин сегодня не ценят прекрасные вещи. Они слишком заняты своими телефонами и социальными сетями, чтобы понимать настоящую красоту.

Он разговаривает с ней, как с ребёнком. Как будто её можно слепить так, как он хочет. Я вижу, как Джулия слегка сжимает вилку — единственный признак того, что его снисходительность её задевает.

— Думаю, каждое поколение находит красоту в чём-то своём, — осторожно говорит она. — Искусство развивается, как и всё остальное.

— Возможно. — Марко делает глоток вина, глядя на неё поверх бокала. — Но традиционные ценности тоже имеют право на существование. Чтобы понять своё место в мире. Твой отец отлично справился с воспитанием, научив тебя понимать долг и семейные обязательства.

От этих слов у меня сжимается челюсть. Он даже не притворяется, что не видит в ней человека. Для него она просто хорошо обученный актив, дочь, которая знает своё место.

— Сейчас у меня есть активы в трёх штатах, — продолжает Марко, переходя к рассказу о себе. — В основном это недвижимость, но я также занимаюсь грузоперевозками. Прибыль отличная, а с нужными связями, которые, конечно же, есть у твоей семьи, потенциал для роста весьма значительный.

Он продолжает в том же духе ещё несколько минут, перечисляя свою недвижимость, инвестиции и связи. Джулия кивает, изображая заинтересованность, но я вижу пустоту в её глазах. Ей это неинтересно, она не впечатлена. Она просто терпит.

Марко слегка наклоняется вперёд.

— Думаю, мы с тобой могли бы жить очень комфортно, Джулия. У меня есть дом в городе, ещё один в Хэмптоне, и я подумываю о покупке виллы в Тоскане. Ты ни в чём не будешь нуждаться.

Кроме мужа, который видит в ней не только трофей. Кроме страсти. Кроме возможности самой распоряжаться своей жизнью.

— Это очень щедро с твоей стороны, — говорит Джулия, но в её словах нет искренности.

Мои руки сжимаются в кулаки. Во мне живёт жестокость, та часть меня, которую Ромео превратил в оружие, и она беспокойно ворочается.

Энцо Галлари совсем другой. Он моложе, ему лет тридцать, и он красив той красотой, которая, вероятно, нравится большинству женщин. Он не сводит глаз с Джулии с тех пор, как пришёл, и следит за каждым её движением с такой жадностью, что у меня мурашки по коже.

— Итак, Джулия, — говорит Энцо, наклоняясь ближе, чем это необходимо, и понижая голос до более интимного тона. — Четыре года вдали от дома, приезжала только на лето и праздники. Должно быть, это был непростой опыт. Вся эта свобода, вдали от семейных обязательств.

Слово «свобода» повисает в воздухе, словно вызов. Как будто он точно знает, в какой клетке она жила, и проверяет, признает ли она это.

— Это было познавательно, — осторожно отвечает Джулия.

— Я в этом не сомневаюсь. — Энцо улыбается ещё шире, и мне хочется врезать ему по морде. — Красивая молодая женщина наедине с другими красивыми молодыми мужчинами. Полагаю, у тебя было немало... опыта.

Подтекст очевиден, и я вижу, как Джулия напрягается. Данте слегка прищуривается, но не вмешивается. Это проверка — посмотреть, как она держится, как реагирует на давление.

— Большую часть времени я посвятила учёбе, — холодно отвечает Джулия. — Программа была довольно насыщенной.

— Конечно, конечно. — Энцо кладёт руку ей на плечо, его пальцы скользят вниз, к запястью, — жест слишком знакомый. — Но ты ведь развлекалась? Ходила на вечеринки, знакомилась с интересными людьми?

Его большой палец выводит маленькие круги на её коже, и я вижу дискомфорт в её глазах, хотя она продолжает вежливо улыбаться. Она слегка отодвигается, пытаясь незаметно создать дистанцию, но Энцо не понимает намёка.

— Немного, — говорит она. — Но я серьёзно относилась к учёбе.

— Дисциплинированная женщина. Мне это нравится. — Голос Энцо становится тише, более интимным. — Я думаю, нам с тобой было бы очень хорошо вместе, Джулия. Ты красивая, умная, воспитанная — всё, что мужчина может желать в жене.

Его рука всё ещё лежит на её руке — собственническая и бесцеремонная. Как будто он уже решил, что она принадлежит ему, и это просто формальность.

В груди у меня всё сильнее разгорается ярость. Я хочу пересечь комнату и переломать ему все кости. Я хочу дать ему понять, что он не имеет права так к ней прикасаться, не имеет права смотреть на неё так, будто она уже его собственность. Но я не могу пошевелиться. Я могу только сидеть здесь и смотреть, сжимая кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев, потому что я не имею права ничего из этого говорить. Я не имею права на неё.

Ромео слегка подаётся вперёд, и, взглянув на него, я вижу, что он стиснул зубы. Энцо ему тоже не нравится. Хорошо. По крайней мере, я не единственный, кто хочет его убить.

Но тут в разговор вступает Алессандро Ферруччи, и ситуация становится ещё хуже.

— Я не согласен с оценкой Марко, — говорит Алессандро мягким, но твёрдым голосом. Он вёл себя тише остальных, больше наблюдал и слушал, чем говорил. — Не думаю, что Джулии нужно читать нотации о традиционных ценностях. Она явно понимает, что такое долг и семья, и заслуживает уважения.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на неё, и в его взгляде есть что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается. Это не грубая самоуверенность Энцо и не холодный расчёт Марко. Это что-то похуже.

Он смотрит на неё так, будто она ему небезразлична. Будто она ему не только как деловой партнёр и не только потому, что может для него сделать.

Я этому совершенно не верю.

В нём есть что-то слишком идеальное. Слишком очевидное для женщины, оказавшейся в такой ситуации. Как будто он создан для того, чтобы оттенять других мужчин, которые не стесняются в выражениях и хотят от неё только денег и тела.

Я вижу, как смягчается её лицо, как спадает напряжение в плечах. Она отвечает ему, ведёт себя иначе, чем с двумя другими.

И это меня убивает. Алессандро в этом хорош. Он даёт ей почувствовать, что её видят, слышат, ценят. Он всё делает правильно. А потом он протягивает руку и касается её руки — всего лишь лёгкое, нежное прикосновение, которое, вероятно, выглядит успокаивающе для всех остальных.

Для меня это похоже на клеймо.

В моей груди взрывается что-то тёмное и жестокое, горячее, злобное и совершенно иррациональное. Я сжимаю руки в кулаки, и мне приходится физически заставлять себя стоять на месте, чтобы не пересечь комнату и не переломать Алессандро все кости.

Сила моей реакции шокирует меня. Я убивал людей — больше, чем могу сосчитать, больше, чем, наверное, смог бы пережить. Я делал это эффективно и профессионально, без колебаний и угрызений совести. Насилие — это инструмент, который я использую, когда это необходимо, и не более того.

Но сейчас всё иначе. Это что-то первобытное, собственническое и настолько выходящее за рамки профессиональных отношений, что я сам себя не узнаю.

— Я бы с удовольствием сводил тебя на открытие галереи на следующей неделе, — говорит Алессандро, не убирая руки с её локтя. — В Метрополитен-музее открылась новая выставка, которая, думаю, тебе понравится. Мы могли бы провести там целый вечер: поужинать, сходить в галерею, а потом прогуляться по Центральному парку.

Он приглашает её на свидание. При всех. Публично заявляет о своих правах. И Джулия улыбается. На самом деле улыбается, даже если это не отражается в её глазах.

— Звучит заманчиво, — говорит она.

Данте одобрительно кивает, сидя во главе стола. Выражение лица Ромео остаётся нарочито нейтральным. И довольная улыбка Алессандро становится шире. Он думает, что победил, и что она уже принадлежит ему.

Края моего зрения начинают расплываться, по бокам проступает красный цвет. Я чувствую, как теряю контроль, чувствую, как живущая во мне жестокость вырывается на поверхность, словно зверь, которого слишком долго держали в клетке.

Алессандро наклоняется ближе и говорит что-то, отчего Джулия смеётся вежливым, заученным смехом. Но он, кажется, этого не замечает. Его рука перемещается с её руки на плечо — жест, который, вероятно, должен был её успокоить, но выглядит чертовски собственнически.

— Я должен сказать, — продолжает Алессандро тёплым голосом, — что меня очень интересуют деловые операции твоей семьи. Твой отец построил здесь нечто выдающееся. То, как ему удалось сохранить контроль и при этом осваивать новые территории, впечатляет.

Он спрашивает о семейном бизнесе. Пытается показать, что он заинтересован не только в Джулии, но и в том, чтобы стать частью организации. Умный. Стратегический. Что заставляет меня ненавидеть его ещё больше.

— Я не очень хорошо разбираюсь в деловой стороне вопроса, — осторожно говорит Джулия. — Отец предпочитает, чтобы я занималась другими делами.

— Конечно, конечно, — снисходительно улыбается Алессандро. — Но я уверен, что ты понимаешь больше, чем думаешь. Когда растёшь в этом мире, многое впитываешь. Ты понимаешь, насколько важны верность, семья, поддержание видимости.

Он хорош. Он чертовски хорош в этом.

Он даёт ей почувствовать, что её ценят, и в то же время показывает Данте, что понимает, как всё устроено, и что он станет хорошим дополнением к семье. И Джулия отвечает ему взаимностью. Я вижу это по тому, как она слегка наклоняется к нему, по тому, как её улыбка становится чуть более искренней. Он пробивает её броню, заставляет её испытывать что-то помимо смирения. Она хочет чего-то настоящего, чего-то, что сделает ситуацию не такой ужасной, и он даёт ей это... или, по крайней мере, делает вид, что даёт.

Мне хочется пробить кулаком стену. Я хочу оттащить его от неё и дать понять, что он не имеет права прикасаться к ней, не имеет права так на неё смотреть, не имеет права вести себя так, будто она уже его. Но я не могу. Потому что она не моя. Она не моя и никогда не будет моей, и сидеть здесь и смотреть, как она улыбается мужчине, который видит в ней приз, который нужно завоевать, это особая пытка, о существовании которой я даже не подозревал.

Марко пытается привлечь её внимание, рассказывая о своей недвижимости и богатстве, но видно, что он проиграл. Энцо отпускает ещё несколько неуместных комментариев, от которых Джулия напрягается, но даже он, кажется, понимает, что преимущество на стороне Алессандро. А я умираю от тоски. Медленно, мучительно я наблюдаю за тем, как женщина, которую я не могу иметь, улыбается мужчине, который, вероятно, станет её мужем.

— Лука.

Голос Ромео пробивается сквозь пелену насилия в моей голове. В его взгляде есть что-то пронзительное, и это говорит о том, что я не так хорошо скрываю свою реакцию, как мне казалось.

Мне нужно убираться отсюда. Сейчас. Пока я не сделал чего-то, о чём мы оба пожалеем.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — говорю я низким хриплым голосом.

Ромео какое-то время смотрит на меня, слегка прищурившись. Он знает меня много лет. Он понимает меня лучше, чем кто-либо другой. И сейчас он видит что-то, что его беспокоит.

— Иди, — наконец говорит он, но в его голосе слышится предупреждение.

Я не жду, пока он передумает. Я разворачиваюсь и выхожу из столовой.

Прохладный ночной воздух обдувает моё лицо, но это не помогает. Ничто не помогает.

Мне нужно, чёрт возьми, домой.

Я иду к своей машине, прекрасно осознавая, что навлёк на себя гнев Данте Сиресы, но надеясь, что Ромео меня прикроет. Было бы гораздо хуже, если бы я напал на одного из его гостей за ужином.

Моя квартира находится на верхнем этаже здания в центре Манхэттена. Она обставлена скудно, по вкусу декоратора, которому я заплатил кучу денег. Я сразу иду к барной тележке, наливаю себе виски и встаю у окна, глядя на городские огни внизу.

Всё, что я вижу, это её лицо: осторожную улыбку и смирение в глазах. Она держалась так, словно пыталась исчезнуть, хотя и была в центре внимания. И я всё время вижу, как Алессандро кладёт руку ей на плечо, как Энцо прикасается к ней. В их взглядах читается собственническая уверенность, они смотрят на неё так, будто она уже принадлежит им.

В моей руке хрустит стекло. Я опускаю взгляд и вижу кровь там, где осколок вонзился в ладонь, но почти не чувствую боли.

Это должно пройти. Это влечение, эта одержимость, что бы это ни было, — всё это должно исчезнуть. Мне просто нужно время, чтобы привыкнуть к её возвращению. Мне нужно вспомнить, кто я, кто она и почему это может быть не более чем фантазией. Фантазией, которой я не должен потакать, как бы мне этого ни хотелось.

Я наливаю ещё, потом ещё. Виски обжигает горло, но это не помогает. Ничто не помогает. Она выйдет замуж за одного из этих мужчин. Скорее всего, за Алессандро, судя по тому, как Данте наблюдал за ними сегодня вечером. Она выйдет за него замуж, родит ему детей и проживёт жизнь, которую ей навязали, когда она была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение. И я буду смотреть, как это происходит, потому что такова цена преданности. Такова цена того, чтобы быть правой рукой Ромео.

Я залпом выпиваю виски и наливаю ещё.

Квартира вдруг кажется слишком тесной, стены давят. Я прохаживаюсь от окна к окну и обратно, в моей голове роятся мысли, которые не должны были приходить мне в голову. Мысли о том, каково было бы прикоснуться к ней, поцеловать её, услышать, как она произносит моё имя в темноте. Мысли о том, чтобы увести её от всего этого, дать ей выбор, которого у неё никогда не было.

Мысли, которые убьют меня, если я когда-нибудь последую им.

Потому что Ромео убил бы меня. Данте убил бы меня. Вся организация сочла бы это предательством, и они были бы правы. Я силовик, оружие, человек, который должен защищать семью. А не тот, кто влюбляется в дочь. Не тот, кто хочет сделать её своей.

Я смотрю на свою руку, на кровь, которая всё ещё сочится из пореза. Боль где-то далеко, она не имеет значения. С физической болью я справлюсь. Именно это другое чувство — мучительное, непреодолимое желание — и разрушает меня.

К тому времени, как бутылка опустела наполовину, я почти убедил себя, что справлюсь, что смогу похоронить эти чувства так глубоко, что они в конце концов задохнутся и умрут, и я смогу смотреть, как она выходит замуж за одного из этих мужчин, и улыбаться, делая вид, что моё сердце не разрывается на части.

Но потом я закрываю глаза и вижу, как она стоит в дверях столовой, красивая и печальная, и такая недосягаемая, что с таким же успехом может быть призраком. Я вижу, как передо мной расстилается будущее — годы наблюдения за ней с другим мужчиной, годы сохранения дистанции, годы желания того, чего у меня никогда не будет.

Я в полной заднице. И хуже всего то, что я ни черта не могу с этим поделать.

Бутылка виски уже опустела. Я ставлю его на прилавок и смотрю на своё отражение в окне: на человека, которого едва узнаю, поглощённого чем-то, что я не могу контролировать.

И понятия не имею, как мне это пережить.

ДЖУЛИЯ

Я была влюблена в Луку Моретти с шестнадцати лет. Весь последний месяц лета я наблюдала за ним, подмечая каждую деталь, пока не пришло время возвращаться в школу. То, как он пил чёрный кофе, шрам на левой руке, о котором он никогда не рассказывал. Я запоминала его, как книгу, которую больше никогда не прочту, сохраняя в памяти каждую деталь на весь семестр.

А потом я уехала и убедила себя, что это просто влюблённость. Влюблённость, которая должна была угаснуть со временем и расстоянием.

Но она не угасла.

Наоборот, стало только хуже. Я пыталась его забыть, но по ночам в своей комнате в общежитии представляла, каково было бы, если бы он прикоснулся ко мне. Если бы он меня поцеловал.

Если бы он стал моим первым.

Я знала, что это невозможно. Я знала, что даже если бы он что-то ко мне испытывал, чего, скорее всего, не было, Ромео никогда бы этого не позволил. Мой отец никогда бы этого не позволил. В нашей семье есть правила, границы, линии, которые нельзя пересекать. Лука — правая рука Ромео, его самый верный друг. А я всегда была дочерью, которую готовили к выгодному браку.

Но в моих фантазиях всё это не имело значения. В моих фантазиях у нас могло бы что-то получиться, может, не навсегда, но что-то. Страстный роман до того, как меня выдадут замуж. Был бы человек, которого выбрала я, потому что хотела его, а не потому, что у него были нужные связи или фамилия.

В последний год в школе-пансионе я больше думала о Луке, чем об учёбе. Я гадала, будет ли он всё ещё свободен, когда я вернусь домой. Думала, вспоминает ли он обо мне. Год назад я вернулась домой с головой, полной фантазий, которые, как я понимала, были опасны, но не могла от них избавиться.

А потом я снова увидела его, и всё пошло наперекосяк.

На следующее утро после званого ужина я проснулась в отчаянном желании поговорить с ним. Лука, которого я видела вчера вечером, тот, кто едва взглянул на меня и ушёл посреди ужина, как будто не мог больше находиться в одном помещении со мной, совсем не тот Лука, которого я помню. Что-то изменилось, и мне нужно понять, что именно. Может быть, если я просто поговорю с ним, напомню ему, какими мы были друг для друга до всего этого... что-то изменится. Конечно, это не то, чего я хочу, но мне уже не будет так странно.

Я нахожу его в одной из террас, он стоит у окна, засунув руки в карманы. На нём тёмный костюм, и когда он оборачивается на звук открывающейся двери, его лицо остаётся невозмутимым. Профессиональным и отстранённым. Как будто я ему чужая.

— Мне нужно узнать твоё мнение кое о чём, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо... как ни в чём не бывало. Как будто моё сердце не колотится у меня в груди.

Его выражение лица не меняется.

— О чём?

Я показываю чехол с одеждой, который держу в руках.

— Сегодня ещё один званый ужин. Отец хочет, чтобы я произвела хорошее впечатление, а я не могу выбрать между двумя платьями.

Это неубедительное оправдание, и мы оба это понимаем. Но я в отчаянии, а в отчаянии люди совершают глупости.

— Я уверен, что бы ты ни выбрала, всё будет хорошо, — говорит Лука ровным голосом.

— Но я все равно хотела бы узнать твоё мнение. — Я подхожу ближе и расстёгиваю чехол, под которым оказывается тёмно-бордовое платье. — Это более консервативное. Элегантное. Такое, наверное, понравилось бы Марко.

Челюсть Луки почти незаметно сжимается.

— Тогда надень его.

— Или... — Я достаю второе платье — тёмно-синее, с более глубоким вырезом. — Это. Оно немного смелее, но, думаю, оно больше подходит мне.

Я внимательно вглядываюсь в его лицо, пытаясь найти хоть какие-то признаки того человека, которого я помню. Того, кто дразнил меня, кто высказывал мне своё честное мнение, даже когда я не хотела его слышать. Но этот Лука просто смотрит на платья с отстранённым выражением лица, как будто не может понять, почему я спрашиваю его о чём-то подобном.

— Надевай то, что тебе больше нравится, — говорит он наконец. — Это не имеет значения.

Эти слова ранят сильнее, чем следовало бы. Это не имеет значения. Я не имею значения. Ему всё равно, что на мне надето и для кого я это надеваю.

Даже если это другой мужчина.

— Верно, — говорю я тише, чем хотела. — Конечно.

Я собираюсь уйти, но что-то заставляет меня обернуться. Какая-то упрямая часть меня отказывается принимать эту дистанцию между нами.

— Лука, — тихо говорю я. — Я сделала что-то не так?

Его глаза, наконец, встречаются с моими, и всего на секунду я замечаю, как в их глубине вспыхивает что-то, похожее на боль. Но потом это исчезает, сменяясь осторожной пустотой.

— Нет, — говорит он. — Ты не сделала ничего плохого.

— Тогда почему ты не смотришь на меня?

Вопрос повис в воздухе между нами, слишком откровенный, слишком уязвимый. Я должна взять свои слова обратно. Я должна отшутиться и уйти, пока не опозорилась ещё больше.

Но я не могу. Мне нужно знать.

— Я смотрю на тебя прямо сейчас. — Голос Луки звучит так сдержанно, что у меня сжимается сердце.

— Нет, не смотришь. Ты смотришь на меня, но по-настоящему не смотрел с тех пор, как я вернулась домой.

Что-то меняется в его выражении лица, в его невозмутимости появляется трещина. Его руки сжимаются в кулаки, и я вижу, как напрягается его горло, когда он сглатывает.

— Джулия...

— Забудь, — перебиваю я, внезапно не в силах вынести то оправдание, которое он собирается мне дать. — Не надо было спрашивать.

Я ухожу, прежде чем он успевает ответить, прежде чем из моих глаз польются слёзы, и я ещё больше унижу себя.

Ужин с Марко и моей семьёй проходит именно так ужасно, как я и ожидала. Луки сегодня нет. Здесь только я, мой отец, Ромео, Саванна и Марко. Саванна выглядит совершенно безучастной, но молчит. Я уверена, что Ромео сказал ей, что всё так и есть, и не стоит злить моего отца, выдавая свои мысли по этому поводу. Они всё ещё на тонком льду, и я не могу упрекать их за осторожность, даже если из-за этого отец ещё сильнее давит на меня.

Марко два часа рассказывал о своей недвижимости, инвестициях и планах по расширению. Он задаёт мне дежурные вопросы об образовании и интересах, но на самом деле не слушает ответы. Он уже решил, кто я и чем я для него буду — трофеем. Благовоспитанной женой, которая будет хорошо смотреться рядом с ним и родит ему законных наследников.

Я улыбаюсь, киваю и говорю всё, что нужно, но всё это время думаю о лице Луки, когда я спросила его, почему он не смотрит на меня. О том, как напряглась его челюсть. То, как его руки сжались в кулаки.

Но, может быть, я просто вижу то, что хочу видеть. Может быть, ему действительно всё равно, а я просто жалкая, раз надеюсь на обратное.

На следующий день я снова пытаюсь это сделать, хотя и понимаю, что это глупо. Мне следовало бы думать о том, кого я попытаюсь убедить отца выбрать из множества претендентов и кто сделает меня наименее несчастной, а не о том, как проникнуть в ту маленькую трещинку, которую я заметила в поведении Луки, и выяснить, что здесь происходит. Но я не могу себя остановить, это какое-то наваждение, которое я не могу контролировать.

Я брожу по дому, пока не нахожу его. Сегодня я надела красивое шёлковое платье и духи с ароматом лимонного бергамота привезённые из Парижа, которые, надеюсь, ему понравятся. Может быть, он даже спросит меня о них. Когда я наконец вижу, как он идёт ко мне по коридору, моё сердце слегка замирает.

— Лука. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, когда он подходит ко мне, и мы идём рядом. — Можно тебя кое о чём спросить?

Он почти незаметно напрягается.

— О чём?

— Ромео упомянул, что ты занимаешься приобретением новых территорий. Мне стало любопытно, как у тебя идут дела. Ты помогаешь с коммерческой стороной или просто создаёшь угрозу, пока Ромео и мой отец занимаются этим?

Это не совсем ложь. Мне действительно интересно, как идут дела, хотя отец ясно дал понять, что это не моё дело. Но по большей части я просто хочу найти повод поговорить с ним. Чтобы быть рядом с ним.

— Это не совсем уместный разговор, — говорит Лука, не сводя глаз с какой-то точки впереди нас.

— Я спрашиваю, потому что мне интересно.

— Твой отец не хотел бы, чтобы я обсуждал с тобой дела.

— Моего отца здесь нет.

Наконец он поднимает на меня глаза. В тусклом свете коридора его глаза кажутся тёмными, и я вижу, как на мгновение напрягается его челюсть, а взгляд на секунду встречается с моим.

Но потом он отворачивается, и момент упущен.

— У меня дела, — говорит он и, не сказав больше ни слова, проходит мимо меня.

Я стою в пустом коридоре, чувствуя себя так, будто меня ударили по лицу. Это не тот Лука, которого я помню. Тот Лука, которого я помню, ответил бы на мои вопросы, обращался бы со мной так, словно у меня есть мозги, а не просто красивое личико. Он бы поговорил со мной. Этот Лука обращается со мной так, словно я сделана из стекла. Как будто, если он подойдёт слишком близко, я разобьюсь вдребезги.

Или, может быть, он разобьётся вдребезги. Я не понимаю, что изменилось. Я не понимаю, почему он воздвиг между нами эти стены, почему ему невыносимо находиться со мной в одной комнате. Неужели он ненавидит меня за то, что я по какой-то причине подчиняюсь воле отца? Неужели он считает меня хуже, потому что я не такая смелая, как Ромео, и не могу настоять на своём?

На следующий день я нахожу Луку в библиотеке. Он сидит в одном из кожаных кресел и что-то читает на планшете. Поздний послеполуденный свет льётся из окон, освещая его тёмные волосы, и какое-то время я просто стою и смотрю на него, запоминая его таким, каким он был прошлым летом.

— Мне нужен твой совет, — говорю я, и он поднимает на меня взгляд с тем самым нарочито нейтральным выражением, которое становится до боли знакомым.

— По поводу чего?

— Энцо. — Я подхожу ближе и сажусь на подлокотник кресла напротив него. — Мне с ним неуютно. То, как он на меня смотрит, что он говорит. Но мой отец, похоже, считает, что он вполне подходящий вариант, и я не знаю, как... с этим справиться.

Это самая откровенная моя речь с тех пор, как я вернулась домой, самая уязвимая. Но, может быть, это пробьёт его броню. И на долю секунды в глазах Луки вспыхивает что-то свирепое. Что-то защитное и почти жестокое. Но потом это проходит, и на смену приходит прежняя профессиональная отстранённость.

— Скажи отцу, что ты чувствуешь, — говорит он. — Если Энцо тебя раздражает, Данте должен знать.

— А если ему всё равно? Если он считает, что я слишком чувствительная, слишком привередливая?

Лука сжимает челюсти.

— Тогда тебе придётся это терпеть. Как ты терпишь всё это.

Слова звучат резко, но за ними скрывается что-то похожее на гнев, хотя я не могу понять, на кого он направлен, на меня, на ситуацию или на него самого.

— Ты думаешь, я должна так поступить? — Тихо спрашиваю я. — Просто терпеть?

— Я думаю, ты должна делать то, чего от тебя ждут. — Его голос звучит ровно и бесстрастно. — Все мы так поступаем в этой жизни.

— Даже если это делает нас несчастными? — Я смотрю на него, пытаясь понять, найти хоть какие-то следы того человека, который смотрел на меня так, будто я что-то значу, будто моё счастье, это то, о чём стоит задуматься. Но он не смотрит мне в глаза. Он снова уткнулся в планшет, не удостоив меня ни словом.

— Хорошо, — говорю я, вставая. — Спасибо за совет.

Я ухожу, пока он не увидел, что на моих глазах вот-вот выступят слёзы. Я не хочу ставить себя в неловкое положение, спрашивая, почему он так жесток, почему обращается со мной так, будто я для него пустое место.

Ужин с Энцо ещё хуже, чем с Марко. Он сидит слишком близко, слишком часто касается моей руки и отпускает комментарии, балансирующие на грани между флиртом и чем-то более мрачным. И всё это время я думаю о словах Луки:

Терпи. Это то, что мы все делаем в этой жизни.

Неужели это всё, на что я способна? Выносливость? Выживание? Механически проживать жизнь, которую за меня решили, когда я была ещё слишком мала, чтобы иметь своё мнение?

Я смотрю через стол на отца, на его довольное лицо, пока он наблюдает, как Энцо «очаровывает» меня. Вот чего он хочет... чего он всегда хотел — дочь, которая делает то, что ей говорят, удачно выходит замуж и укрепляет положение семьи. Моё счастье не учитывается в уравнении.

И Лука... Лука ясно дал понять, что не станет моим спасением. Что бы я ни думала о том, что может произойти между нами, на что бы ни надеялась, этого не случится.

Я в этом одна.

К концу первой недели ситуация прояснилась настолько, что я уже не могу её отрицать.

Алессандро, Марко и Энцо явно лидируют. Мой отец дал это понять, сделав ряд всё более откровенных замечаний об их достоинствах. Алессандро — его любимец: добрый, уважительный, из хорошей семьи. У Марко есть деньги и связи. У Энцо есть амбиции и готовность сделать всё возможное, чтобы подняться по карьерной лестнице. Любой из них был бы приемлемым кандидатом, и ни к одному из них я не испытываю ничего, кроме смирения.

А Лука... Лука в совершенстве овладел искусством избегать меня. Он всегда занят, когда я пытаюсь с ним поговорить, всегда куда-то спешит. Когда мы оказываемся в одной комнате, он садится как можно дальше от меня. Он смотрит на меня, только когда это совершенно необходимо, и когда он это делает, его лицо такое непроницаемое, что у меня щемит в груди.

Я не понимаю, что я сделала не так. Я не понимаю, почему он так сильно изменился. Но я начинаю смиряться с тем, что никогда этого не пойму. Что бы там ни было между нами, даже если это была просто дружба, теперь этого нет.

ЛУКА

Я, чёрт возьми, схожу с ума.

Я чувствую, как меня разрывает на части. Каждый раз, когда в доме Сирес появляется очередной ухажёр, каждый раз, когда Джулия вежливо улыбается какому-нибудь ублюдку, который не заслуживает даже дышать с ней одним воздухом, в моей груди поднимается что-то дикое и собственническое, словно зверь, рвущийся из клетки.

Я не имею права так себя чувствовать. Я не претендую на неё. У нас с ней нет будущего. Но когда я увидел, как Алессандро во время вчерашнего обеда прикасается к её руке, его пальцы задерживаются на её коже, большой палец скользит по костяшкам, словно он уже запоминает её на ощупь, мне пришлось собрать всю свою волю, чтобы не переломать ему все кости в руке.

Я представлял это в мельчайших подробностях: хруст каждой фаланги, искажённое от боли лицо, приятный хруст ломающихся хрящей. Я бы начал с указательного пальца, того самого, который осмелился погладить её кожу, и постепенно перешёл бы ко всем остальным. Медленно. Чтобы он прочувствовал каждую секунду.

Так было с каждым из них: я видел, как Энцо два дня назад смешил её, как он наклонялся к ней с хищной улыбкой и шептал что-то на ухо, от чего её щёки краснели. Мне хотелось вмазать ему по морде так, чтобы от него осталась только кровь и выбитые зубы.

Я хотел почувствовать, как его нос хрустит под моими костяшками, хотел увидеть, как самодовольное выражение его лица разбивается вдребезги вместе с челюстью. Я хотел бить его ещё долго после того, как он перестал двигаться, пока мои руки не стали липкими от его крови и он уже никогда не смог бы ей улыбнуться.

Или когда я увидел, как Марко оценивает её, словно товар, который он подумывает купить, как его холодные глаза оценивают её стоимость. Я в подробностях представлял, каково это — всадить пулю ему в голову. Как погаснет свет в его глазах. Как приятно будет после этого услышать тишину. Я столько раз представляла себе это, что чувствую тяжесть пистолета в руке и точно знаю, куда направлю дуло. Прямо ему в висок. Достаточно близко, чтобы он понял, что его ждёт в последнюю секунду. Достаточно близко, чтобы увидеть страх в его глазах, прежде чем я нажму на спусковой крючок.

Жестокие фантазии о том, что я хотел бы сделать с этими мужчинами, которые претендуют на Джулию, преследуют меня почти так же часто, как и другие фантазии, которые я уже не могу контролировать, как бы ни старался.

После того первого званого ужина мне удавалось не думать о ней, когда я сжимал свой член, несмотря на то, что при виде её в том зелёном платье у меня встал. В ту ночь я даже не притронулся к себе, просто напился и уснул. Но после того, как она появилась в гостиной и попросила меня помочь ей выбрать платье... чёрт.

Мне чертовски стыдно признаться, что я не стал ждать до вечера. После того как она ушла, я нашёл одну из ванных комнат в этом огромном грёбаном особняке, запер за собой дверь, достал член и стал его дрочить, представляя, как она примеряет для меня эти платья, медленно снимает одно за другим, прежде чем надеть следующее, а я сижу в кресле со стаканом виски в одной руке и членом в другой. Я представлял, как она выходит из второй ванной в нижнем белье, подходит ко мне и опускается на колени, а я вставляю свой член ей между губ…

Дальше я не продвинулся. Я кончил так сильно, что чуть не раскрошил зубы, сдерживаясь, чтобы не застонать в голос, спустил в одну из роскошных раковин в особняке Сиресов и смотрел, как всё моё чувство вины утекает в канализацию.

С тех пор я дрочу, думая о ней, каждое грёбаное утро и вечер. Я не могу остановиться.

Я уже несколько недель ни с кем не спал. Какое-то время у меня просто не было времени. А потом, после того грёбаного званого ужина и того, как я увидел её в том зелёном платье, у меня не было ни малейшего желания пойти куда-нибудь и подцепить кого-нибудь. Это было бы легко, это всегда легко, но, боже, мне нужна не просто какая-то девушка. Мне нужна Джулия, мать её, Сирес, и я буду до изнеможения дрочить, представляя, каково это было бы.

Или я совершу убийство на глазах у семьи Сирес и схлопочу пулю в лоб за то, что прикончил одного из её ухажёров.

Мне нужно что-то, чтобы отвлечься. По вечерам помогает выпивка, но мне нужно что-то ещё. Что-то, что навсегда вычеркнет её из моей грёбаной головы, но я понятия не имею, что это может быть.

Иначе я совершу ошибку. Большую ошибку.

Я силовик. Насилие — это часть моей работы, часть того, кто я есть. Я совершал поступки, от которых большинство людей пришли бы в ужас, и я никогда не терял сон из-за этого. В этой жизни насилие — это инструмент. Я убивал людей и раньше, и снова буду убивать. Меня это никогда не беспокоило, потому что в этом не было ничего личного.

Но это личное.

Это тот вид насилия, который исходит из места, которое я годами держал взаперти, тот вид, который превращает людей в монстров. И больше всего меня беспокоит не само насилие, а то, как мало оно меня беспокоит. Насколько естественными кажутся эти мысли. Насколько правильными они кажутся.

Я должен быть в ужасе. Я должен воспринимать это как предупреждающий знак о том, что я теряю контроль, что я становлюсь именно той обузой, о которой предупреждал меня Ромео. Вместо этого я ловлю себя на том, что дорабатываю свои фантазии, делаю их более детализированными и реалистичными. И я чувствую, как с каждым днём во мне растёт это чувство, подпитываясь каждой её улыбкой, каждым вежливым смехом, каждым мгновением, когда она делает вид, что всё в порядке.

Образы в моей голове сводят меня с ума. Джулия в свадебном платье идёт к алтарю навстречу Алессандро. Джулия в постели с Энцо, его руки на её теле, он прикасается к ней так, как никогда не смогу прикоснуться я. Джулия стареет вместе с Марко, её свет медленно меркнет под гнетом брака без любви.

Я больше не могу нормально спать. Если я не пытаюсь утолить, казалось бы, бесконечную страсть, которую она во мне пробуждает, то лежу в постели, уставившись в потолок, и прокручиваю в голове сценарии, которые не могу контролировать, и варианты будущего, которые не могу предотвратить.

Когда мне все же удаётся задремать, я вижу её во сне. Иногда это хорошие сны: она в моих объятиях, её губы на моих губах, её тело прижимается ко мне. Я просыпаюсь с болью в сердце и тянусь к той, которой нет рядом. Иногда мне снится свадьба, и я стою там и смотрю, как она выходит замуж за другого. В тот момент, когда она говорит «согласна», я теряю её навсегда. Я просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем, сжатыми в кулаки руками и ощущением, что в моих венах бурлит ярость, которой некуда выплеснуться.

Я постоянно на взводе, мои нервы на пределе. Ромео это заметил. Я вижу это по тому, как он наблюдает за мной во время совещаний, словно я — оружие, которое может дать осечку. И он не ошибается.

А через два дня я срываюсь.

Я приехал в дом Сирес на совещание по поводу груза, который должен прибыть с Сицилии, — рутинное дело. Я должен быть сосредоточен, но всё, о чём я могу думать, это то, что Джулия где-то в этом доме, а Алессандро был здесь раньше. Что через несколько недель этот дом может стать и его домом тоже.

Собрание заканчивается, и я иду по коридору к выходу, когда слышу мужской голос.

— Сиськи у неё что надо. Видел, как на ней сидит это платье?

Я останавливаюсь.

— Дочь Данте? — Другой голос, помоложе. — Да, чёрт возьми. Я бы с удовольствием приласкал эти сиськи.

— Алессандро Ферруччи — везучий ублюдок. Ты же знаешь, что он собирается...

Я не помню, как пошевелился. Только что я стоял в коридоре, а в следующую секунду прижал первого охранника к стене, зажав ему горло предплечьем.

— Что, блядь, ты только что сказал? — Мой голос не похож на мой собственный. Он низкий и злобный, скорее звериный, чем человеческий.

Глаза мужчины расширяются. Он пытается заговорить, но я слишком сильно давлю ему на горло.

— Лука, чувак, мы просто... — начинает младший.

Я не даю ему закончить. Я отодвигаю того, что был придавлен к стене, ровно настолько, чтобы снова впечатать его в неё, на этот раз сильнее. Его голова ударяется о штукатурку.

— Что ты говорил? Ты говорил о Джулии Сирес так, будто она кусок мяса? Как будто у тебя есть право даже произносить её имя?

— Мы не хотели...

— Заткнись, мать твою. — Я давлю на него, глядя, как его лицо краснеет. — Не говори о ней. Не смотри на неё. Даже не думай о ней. Понял?

Он пытается кивнуть, но не может пошевелиться. Он хватает меня за руку, но я не двигаюсь с места.

— Лука. — Голос Ромео прорезается сквозь красную пелену. — Отпусти его.

Я не хочу. Я хочу продолжать настаивать, пока что-нибудь не сломается. Пока этот кусок дерьма не поймёт, что за неуважение к Джулии могут быть последствия, и он никогда больше не совершит такой ошибки.

— Лука. — Рука Ромео касается моего плеча. — Отпусти. Его.

Стиснув зубы, я отпускаю мужчину, и он падает на колени, задыхаясь и кашляя. Молодой охранник побледнел и попятился. Но я не закончил.

Я хватаю мужчину за воротник и поднимаю на ноги.

— Извинись.

— Прости, я...

— Не передо мной, кусок дерьма. — Я встряхиваю его. — Перед ней. Ты найдёшь Джулию Сирес и извинишься за неуважение к ней.

— Лука, хватит. — В голосе Ромео появились нотки раздражения.

Но красная пелена всё ещё стоит у меня перед глазами, пульсируя. Нос мужчины совсем рядом, и я представляю, как легко было бы сломать его. Один быстрый удар. Хруст хряща. Кровь хлещет по его лицу.

Я делаю это, не успев передумать.

Мой кулак врезается ему в нос, и я слышу тот самый приятный хруст, которого так жаждал. Он кричит, кровь хлещет по его лицу, и я отпускаю его.

— Господи, Лука! — Ромео хватает меня за руку и оттаскивает назад. — Что с тобой, чёрт возьми, не так?

Младший охранник помогает подняться второму, и они оба пятится от меня, как от бешеного.

— Отведите его к врачу, — рявкает на них Ромео. — И не болтайте об этом. Оба.

Они исчезают в коридоре, а Ромео поворачивается ко мне.

— В мой кабинет. Сейчас же.

Кабинет Ромео находится на втором этаже, с видом на сад. В окно я вижу, как Джулия сидит на скамейке и читает. Она понятия не имеет, что только что произошло, и что я чуть не убил человека за то, что он говорил о её теле.

— Садись, — говорит Ромео, закрывая за нами дверь.

Я не сажусь. Не могу. Во мне слишком много энергии, слишком много ярости, которая ищет выход.

— Что это, чёрт возьми, было? — Спрашивает Ромео.

— Он неуважительно отзывался о твоей сестре.

— И ты сломал ему нос? — Ромео подходит и встаёт передо мной, заставляя смотреть на него, а не в окно. — Ты чуть не сломал ему трахею, Лука.

— Ты бы сделал то же самое. Они не должны были...

— Нет, не должны были. И я, чёрт возьми, разберусь с этим, потому что я её брат и моя работа — разбираться с таким дерьмом. Но дело не в этом. — Взгляд Ромео становится жёстким. — Дело в том, что ты вышел из-под контроля. Это не первый случай. Ты уже несколько недель на взводе, затеваешь драки, пьёшь ещё больше, пропадаешь посреди совещаний. Что с тобой, блядь, происходит?

Я мог бы ему ответить. Слова так и рвутся с языка, обжигая горло: «Я люблю Джулию. Я схожу с ума, глядя на неё с этими мужчинами. Ещё один плохой день, и я сделаю что-то, за что меня убьют, сошлют или что ещё хуже.

Но я не могу. Потому что Ромео — мой лучший друг, мой брат во всём, кроме крови, и если я расскажу ему, это разрушит все наши отношения.

— Я сам разберусь, — говорю я вместо этого.

— Ты ни хрена не справляешься. — Ромео подходит ближе, его голос становится тише. — Поговори со мной. Пожалуйста. Что бы это ни было, мы во всём разберёмся. Но ты должен рассказать мне, что происходит.

Тревога в его голосе почти доводит меня до предела. Ромео был рядом со мной во всём. Он мне как брат. А я ему вру.

— Ничего, — выдавливаю я. — Просто напряжение. Сделка на Сицилии, поставки, всё, что связано с...

— Не надо. — Ромео обрывает меня. — Не оскорбляй меня ложью. Я знаю тебя, Лука. Я знаю, когда что-то не так. А это? — Он указывает на меня. — Это больше, чем стресс. Это что-то другое.

Я отворачиваюсь, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Это из-за семьи? — Спрашивает Ромео. — Из=за твоего положения здесь? Потому что если кто-то тебе угрожает…

— Никто мне не угрожает.

— Тогда что? — Теперь его разочарование ощутимо. — Потому что я не смогу помочь тебе, если ты не будешь говорить со мной.

— Мне не нужна помощь. Я в порядке.

Ромео замолкает, а когда он снова говорит, его голос становится тише.

— Тебе нужно взять ситуацию под контроль. Пока это не стало настоящей проблемой. Я говорю это не просто как твой друг. Я говорю это как твой начальник. Ты силовик, Лука. Ты должен быть контролируемым, точным, надёжным. Но сейчас ты не такой. Ты обуза.

Этого слова достаточно, чтобы прояснить ситуацию. Обуза. Вот кем я стал. Это не то, кем я хочу быть, не то, кем я когда-либо хотел быть, особенно для Ромео.

— Мне нужно, чтобы ты взял себя в руки, — продолжает Ромео. — Мне плевать, что ты будешь делать. Возьми паузу. Потрахайся. Сходи к психотерапевту. Мне плевать. Но тебе нужно разобраться с этим, пока это не поставило под угрозу твоё положение в семье. Пока это не поставило под угрозу нашу дружбу. Ты понимаешь?

Я киваю, не доверяя своему голосу.

— Я серьёзно, Лука. Ты мой лучший друг. Мой брат. Но если ты станешь угрозой для этой семьи, для Джулии, для кого бы то ни было, мне придётся сделать выбор. И этот выбор тебе не понравится.

Угроза ясна и не пустует. Ромео так и сделает. Он выберет семью, а не меня, как и должен. Как поступил бы я на его месте.

— Я понимаю, — выдавливаю я.

— Хорошо. — Выражение лица Ромео слегка смягчается. — Что бы с тобой ни происходило, надеюсь, ты во всём разберёшься. Потому что я не хочу тебя потерять.

Он уходит, а я остаюсь один в его кабинете и смотрю в сад, где всё ещё сидит Джулия. Я только что солгал своему лучшему другу. Сломал человеку нос. Мне пригрозили изгнанием или чем похуже. И всё, о чём я могу думать, это о том, как красиво она выглядит в лучах послеполуденного солнца.

Я выхожу из дома Сиресов через боковой вход, стараясь никого не встретить. Мне нужно пойти домой, привести себя в порядок, успокоиться и придумать, как взять себя в руки, как и велел Ромео.

Но вместо этого я иду в обход через сад. Я говорю себе, что просто проверяю периметр, чтобы убедиться, что всё в порядке. Но я знаю правду. Я ищу её.

Я нахожу её у фонтана, она всё ещё читает. Она сменила позу и теперь сидит на краю скамейки, поджав под себя ноги, полностью погруженная в книгу, которую держит в руках. Мне нужно уйти... уйти, пока она меня не заметила, пока я не натворил глупостей.

Но она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. На секунду мы оба замираем. Потом она закрывает книгу и встаёт.

— Лука. — Её голос звучит мягко и неуверенно. — Я слышала, как ты кричал. Всё в порядке?

— Всё в порядке. — Ложь слетает с моих губ сама собой.

Она делает шаг ближе, и я чувствую запах её духов. От неё пахнет свежими лимонами, и у меня текут слюнки. От неё пахнет грёбаным летом. — У тебя рука в крови.

Я опускаю взгляд. Она права: костяшки пальцев разбиты, сочится кровь, а я даже не заметил.

— Ничего страшного.

— Позволь мне... — она тянется ко мне, но я отшатываюсь, как будто она меня обожгла. Боль, отразившаяся на её лице, пронзает меня, как нож в сердце.

— Я в порядке, — говорю я резче, чем хотел. — Тебе лучше пойти домой.

— Лука, что случилось? — Она подходит ближе, и я машинально делаю шаг назад. Боже, я не могу позволить ей прикоснуться ко мне. Если бы она хотя бы задела меня, я бы не смог ответить за то, что сделал бы дальше.

Я представляю, как притягиваю её к себе на колени, сидя на краю фонтана, как водяной туман смачивает её щёки и волосы, пока я двигаю её на своём члене. Я стискиваю зубы, сдерживая нахлынувшее желание. Мой член набухает и болезненно твердеет.

— Ты избегал меня несколько недель. Каждый раз, когда я пытаюсь с тобой заговорить, ты меня обрываешь. Я сделала что-то не так?

Да. Ты вернулась домой. Ты выросла. Тебя стало невозможно игнорировать.

— Нет, — резко отвечаю я. — Ты не сделала ничего плохого.

— Тогда почему...

— Джулия. — Я практически произношу её имя. — Тебе нужно зайти внутрь.

— Почему ты не хочешь со мной разговаривать? — Теперь в её голосе слышится разочарование, смешанное с болью. — Раньше мы могли разговаривать. До того, как я уехала в интернат, ты...

— Тогда всё было по-другому.

— Как? Что изменилось?

— Всё было проще. — Я отступаю на шаг, увеличивая дистанцию между нами. Я причиняю ей боль. Я вижу это по её глазам, по тому, как она ссутулилась. И я ненавижу себя за это. Но так даже лучше. Лучше, чтобы она думала, что мне всё равно, чем чтобы знала правду.

Лучше, чтобы она ненавидела меня, чем чтобы видела, как я разваливаюсь на части.

— Джулия...

— Нет, ты прав. — Она берёт книгу и прижимает её к груди, словно щит. — Мне пора идти. Не хочу отвлекать тебя от работы.

Она проходит мимо меня, и я снова чувствую аромат её духов. Мои руки сжимаются в кулаки, всё тело напрягается от усилия не потянуться к ней. Мой член пульсирует, в голове кружится от нахлынувшей страсти. Я никогда раньше такого не чувствовал. Никогда не было женщины, которую я хотел бы, но не мог заполучить, никогда не было такого, чтобы я был возбуждён и не мог найти способ удовлетворить себя. Я никогда раньше не испытывал неудовлетворенного желания, и это сводит меня с ума.

Я смотрю, как она уходит, скрываясь в доме, и что-то внутри меня надламывается ещё сильнее.

Я возвращаюсь домой, привожу себя в порядок, а потом пишу другу, Рико Санторо, и спрашиваю, не хочет ли он выпить со мной пива. Он не против, и к восьми я уже сижу в баре с бокалом крафтового пива и потихоньку его потягиваю, пока Рико сидит напротив и ведёт светскую беседу, которую я почти не слушаю.

Я не могу перестать думать о том, что произошло сегодня, и о том, как я потом увидел Джулию. Тревоге в её глазах. Запах её духов. Боль на её лице, когда я...

— Ты меня слушаешь? — Спрашивает Рико, возвращая меня в настоящее.

— Да. Извини. Долгая неделя.

Он некоторое время изучает меня.

— Ты дерьмово выглядишь, чувак, — говорит он наконец. — Когда ты в последний раз спал?

— Прошлой ночью, — невозмутимо отвечаю я, и он смотрит на меня.

— Чушь собачья. — Он подаёт знак бармену принести ещё. — У тебя такой вид, будто ты вот-вот сорвёшься. Как будто тебя отделяет всего один ужасный день от того, чтобы сделать что-то, чего ты не сможешь исправить.

Он не ошибается. Я на волосок от того, чтобы сорваться. А может, и того меньше.

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Я уже видел мужчин в таком состоянии. Это никогда не заканчивается хорошо. — Он делает паузу, изучая меня. — Когда ты в последний раз занимался сексом?

С тех пор, как увидел ту, которую хочу, в зелёном платье, из-за чего мне захотелось сорвать его зубами. Но я не могу дать такой ответ. Я просто вздрагиваю, потому что от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к другой женщине, у меня мурашки по коже. Это было бы предательством, хотя я не имею права так себя чувствовать.

Рико усмехается.

— Я так и думал. Обычная шлюшка из бара тебе наскучила? — Он ухмыляется. — У меня есть кое-что для тебя. — Он наклоняется ближе и понижает голос. — Я знаю одно местечко. Очень эксклюзивное, очень закрытое. Возможно, это именно то, что тебе нужно.

Я смотрю на него поверх кружки с пивом.

— Меня не интересуют бордели.

— Это не бордель. Это... — Он делает паузу, тщательно подбирая слова. — Это клуб. Частное членство. Полная конфиденциальность гарантирована. Барьер для входа достаточно высок, так что тебе не нужно беспокоиться о том, что кто-то проболтается. Женщинам не платят, у них тоже есть членские взносы. Женщины ищут уединения, а мужчины могут наслаждаться жизнью, не опасаясь, что все узнают, что они спят с кем попало, что у них странные сексуальные предпочтения или что-то в этом роде. Это место, где богатые и красивые люди могут весело проводить время.

Он достаёт телефон и показывает мне стильный чёрный сайт с минимумом информации. Я смотрю на экран.

— Насколько это эксклюзивное место?

— Только для владельцев чёрных карт. Процесс проверки кандидатов самый тщательный из всего, что ты когда-либо видел. Они проводят такую проверку биографических данных, что ФБР позавидовало бы. Они проверяют твои доходы, связи, способность держать язык за зубами. Девяносто девять процентов отсеиваются из-за финансовых барьеров.

— А что насчёт оставшегося процента?

— Такие, как мы. Богатые, влиятельные парни, которые хотят развлекаться без обязательств и любят красивых женщин. — Он убирает телефон в карман. — Это чертовски дорого. Но если у тебя есть возможность, оно того стоит.

Я должен был отказаться. Я должен был сказать ему, что со мной всё в порядке, что мне это не нужно, и я сам справлюсь. Но сегодняшний день доказал, что всё это неправда. И если я не сделаю что-то в ближайшее время, то совершу поступок, который уже не смогу исправить.

Рико ухмыляется.

— Я могу замолвить за тебя словечко, если хочешь. Представлю тебя.

Я думаю о Джулии и предстоящей свадьбе, и о предупреждении Ромео. Я думаю о жестоких фантазиях, которые не дают мне покоя, о том, как я сломал Карло нос и не почувствовал ничего, кроме удовлетворения. Мне кажется, что я тону, и это, возможно, единственный спасательный круг, который я вижу.

— Давай, — слышу я свой голос.

Рико ухмыляется.

— Да, чёрт возьми, брат. Ты проведёшь время так, как никогда в жизни не проводил.

Процесс проверки оказался именно таким, как и говорил Рико. Они изучили всё: мои доходы, связи, ассоциации. Но через неделю, после того как я подписал документы и заплатил баснословную сумму, мне доставили чёрную карту. Она гладкая и тяжёлая, на обратной стороне только номер телефона. Ни названия, ни логотипа, ничего, что могло бы подсказать, для чего она нужна.

Я долго смотрю на неё, держа в руке.

Это безумие. Мне никогда не было нужно ничего подобного. Я всегда контролировал свои желания, всегда стремился к простоте и чистоте. Секс был для меня просто ещё одной физической потребностью, которую легко удовлетворить и быстро забыть.

Но я отчаянно хочу выбросить Джулию из головы и почувствовать что-то помимо этого постоянного желания, которое пожирает меня изнутри. Мне нужно доказать себе, что я могу хотеть кого-то другого, и эта одержимость не вечна.

Я говорю себе, что найду кого-то, кто совсем на неё не похож. Кого-то светловолосую вместо темноволосой, худую и невысокую вместо высокой и фигуристой. Кого-то, кто поможет мне перезагрузиться и напомнит, что в мире есть и другие женщины.

Это просто секс, чтобы получить разрядку, в которой я так отчаянно нуждаюсь, и вернуть свою жизнь в более-менее нормальное русло. По крайней мере, я могу притворяться, что всё в порядке, несколько часов, чтобы снова обрести способность трезво мыслить и напомнить себе, что разрушить свою жизнь ради женщины, которую я никогда не смогу заполучить, — это самая безумная глупость, на которую я способен.

Это единственный реальный вариант, который у меня остался.

ДЖУЛИЯ

На следующее утро отец вызывает меня к себе в кабинет, и ещё до того, как он начинает говорить, я понимаю, что моё время вышло.

Он сидит за своим столом, за которым последние девятнадцать лет принимал все важные решения, касающиеся моей жизни. Он решил, что я пойду в школу-интернат, выбрал, какие предметы я буду изучать, какие языки учить, какой версией себя мне позволено стать.

Теперь он решает, за кого я выйду замуж.

— Садись, Джулия.

Я сажусь, сложив руки на коленях, как послушная дочь, которой меня воспитали.

— Я долго размышлял над этим, — начинает он, и у меня учащается сердцебиение. — Алессандро, Марко и Энцо выразили свою заинтересованность. Все они — достойные кандидаты: хорошие семьи, прочные связи, такие союзы, которые будут приносить пользу нашим потомкам. Я приму окончательное решение в течение месяца. Я хочу дать тебе время подготовиться, понять, чего ожидать. О помолвке объявят вскоре после этого, и мы спланируем свадьбу через полгода.

Шесть месяцев. Комната слегка покачивается, и я хватаюсь за подлокотники кресла, чтобы не упасть.

— Я понимаю, что всё происходит слишком быстро, — говорит отец, ошибочно приняв моё молчание за согласие, а не за крик, который вот-вот вырвется из моей груди. — Но тебе уже девятнадцать. Пришло время. Твоей матери было восемнадцать, когда мы поженились, и она прекрасно приспособилась к жизни. И ты тоже сможешь.

Приспособиться. Как будто я к этому привыкну, например, как спать на более жёстком матрасе или приспособиться к другому климату.

— У тебя есть какие-то предпочтения? — Спрашивает он, и на мгновение мне кажется, что он действительно предлагает мне выбор. — Из этих трёх?

— Все они... — я подбираю слова, которые не выдадут охватившее меня отчаяние. — Все они очень достойные.

Он улыбается, довольный моей дипломатичностью.

— Так и есть. Любой из них мог бы стать подходящим мужем. Но я склоняюсь к Алессандро. Он проявлял наибольший интерес, и я думаю, что он хорошо вписался бы в нашу семью, не нарушая привычного уклада.

— Я понимаю, — слышу я свой голос и ненавижу себя за то, как спокойно я это произношу. Как разумно.

— Хорошо. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Я приму окончательное решение к концу месяца. А пока продолжай любезно общаться со всеми тремя. Я не хочу создавать ненужную напряжённость перед объявлением.

Я киваю и выхожу из его кабинета. Ноги сами несут меня по коридору, хотя мне кажется, что я тону.

Меньше чем через месяц я буду помолвлена с мужчиной, которого не люблю. Через полгода я выйду замуж. И моя брачная ночь...мой первый раз, будет с мужем, которого я не выбирала, в постели, которая больше похожа на гроб, и я отдам то, что отчаянно хотела сохранить для того, кто действительно был мне дорог.

От этой мысли мне хочется кричать или что-нибудь разбить. Бежать, пока не сгорят лёгкие, пока не откажут ноги и пока я не окажусь где-нибудь, где угодно, там, где меня не найдут.

Но я не кричу. Я не бегу. Я иду в свою комнату с прямой спиной и тихо закрываю за собой дверь, потому что так поступают хорошие дочери.

А потом я сажусь на кровать и смотрю в пустоту, чувствуя, как стены смыкаются вокруг меня.

Я никогда в жизни ничего не контролировала. Все решения за меня принимали другие. Куда я ходила в школу. Что я изучала. Что я носила, что ела. Всё моё существование тщательно контролировалось другими людьми — моим отцом, моими наставниками, чтобы соответствовать ожиданиям мира, частью которого я никогда не хотела быть.

Даже моё тело на самом деле не принадлежит мне. Оно сохранено и оберегаемо для мужа, который будет владеть им так же, как мой отец владеет всем остальным в моей жизни. Я никогда не выбирала ничего важного.

Кроме этого — того единственного, что я могла бы выбрать.

Если бы мне хватило смелости отправиться в то место, о котором мне рассказала Изабель... если бы я взяла это в свои руки, у меня могла бы появиться возможность провести там ночь. А может, и несколько ночей. Что-то, что я буду вспоминать, когда моя жизнь станет такой, какой она всегда должна была быть, — бунтом, который я могу совершить сама.

Следующие три дня я посвящаю поискам. Я использую VPN, который скачала на свой ноутбук, и стараюсь делать всё аккуратно, чтобы никто не заметил. Сайт клуба оформлен в минималистичном стиле, а внизу есть незаметная ссылка: «Запрос на вступление».

Я нажимаю на неё, затем перехожу на вкладку с заявками от женщин, и моё сердце бешено колотится.

Заявка на удивление простая. Имя — я указываю вымышленное. Возраст — по крайней мере, здесь я честна. Краткая анкета о том, что я ищу и что надеюсь найти.

Анонимность, пишу я. Выбор. Одна ночь, когда я не чья-то дочь и не будущая жена. Одна ночь, когда я просто сама по себе.

Я ставлю галочку, указывая, что предпочитаю всегда оставаться в маске.

А потом появляется запрос на фотографии. Я долго смотрю на экран. Вот где всё становится по-настоящему, где я переступаю черту, которую уже не смогу переступить обратно.

Но что мне остаётся? Выйти замуж за Алессандро и провести остаток жизни, гадая, каково это было бы — сделать выбор? Хотеть кого-то и знать, что он хочет меня, не из-за моей фамилии или связей моего отца, а из-за меня самой? Провести свой первый раз с мужчиной, который просто подходит мне по всем параметрам, а не с тем, от кого у меня учащается пульс и кто пробуждает во мне настоящее, ничем не сдерживаемое желание?

Я делаю фотографии в своей ванной, заперев дверь. Ничего откровенного — об этом ясно сказано в инструкции. Просто снимки лица с разных ракурсов, с распущенными волосами и нейтральным выражением лица, в дизайнерской одежде, которая показывает, что я принадлежу к той же категории, что и члены клуба. Я загружаю их, пока не передумала.

Ответ приходит в течение шести часов.

Ваша заявка рассмотрена. Мы рады сообщить, что вы приняты в клуб. Женщины вашего уровня — это именно то, что мы ищем. Наши клиенты-мужчины платят большие деньги за возможность познакомиться с такой, как вы.

Я трижды перечитала сообщение, у меня тряслись руки. Они хотят меня. Не из-за моего отца или фамилии, они даже не знают, кто я на самом деле. Они хотят меня, потому что я красива, потому что я именно та, кого ищет их эксклюзивная клиентура. Впервые в жизни меня выбрали ради меня самой.

Плата за членство на удивление низкая — почти ничто по сравнению с тем, что, как я знаю, платят мужчины за доступ. В сообщении поясняется: «Мы соблюдаем баланс. Красивые, умные женщины — наш самый ценный актив. Ваше присутствие — наш главный козырь.

Нужно подписать договор, в котором на нескольких страницах изложены юридические аспекты конфиденциальности и согласия, а также последствия нарушения условий. Я читаю каждое слово, сердце бешено колотится. Если я это сделаю, если я пойду на это, я могу потерять всё.

Если кто-то узнает, если меня узнают, если всё это обернётся против меня, отец отречётся от меня. Брак будет расторгнут, но это не даст мне свободы. Я буду опозорена. Не смогу выйти замуж. Это будет скандал. Я правда не знаю, какое наказание меня ждёт, но я знаю, что это разрушит мою жизнь.

Но если я буду действовать осторожно, если смогу сохранить анонимность, то у меня будет одна ночь, которая будет принадлежать только мне. Одна ночь, когда я сама буду выбирать. Когда я почувствую, каково это — желать кого-то и действовать в соответствии с этим желанием, испытывать страсть, а не чувство долга, отдаваться кому-то, потому что хочу, а не потому что должна.

Одна ночь свободы перед тем, как дверь клетки закроется навсегда.

Я подписываю контракт своим вымышленным именем, рука не дрожит, несмотря на охвативший меня страх. Через час я получаю подтверждение и инструкции. Клуб работает по вечерам в пятницу и субботу. Конфиденциальность гарантирована. Что происходит в клубе, остаётся в клубе.

У меня есть неделя до следующей субботней встречи, чтобы подготовиться и всё спланировать — либо полностью посвятить себя этому, либо отказаться, пока не поздно.

Я закрываю ноутбук и сижу в тишине своей комнаты, чувствуя, как в груди зарождается хрупкая надежда.

Поход по магазинам требует более тщательного планирования, чем любая другая экскурсия, на которую я когда-либо отправлялась.

Я говорю отцу, что собираюсь на Манхэттен с друзьями. Он едва отрывается от бумаг, когда я спрашиваю, просто кивает и напоминает, чтобы я взяла с собой охрану.

— Я только пообедаю и пройдусь по магазинам, — говорю я ему. — Ничего опасного. — Он отмахивается, уже погрузившись в свои дела.

Водитель привозит меня в город, и я прошу его высадить меня в каком-нибудь респектабельном месте, где, по мнению моего отца, я должна делать покупки. Я говорю ему, что напишу, когда буду готова, чтобы он заехал за мной, и что мы с друзьями пробудем там несколько часов. Моя охрана ждёт снаружи и внутри магазина, а я иду в сторону примерочных, а потом незаметно выхожу через другой вход.

Первый попавшийся мне бутик совсем не похож на те, в которых я обычно делаю покупки. Здесь нет нейтральных тонов или классического кроя, нет элегантности, неподвластной времени. Это место — воплощение элегантности и стиля, мимо такого магазина я проходила сотни раз, но так и не решилась зайти.

— Чем могу вам помочь? — Продавщица оглядывает меня с ног до головы, отмечая моё скромное шёлковое платье с запахом и жемчуг. Я вижу, как она пытается понять, не заблудилась ли я.

— Мне нужно что-то особенное, — говорю я, и мой голос звучит сильнее, чем я чувствую. — Что-нибудь... Не в моём стиле...

Она ухмыляется, сразу всё поняв.

— Шопинг для перевоплощения. Мой любимый. По какому поводу?

— Я иду на вечеринку. Хочу выглядеть как кто-то по-другому.

— Больше ничего не говори. — Она начинает снимать вещи с вешалок: чёрную кожаную юбку, которая короче всего, что я когда-либо носила, шёлковый топ с глубоким вырезом, платье, в которое, кажется, даже я не влезу, настолько оно узкое, блестящие чёрные брюки и корсет. — Примерь это.

Я беру одежду в примерочную, и мои руки слегка дрожат.

Девушка, которую я вижу в зеркале, когда надеваю кожаную юбку и шёлковый топ, кажется мне незнакомкой. Мои ноги кажутся длиннее, а фигура более опасной. Вырез подчёркивает изгибы моей груди так, что даже мой отец запер бы меня в комнате. Я выгляжу как человек, который сам делает свой выбор. Та, кто берет то, что хочет.

Я похожа на женщину, которая могла бы войти в этот клуб и стать его владелицей.

— Как там дела? — Спрашивает продавщица.

Я открываю дверь, и её глаза расширяются.

— Вот чёрт. Ты выглядишь потрясающе.

— Не слишком ли?"

— Дорогая, такого понятия, как «слишком», не существует. Ты выглядишь так, что мужчины будут готовы лизать пол, по которому ты идёшь. — Она наклоняет голову, изучая меня. — Это для парня?

— Нет, — твёрдо отвечаю я. — Это для меня.

Я покупаю кожаную юбку, шёлковый топ, невероятно обтягивающее платье и ещё три наряда, в которых я выгляжу так, как мне никогда не позволяли выглядеть. Продавщица помогает мне подобрать обувь — туфли на шпильке и ботфорты.

— Иди и разбивай сердца, — говорит она, когда я ухожу.

И я почти верю, что у меня получится.

Затем я иду в специализированный магазин париков и выбираю безумно дорогой тёмно-рыжий парик с густыми волнами, которые выглядят естественно. Продавщица помогает мне его примерить. Она показывает, как правильно закрепить парик, чтобы он выглядел как мои настоящие волосы, и когда я смотрю в зеркало, то едва узнаю себя.

Следующий шаг — маска. Я нахожу две: одну чёрную с жемчужной и золотой отделкой, а другую — из простого чёрного кружева, обе достаточно большие, чтобы закрывать приличную часть верхней части моего лица. Я возвращаюсь в первый попавшийся магазин и покупаю первое попавшееся платье, заказывая пакет побольше. Затем я складываю в него все свои покупки, чтобы никто не догадался, где я была. К тому времени, как я отправляю сообщение своему водителю, чтобы он забрал меня, у меня уже есть всё, что мне нужно... кроме смелости.

Я чуть не передумала с десяток раз до наступления субботы. Каждую ночь я лежу в постели и думаю о том, что на самом деле собираюсь сделать. Сбежать от охраны. Пойти в секс-клуб. Переспать с незнакомцем. Даже в моих мыслях эти слова звучат безумно.

Я не такая. Я Джулия Сирес, хорошая дочь, которая делает то, чего от неё ждут. Я никогда не нарушала важных правил и не рисковала так, что это могло бы мне навредить.

Это может всё разрушить.

Но потом я вспоминаю руку Алессандро на моём плече и холодное прощание Луки, его взгляд, которым он словно не замечает меня. Я помню, что через полгода выйду замуж за человека, которого не люблю, и мой первый раз будет вынужденным, а не желанным. И я понимаю, что не могу отступить.

Это чувство только усиливается, когда на следующий вечер Марко приходит к нам на ужин и весь вечер рассказывает о своих представлениях о браке.

— Я верю в традиционные роли, — говорит он, с аппетитом набрасываясь на баранину. — Жена ведёт хозяйство, воспитывает детей, не лезет в дела мужа и не расспрашивает его о работе. Её задача — сохранять мир и уют в доме. Я с нетерпением жду, когда у меня появится жена, которую правильно воспитали и которая знает своё место.

Мой отец одобрительно кивает. Ромео выглядит скучающим. А я слышу только, как Марко в двух словах рассказывает мне, как он собирается меня заполучить.

Мне кажется, что стены смыкаются вокруг меня, я не могу дышать. Позже, когда я поднимаюсь в свою комнату, я смотрю на юбку и маску, спрятанные в дальнем углу шкафа, и представляю, что не стану этого делать. Я представляю, что первым и единственным мужчиной, который меня коснётся, будет Марко, или Энцо, или Алессандро.

Я не могу этого допустить. Я не могу допустить, чтобы это было единственным, что у меня есть.

В пятницу вечером за ужином я жду подходящего момента. У отца хорошее настроение, судя по тому, как расслабленно он откинулся на спинку стула, какая-то сделка прошла удачно.

— Пап, — начинаю я как ни в чём не бывало. — Я хотела спросить, можно ли мне завтра вечером переночевать у Лизи. Она приехала в город на выходные, и мы не виделись со школы.

Он отрывается от бокала с вином.

— Лизи Бауман?

— Да. У неё теперь квартира на Манхэттене. Мы собирались встретиться, может, поужинать.

Это не совсем ложь. У Лизи действительно есть квартира на Манхэттене. Мы действительно вместе ходили в школу. Ложь в том, что она меня ждёт. Но мой отец этого не знает.

— Хорошо, — говорит он. — Только убедись, что охрана знает, где ты будешь.

— Конечно. Я напишу тебе адрес.

Я пораньше ухожу, сказав, что хочу собрать вещи на завтра. В своей комнате я достаю телефон и смотрю на контакт Лизи. Этого момента я боялась больше всего. Если она не захочет меня видеть или её не будет в городе, я не знаю, что делать дальше. Большинство моих друзей живут в собственных фамильных особняках за городом, а не на Манхэттене.

Я звоню ей, и моё сердце бешено колотится.

— Джулия! — Её голос звучит тепло и радостно, и я немного расслабляюсь. — Боже мой, клянусь, я как раз думала о тебе. Как дела?

— Я в порядке. Послушай, я знаю, что всё решаю в последнюю минуту, но ты свободна завтра? Я хотела бы тебя увидеть.

— Завтра? Да! Абсолютно. Приходи переночевать, мы могли бы как следует поболтать. Я умираю от желания показать тебе свой дом.

Меня охватывает облегчение.

— Ты уверена? Я не хочу навязываться...

— Не говори глупостей. Я буду рада тебя видеть. Приходи, когда захочешь, и оставайся столько, сколько пожелаешь. Мы закажем еду, и всё будет как в старые добрые времена, только теперь мы уже достаточно взрослые, чтобы позволить себе вино. Я попрошу кого-нибудь из охраны купить его для нас.

— Звучит потрясающе, — выдыхаю я, чувствуя лёгкое чувство вины за то, что собираюсь улизнуть из дома после того, как мы ляжем спать. — Увидимся завтра.

Повесив трубку, я сажусь на кровать и смотрю в пустоту. Это действительно происходит. Завтра я пойду в квартиру Лизи, проведу время со своей подругой, всё будет нормально и безопасно, как и ожидал мой отец. А потом, когда она уснёт, я превращусь в кого-то другого.

Я выйду из её квартиры и окажусь в мире, где я не дочь Данте Сиресы.

Там, где я не я... а кто-то другой, кто-то свободный, впервые в жизни.

В субботу утром я тщательно собираю вещи — обычную одежду для встречи с Лизи: пижаму, туалетные принадлежности, всё, что мог бы увидеть мой отец, если бы заглянул в мою сумку. На дне, завёрнутые в папиросную бумагу, лежат кожаная юбка, шёлковый топ и туфли на каблуках. Парик и маска в защитном футляре.

У меня дрожат руки, когда я застёгиваю сумку на молнию.

За завтраком Ромео наблюдает за мной. Это заставляет меня нервничать, потому что он слишком хорошо меня знает.

— Ты идёшь к Лизи? — Спрашивает он.

— Да. Только на вечер.

— В последнее время ты какая-то тихая. Всё в порядке?

Я выдавливаю улыбку.

— Просто устала. Учёба изматывала, а теперь ещё всё это... — Я неопределённо машу рукой, намекая на разговоры о браке, давление и всё такое. Он кивает, но я вижу, что он мне не до конца верит. Ромео всегда понимал меня лучше, чем кто-либо другой.

— Хорошего дня, — говорит он наконец. — Передавай Лизи привет.

— Обязательно.

Отец едва поднимает на меня глаза, когда я ухожу. Он уже разговаривает по телефону, уже погружен в дела. Водитель загружает мою сумку в машину. Один из людей моего отца садится на пассажирское сиденье — это моя охрана на сегодня. Я даю им адрес Лизи в Вест-Виллидж, и мы отъезжаем от дома.

Я смотрю, как он исчезает в зеркале заднего вида, и думаю о том, кем я стану к тому времени, когда вернусь сюда. Что я буду чувствовать, если всё-таки решусь на это.

Квартира Лизи оказалась именно такой, как я и ожидала: светлая и современная, с окнами от пола до потолка, выходящими на усаженную деревьями улицу. Она с визгом открывает дверь и тут же заключает меня в объятия.

— Ты потрясающе выглядишь, — говорит она, отстраняясь. — Боже, как же я по тебе скучала.

— Я тоже по тебе скучала.

Моя охрана неловко топчется в коридоре. Лизи смотрит на него, потом на меня, сразу всё понимая.

— Со мной всё будет в порядке, — говорю я ему. — Ты можешь подождать внизу. Я напишу, если мне что-нибудь понадобится. Скажи то же самое тому, кто тебя сменит.

Он колеблется.

— Твой отец сказал...

— Я остановилась у подруги в её квартире. Что может случиться? — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и рассудительно. — Я напишу тебе, когда буду готова уехать завтра.

Он не выглядит довольным, но кивает.

— Я буду в холле, если понадоблюсь.

— Спасибо.

Лизи закрывает за ним дверь, и мы остаёмся одни.

— Охрана? — Спрашивает она, приподняв бровь.

Я пожимаю плечами.

— У моего отца паранойя.

— Я имею в виду, учитывая, кто твой отец... — она замолкает, ухмыляясь. — Пойдём, я тебе всё покажу.

Квартира прекрасна. Лизи водит меня по дому, болтая о своей работе в художественной галерее, о парне, с которым она встречается, и о жизни в городе. Как у дочери швейцарского миллиардера, у неё гораздо больше свободы, чем у меня. Она богатая наследница, у которой очень мало обязанностей, и я часто завидую ей из-за этого, хотя и стараюсь этого не делать. Я слушаю, улыбаюсь и стараюсь присутствовать, но часть моих мыслей уже устремлена вперёд, к сегодняшнему вечеру.

— Ты в порядке? — Спрашивает Лизи, изучая моё лицо. — Ты выглядишь рассеянной.

— Просто устала, — вру я. — В последнее время много всего произошло.

— Твой отец всё ещё настаивает на свадьбе?

— Он примет решение в течение месяца.

— Боже мой. — Она наливает нам по бокалу вина. — Это средневековье какое-то.

Я выдавливаю из себя слабую кривоватую улыбку.

— Такова моя жизнь.

Мы устраиваемся на её диване, и какое-то время всё идёт почти нормально. Мы говорим о школе и общих друзьях. Лизи заказывает тайскую еду, и мы едим прямо из контейнеров, смеясь над ненавистными учителями. Она рассказывает мне о своей новой работе, о художниках, с которыми сотрудничает, и о свободе жить одной в городе.

Я слушаю и завидую. Вот чего я хочу. Этой независимости, этого выбора, этой жизни, которая принадлежит только ей. Но у меня этого никогда не будет. Через месяц я буду помолвлена. Через полгода выйду замуж. И эта свобода останется лишь в воспоминаниях.

— Ты опять это делаешь, — говорит Лизи. — Уходишь куда-то в свои мысли.

— Прости. Я просто... — я подбираю слова. — Я просто пытаюсь понять, как смириться со всем этим.

Она протягивает руку и сжимает мою.

— Ты не должна с этим мириться. Это ненормально.

Я вздрагиваю и сжимаю её руку в ответ.

— Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, Джулия. Его нет, только из могилы. Даже если все варианты ужасны.

Я думаю о маске в своей сумке. О клубе и о выборе, который мне предстоит сделать.

— Да, — тихо говорю я. — Думаю, всё же есть.

Мы смотрим фильм — какую-то романтическую комедию, которую любит Лизи, но я почти не могу сосредоточиться. Около одиннадцати Лизи зевает.

— Я устала. Не против, если мы закончим на сегодня?

— Нет. Я тоже устала.

Она показывает мне гостевую комнату.

— Ванная через коридор. Бери всё, что тебе нужно. Я очень рада, что ты здесь, и нам стоит делать это чаще.

— Да, стоит. — Если к завтрашнему дню я не разорюсь, думаю я. Если у меня ещё будет жизнь, в которую я смогу вернуться.

Она закрывает дверь, и я остаюсь одна.

Я сижу на кровати и слушаю, как она ходит по комнате. Слышу шум воды, звук открывающихся и закрывающихся ящиков. Наконец всё стихает.

У меня дрожат руки, когда я достаю одежду из сумки. Кожаная юбка кажется греховной на ощупь. На каблуках я чувствую себя выше и увереннее. Я надеваю кружевной бюстгальтер и трусики, а сверху — шёлковую блузку. Я надеваю парик перед маленьким зеркальцем и закрепляю его так, как показал мне владелец магазина. Моё лицо преображается — рыжеватые волосы делают меня старше и утончённее. Теперь я больше похожа на ту, кому место в этом клубе.

Я кладу маску в сумочку, рядом с деньгами и чёрной членской картой. Никакого телефона. Ничего, что могло бы вывести на меня.

В квартире темно и тихо, когда я выхожу из гостевой комнаты. Из спальни доносится тихое, ровное и глубокое дыхание Лизи. Она спит. Я пробираюсь через гостиную, словно призрак, стараясь не шуметь. Сердце колотится так сильно, что я удивляюсь, как она не проснулась.

С входной дверью сложнее. Я медленно открываю её, вздрагивая от каждого шороха. В коридоре пусто, никто не увидит, как я ухожу.

Но внизу в вестибюле Карло.

Вместо лифта я спускаюсь по служебной лестнице, каблуки тихо стучат по бетону. На каждой лестничной площадке я замираю, прислушиваясь, не слышно ли погони.

Ничего.

В задней части здания есть служебный вход. Я толкаю дверь и оказываюсь в переулке, прохладный ночной воздух обдувает моё лицо. Я на свободе.

Я действительно на свободе.

Я быстро выхожу на улицу, моё сердце бешено колотится. Мимо проезжает такси, и я останавливаю его, пока не передумала.

— Трайбека, — говорю я, называя адрес. — Район складов.

Он не задаёт вопросов, даже не смотрит на меня дважды. Просто кивает и отъезжает от тротуара.

Я смотрю, как здание, где живёт Лизи, исчезает позади нас, и чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Я сделала это. Я действительно это сделала.

Теперь мне остаётся только довести дело до конца.

Дорога занимает двадцать минут, и каждую секунду я прокручиваю в голове.

Что я делаю? Это безумие. Надо попросить водителя развернуться, вернуться в квартиру Лизи и забыть обо всём.

Но я не могу. Возможно, это безрассудно, опасно и определенно самое глупое, что я когда-либо делала. Но это моё. Этот выбор, эта ночь, этот момент — всё это моё.

Я так устала от того, что у меня ничего нет для себя.

За окном мелькают огни города, и я стараюсь дышать ровно и сохранять спокойствие. Не дать страху взять верх. Водитель подъезжает к дому в Трайбеке — ничем не примечательному зданию, похожему на любой другой переоборудованный склад. Ни вывески, ни каких-либо указаний на то, что находится внутри. Всего одна дверь с незаметной камерой над ней.

— Приехали, — говорит водитель. Я надеваю маску, расплачиваюсь наличными и выхожу на тротуар. Ноги дрожат.

Вот и всё. Сейчас я либо сделаю это, либо нет.

Я смотрю на здание, на камеру, которая за мной наблюдает, на дверь, за которой меня ждёт то, что уже не вернуть. Я поправляю маску, чтобы убедиться, что она плотно прилегает. Чтобы убедиться, что меня не видно.

Девушка в отражении тёмных окон здания — незнакомка, красивая и свободная. Она — воплощение всего, чем мне никогда не позволяли быть.

Я делаю вдох, потом ещё один и иду к двери.

Сердце бешено колотится.

Руки дрожат.

Все инстинкты кричат, что нужно бежать.

Но я не убегаю.

Я тянусь к дверной ручке и где-то в глубине души понимаю, что вот-вот всё изменится. После сегодняшнего вечера я уже никогда не буду прежней. В этот момент моя жизнь разделяется на «до» и «после».

Я открываю дверь и захожу внутрь.

ЛУКА

Я прихожу в клуб в полночь, убеждая себя, что это именно то, что мне нужно. Кто-то, кто совсем не похож на Джулию. Может быть, блондинка или рыжая. Кто-то высокий и угловатый, а не с плавными изгибами. Кто-то, кто поможет мне привести мысли в порядок и расставить приоритеты. Кто-то, кто поможет мне перестать думать о девушке, которую я не могу заполучить.

Вход без вывески — просто чёрная дверь с камерой над ней. Я подношу членский билет к объективу камеры, и через мгновение раздаётся тихий щелчок. Дверь открывается в тускло освещённый коридор из тёмного дерева с приглушенным светом. Меня встречает женщина в элегантном чёрном платье.

— Добрый вечер, мистер Моретти. Проходите. Не хотите ли вы, чтобы мы кого-нибудь к вам проводили, или предпочитаете общаться с другими гостями?

— Я не против пообщаться. — Я не могу представить, что перечисляю качества, которые ищу, как будто выбираю что-то из меню. Я просто хочу найти кого-то, кто заставит меня что-то почувствовать, чтобы я мог перестать думать о своих чувствах к Джулии, хотя бы ненадолго.

Она просто кивает.

— Конечно. Главный зал там. На втором этаже есть отдельные комнаты, когда будете готовы. Просто скажите об этом любому сотруднику.

Клуб открывается передо мной, как в горячечном бреду. Это совсем не то, что большинство людей представляют, когда думают о секс-клубе. Никакого красного бархата и дешёвой театральности. Это место отличается сдержанной элегантностью: тёмная кожа и полированное дерево, мягкое освещение, которое не режет глаз, но и не скрывает лишнего. Музыка звучит тихо, но я скорее чувствую, чем слышу её ритм.

В зале около тридцати человек. Кто-то у барной стойки, кто-то в уютных зонах отдыха, кто-то на танцполе. Все здесь прекрасны, и все здесь по одной и той же причине — чтобы на время забыть, кто они такие, и брать то, что хотят, не извиняясь.

Я замечаю, что некоторые, в основном женщины, пришли в масках. Я видела такую возможность при подаче заявки, но не воспользовался ею. Мне не нужно скрывать свою личность, и это скорее раздражает, чем доставляет удовольствие. Но я могу понять, почему кому-то нравится носить маску, и, оглядываясь по сторонам, я ловлю себя на том, что меня это тоже привлекает.

Моё внимание привлекает блондинка у барной стойки — высокая и элегантная, утончённая красавица, которые обычно мне нравятся. Но когда она оборачивается, я вижу её улыбку, и что-то в ней напоминает мне о том, как Джулия улыбалась Алессандро на прошлой неделе. Это вежливая улыбка, скрывающая её истинные чувства.

Я отвожу взгляд. Я не хочу быть вежливым и сдержанным. Я хочу чего-то необузданного, чего-то, что захватит меня и заставит перестать думать. На танцполе рыжеволосая девушка, двигающаяся с уверенностью, которая говорит о том, что она точно знает, чего хочет. Но у неё длинные волосы, они волнами спадают по спине, и я думаю о волосах Джулии, о том, каково было бы намотать их на кулак.

Блядь. Я должен был выбросить её из головы, а не видеть её в каждой женщине здесь.

Я подхожу к бару и заказываю виски, хотя на самом деле не хочу. Поднеся бокал к губам, чтобы сделать первый глоток, я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Ощущение, что за мной наблюдают. Я оборачиваюсь, оглядываю комнату и вижу её.

У дальней стены, частично скрытая в тени, стоит женщина. У неё тёмные волосы, не чёрные, как у Джулии, а насыщенного рыжего оттенка, который переливается в тусклом свете. Верхняя половина её лица скрыта под маской из тонкого чёрного кружева. На ней кожаная юбка, которая облегает бёдра и открывает длинные стройные ноги в чёрных кожаных сапогах до бедра, и чёрный шёлковый топ, который струится по груди и тонкой талии. Она просто сногсшибательна, её красота завораживает меня с первого взгляда, даже несмотря на то, что половина её лица скрыта. Я чувствую, как мой член дёргается, напрягаясь при виде неё, и меня охватывает что-то очень похожее на облегчение.

Слава богу, меня всё ещё может возбудить кто-то, кроме той единственной женщины, с которой я не могу быть.

Она смотрит на меня. Она нервничает, как будто не понимает, что здесь делает. Как будто она тоже здесь впервые. Она облизывает нижнюю губу, и всё моё тело реагирует раньше, чем мозг успевает сообразить. Жар охватывает меня, мой член твердеет, и я полностью возбуждаюсь, просто глядя на неё. У меня учащается пульс, и я крепче сжимаю стакан в руках.

Это неправильно. Это полная противоположность тому, ради чего я сюда пришёл.

Несмотря на то, что у неё другая причёска, несмотря на то, что маска скрывает её черты, в её движениях есть что-то знакомое. Наклон головы, то, как она держится, — словно пытается казаться смелой, но не уверена, что у неё получится.

Мне стоит отвернуться и найти кого-то другого. Кого-то, кто не заставляет меня вспоминать о том единственном человеке, которого я пытаюсь забыть.

Но я не могу.

Она всё ещё смотрит на меня, и теперь в её позе появилось что-то ещё — она принимает решение. А потом она идёт ко мне. Мой мозг полностью отключается.

Она идёт так, будто не совсем привыкла к каблукам, не спотыкаясь, но осторожно. Намеренно. Каждый шаг — это выбор, и я вижу, как она его делает. Я вижу момент, когда она почти поворачивает назад, и момент, когда она решает идти дальше.

Толпа расступается вокруг неё, но, кажется, она этого не замечает. А может, я просто больше никого не вижу.

Она останавливается в нескольких футах от меня, достаточно близко, чтобы я почувствовал запах её духов. От неё пахнет жжёным сахаром, как от того, что происходит, если что-то сладкое поднести слишком близко к пламени, которое может его обжечь. Я вижу, как бьётся пульс у неё на шее.

— Привет. — Её голос звучит чуть ниже, чем должен, как будто она намеренно понижает его... маскирует.

Этот звук пронзает меня насквозь. Мой член болезненно пульсирует. Я чувствую, как предэякулят стекает по стволу, пропитывая боксеры, а эта женщина всего лишь заговорила со мной.

Может, у меня просто такой типаж. Может, это всё, что у меня есть, и на самом деле это не Джулия. Эта мысль кажется мне грёбаным спасением.

— И тебе привет. — Мой голос звучит низко, хрипло от желания. Она улыбается, и даже сквозь маску, закрывающую половину её лица, я вижу нервозность и возбуждение. Страх.

— Я Валентина.

Имя явно ненастоящее, но, думаю, многие здесь используют вымышленные имена. Но что-то в том, как она его произносит, словно примеряет на себя, проверяя, подходит ли оно ей, заставляет меня захотеть узнать её настоящее имя.

— Лука. — Я, не задумываясь, называю своё настоящее имя. Я слишком взвинчен, чтобы выдумывать что-то другое. К тому же это не так уж важно. Это всего лишь на сегодня, а имя довольно распространённое.

— Лука, — повторяет она. От того, как она произносит моё имя, низким хрипловатым голосом, у меня сдавливает грудь. — Ты бывал здесь раньше?

Я качаю головой.

— Нет. А ты?

В её глазах мелькает облегчение.

— Впервые. — Она говорит так, будто в чём-то признается... почти как будто признается в чём-то опасном. Я смотрю на её левую руку, но, конечно, даже если бы она была замужем, она бы не надела сюда кольцо.

Я говорю себе, что это не моя проблема. Зачем бы она сюда ни пришла, у каждого из нас есть свои секреты. Пусть она хранит свои, а я буду хранить свои.

— Нервничаешь?

Она быстро кивает.

— Немного, — выдавливает она из себя. — Всё это немного ошеломляет.

Она заставляет меня слишком много думать о Джулии. Настолько, что я не уверен, что не вспомню о ней позже, когда буду погружаться в эту женщину. Мне следовало бы мягко отпустить её и найти кого-нибудь другого.

Вместо этого я слышу собственный голос:

— Хочешь чего-нибудь выпить?

Она смотрит на бар, потом снова на меня.

— Не думаю, что мне нужно что-то выпить.

— Нет?

— Нет. — Она делает вдох, и я вижу, как поднимаются и опускаются её плечи. — Думаю, мне нужно перестать так много думать.

Эти слова повисают в воздухе, наполненные смыслом, и я говорю, прежде чем успеваю себя остановить:

— Я могу тебе в этом помочь.

Она долго смотрит на меня, и мне хочется, чтобы я мог яснее видеть её глаза и понять, о чём она думает. Но маска скрывает всё, кроме её губ, и сейчас они изогнуты в улыбке, которая выглядит одновременно смелой и безрассудной.

— Не хотел бы ты... — Она делает паузу, собираясь с духом. — Не хотели бы ты подняться в отдельную комнату?

Какой-то инстинкт подсказывает мне, что это плохая идея. Но именно этого я и хотел. Вожделение, которое я испытываю, когда вижу Джулию, я могу ассоциировать с кем-то другим. И моё тело уже приняло решение.

Я киваю и плавно поднимаюсь. Её аромат снова окутывает меня, и мой член болезненно пульсирует. Мысль о том, чтобы кончить в женщину, а не в кулак, чертовски возбуждает.

— Да.

Отдельные комнаты находятся на втором этаже, туда ведёт лестница в задней части основного помещения. На верхней площадке лестницы нас встречает сотрудница — другая женщина, тоже в чёрном.

— Номер на двоих? — Спрашивает она нейтральным голосом.

— Да, — отвечаю я, когда Валентина не сразу отвечает.

— Сюда.

Она ведёт нас по коридору, вдоль которого стоят двери, все они закрыты и звукоизолированы. Номера здесь спроектированы так, чтобы обеспечить приватность и конфиденциальность. Краем глаза я вижу, как Валентина оглядывается по сторонам, прикусив нижнюю губу, пока она рассматривает всё это.

Женщина в чёрном открывает дверь в конце коридора.

— Все, что вам нужно, находится внутри. Если вам что-нибудь понадобится, у кровати есть кнопка. Приятного вечера. — Она уходит, закрывая за собой дверь с тихим щелчком.

Комната именно такая, как я и ожидал. Она элегантная и уютная. Большую часть пространства занимает большая кровать, застеленная тёмными простынями, которые выглядят очень дорого. Мягкое освещение от встроенных светильников, небольшая зона отдыха с диваном и дверь, которая, предположительно, ведёт в ванную. В зоне отдыха стоит барная тележка, на которой есть практически всё, что только можно себе представить.

Я понимаю, что мы здесь одни. Валентина остановилась в центре комнаты спиной ко мне, и я слышу её дыхание. Её плечи напряжены.

— Передумала? — Спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко.

Она поворачивается ко мне, и я вижу решимость в её взгляде.

— Нет. А ты?

— Нет.

Она смотрит, как я приближаюсь, её грудь вздымается и опускается от быстрого дыхания. Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы коснуться её, я останавливаюсь.

— Скажи, чего ты хочешь, — тихо говорю я. Я хочу протянуть руку и коснуться её больше, чем хочу сделать следующий вдох, но сначала я хочу узнать, чего хочет она.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — шепчет она. — Просто… как хочешь.

Она протягивает руку, и на мгновение мне кажется, что она собирается снять маску. Но вместо этого она касается моего лица, проводя пальцами по скуле. Её подбородок едва заметно дрожит.

— Можно тебя поцеловать? — Шепчет она.

Я чувствую, как напрягается всё моё тело, как мой член дёргается у бедра, требуя разрядки.

— Да.

Она приподнимается на цыпочки и нежно, почти нерешительно, словно всё ещё нервничая, прижимается ко мне губами. Её руки упираются мне в грудь.

И мой мир замирает...

Я целовал многих женщин. Я знаю, что такое настоящая химия. Но сейчас я чувствую что-то совсем другое.

Сначала её губы мягкие и нерешительные, как будто она не до конца уверена. Но потом она издаёт тихий звук, то ли вздох, то ли стон, и внезапно прижимается ко мне ещё теснее, вцепляется руками в мою рубашку прильнув ко мне всем телом.

Я, чёрт возьми, пропал.

Я отвечаю на её поцелуй с неожиданной страстью. Я обнимаю её за талию, притягиваю к себе, и она в ответ обхватывает меня руками за шею. Я провожу рукой по её спине, между лопатками, и, пока мы идём к кровати, целую её. У меня никогда не было такого поцелуя. Она целует меня так, словно в этом её спасение, словно я — всё, чего она когда-либо хотела, словно она не может вынести мысли о том, что это закончится. Я чувствую её страсть, и это сводит меня с ума.

Мои руки скользят вниз по её бёдрам, и она задыхается напротив моего рта. Я чувствую, как она дрожит. Мне следует притормозить, быть более нежным, может быть. Я чувствую, как мои пальцы впиваются в её бёдра, сминают кожу её юбки. Я хочу сорвать её, раздеть её, и, возможно, я пугаю её.

Но она целует меня не так, как хотела бы, чтобы это было нежно. Она целует меня так, словно тонет, а я — воздух. Как будто она не может мной насытиться.

Я откидываюсь на кровать и притягиваю её к себе на колени. Её юбка задирается, и я хватаю её за бёдра, когда она прерывает поцелуй и смотрит на меня широко раскрытыми тёмными глазами под маской. Мы оба тяжело дышим, я вижу, как быстро вздымается и опускается её грудь, как распухли её губы от поцелуев.

— Всё в порядке? — Спрашиваю я хриплым голосом.

— Да. — Она тянется ко мне и снова прижимается. У неё перехватывает дыхание, как будто она не может поверить, что мы это делаем. Я никогда не встречал женщину, которая так жаждала бы меня. Это чертовски заводит. — Не останавливайся.

Я снова целую её, на этот раз медленнее, пытаясь взять себя в руки. Но она не даёт мне этого сделать. Её руки повсюду: в моих волосах, на моих плечах, скользят по груди. Она исследует меня, берёт то, что хочет, и, чёрт возьми, это самое горячее, что я когда-либо испытывал.

Я начинаю разворачивать нас обоих, чтобы положить её на кровать, но вдруг она прижимает руку к моей груди.

— Подожди, — выдыхает она, и я тут же останавливаюсь.

— Ты хочешь остановиться? — Спрашиваю я, с трудом выдавливая из себя слова, хотя каждая клеточка моего тела требует продолжения.

— Нет… я… — она замолкает, нервно облизывая нижнюю губу. От этого зрелища по моим венам словно пробегает электрический разряд, а член отчаянно упирается в брюки. — Я хочу сначала попробовать прикоснуться к тебе.

Не успеваю я и слова сказать, как она соскальзывает с моих колен и опускается на пол. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что надо бы дать ей подушку под колени, сделать что-то, чтобы ей было удобно. Но я могу только смотреть на эту великолепную, взволнованную женщину в маске, которая внезапно оказывается на коленях между моих ног, а её руки скользят по внутренней стороне моих бёдер туда, где я жажду её прикосновений.

Она нерешительно смотрит на меня, словно ждёт, что я попрошу её остановиться, но это вряд ли. Я хочу, чтобы она прикоснулась ко мне, больше, чем хочу дышать. Кажется, что моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди, когда её пальцы тянутся к моему ремню. В почти пустой комнате громко звенит металл, когда она расстёгивает его.

Каждое движение медленное, тягучее, и от этого становится одновременно и лучше, и хуже. У меня такое чувство, будто мой член вот-вот взорвётся, и когда она тянется к моей ширинке, я резко втягиваю воздух. Но, боже, эта медлительность тоже чертовски возбуждает.

Когда я втягиваю воздух, она в испуге отдёргивает руку.

— Я… может, мне…

— Продолжай. Если ты… Я хочу этого. — Мой голос звучит сдавленно, я никогда раньше не слышал, чтобы он звучал так. Когда она расстёгивает мою ширинку, из моей груди вырывается низкий стон, хотя она ещё даже не коснулась моей кожи.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами под маской, и заметно нервничает.

— Можешь… — она медленно вздыхает. — Можешь достать его для меня?

От того, как она это произносит, у меня учащается пульс, а член тревожно дёргается, когда я тянусь к нему. Где-то в глубине сознания всплывает остроумная реплика на этот счёт, но я не могу её вспомнить. Всё, что я могу сделать, это молча просунуть пальцы в прореху на боксерах и высвободить свой ноющий член.

Её глаза расширяются, когда она видит его — толстый и длинный, напряженный и блестящий от предэякулята. Она с трудом сглатывает, он дёргается, и ещё одна жемчужина возбуждения соскальзывает с кончика. Как будто не в силах остановиться, она наклоняется вперёд, как только видит его, и высовывает язык, чтобы облизать.

— Чёрт. — Я громко стону, крепко вцепившись руками в край кровати от прикосновения её тёплого языка. Я так возбуждён, что малейшее прикосновение доставляет мне мучительное удовольствие, подобного которому я никогда раньше не испытывал. — Чёрт, Валентина, сделай это ещё раз.

На её губах появляется лёгкая улыбка, и она наклоняется ко мне, на этот раз увереннее скользя языком по моему члену. Я вижу, что она играет со мной, и не могу понять, пытается ли она скрыть свою неопытность или ей просто нравится меня дразнить.

Пока её губы на моём члене, мне плевать на всё остальное.

Она придвигается на коленях чуть ближе, движение какое-то невинное, несмотря на то, что её язык совершает непристойные движения, приближаясь к кончику. Она проводит им по мягкой плоти под кончиком, и когда она дразнит головку, я, чёрт возьми, стону.

Я никогда раньше не издавал таких звуков. Я был бы чертовски смущён, если бы это не было так приятно, всякая возможность смущения исчезла. Я могу только смотреть, как эта роскошная женщина в маске дразнит мой член языком, обводя головку и слизывая предэякулят.

— Блядь… — стону я, когда она снова начинает ласкать его языком, а затем скользит им вниз, словно пытаясь нащупать каждую жилку. — Боже, Валентина, возьми его в рот. Пожалуйста. Ты меня убиваешь. Твоя рука… чёрт, ещё, пожалуйста.

Эти слова шокируют не меньше, чем звуки, которые я издаю. Я никогда ни о чём не умолял женщин. Обычно это я наслаждаюсь тем, как они умоляют, как я заставляю их умолять о моём члене. А теперь я сам дрожу на краю кровати и чувствую, что просто взорвусь, если эта женщина в ближайшее время не даст мне чего-то большего, чем эти дразнящие прикосновения.

Я плохо вижу её глаза, но, клянусь, в них мелькает озорство, сменяющее нервозность, когда она наклоняется ко мне, обхватив пальцами основание моего члена. Она медленно двигает рукой вверх, не слишком надавливая, но ощущения от её руки на моём члене в сочетании с её языком, всё ещё ласкающим головку, заставляют мои яйца опасно напрячься.

Чёрт. Я понимаю, что если она продолжит, я кончу ей в рот. Я хочу быть в ней, когда это случится. И хотя я не сомневаюсь, что смогу возбудиться во второй раз, особенно если между делом поласкаю её языком, всегда есть шанс, что я доведу её до оргазма, и она решит, что с неё хватит, если мы оба получим удовольствие. Если у нас будет только один раз, я хочу быть в ней.

Я протягиваю руку, провожу пальцами по её волосам и чувствую, как она напрягается. Её глаза встречаются с моими, и я сдерживаю стон, когда она снова играет языком с головкой моего члена.

— Ложись на кровать, — бормочу я тихо и почти умоляюще. — Позволь мне снять с тебя одежду, а потом трахнуть. Я кончу, если ты не остановишься, и я хочу кончить в тебя...

Её глаза расширяются, но она кивает. Она начинает вставать, и я протягиваю к ней руки, помогая подняться и забраться на кровать.

Я хочу раздеть её медленно, но это непросто. Возбуждение, охватившее меня, требует рвать и дёргать, грубо срывать с неё одежду, но я заставляю себя медленно провести руками по её рёбрам и стянуть с неё топ. К тому времени, как я снимаю с неё юбку, она уже извивается на кровати, а её глаза сверкают из-под маски.

— Пожалуйста, — шепчет она, прикусывая нижнюю губу и раздвигая ноги. — Пожалуйста, прикоснись ко мне.

Я протягиваю руку, чтобы снять с неё кружевной бюстгальтер, но она качает головой.

— Пока нет, — шепчет она. — Просто… прикоснись ко мне. Пожалуйста.

Чёрт. Когда она так просит, я тоже не могу больше ждать. Я наклоняюсь и покрываю быстрыми поцелуями её губы, челюсть и шею, одновременно лаская её грудь. Сжимая её в руках и чувствуя, как учащается её дыхание, я наклоняю голову и облизываю один сосок через кружево, дразню его языком, пока он не твердеет. В награду я слышу долгий стон, который заканчивается всхлипом, и она шире раздвигает ноги, выгибаясь подо мной.

Я чувствую её нетерпение... Я испытываю то же самое. Но заставляю себя не торопиться, растягивать удовольствие. Скорее всего, после сегодняшнего вечера я больше никогда её не увижу. Я не хочу торопиться, даже если моё тело жаждет этого. Я так возбуждён, что мне больно, мой член пульсирует, пока я ласкаю её второй сосок, покусывая и посасывая его через кружево, а затем спускаюсь ниже, пока мои губы не оказываются чуть ниже её пупка.

Моя рука скользит между её бёдер, сдвигая трусики в сторону... они насквозь мокрые.

Одного ощущения влажных кружев на кончиках пальцев почти достаточно, чтобы я кончил прямо на месте. Мой член опасно пульсирует, и я медленно втягиваю воздух, опуская руку и крепко сжимая его у основания. Затем я просовываю пальцы в её трусики, оттягиваю их в сторону, раздвигаю её складочки... и провожу языком по её клитору.

Её реакция ошеломляет. Она выгибается, хватается пальцами за простыни, её рот приоткрывается, из груди вырывается хриплый вздох.

— О боже! — Вскрикивает она, и на мгновение мне кажется, что я слышу голос Джулии.

Меня охватывает чувство вины. Я не должен представлять себе другую женщину. Я пришёл сюда, чтобы выбросить Джулию из головы, и это несправедливо по отношению к Валентине. Она не секс-работница, которую я нанял, чтобы воплотить свои желания. Она пришла сюда за собственным опытом, а я лишаю её этого. Я закрываю глаза, сосредотачиваясь на вкусе Валентины, на запахе её возбуждения, на том, как я возбуждаюсь от ощущения её мягкой, влажной киски под языком.

Она такая чертовски вкусная, слаще всего, что я пробовал раньше. Я снова дразню её клитор языком, давая ей немного того, что она дала мне, и это сводит её с ума. Она извивается подо мной так, что мне приходится просунуть руку ей под ногу и прижать её к себе, положив руку на живот. Я раздвигаю её набухшие, влажные складочки языком, лаская клитор.

Ей не понадобится много времени, чтобы кончить. Мне даже не придётся ласкать её пальцами, я и так это вижу. Её клитор набух под моим языком, он слегка пульсирует, пока я ласкаю его языком и губами, и её бёдра начинают дрожать, когда она снова стонет.

— Я… Кажется, я... — она задыхается, и я чувствую, как всё её тело напрягается, ощущаю её влагу на своём языке и подбородке, пока я ласкаю её, доводя до кульминации, которая охватывает всё её тело. Она дрожит, словно вот-вот рассыплется на части, стонет и извивается, пока её не накрывает оргазм, и наконец обессиленно падает на кровать, тяжело дыша.

— Я... — она открывает глаза под маской, и я поднимаюсь на колени, испытывая чувство глубокого удовлетворения. Мой член всё ещё твёрдый как камень, он истекает смазкой, и я соскальзываю с кровати, стягиваю рубашку и иду за презервативом, который лежит в ящике тумбочки.

Я достаю один, спускаю брюки и боксеры на пол и, обернувшись, вижу, что она полусидит на кровати и смотрит на меня так, будто никогда раньше не видела обнажённого мужчину.

Даже несмотря на маску, шок и неприкрытое вожделение на её лице могли бы вознести на вершину блаженства любого мужчину. Она смотрит на меня так, будто не может поверить, что я собираюсь лечь с ней в постель.

Я отрываю край презерватива, собираясь натянуть его на свой член и присоединиться к ней, но внезапно она вскакивает, натягивает на себя трусики и выскакивает из постели.

Перемена настолько внезапна, что я замираю на месте, не успев дотянуться до члена.

— Я… — Она хватает свою одежду и пятится от меня, словно я могу её укусить, стуча каблуками по полу. — Я не могу…

Я всё ещё не понимаю, что происходит.

— Валентина…

Она натягивает юбку, набрасывает блузку, как попало, и всё это время пятится к двери.

— Я не могу этого сделать. Прости. Мне так жаль... — Её взгляд опускается на мою напряженную длину, такую твёрдую, что она почти касается моего живота, а затем возвращается к моему лицу. — Чёрт, мне так жаль. Я должна идти… Я не могу...

Она распахивает дверь, захлопывая её за собой, а я остаюсь стоять там, возбуждённый, как никогда в жизни... и совершенно один.

Я несколько долгих мгновений смотрю на дверь, как будто она вот-вот вернётся, но, когда этого не происходит, опускаюсь на край кровати, и бесполезный презерватив выпадает у меня из рук на пол.

Я всё ещё чертовски возбуждён. Я смотрю на свой член, как будто он может сдуться, но моя эрекция, похоже, не осознает, что она, скорее всего, не вернётся. В общем, я не выйду из этой комнаты, пока не кончу. Я, чёрт возьми, ничего не могу с собой поделать, пока не кончу, она меня слишком завела.

Сцепив зубы, я достаю из тумбочки бутылочку со смазкой, выдавливаю немного на ладонь и намазываю член. Это не то, чего я хочу, но, боже, сейчас мне всё кажется раем. Я всё ещё чувствую её вкус на своих губах, на языке, и закрываю глаза, представляя, как она снова прижимается ко мне, пока я жёстко и быстро дрочу. Я представляю, как бы всё было, если бы она не ушла: её идеальная киска прижималась бы к моему члену, её ноги обвивали бы мои бёдра, я бы погружался в неё, ощущая её жар и тесноту...

Блядь. Я двигаю рукой быстрее, не хочу затягивать, и просто хочу кончить. И это не занимает много времени... Я представляю, как её рот приоткрывается, как её грудь прижимается к моей груди, когда она выгибается мне навстречу, встречая каждый мой толчок, сжимается вокруг меня и бурно кончает на мой член.

Я едва успеваю схватить салфетки. Чувствую, как первая горячая струя поднимается по моему члену, ощущаю это обжигающее наслаждение, когда моя спина выгибается и...

В голове всплывает образ Джулии: её голова запрокинута на подушки, я сжимаю её бёдра, жёстко вхожу в неё, заявляя права на её девственную киску, наполняя её своей спермой.

— О, боже! — Громко стону я сквозь стиснутые зубы. Этот образ усиливает мой оргазм, и струя за струёй сперма заливает ком салфеток в моей ладони. Кажется, это никогда не закончится, оргазм разрывает меня на части, мой член пульсирует снова и снова, я кончаю так сильно, что сперма стекает по руке, а я продолжаю кончать.

— Блядь. — Я тяжело дышу, делаю ещё один толчок и содрогаюсь. Выбрасываю всё в мусорное ведро и падаю на кровать, всё ещё пытаясь отдышаться. Как только удовольствие начинает отступать, его место занимает чувство вины. Я смотрю в потолок, чувствуя себя последним мерзавцем.

Я приехал сюда, чтобы забыть Джулию, перезагрузиться и найти кого-то, кто помог бы мне расставить приоритеты. Но вместо этого я нашёл ту, кто заставил меня думать о ней ещё больше. Ту, кто сбежал, прежде чем я успел понять почему. А потом я довёл себя до исступления, думая о той единственной девушке, которую я должен защищать, а не фантазировать о ней.

Младшей сестре Ромео. Дочери Данте. Девушке, которая вот-вот обручится с другим. Девушке, которую я никогда не смогу заполучить.

Я встаю, одеваюсь и пытаюсь взять себя в руки. Но я чувствую, как чувство вины проникает в меня, тяжёлое и неотвратимое. Это должно было помочь. Это должно было всё исправить.

Но я не уверен, что не сделал только хуже. Мне нужно было выплеснуть это из себя, но вместо этого я чувствую, что моё влечение к Джулии Сирес ещё сильнее, чем раньше.

ДЖУЛИЯ

Я возвращаюсь в квартиру Лизи, руки всё ещё дрожат, когда я вхожу через служебный вход. В гостевой комнате всё так же, как я её оставила: постель застелена, на стуле лежит моя дорожная сумка. Сначала я снимаю парик, потом маску, потом платье и складываю всё это в кучу на полу, как улики с места преступления. Я сажусь на край кровати в одном нижнем белье, всё ещё не оправившись от пережитого, и тут меня снова накрывает.

Мужчина в клубе был Лукой.

Осознание обрушивается на меня, лишая возможности дышать. Я прижимаю руку к груди, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра.

Это был Лука.

Руки Луки на моём теле. Рот Луки между моих бёдер. Лука произносит моё вымышленное имя с такой страстью, с таким желанием...

Я лежу на кровати, уставившись в потолок, и всё ещё чувствую его... всё ещё ощущаю его вкус. Я всё ещё слышу, как он стонал, когда я прикасалась к нему, как он произносил слово «блядь», словно оно вырывалось откуда-то из глубины его души. Я до сих пор не могу поверить, что мои руки были на его теле, а его член у меня во рту. Что я доставила ему такое удовольствие, что, казалось, оно его убивало.

Я не могу поверить, что он... сделал со мной такое. Заставил меня кончить. Я так сильно его хотела, и невозможно было не заметить, как сильно он хочет меня, даже если он думал, что я — кто-то другой. Он смотрел на меня так, будто хотел поглотить меня целиком. Он был так прекрасен, первый обнажённый мужчина, которого я видела и к которому прикасалась, и это был он.

И я убежала.

От сожаления у меня перехватывает дыхание. Я убежала. Я была с Лукой Моретти в приватной комнате, его руки ласкали моё тело, его губы дарили мне ощущения, о которых я и не подозревала, но я запаниковала и убежала.

Я могла бы заполучить его. Могла бы провести эту идеальную ночь, когда он был бы моим, а я — его, и всё остальное не имело бы значения.

А я всё испортила.

Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, и на глаза наворачиваются слёзы. Боль между ног — напоминание о том, как близко я была к цели. Как это было приятно. Как правильно. Лучше, чем я могла себе представить.

В своих фантазиях я никогда не продумывала детали. Я никогда не знала, какими будут его руки: грубыми или нежными одновременно. Я никогда не знала, какие звуки он издаст, когда я обхвачу его пальцами и губами. Я никогда не знала, каким напряженным будет его взгляд даже сквозь маску.

Я думала, что знаю, каково это — хотеть его. Я была неправа.

Это гораздо больше, чем просто желание. Это потребность и голод — чувство, когда ты прикоснулся к чему-то совершенному и это ускользает у тебя из рук.

Я должна чувствовать вину и стыд. Я должна была бы прийти в ужас от того, что пошла в секс-клуб и позволила лучшему другу моего брата прикасаться ко мне, не зная, кто я такая.

Но всё, что я чувствую, это ощущение, что я живу полной жизнью, как никогда раньше... и всепоглощающее, сокрушительное сожаление о том, что я остановилась. Впервые в жизни я чувствую, что прикоснулась к чему-то настоящему, к чему-то своему. К чему-то, что выбрала сама. Мысль о том, что я больше никогда этого не почувствую, невыносима.

Решение приходит почти сразу. Возможно, я больше никогда не увижу Луку, и от одной этой мысли у меня щемит сердце. Потребность и тоска настолько сильны, что я задаюсь вопросом, может ли человек умереть от них.

Но я не выйду замуж, пока не почувствую хоть отголосок этого чувства.

Я вернусь.

Весь следующий день я еду домой, пытаясь собраться с мыслями и понять, как вести себя нормально, когда всё изменилось. Когда я вхожу в дом, отец сидит в кабинете. Ромео нет. А Лука...

Лука в коридоре.

Он разговаривает с одним из охранников, стоя ко мне спиной, и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. На нём тёмные джинсы и чёрная рубашка, я вижу мышцы на его плечах, то, как двигаются его руки, когда он говорит.

Эти руки прошлой ночью были на моём теле. Этот рот был...

Он оборачивается, и наши взгляды встречаются. На мгновение мы оба замираем. Я чувствую себя беззащитной, обнажённой. Как будто он видит меня насквозь, сквозь тщательно надетую маску, прямо до самой правды.

Знает ли он? Он что, догадывается?

Выражение его лица не меняется.

— Джулия. — Его голос звучит нейтрально. — Как прошла твоя ночёвка?

— Хорошо. — Это слово звучит увереннее, чем я себя чувствую. — Лизи передаёт привет. — Я понятия не имею, зачем я это сказала, она не передавала, и он её не знает. Это было глупо, но сейчас я и чувствую себя глупой. Глупо, медлительной и испуганной от того, что он знает.

— Как мило. — Он всё ещё смотрит на меня, и я не могу понять, что у него на уме. Не могу понять, подозревает ли он что-то или я просто проецирую на него свою вину.

— Мне нужно в комнату. — Я изо всех сил стараюсь не ёрзать.

Он просто кивает.

— Конечно.

Я прохожу мимо него и на секунду чувствую его запах — тот же аромат, что и вчера вечером. То же тепло.

У меня подкашиваются ноги.

Я дохожу до своей комнаты, закрываю дверь и прислоняюсь к ней, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он не знает. Не может знать. Но, боже, находиться рядом с ним, знать, какие у него руки, что может сделать его рот... это пытка.

Остаток дня я провожу в своей комнате, пытаясь читать. Но я могу думать только о прошлой ночи, о том, как он ко мне прикасался, и о том, как я убежала.

Сегодня вечером я снова увижу его за ужином и должна буду сделать вид, что ничего не произошло.

Ужин начался в семь. Гостей меньше, чем в прошлый раз, только семья и несколько близких друзей, а также трое женихов, которых выбрал мой отец. Алессандро сидит рядом со мной за столом, и мне приходится заставлять себя не смотреть на Луку. Клянусь, я чувствую на себе его взгляд, даже когда не смотрю в его сторону.

Сегодня Алессандро особенно внимателен. Он то и дело касается моей руки, когда говорит, наклоняется ко мне, и его тёплое дыхание касается моего уха.

— Ты прекрасно выглядишь, — шепчет он. — Это платье тебе очень идёт.

— Спасибо, — выдавливаю я, натянуто улыбаясь. Его рука снова на моей руке, большой палец рисует маленькие кружочки на моей коже. От этого прикосновения по коже бегут мурашки, но я не отстраняюсь. Я не могу отстраниться. Этого и следовало ожидать. Такова моя роль.

Но я вижу, как костяшки пальцев Луки побелели, сжимающие бокал. Он наблюдает за нами. За тем, как Алессандро прикасается ко мне. Даже отсюда я вижу, как напряжена его челюсть, как застыли его плечи. Он злится? Ревнует?

Или я просто вижу то, что хочу видеть?

Алессандро что-то говорит о вилле своей семьи под Римом, о том, что он хотел бы отвезти меня туда после свадьбы. Его рука скользит вниз, к моему запястью, и он собственнически обхватывает его пальцами.

— Думаю, тебе там понравится, — мягко говорит он. — Это очень личное. Очень романтично.

От этого слова мне хочется кричать. Нет ничего романтичного в том, что меня трогает мужчина, которого я не хочу, что меня прочат в жёны тому, кто видит во мне приз, который нужно завоевать. Я снова оглядываю зал, и на этот раз Лука смотрит прямо на меня.

Наши взгляды встречаются, и от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. Он не просто смотрит, он пожирает меня глазами. И что-то такое есть в выражении его лица, что-то яростное, отчаянное и едва сдерживаемое, как будто он хочет пересечь комнату и оторвать руку Алессандро от моей. Клянусь, у него такой вид, будто он борется со всеми инстинктами, побуждающими его оставаться на месте. Я вижу напряжённость, страсть в его глазах, которые я видела прошлой ночью. Я знаю, что вижу это.

Из-за меня.

Я не могу себе этого представить. Я не могу. Есть ли какая-то другая причина, кроме той, что пришла мне в голову, по которой он меня игнорирует и держится так холодно?

Алессандро что-то говорит, я даже не слышу, что именно, и мне приходится отвернуться и ответить. Я должна сыграть свою роль.

Когда я оборачиваюсь, Луки уже нет.

Мне хочется встать из-за стола, пойти за ним, куда бы он ни направился, найти его и на этот раз потребовать ответов. Я хочу найти его и не отпускать, пока он не расскажет мне обо всём, что чувствует. Но я заставляю себя сидеть на месте и досидеть до конца ужина и десерта, хотя Лука так и не вернулся. Я заставляю себя поддерживать светскую беседу и старательно изображать идеальную дочь и идеальную будущую жену. Но внутри я кричу от отчаяния.

Алессандро целует мне руку перед уходом, как истинный джентльмен, словно мы в какой-то исторической драме. Я смотрю, как он уходит, и вижу, что отец одобрительно улыбается. И всё это время я могу думать только об одном: я не могу этого сделать.

Я не могу выйти за него замуж и всю жизнь терпеть прикосновения человека, от которых у меня мурашки по коже. Я не могу притворяться, что не знаю, каково это — хотеть кого-то так сильно, что это причиняет боль. Я однажды вкусила свободу, однажды выбрала то, чего хотела, а теперь мне снова придётся вернуться к этому? Делать вид, что ничего не было? Принять свою судьбу, как подобает хорошей дочери?

Я должна это сделать. У меня нет выбора. Но на какое-то время... У меня ещё есть выбор.

От этого моё вчерашнее решение кажется ещё более чётким и необходимым. Я возвращаюсь в клуб. Мне нужно закончить начатое и получить то, что принадлежит мне, пока дверь клетки не захлопнулась навсегда.

На следующий день я звоню Лизи и говорю, что мне нужно уехать из дома ещё на одну ночь, потому что отец сводит меня с ума разговорами о свадьбе. Это так просто, что я чувствую себя виноватой: она в восторге от того, что я хочу провести вечер с ней. Я предлагаю встретиться в следующую пятницу, когда клуб будет открыт, и она сразу же соглашается. Отец так рад моим успехам в общении с женихами, особенно с Алессандро, что без колебаний соглашается, особенно когда я говорю ему, что хочу узнать у Лизи, как спланировать свадьбу.

Я упаковываю обтягивающее платье, купленное в бутике, маску и парик, и всё это время моё сердце колотится как бешеное. На этот раз я не могу сбежать, говорю я себе. Не знаю, сколько ещё у меня будет таких шансов. С Лукой или без Луки, я должна быть смелой.

Если я этого не сделаю, то буду жалеть всю жизнь.

На этот раз я наслаждаюсь вечером в компании Лизи, зная, что мой план сработал. Мы заказываем еду и выпиваем по паре бокалов вина, попутно просматривая фильм, сплетничая и предаваясь воспоминаниям. Около одиннадцати она снова ложится спать, слегка навеселе, а я быстро собираюсь и, как и в прошлый раз, выхожу через служебный вход и ловлю такси.

Я сомневаюсь всего минуту, прежде чем войти в клуб. С Лукой или без, напоминаю я себе, входя в клуб как можно более уверенно и показывая женщине на входе свою членскую карту.

Сегодня тот самый вечер.

Но, входя в клуб, я не могу не надеяться, что найду его здесь. Я понимаю, что шансы невелики, но он, тот, кого я хочу. Я не уверена, что смогу с кем-то другим. Я хочу, чтобы мой первый раз был с Лукой.

Но ты не хочешь, чтобы это был Алессандро. Так что, если его здесь нет, выбирай кого-нибудь другого.

Сегодня в клубе многолюдно. Музыка пульсирует в воздухе, и я чувствую её в груди, в такт своему сердцебиению. Я оглядываю зал в поисках его и на мгновение мне кажется, что его здесь нет. Я медленно выдыхаю, пытаясь охватить взглядом как можно больше людей, чтобы найти привлекательного мужчину, который не похож на Луку. Не может быть, чтобы он был единственным мужчиной в мире, которого я хочу. Не может быть...

И тут я вижу его, и у меня снова чуть не останавливается сердце.

Облегчение наваливается на меня с такой силой, что у меня подгибаются колени. Он стоит у барной стойки один, спиной ко мне. Но я бы узнала эти плечи где угодно, я бы узнала его по осанке, по походке. Моё сердце колотится так сильно, что я едва могу дышать.

А потом облегчение сменяется страхом. Что, если он больше не хочет меня видеть? Что, если он нашёл себе кого-то другого? Что, если...

Он оборачивается, и наши взгляды встречаются через всю комнату.

Узнавание происходит мгновенно и взаимно. Я чувствую, как между нами проскакивает искра, как сгущается воздух. Он замирает, не донеся бокал до рта. Я вижу шок на его лице. Неверие.

Я начинаю идти к нему, прежде чем успеваю себя остановить. Прежде чем страх заставит меня развернуться. Он делает шаг навстречу, как будто нас связывает невидимая нить. Он ставит бокал и встречает меня на полпути.

— Валентина. — Моё вымышленное имя звучит хрипло, когда он произносит его, и в его голосе столько страсти, что меня накрывает волна возбуждения. Мой голос дрожит, когда я говорю.

— Привет.

— Не думал, что увижу тебя снова. — Он смотрит на меня с нескрываемым желанием, но в его взгляде есть и насторожённость. Я не могу его винить после того, как сбежала в прошлый раз.

— Я и сама не думала, что вернусь. — Его честность меня удивляет. — Но я не могла перестать думать о тебе.

В его глазах вспыхивает страсть, зрачки расширяются и темнеют от вожделения.

— Я тоже не мог перестать думать о тебе.

Каждое его слово словно электрический разряд по моей коже. Он хочет меня. Он не мог перестать думать обо мне. Я пытаюсь напомнить себе, что он думал о женщине, за которую я себя выдаю, но я слишком взвинчена и переполнена страстью, чтобы обращать на это внимание. Мы стоим так близко. Настолько близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него.

— Прости, что убежала, — тихо говорю я. — Я испугалась.

Он окинул меня взглядом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Ты всё ещё боишься?

Я с трудом сглатываю и качаю головой. Лёгкая улыбка приподнимает уголки его губ.

— Я думаю, ты лжёшь, — бормочет он.

Он протягивает руку, и на мгновение мне кажется, что он собирается снять с меня маску. Я напрягаюсь, чтобы отдёрнуть руку, если он попытается. Но вместо этого его пальцы проводят по краю платья, по изящному кружевному узору.

— Почему ты вернулась? — Его голос звучит низко и так грубо, что по мне пробегает дрожь.

— Потому что я хочу закончить то, что мы начали. — Мне удаётся собраться с духом и встретиться с ним взглядом. — Потому что я хочу тебя.

Слова повисают в воздухе. Его взгляд темнеет, он протягивает руку и притягивает меня к себе за талию. Клуб вокруг нас исчезает, остаёмся только он и я. Всё моё тело трепещет от желания. Я никогда ещё не чувствовала себя такой живой.

— Ты уверена? — Грубо спрашивает он. — Потому что, если мы поднимемся наверх, на этот раз я не остановлюсь. Пока ты сама меня не попросишь.

У меня учащается пульс. Кожа становится слишком натянутой.

— Я уверена.

Он берет меня за руку, и от этого простого прикосновения у меня между ног словно вспыхивает огонь. Его губы медленно изгибаются в горячей улыбке.

— Тогда пошли.

Я почти ничего не замечаю в комнате, куда нас привели. Я вижу только Луку. Он подходит к краю кровати, оборачивается и смотрит на меня, а затем манит меня пальцем, подзывая ближе.

От выражения его лица, наполовину страстного, наполовину высокомерного, по моей спине пробегает дрожь.

— Я видел, как ты смотрела на меня в прошлый раз, — бормочет он, пока я медленно приближаюсь. — Ты хотела меня. На этот раз не убегай, зайчонок.

Его голос такой низкий, акцент окрашивает каждое слово, и я снова вздрагиваю. Я подхожу к нему вплотную, по пути сбрасывая туфли на каблуках, чтобы не споткнуться.

— Не убегу, — шепчу я.

— Если захочешь остановиться, скажи «рубин», — бормочет он, и протягивает руку, чтобы коснуться серьги в моём ухе, его палец скользит по мочке, задевая изящный рубин. — В противном случае, малышка, я не остановлюсь.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, так тяжело мне дышать.

— Я хочу увидеть тебя, — шепчу я. — Как в прошлый раз.

В его глазах снова вспыхивает высокомерие, и он ухмыляется. Его руки тянутся к верхней пуговице рубашки.

— Я раздеваюсь, и ты тоже, — бормочет он. — Честь по чести.

Я с трудом сглатываю.

— Честная игра, — шепчу я и смотрю, как он расстёгивает рубашку.

Он намного красивее, чем может быть любой мужчина. С каждой расстёгнутой пуговицей обнажается рельефный мускул, покрытый жирным шрифтом и узорами. Я чувствую, как пересыхает у меня во рту, когда его рубашка распахивается, и ощущаю нарастающее желание между ног, пока он сбрасывает её на пол, поигрывая мышцами.

— Теперь ты, — хрипло бормочет он.

Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к молнии на спине. Я расстёгиваю её до поясницы, а затем медленно стягиваю рукава с плеч, оттягивая плотную ткань вниз, пока она не сползает с моей груди, бёдер и наконец не падает на пол.

На мне остаются только чёрные шёлковые трусики и кружевной бюстгальтер в тон. Лука смотрит на меня тёмными от вожделения глазами, жадно скользя взглядом с головы до пят и обратно.

— Превосходно, — хрипло бормочет он. — Чертовски красивая.

Я чувствую, как краснею.

— Теперь ты, — шепчу я, и он снова одаривает меня этой высокомерной ухмылкой, опуская руки к ремню.

— Я хочу, чтобы ты снова стояла на коленях, зайчонок, — мурлычет он. — Хочу, чтобы мой член коснулся твоих губ, когда я его освобожу, и хочу видеть, как красиво они обхватывают его. — Его голос становится на октаву ниже, и по моей коже бегут мурашки. — Я хочу всё, чего не получил в прошлый раз.

Я прикусываю губу, но делаю шаг вперёд, всё ближе и ближе, пока не оказываюсь прямо перед ним. Заставляя себя быть смелой и не отводить взгляд, я опускаюсь на колени. Только после этого он расстёгивает ремень.

Его пальцы хватаются за молнию, он спускает её вниз, и толстый член, который я вижу под ней, едва не ударяет меня по щеке, когда высвобождается, такой же пугающий, как и в прошлый раз.

Я хочу спросить, как он вообще поместится во мне, но не спрашиваю. Я не хочу, чтобы он знал, какая я неопытная. Возможно, он пришёл сюда не за девственницей. Какой мужчина пойдёт в секс-клуб за женщиной, которая не знает, что делает? Если бы он знал, то, возможно, захотел бы, чтобы я ушла.

Поэтому я молчу и наклоняюсь, касаясь губами кончика его члена, и снова обхватываю его рукой.

— Сними бюстгальтер. — Его голос звучит низко и хрипло. — Я хочу видеть эти прелестные груди, пока ты сосёшь мой член, красавица.

Его слова непристойны, но в его голосе столько страсти, что я точно знаю, что делаю с ним. Другой рукой я тянусь назад, расстёгиваю бюстгальтер и дразню его головку языком.

Я слышу его резкий выдох, когда бюстгальтер падает, обнажая мою грудь. Он опускает руку, обхватывает одну грудь ладонью и играет с соском, пока я продолжаю дразнить его член, проводя языком по его стволу.

Он легонько шлёпает меня по груди.

— Обхвати его губами, красавица. Я хочу, чтобы ты его пососала.

Я знаю, что он прощупывает почву, проверяя, не возмущусь ли я из-за его манер, но от этого я становлюсь ещё более влажной, и моя киска сжимается, когда я подчиняюсь. Я обхватываю его губами, ощущая странное, возбуждающее прикосновение его головки к моим губам, и он стонет, словно от переполняющего его удовольствия.

— Блядь. — Его пальцы нежно сжимают мой сосок, играя с ним, пока я опускаюсь ниже. — Бери столько, сколько можешь, красавица. Не торопись. — Теперь его голос звучит мягче. — Это так чертовски приятно.

Это придаёт мне смелости. Я провожу по нему языком, проверяя, сколько смогу выдержать, и беру его член в рот до середины, пока не чувствую, что вот-вот сработает рвотный рефлекс. То, что осталось снаружи, меня пугает, но я глажу его рукой, слегка посасываю и облизываю, играю с его членом, пока он нежно сжимает мою грудь и играет с моими сосками.

Я никогда ещё не была так возбуждена. Моя кожа стала сверхчувствительной, киска ноет, трусики промокли. Я стону, когда он снова теребит мой сосок, и он стонет в ответ, отпускает мою грудь, хватает меня за руку и поднимает на ноги.

— Чёрт, я кончу слишком быстро, если ты будешь продолжать в том же духе. — Он стягивает с себя трусы, подхватывает меня за бёдра и поднимает, а когда кладёт меня на кровать, с моих губ срывается тихий писк. Он забывает о нашей игре с одеждой, тянется к моим трусикам и одним быстрым движением стягивает их с меня, оставляя меня лежать на кровати обнажённой.

— Черт, — повторяет он, жадно глядя на меня. — Ты просто чертовски идеальна.

Я чувствую, как краснею под его взглядом.

— Как и ты, — шепчу я, стараясь говорить с другим тембром, чтобы он меня не узнал. Трудно вспоминать об этом, когда я так возбуждена, когда всё, о чём я могу думать, это о том, как сильно я хочу.

Он улыбается, и на его лице снова появляется это высокомерие, когда он присоединяется ко мне на кровати.

— Я хочу снова попробовать тебя на вкус, — бормочет он и на этот раз наклоняется без предисловий, закидывая мои ноги себе на плечи, а сам соскальзывает с кровати и зарывается лицом между моих бёдер.

Я вскрикиваю, когда его язык касается меня. Я и представить себе не могла, что это может быть так приятно. Это так хорошо, почти неописуемо: жар и влажность его языка на моей самой сокровенной плоти, он лижет и пробует меня на вкус. Он пожирает меня, словно не может насытиться, его язык скользит по моему клитору, а руки крепко сжимают мои бёдра, удерживая на месте.

Я пытаюсь пошевелиться, но от того, что он прижимает меня к кровати, я становлюсь ещё более влажной, и он стонет от этого ощущения.

— Чёрт, ты вся мокрая. — Он снова облизывает меня, от входа до клитора, и я беспомощно стону. — Кончи для меня, — бормочет он. — Чёрт, я так сильно хочу тебя трахнуть. Ты будешь такой тугой. Кончи для меня, чтобы я мог погрузить в тебя свой член.

Эти непристойные слова только усиливают моё возбуждение. Меня бросает то в жар, то в холод, я на грани оргазма, и когда он плотно прижимается губами к моему клитору, быстро и жёстко лаская меня языком, я чувствую, что вот-вот взорвусь.

Оргазм накрывает меня с головой, я кричу, запрокидываю голову и хватаюсь за одеяло. Я никогда к этому не привыкну, никогда не перестану думать, что это самое невероятное в мире. Его язык, его губы… Я тёрлась об него, забыв о стыде, и стонала от облегчения, пока он, наконец, не отстранился, наклоняясь надо мной, чтобы взять презерватив с тумбочки. Я чувствую, как его член касается внутренней стороны моего бедра, горячий и твёрдый, и хватаю его за запястье, прежде чем успеваю остановиться.

— Не надо, — шепчу я. — Я… Всё в порядке. У меня нет... ничего. И я не забеременею...

Он смотрит на меня с некоторой опаской.

— Ты уверена?

Я киваю. Я не хочу откровенно врать и говорить, что принимаю таблетки или что-то в этом роде, потому что это не так. Но у меня только что были месячные. Я почти уверена, что не могу забеременеть так близко к началу цикла. Я помню, как некоторые девочки в школе-интернате, которые тайком встречались с мальчиками, обсуждали, когда лучше это сделать. Со мной всё будет в порядке. И это будет только один раз. Одного раза будет недостаточно.

Я хочу почувствовать его. Если это будет единственный раз, я не хочу, чтобы между нами был барьер. Я хочу почувствовать всё.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Я хочу почувствовать тебя во мне.

Его взгляд становится горячим и мрачным, и я чувствую, как по его телу пробегает дрожь, инстинкт борется с потребностью.

— Блядь, — стонет он, снова наваливаясь на меня, и тянется рукой, чтобы погладить моё бедро. — Я всегда использую...

Меня пронзает мысль о том, что я могу быть единственной, с кем он так поступал. Я не могу быть его первой, но могу стать первой в чём-то другом.

— Да, — выдыхаю я, и это слово звучит более страстно, чем я хотела бы. — Пожалуйста. Я хочу почувствовать твой член внутри себя без презерватива. — Грязные слова срываются с моих губ раньше, чем я успеваю их остановить, и это меня удивляет. Я никогда такого не говорила. Даже в мыслях не допускала. — Пожалуйста. Можешь выйти в конце, если хочешь. Я просто хочу почувствовать. Это так... горячо... — Мой голос срывается, я запинаюсь, и он стонет, запустив руку мне в волосы и глядя на меня сверху вниз.

— Я не могу тебе отказать. Чёрт, сам не знаю почему. Я не должен этого делать. Это плохая идея. Но... — он уже тянется ко мне, и я чувствую, как его член касается меня, раздвигая мои складочки. — Боже, это будет очень приятно. Никогда... Я никогда... — он замолкает, его бёдра подаются вперёд, и его член входит в меня, такой чертовски толстый. У меня есть мгновение, чтобы подумать, что, может быть, я зря не сказала ему, что я девственница, но тут он стонет:

— О боже, как же хорошо, — и одним длинным, резким движением проникает в меня, разрывая тонкую преграду между нами, и я пронзительно вскрикиваю от боли.

Он тут же замирает.

— Ты в порядке? — Его голос звучит глухо, тело дрожит от напряжения. Он уже на всю длину, а я так переполнена, что это кажется невозможным…

— Ты такой большой. — Мой голос звучит как писк. — Он такой большой…

Он стонет, его бёдра двигаются.

— У тебя никогда не было такого большого? — Он ухмыляется. — Тогда ты отлично справляешься, красавица. Ты так хорошо его приняла.

Не думаю, что это правда, но я хватаюсь за эту возможность, чтобы не дать ему понять, что я с ним впервые.

— Да, — шепчу я. — У меня никогда не было никого такого большого.

Технически это правда.

На его лице снова появляется высокомерное выражение, он откидывается назад, опираясь на колени, раздвигает меня пальцами и смотрит туда, где мы соединились.

— Ты такая красивая, когда принимаешь мой большой член. — Он выходит из меня на несколько сантиметров, а затем с громким стоном входит обратно. Я ахаю, приподнимая бёдра. Мне всё ещё больно, но в то же время... приятно. Я чувствую себя растянутой и наполненной, и с каждым медленным толчком, пока он наблюдает за тем, как трахает меня, удовольствие нарастает. — Чертовски красивая. Идеальная киска, — бормочет он, а затем наклоняется надо мной, закидывает мою ногу себе на бедро и целует. — Идеальная, — шепчет он, прежде чем его губы касаются моих.

Ощущение от его поцелуев, пока он двигается, замедляясь, чтобы я привыкла к его размеру, накрывает меня волной возбуждения. Я чувствую, как нарастает удовольствие, как его губы нежно касаются моих, вознося меня на вершину блаженства.

Я приоткрываю губы, хватаю его за плечи, его язык скользит в мой рот, и у меня кружится голова от удовольствия, от желания, от осознания того, что это происходит, и Лука внутри меня, что Лука — мой первый мужчина, и он трахает меня прямо сейчас.

Все мои мечты сбылись. Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он стонет мне в рот, его движения становятся резкими и медленными, но я знаю, что это не навсегда. Его рука скользит между нами, большой палец находит мой клитор.

— Эта идеальная, тугая киска доведёт меня до оргазма, — хрипло бормочет он. — Я не смогу больше ждать, чтобы наполнить тебя, красотка. Кончи для меня, пока я трахаю тебя.

Его бёдра двигаются всё быстрее, пока он говорит, и боль отступает, когда я чувствую его губы и пальцы на своём теле, слышу, как он шепчет грязные словечки, пока его член входит в меня и выходит из меня. Я хочу большего, хочу, чтобы это длилось вечно, и выгибаюсь под ним, отвечая на его толчки.

Он резко вздрагивает.

— О боже, — выдыхает он. — Блядь, красавица, кончай сейчас. Кончи для меня!

Что-то в его приказе, в его резкости, в грубом акценте — всё это меня доводит. Он прижимается большим пальцем к моему клитору, потирая его, и я вскрикиваю, прижимаясь к его губам, и крепко сжимаю его член, когда меня накрывает оргазм.

Он напрягается, издаёт грубый стон, его бёдра дёргаются вперёд, и я чувствую, как внутри меня разливается жар, а его член пульсирует.

— Чёрт, чёрт, красавица, — стонет он, его бёдра дёргаются, когда он кончает, его таз трётся о мой сверхчувствительный клитор, пока я не чувствую, как по мне прокатываются более мелкие, но интенсивные волны, а моё тело ритмично сжимается вокруг него. — Чёрт, я не могу перестать кончать. — Его бёдра снова дёргаются, мышцы напрягаются, и, клянусь, я чувствую, как густая горячая жидкость стекает с его члена на мои бёдра.

Он замирает надо мной, дрожа и вцепившись рукой в изголовье кровати.

— Чёрт, я мог бы оставаться в тебе всю грёбаную ночь, — шепчет он. — Я хочу трахнуть тебя снова. Я хочу продолжать трахать тебя. Чёрт...

— Ты можешь, — шепчу я, и он издаёт сдавленный смешок.

— Я не знаю, смогу ли я после такого оргазма. Я никогда в своей грёбаной жизни не кончал так сильно. Чувствовать тебя обнажённым в тебе...… блядь, это был настоящий религиозный опыт.

Я прикусываю губу, моё лицо пылает. Мне хочется смеяться или плакать, или и то и другое сразу... а может, просто удержать его здесь, рядом, и не отпускать.

Он медленно выходит из меня, и мне хочется по-настоящему разрыдаться.

Это не может быть в последний раз. Не может.

Он переворачивается на бок, притягивает меня к себе и наклоняется, целуя в плечо.

— Ты должна вернуться, — шепчет он. — Я буду в следующую пятницу, в следующую субботу, когда они будут работать. Я больше никого не буду трахать, пока ты здесь. — Его рука скользит по моему животу, собственнически обхватывая меня между ног, и его пальцы проникают внутрь, словно удерживая там его сперму. Я ахаю, выгибаясь от его прикосновений, и он стонет. — Я хочу снова тебя трахнуть. Скажи, что ты вернёшься.

Я должна сказать ему, что не знаю. Я ничего не могу обещать. Но вместо этого я поворачиваюсь к нему, касаюсь его губ своими и нежно целую, стараясь не расплакаться.

— Я буду здесь, — обещаю я.

Надеюсь, что это правда.

ЛУКА

Такое чувство, что я совсем сошёл с ума.

Одна ночь с Валентиной, и я уже постоянно думаю о том, чтобы увидеться с ней снова. Я должен радоваться, это помогло мне отвлечься от Джулии и неизбежности того, что должно произойти. Я не могу перестать думать о том, как хорошо мне было с ней, с её губами, её рукой, боже, с её чёртовой киской. С каким выражением лица она шептала, какой я большой. Как мне было хорошо.

Она могла свести с ума любого мужчину. С ней я чувствовал себя на вершине мира... настолько, что совершил ошибку, которой никогда раньше не совершал ни с кем.

Я никогда раньше не трахал женщину без презерватива. Я тщательно слежу за защитой, мне не нужен ребёнок, и я не хочу ничего такого, от чего потом будет сложно избавиться. Но когда она умоляла меня войти в неё без презерватива... я не смог ей отказать.

Такое ощущение, что моя одержимость Джулией просто разрослась. Как будто я удовлетворяю одну одержимость, подпитывая другую. И если Валентина заставляет меня чувствовать себя так, если из-за неё я принимаю глупые решения, то мне не стоит к ней возвращаться.

Последнее, что мне нужно, это ещё одна женщина, которая вскружит мне голову и заставит забыть обо всём. Я должен был привести мысли в порядок, а не искать ещё одну причину, чтобы сбиться с пути.

Разумнее всего было бы забыть об этом, сказать, что это была всего лишь одна ночь, и жить дальше. Разумнее всего было бы держаться подальше от этого клуба и всего, что с ним связано.

Но я никогда не был особо умён, когда дело касалось того, чего я хочу. А я хочу её.

Я всё ещё чувствую её, всё ещё ощущаю её вкус. Я всё ещё слышу эти чёртовы звуки, которые она издавала, когда я был в ней.

У меня были и другие женщины. Больше, чем следовало бы, достаточно, чтобы понять разницу между хорошим и потрясающим сексом, влечением и химией между партнёрами.

Это было что-то другое. У меня нет названия для того, что я чувствовал, когда был в ней, когда кончал в неё. Я хотел оставаться в ней вечно.

Это безумие.

Из-за такого мышления в моей работе гибнут люди, потому что привязанность — это слабость, а слабостью пользуются.

Но я не могу перестать думать о том, как её тело прижималось к моему. Она реагировала на мои прикосновения так, словно ждала этого всю свою жизнь, она смотрела на меня, даже сквозь маску, словно я был именно тем, кто ей был нужен.

Я смотрю на часы. Одиннадцать тридцать. Если я уйду сейчас, то смогу быть там к полуночи.

Мне не стоит идти. Я должен остаться здесь и поработать над отчётами по безопасности, которые должны быть представлены завтра, пересмотреть новые протоколы, которые хочет внедрить Данте, буквально всё, что угодно, только не гоняться за женщиной, которая, возможно, даже не появится. Женщиной, которая только усложняет мою и без того сложную жизнь.

Но я уже тянусь за своей курткой. Я говорю себе, что просто выпью. Если её там не будет, я уйду.

Придя туда, я предъявляю свою карту, подхожу к бару и заказываю виски без содовой. Бармен молча наливает, и я занимаю место, откуда мне хорошо виден вход.

Я говорю себе, что не жду её. Я просто хочу расслабиться и выпить, чтобы напомнить себе, что за пределами особняка Сирес есть целый мир, где нет постоянного гнетущего желания получить то, чего у меня нет.

Но я лгу. Я жду её. И когда в 12:15 она входит в дверь, я замираю на месте.

Сегодня на ней другое платье, но оно такое же облегающее, подчёркивает каждый идеальный изгиб её тела, и мне хочется снова провести по ней руками. Сегодня она держится по-другому, не так нерешительно и более уверенно. Как будто она приняла решение и намерена довести его до конца.

Как только она меня видит, меня словно током бьёт. От одного её вида мой член начинает твердеть.

Она вернулась.

Я ставлю бокал и иду к ней, прежде чем успеваю передумать, и она встречает меня на полпути. Мы останавливаемся в нескольких шагах друг от друга и какое-то время молчим, просто смотрим друг на друга, и я вижу, как её грудь вздымается и опускается от быстрого дыхания, и как пульсирует жилка на её шее.

— Валентина. — Должно быть, это вымышленное имя. Я хочу знать её настоящее имя. Я хочу узнать о ней больше, всё о ней.

— Привет. — Её голос низкий и хриплый. Она тоже хочет меня, и одного звука её голоса, в котором слышится желание, достаточно, чтобы я возбудился до предела. Я ещё даже не прикоснулся к ней, а уже весь на взводе.

— Я не думал, что увижу тебя снова.

— Я не думала, что вернусь. Но я всё равно не могла перестать думать о тебе.

От этого признания у меня сдавливает грудь. Мне кажется, я не могу дышать.

— Я тоже не мог перестать думать о тебе.

Она облизывает губы, и мой член пульсирует.

— Наверх? — Шепчет она.

Я киваю.

— Наверх.

На этот раз я не могу не торопиться. Не могу до конца поверить, что она вернулась, и я снова смогу её трахнуть. Я должен наслаждаться моментом, но вместо этого срываю с нас одежду, и вижу, что она чувствует то же самое. Я толкаю её на кровать, опускаюсь на колени, закинув одну её ногу себе на плечо, и прижимаюсь лицом к её промежности, жаждая снова ощутить её вкус.

Я уже на грани с того момента, как мой язык коснулся её клитора. Я так возбуждён, что мне больно. Я тянусь к своему члену, но, едва коснувшись его пальцами, отдёргиваю руку. Если я продолжу, то кончу. Я... вместо этого ввожу в неё два пальца, отчаянно желая ощутить её жар, её влажность.

Она такая мокрая.

Она выгибается подо мной, стонет, покрывая мой язык своей влагой, и когда она сжимает мои пальцы, ритмично пульсируя, кончая мне в рот, я, чёрт возьми, теряю самообладание.

Как будто я снова чёртов подросток. Чёрт, тогда со мной такого не случалось. Она кончает мне на язык, и мой член дёргается, горячие струи спермы брызжут на пол, пока я ласкаю её языком.

Я даже не прикасался к себе, но всё равно кончил. Блядь.

Мой член всё ещё подрагивает, с кончика капает сперма, но он всё ещё твёрдый. Я чувствую, что схожу с ума, когда поднимаюсь, наклоняюсь над ней, сдвигаю её дальше на матрас и забираюсь к ней. Я встаю над ней на колени, обнимаю её за спину и подтягиваю к себе на колени.

Надо было взять презерватив.

Она ахает, когда я приподнимаю её и сажаю на свой член, как будто она ничего не весит. Горячее скольжение её киски по моему обнажённому, всё ещё истекающему спермой члену неописуемо. Я бы умер за это, убил бы за это. Это так чертовски приятно.

— Лука. — Она шепчет моё имя, и это вырывает меня из оцепенения. Это звучит так знакомо. На мгновение мне показалось, что я внутри Джулии, и мои яйца опасно напряглись, несмотря на то, что я кончил несколько секунд назад. Если бы не это, я бы кончил прямо там, от одного звука её голоса, произносящего моё имя.

Её бёдра раздвигаются шире, колени оказываются по обе стороны от нас, когда она начинает двигаться на мне. Я должен выйти.

Возьми презерватив. Это плохая идея...

Она приподнимается, снова опускается, её рука обвивается вокруг моей шеи, когда она притягивает мой рот к своему, и я перестаю думать. Я прижимаю руку к её пояснице, когда она начинает скакать на мне, подпрыгивая на моём члене в неровном ритме, и, клянусь, я вижу Бога.

Мне ещё никогда не было так хорошо. Это не секс, это что-то другое. Это то, что я никогда не забуду. Мне нужно увидеть её снова. Я ещё даже не закончил её трахать, а мне уже нужно увидеть её снова.

Она целует меня, шепчет моё имя мне в губы, и когда я просовываю руку между нами и начинаю ласкать её клитор, я, клянусь, снова слышу голос Джулии.

Валентина. Джулия. Я приехал сюда, чтобы забыть одну женщину, а в итоге захотел их обеих. Чувство вины смешивается с желанием, но всё это затмевает удовольствие, когда она снова кончает, на этот раз на мой член, и я чувствую, как во мне разгорается второй оргазм.

Я хватаю её за бедро, с силой прижимаю к себе, забываю обо всех мыслях о том, чтобы выйти из неё, и погружаюсь в неё так глубоко, как только могу, и кончаю.

Мы лежим, тяжело дыша. Она идеально прижимается ко мне, её голова у меня под подбородком, и я чувствую, как её сердцебиение постепенно замедляется, подстраиваясь под моё. Я лежу в темноте, обнимая женщину, лица которой толком не видел, чьё настоящее имя мне неизвестно, и думаю о том, как же я облажался.

— Когда я смогу увидеть тебя снова? — Бормочу я, не успев себя остановить. Она долго молчит, и я думаю, что она сейчас откажет. Кажется, она сейчас скажет, что это была ошибка и что такого больше не повторится.

Но потом она говорит:

— В пятницу. В то же время.

Меня накрывает волна облегчения, такая сильная, что становится почти больно.

— В пятницу, — повторяю я, уже отсчитывая часы.

На следующее утро я возвращаюсь в особняк Сирес на инструктаж по технике безопасности и первым делом вижу Джулию.

Она стоит в коридоре и разговаривает с одной из горничных, и от одного её вида у меня сжимается сердце. Она чертовски красива в этом бледно-голубом сарафане, с собранными в хвост волосами. Она выглядит юной, невинной и совершенно недосягаемой.

Потому что так оно и есть.

Она поднимает глаза, когда я подхожу, наши взгляды встречаются, и я чувствую себя виноватым.

Это безумие. В этом нет никакого смысла.

То, что произошло в клубе, должно было пойти мне на пользу — это было именно то, что мне было нужно. Меня влечёт к женщине, которая не является Джулией, к женщине, которая не совсем для меня под запретом, к женщине, с которой я могу быть, не разрушая всё вокруг. Ничего серьёзного и постоянного, но это умопомрачительно и всепоглощающе. Я должен избавиться от этого неуместного влечения к женщине, за мысли о которой меня бы казнили, если бы её брат или отец узнали.

Но вместо облегчения я испытываю лишь растерянность.

Валентина не была похожа ни на одну из тех, с кем я был раньше. В ней было что-то необузданное, что-то такое, что заставляло меня хотеть узнать о ней всё. Я никогда в жизни не испытывал такого сильного удовольствия, как с ней, и это одновременно невероятно и тревожно.

Но и мои чувства к Джулии такие же сильные и глубоки. Не только потому, что она красива, хотя она и правда невероятно красива, но и потому, что я знаю её как личность. Её ум, её силу, то, как она держится с достоинством, даже когда я вижу, что ей больно. Она всегда была смелой и впечатляющей, женщиной, которая способна постоять за себя, несмотря на свой возраст и относительную неопытность в общении с миром.

Я разрываюсь между двумя женщинами и не знаю, как справиться с этим желанием. Это безумие — чувствовать, что мне нужно выбирать между женщиной, с которой я могу быть, и женщиной, с которой не могу. На самом деле выбора нет, но мне кажется, что он есть.

Я прохожу мимо неё и на секунду чувствую её запах. Меня охватывает желание, не менее сильное, чем то, что я испытываю с Валентиной, но другое. Это страстное желание, которое проникает в самую душу, и я знаю, что ничего не могу с ним поделать.

Я в полном раздрае.

Встреча с Данте проходит как обычно: обсуждение протоколов безопасности, потенциальных угроз, предстоящих мероприятий, которые потребуют дополнительной защиты. Я делаю всё как надо, говорю правильные вещи, но мыслями я где-то далеко.

Я думаю о Валентине, о том, как она ощущалась в моих объятиях, как произносила моё имя, и о Джулии, о том, как она смотрела на меня в коридоре, о предстоящей помолвке, которая неизбежна и которую я не могу отменить.

Я хочу их обеих, но не могу заполучить ни одну из них.

Одну — никогда, а другую — почти никогда.

Наступает пятница, и в половине двенадцатого я уже в клубе... слишком рано, слишком нетерпеливо, но мне всё равно. Валентина приходит в полночь, и облегчение, которое я испытываю при виде неё, почти постыдно по своей силе.

На этот раз мы не тратим время на светскую болтовню. Мы сразу поднимаемся наверх, и секс получается ещё лучше, чем раньше, как будто мы заново изучаем тела друг друга, узнаем, что сводит с ума нас, как партнёров. На этот раз я трахаю её сзади, склонившись над кроватью, запустив руку в её волосы и снова и снова вгоняя в неё свой член. Она стонет, пока мы оба не кончаем.

— В следующий раз я наполню твой рот, — говорю я ей, погружаясь в неё и чувствуя знакомую пульсацию в члене, когда она сжимается вокруг меня. — Я хочу знать, каково это, кончить в твою прелестную глотку… чёрт…

Она задыхается и стонет, кончая вместе со мной. Я перестал думать о презервативах и о том, что нужно вытаскивать член. Она сказала, что не забеременеет, и хотя в перерывах я напоминаю себе, что в следующий раз нужно будет использовать презерватив, и не стоит доверять женщине, которую я едва знаю, в таком серьёзном деле, каждый раз я не могу себя остановить.

Это слишком приятно. Мне так хорошо, что мне всё равно, что будет дальше, пока я чувствую, как она обхватывает мой обнажённый член, горячая, влажная и тугая, пока я кончаю в неё вот так.

Я говорю себе, что ничего не случится.

На этот раз мы лежим вместе дольше. Я никогда не был из тех, кто любит обниматься или болтать в постели, но вдруг понимаю, что разговариваю с ней. Секс был настолько хорош, что мне захотелось исповедаться, как будто я в грёбаной церкви, и рассказать ей обо всех своих грехах. Но вместо этого я говорю ей о стрессе на работе и о том, как я измотан, не упоминая о том, чем я на самом деле занимаюсь, и о том, что заставляет меня так себя чувствовать... о Джулии, её помолвке и о том, что я хожу по тонкому льду.

— Я могу это понять, — тихо говорит она, проводя пальцами по моей груди. — Когда чувствуешь себя растянутым, притворяясь, что чувствуешь одно, когда на самом деле хочешь чего-то другого. — Она колеблется, поглаживая рукой мой живот. Несмотря на всё, что мы только что сделали, я чувствую, как мой член дёргается в ответ. — Ты разберёшься.

Хотя что-то в том, как она это произносит, звучит неубедительно.

— А как насчёт тебя? — Я поворачиваюсь к ней. — Чем ты занимаешься? Что вызывает у тебя такие чувства?

Она немного нервно смеётся.

— Я пришла сюда, чтобы не думать о том, какая я на самом деле за пределами этого места, — тихо говорит она, и я чувствую, как она немного напрягается. — Здесь я хочу быть кем-то другим. Поэтому и маска.

Я чувствую лёгкое разочарование. Мне должно быть всё равно, это всего лишь секс. И мне должно быть немного не по себе от того, что она такая скрытная, но, с другой стороны, я и сам такой. Никто из нас не хочет быть самим собой. Это не должно меня беспокоить, но беспокоит.

Я хочу узнать её получше, и снаружи, и изнутри. У меня никогда не было таких отношений с женщиной, когда секса было бы недостаточно, но с ней всё начинает меняться. Я начинаю хотеть чего-то большего, чем просто физическое влечение, и это должно заставить меня бежать.

Но вместо этого мы договариваемся встретиться снова. Мне не нужно просить её опуститься на колени: она помнит, что я сказал, и, как только мы оказываемся в комнате, набрасывается на меня, прижимая к двери. Её губы жаждут, она действует увереннее, чем раньше. Она ласкает меня рукой, губами и языком, не давая отстраниться, пока я не кончаю ей в рот.

Я укладываю её на кровать, раздеваю и ласкаю языком, пока она не кончает, затем переворачиваюсь на спину и притягиваю её к себе, пока она играет с моим твердеющим членом. Потом я укладываю её на живот и трахаю.

Это так чертовски приятно, и мне хочется ещё и ещё.

Когда мы встречаемся в следующий раз — в четвёртый раз, и занимаемся сексом, она кажется напряженной и более встревоженной, чем обычно. И я чувствую то же самое, я на пределе. Я срываюсь на ней, веду себя грубее и требовательнее, и она отвечает мне тем же.

Я весь день наблюдал за Джулией и Алессандро, за тем, как он касается её руки, как она ему улыбается, и мне хотелось всё разрушить.

В начале недели Ромео упомянул, что, скорее всего, Данте выберет его. Вскоре они с Джулией собираются обручиться. Джулия обручается с Алессандро Ферруччи, и я ничего не могу сделать, чтобы помешать этому.

Поэтому я срываюсь на Валентине, и она меня не останавливает. Во всяком случае, она ещё более влажная и отзывчивая, чем когда-либо прежде, когда я поднимаю её запястья над головой и трахаю так, словно пытаюсь изгнать демонов.

Мои пальцы впиваются в хрупкие косточки, когда я с силой вхожу в неё.

— Я не хочу, чтобы ты с кем-то встречалась, — рычу я, растягивая слова, и снова и снова вхожу в неё. В моём голосе слышится неприкрытая собственническая агрессия. Если я не могу претендовать на Джулию, я заберу её. — Я хочу, чтобы ты была моей. Только моей.

Она смотрит на меня, и даже сквозь маску я вижу что-то в её глазах. Что-то отчаянное и ранимое. Это меня пугает, потому что я не совсем понимаю, почему у неё такой взгляд, из-за чего она должна быть в отчаянии. Этот взгляд напоминает мне лицо Джулии, когда она видит своих поклонников, когда она вспоминает, каким будет её будущее.

— Больше никого нет, — выдыхает она. — Есть только ты. Это можешь быть только ты.

Я трахаю её сильнее, врезаясь в неё так, словно могу запечатлеть на ней форму своего члена. Она берет всё, что я ей даю, и просит ещё, впиваясь ногтями в мои плечи и обвивая ногами мою талию. Когда мы заканчиваем, когда мы оба обессилены и тяжело дышим, я прижимаю её к себе и держу так крепко, словно она может исчезнуть, если я её отпущу.

Она уходит, не сказав, когда мы увидимся снова, а я лежу в пустой комнате с ощущением, что потерял что-то, чего у меня никогда не было.

Предполагалось, что секс поможет мне не так сильно злиться на Джулию, но, кажется, стало только хуже. В четверг вечером в особняке Сиресов снова будет грёбаная вечеринка, на которой я должен присутствовать, хотя Ромео всё время пытается уговорить Данте отпустить меня. Он знает, что меня что-то гложет, хоть я и не говорю ему, что именно, и пытается дать мне время и пространство.

Но Данте хочет, чтобы в этом участвовали все: вся семья и все, кто их окружает, чтобы произвести впечатление на мужчин, которым он пытается продать Джулию с аукциона.

Сегодня на Джулии белое шёлковое платье, которое облегает её фигуру, с вырезом в форме замочной скважины, открывающим ложбинку между грудей, и разрезом до колена с одной стороны. Оно не слишком соблазнительное, но она выглядит в нём потрясающе. У них с Валентиной похожие фигуры, и мне всё труднее и труднее не представлять, как она будет ощущаться под моими руками, как приятно будет чувствовать её обнажённое тело под собой. Как будто секс с Валентиной только разжигает мою страсть к Джулии, и я не могу этого понять.

Из-за этого я чувствую себя грёбаным мудаком, и всё это только сильнее меня заводит, я на грани того, чтобы совершить какую-нибудь глупость.

Сегодня она похожа на ангела, и от этого я чувствую себя ещё более неуместным из-за мыслей, которые у меня о ней возникают. Алессандро особенно близок с ней, он прикасается к ней чаще, чем когда-либо, как будто уверен, что завоюет её сердце, и это раздражает других претендентов.

Марко, похоже, смирился с поражением и больше сосредоточен на деловых переговорах с Данте, чем на Джулии. Алессандро тоже проявляет к этим переговорам особый интерес. Но Энцо, похоже, не понял намёка. Когда мы встаём из-за стола, чтобы пройти в гостиную и выпить, он тянется к Джулии, а когда она отдёргивает руку, хватает её крепче и притягивает к себе.

Она отшатывается, широко раскрыв глаза, и я вижу, как в них вспыхивает гнев.

— Не трогай меня, — резко говорит она. Он начинает что-то говорить, но она разворачивается на каблуках и быстрым шагом уходит вслед за Алессандро. Я вижу, как лицо Энцо заливается краской, и он уходит из толпы в сторону одной из уборных.

Я иду за ним. Я знаю, что не должен этого делать. Я должен быть с семьёй, играть свою роль... или, если я не могу этого делать, просто пойти домой.

Но вместо этого я захожу за Энцо в уборную и захлопываю за собой дверь, прижимая его к ней и обхватив рукой за горло.

— Что… — он едва успевает произнести это слово, как я оказываюсь рядом.

— Ещё раз тронешь дочь дона, — говорю я низким и смертоносным голосом, — и я отрежу тебе руки. Ты меня понял?

Его глаза широко раскрыты от ужаса.

— Я не… я не хотел… — бормочет он. — Ты не можешь… так со мной…

Я сжимаю его горло.

— Ты меня понял?

— Я... — хрипит он. — Ты... знаешь... кто... я...

— Я прекрасно знаю, кто ты такой. — Я достаю охотничий нож из кобуры под курткой и прижимаю лезвие к его уху. — Ты умрёшь, если я не увижу, что ты меня понял.

Его лицо становится багрово-красным. Я чувствую запах мочи, когда он начинает мочиться.

— По... понял... — хрипит он, и я отпускаю его. Он падает на пол, кашляя и задыхаясь, а я отступаю на шаг, с отвращением глядя на него.

— Убирайся к чёртовой матери.

Он с трудом поднимается, хватается за ручку двери и вываливается наружу. Дверь захлопывается, и я какое-то время стою, тяжело дыша и пытаясь взять себя в руки. Пытаюсь вспомнить, что не могу просто так угрожать людям каждый раз, когда они подходят слишком близко к Джулии.

Но ничего не могу с собой поделать. Собственничество, ревность, ярость — всё это только усиливается. Выходит из-под контроля. И я не знаю, как это остановить.

Энцо, конечно, жалуется Данте. И мне приходится сглаживать ситуацию, утверждать, что я защищал честь семьи, а Энцо вёл себя неуважительно. Данте принимает мои объяснения, но предупреждает, чтобы я не перегибал палку.

— Я ценю твою преданность, Лука, — говорит он, сверля меня взглядом. — Но мы не можем допустить, чтобы ты угрожал каждому, кто посмотрит на мою дочь. Это слишком привлекает внимание.

Я сжимаю зубы, но киваю.

— Понял.

— Хорошо. Не хотелось бы потерять тебя из-за такой мелочи.

Предупреждение ясно: возьми себя в руки, иначе будут последствия. Я киваю и выхожу из его кабинета. Ромео выходит вслед за мной, и я вижу беспокойство на его лице.

— Лука, что происходит?

Я качаю головой.

— Просто стресс. Я в порядке. Я сосредоточусь.

— Чушь собачья. — Он подходит ближе, его голос становится ещё тише. — Я знаю тебя много лет, Лука. Я знаю, когда что-то не так. И это... что бы это ни было... оно пожирает тебя заживо.

— Я просто плохо сплю. Я схожу к врачу или ещё куда-нибудь. Разберусь.

— Хорошо. Данте тоже нервничает из-за этого. Ты всё испортишь, Лука. А я хочу, чтобы ты был рядом. Ты мне нужен, особенно сейчас, когда вся эта помолвка и появление нового члена семьи — сплошная головная боль.

— Да, — я провожу рукой по волосам, стараясь говорить спокойно и непринуждённо. Я делаю всё, что угодно, лишь бы не показывать, что на самом деле чувствую себя так, будто схожу с ума. — Джулия в последнее время какая-то другая. Более тихая. Более замкнутая.

Ромео пожимает плечами.

— Думаю, она привыкает к мысли о замужестве. Это большие перемены. Она знает, что скоро помолвка. Ей и так многое приходится терпеть.

Я киваю.

— Большие перемены, — повторяю я, и Ромео хлопает меня по плечу.

— Тебе не о чем беспокоиться. — В его тоне слышится что-то вроде предостережения. — Сосредоточься на работе. Скоро всё закончится.

Я не могу ни на чём сосредоточиться с тех пор и до следующего открытия клуба. Валентина не обещала, что вернётся, и до её возвращения я каждую грёбаную ночь держу руку на члене, представляя её, пытаясь думать о ней, когда кончаю, но в итоге в голове у меня всегда оказывается Джулия — на спине, на коленях, на мне, во всех позах, в которых я представлял Валентину, только вместо неё — обнажённая Джулия, стонущая для меня. Такое чувство, что я больше не могу кончить, если не думаю о ней, если не вижу перед собой лицо Джулии.

Я практически молюсь, чтобы на следующую ночь, когда я пойду в клуб, там была Валентина, хотя знаю, что разумнее было бы найти другую женщину. Я должен трахать как можно больше женщин, напоминая себе, что мне никто не нужен, и я хочу удовольствия, а не кого-то конкретного.

Или двух. Двух женщин, которые, кажется, полностью подчинили меня себе.

Сегодня мы даже не раздеваемся. Когда я вижу её, меня переполняет облегчение. Мы почти сразу поднимаемся наверх, и я прижимаю её к двери, задрав кожаную юбку до бёдер. Это та же юбка, что была на ней в нашу первую ночь, и она сводит меня с ума. Я хочу попробовать её на вкус, трахнуть в рот, трахнуть её, но желание оказаться внутри неё затмевает все остальное. Я поднимаю её, обхватываю её ногами свои бёдра и, сдвинув трусики в сторону, вхожу в неё прямо в одежде.

Клянусь, я никогда не привыкну к тому, как приятно ощущать кожу к коже. Я готов кончить в ту же секунду, как войду в неё.

— Чёрт, — стону я, впиваясь зубами в её горло. — Как же чертовски хорошо. Ты постоянно возвращаешься за этим грёбаным членом, не так ли? Ты так хорошо его принимаешь. Такая хорошая девочка.

Она сжимается вокруг меня, становясь всё более влажной с каждым непристойным словом, которое я стону ей на ухо. Я прижимаюсь к ней, втираюсь в её клитор, отчаянно желая почувствовать, как она кончает на мне, вокруг меня. Я хочу думать только о ней, изгнать из памяти образ Джулии в свадебном платье, идущей навстречу Алессандро и обещающей ему себя навеки.

Я трахаю Валентину так, будто это поможет мне забыть, что я теряю Джулию, и она никогда по-настоящему мне не принадлежала. И Валентина принимает всё, что я ей даю: каждый грубый толчок, каждое собственническое прикосновение, каждый отчаянный поцелуй. Она принимает всё это и просит ещё, и когда я наконец кончаю, я стону её имя, изливаясь в неё, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, и её голова откидывается на дверь, и она тоже выкрикивает моё имя.

Как только я кончаю, я опускаюсь на колени и прижимаюсь ртом к её промежности, не обращая внимания на то, что только что кончил в неё. Я хочу, чтобы она снова кончила, хочу почувствовать, как она растворяется на моём языке. Я закидываю её ногу себе на плечо и пожираю её, лаская чувствительный клитор, пока она не кончает через несколько секунд. Я снова становлюсь твёрдым к тому времени, как ощущаю её оргазм на своём языке, и опускаю нас обоих на пол, сажая её верхом на себя, когда сажаю её на свой член и жёстко вгоняю в неё.

Я трахаю её вот так, насаживая на свой член, затем переворачиваю и трахаю, стоя на четвереньках на полу, пока она снова не кончает, и я кончаю сразу после неё.

К тому времени, как мы заканчиваем, мы всё ещё одеты. Я раздеваю нас обоих догола, укладываю её на кровать и ласкаю её своим членом, пока он снова не становится твёрдым, а потом трахаю её в третий раз.

Я не могу ею насытиться. У меня никогда не будет Джулии, и это только подстёгивает мою страсть, заставляет меня желать ту единственную, которая у меня есть.

Она снова кончает, бурно, а я кончаю в третий раз, и моя сперма вытекает из неё, пока я её трахаю. Когда я наконец останавливаюсь, пытаясь отдышаться, я вижу, что по её щекам текут слёзы.

Я замираю, глядя на неё сверху вниз, всё ещё наполовину в ней.

— Я сделал тебе больно? — Спрашиваю я хриплым от паники и чувства вины голосом.

— Нет, — её голос дрожит. — Нет, мне ещё никогда не было так хорошо. Это просто… наверное, гормоны или что-то в этом роде. Весь этот окситоцин. — Она нервно смеётся, но в её голосе слышится что-то такое, от чего у меня сжимается сердце.

Мы оба лжём, оба притворяемся. Оба пытаемся использовать друг друга, чтобы забыть то, что не можем забыть.

— Валентина…

— Я в порядке, — говорит она, но это не так. Я чувствую это по тому, как она дрожит, слышу это в её голосе.

Я прижимаю её к себе крепче и думаю о двух женщинах, которые меня разрушают: Джулии, которую я никогда не смогу заполучить, которую принуждают к браку с мужчиной, который её не заслуживает. И Валентине, которую я могу заполучить, но толком не знаю, и которая плачет после секса говоря, что с ней всё в порядке.

Ангел и дьявол, невинная девственница и чёртов суккуб, от которых я кончаю сильнее, чем когда-либо в жизни. Я разрываюсь между ними — пойманный в ловушку двух навязчивых идей, двух безвыходных ситуаций.

И ярость тоже всегда здесь, кипит где-то под поверхностью. Я жду повода взорваться. Я теряю контроль. Теряю себя. И я не знаю, как остановиться.

Я не знаю, как пережить то, что грядёт, как отпустить их обеих.

Поэтому я просто обнимаю Валентину в темноте и притворяюсь, что этого достаточно, и это может меня спасти.

Хотя я знаю, что это не так.

ДЖУЛИЯ

Я знаю, что в следующий раз, когда отец вызовет меня к себе в кабинет, он объявит мне своё окончательное решение.

Я этого жду. Боюсь этого, как боишься того момента, когда палач наконец опустит свой меч, не потому, что не знаешь, что это случится, а потому, что от этого боль не становится меньше.

Когда я вхожу, он сидит за столом, и на его лице довольное, радостное выражение, как будто он только что заключил особенно выгодную сделку.

Что, полагаю, так и есть.

— Садись, Джулия.

Я сажусь. Руки сложены на коленях, поза идеальная. Послушная дочь. Послушный ребёнок. Я играла эту роль всю свою жизнь, и теперь моё исполнение безупречно.

— Я принял решение, — говорит он. — Мы уже обсуждали это раньше, но теперь я уверен. Алессандро Ферруччи станет твоим мужем. О помолвке будет объявлено через шесть недель на весеннем благотворительном гала-концерте. Свадьба состоится через полгода после этого.

Шесть недель. Шесть месяцев. Эти цифры кажутся одновременно невероятно далёкими и пугающе близкими. Шесть недель до того, как весь мир узнает, что я принадлежу Алессандро. Шесть месяцев — и я стану его женой по-настоящему, а не только по закону. Шесть месяцев... и все двери захлопнутся, и я окажусь в ловушке навсегда.

— Я поняла. — Спорить бессмысленно. Этот разговор — всего лишь формальность.

— Алессандро — хороший человек, — продолжает отец. — У его семьи хорошие связи, их уважают. Ты ни в чём не будешь нуждаться. И он искренне привязан к тебе, а это больше, чем могут надеяться многие женщины в твоём положении. Это удачная партия, и она покажет, что в семье воцарилось спокойствие. Что моя дочь способна удачно выйти замуж и способствовать развитию нашей семьи, даже если мой сын ведёт себя опрометчиво.

Привязан. От этого слова у меня щемит в груди.

Мне не нужна привязанность Алессандро. Мне не нужно ни его уважение, ни связи в его семье, ни комфортная жизнь, которую он может обеспечить. Мне нужен Лука.

Я трахалась с ним уже несколько недель, прикрываясь Лизи, и мой отец был так рад, что я такая послушная дочь и удачно выхожу замуж, что не возражал против того, чтобы я проводила столько времени с подругой. Я говорила, что мы обсуждаем подготовку к свадьбе, что я хочу провести время с друзьями, прежде чем стану женой, и он верил.

Но скоро всё это закончится. И мне придётся отказаться от единственного мужчины, с которым я когда-либо испытывала подобные чувства, от мужчины, от одного прикосновения которого я загораюсь. От мужчины, который не знает, что женщина, в которую он влюбляется, и женщина, которую он никогда не сможет заполучить, — это один и тот же человек.

Я киваю, заставляя себя сохранять невозмутимый вид.

— Спасибо, пап. Для меня большая честь, что ты доволен мною.

Ложь даётся мне легко. Слишком легко. Я так долго лгала, что правда кажется мне чужим языком. Шесть месяцев. Возможно, я смогу встречаться с Лукой так долго, но, скорее всего, мне придётся прекратить наши отношения раньше. Чем ближе свадьба, тем больше у меня будет обязанностей и тем короче будет мой поводок. На самом деле я понятия не имею, сколько ещё смогу так продолжать.

— Хорошо. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Алессандро присоединится к нам сегодня за ужином. Я надеюсь, ты будешь любезна.

— Конечно.

Я выхожу из его кабинета на подкашивающихся ногах, со спокойным выражением лица и ровным дыханием. Я дохожу до своей комнаты, и только там меня начинает трясти.

Шесть недель.

Шесть месяцев.

Эти цифры эхом отдаются в моей голове, словно обратный отсчёт до моей казни.

Я сижу на краю кровати, смотрю в стену и думаю обо всех возможных вариантах того, как закончится моя жизнь. Не в буквальном смысле: я буду продолжать дышать, ходить, играть роль Джулии Сирес, а скоро стану Ферруччи. Но та часть меня, которая настоящая, которая принадлежит только мне, которая не принадлежит никому, кроме меня, эта часть умрёт в тот момент, когда я скажу «да».

И я ничего не могу с этим поделать.

Алессандро приходит в семь и, как всегда, вежлив и галантен.

Он приносит цветы и делает комплимент моему платью — бледно-розовому, в котором я выгляжу юной и невинной. Он беседует с моим отцом о бизнесе, политике и обо всём, что волнует таких мужчин, как они. А я сижу, улыбаюсь, киваю и играю свою роль.

Ужин кажется бесконечным. Я почти не чувствую вкуса блюд, которые подают одно за другим, и не слышу разговоров, которые ведутся вокруг меня, словно меня здесь нет. Сегодня Алессандро уделяет больше внимания моему отцу, чем мне, задавая ему вопрос за вопросом о бизнесе и интересах семьи Сирес. После ужина он спрашивает, можно ли провести со мной время в саду. Отец одобрительно кивает, и мне ничего не остаётся, кроме как согласиться.

Ночной воздух холодит мою кожу, я чувствую запах жасмина, роз и слабый аромат сигаретного дыма, исходящий от одного из охранников, дежуривших у периметра. Алессандро идёт рядом со мной, сцепив руки за спиной, и несколько минут мы оба молчим.

— Твой отец сказал мне, что он принял решение, — наконец произносит он, и в его голосе слышится какая-то осторожность. Как будто он прощупывает почву. — Насчёт помолвки.

— Да. — Мой голос звучит отстранённо. — Он сказал мне об этом сегодня утром.

— И что ты об этом думаешь?

Этот вопрос удивляет меня. Большинство мужчин на месте Алессандро не стали бы спрашивать. Я не знаю, действительно ли ему не всё равно, или он просто хочет, чтобы я поверила в это. И я не знаю, что ему ответить.

Что я чувствую? Безысходность. Отчаянность. Как будто я тону, и никто не видит, как я иду ко дну. Но я не могу этого сказать. Он не хочет этого слышать, да и неважно, даже если бы я сказала. Любые разногласия, которые я вызову, только расстроят отца и повысят вероятность того, что он рано или поздно натянет мой поводок до предела, лишив меня возможности тайком встречаться с Лукой.

— Для меня это большая честь, — говорю я вместо этого, и моя ложь звучит гладко и заученно. — Твоя семья пользуется уважением, и я знаю, что мой отец сделал мудрый выбор.

Он усмехается.

— Звучит как дежурная фраза. Ты правда так думаешь?

Я прикусываю губу и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Я тебя почти не знаю, — осторожно говорю я. — Но, судя по тому, что я знаю, мы могли бы построить что-то хорошее вместе. Что-то стабильное.

Это не совсем ложь. Наверное, могли бы, если бы он мне вообще был нужен. Я достаточно умна, чтобы понимать, что хороший брак не обязательно должен строиться на взрывной страсти. Взаимное уважение и влечение — вполне достаточная основа. Это лучше, чем многие браки в нашем мире. Кажется, он испытывает ко мне такие чувства, но я не испытываю их к нему, и в этом проблема.

Я вижу, что он привлекателен, но он мне не нужен, после того как у меня был Лука. Теперь я ни за что не захочу другого мужчину. И я понятия не имею, как смогу вынести прикосновения кого-то другого к своей коже. Как я смогу впустить в себя другого мужчину. Как я смогу это пережить...

Алессандро медленно кивает, словно обдумывая мои слова. Затем он подходит ближе, и мне приходится сдерживать желание отступить.

Он наклоняется и целует меня.

Его губы тёплые и сухие, и это совсем не то, чего я ожидала. Нет ни искры, ни жара, ни ощущения правильности происходящего. Мне приходится сдерживаться, чтобы не отпрянуть, чтобы позволить ему поцеловать меня и сыграть роль целомудренной, невинной девственницы.

Он отстраняется и, кажется, даже рад, что я не знаю, что делать. Это доказывает, что я так же невинна, как ему и обещали.

Если бы он только знал.

Он провожает меня до дома, желает спокойной ночи моему отцу и уходит. Я стою в прихожей, мои губы всё ещё горят от поцелуя, а в животе что-то сжимается, как при тошноте.

— Ты хорошо справилась, — говорит отец у меня за спиной, и я вздрагиваю. В его голосе одобрение. — Алессандро тобой доволен.

— Я рада. — Мне с трудом удаётся выдавить из себя эти слова. Я извиняюсь и иду в свою комнату, и как только за мной закрывается дверь, я начинаю плакать.

Не громко, не драматично, а тихо, со слезами, которые стекают по щекам и капают на платье, оставляя тёмные пятна на бледно-розовой ткани.

Я плачу о жизни, которую теряю, и о решениях, которые мне никогда не придётся принимать. Из-за мужчины, которого я люблю, который даже не подозревает о моём существовании, не по-настоящему, не как о самой себе. Я плачу, пока не кончаются слёзы, а потом сажусь на край кровати, смотрю в стену и думаю о Луке.

Я думаю о том, как он прикасается ко мне, как он смотрит на меня, и как он заставляет меня чувствовать себя живой, как ничто другое.

Я должна увидеть его снова. Мне нужно видеть его каждую ночь, пока это не закончится. Мне нужны воспоминания о всех его прикосновениях: нежных, грубых, ласковых, жёстких и всё, что между ними. Мне нужен он, его руки, его губы, его тело, и я хочу отдать ему всё, что у меня есть, потому что, когда всё закончится, у меня больше ничего не будет.

Эта мысль почти невыносима. Но ещё невыносимее было бы никогда не вернуться, пока я ещё могу.

Когда я прихожу, Лука уже в клубе. Я вижу его через весь зал, он стоит у барной стойки со стаканом виски в руке. На нём всё чёрное, и даже отсюда я вижу, как напряжены его плечи, как он сжимает стакан, словно хочет его разбить.

Что-то случилось. Что-то, что привело его в ярость, довело до отчаяния или и то и другое. И я не могу не надеяться, что это как-то связано со мной... с настоящей мной.

Может быть, он так злится, потому что тоже узнал о помолвке.

Мы не тратим время на светскую болтовню. Мы сразу поднимаемся в одну из приватных комнат, и как только за нами закрывается дверь, он набрасывается на меня.

Первый поцелуй — грубый и отчаянный, словно он пытается поглотить меня, проникнуть под мою кожу и обосноваться там. Я отвечаю ему с таким же отчаянным жаром, вцепившись руками в его рубашку и притягивая его к себе. Мне это нужно, он мне нужен. Мне нужно забыть о целомудренном поцелуе Алессандро, довольной улыбке отца и отсчёте, который тикает у меня в голове.

Шесть недель. Шесть месяцев. Но прямо сейчас, в этот момент, всё это не имеет значения.

Прямо сейчас я — Валентина. И я принадлежу Луке.

Он подталкивает меня к кровати, его руки уже расстёгивают молнию на моём платье.

— Ты нужна мне, — говорит он, прижимаясь к моим губам, и его голос звучит грубо. — Мне нужно быть в тебе. Мне нужно знать, что ты моя.

От этих слов моё и без того разбитое сердце разбивается ещё сильнее.

— Я твоя, — шепчу я, и мне хочется, чтобы он знал, как сильно я это чувствую. Что это говорит Джулия, а не какая-то несуществующая женщина по имени Валентина... что я всегда буду принадлежать ему, даже когда мы больше не будем видеться.

Наша одежда слетает с нас быстрее, чем когда-либо, словно нам обоим нужно раздеться догола, увидеть друг друга обнажёнными, почувствовать прикосновение наших тел. Он подхватывает меня и швыряет на кровать, заставляя меня ахнуть, и тут же наваливается на меня, входя в меня прежде, чем я успеваю перевести дыхание. Он стонет, осознав, что я уже вся мокрая от желания.

— Скажи это ещё раз, — требует он, впиваясь пальцами в мои бёдра так, что на них остаются синяки. — Скажи, что ты моя.

— Я твоя. — Слова вырываются у меня с придыханием, в отчаянии. — Только твоя.

Что-то меняется в его выражении лица. Что-то собственническое и почти жестокое.

— Больше ни с кем, — повторяет он. — Ты ни с кем не была.

Он не спрашивает меня. Это звучит почти как вызов, как «осмелься сказать ему, что это не так». Я качаю головой, дрожа в его хватке, пока он грубо входит в меня.

— Ни с кем, — шепчу я, и это, по крайней мере, правда. Хотелось бы, чтобы так было всегда.

Его хватка, его толчки неумолимы. Я цепляюсь за них, за эти ощущения, потому что мне кажется, что только они и реальны. Он снова входит в меня, его бёдра двигаются, пока он пытается проникнуть как можно глубже, и я вскрикиваю, впиваясь ногтями в его плечи. Он стонет мне в шею.

— Моя, — шепчет он, и это звучит как клятва. — Ты моя.

— Да. — Я задыхаюсь, дрожу, рассыпаюсь на части под ним. — Твоя. Всегда твоя.

Он трахает меня так, будто пытается что-то доказать. Будто пытается пометить меня так, чтобы никто другой не смог прикоснуться ко мне, не увидев его метки. И я позволяю ему взять всё, что у меня есть, и даже больше. Я позволяю ему использовать моё тело, чтобы изгнать демонов, которые преследуют его этой ночью.

Потому что я тоже его использую. Я использую это... нас... чтобы забыть о жизни, которая ждёт меня за пределами этих стен, о помолвке, о подготовке к свадьбе.

Когда мы заканчиваем, когда оба выдыхаемся и тяжело дышим, он прижимает меня к себе и обнимает так крепко, словно я могу исчезнуть, если он меня отпустит.

— Останься, — говорит он, и в его голосе слышится что-то уязвимое, почти умоляющее. — Хотя бы ненадолго.

У меня не так много времени, но я хочу остаться. Хочу чувствовать его рядом, его вспотевшую кожу, прижимающуюся к моей, его крепкое мускулистое тело, обнимающее меня. Лука на какое-то время стал моим, а я — его, и, хотя это не может длиться вечно, я хочу помнить об этом всегда.

Я закрываю глаза, прижимаюсь головой к его груди и представляю, что это моя настоящая жизнь. Что я не Джулия Сирес, дочь дона, которую продают, чтобы заключить союз. Я просто Валентина, женщина, которая принадлежит себе и мужчине, который её обнимает.

— Когда я снова тебя увижу? — Спрашивает он, пока я одеваюсь.

— В пятницу. — Я не могу оставаться в стороне. Не могу отказаться от этого, хотя знаю, что должна... что рано или поздно мне придётся это сделать. — В то же время.

Он кивает, и я вижу облегчение в его глазах, как будто он боялся, что я откажусь. Как будто ему это нужно не меньше, чем мне.

Я целую его ещё раз и ухожу.

На следующее утро я просыпаюсь в гостевой комнате у Лизи и какое-то время не могу вспомнить, где я и какой версией себя являюсь. Потом всё возвращается: объявление о помолвке, поцелуй Алессандро и отчаянные притязания Луки. Моя жизнь распадается на две отдельные реальности, которые становится все труднее разделять.

Я одеваюсь и иду домой, где меня ждёт отец в своём кабинете.

— Нам нужно начать планировать, — говорит он без предисловий. — Через шесть недель помолвка, а дел ещё невпроворот.

И вот я уже с головой погружаюсь в подготовку к свадьбе.

Мы встречаемся с организаторами мероприятий, флористами и кейтеринговыми компаниями. Мы примеряем платья, дегустируем торты, обсуждаем цветовые решения и рассадку гостей. Это изматывает и подавляет, как будто меня несёт течением к чему-то, чего я не хочу, но не могу избежать.

И всё это время я улыбаюсь, киваю и отвечаю подобающим образом. Я с энтузиазмом обсуждаю варианты платьев и меню. Я идеальная невеста. А по ночам я — Валентина.

В ближайшие несколько недель я хожу в клуб так часто, как только могу. Я позволяю Луке разобрать меня на части и собрать обратно. Я позволяю ему заявлять на меня права, владеть мной и на несколько часов заставлять меня забыть о том, что я умираю внутри. Я притворяюсь, что всё это по-настоящему, что он знает, что это я, что он тот, с кем я хочу быть всегда. Я уже любила его и знаю, что это только усугубляет ситуацию, но не могу остановиться.

Когнитивный диссонанс изматывает.

Днём я обсуждаю цветочные композиции, улыбаюсь Алессандро за обеденным столом и делаю вид, что в восторге от предстоящей свадьбы. Ночью я в объятиях Луки, шепчу его имя и обещаю, что буду только его. Днём я — Джулия Сирес, послушная дочь, которая делает то, чего от неё ждут. Ночью я — Валентина, и я принадлежу только себе и мужчине, который не знает моего настоящего имени. Две реальности сливаются воедино, и я начинаю путаться, какая из них настоящая.

Я совершаю ошибки.

Однажды вечером в клубе я чуть не проговорилась Луке о своей настоящей жизни, пошутив о том, что произошло у меня дома. Я спохватилась в последнюю секунду и быстро сменила тему, но он странно на меня посмотрел, и я увидела в его глазах вопрос. За ужином с Алессандро я забыла детали разговора, который якобы состоялся у нас неделей ранее. Он что-то говорит о беременности своей сестры, а я не помню, чтобы он мне об этом рассказывал. Я оправдываюсь, говоря, что, наверное, отвлеклась, но вижу замешательство на его лице.

Я теряюсь в догадках, какой из версий себя я должна быть. Я ловлю себя на том, что отвечаю Алессандро прямо, как Валентина, а потом приходится смягчать свои слова. Я ловлю себя на том, что веду себя с Лукой слишком официально, слишком осторожно, пока не вспоминаю, что Валентина должна быть свободной и раскрепощённой.

Я на пределе и знаю, что долго так не протяну. Но я не знаю, как остановиться. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы покончить с этим, уйти от Луки, я иду в клуб, он прикасается ко мне, и я забываю, почему собиралась уйти. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы смириться со своей судьбой и начать новую жизнь с Алессандро, отказавшись от этой несбыточной мечты, я вижу Луку в особняке, и желание увидеть его становится таким сильным, что у меня перехватывает дыхание.

Я застряла между двумя мирами, и меня медленно разрывают на части.

На следующей неделе я иду покупать платье, и Лизи с Изабель идут со мной. Бутик — одно из тех маленьких, эксклюзивных и дорогих заведений, где подают шампанское и относятся к тебе как к особе королевской крови. Он закрыт специально для меня. Мои подруги хихикают, потягивают шампанское и восхищаются платьями, наблюдая за тем, как я примеряю платье.

Платье красивое, из шёлка цвета слоновой кости и нежного кружева, с приталенным лифом и пышной юбкой. Это платье принцессы, о котором мечтает каждая девушка в день своей свадьбы. Но я смотрю на себя в зеркало и вижу незнакомку.

Она красива, элегантна и утончённа, именно такой и должна быть невеста мафиози. Но её глаза пусты, как будто она уже мертва внутри.

— Ты выглядишь сногсшибательно, — говорит Изабель со своего места. — Алессандро лишится дара речи, когда увидит тебя.

— Спасибо, — выдавливаю я из себя, но на вкус это как яд. Платье словно душит меня.

В тот вечер мы с Лизи возвращаемся к ней домой, потому что позже я должна пойти в клуб. Как только Лука видит, что я вхожу, он вскакивает и направляется ко мне, словно ждал моего появления. В последнее время мы действуем быстрее и решительнее, не утруждая себя светскими беседами и вопросами о выпивке.

Мы поднимаемся наверх, и как только за нами закрывается дверь, он набрасывается на меня. Я такая же, и мне это тоже нужно... но я не понимаю почему. Это из-за моей... из-за предстоящей свадьбы Джулии? Он так расстроен из-за этого?

Если да, то почему он ничего не говорит настоящей мне?

Сегодня Лука грубее, чем обычно, и требовательнее. Он зажимает мои запястья у меня над головой и трахает меня так, словно пытается что-то доказать, а я позволяю ему использовать моё тело, чтобы избавиться от того разочарования, которое его гложет. После этого он прижимает меня к себе, и я чувствую, как колотится его сердце у меня за спиной.

— Я не могу перестать думать о тебе, — тихо говорит он. — Даже когда меня здесь нет. Даже когда я должен быть сосредоточен на других вещах. Ты всегда рядом, в глубине моего сознания.

От этого признания у меня сжимается сердце, потому что я тоже не могу перестать о нём думать. Я не могу перестать желать его, не могу перестать нуждаться в этих украденных часах, когда я могу быть собой, а не той, какой меня все хотят видеть.

Хотел бы он знать, что женщина, которой он это говорит, женщина, о которой он думает, та самая, которую он видит почти каждый день и которая любит его уже много лет.

— Я тоже о тебе думаю, — шепчу я.

Он разворачивает меня в своих объятиях так, что мы оказываемся лицом к лицу, и даже сквозь маску я чувствую на себе его пристальный взгляд.

— Кто ты? — Спрашивает он, и в его голосе слышится отчаяние. — Серьёзно. Кто ты, когда тебя нет рядом?

Этот вопрос пугает меня. Я не знаю, что ответить. Границы между Джулией и Валентиной настолько размылись, что я уже не понимаю, где заканчивается одна и начинается другая. И я никогда не придумывала предысторию для Валентины, никогда не задумывалась о том, кем она могла бы быть вне того, что мы делали в постели.

— Я никто, — говорю я наконец. — Просто женщина, которой нужно иногда сбежать.

Взгляд Луки становится пронзительным.

— Сбежать от чего?

— От жизни, которую я не выбирала. Ожиданий, которым я не могу соответствовать. — Слова звучат честнее, чем я хотела, и я вижу, как он переваривает их, пытаясь понять.

— Ты в опасности? — Спрашивает он, и его голос становится твёрже. — Кто-то причиняет тебе боль?

— Нет. — Во всяком случае, не физически. — Я просто... в ловушке. И это... быть здесь с тобой — единственное время, когда я чувствую себя свободной.

Он целует меня, нежно и ласково, и это так отличается от его страстных объятий, что на глаза наворачиваются слёзы.

— Тогда будь свободной, — тихо говорит он, касаясь губами моих губ. — Будь той, кем хочешь быть, когда ты со мной.

Если бы всё было так просто, думаю я, и слёзы застилают мне глаза.

На следующий день, сразу после того, как я ухожу из квартиры Лизи, у меня дегустация тортов, и у меня такое чувство, будто меня швыряет из стороны в сторону, я перехожу от одной личности к другой и совершенно измотана.

Мы с Алессандро сидим в безупречной элегантной пекарне и пробуем разные вкусы и начинки, пока пекарь рассказывает о преимуществах каждого варианта. Ваниль с малиновой начинкой. Шоколад с солёной карамелью. Лимон со сливочным кремом.

Все они на вкус как опилки. Алессандро внимательно слушает, спрашивает моё мнение о каждом десерте, пытаясь понять, что мне нравится. Он внимателен или, по крайней мере, делает вид, что внимателен. На самом деле мне всё равно, какой именно. Всё, о чём я могу думать, это вчерашний вечер и Лука.

— А ты что думаешь? — Спрашивает он, указывая на образец торта с шампанским и клубничной начинкой. — Кажется, это блюдо может стать твоим любимым.

Я откусываю кусочек, жую и проглатываю, всё механически.

— Вкусно, — говорю я, хотя едва ощущаю вкус.

Мы останавливаемся на ванильном с малиной — безопасном, традиционном выборе, и пекарь улыбается нам так, будто мы только что приняли самое важное решение в нашей жизни. Может, так оно и есть. Может, с этого момента моя жизнь и будет состоять из череды безопасных, традиционных решений, которые в сумме дают вполне приемлемое существование, но медленно убивают меня изнутри.

Я продолжаю притворяться, пока снова не оказываюсь в клубе в объятиях Луки. Он ждёт меня у входа, и облегчение в его глазах, когда он меня видит, почти болезненно. Мы поднимаемся наверх, и на этот раз секс более медленный и нежный, словно он пытается запомнить каждый сантиметр моей кожи, каждый звук, который я издаю, каждую реакцию моего тела на его прикосновения. Словно он каким-то образом знает, что время на исходе.

После этого мы лежим в постели, и он убирает мои волосы с лица.

— Я влюбляюсь в тебя, — тихо говорит он, и эти слова пугают меня настолько, что я резко сажусь. — Я знаю, что не должен. Я знаю, что это должно быть просто физическое влечение. Но я ничего не могу с собой поделать. — Он смотрит на меня, укладывает обратно рядом с собой, и моё сердце бьётся так сильно, что становится больно.

— Ты не можешь, — выпаливаю я. Ты не знаешь, что Валентина и Джулия — один и тот же человек, что женщина, в которую ты влюбляешься, та самая женщина, которую ты никогда не сможешь заполучить. — Ты меня не знаешь, — шепчу я дрожащим голосом. — Не совсем.

— Тогда позволь мне узнать тебя. — Он обхватывает моё лицо ладонями. — Назови мне своё настоящее имя. Скажи, откуда ты. Скажи мне что-нибудь настоящее.

Я хочу. Боже, я так сильно этого хочу, что мне больно. Я хочу сорвать с себя маску и показать ему себя настоящую, выпалить, что всё это время это была я, и умолять его забрать меня отсюда. Но я не могу.

Лука верен. Я знаю его до глубины души. Он верен моему отцу, Ромео и даже мне… настоящей мне. Дома он держится от меня подальше, я думаю, потому что пытается защитить меня. Потому что он что-то чувствует ко мне или, по крайней мере, видит, что я чувствую к нему, и хочет убедиться, что мы не совершим ошибку, которую не сможем исправить.

Но у нас это есть... хотя я не думаю, что это ошибка. Но он мог бы. Я не знаю, что бы он почувствовал, но я знаю, что в конце концов он не уйдёт отсюда со мной. И мы никогда не сможем быть вместе, по-настоящему.

Единственный выход — сохранить то, что у нас есть, чтобы всё закончилось красиво, а не в боли и слезах. И я не готова к этому. Я не готова потерять единственное, что позволяет мне чувствовать себя собой.

— Я не могу, — шепчу я. — Прости. Я не могу.

Кажется, он хочет возразить, но не делает этого. Он просто прижимает меня к себе, и я чувствую, как от него волнами исходит разочарование.

Мы лежим в тишине, и я думаю о том, что всё это плохо закончится. Но я всё равно не могу уйти.

На следующий вечер, когда я поправляю макияж перед одним из многочисленных благотворительных вечеров, на которые мы должны пойти, в ванную заходит Саванна. Она смотрит на меня в зеркало, пока я наношу на губы помаду телесного оттенка, и я вижу беспокойство в её глазах.

— Ты в порядке? — Тихо спрашивает она. — В последнее время ты какая-то... другая.

— Я в порядке, — автоматически отвечаю я.

— Джулия. — Она нежно кладёт руку мне на плечо. — Ты можешь поговорить со мной. Если что-то не так...

— Всё в порядке. — Я заставляю себя улыбнуться и вижу своё отражение в зеркале — идеальный макияж, элегантное платье, тщательно уложенные волосы. Я выгляжу именно так, как и должна выглядеть. — Я просто приспосабливаюсь ко всему. Помолвка, подготовка к свадьбе… это очень много.

— Ты счастлива? — Вопрос настолько прямой, что застаёт меня врасплох.

Счастлива ли я? Вопрос почти смешной. Я умираю внутри, распадаюсь на части, которые не знаю, как собрать воедино, и живу двумя жизнями, каждая из которых по-своему лжива. Я влюблена в мужчину, который одновременно и знает меня, и не знает, и при этом вынуждена выйти замуж за человека, к которому ничего не чувствую и чьи прикосновения вызывают у меня отторжение.

Но я не могу сказать ничего из этого.

— Я счастлива, — говорю я с улыбкой, и ложь даётся мне так легко, что я пугаюсь. — Алессандро — хороший человек. Мне повезло.

Саванна не выглядит убеждённой, но не настаивает. — Если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, я рядом.

Я улыбаюсь чуть шире.

— Спасибо.

Мы возвращаемся к ужину, и я снова вживаюсь в роль послушной дочери. Счастливой невесты, у которой есть всё, чего она только могла пожелать. Игра безупречна.

И я так устала выступать.

ЛУКА

Впервые в жизни я не уверен в себе, в том, кто я и чего хочу. Это осознание приходит ко мне, когда я стою в холле особняка Сирес и вижу, как Джулия спускается по лестнице в кремовом шёлковом платье, в котором её кожа сияет, а волосы кажутся чернильными. Алессандро ждёт её внизу, протянув руку, как будто имеет право прикоснуться к ней. Как будто она принадлежит ему.

Мои руки сжимаются в кулаки, и мне приходится заставлять себя разжимать их и дышать. Чтобы вспомнить, что я...

Кто? Сейчас я чувствую себя человеком, который медленно сходит с ума, потому что не может перестать думать о двух женщинах, которые для него совершенно недосягаемы.

Джулия берет Алессандро за руку, и я вижу, как она едва заметно вздрагивает. Если бы я не следил за ней так пристально, как всегда, я бы этого не заметил. Но я это вижу. Я вижу, что её улыбка не затрагивает глаз, и то, как она слегка отстраняется от него, словно пытаясь сохранить дистанцию, даже когда кажется, что она рядом.

Я хочу совершить убийство.

Эта мысль настолько ясная, настолько осязаемая, что шокирует меня. Я хочу пересечь коридор, схватить Алессандро за идеально сшитый воротничок и переломать все кости в руке, которая прикасается к ней. Я хочу, чтобы он понял, что он не может прикасаться к ней, не может смотреть на неё так, словно она уже принадлежит ему, не может существовать с ней в одном грёбаном пространстве.

Но я не могу сделать ничего из этого. Я не имею права защищать её или заботиться о том, за кого она выйдет замуж. Я не имею права хотеть её так, как хочу.

Она дочь дона. Её выдают замуж, чтобы заключить союз. А я всего лишь солдат, который поднялся выше, чем мог бы, потому что подружился с сыном дона. Вот кто я такой, и таким я всегда буду.

Но чувства не проходят. На самом деле они только усиливаются. Всё сильнее, всепоглощающее, как огонь, который тлел годами и наконец разгорелся, распространился и сжёг всё, что, как мне казалось, я знал о себе.

Я смотрю, как они идут к входной двери. Рука Алессандро лежит на её пояснице, собственническая и властная, и ярость настолько сильна, что я чувствую её вкус. Металлический и горький, как кровь во рту.

— Лука.

Голос Ромео пробивается сквозь пелену, и я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица.

— Пойдём со мной, — говорит он, и это не просьба.

Мы выходим на улицу, проходим мимо охранников, стоящих по периметру, и оказываемся в саду, где цветёт жасмин и воздух наполнен сладким и приторным ароматом. Ромео молчит, пока мы не отходим достаточно далеко, чтобы нас никто не услышал.

— Тебе нужно держаться от неё подальше, — наконец говорит он низким и серьёзным голосом. — От Джулии.

Я заставляю себя не отпрянуть.

— Я не понимаю, о чём ты…

— Не надо. — Он прерывает меня, его взгляд твёрд. — Я знаю тебя десять лет, Лука. Я вижу, когда тебя что-то гложет. И, кажется, я знаю, что это.

Я хочу отрицать это и сказать ему, что он неправ, что я просто выполняю свою работу, что между мной и Джулией ничего нет, потому что между мной и Джулией ничего не может быть.

Но ложь не прозвучит. Он мой лучший друг, а ещё он сын дона. Ещё одно противоречие, которое я не всегда могу объяснить.

— Это не имеет значения, — говорю я вместо этого. — Ничего не случится.

— Это важно, если это влияет на твои суждения или заставляет тебя совершать глупости. — Он подходит ближе, его челюсть напряжена, но на лице читается сочувствие... Мне так кажется. Настолько сочувствие, насколько это вообще возможно для Ромео. — Я понимаю. Она красивая, умная и оказалась в ситуации, которую не выбирала. Но она ещё и дочь Данте. А ты...

— Я знаю, кто я. — Слова звучат резче, чем я хотел. — Я прекрасно знаю, кто я и кем быть не могу. Не нужно мне об этом напоминать.

— Тогда веди себя соответственно. — Теперь его голос звучит твёрдо. — Держись на расстоянии. Делай свою работу. И, чёрт возьми, перестань смотреть на неё так, будто готов ради неё сжечь весь мир.

Я хочу возразить, что смотрю на неё как обычно, что он видит то, чего нет. Но не могу. Потому что он прав.

— Я буду держаться на расстоянии, — говорю я наконец на выдохе. — Обещаю.

Ромео долго смотрит на меня, словно пытаясь решить, можно ли мне верить. Затем он кивает и уходит.

Проблема, конечно, в том, что я не могу совсем не приближаться к ней. Я хожу на некоторые из этих вечеринок и торжественных мероприятий в качестве охранника и часто оказываюсь за одним столом с большими семейными компаниями. И каждый вечер, когда там Джулия и Алессандро, мне всё труднее и труднее сдерживать себя.

У меня всегда был вспыльчивый характер, отчасти поэтому я так хорошо справляюсь со своей работой. Я готов делать то, что нужно, переступать границы, которые не переступили бы другие. Но в последнее время мне кажется, что под моей кожей живёт что-то тёмное и голодное, которое только и ждёт повода вырваться на свободу.

Через три дня в доме состоится деловой ужин. Семья Сирес принимает у себя представителей нескольких союзных семей, и я вместе с несколькими другими солдатами обеспечиваю безопасность. Предполагалось, что это будет спокойный вечер с хорошей едой, хорошим вином и беседами о деньгах.

Я выхожу покурить, чувствуя нервозность, которая не покидает меня в последнее время, и вижу, как один из людей Алессандро разговаривает с одним из наших. Я даже не понимаю, зачем он здесь. Данте, похоже, удивился, увидев его. Но он ничего не сказал, вероятно, не желая оскорблять человека, за которого, как он рассчитывает, выйдет его дочь.

Они оба курят, один из них прислонился к стене здания, и я слышу их разговор.

— Спорим, Алессандро не может дождаться первой брачной ночи, — со смехом говорит один из них. Меня охватывает холодный гнев, когда я понимаю, что они говорят о Джулии. — Спорим, она девственница, и Алессандро повеселится, лишая её невинности.

Второй смеётся, и от этого звука у меня темнеет в глазах.

— Жаль, что он не из тех, кто делится, — со смехом говорит его товарищ. — Думаешь, он бы с нами ею поделился, если бы мы его хорошенько попросили?

Второй фыркает, наклоняясь вперёд, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал, и я бросаюсь на них, прежде чем успеваю осознать, что делаю. Вот я стою у двери, а в следующий миг уже хватаю человека Алессандро за шею и впечатываю его лицом в стену.

Звук ломающегося носа доставляет мне такое удовольствие, что, клянусь, я чувствую, как у меня встаёт.

Он кричит, кровь хлещет из его носа, и я бью его снова. И снова. Мой кулак врезается в его челюсть, рёбра, живот. Я смутно осознаю, что на улице появляются люди, что они кричат, и меня пытаются оттащить, но я не могу остановиться.

Я не остановлюсь. Пока он не поймёт, что нельзя так говорить о ней, низводить её до чего-то грубого и одноразового. Он не может существовать в одном мире с ней и думать о ней так.

Троим мужчинам приходится оттаскивать меня от него, и к тому времени, как они это делают, мужчина уже без сознания лежит на земле, истекая кровью.

— Какого хрена, Лука? — Шипит один из солдат. — Ты только что отправил его в больницу.

Я тяжело дышу, костяшки моих пальцев разбиты в кровь, но мне всё равно. Мне плевать на политические последствия и всё остальное. Я хочу только одного: чтобы он больше никогда не говорил о Джулии в таком тоне.

Меня провожают в боковой коридор, и после того, как званый ужин заканчивается, Данте вызывает меня к себе в кабинет. Мне не нужно объяснять, что я перешёл черту, что моё поведение становится проблемой и что за этим последуют последствия. Но я всё равно не могу заставить себя сожалеть об этом.

Когда я вхожу, дон сидит за столом с холодным выражением лица. Такое выражение обычно означает, что у кого-то выдался очень плохой день. Скорее всего, у меня.

— Садись, Лука.

Я сажусь. Руки сложены на коленях, поза уважительная. Но внутри я всё ещё киплю от злости.

— Дарио Санторо в больнице со сломанным носом, раздробленной челюстью и тремя треснувшими рёбрами, — говорит Данте опасно спокойным голосом. — Его семья требует объяснений. И компенсации.

— Он вёл себя неуважительно, — говорю я ровным голосом. — Он отпускал грубые комментарии о...

— Мне всё равно, что он сказал, — перебивает меня Данте, его взгляд твёрд. — Мне важно, что ты потерял контроль перед представителями трёх разных семей. Мне важно, что твоё поведение становится проблемой.

Его слова ранят, но я не подаю виду.

— Другие семьи наблюдают за нами, — продолжает Данте. — Они ищут слабость, любой признак того, что мы нестабильны, и мы не можем контролировать своих людей. И ты только что дал им именно то, что они искали.

— Я прошу прощения, — говорю я, и я действительно прошу прощения. Не за то, что я сделал с Дарио, я бы сделал это снова, не раздумывая, а за то, в какое положение я поставил Данте. — Это больше не повторится.

— Лучше бы не повторялось. — Он откидывается на спинку стула и изучает меня. — Ты один из моих лучших людей, Лука. Один из тех, кому я доверяю больше всех. Но доверие имеет свои пределы, как и привязанность моего сына к тебе. Если ты не можешь себя контролировать, если ты не можешь поставить интересы семьи выше собственных чувств, то ты мне не нужен.

Угроза очевидна — возьми себя в руки, иначе будут последствия.

— Я понимаю, — говорю я как можно спокойнее. — Это больше не повторится.

Данте медленно кивает, словно раздумывая, стоит ли мне верить. Затем он говорит то, чего я никак не ожидал.

— Я перевожу тебя на другую должность. Временно.

У меня внутри всё сжимается.

— Сэр?

— Ромео пока сам справится со своей охраной. Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на Джулии. — Он говорит это так, словно это простое организационное решение, словно он понятия не имеет, о чем просит. — Свадьба через несколько месяцев, и нужно успеть сделать много дел: примерки платьев, осмотр места проведения торжества, встречи с поставщиками. Я хочу, чтобы за ней приглядывал кто-то, кому я доверяю.

Нет. Нет, нет, нет.

Это последнее, что мне нужно. Худшее из возможных поручений. Но я не могу этого сказать. Я не могу сказать ему, что находиться рядом с Джулией — это пытка, что с каждым мгновением, проведённым в её присутствии, желание становится всё сильнее, и я едва держусь.

— Конечно, — говорю я, чувствуя, как колотится сердце. — Все, что тебе нужно.

— Хорошо. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Приступай завтра. И Лука? Держи себя в руках. Я больше не буду тебя предупреждать.

Я выхожу из его кабинета с ощущением, что иду на собственную казнь.

Первый день на новом месте — примерка платья. Я подвожу Джулию к эксклюзивному бутику на Манхэттене. Она молча сидит в машине, глядя в окно, и я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение.

Я хочу сказать ей, что она не обязана это делать. Что она не обязана выходить замуж за человека, которого не хочет. Но это не моё дело, и никогда не было моим. И никогда не будет.

Неважно, что она несчастна, что она вздрагивает, когда Алессандро прикасается к ней, что её принуждают к браку, который постепенно убьёт в ней всё светлое и прекрасное. Всё это не имеет значения, потому что так будет лучше для семьи.

Мы подходим к бутику, и я захожу вслед за ней. Прислуга суетится вокруг неё, доставая одно платье за другим, одно изысканнее другого, а я стою и смотрю, как она примеряет их одно за другим, как она смотрит на себя в зеркало мёртвым взглядом, как она улыбается, кивает и играет роль счастливой невесты.

Это пытка. Она великолепна в каждом платье, и я, чёрт возьми, не могу не представлять, как она надевает их для меня. Как идёт ко мне по проходу, и как я снимаю одно из них с неё позже…

Мой член дёргается, набухая от этой мысли, и я стискиваю зубы, отводя взгляд. Джулия смотрит на меня, и я слышу, как она произносит моё имя. От этого звука я возбуждаюсь до предела.

— Что ты думаешь? — Спрашивает она, и я заставляю себя посмотреть на неё.

На ней платье с кружевным верхом, украшенным замысловатым цветочным узором, в котором отражается свет от чего-то вшитого в ткань. У него короткие рукава и пышная, полупрозрачная на вид юбка.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то нейтральное и непринуждённое, что-то такое, что отвлечёт её и что должен был бы сказать её телохранитель. Но вместо этого я слышу:

— Ты великолепна.

Её лицо смягчается, а губы слегка приоткрываются. Клянусь, я вижу блеск в её глазах, прежде чем она быстро оглядывается в зеркало, с трудом сглатывая.

— Я возьму это, — говорит она консультанту, и решение принимается.

После этого дни сливаются в одно целое. Я провожу утро и вторую половину дня с Джулией, сопровождая её на дегустации тортов, встречи с флористами и организаторами свадеб. Я смотрю, как она принимает решения о цветах, центральных элементах декора и вариантах меню, и каждый её выбор — это ещё один гвоздь в крышку моего гроба. А по вечерам, когда клуб открыт, я иду в клуб.

Я иду к Валентине.

Я растворяюсь в её теле, в её реакции на меня, в те короткие часы, когда я могу забыть о долге, семье и обо всех причинах, по которым я не могу получить то, чего хочу. Эти два мира сливаются воедино, и мне кажется, что я схожу с ума. Днём я остро реагирую на каждое движение Джулии: как она заправляет волосы за ухо, когда о чём-то думает, как прикусывает нижнюю губу, когда пытается сдержать слёзы, как осторожно держится, словно боится, что рассыплется на куски, если хоть на мгновение расслабится. Ночью я остро реагирую на каждое движение Валентины. То, как она вздрагивает, когда я прикасаюсь к ней, как выгибается мне навстречу, словно ждала меня всю жизнь.

В следующий раз с Валентиной, я почти назвал её Джулией. Мы заходим в комнату, и она, сбросив туфли на каблуках, нервно накручивает прядь волос на палец. Я уже видел, как Джулия делала так же… именно так. На мгновение я чувствую себя шокированным, как будто меня ударили по лицу. Всё это так похоже на Джулию, что на мгновение я перестаю их различать.

Но это невозможно. Это две разные женщины. Два совершенно разных человека, которые просто...

Я отгоняю эту мысль и глубоко прячу её, чтобы она больше не всплывала. Если я позволю себе думать об этом, если позволю себе увидеть сходство, я сойду с ума.

Поэтому я сосредотачиваюсь на различиях. У Валентины другая причёска. У неё другой голос. Она уверена в себе и раскованна, чего никогда не смогла бы себе позволить Джулия, скованная долгом и ожиданиями. Это не один и тот же человек, как бы мне ни хотелось, чтобы это было так.

А потом, когда я кончаю, погружаясь в неё, и мои тревоги по поводу того, что мы не предохранялись, давно улетучиваются из-за того, насколько сильно я пристрастился к тому, чтобы трахать её без презерватива и наполнять её собой, я стараюсь не называть её никак, кроме имени, которое она мне дала.

Несколько дней спустя я вижу, как Алессандро без приглашения приходит на званый ужин в доме другой семьи. Я пришёл в качестве охраны для Ромео, и я знаю, что там должны были быть только две другие семьи, и ни одна из них не была семьёй Ферруччи. Но Алессандро всё равно здесь, он улыбается Данте через стол, и мне кажется, что я могу задушить его одним лишь взглядом. Я надеялся, что сегодня вечером обойдусь без этого мелкого засранца, но по какой-то грёбаной причине он всё равно здесь.

Мне не стоит подслушивать их разговор, и, наверное, для моего душевного равновесия было бы лучше, если бы я этого не делал, но я ничего не могу с собой поделать. Он разговаривает с Данте, обсуждая какое-то событие, а потом произносит фразу, которая заставляет меня насторожиться.

— Я слышал, вы расширяете свою деятельность в портовом районе. Разумный шаг, учитывая маршруты судоходства.

Выражение лица Данте не меняется, но я вижу, как сужаются его глаза. Эта информация, о расширении портового района, не разглашается за пределами нашей семьи и узкого круга деловых партнёров. Джулия, конечно, ничего об этом не знает, а я в курсе только потому, что Ромео мне рассказал. Так откуда же об этом знает Алессандро?

— Мы всегда ищем возможности, — уклончиво отвечает Данте.

Но Алессандро лишь улыбается.

— Конечно. А с учётом новых таможенных правил это может оказаться весьма прибыльным.

Ещё одна деталь, о которой ему не следовало знать, ещё одна информация, которая должна оставаться конфиденциальной.

Я наблюдаю за их разговором, и у меня внутри всё холодеет. Либо у Алессандро есть свои люди в организации Сиресы, что само по себе плохо, либо он ведёт разведку. Изучает семью, и их методы работы.

Я запоминаю это наблюдение и мысленно отмечаю, что нужно рассказать об этом Ромео. Но пока ничего не говорю. Я не хочу поднимать тревогу, не имея доказательств, но интуиция подсказывает мне, что что-то не так.

Я испытываю облегчение, когда три дня спустя Ромео приходит ко мне с теми же опасениями.

— С Алессандро что-то не так, — говорит он без предисловий. — Я не могу понять, в чём дело, но чутье подсказывает мне, что нужно копнуть глубже.

— Я думала о том же, — признаюсь я. — Он знает то, чего не должен знать. Подробности о наших операциях, которые не подлежат разглашению.

Ромео перестаёт расхаживать и смотрит на меня.

— Ты тоже это заметил?

— На торжественном приёме. Он упомянул расширение портового района и таможенные процедуры. И то, и другое — конфиденциальная информация.

— Блядь. — Ромео проводит рукой по волосам. — Я пытался поговорить об этом с Данте, но он не слушает. Говорит, что я параноик, что у Алессандро хорошие связи и он, конечно, мог что-то услышать.

— Но ты в это не веришь.

— Нет. Не верю. — Он мрачно садится за стол. — Я хочу провести более тщательную проверку. По-настоящему копнуть в его прошлое, изучить его связи, финансы. Но мне нужна твоя помощь.

— Что тебе нужно?

— Мне нужно, чтобы ты поручил своим лучшим людям следить за ним. Пусть они следят за Алессандро, выясняют, с кем он встречается, куда ходит. И чтобы ты никому об этом не рассказывал. Если Данте узнает, что я без его ведома слежу за его будущим зятем, мне не поздоровится.

Эта просьба должна заставить меня задуматься о последствиях того, что я действую за спиной у дона, особенно учитывая недавнее порицание с моей стороны. Но я испытываю лишь облегчение, потому что наконец-то у меня появился повод сделать то, о чем я мечтал несколько недель.

— Я разберусь, — говорю я. — Незаметно.

Ромео кивает, и я вижу благодарность в его глазах.

— Спасибо. Я знаю, что ставлю тебя в трудное положение.

Он и понятия не имеет. Правда гораздо мрачнее, чем он думает. Да, я хочу защитить семью. Да, я хочу убедиться, что Алессандро не представляет угрозы. Но больше всего я хочу, чтобы его не стало. Чтобы он исчез из жизни Джулии, из её будущего, чтобы его вообще не было. И если это расследование даст мне повод добиться этого, я им воспользуюсь.

Хотя я знаю, что сам никогда не смогу обладать ею, и устранение Алессандро ничего не изменит, не сделает её моей, не даст мне права прикасаться к ней так, как мне хочется. Логично предположить, что если это не он, то это кто-то другой.

Но я ничего не могу поделать с другими мужчинами. А вот с ним я могу кое-что сделать. Так что я это сделаю. Я выясню, что скрывает Алессандро. И если он представляет угрозу для семьи, если он представляет угрозу для неё, я без колебаний устраню его.

Я говорю себе, что это мой долг. Защита семьи Сирес. Но я вру.

Дело в ней. Всё всегда было из-за неё.

Я поручаю наблюдение трём лучшим своим людям, которые, я знаю, не проболтаются, если Ромео захочет, чтобы всё прошло тихо и без ведома Данте. Это солдаты, с которыми я работал много лет, люди, которым я доверяю, они будут действовать осторожно и осмотрительно. Я отдаю им приказы: следить за Алессандро повсюду, фиксировать всех, с кем он встречается, и докладывать мне лично. А я жду.

Первые несколько дней не приносят ничего интересного. Алессандро ходит на работу, обедает с деловыми партнёрами, навещает Джулию в особняке. Обычные занятия для человека в его положении. Но затем, на четвёртый день, что-то меняется. Сэл звонит мне в два часа ночи, его голос напряжен.

— У нас кое-что есть, — говорит он. — Ты должен это увидеть.

Я встречаюсь с ним на конспиративной квартире в Бруклине, и он показывает мне фотографии, на которых Алессандро заходит на склад. С ним трое мужчин, которых я сразу узнаю, — солдаты Маркези.

Семья Маркези уже много лет пытается закрепиться на территории Сиресы. Они амбициозны, безжалостны и готовы на всё, чтобы расширить своё влияние. И Алессандро тайно с ними встречается.

— Сколько он там пробыл? — Спрашиваю я убийственно спокойным голосом.

— Два часа. Они уехали по отдельности, но мы сфотографировали их всех.

— Проведи более тщательную проверку, — говорю я Сэлу. — Я хочу знать всё о семье Алессандро. И выяснить, есть ли какая-то связь с Маркези.

— Уже работаю.

Он перезванивает мне через шесть часов, и по мере того, как мы изучаем всё, что он нашёл, кусочки мозаики начинают складываться в единую картину.

Алессандро ухаживал за Джулией под девичьей фамилией своей матери — Ферруччи. Алессандро использовал это имя, чтобы скрыть свою истинную преданность. План становится очевидным, как только я его вижу.

Жениться на члене семьи Сирес. Завоевать их доверие. Изучить их действия, их слабости, их секреты, а затем уничтожайте их изнутри.

Это действительно элегантно. Дьявольски. Долгосрочная стратегия, которая могла бы сработать, если бы никто ничего не заподозрил. Но мы заподозрили.

И теперь Алессандро — ходячий мертвец.

На следующее утро я вместе с Сэлом привожу информацию Ромео и Данте. Мы встречаемся в кабинете Данте, и я выкладываю всё, что нам удалось найти: фотографии с камер наблюдения, проверку биографических данных, связь с семьёй Маркези. Алессандро — младший сын Маркези, не наследник, и он воспользовался своим положением в семье, чтобы надавить на нас.

Лицо Данте сначала бледнеет, потом краснеет, а затем на нём появляется выражение холодной ярости, которое я видел всего несколько раз.

— Этот ублюдок, — говорит он дрожащим от гнева голосом. — Этот грёбаный ублюдок подобрался к моей дочери. Он собирался на ней жениться. Собирался...

Он не может закончить предложение. Ромео спокойнее, но я вижу гнев в его глазах.

— Нам нужно избавиться от него. Сегодня же. Пока он не понял, что мы знаем.

— Нет, — голос Данте звучит резко и решительно. — Мы воспользуемся этим.

— Как воспользуемся? — Спрашиваю я, хотя, боюсь, уже знаю ответ.

— Мы позволим свадьбе состояться. — Данте встаёт и начинает расхаживать по комнате. — Пусть Маркези думают, что их план работает. Мы соберём их всех в одном месте — на свадьбе, на приёме, а потом уничтожим. Всех. Мы покажем другим семьям, что бывает, когда кто-то пытается плести интриги против семьи Сирес.

Эти слова бьют меня наотмашь.

— Ты не можешь говорить это всерьёз, — говорю я, не обращая внимания на то, что вмешиваюсь не в своё дело. — Ты собираешься позволить Джулии выйти за него замуж? Позволить ей пойти к алтарю с человеком, который собирается разрушить её семью?

— На самом деле она не выйдет за него замуж, — пренебрежительно говорит Данте. — Мы остановим церемонию до того, как прозвучат клятвы. Но нам нужно, чтобы Маркези думали, что свадьба состоится. А потом мы нанесём удар.

— А как же Джулия? — Вопрос звучит резче, чем следовало бы, но я не могу мыслить здраво. — А как же травма, которую это ей нанесёт? Её и так принуждают к браку, которого она не хочет, а теперь ты собираешься превратить её свадьбу в кровавую бойню?

Данте поворачивается ко мне. Его взгляд холоден.

— Джулия сделает то, что от неё ожидают. Она из рода Сирес. Она понимает свой долг.

— Она твоя дочь. — Я сжимаю руки в кулаки. — Она не просто пешка, которой ты можешь двигать по доске. Она человек. И это её погубит.

— Хватит, Лука. — Голос Ромео тихий, но твёрдый. — Дон принял решение.

— Это решение неправильное. — Я не могу заставить себя отступить. — Мы должны немедленно разорвать помолвку. Скажи Алессандро, что мы знаем, кто он такой, убей его и покончим с этим.

— А что потом? — Резко спрашивает Данте. — Маркези поймут, что мы их раскусили. Они рассредоточатся, перегруппируются и нападут на нас с другой стороны. Так мы навсегда устраним угрозу. Уничтожим их руководство одним ударом.

— Ценой чего? — Спрашиваю я. — Ценой рассудка твоей дочери? Её доверие? Её...

— Слово дона — закон. — Ромео обрывает меня, и в его глазах читается предупреждение. — Перестань, Лука.

Я хочу возразить, продолжить борьбу. Я хочу показать им, что это неправильно, что так использовать Джулию — чудовищно, и должен быть другой выход.

Но я не могу. Я всего лишь солдат. Всего лишь силовик. Просто человек, который не имеет права так сильно переживать из-за дочери дона.

— Понятно, — говорю я, и меня словно душат.

Данте удовлетворённо кивает.

— Хорошо. Мы поступим так, как планировали. Немного перенесём свадьбу, но не слишком. Это даст нам время на подготовку, на то, чтобы расставить людей и убедиться, что мы будем готовы, когда придёт время. Может быть, через три месяца.

Три месяца. Три месяца я буду наблюдать за тем, как Джулия готовится к свадьбе, которая закончится кровью, знать, что произойдёт, но не смогу это предотвратить. Три месяца я буду соучастником того, что её сломает.

— Ты свободен, — говорит Данте, и я ухожу, прежде чем скажу что-то, за что меня прострелят и отправят на дно Гудзона.

Я сижу в машине и думаю о том, что через три месяца Джулия пойдёт к алтарю. Я представляю её в этом кружевном платье, с бледным и смиренным лицом, идущей навстречу мужчине, который собирается разрушить всё, что она любит.

Я вижу момент, когда начинается насилие, когда тщательно спланированная свадьба превращается в бойню. Когда она понимает, что отец использовал её как приманку, что её брак был ненастоящим и всё было ложью. Я представляю её взгляд, когда она осознает, что с ней сделали. И меня тошнит, потому что я ничего не могу сделать, чтобы это остановить.

Я связан долгом, верностью, клятвой, которую дал, вступив в эту семью.

Слово дона — закон. Джулия идёт на свадьбу, которая закончится кровью, а я буду стоять и смотреть.

Я стану соучастником её позора.

И я ничего... абсолютно ничего, не могу сделать, чтобы её спасти.

ДЖУЛИЯ

Клуб становится для меня источником кислорода, а в других местах я задыхаюсь. Я не могу держаться подальше от Луки. Я не могу удержаться от того, чтобы не перевоплотиться в Валентину и не войти в ту дверь без таблички — в единственное место, где я могу дышать полной грудью.

На следующую ночь я прихожу в комнату, которая отличается от тех, что мы использовали раньше. Она больше и роскошнее, с мягким освещением. У одной стены стоит массивная кровать, застланная тёмными шёлковыми простынями, а по всей комнате развешаны зеркала от пола до потолка, в которых отражаются наши лица со всех сторон.

— Я хочу смотреть на тебя, — говорит Лука, закрывая за нами дверь. — Я хочу видеть каждое выражение твоего лица, когда я буду внутри тебя.

Он ставит меня перед одним из зеркал и встаёт позади меня, чтобы я могла видеть наше отражение в стекле. Его руки тянутся к молнии на моём платье и медленно, нарочито расстёгивают её. Ткань падает к моим ногам, и я остаюсь в одном нижнем белье и на каблуках, глядя на себя в зеркало, пока руки Луки рисуют узоры на моей коже.

— Посмотри на себя, — говорит он хриплым голосом. — Посмотри, какая ты красивая. Какая идеальная.

Наши отражения повсюду. Я вижу, как краска заливает мою грудь, как учащается моё дыхание, как моё тело отзывается на его прикосновения, как жадно он смотрит на меня в зеркало, и как его руки скользят по моей груди через кружево бюстгальтера.

— Скажи, что ты моя, — требует он, прижимаясь губами к моей шее. — Скажи это.

— Я твоя. — Слова даются легко, потому что это правда. Это было правдой с того самого лета, с тех пор, как я вернулась домой, с тех пор, как он впервые прикоснулся ко мне, с того момента, как я поняла, что никто другой не заставит меня чувствовать себя так, как он.

— Ещё раз. — Его рука скользит между моих ног.

Я ахаю и стону, когда он прижимается к моему клитору через кружево трусиков.

— Я твоя, Лука. Только твоя.

Он издаёт низкий горловой звук, и его руки оказываются повсюду: он снимает с меня бюстгальтер, стягивает трусики, разворачивает меня так, что я слегка наклоняюсь вперёд, упираясь руками в зеркало, а он стоит позади меня. Я смотрю на своё отражение, пока он раздевается и пристраивается у моего входа. А потом он входит в меня, и я вижу всё: как приоткрывается мой рот, как затуманиваются от удовольствия мои глаза, как моё тело принимает его, словно создано для этого.

— Не отворачивайся, — приказывает он, одной рукой сжимая моё бедро, а другой запутываясь в моих волосах и приподнимая мою голову, чтобы я смотрела на него. — Я хочу, чтобы ты видела, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю. Я хочу, чтобы ты вспоминала об этом каждый раз, когда смотришь в зеркало.

Его слова грубы и собственнически-настойчивы, они звучат как непристойность. И от них я сжимаюсь вокруг него, отталкиваюсь от него, отчаянно желая большего.

Он жёстко трахает меня, каждый толчок глубокий и размеренный, и я наблюдаю за всем этим в зеркале. Я вижу, как его лицо искажается от удовольствия, как напрягаются его мышцы при каждом движении.

— Произнеси моё имя, — требует он напряженным голосом. — Произнеси его, чтобы я знал, что ты думаешь обо мне и ни о ком другом.

— Лука. — Его имя вырывается у меня с придыханием. — Лука, пожалуйста…

— Пожалуйста что?

— Пожалуйста, не останавливайся. Пожалуйста, Боже, Лука, мне нужно...

— Я знаю, что тебе нужно. — Его рука скользит у меня между ног, находит мой клитор и кружит вокруг него, оказывая нужное давление. — Я точно знаю, что тебе нужно. И я единственный, кто может тебе это дать. Ты понимаешь? Единственный.

— Да. Да, только ты...

Оргазм накрывает меня, как волна, обрушиваясь на меня с такой силой, что у меня подгибаются колени. Лука поддерживает меня, обхватив рукой за талию, его движения становятся хаотичными, пока он сам ищет разрядку. Я вижу, как он теряет контроль, как он превращается в обычного мужчину, отчаянно нуждающегося в женщине в своих объятиях.

После мы падаем на кровать, оба тяжело дыша. Лука прижимает меня к себе, его рука нежно гладит меня по волосам, что резко контрастирует с накалом страстей, который только что произошёл.

— Я не шутил, — шепчет он мне в висок. — Теперь ты моя. Никто другой не прикоснётся к тебе. Никто другой не получит тебя.

Я должна сказать ему правду. Я должна объяснить, что у меня никогда не было никого другого, и я принадлежала ему задолго до того, как он узнал о моём существовании. Надо бы признаться, что Валентина — это всего лишь маска, которую я надеваю, чтобы быть ближе к нему. Но я не признаюсь. Правда всё разрушит. Она разобьёт вдребезги то хрупкое, идеальное, что мы создали.

Поэтому я просто прижимаюсь к его груди и шепчу:

— Только ты.

В следующий раз мы снова оказываемся в той же комнате с зеркалами, и Лука снова берёт меня сзади, сжимая мои бёдра так сильно, что на них остаются синяки. Но на этот раз он поднимает меня так, что я оказываюсь прижата спиной к его груди, мы оба стоим прямо, и я отчётливо вижу наше отражение.

— Посмотри на нас, — говорит он хриплым от напряжения голосом. — Посмотри, как мы идеально подходим друг другу.

Я смотрю. Я вижу, как синхронно двигаются наши тела, как его руки касаются моей кожи, как моя голова откидывается на его плечо в полном изнеможении. Я вижу напряжённость в его глазах, когда он смотрит на меня в зеркало, словно запоминает каждую деталь. Он одержим, почти неистовствует в своей потребности, и я понимаю это, потому что чувствую то же самое. Каждый раз, когда я здесь, я чувствую себя всё более обезумевшей, словно гоняюсь за чем-то, что медленно ускользает у меня из рук.

— Я никогда тебя не отпущу, — рычит он, снова с силой входя в меня. — Ты слышишь меня, Валентина? Я никогда тебя не отпущу.

Я чувствую эти слова каждой клеточкой своего тела. Он говорит серьёзно. Я слышу это в его голосе, вижу в его глазах. Это уже не просто секс. Не просто случайная связь между двумя людьми, ищущими убежища. Это что-то другое. Что-то более глубокое и опасное.

И он даже не знает, кто я на самом деле.

Я кончаю, когда он снова входит в меня, и мой разум растворяется в потоке мыслей. Он не знает, что Валентина — это Джулия. Не знает, что женщина, которую он так собственнически оберегает, та самая, за которой он наблюдает во время семейных ужинов, та самая, которую он должен защищать, та самая, которую принуждают выйти замуж за другого.

Он влюблён в призрак. В ту версию меня, которая существует только в этих стенах. И я полностью, без остатка поглощена им.

Я не просто влюблена, хотя и это тоже, отчаянно и безнадёжно. Я поглощена. Он стал для меня воздухом, которым я дышу, кровью в моих венах, единственным, что заставляет меня чувствовать себя настоящей, живой и цельной. Эта мысль пугает меня.

Что будет, если он узнает правду? Если он поймёт, что я всё это время ему лгала, что каждое мгновение, проведённое с ним, было построено на обмане?

Он меня возненавидит. Он почувствует себя преданным, использованным и обманутым.

Страх настолько силен, что меня тошнит. Мне хочется отстраниться, убежать, покончить с этим, пока это не разрушило нас обоих. Я должна это сделать. Рано или поздно этому придёт конец... почему бы не сейчас? Почему бы не прекратить это, пока не случилось что-то, что разрушит то, что у нас было, и превратит это в нечто жалкое, а не в лучшее, что у нас когда-либо было?

Но я не могу. Он мне слишком нужен. Я зависима от него. И нет выхода, который не привёл бы к катастрофе.

После этого дни сливаются в одно пятно. Я занимаюсь подготовкой к свадьбе. Алессандро всегда рядом, всегда внимателен, но, чёрт возьми, совершенно не замечает, что я умираю внутри. Мой отец с удовлетворением наблюдает за тем, как хорошо я играю свою роль. Ромео смотрит на меня с тревогой, а Лука... с чем-то, что я не могу точно определить. С чем-то, что похоже на боль. Как будто он постоянно хочет что-то сказать, но не может. И это заставляет меня нервничать: вдруг он что-то подозревает, вдруг он всё понял. Ложь и обман изматывают меня, я чувствую себя истощённой.

Иногда я ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не замечаю. В выражении его лица есть что-то такое, от чего у меня щемит в груди — тоска, может быть, или сожаление. Как будто он оплакивает то, чего у него никогда не будет.

Если бы он только знал. Если бы я только могла ему сказать. Но я не могу. Потому что рассказать ему, значит потерять его, а у меня для этого недостаточно сил.

А потом, неделю спустя, я понимаю, что у меня запаздывают месячные.

Сначала я не придала этому особого значения. Стресс может влиять на менструальный цикл, заставлять организм делать странные вещи, и, видит бог, я сейчас на взводе. Свадьбу перенесли, не посоветовавшись со мной и не подумав о том, чего я могу захотеть, и это постоянное давление меня просто душит. Я почти не сплю, почти не ем, живу на адреналине, в отчаянии, и украденные часы провожу с Лукой. Поэтому, когда у меня не начинаются месячные, я говорю себе, что это просто стресс. Я говорю себе, что это ничего не значит.

Но проходит неделя, и ещё одна, и я больше не могу это игнорировать. И на следующее утро, когда я одеваюсь, чтобы выйти на улицу, я замечаю, что моя грудь стала чувствительной, а джинсы стали теснее в талии. Я вспоминаю прошлое и понимаю, что меня подташнивало по утрам, хотя я и приписывала это беспокойству.

О, Боже... О, Боже, нет.

Комната кружится, и мне приходится сесть на кровать, чтобы ноги не подкосились.

Я не могу быть беременна. Не могу.

Вот только...

Мы уже несколько недель занимаемся сексом без презерватива. Сначала я несколько раз убеждала себя, что это неважно, что до следующей менструации ещё далеко, а забеременеть так просто не получится. А потом... я перестала об этом думать. Я перестала думать о последствиях, потому что полностью растворилась в нём, каждый раз полностью отдаваясь чувствам. И с тошнотворным ощущением в животе я понимаю, что он больше ничего не сказал, потому что доверял мне. Возможно, это было глупо, ведь он не знал, кто такая Валентина, но он поверил мне на слово. Как и во всём остальном.

Меня вот-вот стошнит. Голова кружится, я чувствую слабость и прижимаю пальцы к вискам, наклонившись вперёд. Мне нужно знать наверняка.

Мне нужен тест на беременность. Я жду, пока не пойду на очередной приём, а потом говорю, что у меня болит голова и мне нужно заехать в аптеку за тайленолом. От того, что меня везёт Лука, мне становится в тысячу раз хуже, я едва могу на него смотреть. Я захожу в аптеку, покупаю обезболивающее и тест, прячу его поглубже в сумочку.

На следующее утро я стою в ванной, держа его в руке. У меня трясутся руки, когда я открываю упаковку и читаю инструкцию. А потом я жду.

Это самые долгие три минуты в моей жизни.

Я мечусь по маленькой ванной, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

Я думаю о Луке, о том, как он обнимает меня после близости, о собственническом тоне в его голосе, когда он говорит, что я принадлежу ему, о будущем, которого у нас никогда не будет, потому что я — Джулия Сирес, а он — солдат моего отца, и в этом мире нет такого, где всё закончилось бы хорошо. И о том, что всё то, что он когда-либо говорил, было адресовано другой женщине, которая, по его мнению, действительно существует.

Я думаю об Алессандро и о своём отце: о его ожиданиях, планах и абсолютной уверенности в том, что я сделаю всё, что от меня требуется, потому что так поступают все женщины из семьи Сирес.

И тут на моём телефоне срабатывает таймер, и я смотрю на тест.

Я чувствую, как подкашиваются ноги, и хватаюсь за край раковины, чтобы не упасть.

Тест положительный.

Я беременна от Луки.

Первая эмоция — чистый, животный ужас.

Как мне ему сказать? Как объяснить, что я всё это время его обманывала? И женщины, которую он считает своей, на самом деле не существует? Он меня возненавидит. Он больше никогда со мной не заговорит. Я позволила ему лишить меня девственности, ничего ему не сказав, спала с ним снова и снова, а он так и не узнал, с кем на самом деле...

Я опускаюсь на пол, слёзы наворачиваются на глаза. Это катастрофа. Всё разваливается на части. Всё.

Я пытаюсь дышать. И постепенно, по мере того как я заставляю себя обдумать всё это, я чувствую, как тлеющий огонёк надежды начинает мерцать.

Это всё меняет. Я беременна от Луки. Моему отцу придётся организовать брак с ним, а не с Алессандро. Свадьбу можно отменить. Он может быть моим... по-настоящему моим, не только в редкие моменты, когда мы случайно встречаемся в клубе, но и в реальной жизни, при свете дня, навсегда. Если бы я только могла заставить его понять, увидеть, что я не рассчитывала на большее, чем одна ночь, что всё вышло из-под контроля, что я не хотела ему лгать, но была в отчаянии...

Я всхлипываю, смеюсь и плачу одновременно, потому что вот оно. Это решение, которое я так отчаянно искала. Я не должна выходить замуж за Алессандро. Я не могу выйти за него замуж. Не сейчас, когда я ношу ребёнка от другого мужчины.

Сначала отец будет в ярости. Он будет возмущаться из-за скандала, из-за ущерба, нанесённого репутации семьи, из-за моего безрассудства и глупости, из-за того, что ещё один ребёнок Сирес делает всё, что хочет, не задумываясь о последствиях. Но потом он успокоится. Он должен это сделать, потому что альтернатива — выйти замуж за Алессандро, будучи беременной от Луки, намного хуже. Нет такого способа выдать меня за него замуж достаточно быстро, чтобы всё выглядело правдоподобно.

Лука будет в шоке. Он разозлится на меня. Но мы справимся. Мы должны справиться.

Я не могу прервать беременность. От одной мысли об этом меня тошнит. Это ребёнок Луки — мужчины, которого я любила много лет, мужчины, с которым я чувствую себя живой, мужчины, который завладел мной настолько, что я не могу представить себя с кем-то другим.

И я не могу выйти замуж за Алессандро.

Я должна сказать Луке правду.

ДЖУЛИЯ

Я репетирую слова перед зеркалом в ванной, моё лицо бледное и осунувшееся в резком свете флуоресцентных ламп.

— Лука, мне нужно тебе кое-что сказать. Прежде чем ты отреагируешь, выслушай меня.

Нет. Слишком официально. Слишком отстранённо.

— Я должна была сказать тебе кое-что с самого начала. Кое-что важное.

Уже лучше. Но всё равно не то.

Я пытаюсь снова, так сильно сжимая край раковины, что белеют костяшки пальцев.

— Меня зовут Джулия. Меня всегда звали Джулия. Валентины не существует — это просто имя, которое я использовала, потому что боялась. Потому что мне нужно было быть рядом с тобой, а другого способа я не знала.

Слова звучат неубедительно. Как мне объяснить, что я неделями обманывала его? Как мне дать ему понять, что всё, что было между нами, было по-настоящему, даже если имя, которое я ему дала, было вымышленным? Я представляю его лицо, когда говорю ему об этом. Пытаюсь представить момент узнавания, шок, гнев. Я готовлюсь к худшему, отчаянно надеясь на лучшее.

Может быть, сначала он разозлится. Это естественно. Ожидаемо. Но потом он поймёт. Он поймёт, что я сделала это, потому что люблю его, потому что любила его много лет, потому что быть Валентиной — единственный способ быть с ним.

А потом я расскажу ему о ребёнке.

Это всё изменит. Так и должно быть. Мы больше не просто двое — мы станем семьёй. Для него это важно... Он поймёт, что, как бы всё ни начиналось, это выход. Я не могу объяснить, почему с каждым днём чувствую, как он отдаляется от меня, кроме того, что предстоящая свадьба разрушает его так же, как и меня.

Я делаю вдох, смотрю в зеркало и пробую снова.

Всю неделю я репетирую разные варианты. В душе, пока одеваюсь, во время бесконечных свадебных встреч, которыми наполнены мои дни. Я повторяю слова до тех пор, пока они не начинают звучать гладко и естественно, пока я не могу произносить их без дрожи в голосе.

— Я беременна от тебя. Я знаю, что это шок, но мне нужно, чтобы ты понял: я люблю тебя. Я всегда тебя любила. Мы можем справиться с этим. Мы должны справиться с этим.

Иногда в моих фантазиях он тут же заключает меня в объятия. Он говорит, что тоже меня любит, что он всегда каким-то образом знал, что Валентина и Джулия — одна и та же женщина, и что он тоже цеплялся за необходимость обмана, но мы справимся с этим вместе. Иногда он злится, но в конце концов успокаивается. Иногда ему нужно время, но он обещает вернуться.

Я никогда не позволяю себе думать о том, что он может уйти. Я никогда не позволяю себе думать о том, что однажды он посмотрит на меня с отвращением и презрением и скажет, что больше не хочет меня видеть. Эта мысль слишком ужасна, чтобы о ней думать.

Поэтому я сосредотачиваюсь на других вариантах. На тех, где побеждает любовь, где правда, какой бы болезненной она ни была, сближает нас, а не отдаляет друг от друга. Я говорю себе, что так и будет. Я должна в это верить, потому что альтернатива немыслима.

В тот вечер, когда мы должны были встретиться в клубе, я едва могла собраться с мыслями, почти ничего не ела и не могла сосредоточиться на разговоре, который шёл вокруг меня. Отец обсуждал меры по обеспечению безопасности на свадьбе. Лука тоже был за ужином, и я чувствовала на себе его взгляд, пока смотрела в тарелку. Интересно, заметил ли он, что я нервничаю, что у меня слегка дрожат руки, когда я беру стакан с водой. Если он почувствует это через несколько часов, я разрушу наши с ним миры.

Когда я прихожу в клуб, там уже полно народу, играет громкая ритмичная музыка, на танцполе мелькают тела в разной степени раздетости. Я пробираюсь сквозь толпу, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле. Лука, как всегда, стоит у барной стойки, держа в руках стакан с чем-то. И у меня перехватывает дыхание.

Через несколько минут я всё ему расскажу. Кто я такая? Почему я солгала. Что я ношу его ребёнка. А потом... я не знаю, что будет потом.

Я должна верить, что всё будет хорошо, и наша связь достаточно сильна, чтобы пережить это.

Он оборачивается, видит меня, и я сразу понимаю, что что-то не так, когда он встаёт и идёт ко мне. Его плечи напряжены, а взгляд напряженный, как будто он несёт на себе бремя чего-то тяжёлого и ужасного.

— Привет, — говорю я, когда он подходит ко мне. Мой голос звучит странно — слишком высоко, слишком нервно.

— Привет. — Он смотрит на меня, но не делает ни единого движения, чтобы наверх или вообще что-то предпринять. Он просто стоит, засунув руки в карманы, с отсутствующим выражением лица.

Тревога, которая нарастала весь день, перерастает в нечто близкое к панике. Я представляла себе этот разговор совсем иначе. Он должен быть таким же тёплым, нежным, заботливым и нуждающимся во мне, как всегда. А не таким замкнутым незнакомцем, который, кажется, предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь.

— Всё в порядке? — Спрашиваю я, делая шаг к нему.

Он проводит рукой по волосам, этот жест отчаяния я уже видела.

— На работе кое-что случилось. Семейные дела. Это... сложно.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не могу. — Его голос звучит равнодушно. — Это не то, что я могу обсуждать.

Между нами словно разверзлась пропасть. Я хочу преодолеть её, прикоснуться к нему и напомнить о нашей связи. Но что-то меня сдерживает. Какой-то инстинкт подсказывает мне, что сейчас он к этому не готов.

— Лука...

— Возможно, какое-то время я не смогу встречаться с тобой так же часто, — говорит он, перебивая меня. — Ближайшие несколько недель будут напряженными. Многое происходит, и мне нужно сосредоточиться.

Паника перерастает в настоящий ужас. Он отдаляется от меня. Именно тогда, когда он нужен мне больше всего, когда я уже готова всё ему рассказать, он отстраняется.

— Как долго? — Вопрос вырывается у меня сдавленным голосом.

— Не знаю. Может, несколько недель. До тех пор, пока... — он замолкает и качает головой. — Мне просто нужно время, чтобы всё уладить.

Несколько недель. Если он сейчас исчезнет, если я не смогу его увидеть, не смогу ему сказать...

— Мне нужно тебе кое-что сказать. — Слова вырываются у меня с отчаянием. — Что-то важное.

Он смотрит на меня, и я вижу, как на его лице отражается беспокойство.

— Что? Ты в порядке?

Это оно. Это тот самый момент. Я должна сказать ему сейчас, просто произнести эти слова и будь что будет. Но он выглядит таким напряженным, таким уставшим, и я собираюсь добавить к его и без того тяжёлому бремени ещё одну катастрофу. Что, если он не справится с этим прямо сейчас? Что, если я выберу неподходящий момент и он отреагирует хуже, чем мог бы? Что, если я потеряю его из-за того, что выбрала не тот момент?

И меньше всего на свете мне хочется говорить с ним об этом здесь, под тяжёлый ритм музыки и в окружении толпы. Я представляла, как мы останемся наедине, в тишине, в интимной обстановке, как и всё предыдущие ночи.

— Валентина? — Теперь его голос звучит мягче, в нём слышится беспокойство. — Что случилось?

Я открываю рот, закрываю его и наконец нахожу в себе силы заговорить.

— Это может подождать, — слышу я свой голос. — Это не... это может подождать, пока у тебя всё не наладится.

Он долго смотрит мне в глаза, и я вижу, что он пытается решить, стоит ли настаивать и требовать правды прямо сейчас. Но потом он просто кивает, и напряжение спадает с его плеч.

— Ладно. Мы скоро поговорим. Обещаю.

Он преодолевает разделяющее нас расстояние и заключает меня в объятия, и я цепляюсь за него, как за единственную твёрдую вещь в мире, который выходит из-под контроля. Его губы находят мои, и поцелуй получается нежнее, чем когда-либо, атмосфера вокруг нас рассеивается, когда я чувствую его пальцы на своём подбородке.

— Мне нужно идти, — шепчет он мне в губы. — Но я найду тебя. Как только я смогу, мы встретимся снова. Его большой палец скользит по моей нижней губе. — Ты тоже уходи. Больше никого не надо, Валентина.

А потом он отпускает меня и проходит мимо к выходу из клуба. Я стою, чувствуя, как колотится сердце, и меня накрывает волна паники.

Я не справилась. У меня был шанс всё ему рассказать, но я не справилась.

А теперь он отдаляется, и у меня остаётся всё меньше времени.

Я возвращаюсь к Лизи и пробираюсь в дом, чувствуя, что не могу дышать из-за тревоги, которая вот-вот меня задушит.

Что я наделала?

Надо было ему сказать. Надо было заставить себя произнести эти слова, несмотря на его стресс, несмотря на время. Теперь я не знаю, когда мы увидимся снова, и с каждым днём до свадьбы остаётся всё меньше времени, с каждым днём моё тело меняется, и беременность становится всё труднее скрыть.

Я должна ему сказать. Я должна найти способ. Я не могу больше ждать.

Но что, если он не захочет меня видеть? Что, если эти «несколько недель» продлятся дольше? Что, если он уже отдаляется, теряет интерес, а я собираюсь признаться во всём мужчине, которому я больше не нужна? Мысли становятся всё мрачнее, сердце бешено колотится.

Я не могу этого сделать. Я не могу продолжать жить двойной жизнью, хранить эти секреты и делать вид, что всё в порядке, когда весь мой мир рушится.

Я закрываю глаза и пытаюсь уснуть, но мысли не дают покоя. В голове прокручиваются разные сценарии, разные варианты того, как пройдёт разговор, когда он наконец состоится. И теперь, вместо того чтобы гнать от себя мысли о том, что он уйдёт, я думаю только об этом, снова и снова прокручивая в голове этот сценарий, с каждым разом всё более чёткий и яркий.

В этой версии он смотрит на меня с ужасом и отвращением, понимая, что я так долго ему лгала, обманывала его самым подлым образом. Он чувствует, что всё, что у нас было, строилось на обмане, и я манипулировала им, использовала его, водила за нос.

В этой версии он уходит, а я остаюсь одна с ребёнком, разбитым сердцем и осознанием того, что разрушила единственное хорошее, что было в моей жизни.

Я отгоняю эту мысль. Этого не случится. Этого не может случиться. Я люблю его. И он любит меня... я знаю, что любит, даже если не знает, что любит именно меня.

Любви должно быть достаточно. Так и должно быть.

Когда через три дня я получаю сообщение от Луки на фейковую почту, которую оставила ему, о том, что он хочет встретиться со мной на следующий вечер, когда откроется клуб, моё сердце взмывает ввысь, а потом так же быстро падает. На мгновение я могу думать только о том, что он не мог подождать и нескольких дней, чтобы снова меня увидеть... а потом я вспоминаю, что должна ему сказать.

Весь день я провожу в нервном предвкушении, не в силах ни на чём сосредоточиться. У меня трясутся руки, когда я пытаюсь позавтракать, а желудок сводит от тревоги, не имеющей ничего общего с утренней тошнотой. Я говорю отцу, что снова проведу вечер с Лизи. Он едва ли обращает внимание на эту информацию, слишком сосредоточившись на какой-то деловой проблеме, из-за которой они с Ромео почти весь день просидели в его кабинете.

Но вечером, когда Лизи уже легла спать, я смотрю на себя в зеркало, собираясь на выход, и понимаю, что не могу выйти в таком виде.

Я не могу сказать ему правду, скрываясь под чужим именем. Я не могу рассчитывать на то, что он поймёт и простит меня, пока я так явно ему лгу.

Я иду в ванную, аккуратно снимаю парик и откладываю его в сторону, затем смываю яркий макияж, который преображает моё лицо. Я переодеваюсь из одежды Валентины в свою — простое чёрное платье-комбинацию, ничего слишком провокационного или клубного. Просто Джулия.

Придя в клуб, я говорю одной из официанток, что у меня назначена встреча с Лукой Моретти и я хочу подождать его в приватной комнате. Она проводит меня наверх и говорит, что пригласит его, когда он придёт.

Остаётся только ждать. Минуты тянутся мучительно медленно. Сердце колотится так сильно, что я слышу его стук в ушах. Руки дрожат. Во рту пересохло. Это оно. В этот момент всё либо сложится воедино, либо полностью разваливается.

Я сажусь на край кровати, сложив руки на коленях, и пытаюсь выровнять дыхание. Через несколько минут Лука войдёт в эту дверь, ожидая Валентину. Но вместо этого он найдёт Джулию.

Дверь открывается, и входит Лука. Он смотрит в свой телефон, что-то печатает, не обращая внимания.

— Извините, я опоздал. Там была...

Он поднимает глаза и замирает.

Я вижу растерянность на его лице и понимаю, что его мозг пытается осмыслить увиденное, сопоставить женщину, сидящую на кровати, с той, кого он ожидал увидеть. Его взгляд скользит по моему лицу без макияжа, по моим волосам без парика, по одежде, которая совсем не похожа на ту, что носила бы Валентина.

И тут его осеняет. Я вижу тот самый момент, когда это происходит, когда его мозг устанавливает связь, и он понимает, на кого смотрит. И замешательство превращается во что-то ещё, от чего у меня кровь стынет в жилах.

Ужас. Чистый, интуитивный, абсолютный ужас.

Его лицо бледнеет. Его глаза расширяются. Он буквально отшатывается, делая шаг назад, как будто я что-то опасное, что может причинить ему боль, если он подойдёт слишком близко.

— Лука… — начинаю я, вставая, мой голос дрожит, но я уже вижу, что он меня не слушает. Он просто смотрит на меня, как на незнакомку, как будто не понимает и не хочет понимать.

— Это я, — быстро говорю я, слова вырываются из меня в отчаянии. — Всё это время это была я. Я могу объяснить. Мне пришлось… мне нужно было…

— Нет. — Это слово произносится едва слышным шёпотом, но оно режет воздух, как нож. — Нет, это не... ты не можешь быть...

— Я Джулия. Я всегда была Джулией. Валентины не существует, это просто имя, которое я использовала, потому что боялась. Потому что мне нужно было быть рядом с тобой, и это был единственный способ...

— Прекрати. — Его голос стал громче, резче. — Просто заткнись.

Выражение его лица меня уничтожает. Это не гнев, с гневом я бы справилась. К гневу я была готова. Это что-то похуже — предательство, отвращение и ужас, смешанные воедино. Он смотрит на меня как на чудовище.

— Пожалуйста, — умоляю я, делая шаг к нему. — Пожалуйста, просто позволь мне объяснить. Я тебя люблю. Я любил тебя много лет, и я знаю, что должна была сказать тебе об этом раньше, но я была напугана и подумала...

— Что ты подумала? — Эти слова резкие и ранящие, каждое из них ранит меня до глубины души. — Ты думала, будет забавно трахаться со мной? Заставить меня влюбиться в кого-то, кого даже не существует?

— Она существует! Я существую! Я тот же человек...

— Ты не та же самая. — Теперь он пятится к двери, его рука тянется к ручке. — Ты Джулия Сирес. Ты дочь дона. Ты... чёрт, ты сестра Ромео. Ты женщина, которую я должен защищать, а не...

Он даже не может закончить предложение.

— Лука, пожалуйста, — это была не ложь, не совсем. Всё, что я тебе говорила, — правда. Всё, что мы делали, всё, что мы чувствовали, всё это было по-настоящему. Я просто...

— Что просто? Решила поиграть в переодевания и соблазнить меня? Решила проверить, сможешь ли влюбить в себя солдата?

— Нет! Всё было не так. Мне нужно было... мне нужно было стать кем-то другим. Кем-то, кто мог бы быть с тобой. Потому что Джулия Сирес не может быть с тобой, а вот Валентина могла бы, и я подумала...

— Ты ошибалась.

Он открывает дверь, и в комнату врываются звуки клуба: музыка, голоса и напоминание о том, что за пределами этой комнаты существует целый мир, где всё рушится.

— Подожди! — Я плачу, слёзы струятся по моему лицу. — Есть кое-что ещё. Тебе нужно кое-что знать. Я...

Дверь за ним закрывается с решимостью, которая эхом разносится по комнате, и я остаюсь стоять там, одна, с замирающим на губах признанием.

Я беременна. Я беременна от тебя. У нас будет общий ребёнок.

Но он уходит до того, как я успеваю произнести эти слова, до того, как я могу сказать ему то единственное, что могло бы всё изменить. Я опускаюсь на пол, прислоняюсь спиной к кровати и даю волю слезам.

Я потеряла его, и это по моей вине, и я не знаю, как это исправить.

В моей памяти снова и снова всплывает выражение ужаса на его лице, то, как он смотрел на меня, словно я была чем-то отвратительным, чем-то, рядом с чем он не мог находиться. Он ушёл, не оглянувшись.

Я обхватываю руками свой живот... ребёнка, о существовании которого он не знает, и плачу до изнеможения.

Правда должна была освободить нас.

Но вместо этого она погубила нас обоих.

ЛУКА

Я делаю три шага по коридору, и ноги меня подводят. Я хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и пытаюсь вспомнить, как дышать. Из-за стен доносится музыка из клуба — басы, которые вторят моему сердцебиению, голоса, которые звучат так, будто доносятся из-под воды.

Джулия. Это была Джулия.

Эта мысль не даёт мне покоя, отказываясь становиться реальностью. Если это правда, то всё остальное, каждое мгновение, каждое прикосновение, каждое слово, становится чем-то совершенно иным.

Я вижу её лицо у себя в голове. Не то лицо, которое я только что видел, с мокрыми от слёз глазами, отчаянное и до боли знакомое, а лицо Валентины. Женщины, с которой я познакомился в ту первую ночь. Рыжий парик, яркий макияж, уверенная улыбка. Только это была не Валентина.

Это никогда не была Валентина.

Это всегда была Джулия, переодетая, притворяющаяся кем-то другим и лгущая мне каждым вздохом, каждым поцелуем, каждым разом, когда она впускала меня в своё тело. Мой желудок сжимается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы не поддаться приступу тошноты.

Первая ночь. В ту первую ночь, когда я подумал... Боже, я подумал, что она именно то, что мне нужно. Кто-то анонимный. Кто-то безопасный. Кто-то, кто не был Джулией, мать её, Сирес. Но она была.

Все это время она была ею.

Я помню, как она замешкалась, когда я спросил, как её зовут. Она немного помолчала, прежде чем сказать: «Валентина». Я подумал, что она нервничает, стесняется, не уверена в себе и, может быть, немного боится того, что мы собираемся сделать. Но дело было не в нервах. Она выбирала, какую ложь мне сказать.

И я лишил её девственности. Чёрт. Всё, что я принимал за нерешительность и нервозность, на самом деле было её попытками понять, что делать. В тот первый раз…

Это был её первый раз.

У меня трясутся руки. Я прижимаюсь к стене, пытаясь успокоиться, остановить дрожь, которая распространяется по всему телу. В голове прокручиваются все наши разговоры, обретая жестокую ясность.

— Расскажи мне что-нибудь настоящее. Что-нибудь правдивое о себе.

Она сказала мне, что чувствует себя в ловушке. Я думал, она хочет показаться ранимой, что она позволяет мне заглянуть ей в душу, но это была правда Джулии, а не Валентины. Она описывала свою собственную жизнь, свою собственную тюрьму, свою отчаянную потребность в спасении. А я был слишком слеп, чтобы это заметить.

— У меня никогда не было никого другого. Только ты. — Я помню, какие чувства вызвали у меня эти слова — собственнические, желание защитить, как будто я нашёл что-то драгоценное, что принадлежит только мне. Но это тоже была ложь. Я знаю, что Джулия ни с кем не была, кроме меня, но всё это время у неё был кто-то ещё. Она использовала меня, чтобы… чтобы что? Чтобы убедиться, что Алессандро не был её первым мужчиной? Чтобы отомстить ему и своему отцу за то, что они заставили её выйти замуж? Она использовала меня, а я…

У меня сдавило грудь, стало трудно дышать. Я хотел Джулию. Я так сильно её хотел, что это разрушало меня изнутри. И она была моей.

Она была моей почти во всех смыслах, а я, чёрт возьми, даже не подозревал об этом.

Я помню, как двигалась Валентина. Как она прикасалась ко мне. Какие звуки она издавала, когда я был в ней. Как она смотрела на меня, словно я был всем, чего она когда-либо хотела. Это была Джулия.

Руки Джулии на моей коже. Тело Джулии подо мной. Женщина, которой я был одержим много лет, была совсем рядом, а я был слишком глуп, чтобы её узнать.

Мои руки сжимаются в кулаки. Дрожь усиливается. Я чувствую, как во мне нарастает ярость: горячая, неистовая и всепоглощающая. Она солгала.

Она солгала мне в лицо, заставила признаться в том, чего я никогда бы не сказал, если бы знал, кто она такая, заставила меня прикоснуться к ней так, как я никогда бы не осмелился, заставила меня влюбиться в ту, кого не существовало.

Джулия прекрасно знала, кто я такой — солдат, убийца, человек, поклявшийся в верности её отцу. Она знала всё это, но всё равно позволила мне поверить, что я исповедуюсь перед незнакомкой. Предательство было настолько изощренным, что я едва могу в это поверить.

Каждый наш интимный момент, каждый раз, когда я открывался ей, каждый раз, когда я ослаблял бдительность, она лгала. Она играла роль. Она манипулировала мной, заставляя делать то, чего я никогда бы не сделал, если бы знал правду.

Коридор качается, и мне приходится прислониться к стене, пока не пройдёт головокружение. Сестра Ромео. Эти слова эхом отдаются в моей голове, как смертный приговор. Я трахал сестру Ромео, человека, который мне ближе, чем родной брат, который доверил мне свою жизнь, безопасность своей семьи, защиту людей, которых он любит больше всего на свете, а я предал это доверие.

Я помню, как Ромео спросил меня, всё ли со мной в порядке, заметив, что что-то не так. И я солгал ему. Сказал, что со мной всё хорошо, хотя внутри меня всё разрывалось от того, что я влюбился в женщину, которую, как мне казалось, у меня никогда не будет.

Но она у меня была. Она была у меня, а я даже не подозревал, и теперь…

Теперь Ромео имеет полное право меня убить.

Эта мысль должна была бы напугать меня, заставить бежать, исчезнуть, оказаться как можно дальше от семьи Сирес. Но я чувствую только ярость. Потому что это сделала она. Она поставила меня в такое положение. Она сделала меня соучастником предательства, на которое я не соглашался, которого не хотел и которого не выбрал бы, будь у меня хоть малейшая возможность.

У меня так сильно трясутся руки, что приходится засунуть их в карманы. Насилие, которое я подавлял в себе все эти месяцы, ярость, которая нарастала каждый раз, когда я видел её с Алессандро, каждый раз, когда мне приходилось стоять и делать вид, что мне всё равно... всё это вырывается наружу, и я сам себе не доверяю.

Я пытаюсь сообразить. Валентина была выдумкой. Персонаж, которого Джулия создала, чтобы манипулировать мной и получить желаемое. А чего она хотела?

Этот вопрос заставляет меня замереть. Какова была её конечная цель? Чего она добивалась, обманывая меня все эти месяцы? Ей это казалось забавным? Получала ли она какое-то удовольствие, наблюдая за тем, как я влюбляюсь в неё, не подозревая, кто она на самом деле? Или дело было в чем-то другом?

Прежде чем принять осознанное решение, я иду по коридору обратно к двери. Я тянусь к ручке.

Я должен уйти. Должен уйти и никогда не оглядываться: пусть она сама разбирается с последствиями своего обмана. Но я не могу.

Её слова эхом отдаются в моей голове с тех пор, как я ушёл: «Есть кое-что ещё. Кое-что, что тебе нужно знать».

Что ещё может быть? Какую ещё бомбу она может сбросить, чтобы всё стало ещё хуже?

Я толкаю дверь. Она сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, обхватив себя руками и уткнувшись лицом в колени. Она поднимает голову, когда я вхожу, и надежда, вспыхнувшая на её лице, вызывает у меня желание что-нибудь разбить.

— Лука...

— Не надо. — Мой голос звучит холодно, но за ним скрывается ярость, от которой воздух между нами становится опасным. — Не произноси моё имя так. Как будто у тебя есть на это право.

Она вздрагивает.

— Пожалуйста. Я могу объяснить…

— Что именно объяснить? — Я закрываю за собой дверь, и этот звук заставляет её подпрыгнуть. — Объяснить, почему ты лгала мне несколько месяцев? Объяснить, как ты позволила мне признаться в вещах, которые я никогда бы не сказал, если бы знал, кто ты такая? Объяснить, как ты манипулировала мной, заставляя предать всё, чему я клялся в верности?

— Всё было не так...

— Тогда как, Джулия? — Я чуть не выплюнул её имя. — Скажи мне. Помоги мне понять, как всё это могло быть чем-то иным, кроме тщательно продуманного обмана.

Она снова плачет, слёзы струятся по её лицу, всё тело дрожит.

— Я люблю тебя. Я любила тебя много лет и не знала, как ещё...

— Ты любишь меня. — Слова звучат глухо и пусто. — Ты любишь меня, поэтому решила мне солгать. Чтобы создать фальшивую личность, соблазнить меня и позволить мне влюбиться в ту, которая даже не существует.

— Она существует! Я существую! Всё, что я тебе говорила, было правдой.

— Кроме твоего имени. Кроме того, кто ты. Кроме всего, что действительно имеет значение.

Я подхожу ближе, и она вжимается в кровать. Хорошо. Она должна бояться. Должна точно понимать, что она натворила.

— Ты хоть представляешь, во что ты меня втравила? — Мой голос становится громче, я теряю контроль. — Ты сестра Ромео. Ты дочь дона. Ты женщина, которую я должен защищать, а не трахать. И ты заставила меня... ты заставила меня...

— Прости, — шепчет она. — Мне так жаль. Я не хотела...

— Что значит «не хотела»? Не хотела врать? Не хотела мной манипулировать? Не хотела ставить меня в положение, когда твой брат будет иметь полное право убить меня, когда узнает?

— Мы можем...

— Что мы можем? — Я нависаю над ней, и я вижу страх в её глазах, вижу, как она пытается сжаться, спрятаться. — Мы можем продолжать лгать? Мы можем продолжать делать вид, что ничего не произошло? Мы можем просто вернуться к тому, что было раньше?

— Нет. Я знаю, что не можем. Но мы можем...

— Нет никаких «мы», Джулия. И никогда не было. Потому что женщины, в которую я влюбился, не существует. Это был всего лишь образ, который ты создала, чтобы получить желаемое.

— Это неправда...

— Тогда что же правда? — Я присаживаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и от этого движения она ещё сильнее прижимается к кровати. — Скажи мне. Что из этого было по-настоящему?

— Всё. Каждый момент, который мы разделили, каждое слово, которое я сказала, — всё это было по-настоящему. Мне просто… мне нужно было быть кем-то другим. Кем-то, кто мог бы быть с тобой.

— Поэтому, ты солгала.

— Да. Я солгала о своём имени. Но всё остальное…

— Всё остальное было построено на этой лжи. — У меня снова трясутся руки. Я чувствую, как во мне нарастает ярость, чувствую, что вот-вот полностью потеряю контроль. — Каждый раз, когда ты прикасалась ко мне. Каждый раз, когда ты впускала меня в себя. Всё это было построено на обмане. Чёрт, Джулия, я лишил тебя девственности, а даже не знал об этом!

Она отшатывается.

— Я люблю тебя. — Её голос срывается. — Это не ложь.

— Не смей мне такое говорить, — рычу я. — Не смей говорить, что любишь меня, после того, что ты сделала.

— Лука, пожалуйста...

— Ты лишила меня выбора. Ты лишила меня выбора всеми возможными способами. Ты решила, что я влюблюсь в тебя. Ты решила, что я предам свою клятву верности твоей семье. Ты решила, что я стану соучастником этой... этой грёбаной катастрофы. И ты сделала всё это, не спросив меня. Не дав мне возможности высказаться о том, как я хочу распорядиться своей жизнью.

— Я знаю. Я знаю, и мне жаль...

— Извинениями ничего не исправишь. Сожаление не меняет того факта, что ты лгунья и манипулятор. Сожаление не меняет того факта, что женщины, в которую я влюбился, не существует.

— Она существует. Я здесь, рядом с тобой…

— Нет, — резко обрываю я. — Ты та женщина, от которой мне следовало держаться подальше. И ты не… ты не Валентина.

Это имя повисает в воздухе между нами. Призрак той, кого никогда не существовало.

— Есть кое-что ещё, — говорит она таким тихим голосом, что я едва её слышу. — Я беременна.

От этих слов у меня перехватывает дыхание.

— Что?

— Я беременна. Я пыталась тебе сказать, но...

Внутри меня нарастает ярость. Она не громкая и не жестокая. Она просто холодная и опустошающая.

— Ты беременна. И только сейчас мне об этом говоришь. — Каждое слово, слетающее с моих губ, звучит глухо и холодно.

Ещё больше слёз катится по её щекам.

— Я пыталась сказать тебе раньше. Сегодня вечером я собиралась...

— Как давно ты узнала?

— С тех пор, как мы были здесь в последний раз. У меня не было месячных, и я сделала тест, и...

Я пристально смотрю на неё.

— Ты знала … прошло почти две недели с тех пор, как ты носишь моего ребёнка, и ты не подумала, что я должен был узнать об этом немедленно?

— Я была напугана. Я не знала, как тебе сказать...

— Поэтому ты просто продолжала лгать. Продолжала играть в свою маленькую игру. Продолжала притворяться, что всё в порядке, пока носила моего ребёнка и планировала выйти замуж за другого мужчину.

— Я не собиралась выходить замуж за Алессандро. Я не могу. Не сейчас...

— Почему? — Вопрос прозвучал резко. — Потому что ты беременна? Потому что у тебя наконец появилась причина отменить свадьбу, которая не связана с признанием, что ты трахалась с одним из солдат своего отца?

Она вздрагивает, как будто я её ударил.

— Это несправедливо...

— Справедливо? — Это слово срывается почти на крик. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Ты лгала мне несколько месяцев. Ты заставила меня влюбиться в тебя. Ты сделала меня соучастником предательства всего, чему я присягал на верность. А теперь ты говоришь, что беременна, заманив меня в ловушку, подарив ребёнка, о котором я ничего не знал, и хочешь, чтобы я говорил о справедливости?

— Я тебя не заманивала в ловушку...

— Да, заманивала. — Я резко встаю, и на этот раз она не вздрагивает, а просто смотрит на меня своими до боли знакомыми глазами. — Ты загнала меня в ловушку жизни, которую я не выбирал. В отношения, построенные на лжи, и в роль отца, хотя я ни на что из этого не соглашался.

— Ты не обязан в этом участвовать. Если ты не хочешь…

— Не надо. — Я стискиваю зубы. — Не смей даже думать, что я брошу собственного ребёнка. Не смей использовать это как проверку, чтобы понять, хороший ли я человек.

— Я не...

Мои руки так сильно трясутся, что приходится сжать их в кулаки.

— Ты решила, что я в тебя влюблюсь. Ты решила, что я нарушу свою клятву. Ты решила, что я стану отцом. И ты сделала всё это, не спросив меня. Не дав мне права голоса в том, что происходит в моей жизни.

— Прости меня. — Она рыдает, всё её тело дрожит. — Мне так жаль. Я не хотела, чтобы всё так вышло...

— Но, ты это сделала. — Каждое слово звучит как лёд. — Ты хотела, чтобы всё это произошло. Ты спланировала это. Ты организовала это. Ты создала Валентину специально, чтобы заставить меня влюбиться в тебя. А теперь ты беременна и думаешь, что это всё исправит, и я собираюсь простить тебя, потому что у нас будет общий ребёнок.

— Я так не думаю. Я просто... мне нужно, чтобы ты знал. Мне нужно было, чтобы ты понял...

— Я прекрасно понимаю. Я понимаю, что ты лгунья. Что ты манипуляторша, которая лишила меня самостоятельного выбора. И я понимаю, что не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Лука, пожалуйста...

— Не надо... — Мой голос срывается, мне приходится остановиться и перевести дыхание, чтобы выдавить из себя слова сквозь ярость. — Не усугубляй ситуацию.

— А как же ребёнок?

Этот вопрос заставляет меня замереть. Я смотрю на неё, вижу, что она всё ещё сидит на полу, прижав руку к животу, а в её глазах отчаяние и мольба.

— Я не знаю. — Я провожу рукой по волосам, чувствуя, что вот-вот сорвусь. — Я не знаю, что теперь делать. Я даже не знаю, как находиться с тобой в одной комнате...

Я останавливаюсь.

— Мне нужно время, — говорю я наконец. — Мне нужно время, чтобы понять, что, блядь, мне со всем этим делать.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Свадьба через...

— Я знаю, когда, черт возьми, когда твоя грёбаная свадьба.

Лицо Джулии снова искажается от боли.

— Я не могу выйти за него замуж. Не сейчас. Не с...

— Тогда не делай этого. — Слова звучат грубо. — Прекрати это. Скажи своему отцу правду. Разберись с последствиями своего обмана. Но не жди, что я спасу тебя. Не жди, что я вмешаюсь и исправлю созданную тобой неразбериху.

— Я не прошу тебя спасать меня. Я просто прошу тебя...

— О чём? Простить тебя? Притвориться, что этого никогда не было? Поиграть в счастливую семью с женщиной, которая лгала мне несколько месяцев?

— Дать мне шанс объясниться. Чтобы я могла показать тебе, что то, что у нас было, было настоящим...

— Это было ненастоящим. Я качаю головой. — Это никогда не было настоящим. Потому что всё было построено на лжи. И я больше не знаю, стоит ли доверять твоим словам.

— Лука. — Её голос тихий и прерывистый. — Я люблю тебя.

Я смотрю на неё, на Джулию Сирес, лишённую своей маскировки, своей лжи, всего, кроме правды, которую она должна была сказать мне с самого начала.

— Я тебе не верю.

ДЖУЛИЯ

Он мне не верит.

Моя рука всё ещё прижата к животу, там, где наш ребёнок, малыш, которого он не хочет. Малыш, который должен был всё исправить, но только усугубил ситуацию.

Мне нужно заставить его понять, объяснить, что всё должно было быть не так, что у меня был план, что я собиралась всё ему рассказать, что беременность всё меняет, и это могло бы пойти на пользу, если бы он только выслушал меня.

Я поднимаюсь с пола, мои ноги так сильно дрожат, что мне приходится опереться о кровать. Моё лицо мокрое, а грудь так сдавлена, что я едва могу дышать.

Я должна это исправить. Но когда я смотрю на него, выражение его лица заставляет меня невольно отступить на шаг.

— Лука...

— Не надо. — Каждое его слово словно удар ножа. — Не произноси так моё имя.

— Пожалуйста. Просто позволь мне объяснить...

Я вижу, как двигаются его челюсти, и он быстрым шагом направляется ко мне. Я, не задумываясь, поворачиваюсь, пятясь, и вдруг чувствую спиной стену.

— Давай, — говорит он низким, угрожающим голосом. — Скажи мне. Помоги мне понять, что всё это было чем-то иным, кроме продуманной манипуляции.

Теперь он достаточно близко, чтобы я могла чувствовать тепло, исходящее от его тела. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Он стоит так близко, что в любую другую ночь, в любой другой момент он бы меня поцеловал.

Но он не прикасается ко мне. Он просто стоит, зажав меня между своим телом и стеной, демонстрируя, какой властью он обладает. Он возвращает себе контроль, который я у него отобрала.

— Я не хотела, чтобы так вышло, — говорю я, и мой голос так дрожит, что я едва могу выговаривать слова. — Я просто… хотела быть с тем, кого выбрала сама. С тем, кого хотела до того, как меня выдали замуж за Алессандро. До того, как я навсегда упустила бы свой шанс. Я даже не знала, что ты будешь здесь. Но ты был здесь, и это было похоже на судьбу… на…

— Ты пришла сюда не ради меня, — смеётся он. — Но я оказался здесь и попал в твои сети.

— Я хотела тебя! Я хотела тебя больше всего на свете, и я никогда не думала, что смогу заполучить тебя. А потом ты оказалась здесь, и я смогла, и...

— Если бы ты на самом деле любила меня, — говорит он, и горечь в его голосе ранит сильнее, чем любой гнев, — ты бы доверила мне правду. Вместо этого ты относилась ко мне как к мишени, манипулировала мной, чтобы я дал тебе то, что ты хотела.

— Это не...

— Но в этом есть смысл, не так ли? — Он не кричит. Его голос тихий и сдержанный, и от этого почему-то становится ещё хуже. — Я всегда работал на Сиресов. Почему бы тебе не использовать и меня? Я всего лишь ещё один сотрудник. Ещё один инструмент, который семья может использовать по своему усмотрению.

У меня такое чувство, будто он меня ударил.

— Нет. Лука, нет. Это было не то, что ты думаешь...

— Тогда что же это было? — Он наклоняется ближе, и я вижу, как в его глазах вспыхивает что-то опасное. Я никогда раньше не видела, чтобы он смотрел на меня с такой злобой. — Скажи мне, Джулия. Чего ты добивалась? Ты думала, я буду тебе благодарен? Ты думала, я буду тебе благодарен за то, что ты втянула меня в отношения, на которые я не соглашался? За то, что я стал соучастником лишения тебя девственности, сам того не зная? За то, что ты сказала, что не забеременеешь, и я кончил в тебя? За то, что я сделал то, чего никогда не делал ни с одной женщиной, полагая, что знаю, что делаю?

— Беременность была случайной. — У меня так сильно трясутся руки, что приходится прижимать их к стене, чтобы они не дрожали. — Я думал, что это будет всего на одну ночь, и этого будет недостаточно. Я этого не планировала. Я не хотела...

— Но ведь это могла быть хорошая случайность, правда? — Теперь в его голосе насмешка, жестокость. — Это то, что ты собиралась сказать. Что, возможно, это и в самом деле прекрасно. Теперь тебе не обязательно выходить замуж за Алессандро, и теперь ты получаешь именно то, чего хотела.

— Я хотела тебя. — По моим щекам снова текут слёзы, горячие и отчаянные. — Это всё, чего я когда-либо хотела. Только тебя.

— Ты хотела кого-то, кого можно контролировать. — Он до сих пор не тронул меня, но я чувствую исходящее от него едва сдерживаемое насилие, чувствую, что он вот-вот полностью потеряет контроль. — Кого-то, кем можно манипулировать, чтобы он дал тебе возможность сбежать. Кого-то, у кого не будет выбора, кроме как жениться на тебе, когда ты забеременеешь.

— Это неправда...

— Нет? — Он наклоняет голову, изучая меня так, словно никогда раньше не видел и не узнает. — Ты точно знала, что делаешь. Ты знала, что беременность вынудит меня к этому. Это вынудило бы твоего отца вмешаться. Это дало бы тебе возможность расторгнуть брак, которого ты не хотела.

— Я не думала, что забеременею! — Мой голос срывается на этих словах. — Этого не должно было случиться...

— Но случилось. — Его взгляд холоден и отстранён. — И теперь ты стоишь здесь, плачешь и умоляешь, пытаясь заставить меня почувствовать себя виноватым за то, что я злюсь из-за того, что ты разрушила всю мою жизнь.

— Я не разрушала...

— Да, разрушила.

— Я не думала...

— Нет. Ты не думал. Ты просто хотела получить желаемое, и тебе было всё равно, кем придётся пожертвовать ради этого.

Я рыдаю, всё моё тело сотрясается от рыданий.

— Пожалуйста. Лука, пожалуйста. Я люблю тебя. Это единственное, что абсолютно, стопроцентно правда.

— Я тебе не верю. — Он повторяет это снова, и на этот раз его слова звучат как смертный приговор. — Потому что, если бы ты меня любила, ты бы мне доверяла. Ты бы сказала мне правду. Ты бы дала мне выбор.

— Я не могла...

— Могла. Просто ты не хотела рисковать, потому что я мог сказать «нет». Поэтому ты лишила меня возможности выбирать. Ты приняла решение за нас обоих.

— А что мне было делать? — Слова звучат отчаянно, умоляюще. — Ты бы сказал «нет». Ты бы ушёл...

— Да. — Это слово звучит жестоко в своей откровенности. — Я бы сказал «нет». Потому что ты сестра Ромео и дочь дона, и прикоснуться к тебе, значит предать всё, на чём я строил свою жизнь. Но это должен был быть мой выбор. Не твой.

— Прости. — Я тянусь к нему, но он отступает, увеличивая расстояние между нами. — Мне так жаль. Я не хотела, чтобы всё так вышло. Я просто... я так сильно тебя хотела и не знала, как ещё... я так боялась тебя потерять...

— Что ж, поздравляю. — Он широко разводит руками в насмешливом жесте. — Ты получила именно то, чего боялась. Я действительно тебя ненавижу. Ненавижу то, что ты сделала. Я ненавижу, что ты лишила меня выбора. Я ненавижу, что ты сделала меня соучастником предательства людей, которых я люблю. Я ненавижу, что каждое мгновение, которое мы провели вместе, было построено на лжи.

— То, что я чувствую к тебе, не ложь...

— Мне всё равно, что ты чувствуешь. Мне плевать на твои объяснения, оправдания или отчаянные попытки всё уладить. Потому что это не нормально. Это никогда не будет нормальным.

Я плачу так сильно, что едва могу разглядеть его сквозь слёзы.

— Что с ребёнком? Нам нужно поговорить о...

— Нам не о чем говорить. — Он качает головой и отступает на шаг. — Тебе нужно уйти. Мне нужно придумать, как с этим справиться. Как сказать Ромео.

— Нет, — в панике я повышаю голос. — Ты не можешь сказать Ромео. Он...

— Что он сделает? — Лука оборачивается и смотрит на меня, и в его глазах я вижу нечто такое, что по-настоящему пугает меня. Что-то холодное, опасное и абсолютно беспощадное. — Он убьёт меня? Ты это хотела сказать?

— Да. — Я делаю шаг к нему, протягивая руки. — Он убьёт тебя. Ты же знаешь, что убьёт. Ты не можешь...

— Может быть, так было бы лучше. — Слова звучат так, словно они предназначены для того, чтобы причинить боль. — Может быть, это было бы лучше, чем жить с тем, что ты со мной сделала.

Я пошатываюсь и прижимаю руку к груди, словно могу сдержать своё сердце только усилием воли.

— Ты же не хочешь сказать, что...

— А почему нет? — Он смотрит на меня, как на незнакомку. — Ты всё разрушила, Джулия. Мои отношения с Ромео. Моё положение в семье. Мою способность доверять кому бы то ни было снова. Возможно, смерть была бы предпочтительнее, чем жизнь с этим.

— Пожалуйста. — Я умоляю сейчас, совершенно бесстыдная в своём отчаянии. — Пожалуйста, не говори ему. Мы можем разобраться с этим. Мы можем...

— Нет никаких «мы». Нас никогда не было. — Он открывает дверь. — И чем скорее ты это поймёшь, тем лучше.

— Лука...

— Уходи. — Это слово звучит как приказ. — Иди домой. Возвращайся в дом своего отца. Возвращайся к подготовке свадьбы с Алессандро. Мне всё равно. Просто уйди с моих глаз.

— А как же ребёнок? — Вопрос звучит сдавленно, отчаянно. Он останавливается и смотрит на меня, и на мгновение мне кажется, что он колеблется.

— Я не знаю, — говорит он наконец. — Я не знаю, что будет с ребёнком. Я не знаю, как быть отцом ребёнка, на мать которого я даже не могу смотреть.

— Я... — Он собирается сказать Ромео. Эта мысль окатывает меня ледяной водой, выводя из оцепенения. Он расскажет Ромео, и Ромео убьёт его, и это будет моя вина. Во всём этом буду виновата я.

Я хватаю свои вещи и, спотыкаясь, выхожу из комнаты, пробираюсь через клуб мимо людей, которые танцуют, пьют и живут своей жизнью, как будто конец света не наступил. Вышибала у входа обеспокоенно смотрит на меня, но я прохожу мимо него и выхожу на ночной воздух.

Что я наделала?

Я всё разрушила. Я лишилась единственного хорошего, что было в моей жизни, единственного человека, с которым я чувствовала себя живой, и разрушила наши отношения своей ложью, манипуляциями и отчаянным желанием заполучить что-то своё.

И теперь он меня ненавидит.

Теперь он всё расскажет Ромео, и Ромео его убьёт, и я потеряю его навсегда.

ЛУКА

После её ухода комната кажется меньше, стены давят со всех сторон под тяжестью всего, что только что произошло. Я стою в центре, всё ещё сжимая руки в кулаки, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

Механика этого процесса должна быть простой, но в груди так тесно, будто кто-то обмотал мои рёбра стальными обручами и медленно, методично стягивает их, пока что-то не сломается.

Валентина была Джулией.

Эта мысль снова и снова кружится у меня в голове, как пластинка, застрявшая на одной и той же разрушительной ноте. Каждое мгновение, проведённое с ней, каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый раз, когда я погружался в неё, всё это было построено на лжи, настолько фундаментальной, что я нигде не могу найти точку опоры.

Я подхожу к дивану и тяжело опускаюсь на него, упираясь локтями в колени и обхватив голову руками. Всё это было ненастоящим. Я прижимаю ладони к глазам, пока не вижу звезды, пытаясь заставить свой мозг осознать, что это значит. что я сделал. Что она сделала. Что будет дальше.

Она беременна.

Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно смертный приговор. Джулия Сирес, младшая сестра Ромео, дочь Данте, женщина, которую я оберегал и которую отчаянно пытался не хотеть, носит моего ребёнка. И я не знал.

Я не знал, что прикасаюсь к Джулии, не знал, что нарушаю все клятвы, которые когда-либо давал, каждым поцелуем, каждым прикосновением, каждым мгновением, которое я посвящал женщине с чужим лицом.

Тошнота накатывает резко и внезапно, и я едва успеваю добежать до ванной, как меня начинает рвать в унитаз. Моё тело пытается избавиться от яда этого откровения, хотя я знаю, что он уже в моей крови и разрушает меня изнутри. Когда меня отпускает, я откидываюсь на прохладную кафельную стену и смотрю в потолок, тяжело и прерывисто дыша. У меня трясутся руки. Трясётся всё тело. И я ничего не могу с этим поделать.

Я с Ромео с подросткового возраста. Его семья приняла меня, когда у меня ничего не было, дала мне цель, когда я тонул в отчаянии, и сделала меня частью чего-то большего, чем я сам. Я убивал ради них. Я проливал за них кровь. Я поклялась им в верности, и эта клятва была сильнее кровных уз, сильнее семьи, сильнее всего, что я когда-либо знал.

И я нарушил её. Я разрушил всё настолько основательно, что теперь уже ничего не склеить.

То, что я не знал, не имеет значения. То, что она солгала, не имеет значения. Важно то, что я прикоснулся к ней, заявил на неё свои права. Я зачал в ней ребёнка, когда она была помолвлена с другим.

Ромео убьёт меня.

Эта мысль должна была бы напугать меня, но вместо этого я испытываю странное облегчение. По крайней мере, тогда всё было бы кончено. По крайней мере, тогда мне не пришлось бы жить с осознанием того, что я сделал, с осознанием того, что я предал человека, который спас мне жизнь, потому что был слишком слеп, чтобы разглядеть её под париком, в маске и с изменённым голосом.

Я поднимаюсь с пола, брызгаю в лицо холодной водой и смотрю на своё отражение в зеркале. Мне нужно рассказать Ромео.

Мне нужно рассказать ему раньше, чем это сделает Джулия, и признаться во всём: в каждой встрече, в каждой лжи, в которой я неосознанно участвовал, в каждом мгновении, когда я влюблялся в женщину, которая использовала меня, чтобы сбежать от собственной жизни. Если я пойду к нему первым, если я честно расскажу о том, что произошло, может быть, лишь может быть, есть шанс, что он поверит, что я не знал, что я не предавал его намеренно, и это была манипуляция с её стороны, а не предательство с моей.

Вероятность этого невелика. Но это мой единственный шанс.

Я поправляю одежду, провожу руками по волосам и пытаюсь привести себя в порядок, чтобы хоть немного походить на того солдата, которого знает Ромео. На человека, которому он доверяет. На человека, который никогда, ни за что его не предаст.

Вот только я его предал. И теперь мне придётся столкнуться с последствиями.

Дорога до дома Ромео за городом занимает около часа, но кажется, что дольше. Каждый красный сигнал светофора, это вечность, и каждый поворот приближает меня к столкновению, которое может закончиться тем, что я получу пулю в лоб, а моё тело сбросят в реку. Я видел, как Ромео убивал людей и за меньшее, чем то, что сделал я. Я помогал ему убивать людей и за меньшее, чем то, что сделал сам.

Он открывает дверь в спортивных штанах и футболке. Выражение его лица меняется с настороженного на растерянное, а затем и на заинтересованное в мгновение ока.

— Лука? Какого хрена...

— Мне нужно с тобой поговорить. Это насчёт Джулии.

Его поведение меняется. Беспокойство исчезает, сменяясь чем-то холодным и опасным, от чего инстинкт самосохранения кричит мне, чтобы я бежал. Но я не бегу. Я вхожу в дом, когда он отступает в сторону, и слышу, как за моей спиной с грохотом захлопывается дверь.

— Поговорим. — Он ведёт меня в гостиную и скрещивает руки на груди.

Я стою, опустив руки, и всем своим видом показываю, что не представляю угрозы. Если всё пойдёт плохо, а так и будет, я не хочу, чтобы он подумал, будто я тянусь за оружием.

— Я кое с кем встречался, — начинаю я, и мне кажется, что эти слова выдавливают из меня. — Несколько месяцев. С женщиной, с которой познакомилась в клубе на Манхэттене. Её звали Валентина.

Выражение лица Ромео не меняется, но я вижу, как в его глазах мелькают мысли, как он складывает всё воедино и понимает, к чему всё идёт.

— Встречался? — Спрашивает он опасно спокойным голосом.

— Она оказалась не Валентиной. — Я заставляю себя встретиться с ним взглядом и не отводить глаза от его ярости. — Джулией. Твоей сестрой. Я не знал. Клянусь богом, Ромео, я ничего не знал до сегодняшнего вечера.

Повисает гробовая тишина. Ромео не двигается, не говорит, кажется, даже не дышит. Он просто стоит и смотрит на меня с таким выражением лица, что у меня кровь стынет в жилах. Затем он очень медленно прищуривается.

— Объясни.

Я рассказываю ему всё. Каждую деталь, каждое мгновение, каждую ложь, в которой я невольно участвовал. Я рассказываю ему о той первой ночи в клубе, о том, как она подошла ко мне, о том, что на ней был парик и макияж, из-за которых она была совсем не похожа на себя.

Я рассказываю ему о наших последующих встречах: о разговорах, о том, как я влюбился в неё, не зная, кто она на самом деле, о сексе, не вдаваясь в подробности... просто говорю, что это произошло, потому что знаю, что ему не хочется слышать об этом больше, чем нужно.

И наконец я рассказываю ему о сегодняшнем вечере, о том, как я пришёл, а там была Джулия, как она во всём призналась. В том числе в том, что беременна.

Ромео слушает, не перебивая, его лицо — непроницаемая маска. Но я вижу, что под ней клокочет ярость. Его руки сжимаются и разжимаются, на челюсти дёргается мышца, пока он обдумывает мои слова.

Когда я заканчиваю, между нами повисает тишина.

— Ты хочешь сказать, — наконец произносит Ромео таким сдержанным голосом, что становится страшно, — что ты трахал мою сестру неделями... месяцами. Что она беременна от тебя, и она всё это время лгала нам обоим. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты не знал?

— Я не знал, — я говорю это так быстро, что чуть не задыхаюсь. — Клянусь всем, что у меня есть, Ромео. Я не знал, что это она. Она выглядела совсем по-другому. И вела себя совсем по-другому. Ничто... ничто, не наводило меня на мысль, что Валентина — это Джулия.

— За исключением того, что она была Джулией. — Ромео придвигается ближе, и все мои инстинкты кричат мне отступить, приготовиться к жестокости, которая, я вижу, скручивается в его мускулах. — Она всё это время была Джулией. А ты был слишком слеп, чтобы это увидеть.

— Да. — Я не пытаюсь защищаться или оправдываться. — Я был слеп. Я был глуп. Я так отчаянно стремился к тому, что принадлежало мне, что не видел того, что было прямо передо мной.

— И теперь она беременна. — Голос Ромео звучит ровно и холодно. — От тебя. В то время как она помолвлена с Алессандро Маркези. В то время как наш отец планирует свадьбу, которая должна была укрепить союзнические отношения, а теперь должна разрушить эту семью.

— Я знаю.

— Знаешь? — Я вижу ярость в его глазах, вижу, что он вот-вот потеряет контроль. — Ты понимаешь, что это значит? Что ты натворил? Что она натворила?

— Да, — мой голос звучит ровно, хотя сердце бьётся так сильно, что я чувствую его в горле. — Я понимаю, что предал тебя. Что предал Данте, и разрушил всё, что построил здесь. И я понимаю, что ты имеешь полное право убить меня за это.

Ромео долго смотрит на меня, его взгляд словно ищет что-то на моём лице, может быть, правду или обман, какой-то признак того, что я лгу, утверждая, что ничего не знал.

Затем он делает шаг назад и проводит рукой по волосам. Этот жест настолько нехарактерен для него, что у меня появляется надежда.

— Ты когда-нибудь думал? — Снова спрашивает он, и на этот раз в его голосе звучит что-то другое. Что-то такое, что звучит почти так, будто он хочет мне поверить. — Когда ты был с ней. Когда ты прикасался к ней. Когда ты был... — он замолкает, стиснув зубы. — Ты когда-нибудь думал, что это могла быть Джулия?

— Нет. — Я смотрю ему в глаза, позволяя увидеть правду на моём лице. — Клянусь тебе, Ромео. Я не подозревал. До сегодняшнего вечера. Пока не увидел её без парика, макияжа и маски». Пока не стало слишком поздно что-то исправлять. Иногда мне казалось, что у неё есть манеры, которые напоминают мне о ней, но я думал... Я делаю глубокий вдох. — Я думал, что просто вижу то, о чем стараюсь не думать.

Он ещё долго смотрит на меня, и я вижу, как он сопоставляет мои слова с тем, что ему известно обо мне, о его сестре, о ситуации, в которой мы все оказались.

Наконец он резко и решительно кивает.

— Я тебе верю. — Эти слова должны были принести облегчение, но вместо этого тяжесть на душе только усилилась. — Ты слишком предан мне, чтобы намеренно предать меня. А Джулия... — он замолкает, и его лицо мрачнеет. — Джулия достаточно умна, чтобы провернуть такой обман. Создать целую личность только ради того, чтобы получить желаемое.

— Прости меня. — Слова кажутся неуместными, но я всё равно их произношу. — Мне чертовски жаль, Ромео. Я никогда не хотел, чтобы всё это случилось. Я никогда не хотел...

— Я знаю. — Он прерывает меня усталым голосом. — Я знаю, что ты этого не делал. Но это не меняет того, что произошло. Это не меняет того факта, что моя сестра беременна твоим ребёнком, в то время как она помолвлена с другим мужчиной. Но это не отменяет того факта, что наш отец сойдёт с ума, когда узнает.

От упоминания Данте у меня кровь стынет в жилах. Ромео может мне поверить, может выслушать меня, но Данте — это совсем другая история.

Данте не прощает предательства и не даёт второго шанса, а я уже получил свой, когда перешёл черту. Он убивает тех, кто угрожает его семье, а я только что стал такой угрозой.

— Мы должны сказать ему. — Голос Ромео прерывает мои мысли. — Мы должны сказать ему раньше, чем это сделает Джулия. Пока он не услышал это от кого-нибудь ещё. Потому что, если он подумает, что ты намеренно предал его, если он подумает, что ты знал, кто она, и всё равно прикасался к ней, он убьёт тебя. Без колебаний. Без пощады. Всего лишь пуля.

У меня в жилах леденеет кровь.

— Я знаю.

— Но если мы пойдём к нему вместе... если я за тебя поручусь. Если я скажу ему, что, по моему мнению, ты не знал... — Ромео замолкает, его лицо мрачнеет. — Тогда, может быть... может быть, он оставит тебя в живых, чтобы мы успели придумать, что, чёрт возьми, со всем этим делать.

Тот факт, что Ромео готов поддержать меня, поручиться за меня, поставить на кон свою репутацию, чтобы спасти мне жизнь, значит для меня больше, чем я могу выразить словами. Но от этого ситуация не становится менее катастрофической.

— Когда? — Спрашиваю я напряженным голосом.

— Сейчас, пока Джулия не успела повернуть всё в свою пользу. Пока она не представила всё так, будто ты злодей, а она — жертва.

— Она и есть жертва. — Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их остановить. — Я имею в виду... она не невинна. Она солгала. Она манипулировала мной и создала всю эту ситуацию. Но она также попала в ловушку помолвки, которой не хочет. Она в отчаянии и напугана, и...

— И беременна твоим ребёнком. — Голос Ромео твёрд. — Это значит, что она больше не просто моя сестра. Она — твоя ответственность. Твоя проблема. И нам с твоей катастрофой нужно справиться.

Я заткнулся на хрен. Он прав. Всё остальное второстепенно по сравнению с тем, что мы собираемся с этим делать.

— Пойдём. — Ромео направляется к двери, и я следую за ним. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его биение во всём теле. — А Лука? Когда мы приедем, пусть большую часть разговора веду я. Данте тебя уважает, но он любит Джулию. А ты сейчас тот, кто обрюхатил его дочь, пока она была помолвлена с другим. Не самое выгодное положение, в котором хочется оказаться без поддержки.

Мы садимся в машину Ромео и молча едем по пустым улицам в сторону поместья Сиресов. Он кому-то пишет, вероятно, чтобы убедиться, что Данте знает о нашем приезде и готов с нами поговорить. Я смотрю в окно и пытаюсь собраться с духом, но невозможно подготовиться к встрече с таким человеком, как Данте Сирес, после того как ты предал его самым ужасным образом.

Когда мы подъезжаем, в поместье тихо, свет горит только в постах охраны и в кабинете Данте. Ромео паркуется перед главным домом и глушит двигатель. Какое-то время мы просто сидим в темноте.

— Ты готов? — Спрашивает он.

— Нет. Но это неважно. Мы должны это сделать.

— Да. — Ромео открывает дверь и выходит в ночь. — Должны.

Я поднимаюсь за ним по ступенькам и вхожу в дом, мимо охранников, которые кивают Ромео. Ромео ведёт меня по знакомым коридорам к кабинету Данте, и с каждым шагом мне кажется, что я иду на собственную казнь.

Он стучит в дверь, и изнутри доносится голос Данте, приглашающий нас войти.

Ромео открывает дверь и входит, а я следую за ним в кабинет, где вот-вот признаюсь, что предал всё, что мне было дорого.

Данте сидит за столом и что-то читает на компьютере. Он поднимает глаза, когда мы входим.

— Ромео. Лука. — Его голос спокоен и сдержан, в нём нет ничего лишнего. — Это неожиданно.

— Нам нужно с тобой поговорить. — Голос Ромео звучит ровно, но я чувствую скрытое напряжение. — О Джулии.

Выражение лица Данте не меняется, но в воздухе что-то меняется. Что-то опасное и холодное, от чего у меня мурашки бегут по коже.

— Садитесь.

Мы сидим в креслах напротив его стола, и я заставляю себя смотреть Данте в глаза, хотя все мои инстинкты кричат, что нужно отвернуться, подчиниться, проявить уважение к человеку, в чьих руках моя жизнь.

— Говори.

Ромео проводит языком по нижней губе.

— Джулия совершила ошибку, — наконец произносит он. — Она втянула в это Луку, но он не знал, что она делает. Его ввели в заблуждение, обманули и заставили сделать то, чего он никогда бы не сделал. Сегодня она призналась, и он сразу пришёл ко мне. Я верю, что он говорит правду.

Данте на мгновение переводит взгляд на сына, а затем холодно смотрит на меня.

— И что?

Я делаю глубокий вдох и вкратце рассказываю ему о том, что произошло: о Валентине, клубе, о том, как я влюбился в женщину, которой не существовало. Я рассказываю ему о сегодняшнем вечере, о том, что мне открылось, и, наконец, о том, что Джулия сказала мне, что беременна.

Это слово обрушивается на нас, как таран, и я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, о чём он думает, что чувствует и что собирается со мной сделать.

Но выражение лица Данте остаётся совершенно нейтральным на протяжении всего моего признания. Он не перебивает меня, никак не реагирует, не подаёт виду, что под этой сдержанной маской клокочет ярость. Когда я заканчиваю, в кабинете воцаряется абсолютная тишина.

Затем Данте откидывается на спинку стула и переплетает пальцы, его взгляд устремлён на меня с такой силой, что у меня мурашки бегут по коже.

— Беременность подтверждена? — Его голос мягок. Разговорный. Это страшнее, чем если бы он кричал.

— Я... — я с трудом сглатываю. — Я не знаю. Она сказала мне, что беременна, но я не видел доказательств. Я не видел ни одного теста. Я просто поверил ей на слово.

— Я понял. — Данте берет свой телефон и набирает номер, не отрывая взгляда от моего лица. — Джулия. В мой кабинет. Сейчас же.

Он вешает трубку, не дожидаясь ответа, и воцаряется удушающая тишина.

— Сэр... — начинаю я, но Данте поднимает руку.

— Ты заговоришь, когда я скажу тебе говорить. — Слова звучат тихо, но каждое из них звучит тяжело. — Прямо сейчас ты будешь сидеть здесь и ждать, когда придёт моя дочь. И тогда мы точно определим, сколько из того, что ты мне рассказал, — правда, а сколько — отчаянная попытка спасти свою собственную жизнь.

Я закрываю рот и киваю, мои руки сжимаются в кулаки на бёдрах. Ромео ёрзает рядом со мной, и я чувствую исходящее от него напряжение.

Мы ждём. Проходит пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать.

Наконец раздаётся стук в дверь, и тишину разрывает голос Данте.

— Входи.

Дверь открывается, и в комнату входит Джулия.

На ней шорты и длинная футболка, которая почти их закрывает. Глаза опухли, ноги босые, волосы распущены. Она выглядит так красиво, что даже сейчас, несмотря на всю эту ложь и на то, как сильно я её ненавижу, при виде неё меня словно пронзает электрический разряд. Я не знаю, чего мне хочется: обнять её, ударить, трахнуть или сделать что-то из этого.

Она смотрит на меня, и я вижу, как на её лице мелькает паника, когда она понимает, что я здесь. Затем она переводит взгляд на отца, и паника сменяется смирением.

— Садись. — Данте указывает на стул рядом со мной, и Джулия на дрожащих ногах подходит к нему. Она садится, сложив руки на коленях и уставившись в пол.

— Посмотри на меня. — Голос Данте звучит мягко, но я слышу, как он зол. Я слишком хорошо его знаю, чтобы поверить в его спокойствие, и она тоже это понимает.

Джулия поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с отцом, и я вижу, что она пытается взять себя в руки, войти в роль послушной дочери, которая делает то, чего от неё ждут. Но для этого уже слишком поздно.

— Лука рассказал мне интересную историю, — говорит Данте всё тем же непринуждённым тоном. — О женщине по имени Валентина и клубе на Манхэттене. Об обмане и лжи. Не хочешь рассказать мне свою версию?

Джулия сглатывает, и я вижу, как напрягается её горло.

— Это правда. — Её голос едва громче шёпота. — Всё это правда. Я создала Валентину. Я ходила в клуб. Я… встречалась с Лукой, но он не знал. Я замаскировалась. И я беременна.

Признание повисает в воздухе, и я смотрю на Данте, пытаясь понять, как он отреагирует. Но он никак не реагирует. Он просто сидит, совершенно неподвижный, и эта неподвижность пугает больше, чем любая ярость.

— Ты создала себе фальшивую личность, — медленно произносит Данте, — чтобы соблазнить одного из моих солдат. Ты солгала ему. Ты солгала мне. Ты солгала своему брату. Ты забеременела, будучи помолвленной с другим мужчиной. И ты думала... о чём? Что это как-то сыграет тебе на руку?

— Я не думала... — голос Джулии срывается. — Я не думала, что забеременею. Я не думала, что он узнает. Я не думала...

— Нет. Ты не думала. — Теперь голос Данте звучит резче, ярость, наконец, прорвалась сквозь контроль. — Ты действовала эгоистично и безрассудно, не думая о последствиях. Не думая о том, что это может сделать с Лукой. Не думая о том, что это может сделать с нашей семьёй. Я ожидал, что ты наведёшь порядок в том хаосе, который устроил твой брат, а вместо этого ты только усугубила ситуацию.

Её глаза мгновенно наполняются слезами.

— Прости меня...

— «Прости» ничего не исправит. — Данте встаёт, и мы с Джулией вздрагиваем. — «Прости» не избавит от обмана. «Прости» не избавит тебя от беременности. «Прости» не исправит тот катастрофический беспорядок, который ты устроила.

Он обходит стол, и я напрягаюсь, готовясь к насилию. Но он не подходит ко мне. Он подходит к Джулии, встаёт перед её креслом и смотрит на неё сверху вниз.

— Это правда? — Сухо спрашивает он. — Ты беременна?

— Да. — Джулия говорит тихо, срывающимся голосом. — Кажется, да. Я опоздала, меня тошнило, и я сделала тест…

— Кажется, да, — резко произносит Данте. — Ты разрушила множество жизней из-за того, что, по-твоему, тебе кажется?

— Прости меня…

— Хватит извиняться. — Он отворачивается от неё и возвращается к столу, снова берясь за телефон. — Доктор Мердок. Немедленно приезжайте в поместье. Да, сейчас. Мне всё равно, сколько сейчас времени. Возьмите с собой тест на беременность. Мне нужно кое-что подтвердить.

Он кладёт трубку и смотрит на Джулию с непроницаемым выражением лица.

— Ты сделаешь тест. Сегодня вечером под присмотром доктора Мердока. И если результат будет положительным, если ты действительно беременна, мы обсудим, что делать дальше. Но пока у меня не будет подтверждения, пока я не буду уверен, что это не очередная манипуляция, очередная ложь... — он останавливается, стиснув зубы. — Ты подождёшь здесь. Все вы. До прихода доктора Мердока.

Повисает удушающая тишина. Джулия тихо плачет, прижав руки к животу. Ромео мрачно смотрит в стену. А я сижу и пытаюсь осознать, что в течение следующего часа всё моё будущее будет зависеть от результатов этого теста.

Если результат положительный, всё меняется. Свадьба с Алессандро отменяется. Мы с Джулией будем вынуждены быть вместе, связанные ребёнком, которого ни один из нас не планировал. Планы семьи Маркези будут разрушены. И я проведу остаток жизни, пытаясь вернуть доверие, которое подорвал.

Если результат отрицательный, если она на самом деле не беременна, значит, всё было напрасно. Вся эта ложь, весь этот обман, все эти разрушения, и мне просто придётся... даже не знаю, что делать. Я не буду связан с Джулией, и это уже облегчение. Но это не исправит всего остального, что разрушено.

Данте снова садится за стол и возвращается к компьютеру, не говоря ни слова. Нам нельзя уходить, но сейчас мы не стоим его внимания. Мы — просто проблемы, которые нужно решить.

Я смотрю на Джулию: она смотрит на свои руки, по её лицу текут слёзы.

Мы молча сидим и ждём доктора Мердока.

ДЖУЛИЯ

Доктор Мердок приезжает через сорок минут. Он был семейным врачом Сирес столько, сколько я себя помню. Это спокойный мужчина лет шестидесяти с добрыми глазами и умелыми руками, который лечил всё — от сломанной в детстве руки Ромео до огнестрельных ран, которые иногда появлялись посреди ночи. Он видел семью в самые тяжёлые времена, когда она была наиболее уязвима, и ни разу не обманул её доверия.

Сегодня он смотрит на меня с чем-то похожим на жалость.

Мой отец не тратит время на любезности.

— Доктор Мердок. Спасибо, что пришли так быстро. Моей дочери нужно сделать тест на беременность. При необходимости — несколько тестов. Мне нужно стопроцентное подтверждение.

Доктор кивает с профессионально нейтральным выражением лица, хотя наверняка чувствует напряжение, витающее в кабинете.

— Конечно. Мисс Сирес, пройдёмте со мной.

Я стою на ногах, которые, кажется, вот-вот подогнутся, а руки так сильно дрожат, что мне приходится сцепить их, чтобы это скрыть. Лука не смотрит на меня, когда я прохожу мимо его стула. Ромео смотрит в стену с каменным выражением лица. А мой отец смотрит на меня глазами, в которых нет ни тепла, ни прощения. Я и не ждала, что он меня простит, но от этого у меня всё равно сводит желудок.

Я иду за доктором Мердоком по коридору. В ванной холодно. Доктор Мердок ставит сумку на стол и достаёт три разных теста на беременность, каждый в стерильной упаковке.

— Мне нужно, чтобы вы сделали все три теста, — мягко говорит он, и в его голосе звучит такая искренняя доброта, что у меня к горлу подступают слёзы. — Ваш отец хочет быть абсолютно уверен.

Конечно, хочет. Потому что если есть хоть малейший шанс, что это ложная тревога, что я на самом деле не беременна, то, может быть, есть выход из этого кошмара, который не разрушит множество жизней.

Но я знаю правду ещё до того, как открою первую упаковку. Я знаю свои симптомы и видела тест, который уже сделала. Я беременна от Луки. Тесты — это просто формальность. Подтверждение того, что я и так знаю.

Доктор Мердок выходит, чтобы не мешать мне, и я остаюсь одна в холодной ванной с тремя пластиковыми палочками, от которых зависит вся моя дальнейшая жизнь. У меня дрожат руки, когда я открываю первую упаковку.

Хуже всего ожидание. Я сижу на закрытой крышке унитаза и смотрю на тесты, лежащие на раковине, в ожидании полосок, которые либо спасут меня, либо обрекут на страдания. Вот только я уже знаю, что увижу.

Но всё же, когда я вижу результаты во всех трёх маленьких окошках, у меня снова перехватывает дыхание.

Я ношу ребёнка Луки. Это правда. У ребёнка будут глаза Луки или моя улыбка, какая-то их комбинация, которой ещё нет, но которая появится. Ребёнок, зачатый в любви, по крайней мере с моей стороны, но который появится на свет в настолько катастрофически разрушенной ситуации, что я не знаю, как мы сможем всё исправить.

Я прижимаю руку к своему ещё плоскому животу и пытаюсь что-то почувствовать: связь, материнский инстинкт или ту всепоглощающую любовь, которая, как считается, приходит с беременностью. Но всё, что я чувствую, это ужас, чувство вины и сокрушительная ответственность за жизнь, которую я создала, и жизни, которые я разрушила.

Раздаётся тихий стук в дверь.

— Мисс Джулия? Вы готовы?

Я дрожащими руками беру три теста и открываю дверь. Доктор Мердок одним взглядом оценивает моё лицо и понимает всё ещё до того, как я показываю ему тесты.

— Все положительные, — едва слышно шепчу я.

Он внимательно изучает каждый тест, его лицо мрачнеет, затем он кивает.

— Мне нужно сообщить вашему отцу. Не хотите передохнуть перед возвращением?

Я хочу сказать «да». Хочу, чтобы прошли часы, дни, а может, и годы, прежде чем мне придётся столкнуться с тем, что будет дальше. Но я знаю, что нет смысла оттягивать неизбежное.

— Нет. Давайте покончим с этим.

Обратный путь в кабинет отца кажется мне походом на эшафот. Мои ноги механически переставляют себя с места на место, одна за другой, а разум перебирает все возможные варианты развития событий и не находит ничего, кроме катастрофы. Доктор Мердок идёт рядом со мной, держа в руках результаты анализов, словно улики на суде, и, полагаю, так оно и есть.

Улики моего предательства, моего обмана. Катастрофическая неспособность стать той дочерью, которой хотел видеть меня отец.

Когда мы входим в кабинет, три пары глаз поворачиваются к нам с разной степенью ужаса. Лицо Луки непроницаемо, но я вижу напряжение в его плечах, то, как он сжимает руки в кулаки, лежащие на бёдрах. Ромео выглядит так, будто за последний час постарел лет на десять. На его лице борются усталость и гнев. А мой отец...

Мой отец смотрит на доктора Мердока с таким выражением, от которого у меня кровь стынет в жилах.

— Ну? — В этом коротком слове звучит абсолютная властность человека, привыкшего получать немедленные и исчерпывающие ответы на свои вопросы.

Доктор Мердок кладёт три теста на стол Данте, выстроив их в ряд, как солдат, ожидающих смотра.

— Все три теста дали положительный результат, дон Сирес. Ваша дочь беременна.

Повисает гробовая тишина. Никто не шевелится, никто не дышит, никто не осмеливается нарушить жуткую тишину, воцарившуюся в комнате. Отец берет один из тестов и рассматривает его с той же клинической беспристрастностью, с какой изучал бы деловой контракт. Затем он аккуратно и точно кладёт его на стол и откидывается на спинку стула. Секунды идут. Наконец он произносит:

— Доктор Мердок, спасибо вам за помощь. Можете идти. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что всё, что вы сегодня видели и слышали, останется между нами.

— Конечно, дон Сирес. Даю вам слово. — Доктор Мердок собирает сумку и быстро уходит, явно радуясь возможности покинуть душный кабинет.

Отец сплетает пальцы и по очереди смотрит на каждого из нас — на Ромео, Луку и меня. — Садись, Джулия.

Я опускаюсь на стул рядом с Лукой, ноги наконец-то меня слушаются. Я чувствую жар, исходящий от его тела, хотя мы и не соприкасаемся, чувствую, как от него волнами исходит ярость и предательство. Он по-прежнему не смотрит на меня.

— Помолвка с Алессандро отменяется, — говорит отец ровным и решительным голосом. — Немедленно. Я лично поговорю с его отцом.

Облегчение нахлынуло на меня так внезапно и мощно, что у меня закружилась голова. Мне не придётся выходить замуж за Алессандро, не придётся провести остаток жизни с человеком, которого я едва выношу. Но облегчение длится недолго, потому что отец ещё не закончил.

— Вместо этого ты выйдешь замуж за Луку. — Он произносит эти слова с той же холодной невозмутимостью, с какой мог бы отдать приказ о казни. — Свадьба состоится в ближайшие две недели, до того, как у тебя появятся заметные округлившиеся формы. По легенде, вы тайно встречались несколько месяцев, и беременность ускорила события. Это не идеальный вариант, но он достаточно правдоподобен, и большинство людей примут его без лишних вопросов.

У меня замирает сердце. Просто... замирает. Потому что это не то, чего я хотела. Всё должно было происходить совсем не так.

Я хотела, чтобы Лука выбрал меня, чтобы он любил меня так, как я люблю его. А не так.

— С любым, кто усомнится в сроках или предложит что-то неуместное, мы разберёмся, — продолжает мой отец, переводя взгляд на Луку. — Понятно?

— Да, сэр. — Голос Луки звучит глухо, в нём нет ничего, кроме смирения.

Взгляд отца становится пронзительным.

— Я хочу предельно ясно дать тебе понять, что поставлено на карту, Лука. У тебя есть два варианта. Ты можешь жениться на моей дочери, взять на себя ответственность за ребёнка, которого ты зачал, и остаться частью этой семьи. Или ты можешь отказаться.

Это слово повисает в воздухе, как лезвие.

— Если ты откажешься жениться на Джулии, ты не просто уйдёшь от неё. Ты уйдёшь из семьи. От Ромео. От всего, что ты построил здесь за последнее десятилетие. Тебя будут считать человеком, который отказывается исправлять свою ошибку, даже если... — и тут в голосе отца появляются нотки, от которых у меня мурашки по коже, — даже если ты утверждаешь, что не знал, что делаешь.

Лука сжимает зубы, но молчит.

— Более того, — продолжает отец, глядя на меня с таким выражением, что мне хочется провалиться сквозь землю, — если ты откажешься, Джулия останется незамужней и беременной. В глазах всех уважаемых семей она будет запятнана. Она никому не будет нужна. Она станет обузой и позором для семьи.

Каждое слово, как пощёчина, он лишает меня ещё одного слоя достоинства, ещё одной частички той, кем я была.

— Мне придётся отослать её куда-нибудь подальше, — говорит отец почти непринуждённым тоном, как будто обсуждает погоду, а не моё будущее. — Куда-нибудь в тихое место, где она больше не будет создавать проблем. В одно из поместий на Сицилии, куда больше никто не ездит. Там она родит ребёнка.

У меня перехватывает дыхание. Нет. Нет, он не может...

— Ребёнка воспитает тщательно выбранная семья. — Люди, которым мы доверяем, дадут ему стабильное, достойное воспитание, которого незаконнорождённый ублюдок из рода Сирес не получил бы. — Взгляд отца холоден и расчётлив, он ясно даёт понять, каким будет моё будущее, если Лука откажется. — А Джулия до конца жизни будет расплачиваться за свои ошибки. В одиночестве. В изгнании. Поучительная история о том, что бывает, когда предаёшь доверие своей семьи.

Комната кружится перед глазами. Я так крепко сжимаю подлокотники кресла, что костяшки пальцев белеют, пытаясь зацепиться за что-то твёрдое, пока мой отец методично разрушает все возможные варианты моего будущего.

Он заберёт моего ребёнка. Он отправит меня куда-нибудь подальше, заберёт моего ребёнка и отдаст его чужим людям, и я никогда... я никогда не смогу взять на руки своего малыша, не смогу смотреть, как он растёт, не смогу стать матерью в полном смысле этого слова.

— Лука, ты этого хочешь для матери своего ребёнка? — Теперь голос отца звучит мягко, почти нежно, но в нём больше жестокости, чем в гневе. — Такое будущее ты выбираешь для неё? Для своего сына или дочери? — Он делает паузу. — И, конечно, за свой отказ выполнять приказы ты умрёшь. Но, возможно, это лучше, чем жизнь с женщиной, которая тебя предала, и семьёй, которая всегда будет помнить, что ты их предал.

Я не могу смотреть на Луку. Мне невыносимо видеть его лицо, пока он обдумывает предложение моего отца — выбор, который на самом деле не является выбором.

Жениться на мне, и до конца жизни быть связанным с женщиной, которую ненавидишь. Или отказаться, обрекая меня на ад, а себя — на смерть.

Наступает тишина, густая и удушающая. Я слышу, как в ушах стучит моё собственное сердце, по лицу текут слёзы, хотя я отчаянно пытаюсь их сдержать. Это моя вина. Во всём виновата я. Все ужасные последствия, разрушенные жизни, разбитые мечты — всё это из-за моего выбора, моего обмана, моей отчаянной попытки получить что-то для себя, прежде чем я оказалась связана браком, которого не хотела.

И теперь Лука расплачивается за мой эгоизм. И мой ребёнок тоже, если он откажется.

— Я сделаю это. — Его голос разрезает тишину, как нож. — Я женюсь на ней.

Эти слова должны были принести облегчение, стать спасением. Но вместо этого они звучат как смертный приговор, потому что я слышу всё, что он не говорит, в его бесстрастном тоне, вижу это по тому, что он по-прежнему не смотрит на меня, по его напряженным плечам.

Он делает это не потому, что хочет. Он делает это, потому что у него нет выбора.

Мой отец удовлетворённо кивает.

— Хорошо. Свадьба будет скромной, только для близких родственников. Не нужно устраивать из этого ещё большее представление, чем оно уже есть.

— Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. — Голос Луки звучит ровно, он держит себя в руках, и когда он наконец поворачивается ко мне, в его глазах нет ничего, кроме холодной решимости. — Я делаю это ради ребёнка. И ради собственного выживания. Не ради неё.

От этих слов у меня перехватывает дыхание.

— Она сама сделала свой выбор, — продолжает Лука, не сводя с меня глаз и убеждаясь, что я точно понимаю, о чём он говорит. — Она лгала. Она манипулировала. Она сама создала эту ситуацию. И теперь нам обоим придётся жить с последствиями. Но я хочу, чтобы вы поняли: я делаю это не потому, что люблю её. И не потому, что прощаю её. Я делаю это, потому что это единственный выход, который не приведёт к гибели одного из нас или нас обоих.

Я не могу дышать, не могу осознать всю горечь его слов, то, как он смотрит на меня, словно я — что-то ядовитое, что он вынужден проглотить.

Вот чего я хотела. Я хотела Луку. Я хотела быть с ним, родить от него ребёнка, построить совместную жизнь. И я это получила.

Но всё должно было быть не так.

— Понятно, — говорит отец, и в его голосе звучит почти одобрение, как будто холодное отношение Луки ко мне заставляет его лучше думать о нём. — Джулия, ты хочешь что-то сказать?

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Что тут скажешь? Что мне жаль? Что я не хотела, чтобы всё так вышло? Что я люблю Луку и думала... думала, что если бы он только знал, если бы только понял, что я чувствую, то, может быть, он бы ответил мне взаимностью?

Но теперь эти слова ничего не значат. Хуже, чем ничего не значат... они оскорбительны, учитывая, что я с ним сделала.

— Нет, — наконец шепчу я. — Мне нечего сказать.

— Тогда мы закончили. — Отец встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Ромео, займись организацией свадьбы вместе с Лукой. Я хочу, чтобы всё прошло быстро и тихо. Джулия, до свадьбы ты не покинешь поместье. Никаких поездок в город, никаких встреч с друзьями, никаких поводов для новых проблем. Ясно?

— Да, папа. — Слова слетают с губ сами собой, многолетнее послушание берёт верх над опустошением, которое я чувствую внутри.

— Хорошо. А теперь уходите. Все вы. Мне нужно сделать несколько звонков.

Первым встаёт Ромео с непроницаемым выражением лица. За ним следует Лука. А я...

Я встаю на трясущиеся ноги и выхожу вслед за ними из кабинета.

В коридоре пусто и холодно. Ромео молча направляется к выходу, оставляя нас с Лукой стоять в полумраке. Пространство между нами кажется непреодолимой пропастью.

— Лука... — начинаю я, но он обрывает меня таким холодным взглядом, что я вздрагиваю.

— Не надо. — Слова звучат резко и категорично. — Не пытайся ничего объяснить. Не пытайся извиняться. Не пытайся превратить это в то, чем оно не является. Мы поженимся, потому что должны, а не потому, что хотим этого. И чем скорее ты это поймёшь, тем легче будет нам обоим.

— Я никогда не хотела, чтобы всё было так, — мой голос срывается на словах. — Я никогда не хотела заманивать тебя в ловушку. Я никогда не хотела...

— Но ты это сделала. — Он делает шаг ближе, и я вижу, как под его сдержанной внешностью бурлит ярость, вижу, каких усилий ему стоит не сорваться. — Ты заманила меня в ловушку. Ты лгала мне. Ты манипулировала мной, заставив влюбиться в человека, которого даже не существует. И теперь я проведу остаток жизни, женатый на женщине, которой не могу доверять, и буду растить ребёнка, зачатого обманом.

Каждое слово, как нож, ранящий всё глубже.

— Ты получила то, чего хотела, Джулия. — Его голос становится почти шёпотом, и от этого он звучит ещё более опустошительно, чем если бы он кричал. — Ты выйдешь за меня замуж. У тебя будет мой ребёнок. Ты будешь связана со мной до конца своих дней. Поздравляю. Надеюсь, оно того стоило.

Он разворачивается и уходит, его шаги эхом разносятся по коридору, оставляя меня одну в темноте, под тяжестью того, что я натворила, от которой я едва могу стоять на ногах.

Я хотела Луку. Я хотела его так отчаянно, что была готова лгать, обманывать, создать себе целую фальшивую личность, лишь бы быть рядом с ним. Я хотела, чтобы он увидел меня, выбрал меня, полюбил так, как я любила его все эти годы.

Я получила именно то, чего хотела, и это разрушило нас обоих.

Я выйду замуж за Луку Моретти.

И это худшее, что со мной случалось.

ДЖУЛИЯ

Утро наступило слишком быстро. Я не спала. Даже не пыталась, просто лежала без сна в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове всё, что произошло, пока глаза не заслезились, а голова не разболелась.

Меньше чем через две недели я выйду замуж за Луку Моретти, и он будет ненавидеть меня до конца наших дней.

В семь утра в мою дверь стучат, и я слышу тихий голос одной из служанок.

— Мисс Джулия? Ваш отец просит вас спуститься к завтраку. Немедленно.

Я встаю на ноги, которые вот-вот подогнутся, и иду одеваться. Я надеваю джинсы и скромную блузку, умываюсь и стараюсь выглядеть презентабельно. На самом деле я ничего не могу с этим поделать, но могу хотя бы постараться не злить отца ещё больше, неряшливо выглядя за столом.

Зал для завтраков залит утренним светом, который кажется непристойно ярким и жизнерадостным, совершенно не соответствующим катастрофе, разворачивающейся в этих стенах. Мой отец сидит во главе стола с чашкой эспрессо перед собой и аккуратно сложенной утренней газетой рядом с тарелкой. Он не поднимает глаз, когда я вхожу, и вообще не обращает на меня внимания, пока я не усаживаюсь напротив, сложив руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

Наконец он с тихим звоном ставит чашку на фарфоровый столик и смотрит на меня спокойным, холодным взглядом. Он делает вдох, и когда он начинает говорить, я чувствую силу его голоса, хотя в нём нет никаких интонаций.

— Ты понимаешь, что ты натворила? Ты хоть понимаешь, какой ущерб нанесла?

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Что тут скажешь? Что я сожалею? Что я не хотела, чтобы всё так вышло? Что я была в отчаянии, напугана и так безумно влюблена, что не могла ясно мыслить? Все эти слова ничего не значат. Ни одно из них не изменит того, что я сделала.

— Я задал тебе вопрос, Джулия. Ты понимаешь?

— Да, пап. — Мой голос звучит едва слышно.

— Не думаю, что понимаешь. — Он берёт свой эспрессо и медленно делает глоток, не сводя с меня глаз. — Тогда позволь мне объяснить. Возможно, если ты осознаешь весь масштаб того, что натворила, ты дважды подумаешь, прежде чем принимать столь катастрофически глупые решения в будущем. Хотя я не думаю, что ты можешь сделать что-то хуже того, что уже произошло.

Он делает ещё один глоток, заставляя меня ждать, когда он нанесёт удар и разрушит ещё часть меня.

— Помолвка с Алессандро Маркези была нужна не только ради тебя, — продолжает он, и в его голосе появляются нравоучительные нотки, которые он использует, объясняя деловые вопросы людям, которых считает интеллектуально неполноценными. — Это было нужно для укрепления наших позиций, создания альянса, который дал бы нам доступ к судоходным операциям Маркези, их связям на Сицилии и влиянию на семьи в Неаполе. Речь шла о том, чтобы создать нечто, что обеспечило бы нашу власть для следующего поколения. А ещё о том, чтобы показать другим семьям, что я держу под контролем своих детей и свою империю, несмотря на неверные решения твоего брата.

Он снова ставит чашку на стол, и я вижу в его глазах разочарование — холодное и абсолютное.

Я хмурюсь.

— Маркези? Я...

Он холодно и снисходительно улыбается.

— Мы не сказали тебе, что Алессандро оказался предателем. Ферруччи? Имя, которое он тебе назвал? Это девичья фамилия его матери. Семья Маркези уже много лет досаждает нам, они пытались внедриться в наши ряды, чтобы разрушить нас изнутри. Мы с твоим братом разработали план, о котором Лука знал... — Он делает паузу, давая мне осознать, что Лука знал то, о чём мне не говорил, и продолжает.

— План состоял в том, чтобы использовать свадьбу, чтобы ослабить дом Маркези за то, что они осмелились попытаться внедриться в наши ряды и скомпрометировать нас. Свадьба так и не состоялась бы, и мы в очередной раз доказали бы, что являемся правящей силой на этих территориях. Свадьба всё равно достигла бы своей цели — показать другим семьям, что опрометчивые поступки Ромео не сделали нас слабыми. Но ты разрушила это. Окончательно.

Его челюсть сжимается.

— Вместо того, чтобы поставить их на колени, я был вынужден просить милостыню и предложить им значительную финансовую компенсацию, чтобы они не проявляли открытой враждебности. Ты знаешь, во что обошлась эта компенсация? Три миллиона долларов, Джулия. Три миллиона долларов, чтобы сгладить неловкость, возникшую из-за того, что моя дочь забеременела от одного из моих солдат и разорвала помолвку, которую, как они думали, можно было использовать против нас, а я планировал использовать против них.

От такой суммы у меня подступает к горлу. Три миллиона долларов. Из-за меня, из-за моего выбора. А осознание того, что они плели интриги, делает ситуацию ещё хуже.

— Но деньги — это ещё не самое страшное, — говорит отец, и в его голосе появляется резкость. — Настоящий ущерб нанесён нашей репутации, нашему имиджу. Тому, как люди воспринимают мою способность контролировать собственную семью.

Он подаётся вперёд, забыв про свой эспрессо. Ему не нужно стоять или нависать надо мной, не нужно угрожать мне физически. Одного его присутствия достаточно, чтобы я почувствовала себя ничтожной и никчёмной, мне становится очень стыдно.

— Семья Росси прощупывает почву в Бруклине, — говорит он, понизив голос. — Они перевозили товар через наши доки без разрешения, не платя положенных сборов. Знаешь, что они сказали, когда люди Ромео предъявили им претензии?

Я качаю головой, не доверяя своему голосу.

— Они сказали, что, может быть, дон утратил хватку. Может быть, он слишком занят семейными проблемами и не замечает, что происходит у него под носом. Может быть, в этой организации пора сменить руководство.

Эти слова обдали меня ледяной водой. Семья Росси — одна из самых малочисленных, но амбициозных и безжалостных. Они годами искали возможность расширить своё влияние. И теперь им кажется, что они её нашли. Из-за меня.

— Семья Бенедетти наводила справки, — продолжает отец всё тем же тихим и смертельно спокойным голосом. — Они задавали вопросы о планах преемственности, о том, готов ли Ромео взять на себя управление, если со мной что-то случится. Достаточно ли стабильна семья Сирес, чтобы сохранить наши нынешние союзы?

Я чувствую на себе его тяжёлый взгляд, разочарование волнами исходит от него.

— Ты хотела избежать брака с Алессандро, потому что думала, что влюблена в Луку Моретти, — говорит он с издёвкой в голосе. Мне хочется исчезнуть. — Ты думала, что если бы ты могла быть с ним, если бы ты могла получить то, чего хочешь, то всё бы получилось, и любви было бы достаточно.

Когда я заставляю себя поднять на него глаза, его лицо кажется высеченным из камня.

— Любовь — это роскошь, Джулия. Это то, что такие, как мы, не могут себе позволить. Пока ты наряжалась в том клубе, пока притворялась кем-то другим, чтобы трахнуть одного из моих солдат, реальный мир продолжал жить своей жизнью. И теперь мы все расплачиваемся за твой эгоизм.

Эти слова должны были ранить, и они ранят. Они ранили глубже, чем любая физическая рана, лишая меня последних остатков иллюзий, за которые я цеплялась, — надежды на то, что, может быть, всё ещё получится. Может быть, мы с Лукой сможем быть счастливы вместе, несмотря ни на что.

Но счастливого конца здесь не будет. Есть только попытки исправить ситуацию и суровая реальность, в которой приходится жить с последствиями своего выбора.

— Ты выйдешь замуж за Луку Моретти. Ты получила то, чего хотела. По легенде, вы тайно встречались несколько месяцев, и беременность, результат того, что вы не могли сдерживать свои чувства. Это не идеальный вариант, но он достаточно правдоподобен, и большинство людей примут его без лишних вопросов.

Он наконец снова берет в руки чашку с кофе и делает ещё один глоток.

— С любым, кто усомнится в сроках или предложит что-то неуместное, мы разберёмся, — продолжает он, не сводя с меня пристального взгляда. — Лука это понимает. Ромео это понимает. И теперь ты тоже это понимаешь. Ты будешь играть роль счастливой невесты. Ты будешь улыбаться и благодарить судьбу за то, что получила именно то, чего хотела. И ты никогда... никогда не дашь никому повода усомниться в официальной версии событий. Понятно?

Я киваю, чувствуя, как меня охватывает холод.

— Да, папа.

— Хорошо. А теперь убирайся с глаз долой. У меня есть дела поважнее.

Я не ела, но мне всё равно. Я всё равно сейчас не могу есть. Я встаю на трясущиеся ноги и выхожу из столовой, а разочарование отца следует за мной, как тень, от которой не скрыться. Коридор кажется слишком длинным, стены давят на меня с обеих сторон, и к тому времени, как я добираюсь до лестницы, мне хочется физически убежать от тяжести того, что я натворила, от осознания того, что я разрушила не только свою жизнь, но и, возможно, положение всей семьи в организации.

Я думала, что смогу найти что-то, за что буду держаться, продолжая выполнять свой долг, что-то ценное, предназначенное только для меня, но вместо этого всё вышло из-под контроля.

А теперь Лука, единственный человек, которого я хотела бы любить, ненавидит меня за то, что я сделала.

Я захожу в свою комнату, запираю дверь и, опустившись на пол, прислоняюсь спиной к деревянной стене, обхватываю колени руками и пытаюсь собраться с мыслями, пока всё вокруг рушится.

Три миллиона долларов. Территориальные споры. Вопросы о преемственности и стабильности, а также о том, способен ли мой отец управлять собственным домом.

И всё из-за того, что я влюбилась не в того человека и была слишком эгоистична, чтобы принять ту жизнь, которую мне уготовили.

Объявление выходит в тот же день. К вечеру мой телефон разрывается от сообщений от людей, с которыми я не общалась несколько месяцев. Я чувствую, как все мне завидуют, другие дочери мафиози, которые, наверное, хотели того же, что и я, но выполняли свой долг и не портили всё вокруг.

Поздравляю!

Я и не знала, что вы с Лукой вместе!

Это так романтично!

Когда свадьба?

Каждое сообщение, как нож в сердце, потому что они верят в эту ложь. Они верят, что это история любви, что у нас с Лукой был тайный роман, и вот наконец-то мы обрели счастье. И каждое сообщение — напоминание о том, что я не смогла сделать то, для чего меня растили, то единственное, что было мне предназначено. Это кошмар, замаскированный под сказку, чтобы спасти то, что осталось от репутации нашей семьи.

Они понятия не имеют, что он меня ненавидит, что он женится на мне только потому, что в противном случае его ждёт смерть. Каждый миг нашего совместного будущего будет построен на лжи, обиде и разрушении тех чувств, которые, возможно, существовали между нами.

Но есть и другие сообщения. Они не столько поздравляют, сколько... заставляют задуматься.

Лука Моретти? Серьёзно?

Я думала, ты помолвлена с Алессандро Маркези?

Это как-то неожиданно…

Всё в порядке?

Эти сообщения ближе к правде, и я боюсь даже отвечать на них. Если люди уже сомневаются в этой истории и задаются вопросом, что же произошло на самом деле, то, возможно, эта ложь не так правдоподобна, как кажется моему отцу. Может быть, все видят нас насквозь.

Я лежу на кровати, смотрю в телефон и пытаюсь понять, как ответить на эти сообщения, и тут в дверь стучат.

— Джулия? — Это Ромео. — Можно войти?

Я сажусь и вытираю лицо. Оно горячее и опухшее, как будто я плакала, но с утра больше не было ни слезинки. Я слишком оцепенела, чтобы плакать, слишком опустошена, чтобы чувствовать что-то, кроме тупой, непрекращающейся боли.

— Да.

Он открывает дверь, заходит и осторожно закрывает её за собой. Он выглядит измождённым, под глазами у него тёмные круги, каждая мышца напряжена. Я понимаю, что он весь день разбирался с последствиями: отвечал на вопросы и пытался минимизировать ущерб, который я причинила.

— Как ты держишься? — Спрашивает он. От искренней заботы в его голосе, несмотря на то, что во всём виновата я, у меня перехватывает дыхание.

— Я в порядке.

— Чушь собачья. — Он садится на край моей кровати с серьёзным выражением лица. — Ты не в порядке. Никто из нас не в порядке. Но мне нужно знать, справишься ли ты с тем, что будет дальше.

— Со свадьбой?

— Со всем. Со свадьбой — да. Но ещё будут пристальные взгляды и вопросы. Люди будут смотреть на тебя и Луку и пытаться понять, что же произошло на самом деле. — Он проводит рукой по волосам, этот жест отчаяния я видела тысячу раз. — Официальная версия уже известна. Большинство людей принимают её за чистую монету. Но ходят слухи, Джулия. Люди задаются вопросом, почему помолвка с Алессандро так внезапно распалась. Люди сомневаются, что наш отец держит всё под контролем.

Эти слова перекликаются с тем, что сказал сегодня утром мне отец, и мне становится не по себе.

— Прости, — шепчу я. — Мне так жаль, Ромео. Я не хотела...

— Я знаю. — Он перебивает меня, но без злости. — Я знаю, что ты не хотела, чтобы всё так вышло. Но сейчас намерения не имеют значения. Важно то, как мы будем действовать дальше. Как нам справиться с этим и сделать так, чтобы ситуация не усугубилась?

— Как мы это сделаем?

— Ты играешь свою роль, — просто отвечает он. — Ты выходишь замуж за Луку. Веди себя так, будто это именно то, чего ты хотела, даже если всё вышло не так, как ты планировала. Ты даришь людям историю любви, в которую они могут поверить, даже если это неправда. И никогда не давай повода усомниться в официальной версии событий.

То же самое сказал мой отец, но в устах Ромео это звучит не как приказ, а скорее как просьба. Как будто он просит меня помочь ему спасти то, что осталось от репутации нашей семьи.

— Я сделаю всё, что ты попросишь, — шепчу я.

Я могла бы злиться на него за то, что он женился на женщине, которую любил, а вся наша семья распадается из-за того, что я тоже пыталась найти свою любовь. Но я не могу на него злиться. Я сделала свой выбор, и он сделал свой. Это мир несправедлив, а не мой брат.

Он долго смотрит на меня, потом кивает.

— Хорошо. Завтра у нас встреча с семьёй Маркези, чтобы окончательно расторгнуть помолвку. Там будет Алессандро, его отец и, возможно, несколько ключевых людей. Папа хочет, чтобы ты присутствовала. И Лука тоже будет там в качестве моего заместителя.

У меня внутри всё переворачивается.

— Мне придётся встретиться с Алессандро?

— Да. И ты должна сделать это с изяществом и достоинством, и абсолютно никаких намёков на то, что это что-то иное, чем мы говорим, что ты влюбилась в кого-то другого и помолвка должна была расторгнута. — Ромео серьёзен. — Алессандро в ярости, Джулия. Его отец в ярости. Они соглашаются на сделку, потому что у них нет особого выбора, но им это не нравится. Тебе нужно быть к этому готовой. — Он делает паузу. — Папа рассказал тебе о планах?

Я киваю.

— Он рассказал мне, что задумал Алессандро, и что ты планировал сделать с Маркези.

— Они злятся не только из-за оскорбления, но и из-за того, что упустили шанс внедриться в нашу команду. Из-за этого Алессандро потерял лицо в глазах отца. Это повлечёт за собой множество последствий, Джулия. И мне нужно знать... нам нужно знать, что ты способна сохранять спокойствие и вести себя достойно в этой ситуации.

— Я справлюсь.

— И Лука тоже будет там, — продолжает Ромео. От его тона я резко поднимаю голову. — Он будет стоять рядом со мной, представляя семью. Вам двоим нужно хотя бы вести себя вежливо по отношению друг к другу. Сможете?

Этот вопрос ранит сильнее, чем следовало бы, потому что я не знаю ответа. Я не видела Луку с прошлой ночи. Я с ним не разговаривала и вообще никак не контактировала. Насколько я знаю, за последнюю ночь он возненавидел меня ещё сильнее, чем раньше.

— Я постараюсь, — наконец говорю я.

Ромео кивает и встаёт.

— Отдохни. Завтра будет трудный день, и тебе нужно быть в форме.

Он уходит, и я снова остаюсь наедине со своими мыслями, чувством вины и ужасным осознанием того, что завтра мне придётся встретиться с Алессандро Маркези и сказать ему в лицо, что я разрываю нашу помолвку, потому что люблю другого.

С тем, кто теперь жалеет, что я существую.

Встреча назначена на два часа дня в одном из наших элитных ресторанов, которые мы держим для прикрытия других, менее законных предприятий. Мы сможем уединиться в приватной комнате, но в общественном месте, где можно вести дела вдали от посторонних глаз и ушей, но при этом чувствовать себя более непринуждённо, чем на территории одного из наших поместий.

Я тщательно готовлюсь к встрече всё утро. В этом мире внешний вид имеет значение, и мне нужно выглядеть как женщина, которая сделала выбор, в котором уверена, а не как девушка, совершившая катастрофическую ошибку. Я выбираю элегантное, но не броское платье из тёмно-синего шёлка длиной чуть ниже колен со скромным вырезом и рукавами-фонариками. Оно сдержанное и скромное, в нём нет ничего соблазнительного. Я тщательно наношу макияж, скрывая тёмные круги под глазами и слегка подкрашивая щёки, чтобы не казалось, будто я постоянно плачу с той ужасной ночи в кабинете отца. Я собираю волосы в аккуратный пучок и дополняю образ жемчужными серьгами-гвоздиками.

Когда я смотрю в зеркало, то вижу Джулию Сирес, дочь дона, собранную, сдержанную и идеально ухоженную. Я не вижу испуганную девушку, которая вот-вот столкнётся с последствиями своего выбора.

В город едем в тишине. Отец сидит рядом со мной на заднем сиденье, просматривает документы на планшете и молчит. Лука на переднем пассажирском сиденье не смотрит на меня и тоже молчит, а Ромео сидит по другую сторону от меня, и от него исходит напряжение. Я сижу посередине, сложив руки на коленях, и пытаюсь дышать, несмотря на тревогу, от которой сдавливает грудь.

Лука не сказал мне ни единого слова с тех пор, как вышел из кабинета моего отца. Он не смотрит на меня и не обращает на меня внимания, даже когда мы все выходим из машины и направляемся в отдельную комнату в задней части ресторана. Шторы задёрнуты, свет приглушен, из-за тяжёлых деревянных дверей едва доносится тихий шум обеденного перерыва.

Вскоре после того, как мы все вошли и стали ждать, появляется семья Маркези.

Лицо Алессандро искажено гневом, как и у его отца. Здесь ещё двое мужчин, которых я не знаю, вероятно, советники или юристы, которые должны засвидетельствовать официальное расторжение брака и проследить за соблюдением условий. И, конечно же, охрана Маркези — все в костюмах, под которыми едва заметно выпирают карманы, где, как я знаю, спрятано оружие. У меня внутри всё сжимается.

Всё это может закончиться насилием. Ещё не конец. И если это случится, то по моей вине.

Лука стоит рядом с Ромео, чуть позади и слева, на позиции второго нападающего. Он ни разу не посмотрел мне в глаза, но я вижу в них холод, полное отсутствие чего-либо, что могло бы напоминать теплоту, прощение или хотя бы элементарное человеческое сострадание.

Он смотрит на меня как на незнакомку. Как на пустое место.

Мой отец подходит поздороваться с Франческо Маркези, и они пожимают друг другу руки с формальной учтивостью, несмотря на то, что я знаю, что они ненавидят друг друга. В этой комнате нет ни правды, ни искренности. Всё это притворство, и у меня снова подступает тошнота, когда они обмениваются любезностями, что кажется абсурдным, учитывая обстоятельства, а затем все снова рассаживаются по местам.

Я оказываюсь прямо напротив Алессандро, справа от меня — отец, а слева — Ромео. Лука стоит за креслом Ромео с непроницаемым выражением лица, заложив руки за спину.

— Давайте покончим с этим, — говорит Франческо Маркези отрывистым деловым тоном. — Мы здесь, чтобы официально расторгнуть помолвку между моим сыном Алессандро и вашей дочерью Джулией. Условия согласованы: выплата в размере трёх миллионов долларов в течение тридцати дней, а также приоритетное рассмотрение будущих деловых возможностей в сфере грузоперевозок.

Мой отец кивает.

— Согласен. Деньги будут переведены до конца недели.

— А причина расторжения помолвки? — Франческо переводит взгляд на меня, и от его пронзительного взгляда мне хочется вжаться в кресло. — Для протокола.

Вот и всё. Сейчас я должна сказать Алессандро и его отцу, что разрываю помолвку, потому что влюбилась в другого. Я заставляю себя встретиться взглядом с его отцом и стараюсь говорить спокойно, хотя сердце колотится так сильно, что я едва слышу собственные мысли.

— У меня появились чувства к другому человеку, — выдавливаю я. — Было бы несправедливо по отношению к Алессандро вступать в брак, когда моё сердце принадлежит другому. И я не смогу стать для него той женой, которую он заслуживает.

Это самый деликатный способ сказать, что я больше не девственница. Я знаю, что всё, кто сидит напротив нас, прекрасно понимают, что я имею в виду. В кои-то веки я рада, что не вижу лица Луки.

Повисает гробовая тишина.

Алессандро смотрит на меня с таким холодом, что кровь стынет в жилах.

— Как благородно с твоей стороны, — в его голосе слышится едкая ирония, едва сдерживаемая ярость под маской вежливости. — Задуматься о моих чувствах после того, как ты меня водила за нос. После того, как дала мне поверить, что мы строим что-то вместе.

— Алессандро... — начинает его отец, но Алессандро резким жестом прерывает его.

— Нет. Я хочу это услышать. — Он подходит ближе к столу, не сводя с меня глаз. — Я хочу услышать, как Джулия объяснит, почему она влюбилась в другого, будучи помолвленной со мной и готовясь к нашей свадьбе. Пока я целовал её, держал за руку и представлял своей семье как будущую жену.

Каждое слово призвано заставить меня почувствовать себя ничтожеством. И это работает.

— Прости, — шепчу я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — Я не хотела тебя обидеть. Я не хотела, чтобы всё так вышло.

— Но это случилось. — Алессандро наклоняется вперёд, положив руки на стол, и оказывается так близко, что я вижу ярость в его глазах. — И теперь я выгляжу дураком. Человеком, который не смог удержать внимание своей невесты. Человеком, которого бросили... — его взгляд скользит по Луке, который молча стоит за стулом Ромео, —...из-за одного из солдат твоего отца.

От презрения в его голосе, когда он произносит слово «солдат», у меня мурашки бегут по коже. Как будто Лука ниже его, ниже всех нас, как будто сама мысль о том, что я предпочла Луку ему, не просто оскорбительна, но и непостижима.

— Лука Моретти — уважаемый член нашей организации, — говорит Ромео с предостережением в голосе. — И он станет членом нашей семьи. Я бы посоветовал тебе подбирать слова.

Алессандро выпрямляется, но его взгляд на мгновение задерживается на Луке, и в нём сквозит подозрение. В этом взгляде есть что-то такое, от чего у меня обостряются инстинкты. Он кажется опасным. Как будто он что-то знает или подозревает. Или что-то замышляет.

Но мгновение проходит, и Алессандро снова поворачивается ко мне с улыбкой, которая не касается его глаз.

— Ты совершила ошибку, Джулия, — мягко говорит он, и в его голосе слышится жалость. У меня мурашки бегут по коже. — Ты думаешь, что влюблена, но на самом деле ты просто без ума от него. И когда это пройдёт, ты поймёшь, от чего отказалась. От чего ты отказалась ради сиюминутной страсти.

— Довольно, — говорит мой отец с абсолютной властностью в голосе. — Помолвка расторгнута. Условия согласованы. Больше обсуждать нечего. Оставьте документы, я подпишу и верну их.

Франческо Маркези кивает, вставая.

— Согласен. Алессандро, мы уходим.

Но Алессандро не двигается с места. Он всё ещё смотрит на меня, и от выражения его лица мне хочется убежать. Он холодный и расчётливый, совершенно лишённый того очарования, которое он демонстрировал мне во время наших ухаживаний.

— Надеюсь, он того стоит, — говорит он наконец, а затем поворачивается и выходит из комнаты, его отец и их советники следуют за ним.

Дверь за ними закрывается, и воцаряется удушающая тишина.

Мой отец встаёт и собирает бумаги.

— Все прошло так, как и ожидалось. Ромео, проследи, чтобы договор был подписан к пятнице. Джулия, мы едем домой.

Он уходит, не сказав больше ни слова, а Ромео следует за ним, бросив на меня короткий сочувственный взгляд, от которого мне становится не по себе. За ними идёт охрана, и я понимаю, что мне тоже пора. Но на мгновение я замираю, глядя на Луку, пока мы ненадолго остаёмся наедине в приватной комнате. Пространство между нами кажется непреодолимой пропастью.

Я стою на трясущихся ногах, сжимаю в руках сумочку и пытаюсь понять, что сказать, как преодолеть эту дистанцию. Как дать ему понять, что я никогда не хотела, чтобы всё было вот так.

— Лука...

— Не надо. — Он не смотрит на меня, его взгляд прикован к чему-то за моим плечом. — Мы не будем это обсуждать здесь.

— Я просто хочу поговорить. Я просто хочу объяснить...

— Объяснять нечего. — Наконец он смотрит на меня, и от холода в его глазах я вздрагиваю. — Ты сделала свой выбор. Я живу с последствиями. Вот и всё.

— Но мы собираемся пожениться. У нас будет общий ребёнок. Мы должны найти способ...

— Какой? — Я вижу, как под его сдержанной внешностью закипает ярость. — Быть счастливыми? Притворяться, что ничего не случилось? Вести себя так, будто это не ты всё разрушила?

— Я не хотела...

— Но ты это сделала. — Он сжимает челюсти, его сдержанный тон звучит хуже, чем если бы он на меня накричал. — Ты всё разрушила. И теперь нам обоим придётся с этим жить. Так что нет, Джулия, мы не будем ничего обсуждать. Мы не будем ничего объяснять. Мы поженимся меньше чем через две недели, потому что у нас нет другого выбора, а потом всю оставшуюся жизнь будем пытаться сосуществовать, не убивая друг друга.

Он проходит мимо меня к двери, и я, не раздумывая, протягиваю руку и хватаю его за локоть.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Пожалуйста, не ненавидь меня.

Он останавливается. На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает что-то, то ли боль, то ли сожаление, то ли отголосок того, что у нас было. Но потом это исчезает, и его взгляд снова становится невыносимо холодным.

— Я не испытываю к тебе ненависти, — тихо говорит он, и почему-то это ещё хуже, чем если бы он её испытывал. — Я больше ничего к тебе не чувствую. И именно так всё и должно быть. — Он высвобождает руку и выходит, оставив меня одну в отдельной комнате, и тяжесть его слов давит на меня так, что я едва могу дышать.

Дни перед свадьбой сливаются в кошмар, от которого я не могу очнуться.

Я пытаюсь поговорить с Лукой, пытаюсь найти момент, когда мы останемся наедине, когда я смогу что-то объяснить или извиниться и как-то его успокоить. Но он избегает меня с ловкостью, граничащей со сверхъестественной. Он всегда занят, когда я рядом, всегда выходит из комнаты, как только я вхожу, и всегда, всегда находит повод быть где-то в другом месте.

Когда избежать общения невозможно, когда мы вынуждены находиться в одном помещении, чтобы спланировать свадьбу, устроить семейный ужин или пройти через бесконечную череду приготовлений, которые сопровождают бракосочетание в семье Сирес, он холоден и доводит меня до белого каления своей вежливостью.

Он отвечает на вопросы, используя минимум слов, и смотрит на меня только в случае крайней необходимости. Он обращается со мной как с деловым партнёром, с которым вынужден работать, а не как с женщиной, которая носит его ребёнка.

Не как к той, с кем он трахался, занимался любовью и делал всё, что между ними, и той которой он касался со страстью, вожделением и нежностью в зависимости от того, какая ночь была на дворе. Как будто всё это исчезло, и от мужчины, который когда-то поглощал меня, осталась лишь оболочка. Как будто теперь я поглотила его.

Организатор свадьбы расспрашивает нас о наших предпочтениях — цветах, музыке, первом танце, и Лука во всём полагается на меня, сухо отвечая:

— Всё, что захочет Джулия, подойдёт. — Ему явно всё равно. Для него это не имеет значения, потому что свадьба, всего лишь формальность, юридическое требование, не имеющее ничего общего с любовью или с тем, что обычно символизируют свадьбы.

Он делает это, чтобы спасти свою жизнь и остатки репутации моей семьи. Всё это не для меня и не для нас.

Ромео пытается вмешаться, но Лука каждый раз вежливо, но твёрдо отказывает ему.

— Нам нечего обсуждать, — говорит он, повторяя эти слова каждый раз, когда Ромео пытается заговорить. — Мы оба знаем, что это такое. Нет смысла притворяться, что это не так.

Проходят дни, приближается свадьба. Расстояние между нами увеличивается, и кажется, что мы стоим по разные стороны каньона, который не перебраться. Я лежу без сна по ночам, прижав руку к животу, где растёт новая жизнь — ребёнок, который родится в этой катастрофе и будет расти с родителями, которые едва выносят друг друга.

Я думаю о том, какой матерью я буду, какую жизнь смогу дать этому ребёнку, если даже не могу наладить свою собственную.

Всё кажется безнадёжным. Я хочу всё исправить, хочу, чтобы Лука знал, как мне жаль, но он не хочет ничего слышать.

И, похоже, что бы я ни сказала и ни сделала, это ничего не изменит.

ЛУКА

Единственное, что может спасти мою разбитую жизнь, это с головой уйти в работу. И это то, что я делаю. И благодаря Джулии, в этом нет недостатка.

Я сплю так мало, как только могу физически. Я всё пытаюсь понять, как мне пережить следующие семьдесят лет в браке с женщиной, на которую сейчас невыносимо смотреть.

Когда я лежу в постели один, я всё равно не могу уснуть, все мои мысли о тех ночах в клубе с Джулией и о той ночи, когда я узнал правду. Я то испытываю болезненное возбуждение, то злюсь, то испытываю смешанные чувства. Я даже не могу, чёрт возьми, подрочить, не думая о ней, так что я просто существую в подвешенном состоянии между яростью и неудовлетворенной похотью.

Моё тело по-прежнему жаждет её, и я провожу с ней больше времени, чем когда-либо, но всё, что я могу к ней испытывать, — это гнев, такой глубокий, что он, кажется, въелся в меня до мозга костей.

Последствия того, что она сделала, он вышел далеко за рамки моих собственных чувств.

После выхода новости наступает кратковременное затишье перед бурей. Ходят слухи, по крайней мере так мне говорят, и поначалу всё внимание приковано к ним. Но затем эта новость распространяется среди небольших семей, и, когда проходит какое-то время, последствия начинают становиться очевидными.

Примерно через неделю после объявления о начале операции некоторые из наших людей возвращаются с сообщениями о том, что им не выплачивают деньги за работу. Вместо того чтобы неукоснительно следовать безупречному графику, которого они придерживались годами из-за угрозы, которую семья Сирес представляла для тех, кто не выполнял свои обязательства, наших людей отправляют восвояси с обещаниями, что деньги скоро будут выплачены.

Данте приходит в ярость, когда узнает об этом.

— Я хочу, чтобы это послужило уроком, — говорит он нам с Ромео в своём кабинете, когда ему сообщают эту новость. — Я хочу, чтобы этот человек был мёртв. Я хочу, чтобы всё было сделано так, чтобы остальные не вздумали испытывать моё терпение. Займитесь этим вы двое. Я не доверяю никому другому в том, что касается правильности исполнения.

Дело не только в доверии, и я прекрасно это понимаю. Он заставляет меня лицом к лицу столкнуться с последствиями того, что происходит. Мне придётся в буквальном смысле обагрить руки кровью, и хотя в прошлом я уже не раз проливал кровь ради семьи Сирес, сейчас всё по-другому. Эта кровь льётся из-за решений Джулии, её лжи и моей неспособности её разоблачить.

Я не могу утверждать, что это не должен быть я. Но меня бесит, что Ромео тоже в этом замешан, хотя я знаю, что его это не касается. Я могу думать только о том, что бы сказала Джулия, если бы узнала, и как сильно я хочу, чтобы она узнала и увидела, к чему всё привело.

На следующее утро в шесть утра Ромео вызывает меня к себе в кабинет.

— У нас проблемы, — без предисловий говорит Ромео, когда я вхожу. Он стоит у своего стола, перед ним расстелена карта Бруклина, красными кружками отмечены различные места. — Множество проблем. И все они начались в тот момент, когда стало известно о твоей помолвке с Джулией.

Я подхожу ближе к столу, изучая карту. Красные круги расположены в трёх местах — на всей территории Сирес. Все места, где мы собираем деньги на защиту и проводим операции.

— Какого рода проблемы?

— Люди думают, что Данте теряет хватку. — Голос Ромео звучит бесстрастно, но я чувствую скрытое напряжение. — Они думают, что дон, который не может контролировать собственную дочь, не сможет контролировать и свою территорию.

Эти слова ранят, потому что я знаю, мы оба знаем, что в этом есть и моя вина. Я так сильно хотел, чтобы Валентина была настоящей, что не обращал внимания на признаки, которые, оглядываясь назад, я должен был заметить. Я поверил, что она не может забеременеть, потому что сама потеряла голову от удовольствия. Джулия могла быть лгуньей, но я был грёбаным идиотом.

— Расскажи подробнее, — говорю я, заставляя себя сосредоточиться на работе, на проблемах, которые я действительно могу решить.

Ромео указывает на первый красный кружок.

— Семья Росси без разрешения перевозит товары через наши доки. Когда Витто и его команда столкнулись с ними два дня назад, они посмеялись ему в лицо. Сказали, что, может быть, семья Сирес слишком занята подготовкой к свадьбе, чтобы замечать, что происходит у них под носом.

Такое неуважение просто поражает. Семья Росси небольшая, может быть, тридцать членов и ещё пятьдесят помощников. В основном они занимаются ростовщичеством и азартными играми. Раньше у них никогда не хватало смелости бросить нам прямой вызов.

— Что же сделал Витто?

— Ничего. Он доложил Данте и стал ждать указаний. — Ромео стискивает зубы. — Но тот факт, что ему пришлось уйти с поля боя, ничего не предприняв, уже проблема. В нашем деле слухи распространяются быстро.

Я киваю, уже обдумывая возможные последствия. Если семья Росси решит, что может действовать на нашей территории без последствий, за ними последуют и другие. Это как кровь в воде: стоит показать слабину, и все акулы города соберутся вокруг.

— Что ещё?

Ромео указывает на второй круг.

— Три заведения на Пятой авеню в этом месяце не заплатили за защиту. Когда наши коллекторы пришли за деньгами, им сказали, что, может быть, им стоит платить семье Бенедетти. Может быть, Бенедетти лучше подходят для того, чтобы обеспечивать защиту.

Семья Бенедетти — одна из старейших мафиозных семей. Они существуют с пятидесятых годов и имеют тесные связи с полицией Нью-Йорка и профсоюзами. Они всегда были амбициозны и искали способы расширить своё влияние. А теперь они проверяют нас, чтобы понять, достаточно ли мы слабы, чтобы поддаться давлению.

— А третий? — Спрашиваю я.

— Он ещё хуже. — Ромео мрачнеет. — Винсент Калабрезе — один из наших капо, он в семье уже пятнадцать лет, вчера вечером провёл встречу с частью своей команды. Он не сказал мне об этом. Не согласовал с Данте. Просто собрал своих людей и начал обсуждать, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше нынешнее положение.

Капо ставит под сомнение авторитет дона. Это потенциальный раскол, который может привести к распаду всей организации, если не принять меры немедленно и решительно.

— Данте знает?

— Он знает. И он в ярости. — Ромео выпрямляется и смотрит мне прямо в глаза. — Он хочет, чтобы всё это прекратилось. Всё. До свадьбы, пока никто не понял, что мы уязвимы.

— Что он хочет, чтобы я сделал?

— Что угодно. — Голос Ромео становится тише. — Ты мой секундант, Лука. Я доверяю тебе в ситуациях, которые требуют определенного... уровня убеждения. Так что я даю тебе карт-бланш. Разберись с Росси. Разберись с деньгами за защиту. И разберись с Винсентом Калабрезе.

Груз ответственности ложится на мои плечи — тяжёлый и привычный... и желанный. Это то, что я умею делать и в чём я хорош: насилие и запугивание, умение дать понять, что за неуважение последуют последствия. В этом есть смысл, в отличие от всего остального в моей жизни.

— Мне нужна команда.

— Бери всех, кто тебе нужен. Витто и его людей — в доки, команду Тони — для сбора денег за защиту. А что касается Винсента... — Ромео делает паузу, его лицо мрачнеет. — Что касается Винсента, я хочу, чтобы ты занялся этим лично. Только ты. Никаких свидетелей, кроме тех, кому нужно увидеть, что происходит, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я киваю. С Винсентом нужно поступить показательно, не обязательно убивать, но сломить его настолько, чтобы никто даже не думал последовать его примеру.

— Когда ты хочешь, чтобы это было сделано?

— Сейчас. Сегодня. До захода солнца я хочу, чтобы все в этом городе поняли, что семья Сирес не слаба. Что Данте Сирес по-прежнему самый опасный человек в Нью-Йорке. И что любой, кто думает иначе, получит очень болезненный урок.

Я начинаю с доков. Витто встречает меня у входа на грузовой терминал в восемь утра вместе с четырьмя своими лучшими людьми, все они солдаты, много лет служившие в семье, преданные и опытные, более чем способные постоять за себя в бою.

— Команда Росси пользовалась седьмым причалом, — говорит Витто, пока мы идём по терминалу мимо контейнеров, сложенных в три ряда, и погрузчиков, перемещающих поддоны с товарами. — Они привозили товар из-за границы, в основном героин, иногда кокаин, и распространяли его на нашей территории, не платя положенных сборов.

— Сколько товара?

— По приблизительным оценкам? За последний месяц — на два миллиона долларов.

От этой цифры у меня сжимается челюсть. Через наши доки прошло товара на два миллиона долларов, и мы не получили ни цента. Это не просто неуважение, это воровство в особо крупных размерах. — Сколько их там?

— Обычно четверо или пятеро. Они приходят около девяти, разгружают контейнеры и к полудню вывозят товар. — Витто смотрит на часы. — Должны быть здесь с минуты на минуту.

Мы занимаем позицию возле пирса 7, спрятавшись за штабелем контейнеров, и ждём. Утро холодное, ветер с воды такой сильный, что пробирает даже через куртку, но я почти не чувствую холода. Я полностью сосредоточен, мой разум ясен, как никогда с той ужасной ночи, когда Джулия рассказала мне правду. Это то, что мне нужно. Это то, что у меня хорошо получается.

В девять пятнадцать к пирсу 7 подъезжает чёрный фургон. Из него выходят пятеро мужчин в повседневной одежде, которая позволяет им слиться с толпой. Они двигаются с уверенностью людей, которые считают себя неприкасаемыми и думают, что могут действовать на территории Сиресы без последствий.

Сейчас они узнают, что это не так.

Я жду, пока они откроют заднюю дверь фургона и начнут выгружать коробки, и только потом выхожу из-за контейнеров. Витто и его команда окружают меня с двух сторон.

— Господа, — говорю я так, чтобы меня было слышно на весь пирс. — Кажется, вы заблудились.

Они замирают, не успев убрать руки с коробок, и широко раскрывают глаза, узнав меня. Один из них — коренастый парень с бритой головой и шрамом на левой щеке, приходит в себя первым.

— Мы не заблудились, — говорит он, стараясь говорить уверенно, но у него не очень получается. — Мы ведём дела.

— На территории Сиресы. Без разрешения. Не заплатив пошлину. — Я делаю шаг ближе и вижу, как его рука тянется к поясу, к пистолету, который, я знаю, у него с собой. — Это не то, что мы называем бизнесом. Мы называем это воровством.

— У семьи Росси есть договорённость...

— У семьи Росси ничего нет. — Я оборвал его, и мой голос стал холодным и решительным. — Они работают на Стейтен-Айленде. У них нет прав на Бруклин. И уж точно у них нет права перемещать продукцию через наши доки без нашего разрешения.

Коренастый парень оглядывается на своих товарищей, и я вижу, как он просчитывает ситуацию: пытается понять, смогут ли они выпутаться из этой передряги, одолеть нас и как-то исправить положение.

У них не получится.

— Вот что сейчас произойдёт. — Я делаю ещё один шаг вперёд. Вы оставите эти коробки там, где они стоят, вернётесь в свой фургон, и отправитесь на Стейтен-Айленд и передадите своему боссу, что если он ещё хоть раз... хоть раз, попытается вести дела на территории Сиресы, мы сожжём дотла всё его предприятие. Всё понятно?

У коренастого парня сжимаются челюсти, и я вижу, как на его лице борются ярость и унижение. Но он не настолько глуп, чтобы вступать в драку. Не тогда, когда он один против всех, да ещё и на нашей территории.

— Мы поняли, — наконец произносит он, цедя слова сквозь зубы.

— Хорошо. А теперь проваливайте отсюда.

Они идут к фургону, и на мгновение мне кажется, что на этом всё закончится. Они уедут, мы заберём товар, и на этом всё. Но потом коренастый парень останавливается и оборачивается ко мне.

— Ты ведь знаешь, что о тебе говорят, да? — В его голосе слышится насмешливое, жестокое презрение. — Говорят, что Лука Моретти попался в ловушку дочери дона, обрюхатил её и теперь тебя заставляют жениться на ней, как какого-то придурка, и, что Ромео, которого все боялись, попался на удочку избалованной богатой девчонки.

Эти слова разрушают профессиональную отстранённость, которую я сохранял, обнажая скрытую рану. И вдруг я перестаю думать об организационной политике или территориальных спорах.

Я думаю о Джулии, о лжи, предательстве и о том, как она смотрела на меня в том клубе, словно я был всем, чего она когда-либо хотела, хотя сама собиралась выйти замуж за другого. Я думаю о том, как она разрушила всё и загнала меня в ловушку, которую я не выбирал.

И я думаю о том, что этот кусок дерьма стоит передо мной, насмехается надо мной и использует мою личную трагедию как оружие.

Ярость, которая уже несколько дней тлеет под спудом, ярость, которую я пытался контролировать и направить в конструктивное русло, вырывается наружу.

Я действую, не успев осознать, что принимаю решение, и сокращаю расстояние между нами в три длинных шага. Коренастый парень видит, что я иду на него, и тянется за пистолетом, но не успевает. Я хватаю его за запястье, выворачиваю, пока не слышу хруст кости, и пистолет выпадает из его обмякших пальцев, со стуком упав на бетон.

Он издаёт высокий, почти животный крик и пытается вырваться, но я не даю ему этого сделать. Я бью его кулаком в лицо, чувствуя, как под костяшками пальцев хрустит его нос, и ощущая на руке горячую кровь.

Он падает, и я наваливаюсь на него, прижимая коленом к земле. Мои кулаки продолжают молотить его по лицу, рёбрам, животу, и каждый удар доставляет мне удовольствие, почти сексуальное по своей интенсивности. Я чувствую, как возбуждаюсь, адреналин бурлит во мне.

Это контроль. Это власть. Это единственное, на что я действительно могу повлиять в своей жизни.

— Лука. — Голос Витто раздаётся откуда-то сзади меня. — Лука, хватит.

Но этого недостаточно. Я хватаю коренастого парня за воротник, приподнимаю и бью его головой о бетон — раз, два, а потом ещё раз. Каждый удар сопровождается влажным хлюпаньем.

— Хочешь поговорить обо мне? Хочешь распускать слухи, шутить и делать вид, что хоть что-то понимаешь? — Я бью его ещё раз, и на этот раз чувствую, как под моим кулаком хрустит его скула. Кровь хлещет у него из носа и рта, глаза начинают опухать.

— Лука. — Снова раздаётся голос Витто, теперь ближе. — С ним покончено. Ты доказал свою правоту.

Я смотрю на изуродованное лицо парня, на кровь, растекающуюся под его головой. Его тело обмякло и перестало сопротивляться, и что-то во мне наконец пробивается сквозь ярость.

Я встаю, мои руки трясутся, костяшки пальцев разбиты в кровь, и я смотрю на остальных четверых солдат Росси. Они застыли на месте, их лица бледны от ужаса, глаза широко раскрыты от того, что я сделал с их товарищем.

— Уберите его отсюда. Отвезите его в больницу. И передайте своему боссу, что бывает, когда люди проявляют неуважение к семье Сирес, и что бывает, когда люди думают, что мы слабаки.

Двое из них бросаются выполнять приказ, хватают парня под руки и тащат к фургону, пока остальные трясущимися руками собирают коробки с товаром. Через две минуты они уезжают, и фургон с визгом шин срывается с места.

Повисшую тишину нарушает лишь плеск воды о причал и слабый ветер. Витто и его команда смотрят на меня с выражением, которое я не могу понять, в нём есть и уважение, и страх. А я стою посреди пирса № 7, с кровью на руках и привкусом меди во рту, и понимаю, что мне это понравилось.

Я избивал людей, пытал их и убивал, и всё это ради семьи Сирес, но никогда раньше не получал от этого такого удовольствия. Всё моё тело пульсирует от адреналина, требуя другого вида разрядки. Мышцы напряжены, член твёрд, удовлетворение пронизывает меня насквозь.

Мне нравилось причинять ему боль. Нравилось, как ломались его кости под моими кулаками. Мне нравилась эта власть и контроль, от которых я чувствовал себя хозяином положения, в то время как всё остальное в моей жизни выходило из-под контроля.

— Охраняйте это место, — говорю я Витто бесцветным голосом. Я хочу, чтобы за этим пирсом следили двадцать четыре часа в сутки. Если кто-нибудь из семьи Росси появится здесь снова, я хочу знать об этом немедленно.

— Да, сэр.

Ситуация с деньгами за охрану требует иного подхода. Три предприятия, которые не заплатили — ресторан, химчистка и небольшой продуктовый магазин, принадлежат людям, которые платили семье Сирес в течение многих лет. Они не пытаются бросить нам вызов из-за амбиций или жадности. Они напуганы. Они считают нас слабыми и подстраховываются, пытаясь понять, какая семья выйдет из игры победительницей. Я беру с собой Тони и двух его коллекторов, и мы начинаем с ресторана.

Это небольшое итальянское заведение на Пятой авеню, семейный бизнес, существующий уже тридцать лет и предлагающий те же блюда, которые чья-то бабушка привезла с Сицилии. Когда мы входим, за стойкой стоит владелец — мужчина по имени Сэл Бернардини. Я вижу, как на его лице мелькает страх, когда он меня узнает.

— Мистер Моретти, — говорит он нарочито нейтральным тоном. — Чем могу вам помочь?

— Вы можете заплатить то, что должны. — Я не сажусь и не делаю вид, что пришёл просто так. — Сэл, ты уже три недели не платишь за защиту. Это неприемлемо.

Он вытирает руки о фартук нервным жестом, который говорит мне всё, что мне нужно знать о его душевном состоянии.

— У меня были некоторые проблемы с поступлением наличности. Экономика, знаете ли, была сложной...

— Чушь собачья, — жёстко оборвал я его. — Ты платил нам вовремя в течение пятнадцати лет. Твой бизнес не изменился. Изменилось то, что ты считаешь, что семья Бенедетти — лучший выбор. Что, может быть, они сильнее нас.

С его лица сходят все краски.

— Нет, мистер Моретти, я бы никогда…

— Не ври мне, Сэл. Я знаю, что Бенедетти заискивают с тобой. Я знаю, что они намекали, что, может быть, тебе будет лучше под их защитой. И я знаю, что ты об этом подумывал.

Он запинается, пытаясь что-то сказать.

— Они сказали… они сказали, что, возможно, у семьи Сирес какие-то внутренние проблемы. Что, возможно, было бы разумно иметь запасные варианты.

— И что ты думаешь теперь? — Я делаю шаг ближе и вижу, как он съёживается. Его руки начинают дрожать. — Ты думаешь, мы слабые? Думаешь, мы не сможем тебя защитить?

— Нет, сэр. Я просто… я испугался. — Я не знал, что делать.

— Вот что ты сделаешь. — Я прислоняюсь к стойке, и мой голос становится тише. — Ты заплатишь всё, что должен. Заплатишь сейчас. И никогда, никогда больше не вздумай переметнуться к другой семье. Потому что если ты это сделаешь, если ты хотя бы подумаешь об этом, я вернусь сюда и сожгу этот ресторан дотла вместе с тобой. Ты понял?

— Да, сэр. Я понял.

— Хорошо. Тони?

Тони делает шаг вперёд, и Сэл, суетясь, открывает кассу и дрожащими руками достаёт пачку купюр. Он отсчитывает деньги — плату за три недели плюс немного сверху, что, как я понимаю, является извинение и протягивает их Тони.

— Спасибо, что продолжаешь с нами работать, Сэл, — говорю я, выпрямляясь. — Я рад, что мы смогли прояснить это недоразумение.

Мы повторяем этот процесс в химчистке и продуктовом магазине, и каждый раз результат один и тот же: сначала страх, потом подчинение и, наконец, понимание того, что семья Сирес не из тех, кого можно бросить без последствий.

К тому времени, как мы заканчиваем, уже почти полдень, и я совершенно измотан. Насилие в доках принесло мне временное облегчение, на мгновение дало ощущение контроля над ситуацией, но теперь оно проходит, и остаётся лишь тупая боль от осознания того, что мне придётся вернуться домой и взглянуть в лицо реальности. Реальности с Джулией.

Но я ещё не закончил. Мне нужно решить ещё одну проблему.

Винсент Калабрезе.

Я нахожу Винсента в социальном клубе в Бруклине — месте, где мафиози собираются, чтобы выпить эспрессо, поиграть в карты и обсудить дела, которые не принято обсуждать в более людных местах. Уже середина дня, и в клубе почти никого нет, кроме Винсента и двух его подручных. Они выглядят как амбициозные молодые парни, которые всегда ищут возможности подняться по карьерной лестнице.

Винсент видит, что я вхожу, и на его лице мелькает выражение, пока он пытается понять, что делать: бежать, драться или попытаться уговорить меня не делать того, что я собираюсь сделать.

— Лука, — говорит он, вставая. — Я тебя не ждал.

— Я знаю. В этом-то и дело. — Я прохожу дальше в клуб, а Тони и его люди занимают позиции у двери, блокируя выход. — Нам нужно поговорить, Винсент. О вчерашней встрече, которую ты провёл.

Выражение его лица не меняется, но я вижу, как напрягаются его плечи, как сжимаются в кулаки руки.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не оскорбляй мой интеллект. Ты собрал свою команду, не посоветовавшись с Ромео или Данте. Ты говорил о том, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше положение. Ты поставил под сомнение авторитет дона. — Я останавливаюсь в нескольких футах от него, достаточно близко, чтобы он видел кровь на моих костяшках, оставшуюся с сегодняшнего утра. — Это не просто неуважение, Винсент. Это предательство.

— Я просто говорил, просто высказывал опасения, которые есть у многих...

— У многих? — Я делаю ещё один шаг вперёд. — Кто ещё ставит под сомнение авторитет Данте? Кто ещё считает, что семья слаба?

— Я не говорил, что он слабый. Я сказал...

— Я знаю, что ты сказал, — мой голос становится тише, и даже я слышу в нём лёд. — И я знаю, почему ты это сказал. Ты думаешь, что раз дочь Данте забеременела и ей пришлось выйти замуж за одного из его солдат, значит, он потерял контроль, значит, он уязвим. Может быть, у кого-то амбициозного появится шанс сделать свой ход.

Винсент сжимает челюсти, и я вижу ярость в его глазах. Он злится из-за того, что его поймали, и из-за того, что я ему противостоял.

— Я был верен этой семье пятнадцать лет, — говорит он с ноткой отчаяния в голосе. — Я заслужил право высказывать свои опасения...

— Ты ничего не заслужил. — Я стою так близко, что чувствую запах кофе в его дыхании и вижу, как на его лбу выступают капли пота. — Ты капо, потому что Данте позволяет тебе быть капо. У тебя есть власть, потому что он даёт тебе власть. И в тот момент, когда ты об этом забываешь, когда начинаешь думать, что имеешь право оспаривать его решения, ты становишься обузой.

— И что ты собираешься делать? — Цедит сквозь зубы Винсент, демонстрируя поразительное упрямство для человека, который мог бы быть уже мёртв, если бы я этого захотел. — Убить меня? На глазах у свидетелей? Это решит все твои проблемы?

— Я не собираюсь тебя убивать. — Я медленно и холодно улыбаюсь, и он вздрагивает, его глаза расширяются от страха. — Это было бы слишком просто. Слишком быстро. Нет, Винсент, я хочу, чтобы ты понял, что бывает, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает среагировать, и мой кулак врезается ему в солнечное сплетение с такой силой, что он сгибается пополам. Он задыхается, пытаясь вдохнуть, и я хватаю его за шею и швыряю лицом на стол. От удара раздаётся звук, похожий на выстрел, и я чувствую, как от силы удара у него ломается нос. Кровь заливает стол и карты, разложенные для игры, и мои руки.

Винсент пытается подняться и дать отпор, но я не позволяю ему. Я хватаю его за правую руку — ту, которой он держит пистолет, заключает сделки, пожимает руки людям, которых должен вести за собой, и прижимаю её к столу, не давая пошевелиться.

— Ты хочешь усомниться в авторитетах? — Мой голос звучит совершенно спокойно и сдержанно, совсем не так, как я себя чувствую на самом деле, от прилива адреналина у меня почти кружится голова, так приятно снова быть у руля. — Ты хочешь выразить своё недовольство? Позволь мне дать тебе повод для беспокойства.

Я беру со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и со всей силы опускаю её на его руку.

Звук ломающихся костей разносится по клубу, как треск фейерверков. Винсент кричит от боли, и двое его подручных бросаются вперёд. Тони и его люди тут же достают пистолеты, давая понять, что любой, кто попытается вмешаться, окажется в таком же положении.

Я бью Винсента по руке снова и снова. С каждым ударом ломаются все новые кости, а его пальцы превращаются в месиво из крови и раздробленных хрящей. К тому времени, как я заканчиваю, его рука выглядит так, будто её пропустили через мясорубку.

Он рыдает, уткнувшись лицом в стол, его тело сотрясается от боли и шока. Я бросаю пепельницу и хватаю Винсента за волосы, заставляя посмотреть на меня.

— Ты больше не капо, — тихо говорю я. — Ты больше не принимаешь решения, не руководишь людьми, не обладаешь никакой властью в этой организации. Отныне ты солдат. Ты выполняешь приказы. Ты делаешь то, что тебе говорят. И если ты ещё хоть раз поставишь под сомнение авторитет Данте, я вернусь и закончу начатое. Ты понял?

Он отчаянно кивает, кровь и слёзы текут по его лицу, искалеченная рука прижата к груди.

— Хорошо. — Я отпускаю его и отступаю на шаг, глядя на двух членов его команды. — Отвезите его в больницу. Скажите им, что с ним произошёл несчастный случай. И убедись, что все в этой организации знают, что происходит, когда ты забываешь о своём месте.

Я выхожу из клуба, Тони и его люди следуют за мной.

В тот же вечер в шесть я доложил Ромео о проделанной работе, встретившись с ним в его кабинете в доме Сирес. Данте тоже был там, он сидел в одном из кожаных кресел у окна со стаканом виски в руке.

— Дело сделано, — говорю я без предисловий. — Семья Росси больше не будет работать на нашей территории. Плата за защиту собрана. И Винсент Калабрезе понимает, что за сомнение в твоих полномочиях последуют последствия.

Ромео кивает с мрачным выражением лица.

— Насколько все плохо?

— Солдат Росси, с которым я имел дело, лежит в больнице со сломанными рёбрами и черепной травмой. Он выживет, но не забудет. У Винсента Калабрезе раздроблена рука. Его понизили до рядового. И всё, кто видел, что произошло, понимают, что семья Сирес не из слабых.

Данте медленно потягивает свой скотч, не сводя с меня пристального взгляда, от которого у меня мурашки бегут по коже.

— Тебе это понравилось, — говорит он наконец. — Насилие. Я вижу это по твоим глазам.

Его наблюдение настолько точное и хлёсткое, что я не знаю, что ответить. Потому что он прав. Мне это понравилось. Мне нравилась власть и контроль, то, что я чувствовал себя ответственным за что-то, в то время как всё остальное в моей жизни разваливалось на части.

— Это было необходимо, — говорю я наконец.

— Необходимость и удовольствие не исключают друг друга. — Данте встаёт и подходит ближе, и мне приходится подавлять желание отступить. — Ты злишься, Лука. В ярости. И ты направляешь этот гнев в свою работу. Это хорошо, это делает тебя эффективным и опасным, именно такой человек нужен нашей организации. Но гнев — это инструмент. Ты должен контролировать его, а не позволять ему контролировать тебя. Потому что, если ты потеряешь контроль, если позволишь гневу полностью завладеть собой, ты станешь обузой, а не ценным сотрудником. Ты понимаешь?

Я резко киваю.

— Да, сэр.

— Хорошо. — Он возвращается в кресло и жестом отпускает меня. — Ромео, введи его в курс дела по поводу Маркези.

Выражение лица Ромео становится мрачным.

— Мы откладываем операцию. Прежде чем выступать против семьи Маркези, нужно разобраться с внутренней нестабильностью. Мы не можем позволить себе вести борьбу на два фронта.

Я сжимаю зубы. Если бы я не связался с Джулией, если бы не позволил чувствам взять верх над разумом, ничего этого не произошло бы. Операция «Маркези» продвигалась бы вперёд. Организация была бы стабильна. И я бы не стоял здесь с кровью на руках и ужасным осознанием того, что навредил семье, которую поклялся защищать.

— Сколько времени? — Спрашиваю я.

— Пока не состоится свадьба и всё не уляжется. Пока все не поймут, что семья Сирес по-прежнему является самой могущественной организацией в Нью-Йорке. Мы вернёмся к ситуации с Маркези через несколько месяцев, когда укрепим свои позиции.

Я сжимаю кулаки, думая о том, что ждёт меня в эти несколько месяцев: несколько месяцев жизни с Джулией, притворяясь счастливой парой, наблюдая, как её живот растёт вместе с моим ребёнком, и пытаясь понять, как прожить этот день, не сойдя с ума.

— Понял, — говорю я.

— Ты свободен, — говорит Данте. — Отдохни. Ты выглядишь ужасно.

Я выхожу из кабинета и иду по дому, мимо комнат, в которых я провёл столько времени за эти годы, мимо мест, где я смеялся с Ромео, ел за одним столом с этой семьёй, делил с ними кров и планировал операции, чувствуя себя частью чего-то важного.

Сегодня я не вернусь в свою квартиру. Я не собираюсь сидеть в одиночестве в темноте и думать обо всём, что я потерял. Я иду в спортзал. Буду бить по боксёрской груше до тех пор, пока руки не будут слишком сильно повреждены, чтобы продолжать. Я буду изматывать своё тело до тех пор, пока оно не будет слишком измотано, чтобы чувствовать что-то, кроме физической боли.

Это единственное, что работает, единственное, что хоть как-то облегчает постоянную боль от осознания того, что я оказался в ловушке жизни, которую не выбирал, и вот-вот женюсь на женщине, которую не могу простить.

Через три дня я женюсь на Джулии Сирес. Я проведу остаток жизни в браке с ней. И единственный способ пережить это — с головой уйти в работу и направить свою ярость в продуктивное русло.

Это не та жизнь, о которой я мечтал, но это единственная жизнь, которая у меня осталась. И я позабочусь о том, чтобы все в этом городе поняли: Лука Моретти — правая рука Ромео, человек, попавший в ловушку из-за дочери дона, по-прежнему самый опасный человек из всех, кого они когда-либо встречали.

ДЖУЛИЯ

За два дня до свадьбы я застаю Луку в коридоре у кабинета отца. Всю прошлую неделю он успешно избегал меня. Каждый раз, когда я пыталась с ним заговорить, он либо исчезал до того, как я успевала его окликнуть, либо смотрел сквозь меня, как будто меня здесь нет. Как будто я призрак, блуждающий по коридорам отцовского дома, невидимый и ненужный. Но сегодня я в отчаянии и решаюсь загнать его в угол.

Каждую ночь я лежу без сна, положив руку на ещё плоский живот, и думаю о ребёнке, который растёт внутри меня, и о жизни, которую мы скоро начнём вместе. Я всё думаю, что, может быть, если я просто поговорю с ним, если я просто дам ему понять, как мне жаль, как сильно я его люблю, мы сможем найти выход из этой ситуации.

— Лука. — Я встаю перед ним, преграждая ему путь. — Пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить.

Он останавливается, и на мгновение мне кажется, что он всё равно попытается пройти мимо меня. Но потом он поднимает на меня глаза, и от того, что я в них вижу, у меня перехватывает дыхание.

Ничего.

В его глазах ничего нет. Ни гнева, ни боли, ни остаточной привязанности. Только холодная пустота, которая почему-то хуже любых эмоций. Такого не было даже до всего этого. Тогда я чувствовала, что его что-то гложет, хоть он и относился ко мне профессионально. А теперь он как будто совсем выжатый лимон.

— Что тебе нужно, Джулия? — Его голос звучит ровно и равнодушно.

— Я хочу поговорить о свадьбе. О нас. О...

— «Нас» не существует. — Он перебивает меня, его тон по-прежнему абсолютно нейтрален. — Есть юридическое соглашение, к которому твой отец принуждает меня. Вот и всё.

Эти слова звучат как пощёчина, но я заставляю себя продолжать.

— Я знаю, ты злишься. Я знаю, что причинила тебе боль. Но мы собираемся пожениться, у нас будет общий ребёнок, и я просто подумала...

— Что ты подумала? — Он приподнимает бровь, глядя на меня сверху вниз, как на глупого ребёнка. — Что мы будем играть в семью? Что я тебя прощу и мы будем жить долго и счастливо?

— Нет, я просто… я думала, может, мы могли бы попробовать. Может, мы могли бы…

Его голос становится жёстким.

— Хватит. Тебе нужно перестать пытаться, Джулия. Тебе нужно принять то, что есть, и перестать притворяться, что это что-то другое.

— Тогда что же это такое? — Мой голос срывается на этом вопросе, и я ненавижу себя за эту слабость. — Кто мы друг другу?

— Мы — два человека, оказавшиеся в ситуации, в которой ни один из нас не хотел оказаться. — Он делает шаг ближе, и я чувствую запах его одеколона, тот самый аромат, который раньше заставлял меня чувствовать себя в безопасности, желанной, любимой. Теперь от него мне хочется плакать. — Я женюсь на тебе, потому что должен, потому что твой отец не оставляет мне выбора. Потому что ты носишь моего ребёнка, и я несу ответственность за этого ребёнка. Но не путай обязанности с чем-то другим.

— Лука, пожалуйста...

— Я не люблю тебя. — Он произносит это намеренно, медленно. — Я любил Валентину. Я любил женщину, которую встретил в том клубе, но её не существует, не так ли? Она была просто ролью, которую ты играла.

— Это неправда. — Я смаргиваю слёзы, которые грозят навернуться на глаза, мой голос дрожит. — Всё, что я тебе говорила, было правдой. Всё, что я чувствовала, было настоящим. Я и есть тот человек...

— Нет, это не так. — Я вижу, как подёргивается мускул на его челюсти — единственный признак того, что этот разговор вообще его волнует. — Ты Джулия Сирес. Дочь дона. Женщина, которая лжёт так же легко, как дышит. Женщина, которая заставила меня влюбиться в несуществующего человека, чтобы заманить в ловушку и женить на себе.

— Я не... я не хотела тебя в чём-то обвинять. Это должна была быть всего одна ночь. И я хотела тебе сказать, но...

— Но не сказала. — Его голос становится тише. — Ты ждала, пока не забеременеешь. Пока у тебя не останется другого выбора и тебе не понадобится моя помощь, чтобы избежать последствий собственных поступков.

— Это несправедливо...

— Несправедливо? — Он смеётся. Звук такой горький, что я физически вздрагиваю. — Ты хочешь поговорить о справедливости? Справедливо ли, что я несколько месяцев влюблялся в женщину, которая лгала мне каждый раз, когда мы были вместе? Справедливо ли, что меня заставляют жениться на той, на кого я не могу смотреть без отвращения? Справедливо ли, что вся моя жизнь разрушена из-за того, что ты была слишком труслива, чтобы сказать мне правду?

Каждый вопрос ранит всё сильнее и сильнее, пока мне не начинает казаться, что я истекаю кровью прямо здесь, в коридоре.

— Прости, — шепчу я. — Мне очень жаль. Я знаю, что причинила тебе боль. Я знаю, что должна была рассказать тебе раньше. Но я люблю тебя, Лука. Я люблю тебя с шестнадцати лет, и всё, что я делала...

— Если бы ты любила меня, ты была бы со мной честна. Это было эгоистично. Ты хотела того, чего хотела, и тебе было всё равно, кому ты причиняешь боль ради этого. Я буду рядом с ребёнком. Я обеспечу нашего ребёнка. Я буду отцом. Но это всё, что ты от меня получишь, Джулия. Это всё, на что ты имеешь право рассчитывать.

— И это все? — Я чувствую, как по мне пробегает дрожь, и прикусываю губу, заставляя себя посмотреть на него. — Мы просто будем чужими людьми, которые случайно поженились?

— Мы будем именно теми, кем хочет нас видеть твой отец. — Он поправляет пиджак. — На публике мы будем единым фронтом и изображать счастливую пару для организации. Но наедине тебе нужно понять, что это не история любви. Это не какая-то романтическая сказка, в которой принцесса встречает своего принца. Это юридический договор. И ничего больше.

— Лука...

— Мне нужно идти. — Он проходит мимо меня, и на этот раз я не пытаюсь его остановить. — Увидимся на свадьбе, Джулия. Постарайся улыбаться гостям.

Он уходит, его шаги эхом разносятся по пустому коридору, а я стою и смотрю ему вслед, пока он не скрывается за поворотом. Я прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить вырвавшийся из груди всхлип. Я не могу допустить, чтобы кто-то меня услышал, не могу допустить, чтобы отец, Ромео или кто-то из охранников узнал, что я на грани срыва. Но мне так больно, что я едва могу дышать.

Я разрушила единственное, чего по-настоящему хотела. А теперь через два дня я выйду за него замуж, и он ясно дал понять, что никогда меня не простит, никогда меня не полюбит. Лучшее, на что я могу надеяться, это холодная вежливость и совместная ответственность за ребёнка, который растёт во мне.

И мне некого винить, кроме себя.

Свадьба проходит в задней часовне местной епархиальной церкви.

Моя свадьба с Алессандро прошла бы в соборе Святого Патрика — грандиозное, практически королевское торжество с цветами на тысячи долларов, платьем за шестизначную сумму и соответствующим приёмом. Мой брак с Лукой совсем не такой.

Мой отец хочет, чтобы всё прошло быстро, официально и как можно скорее забылось. Моего дорогого платья больше нет… Не то чтобы я хотела его надеть. Вместо этого мне приносят платье, оставляют его в моей комнате, чтобы я нашла его, когда поднимусь наверх за день до свадьбы. Это выглядит как предупреждение.

Выполни свою часть долга, иначе...

Свадьба будет скромной, только для самых близких и нескольких доверенных лиц. Тихая церемония, чтобы узаконить ситуацию и двигаться дальше.

И вот наступает утро, я стою в своей комнате и смотрю на своё отражение в зеркале, пытаясь смириться со всем этим, прежде чем выйти из дома и притвориться, что это самый счастливый день в моей жизни.

В других обстоятельствах, когда Лука был бы со мной заодно, когда мы бы бросили вызов всему миру, чтобы быть вместе, всё было бы по-другому. Но вместо этого я солгала ему, и теперь всё не так, как мне хотелось бы.

Платье, которое мне принесли, очень красивое — шёлк цвета слоновой кости с изящными кружевными рукавами, облегающий лиф и струящаяся юбка. Саванна помогла мне с причёской: завила волосы и уложила их в элегантную высокую причёску, а также сделала макияж. Даже не скажешь, что за последние три дня я проплакала больше, чем обычно.

Я выгляжу как прекрасная невеста, но чувствую себя так, будто иду на казнь.

— Ты прекрасно выглядишь, — тихо и неуверенно произносит Саванна у меня за спиной. Она пыталась поддержать меня, но даже она, кажется, не уверена во всей этой ситуации. — Правда, Джулия. Потрясающе.

— Спасибо. — Мой голос звучит глухо.

Она подходит ближе, и её отражение появляется в зеркале рядом с моим.

— Ты в порядке?

Вопрос настолько абсурдный, что я чуть не смеюсь. Я в порядке? Я вот-вот выйду замуж за человека, который меня ненавидит, который два дня назад сказал, что ему противно на меня смотреть, и дал понять, что наш брак будет не более чем формальностью.

— Я в порядке, — говорю я вместо этого. — Просто нервничаю.

— Это нормально. — Она сжимает моё плечо, и я вижу беспокойство в её глазах. — Каждая невеста нервничает в день свадьбы.

Но не каждая невеста выходит замуж за человека, которого к этому принуждают. Не каждая невеста разрушила любовь мужчины, которому собирается посвятить свою жизнь.

Раздаётся стук в дверь, и мгновение спустя входит мой отец. На нём тёмный костюм, выражение его лица непроницаемо, когда он смотрит на меня.

— Пора, — просто говорит он.

Я киваю и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Саванна в последний раз ободряюще улыбается мне и выходит из комнаты, оставляя меня наедине с отцом.

— Ты выглядишь подобающе, — говорит он, и это, пожалуй, самый близкий к комплименту комплимент, который я от него получу. — Помни, о чём мы говорили. Ты будешь улыбаться и играть роль счастливой невесты. Ничем не показывай, что этот брак, что-то большее, чем союз по любви.

Я киваю, прикусив губу.

— Я понимаю.

— Хорошо. — Он протягивает мне руку, и я, слегка дрожа, кладу её на сгиб его локтя. — Пойдём.

Дорога до часовни кажется бесконечной. Отец рядом со мной, его присутствие рядом незыблемо и непреклонно, и это напоминает мне, что всё происходит независимо от того, хочу я этого или нет. Что у меня нет выбора. Я отказалась от него, когда солгала Луке.

Двери часовни открываются, когда мы подъезжаем. Я вхожу в церковь вместе с отцом и вижу его.

Лука стоит у алтаря, рядом с ним Ромео в качестве шафера. На нём идеально сидящий чёрный костюм, тёмные волосы зачёсаны назад, а выражение лица совершенно нейтральное. Он невероятно красив... и совершенно недосягаем.

Когда я иду к алтарю, наши взгляды встречаются, и я отчаянно пытаюсь найти в его лице хоть что-то, что могло бы указать на то, что он испытывает ко мне что-то помимо холодного долга. Но ничего нет.

Я заставляю себя идти дальше, держать голову высоко и сохранять безмятежное выражение лица, хотя с каждым шагом мне кажется, что я иду навстречу своей погибели. Я подхожу к алтарю, и Лука берет меня за руку. Несмотря ни на что, я чувствую, как жар разливается по моей руке, словно от его прикосновения по ней пробегает электрический разряд, и всё моё тело пылает от его прикосновения и всего того, что, как я знаю, может за этим последовать.

Всего того, чего у меня больше никогда не будет.

Церемония, к счастью, длится недолго. Священник произносит традиционные клятвы. Я слышу, как произношу слова, обещая любить, чтить и лелеять, и с каждым словом у меня сжимается сердце, потому что я действительно его люблю. Я действительно хочу чтить и лелеять его. Но ему от меня ничего этого не нужно.

Когда наступает очередь Луки, его голос звучит ровно и чётко, каждое слово произносится идеально. Он говорит так, будто читает по сценарию, произносит заученные слова, в которые сам не верит.

— Я, Лука Моретти, беру тебя, Джулия Сирес, в законные жены.

Эти слова должны были бы наполнить меня радостью, заставить почувствовать, что я наконец-то получаю то, о чём мечтала с шестнадцати лет. Но вместо этого мне хочется плакать.

— Можете поцеловать невесту.

Лука поворачивается ко мне, и на мгновение, всего на долю секунды, мне кажется, что в его глазах что-то промелькнуло, что-то, что могло бы быть отголоском того, что у нас было. Но потом это исчезает, сменяясь профессиональной невозмутимостью, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

Его губы касаются моих всего на секунду. Это формальный и короткий поцелуй, представление для свидетелей, собравшихся в часовне. В нём нет ни тепла, ни намёка на ту страсть, которая была между нами, когда я была Валентиной, а он — мужчиной, с которым я чувствовала себя живой. Это поцелуй незнакомца, выполняющего долг.

Когда он отстраняется, я чувствую, как холод заполняет меня там, где раньше было тепло. Он только что подтвердил всё, что сказал в коридоре два дня назад, и убедился, что я точно понимаю, каким будет наш брак.

Все собравшиеся вежливо аплодируют, а я заставляю себя улыбаться и играть роль счастливой невесты, не подавая виду, что моё сердце разбивается вдребезги. Ромео явно чувствует себя не в своей тарелке, его обычное невозмутимое спокойствие нарушено напряжением, исходящим от Луки. Саванна пытается поддержать меня улыбкой, но я вижу, что ей тоже нелегко. Я уверена, что Ромео всё ей рассказал, и от этого мне становится ещё хуже.

Мой отец выглядит напряженным и раздражённым, как будто его заставляют участвовать в какой-то пантомиме, в которой он не хочет участвовать ни больше, ни меньше, чем кто-либо другой. А Лука выглядит так, будто хочет оказаться где угодно, только не здесь.

Мы вместе идём по проходу, его рука едва касается моей, и я чувствую, как между нами возникает дистанция. Нас разделяет ледяная стена, которую не растопить, как бы мы ни старались.

Приём, если его вообще можно так назвать, проходит ещё хуже. Церемония проходит в одной из парадных столовых моего фамильного особняка, на ней присутствуют только ближайшие родственники и свидетели. Мы с Лукой сидим рядом, но он ни разу не прикасается ко мне и даже не смотрит в мою сторону. Он не заговаривает со мной, пока кто-нибудь не обратится к нам обоим.

Мы женаты, но с таким же успехом могли бы быть чужими людьми.

Не было ни разрезания торта, ни первого танца, ни тостов. Почти неловко от того, насколько очевидно для гостей, что это тихая, постыдная свадьба, церемония в честь дочери, которая сделала то, чего не должна была делать ни одна дочь мафиози.

Когда всё наконец заканчивается, когда уходит последний гость, а персонал начинает убирать со стола, Лука впервые за весь вечер поворачивается ко мне.

— Встретимся дома, — говорит он ровным голосом. — Мне нужно кое-что уладить.

— Лука...

— Увидимся позже, Джулия.

Он уходит, прежде чем я успеваю что-то сказать, и я остаюсь одна в пустой столовой, всё ещё в свадебном платье, чувствуя себя более одинокой, чем когда-либо в жизни.

Дом, который подарил нам отец, прекрасен.

Это особняк из коричневого кирпича в Бруклине, недалеко от отцовского поместья, но достаточно далеко, чтобы создать иллюзию независимости. Это трёхэтажное здание, недавно отремонтированное, с современной бытовой техникой и элегантной мебелью. Казалось бы, сбылась мечта всей жизни — собственный дом, красивый муж и ребёнок на подходе.

Но вместо этого я чувствую себя как в тюрьме.

Я приезжаю раньше Луки на машине, за рулём которой один из людей моего отца. Он помогает мне донести несколько сумок, которые я собрала. Большая часть моих вещей всё ещё в доме отца, я всё перевезу оттуда в ближайшие несколько дней. Но на сегодня мне этого достаточно.

Я брожу по пустым комнатам, мои шаги эхом разносятся по деревянному полу, и пытаюсь представить, как бы всё было, если бы всё сложилось иначе: если бы Лука любил меня, если бы мы начинали совместную жизнь с надеждой и воодушевлением, а не с обидой и чувством долга. Но у меня не получается. Фантазия не работает. Я вижу только то, что создала сама.

Я переодеваюсь из свадебного платья в леггинсы и огромный свитер. Я знаю, что нет смысла ждать Луку в свадебном платье... это только покажет, что я расстроена и в отчаянии. Я даже не знаю, хочу ли я, чтобы у нас была брачная ночь, учитывая обстоятельства... хотя, думаю, нам придётся это сделать, чтобы всё было официально. Я больше не девственница, но, полагаю, мы всё равно должны это сделать.

Я смываю макияж и распускаю волосы, и, когда смотрю на себя в зеркало в ванной, вижу правду, написанную у меня на лице. Я измотана. Я выгляжу опустошённой. А Лука ещё долго не возвращается домой.

Я слышу, как открывается входная дверь около полуночи. Моё сердце начинает биться чаще, когда я слышу шаги Луки на лестнице, ведущей в спальню, где я сижу на кровати в ожидании. Дверь открывается, и он останавливается, увидев меня.

— Что ты здесь делаешь? — Его голос звучит холодно и отстранённо.

— Это наша брачная ночь. — Даже когда я произношу эти слова, они звучат жалко. — Я думала...

— Что ты думала? — Он заходит в комнату, но не подходит ко мне. Он стоит у двери, словно готов уйти в любой момент. — Что мы скрепим наш брак? Что я уложу тебя в постель и мы притворимся, что всё в порядке?

— Я просто думала...

— Ты получила всё, что хотела, Джулия. — Эти слова должны были причинить боль, и ему это удалось. — Я овладел тобой почти всеми способами, которыми мужчина может овладеть женщиной. Я трогал каждый сантиметр твоего тела. Я был в тебе бесчисленное количество раз. И всё это, каждое мгновение, было основано на лжи. — Его верхняя губа изгибается. — Если только ты не хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу? Насколько я помню, мы этого не делали. Должно быть, это не входило в список твоих фантазий.

Я отшатываюсь, моё лицо вспыхивает.

— Лука, пожалуйста...

— Я сплю в другой спальне. — Он поворачивается к двери, и я чувствую, как в груди нарастает паника. — Можешь занять эту комнату. Я возьму ту, что дальше по коридору.

— Не уходи. — Я встаю, мой голос срывается. — Пожалуйста, не уходи. Я знаю, ты злишься. Я знаю, ты меня ненавидишь. Но, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня сегодня одну.

Он останавливается, держась рукой за дверной косяк, и на мгновение мне кажется, что он мог бы остаться, что он мог бы проявить ко мне хотя бы толику того сострадания, которое было у него раньше. Но затем он смотрит на меня через плечо, и то, что я вижу в его глазах, заставляет меня опуститься обратно на кровать, мой желудок переворачивается от ужаса.

— Я даже смотреть на тебя не могу без тошноты, — тихо говорит он. — Каждый раз, когда я вижу тебя, я могу думать только о том, как ты лгала мне. Как ты манипулировала мной. Так что нет, Джулия. Я не останусь с тобой сегодня. Я тебя не трогаю. Я не даю тебе ничего, кроме того, что обязан предоставить по закону.

— Лука...

— Спокойной ночи. — Он уходит, закрыв за собой дверь.

А я чувствую, что вот-вот рассыплюсь на куски.

Я падаю на кровать и рыдаю: из-за того, что потеряла, из-за того, что разрушила, и из-за мужчины, которого люблю, который не может находиться со мной в одной комнате. Я плачу из-за ребёнка, который растёт во мне и который родится в этом холодном браке без любви.

Я плачу до тех пор, пока не иссякают слёзы, пока не изнемогает тело, пока не саднит горло и не болит грудь. И вот я лежу в темноте, смотрю в потолок, слушаю тишину нашего идеального нового дома и понимаю, что теперь это моя жизнь.

Так будет всегда, пока смерть не разлучит нас.

На следующее утро я просыпаюсь с опухшими глазами и раскалывающейся головой. Я слышу, как внизу ходит Лука, и на мгновение мне хочется остаться в постели и спрятаться от него, чтобы избежать неизбежной стычки. Но я не могу прятаться вечно. Я заставляю себя встать, умыться, почистить зубы и привести себя в порядок. Затем спускаюсь вниз, и сердце у меня колотится от тревоги за то, что я там увижу.

Лука на кухне варит кофе. Он уже одет в тёмные джинсы и чёрную футболку, волосы ещё влажные после душа. Он не смотрит на меня, когда я вхожу.

— Нам нужно установить некоторые основные правила, — говорит он без предисловий, его голос звучит сухо и по-деловому. — Если мы хотим, чтобы у нас что-то получилось, нам нужно чётко обозначить свои ожидания.

— Хорошо. — Мой голос хрипит от слёз.

— Во-первых, у нас будут отдельные спальни. Ты можешь занять хозяйскую. Я займу ту, что в конце коридора. Мы не будем спать в одной постели. У нас не будет... — он замолкает, и я вижу, как напрягается его челюсть. — У нас не будет физической близости. Эта часть наших отношений в прошлом.

Я хочу возразить, но уже поняла, что в этом нет смысла, поэтому заставляю себя кивнуть.

— Понятно.

— Во-вторых, на публике мы выступаем единым фронтом. Мы счастливая пара. Мы влюблены. Мы рады, что у нас будет ребёнок. Никто, я имею в виду, никто не должен знать правду о наших отношениях. Ты понимаешь?

Я опускаюсь на один из барных стульев у кухонного острова.

— Да.

— В-третьих, ты заботишься о себе и ребёнке. Ты ходишь на все приёмы к врачу. Ты правильно питаешься. Ты не делаешь ничего, что может поставить под угрозу беременность. Потому что этот ребёнок — единственная причина, по которой я здесь, Джулия. Единственная причина, по которой я всё это терплю.

Эти слова ранят, но не удивляют. Он ясно дал понять, что в этом браке его интересует только ребёнок.

— Я забочусь о себе, — тихо говорю я.

— Хорошо. — Он наливает себе чашку кофе и, как я замечаю, не предлагает мне. — Большую часть времени я буду работать. У меня есть обязательства перед твоим отцом, Ромео, и перед организацией. Так что днём дом будет в твоём полном распоряжении. Можешь делать всё, что хочешь: украшать дом, приглашать друзей, да что угодно. Только не жди, что я буду здесь.

— А как же вечером?

— Я буду приходить, когда смогу. Но не жди меня. Не жди, что я буду ужинать с тобой или проводить с тобой время. Это брак только на бумаге, Джулия. Мы просто соседи по комнате, у которых одна фамилия. Вот и всё.

Мне хочется снова начать спорить, умолять его дать нам шанс. Я хочу сказать, что мы справимся, если он хотя бы попытается. Но по его глазам я вижу, что это ничего не изменит. Он всё решил. Он воздвиг между нами стену, и никакие мои слова не пробьют её.

— Есть ещё что-то? — Спрашиваю я едва слышно.

— Да. — Он наконец смотрит на меня, и от холода в его глазах мне снова хочется плакать. — Хватит пытаться превратить всё в нечто большее. Хватит смотреть на меня так, будто я вот-вот прощу тебя и снова в тебя влюблюсь. Этого не случится, Джулия. То, что у нас было, умерло. Ты убила это. И никакими желаниями, надеждами или попытками это не вернуть.

— Я понимаю. — Я заставляю себя сморгнуть жар, обжигающий глаза. У меня такое чувство, что я выплакала все свои слёзы, но если это ещё не всё, я не хочу проливать их перед ним прямо сейчас.

— Хорошо. — Он ставит чашку с кофе и снимает куртку, висевшую на спинке стула. — Мне нужно идти. Я вернусь поздно. — Он проходит мимо меня, не сказав ни слова, не коснувшись меня, даже не попрощавшись. Входная дверь открывается и закрывается, и я остаюсь одна в прекрасном доме, который подарил нам отец.

У меня есть всё, чего я хотела, но это превратилось в кошмар, от которого я не могу очнуться. Я кладу руку на живот. Снова наворачиваются слёзы, и я даю им волю. Здесь нет никого, кто мог бы их увидеть или осудить.

Только я и призрак того, что у нас было, бродим по пустым комнатам этого прекрасного дома, который кажется тюрьмой. Теперь это моя жизнь.

И мне нужно найти способ её пережить.

ЛУКА

НАКАНУНЕ:

Дверь спальни за мной с тихим щелчком закрывается, и я стою в темноте, всё ещё держась за дверную ручку, и пытаюсь вспомнить, как дышать.

В коридоре все ещё пахнет её духами, теми же, что были на Валентине, и которые сводили меня с ума от желания. Этот запах преследует меня, напоминая обо всём, что я пытаюсь забыть.

Я сказал ей, что меня тошнит от одного её вида. Сказал ей, что я получил от неё всё, что хотел. Сказал ей, что наши физические отношения закончены.

И я грёбаный лжец.

Я иду по коридору в одну из комнат для гостей. Она уже обставлена, но по ощущениям напоминает гостиничный номер: здесь пока нет ничего личного, никаких штрихов, которые позволили бы чувствовать себя как дома, а не как в недавно купленном доме. Мне всё равно, я не планирую проводить здесь много времени. Я буду возвращаться сюда, чтобы поесть и поспать, и всё. Мой план с головой уйти в работу, чтобы не думать о чувствах, которые я испытываю к своей жене и будущему ребёнку, не изменился. Это просто место, где можно существовать, не нарушая обязательств.

Я снимаю пиджак и бросаю его на стул, затем ослабляю галстук. В зеркале над комодом отражается моё лицо, и я едва узнаю человека, который смотрит на меня. Под глазами у меня тёмные круги, а челюсть напряжена. Я выгляжу как человек, который в последнее время слишком много пил и мало спал, и это чистая правда.

Я расстёгиваю рубашку и тоже бросаю её на стул. Надо принять душ и попытаться немного поспать. Но пока я развязываю ремень, в голове снова всплывает образ Джулии, сидящей на кровати в главной спальне и выжидающе смотрящей на меня, как будто мы вот-вот скрепим этот фиктивный брак.

Я больше не хочу её, чёрт возьми. Я не хочу иметь с ней ничего общего. Но одной мысли о ней в сочетании с напоминанием о том, что сегодня наша брачная ночь, достаточно, чтобы у меня мгновенно встал.

В голове всплывает образ Валентины — Джулии, на коленях передо мной, в том клубе, с этими тёмными глазами, смотрящими на меня со смесью желания и доверия, от чего я чувствую себя богом. Я, черт возьми, до сих пор помню, как она ахала, когда я прикасался к ней. Как она мило умоляла, когда я заставлял её ждать.

— Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, не останавливайся.

Её голос эхом отдаётся в моей памяти, хриплый и отчаянный, и я чувствую, как пульсирует мой член, несмотря на гнев, предательство и осознание того, что каждое мгновение, которое мы провели вместе, было построено на лжи. Несмотря на всё это, я всё ещё чертовски хочу её. Моё тело по-прежнему нуждается в ней, даже если разум не хочет иметь с этим ничего общего.

Лучше бы я просто игнорировал это. Заставлял себя подавлять это желание, пока оно не пройдёт... если оно вообще когда-нибудь пройдёт. Но вместо этого я опускаюсь ниже, как делал каждый раз, когда от воспоминаний о ней у меня вставал с той самой ночи, и стягиваю штаны и боксеры. Мой член шлёпает по ладони, и я шиплю сквозь зубы, обхватив пальцами скользкую, напряженную плоть.

Я уже истекаю предэякулятом. Облегчение от того, что я наконец-то прикасаюсь к себе, почти болезненное. Я вдыхаю её запах и сжимаю зубы, опускаясь на край кровати и начиная мастурбировать.

Я ненавижу себя за то, что всё ещё так отчаянно её хочу. Меня бесит, что моему телу плевать на ложь и манипуляции. Моя рука движется в знакомом ритме, и я позволяю воспоминаниям нахлынуть на меня.

В первый раз я увидел её в клубе, загадочную в маске, излучающую уверенность, которая манила меня, как мотылька пламя. То, как она реагировала на мои прикосновения, словно всю жизнь ждала, что кто-то захочет её так же, как я. То, как она смотрела на меня, когда я доводил её до оргазма, словно я был для неё целым миром...

Всё это было ложью.

Эта мысль должна была унять моё возбуждение и заставить остановиться, но этого не произошло. Наоборот, стало только хуже, потому что теперь я знаю, что так на меня смотрела Джулия. Джулия умоляла меня прикоснуться к ней. Джулия таяла в моих объятиях. Она была моей во всех смыслах этого слова... и в то же время никогда по-настоящему не принадлежала мне.

Я помню её вкус. Звуки, которые она издавала, когда я был в ней. То, как её тело выгибалось и дрожало, когда я доводил её до предела и удерживал там, заставляя ждать, умолять.

— Я твоя. Боже, я твоя.

Я верил ей. Я позволил себе поверить, что эта прекрасная, загадочная женщина выбрала меня. Что она хотела меня так же отчаянно, как я хотел её. Моя рука двигается всё быстрее, и я лихорадочно пытаюсь кончить, чтобы хоть на мгновение унять эту боль. Я так возбуждён, что мне больно, яйца напряжены и ноют, всё тело натянуто до предела. Я мог бы пойти в соседнюю комнату и погрузиться в неё, трахнуть свою жену так, как должен был сделать сегодня вечером, но вместо этого я кончу себе в кулак, как делал тысячу раз до этого, когда не хотел идти искать женщину.

Я хочу Валентину, но её не существует. Я ненавижу свою жену, хотя она утверждает, что любит меня. И я не изменник, даже если этот брак построен на лжи и обязательствах, так что с этого момента у меня есть только я и моя грёбаная рука.

А ещё воспоминания о таком горячем сексе, что всё остальное вылетело у меня из головы.

Мой член пульсирует в кулаке, и я со стоном отпускаю его, горячая сперма стекает по моему кулаку, и моё тело сотрясается от её силы. Но облегчение временное, мимолётное. Через несколько секунд ненависть к себе накатывает на меня волной.

Я жалок. Сижу здесь в темноте и предаюсь воспоминаниям о женщине, которая солгала мне и заманила меня в ловушку брака, которого я никогда не хотел. Женщина, которая сейчас спит одна в хозяйской спальне, наверное, плачет и убита горем из-за того, что я ей наговорил.

Хорошо. Она должна быть убита горем. Она должна чувствовать хотя бы часть того, что чувствую я.

Я привожу себя в порядок, стягиваю трусы и валюсь на кровать. Простыни пахнут стиральным порошком и ничем больше. Я смотрю в потолок и стараюсь не думать о том, что она совсем рядом, что я мог бы пойти к ней прямо сейчас, прикоснуться к ней, раствориться в её теле, как раньше, и на какое-то время забыть обо всём остальном.

Но я не пойду. Это будет выглядеть так, будто я её прощаю, будто я говорю, что всё в порядке, и я могу забыть об этом.

И это единственное, чего никогда, чёрт возьми, не случится.

Поэтому я лежу в темноте, одинокий и страдающий, и говорю себе, что так будет лучше. Эта дистанция то, что мне нужно, и со временем желание угаснет.

Я лгу себе. Точно так же, как она лгала мне.

Первая неделя в доме была мучительной.

Я выработал распорядок дня, чтобы свести к минимуму общение с ней. Я встаю до рассвета, принимаю душ и одеваюсь в темноте, а потом выхожу из дома до того, как проснётся Джулия. Сначала я иду в спортзал, чтобы снять накопившееся напряжение, а потом отправляюсь на работу и занимаюсь текущими делами.

Встречаюсь с Ромео или Данте, а потом с разными бригадами и партнёрами, которым нужно руководство или дисциплина... или и то, и другое. Я с головой погружаюсь в работу, и моя сосредоточенность граничит с одержимостью. Я делаю всё, чтобы не возвращаться домой.

Я засиживаюсь в офисе допоздна: до девяти, десяти, а иногда и до одиннадцати вечера. Я нахожу поводы задержаться: нужно проверить документы, сделать звонки, решить проблемы. К концу недели Ромео замечает это и заходит ко мне в кабинет.

— Ты не сможешь вечно её избегать, — говорит он, лениво развалившись в кресле рядом с барной стойкой. В десять тридцать я всё ещё сижу за столом и делаю вид, что изучаю контракт, который уже трижды перечитал.

Я мельком смотрю на него.

— Я её не избегаю. Я работаю.

— Чушь собачья. — Он скрещивает руки на груди. — Ты прячешься.

— Я делаю свою работу.

— Твоя работа не требует, чтобы ты торчал здесь по четырнадцать часов в день.

— Я справляюсь. Я делаю то, о чём просил Данте. Я играю свою роль. Чего ещё ты от меня хочешь? — Мой голос звучит резче, чем я рассчитывал, и я вижу, как Ромео сжимает зубы.

— Она твоя жена, Лука. Рано или поздно тебе придётся с ней поговорить.

Я не обращаю на это внимания, и через несколько минут он сдаётся. Но я знаю, что рано или поздно он снова зайдёт с этой темой. Я его лучший друг, но Джулия — его сестра... единственный человек в мире, которого он любит, кроме Саванны. Он знает, что она сама виновата, но это не значит, что он позволит мне стать причиной её несчастья и не попытается меня остановить.

Когда я наконец возвращаюсь домой, в доме темно, горит только одна лампочка на кухне, которую Джулия всегда оставляет включённой. Я стараюсь не обращать на это внимания. Я повсюду нахожу следы её присутствия: книга на журнальном столике, свитер, перекинутый через спинку стула, едва уловимый аромат её духов в воздухе.

Она пытается сделать так, чтобы здесь было уютно, как дома. Я вижу это в мелочах: свежие цветы на обеденном столе, новые декоративные подушки на диване, картины на стенах, которых раньше не было. Каждый раз, когда я это вижу, меня охватывает беспричинная злость.

Это не дом. Это тюрьма, в которой мы оба заперты, и никакие украшения этого не изменят.

Со своей стороны, я веду себя здесь как в отеле. По дороге домой я покупаю еду или вовсе пропускаю приёмы пищи. Я не смотрю телевизор, не читаю и не делаю ничего, что могло бы помочь мне почувствовать себя как дома. Я просто иду в свою комнату, закрываю дверь и пытаюсь уснуть. Это редко помогает.

Большую часть ночей я лежу без сна, прислушиваясь к звукам в доме. Скрип половиц. Жужжание холодильника. А иногда, если я веду себя очень тихо, я слышу, как она ходит по хозяйской спальне. Интересно, спит ли она лучше, чем я? Думает ли она без сна обо мне так же, как я без сна думаю о ней?

Трогает ли она себя в темноте, вспоминая, как мы когда-то были вместе?

От этой мысли у меня встаёт, и я ненавижу себя за это. Почти каждую ночь я проигрываю эту битву и в итоге хватаюсь за член, дроча и представляя женщину, которая одновременно и моя жена, и не моя жена, женщину, которой не существует и которая существует одновременно. Я бурно кончаю каждый раз, постанывая и заставляя себя не произносить имя Валентины или Джулии, и изливаюсь в кулак при мысли о лучшем сексе в моей жизни, которого у меня больше никогда не будет.

Ближе к концу первой недели я поздно вернулся домой и застал её на кухне. На ней были мягкие хлопковые брюки и майка без лифчика, и при виде её сосков, прижатых к хлопку, мой член непроизвольно дёрнулся. Её распущенные волосы тёмными волнами ниспадали на плечи. Она выглядела юной и ранимой и такой чертовски красивой, что у меня защемило в груди.

Она застыла, увидев меня, со стаканом воды на полпути к губам.

— Прости, — быстро говорит она. — Я не думала, что ты уже будешь дома. Я просто...

— Это и твой дом тоже, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Тебе не нужно извиняться за то, что ты на своей кухне.

Она кивает, но не двигается с места.

— Как на работе? — Спрашивает она через некоторое время, вопрос звучит натянуто, и в нём столько отчаянно домашнего, что мне хочется рассмеяться.

Или кричать.

— Нормально, — резко говорю я. — Она вздрагивает, но продолжает идти. Я бы восхитился её упорством, её настойчивостью, если бы они не были частью того, что, кажется, меня убивает.

— Ты ел? Я заказала пасту. Она в холодильнике, если ты проголодался.

— Я поел.

Это ложь. Я не ел с обеда, и в животе урчит. Но принимать от неё еду — это слишком интимно, это слишком похоже на то, что сделал бы настоящий муж.

— Хорошо. — Она ставит стакан и направляется к двери, явно собираясь уйти и дать мне побыть одному. — Я просто...

— Джулия.

Она останавливается и оборачивается ко мне. В её глазах внезапно вспыхивает надежда, и я чувствую себя полным придурком, хотя она и лгунья.

— Да?

Я не знаю, что я собирался сказать и почему остановил её. Я просто знаю, что смотреть, как она уходит, было как-то неправильно.

Я сжимаю челюсти.

— Ничего. Спокойной ночи.

На её лице отражается разочарование, надежда исчезает.

— Спокойной ночи, Лука.

Она уходит, а я остаюсь один на кухне, в окружении свидетельств её попыток наладить здесь жизнь. Пасты, которую она заказала и которую я не буду есть, и цветов, которые она купила и которые я не хочу разглядывать... и дома, который она пытается создать, но который я отказываюсь признавать.

Я беру из холодильника пиво и иду в свою комнату.

Вторая неделя почему-то оказывается ещё хуже. Во вторник Данте вызывает меня в свой кабинет, и я сразу понимаю, что что-то не так, у него такое выражение лица, которое означает, что кто-то вызвал его недовольство и последствия не за горами.

— Садись, — говорит он, указывая на стул напротив своего стола. Я сажусь.

Он говорит не сразу. Наконец, он откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы.

— Шёпот становится громче.

Мне не нужно спрашивать, о чём они шепчутся.

— Что они говорят?

— Что брак ненастоящий. Я заставил её выйти за тебя, чтобы замять скандал. И вы с Джулией едва выносите друг друга. — Он делает паузу. — Они ведь не ошибаются, да?

— Мы женаты. Это вполне реально.

— Брак — это просто бумажка, Лука. Важно то, во что верят люди. И прямо сейчас они не верят, что ты влюблён в мою дочь.

Слово «любовь» звучит как удар под дых.

— При всём моём уважении, то, что я чувствую к Джулии...

— Это не имеет значения. — Он резко обрывает меня. — Важно лишь восприятие. Важно то, что наши враги видят единый фронт, сильный союз. Это не вынужденное соглашение, которым можно воспользоваться.

— Я делаю то, о чём ты просил. Я женился на ней. Я обеспечиваю её. Я...

Он подаётся вперёд, его взгляд становится жёстким.

— Ты играешь свою роль настолько минимально, насколько это возможно. И этого недостаточно. Люди начинают говорить. Начинают задавать вопросы. А когда люди начинают задавать вопросы, они начинают проверять. Искать слабые места.

Я знаю, что он прав. Но когда это говорится так прямо, проигнорировать это уже невозможно.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы ты был убедительнее. Я хочу, чтобы ты вёл себя как мужчина, который любит свою жену и рад стать отцом. Который строит с ней совместную жизнь, — он делает паузу. — Я хочу, чтобы ты убедил их, Лука. Заставил их поверить.

Я сжимаю зубы.

— А если не получится?

— Тогда ты создашь уязвимость, которой воспользуются наши враги, а я этого не потерплю. — Его голос становится жёстче. — Ты сделал свой выбор, когда обрюхатил её. Теперь тебе придётся жить с последствиями. Со всеми последствиями. Или столкнуться с личными последствиями своего провала.

Мне не нужно спрашивать, какими они могут быть. В каком-то смысле я думаю, что моя смерть была бы предпочтительнее, чем милость Данте. И если бы Джулия овдовела, он может выдать её замуж за какого-нибудь старого дона, которому нужен наследник и жена, чтобы постель оставалась тёплой, пока он ещё способен на это.

От этой мысли меня внезапно охватывает беспричинная ярость. Она мне не нужна, но при мысли о том, что она может достаться кому-то другому, у меня кровь закипает. От мысли о том, что к ней прикоснётся другой мужчина, меня охватывает желание убивать.

Совещание заканчивается, и я выхожу из его кабинета с ощущением, что передо мной поставили невыполнимую задачу. Как я могу вести себя так, будто влюблён в неё, если я едва могу смотреть на неё, не чувствуя, что задыхаюсь? Как я могу прикасаться к ней, проявлять нежность, если каждое наше взаимодействие кажется мне предательством?

Но у меня нет выбора.

Сегодня в доме Данте состоялся семейный ужин, на котором собрались не только ближайшие родственники, но и доверенные лица, близкие друзья и их семьи. Это было небольшое камерное мероприятие. За годы работы в качестве шафера и друга Ромео я побывал на десятках таких ужинов, но этот — первый после свадьбы.

Когда я прихожу, Джулия уже здесь, она стоит в гостиной и разговаривает с Саванной. На ней тёмно-зелёное платье, подчёркивающее изгибы её фигуры, а волосы уложены в элегантную причёску. Она выглядит прекрасно... и так чертовски печально, что у меня, самого того не желая, что-то сжимается в груди. Она выглядит опустошённой, и я понимаю, что должен что-то с этим сделать. Именно об этом и говорил Данте.

Наши взгляды встречаются, и я вижу в её глазах тревогу и неуверенность. Она не знает, чего ожидать от меня сегодня.

Я тоже не знаю.

Я подхожу к ней, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Выжидающие.

— Привет, — тихо говорит она, когда я подхожу к ней.

— Привет. — Я наклоняюсь и целую её в щеку — короткий, целомудренный поцелуй, уместный в общественном месте. Её кожа тёплая и нежная, и от неё пахнет жасмином. — Ты прекрасно выглядишь.

Этот комплимент явно её удивляет. Её глаза слегка расширяются, и я вижу, как она краснеет.

— Спасибо.

Я беру её за руку. Её пальцы холодные и слегка дрожат. Я переплетаю наши пальцы. Этот жест собственнический и интимный — именно то, что, по мнению Данте, я должен демонстрировать. Это кажется ложью, но я всё равно продолжаю.

На протяжении всего ужина я идеально играю свою роль. Я касаюсь её руки, когда хочу подчеркнуть свою мысль, обнимаю её за талию, когда мы стоим рядом. Я наклоняюсь к ней, когда она говорит, как будто ловя каждое её слово. И она отвечает мне взаимностью, отчего становится ещё хуже.

Она тянется ко мне, словно изголодалась по моим прикосновениям, улыбается, когда я говорю что-то, что можно расценить как проявление нежности. Я физически ощущаю её отчаяние, вижу, как сильно она хочет, чтобы всё это было по-настоящему, как сильно она хочет, чтобы я вкладывал смысл в свои прикосновения, взгляды и тщательно подобранные слова.

Из-за этого я чувствую себя чудовищем. Потому что я не вкладываю в это никакого смысла. Я просто притворяюсь, играю роль, чтобы угодить её отцу и защитить организацию. И в глубине души она это понимает. Я вижу это в её глазах, когда она думает, что я не смотрю, вижу, как угасает её надежда, когда я отстраняюсь. Её улыбка каждый раз становится натянутой и вымученной.

Но она подыгрывает мне, смеётся над моими шутками, касается моей руки. Она смотрит на меня так, будто я — весь её мир. Ужин заканчивается, и мы прощаемся. Перед уходом Данте отводит меня в сторону.

— Лучше, — просто говорит он. — Продолжай в том же духе.

Я киваю и иду искать Джулию. Она ждёт у двери, уже в пальто, с тщательно нейтральным выражением лица. По дороге домой мы молчим. Я чувствую исходящее от неё напряжение, то, как она держится — осторожно, словно боится пошевелиться, боится разрушить то хрупкое, что возникло между нами сегодня. Я вижу, что какая-то часть её всё ещё надеется, что это по-настоящему.

Мы проходим три квартала до дома, и она наконец заговаривает.

— Спасибо, — тихо произносит она. — За сегодняшний вечер. За то, что... пытался.

Слово «пытался» звучит как обвинение. Я не пытался, я просто играл.

— Так хотел твой отец. — Я слышу, как холодно звучит мой голос. — Она вздрагивает, словно я её ударил.

— Да. Конечно. — Её голос едва слышен. — Я просто подумала...

— Не надо. — Я перебиваю её. — Не думай. Не надейся. Не ищи в сегодняшнем вечере ничего, кроме того, чем он был — представлением для твоего отца и его партнёров.

— Я просто...

Я открываю дверь, как только машина останавливается.

— У меня дела. Не жди меня. — Я выхожу из машины, прежде чем она успевает ответить, прежде чем я успею почувствовать себя виноватым за то, как с ней обращаюсь.

Я не могу позволить себе чувствовать себя виноватым или подпускать её к себе. Но в середине третьей недели нашего брака я начал замечать то, чего мне не хотелось бы замечать.

По утрам её тошнит. Я пару раз слышал, как она проходит по коридору или мимо ванной на первом этаже. Я слышу, как её рвёт, а затем звук льющейся воды. Однажды я вижу, как она выходит из ванной, бледная и дрожащая, и притворяюсь, что не замечаю этого. Но я действительно замечаю. Я замечаю всё.

Она постоянно устаёт. Она выглядит измученной, когда я вижу её по утрам, и не раз я заставал её заснувшей на диване, когда возвращался домой поздно вечером. Я должен был бы разбудить её, но это будет слишком похоже на заботу о ней, поэтому я каждый раз оставляю её спать на диване, испытывая ужасное чувство вины за то, что заставляю мать моего ребёнка спать на диване. Но если бы я разбудил её и позвал наверх, это было бы проявлением заботы.

Её лицо осунулось, под глазами тёмные круги, которые не может скрыть даже макияж. Она стала более эмоциональной, чем раньше. Иногда я слышу, как она плачет поздно ночью, когда думает, что я сплю, — тихие, приглушенные всхлипывания, от которых у меня что-то сжимается в груди. И это заметно. Совсем чуть-чуть, но это заметно... у неё слегка округлился живот, чего раньше не было. Свидетельство того, что внутри неё растёт ребёнок.

Мой ребёнок.

Эта мысль должна наполнить меня радостью или предвкушением. Вместо этого я чувствую себя пойманным в ловушку, привязанным к ней так, что мне никогда не вырваться. Но я чувствую и кое-что ещё, когда начинаю видеть явные доказательства того, что изначально стало причиной всего этого.

Странное желание защитить... желание заботиться о ней, хотя моя ненависть и обида никуда не делись. Это только усложняет и без того запутанный клубок эмоций внутри меня, делая меня ещё более беспокойным и раздражительным, чем когда-либо, но я всё равно нахожу время на всякие мелочи.

Она — моя обязанность, напоминаю я себе. Я должен заботиться о ней и ребёнке, чтобы выполнить свою часть сделки. Я убеждаю себя, что это всё, что я делаю, когда по дороге домой покупаю крекеры и спрайт или утром оставляю на столе имбирный чай.

Она никогда ничего не говорит по этому поводу. Ни о чае, ни о перекусах, ни о протеиновых коктейлях, которые легко пить, ни о витаминах для беременных, которые я оставляю в ванной. Я пополняю запасы в кладовой другими продуктами, которые она ела в течение многих лет: мармеладными мишками, крекерами с пармезаном и банкой солёных огурцов в холодильнике, на всякий случай.

И я не признаюсь себе, зачем всё это делаю. Это означало бы, что мне всё ещё не всё равно. Что, несмотря на всё, несмотря на ложь, манипуляции и предательство, я не могу вынести мысли о её страданиях.

Но в глубине души я знаю, что это нечто большее, чем просто чувство долга. Я просто игнорирую это, как и всё остальное, что чувствую с той ночи, когда Джулия рассказала мне правду.

ДЖУЛИЯ

Имбирный чай каждое утро появляется на столе как по часам, и я не знаю, что делать с той надеждой, которую это пробуждает.

Я просыпаюсь с тошнотой и, пошатываясь, иду в ванную. Я ничего не ем уже который день, потому что я ничего не могу в себя запихнуть. Меня трясёт и шатает, горло саднит, глаза слезятся. Я чищу зубы, умываюсь и пытаюсь привести себя в порядок, хотя здесь никого нет. К тому времени, как я выйду из спальни, Луки уже не будет.

Но чай на месте, и его аромат с имбирными нотками перебивает остаточную тошноту. Сегодня утром рядом с чашкой лежат банан и крекеры. Однажды там был контейнер с греческим йогуртом и записка, в которой его чётким угловатым почерком было написано просто «протеин».

Он никогда не упоминает об этом и не признается, что делает это, и никогда не задерживается достаточно долго, чтобы я успела его поблагодарить.

Я всё равно боюсь что-то сказать, потому что боюсь, что, если я обращу внимание на эти маленькие знаки внимания, он перестанет. Он поймёт, что слишком мягок со мной, слишком заботлив, и снова замкнётся в себе, и я уже не смогу до него достучаться.

Поэтому я молча пью чай, ем фрукты и крекеры. Я принимаю витамины для беременных, которые он оставляет рядом с кружкой, — дорогие, те, что мне посоветовал врач, а не какие-нибудь дешёвые из аптеки.

Я убеждаю себя, что это что-то значит, и он обращает на меня внимание, потому что ему не всё равно из-за ребёнка, даже если я ему безразлична. Это немного. Но это уже больше, чем было неделю назад, когда он едва выносил моё присутствие в одной комнате.

Напряжённость в нашем браке с каждым днём только нарастает. Мой отец, похоже, твёрдо намерен создать видимость счастливого брака, придумывая всё новые и новые поводы, чтобы мы были на людях вместе. Нас с Лукой всё чаще приглашают на семейные ужины, деловые мероприятия и вечеринки. Он пытается показать, что семья сильна и едина, чтобы избежать дальнейших проблем, но мне кажется, что мы проходим один за другим все круги ада. Думаю, Луке приходится не легче, и от этого мне становится только хуже.

У меня был приём у врача, на котором Лука послушно присутствовал, почти не глядя на меня и уделяя все внимание доктору, из-за чего в кабинете повисла неловкая тишина, которую, я знаю, все почувствовали. Каждое наше взаимодействие пронизано невысказанным, обидой, которая заполняет всё пространство, которое должно быть заполнено чем-то другим. Чем-то лучшим.

Иногда я ловлю на себе его взгляд. Он следит за каждым моим движением по комнате с такой пристальностью, что у меня мурашки бегут по коже. Когда я прохожу мимо, его челюсть напрягается, под кожей перекатываются желваки, словно он физически сдерживается, чтобы не протянуть ко мне руку.

Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы коснуться его, он сжимает кулаки, костяшки белеют от напряжения. Я знаю, что он всё ещё хочет меня. Я вижу это в каждой напряженной линии его тела, в каждом резком вдохе, который он делает, когда я случайно касаюсь его.

Я даже не уверена, что он до конца это осознает, но желание никуда не делось, оно такое же сильное, как и раньше, может быть, даже сильнее, потому что теперь оно смешалось с гневом, предательством и всем тем, что мы не можем сказать друг другу.

Но он не станет действовать.

Он не позволит себе прикоснуться ко мне, потому что это может быть воспринято как прощение. Он ясно дал понять, что не готов меня простить.

Сомневаюсь, что он когда-нибудь это сделает.

В четверг вечером за семейным ужином я разговариваю с Саванной, когда ко мне подходит Лука. Он ничего не говорит, просто обнимает меня за талию. Его ладонь сквозь тонкую ткань моего платья кажется тёплой, его пальцы скользят по моему бедру, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прильнуть к нему. По моей коже пробегают искры, я чувствую, как напрягается всё моё тело, и сжимается, изнывая от желания. Я так сильно его хочу, что едва могу дышать.

— Хорошо проводишь время? — Спрашивает он таким низким голосом, что только я могу расслышать в нём напряжение.

— Да, — бормочу я в ответ, стараясь, чтобы мой голос не звучал так же прерывисто, как моё дыхание, хотя это и ложь. Я измотана, меня тошнит, и я так отчаянно одинока, что готова закричать.

Его рука слегка сжимает мою талию, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что это всего лишь представление. И эта нежность — фальшивая, напускная, ради тех, кто за нами наблюдает.

— Хорошо, — говорит он и уходит, пересекая комнату, чтобы поговорить с Ромео, а я остаюсь стоять, чувствуя, как его прикосновение обжигает меня сквозь платье.

Саванна сочувственно смотрит на меня.

— Как ты держишься?

— Нормально, — автоматически отвечаю я. Что ещё я могу сказать? Что я тону в этом браке? Что я задыхаюсь под тяжестью его ненависти и не знаю, сколько ещё смогу так продержаться?

— Джулия...

— Я в порядке, — повторяю я, на этот раз более уверенно. — Правда. Всё хорошо.

Она мне не верит. Я вижу это по её глазам. Но она не настаивает, просто сжимает мою руку и переводит разговор на что-то более безопасное.

Я молча досиживаю ужин и еду домой. Я сухо прощаюсь с ним в коридоре, где мы стоим на расстоянии метра друг от друга, как чужие, вместо того чтобы быть мужем и женой. А потом я иду в свою комнату и рыдаю в подушку, пока не выдыхаюсь.

Вот такая у меня теперь жизнь — холодное, пустое существование, в котором мужчина, которого я люблю, едва может смотреть на меня. Где каждая мелочь: чашка чая, пачка крекеров, воспринимается как спасательный круг, за который я боюсь ухватиться, потому что его могут отнять в любой момент.

Я не знаю, сколько ещё смогу так продержаться.

А потом, примерно через шесть недель после нашей свадьбы, я просыпаюсь посреди ночи от крика.

На мгновение я теряюсь, сердце бешено колотится, в кровь хлынул адреналин. Я понимаю, что звук доносится из коридора, из комнаты Луки, и это не просто крик. Это звук, который издаёт человек в абсолютном ужасе. Он бьётся в конвульсиях. Тяжело дышит. Что-то с грохотом ударяется о стену.

Я вскакиваю с кровати, не успев толком осознать, что делаю, и бегу по коридору к его двери. Наверное, мне стоило оставить его в покое и дать ему самому справиться с тем кошмаром, который его одолел. Но я не могу выносить звуки его боли, даже после всего.

Особенно после всего.

Его дверь закрыта, но не заперта. Я толкаю её и вижу, что он запутался в простынях, его тело напряжено, а лицо искажено. Он что-то бормочет, я не могу разобрать, слова звучат грубо и отрывисто.

— Лука. — Я подхожу к кровати. — Лука, проснись.

Он не отвечает. Он просто продолжает метаться и издавать эти ужасные звуки, от которых у меня сжимается сердце. Я протягиваю руку и нежно касаюсь его плеча.

— Лука, всё в порядке. Ты...

Я не успеваю договорить.

В одну секунду я стою у кровати, положив руку ему на плечо. В следующую я уже лежу на матрасе на спине, из лёгких вышибло весь воздух, а его рука сжимает моё горло.

Его глаза открыты, но взгляд расфокусирован, он всё ещё в том аду, в который его затянул кошмар. Он сжимает моё горло не так сильно, чтобы полностью лишить меня воздуха, но достаточно, чтобы я чувствовала, как мой пульс бьётся под его ладонью. Его тело придавливает меня к матрасу, его вес огромен и непомерен.

На мгновение мы оба замираем.

Я чувствую, как его сердце бьётся у меня на груди, и ощущаю дрожь в его руке, которой он обхватил моё горло. Его дыхание тяжёлое и прерывистое, зрачки расширены от адреналина и страха.

А потом он моргает. Я вижу, как он приходит в себя и понимает, где он находится, что он делает и кого прижимает к матрасу.

— Джулия. — Моё имя звучит сдавленно. — Чёрт. Я...

Его рука всё ещё у меня на горле, большой палец лежит на пульсе. Его тело по-прежнему прижимается ко мне, его бёдра так плотно прилегают к моим, что, несмотря ни на что, внизу живота разливается жар. Мы оба тяжело дышим, воздух между нами наэлектризован от напряжения, которое нарастало неделями.

Я вижу, какая борьба идёт у него в глазах: желание борется с гневом, потребность — с гордостью.

А потом что-то ломается, и он целует меня.

В этом поцелуе нет ни нежности, ни ласки, ничего похожего на то, как он целовал меня в клубе, когда думал, что я — Валентина, и между нами всё было идеально. Этот поцелуй — злой и отчаянный, в нём всё то, что мы не сказали друг другу, вся обида, боль и тоска, которые копились в тишине.

Но он хочет меня, и я тоже хочу его, сильнее, чем кто-либо из нас готов признать вслух.

Я отвечаю ему с таким же отчаянием, мои руки взлетают и хватаются за его плечи, а тело прижимается к нему. Я изголодалась по этому: по любым прикосновениям, любой связи, любому знаку того, что он всё ещё испытывает ко мне что-то помимо презрения.

Его рука слегка сжимает моё горло, не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы напомнить мне, что он здесь главный, и всё происходит на его условиях, а не на моих.

— Это ничего не меняет, — говорит он мне в губы грубым и резким голосом. — Я всё ещё злюсь на тебя. Я всё ещё не простил тебя. Это просто...

— Я знаю, — выдыхаю я, перебивая его. — Я знаю. Это ничего не значит. Я понимаю.

Я лгу. Для меня это значит всё. Но я скажу всё, что он хочет услышать, если это значит, что он продолжит меня трогать. Если это значит, что я могу получить это, пусть даже только на одну ночь.

Он издаёт низкий гортанный звук, нечто среднее между рычанием и стоном, а затем его губы снова прижимаются к моим, на этот раз настойчивее. Его свободная рука грубо и собственнически скользит по моему телу, задирая подол ночной рубашки с напором, граничащим с насилием.

Наверное, мне стоило бы испугаться. Я должна оттолкнуть его и потребовать, чтобы он относился ко мне с большим уважением и заботой. Но мне всё это безразлично. Я хочу этого. Хочу чувствовать что-то помимо постоянной боли от его отсутствия. Хочу убедиться, что всё ещё имею на него влияние, что он всё ещё хочет меня, даже если ненавидит.

Его рука соскальзывает с моего горла и сжимает бедро, пальцы впиваются так сильно, что могут оставить синяки. Он не церемонится со мной. Он не обращается со мной как с хрупкой или драгоценной вещью. Он обращается со мной так, будто злится, будто наказывает меня. Будто вымещает на моём теле шесть недель ярости и обиды.

И я позволяю ему это. Я этого хочу.

Он прижимается губами к моей шее, его зубы царапают чувствительную кожу, и я выдыхаю его имя. Я запускаю руки ему в волосы, притягиваю его к себе, безмолвно умоляя о большем, хотя знаю, что не должна. Хотя знаю, что от этого будет только хуже.

— Скажи, чтобы я остановился, — хрипло произносит он мне в шею. — Скажи, что ты этого не хочешь.

— Я не могу. — Мой голос срывается, я выгибаюсь, сплетаясь с ним ногами. Я чувствую, как его член, твёрдый и обжигающий, упирается мне в бедро через боксеры. — Я не могу тебе этого сказать.

— Блядь. — Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд тёмный, дикий и полный ненависти к себе и ко мне. — Ненавижу себя за то, что всё ещё хочу тебя, и не могу перестать думать о тебе. Ненавижу себя за то, что, даже зная, что ты сделала, я всё равно...

Его голос срывается. Он не заканчивает фразу. Просто снова целует меня, на этот раз жёстче, словно пытаясь наказать нас обоих.

Его руки повсюду, они грубые и требовательные, совсем не такие, какими они были раньше. Здесь нет ни нежности, ни благоговения. Только животная потребность, гнев и отчаяние.

Он срывает с меня ночную рубашку и отбрасывает её в сторону. Затем снимает свои боксеры, и вот между нами уже ничего нет, кроме кожи и жара.

Его член скользит по мне, пока он одной рукой хватает меня за волосы и оттягивает мою голову назад. В его глазах сверкают ненависть и похоть, и я вся мокрая от возбуждения. Я так возбуждена, что мне больно.

Это секс из ненависти, чистый и незамутнённый, и мы оба это знаем.

Он наклоняется и прижимается членом к моей влажной киске, шипит сквозь зубы, и его тело вздрагивает от прикосновения набухшей плоти к моей.

— Это не значит, что я тебя прощаю, — рычит он. — Это значит лишь то, что я слаб, а ты здесь, и я ничего не могу с собой поделать.

Он входит в меня одним резким толчком, и я вскрикиваю от удовольствия и невероятного облегчения от того, что он наконец-то снова внутри меня. Прошло так много времени с той последней ночи в клубе, когда всё рухнуло. С тех пор, как он узнал, кто я на самом деле.

Он не даёт мне времени прийти в себя. Он входит в меня снова и снова, жёстко, быстро и грубо, с силой сжимая мои бёдра. Он заявляет на меня свои права, наказывает меня, вымещая свой гнев на моём теле единственным известным ему способом. И я принимаю всё, что он мне даёт. Я обхватываю его ногами за талию и отвечаю на каждый толчок, впиваясь ногтями в его плечи так сильно, что остаются следы.

— Назови моё имя, — требует он хриплым голосом. — Я хочу услышать, как ты его произносишь.

— Лука. — Его имя вырывается у меня с придыханием. — Боже, Лука, пожалуйста... — Он даже не пытается доставить мне удовольствие, но с каждым толчком его таз с силой давит на мой клитор, его толстый член растягивает меня до предела, и я чувствую, что вот-вот кончу. Я кончу от его члена, потому схожу с ума по этому мужчине, который меня ненавидит, но в которого я безумно влюблена.

— Пожалуйста, что? — Его ритм не сбивается. — Пожалуйста, трахни меня сильнее? Пожалуйста, сделай мне больно? Что, Джулия, пожалуйста?

— Пожалуйста, не останавливайся. — Мой голос дрожит от предвкушения удовольствия, которого мне так не хватает. — Пожалуйста, не переставай меня трогать. Я не могу… мне нужно…

— Тебе это нужно. — Его рука наконец скользит между нами, нащупывая место, где мы соединяемся, и я с криком выгибаюсь на кровати. — Тебе нужно, чтобы я трахал тебя так, будто ненавижу. Так ведь?

— Да. — Если я скажу что-то ещё, он может остановиться, а я приму всё, что он мне даст, даже если это будет только это. Мне нужно, чтобы он был внутри меня. Мне нужна разрядка. — Да, пожалуйста, мне нужно...

Он прерывает меня очередным грубым толчком, и я теряю контроль. Оргазм нарастает быстро и сильно, удовольствие скручивается тугим кольцом у меня в животе. Я выдыхаю его имя, моё тело дрожит, я на грани...

— Кончи для меня, — приказывает он резким голосом. — Дай мне почувствовать это. Кончи на мой член. Я знаю, ты этого хочешь.

Это всё, что мне нужно. Я извиваюсь в его объятиях, моё тело сжимается вокруг него в волнах наслаждения, такого сильного, что это почти причиняет боль. Он стонет от ощущения того, как я сжимаюсь и пульсирую вокруг него, и делает резкие толчки.

Я чувствую, как напрягаются его мышцы под моими руками, а его член пульсирует и извергается внутри меня.

На какое-то мгновение мы остаёмся лишь кожей, жаром и необузданным наслаждением, наши оргазмы подпитывают друг друга, и кажется, что это может длиться вечно. Он кончает, и я чувствую, как сперма стекает по его члену на мои бёдра, а он тяжело дышит надо мной.

А потом он отстраняется и без слов отворачивается от меня.

Я лежу в темноте, моё тело всё ещё трепещет от пережитого, и надеюсь, что он что-нибудь скажет... надеюсь, что он протянет ко мне руку, прижмёт меня к себе и признается, что это что-то для него значило.

Но он молчит. Он просто лежит на спине, уставившись в потолок, его грудь тяжело вздымается и опускается.

Между нами повисает тишина, тяжёлая и удушающая. В конце концов я понимаю, что он не собирается ни говорить, ни признавать то, что только что произошло. Он не собирается давать мне ничего, кроме того, что у него уже есть.

Я встаю на дрожащие ноги, нащупываю на полу ночную рубашку и надеваю её дрожащими руками. Ноги подкашиваются, когда я иду к двери.

Я останавливаюсь в дверях и в последний раз оглядываюсь на него. Он всё так же смотрит в потолок, его лицо в темноте не разглядеть.

— Лука...

— Убирайся.

У меня сдавливает грудь, и я убегаю в свою комнату. Забираюсь на холодную пустую кровать и не даю себе разреветься, хотя очень хочется.

Если я заплачу, это будет означать, что я надеялась на большее, что я думала, будто это что-то изменит между нами.

А я больше не могу позволить себе надеяться. Именно надежда и привела меня в эту передрягу.

На следующий день мы об этом не говорим. Лука уходит до того, как я просыпаюсь. Имбирный чай, как обычно, на столе. Рядом, как обычно, лежат витамины для беременных. Всё точно так же, как и раньше.

Но нет. Что-то изменилось. Физический барьер между нами разрушен, и напряжение стало ещё сильнее, чем раньше.

В этот вечер я ловила себя на том, что наблюдаю за ним во время ужина — семейного собрания в доме моего отца, где нам снова приходится играть свои роли. Он серьёзно беседует с Ромео о чём-то, связанном с бизнесом, и жестикулирует, чтобы подчеркнуть свою мысль. А я могу думать только о том, как эти руки ласкали моё тело прошлой ночью, как его пальцы впивались в мои бёдра. Он прикасался ко мне так, словно хотел заклеймить, заявить на меня свои права и одновременно наказать.

Он оборачивается и замечает, что я на него смотрю. На мгновение наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах что-то вспыхнувшее — смесь жара и гнева. Затем он отворачивается, и момент упущен.

Следующие три дня — это пытка. Я придумываю предлоги, чтобы оказаться с ним в одной комнате, засиживаюсь допоздна на кухне в надежде, что он спустится за водой, выпивкой или ещё чем-нибудь, что снова сведёт нас вместе. Я чувствую себя жалкой и отчаявшейся, но так сильно хочу его, что мне уже всё равно. Я изголодалась по прикосновениям, жажду этой связи с мужем, неважно, как это произойдёт.

На следующую ночь я не могу уснуть. Мне жарко, я не нахожу себе места, кожа зудит. Я спускаюсь на кухню, чтобы заварить себе чай, который, как я знаю, не поможет. У меня неспокойно на душе, не из-за утренней тошноты, а из-за тревоги и отчаянной надежды, что он появится.

И вот он появляется.

Он заходит на кухню в одних спортивных штанах, с растрёпанными после сна волосами и тёмными, непроницаемыми глазами. Он останавливается, увидев меня, и напрягается. Я вижу, как перекатываются его мышцы, как обнажается его твёрдая, покрытая татуировками кожа. Я стараюсь не смотреть на него, но ничего не могу с собой поделать. Я вижу, как его член упирается в переднюю часть спортивных штанов, уже набухший и полутвёрдый от одного моего вида.

Все моё тело отзывается на это, напрягается, между ног становится влажно. Мой голос звучит сдавленно.

— Я не могу уснуть.

— Я тоже. — Его голос звучит грубо. — Он не сводит с меня глаз, и мы стоим в тусклом свете от вытяжки, в тишине. Я чувствую, как нарастает напряжение, потрескивающее в воздухе, как электричество перед грозой.

Мы оба чувствуем, что вот-вот произойдёт. Никто из нас не двигается с места.

Он закрывает глаза и сжимает челюсти.

— Это плохая идея.

Меня переполняет волнение.

— Я знаю.

— Это ничего не меняет.

— И это я тоже знаю. — Мой голос звучит высоко и прерывисто. Я вижу, как его член дёргается под штанами, натягивая ткань, он уже полностью возбуждён. Он даже не прикоснулся ко мне, а у него уже дикая эрекция.

— Я всё ещё злюсь на тебя.

— Я знаю. — Я делаю шаг к нему, сердце бешено колотится. — Я всё это знаю. Я не прошу тебя меня простить. Я не прошу тебя меня любить. Я просто...

Я не успеваю договорить. Он в два шага преодолевает разделяющее нас расстояние и прижимает меня к столешнице, обхватив руками за талию и впиваясь в меня губами с той же отчаянной страстью, что и три дня назад.

Этот поцелуй такой же яростный и грубый. Его руки грубо стягивают с меня пижамные шорты, оставляя меня в майке, а затем он обхватывает мои бёдра и поднимает меня на столешницу. В нём нет ни мягкости, ни нежности. Только нужда и злость, и ужасное осознание того, что мы оба слишком слабы, чтобы это остановить.

Его рука сжимает мою грудь через майку, он массирует сосок, пока тот не становится твёрдым и напряженным. Он стягивает спортивные штаны, обнажая свой член, сжимает его в другой руке и направляет между моих бёдер. Тупой кончик раздвигает меня, проникая в истекающее влагой лоно, и я ахаю, чувствуя, как он входит в меня.

Он всегда на грани того, чтобы быть слишком большим, слишком напористым, но это так чертовски приятно. Он не даёт мне времени привыкнуть. Он резко входит в меня, насаживая на свой член, откидывает меня назад и начинает трахать. Каждый толчок доставляет мне такое удовольствие, что я не могу сдержать стоны. Он прижимает большой палец к моему клитору и грубо массирует его, подводя меня к быстрому, бурному оргазму.

Я с силой обхватываю его член, сжимая, задыхаясь, хватаясь за край столешницы. Оргазм накатывает на меня непрекращающимися волнами, и я слышу, как он рычит, чувствую, как его руки сжимаются на моей груди и бёдрах, когда он снова входит в меня, и я чувствую горячие струи его спермы внутри себя. Он стонет, покачивая бёдрами, пока входит в меня, растягивая удовольствие.

Всё равно всё заканчивается слишком быстро. Он вытаскивает член, и я вижу, как на его блестящем стволе всё ещё блестит капля спермы, которую он вытирает о спортивные штаны. Он разворачивается на каблуках и, не сказав ни слова, уходит из кухни, оставив меня полуобнажённой на краю кухонного стола, с которого капает его сперма.

Мне должно быть стыдно за то, как он меня использует, и за то, что я позволяю ему это делать.

Но мне не стыдно. Впервые за несколько недель я чувствую себя живой. Я говорю себе, что, может быть, со временем этого будет достаточно, чтобы что-то построить. Может быть, если я буду терпелива, если я буду довольствоваться тем, что он готов мне дать, не требуя большего, он смягчится и простит меня.

Может быть, со временем он даже снова меня полюбит.

Две недели мы продолжаем заниматься сексом, не обсуждая и не признавая этого. Мы не хотели, чтобы это случилось, по крайней мере, я знаю, что он сам себе это говорит. Однажды поздно вечером он снова трахает меня на кухонном столе, когда возвращается домой и застаёт меня за чаем.

Однажды утром мы проходим мимо друг друга в коридоре, он хватает меня, разворачивает, прижимает к стене, стягивает с меня пижамные штаны и входит в меня, доводя нас обоих до быстрого, задыхающегося оргазма, после чего выходит и оставляет меня там.

А однажды ночью он зашёл в ванную, пока я принимала душ, и ждал, наблюдая за мной и поглаживая свой член через спортивные штаны, пока я не вышла из душа. Он наклонил меня над раковиной и трахал, держа за затылок, а сам смотрел, как я умоляю его в отражении зеркала.

Это грязно, это возбуждающе, и это не имеет ничего общего с любовью или с тем, что, как мне казалось, могло бы быть между нами. Это всегда наполнено гневом, обидой и отчаянием, грубо и быстро, с привкусом чего-то, что ощущается как наказание. Всегда возникает ощущение, что мы оба ищем что-то, что нам нужно, но о чём мы не можем попросить напрямую. Но бывают короткие, мимолётные моменты, когда что-то меняется.

Один или два раза его прикосновения становились чуть более нежными. После того как мы заканчивали, его рука задерживалась на моей коже, как будто он не готов её отпустить. Я цепляюсь за эти моменты и убеждаю себя, что они что-то значат, и он постепенно прощает меня, хоть и не признается в этом.

Через неделю после того, как он впервые трахнул меня на кухне, я оказалась в его постели. Он застал меня в коридоре, когда выходил из своей комнаты, затащил внутрь, бросил на кровать и раздел догола. Он грубо входил в меня, сжимал руками мои бёдра, его тяжёлое дыхание обжигало мою шею.

Но потом что-то поменялось. Его движения замедлились, хватка ослабела. Он нашёл мои губы и впервые за целую вечность по-настоящему поцеловал меня.

— Джулия, — выдохнул он мне в губы, и в его голосе звучало что-то, чего я не слышала уже несколько недель... что-то похожее на тоску.

Я открываю глаза и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица. Гнев всё ещё в нём, но к нему примешивается что-то более мягкое.

У меня учащается пульс.

— Лука...

— Не надо. — Он закрывает глаза и сжимает челюсти. — Ничего не говори. Просто...

Он не заканчивает. Он снова целует меня, на этот раз более страстно, и я чувствую, как что-то надламывается в моей груди, даже когда он снова начинает эти мучительные толчки, обхватив рукой моё горло и жёстко трахая меня, прижимаясь губами к моим губам. В глубине души теплится хрупкая надежда, что, может быть, мы ещё не совсем сломлены.

И, может быть, ещё есть что-то, что можно спасти.

ЛУКА

Я почти сказал это.

Слова вот-вот сорвутся с моего языка, пока я двигаюсь внутри неё, а её тело выгибается подо мной в темноте моей спальни. Она стонет, произнося моё имя, её ногти впиваются мне в плечи, и на один ужасный, но прекрасный миг я забываю, за что должен её ненавидеть.

Я трахаю её ещё жёстче, ещё сильнее целую, сжимаю её горло. Я хочу наказать её, сделать ей больно, как она сделала больно мне. Я наслаждаюсь её телом, пока трахаю её. Я хочу...

Не могу понять, чего я на самом деле хочу. Она сжимается вокруг меня, стонет, выгибается, и я забываю, о чём думал, почему так злился. Я забываю обо всем, кроме того, как она ощущается, и как она смотрит на меня, словно я — всё, чего она когда-либо хотела.

Я люблю тебя.

Эти слова звучат в моей голове ясно и сокрушительно. Я открываю рот...

И тут же ловлю себя на этом.

Осознание обрушивается на меня, как ушат ледяной воды. Что, чёрт возьми, я делаю? Что я собираюсь сказать?

Я замираю на полуслове, всё моё тело напрягается от ужаса при мысли о том, как близко я был к тому, чтобы потерять остатки самоконтроля.

— Лука? — Её голос звучит мягко и растерянно. Она протягивает руки к моему лицу, проводит ими по щекам, и я не могу вынести нежности в её прикосновениях и того, как сильно мне хочется прижаться к ней.

— Не надо. — Я резко отстраняюсь, полностью выходя из неё. Воздух обжигает мой напряженный, влажный член, но я всё равно заставляю себя это сделать, хотя всё, чего я хочу, это снова войти в неё и кончить.

— Не трогай меня так.

Она приподнимается, и я вижу, как в её глазах вспыхивает обида.

— Лука, что случилось?

— Ничего не случилось. — Я встаю с кровати, натягиваю боксеры и вставляю в них свой ноющий член. — Это была ошибка. Я не должен был... мы не должны были…

— Мы занимаемся этим уже две недели. — Её голос звучит тихо и надломлено, как будто я отнял у неё единственное, что у неё осталось. — Что изменилось?

Я чуть не сказал тебе, что люблю тебя, но не могу этого допустить.

— Я устал, — огрызаюсь я. — Я всё равно не собирался кончать. Иди в свою комнату.

Это грёбаная ложь. Я так близок к оргазму, что вот-вот кончу прямо в трусы. Всё, чего я хочу в этом чёртовом мире, — это снова оказаться в ней, а прямо сейчас, чтобы она ушла и я мог подрочить и кончить, пока мои яйца не взорвались.

Повисает удушающая тишина. Я чувствую, как она смотрит на меня. Я почти слышу вопросы, которые она хочет задать, и аргументы, которые она хочет привести. Но она встаёт с кровати, её идеальное обнажённое тело мелькает перед моим взором, она хватает с пола одежду и быстро натягивает её.

— Ладно, — шепчет она. — Я пойду.

Она идёт к двери, а я заставляю себя не смотреть, как она уходит, и остаюсь на месте, сжав кулаки.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Я опускаюсь на край кровати, закрываю лицо руками и пытаюсь отдышаться. Я всё ещё на взводе и не могу ясно мыслить из-за ослепляющей похоти и панических чувств, сжимающих мою грудь.

Я не могу её любить. Не могу. Она лгала мне. Манипулировала мной. Создала себе вымышленную личность, чтобы получить желаемое, не дав мне возможности узнать, с кем я на самом деле. Я не могу, и не позволю, забыть об этом только потому, что моё тело хочет её, только потому, что какая-то предательская часть моего сердца начинает смягчаться по отношению к ней.

Мне нужно восстановить стены, которые она постепенно разрушала каждым отчаянным прикосновением, каждой мольбой, сказанной шёпотом, каждым мгновением уязвимости. Завтра я буду холоднее. Я напомню нам обоим, что такое этот брак и чем он не является.

Я позабочусь о том, чтобы она поняла, что ничего не изменилось.

Я ухожу из дома в пять утра, пока она не проснулась и не начала меня искать. Я не оставляю на столе чай или еду. Я не оставляю ничего, что могло бы намекнуть на то, что мне небезразличен её комфорт или потребности.

Имбирный чай и витамины для беременных стали привычкой, а привычки порождают ожидания, которые ведут к надежде. И я не могу позволить ей надеяться на то, чего не случится.

В офисе я с головой погружаюсь в работу с таким рвением, что даже Ромео удивлённо поднимает бровь.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, прислонившись к дверному косяку в маленьком кабинете, который я считаю своим.

— Да. — Я не отрываюсь от отчётов, которые просматриваю: цифр и логистических схем, которые не требуют от меня никаких эмоций.

— Ты здесь с половины шестого.

— Много дел.

— Лука. — Его голос звучит терпеливо, но твёрдо. — Поговори со мной.

— Не о чем говорить. — Наконец я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, которое отточил за последние недели. — Я работаю. За это ты мне и платишь.

Он долго смотрит на меня, и я вижу, что он раздумывает, стоит ли давить. Наконец он вздыхает и выпрямляется.

— Данте хочет встретиться с нами обоими в десять. Что-то насчёт того, что семья Бенедетти активизировалась в Сансет-Парке.

— Я буду там.

Он уходит, а я возвращаюсь к отчётам. Но цифры сливаются в одно бессмысленное пятно, потому что я могу думать только о выражении лица Джулии, когда я вчера вечером велел ей уйти.

Боль. Смятение. Отчаянная надежда, что я скажу что-то другое.

Я должен быть доволен тем, что сохранил свои границы. Я должен испытывать облегчение от того, что вовремя остановился и не наговорил лишнего.

Но вместо этого я чувствую пустоту.

Я должен был встретиться с ней у врача в два часа, но подумывал отменить встречу и сказать, что слишком занят и что я ей не нужен.

Но я этого не сделал.

Несмотря на злость, обиду и отчаянное желание держаться на расстоянии, я не смог заставить себя полностью её бросить. Поэтому в половине второго я вышел из офиса и поехал домой, чтобы забрать её.

Когда я прихожу, она уже ждёт меня в гостиной, одетая в простой сарафан, из-под которого едва заметно выпирает округлившийся животик. Она выглядит уставшей и бледной, как будто спала не лучше меня.

— Готова? — Мой голос звучит ровно, без эмоций.

— Да. — Она берет сумочку и молча следует за мной к машине.

По дороге к врачу мы молчим. Я не свожу глаз с дороги, крепко сжимаю руль и стискиваю зубы, чтобы не сказать что-нибудь... что угодно, лишь бы нарушить эту ужасную тишину между нами. Она тоже не пытается заговорить. Она не спрашивает, почему я уехал, не оставив ей обычного чая и еды, и почему снова веду себя с ней как с чужой после двух недель постепенного потепления.

Я уверен, что она уже обо всем догадалась. И, может быть, она наконец начинает понимать, что это ни к чему не приведёт, физическая близость не означает прощения и что я никогда не стану тем, кем она хочет меня видеть.

Мы приходим в кабинет врача, и администратор встречает нас тёплой улыбкой, которая кажется совершенно неуместной, учитывая напряжение, исходящее от нас обоих.

— Доктор скоро вас примет, — говорит она. — Можете подождать в третьей палате.

Третья палата маленькая и стерильная, в ней есть смотровой стол, застеленный бумагой, табурет на колёсиках и аппарат УЗИ в углу. Джулия сидит на столе, сложив руки на коленях и уставившись в пол. Я прислоняюсь к стене у двери, стараясь держаться как можно дальше от неё в этом тесном пространстве.

Тишина затягивается.

— Лука... — начинает она едва слышно.

— Не надо. — Я прерываю её, не дав договорить. — Что бы ты ни хотела сказать, не надо.

Она вздрагивает, как будто я её ударил, и что-то в моей груди болезненно сжимается. Но я не беру свои слова обратно и не смягчаю их. Я не могу.

Дверь открывается, и входит доктор Робинсон.

— Мистер и миссис Моретти, — тепло говорит она, протягивая руку сначала Джулии, а потом мне. — Рада вас видеть. Как ты себя чувствуешь, Джулия?

— Устала, — тихо отвечает Джулия. — Тошнит. Но я справляюсь.

— Это нормально для данного этапа. В ближайшие несколько недель, когда ты войдёшь во второй триместр, усталость должна пройти. — Доктор Робинсон придвигает табурет и открывает карту Джулии на своём планшете. — Были ли спазмы? Кровянистые выделения? Необычные боли?

— Нет. Ничего такого.

— Хорошо. Это хорошо. — Она поднимает глаза и улыбается. — Сегодня мы сделаем УЗИ, чтобы проверить, как развивается малыш, и послушаем сердцебиение. Вас это устраивает?

Джулия кивает, и я чувствую, как учащается мой пульс.

Мы услышим сердцебиение.

Я не готов к этому... к тому, чтобы всё стало по-настоящему, а не ограничивалось растущим животом Джулии и утренней тошнотой. Я не готов смириться с тем, что внутри неё растёт настоящий человек... человек, которого я помог создать, человек, который будет существовать независимо от того, готов я к этому или нет.

— Ложись на спину, — говорит доктор Робинсон, и Джулия подчиняется, задирая платье, чтобы обнажить живот. Доктор Робинсон выдавливает гель на живот Джулии, и та вздрагивает от ощущения холода. Врач берет ультразвуковой зонд и прижимает его к коже, медленно двигая им, пока изучает монитор.

— Вот так, — бормочет она. — Давайте посмотрим...

Изображение на экране зернистое и нечёткое для моего нетренированного глаза. Только очертания и тени, которые не имеют смысла. А потом доктор Робинсон что-то поправляет, и внезапно я могу разглядеть... что-то...

— Вот ваш ребёнок, — говорит доктор Робинсон тёплым голосом. — Всё в порядке. Всё выглядит хорошо.

Джулия издаёт какой-то звук и прикрывает рот рукой. Я не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть. Я ничего не могу сделать, кроме как смотреть на эту крошечную фигурку на экране.

Это мой ребёнок.

— А теперь сердцебиение, — говорит доктор Робинсон, регулируя настройки аппарата. Комнату наполняет быстрый, прерывистый звук. В глазах темнеет, к горлу подступает ком. Руки дрожат, и мне приходится засунуть их в карманы, чтобы унять дрожь. Реакция кажется внезапной и пугающей.

Это сердцебиение моего ребёнка.

Я стану отцом.

Осознание накрывает меня волнами, каждая из которых сокрушительнее предыдущей. Я буду нести ответственность за этого крошечного человечка. Мне придётся защищать его, заботиться о нём, учить его, как ориентироваться в жестоком и неумолимом мире. И мне придётся делать это с Джулией.

С женщиной, которую я не могу простить и не могу перестать желать. Женщиной, которая носит моего ребёнка и смотрит на монитор так, словно это самое прекрасное, что она когда-либо видела.

— Сердцебиение сильное, — говорит доктор Робинсон, не обращая внимания на эмоциональное опустошение, происходящее внутри меня. Джулия плачет, слёзы струятся по её лицу, пока она смотрит на экран. Она протягивает руку, кажется, ко мне, но я не могу пошевелиться, чтобы взять её за руку и утешить, как она того хочет.

Если я прикоснусь к ней сейчас, я не выдержу.

— Всё выглядит отлично, — продолжает доктор Робинсон, убирая датчик и вытирая гель с живота Джулии. — Я распечатаю несколько снимков, чтобы вы забрали их домой. Продолжай делать то, что делаешь: принимай витамины для беременных, побольше отдыхай, ешь часто и понемногу, если тошнота всё ещё беспокоит. Через четыре недели приходи на следующий осмотр.

Она выходит из кабинета, чтобы распечатать снимки УЗИ, и мы с Джулией остаёмся наедине с эхом сердцебиения, которое всё ещё звучит у меня в ушах.

Джулия медленно садится, одёргивает платье и вытирает глаза дрожащими руками.

— Лука, — шепчет она. — Ты видел?..

— Я видела. — Мой голос звучит хрипло и резко. — Одевайся. Нам пора идти.

Она снова вздрагивает, и я ненавижу себя за это — ненавижу за то, что не могу дать ей то, что ей нужно прямо сейчас. Ненавижу за то, что я слишком сломлен, чтобы быть тем мужчиной, которого она заслуживает.

Но я не могу изменить ни себя, ни то, что она сделала.

И я не могу изменить тот факт, что, услышав это сердцебиение, я только что сделал всё ещё намного сложнее.

Дорога домой проходит в тишине. Я слишком крепко сжимаю руль, костяшки пальцев побелели, челюсть ноет от напряжения. Снимки УЗИ лежат в сумочке Джулии, и я чувствую их присутствие. Мы в десяти минутах от дома, когда я слышу свой голос:

— Ты в порядке?

Эти слова удивляют меня так же сильно, как, кажется, удивляют и её. Она поворачивается и смотрит на меня широко раскрытыми и неуверенными глазами.

— Я в порядке, — осторожно произносит она. — Немного устала, но в порядке.

— Тебе нужно больше есть. — Я не знаю, зачем я это говорю и почему, кажется, не могу остановиться. — Ты слишком худая. Это вредно для ребёнка.

— Я пытаюсь. Из-за тошноты мне трудно есть.

— Имбирный чай помогает?

— Да. — Её голос звучит мягко. — Спасибо тебе. За то, что оставляешь его каждое утро. Я знаю, что ты не обязан...

— Это необходимость. — Я перебиваю её, пока она не начала говорить о том, чего на самом деле нет. — Тебе нужно беречь здоровье. Вот и всё.

Снова наступает тишина, но на этот раз она ощущается иначе — не такая враждебная и более... хрупкая.

— Лука. — Она делает вдох, и я слышу дрожь в её голосе. — Можем мы поговорить? Пожалуйста?

— О чём?

— О нас. О том, что происходит между нами. О...

— Нет никаких «нас», Джулия. — Слова звучат резче, чем я хотел, но я не собираюсь их забирать. — Есть только ты, я и ребёнок, которого нам придётся растить вместе. Вот и всё.

— Это неправда. — Теперь её голос звучит увереннее, настойчивее. — Последние две недели ты заботился обо мне, мы...

— Трахались? — Грубо уточняю я, и она вздрагивает. — Вот и всё. Физическая потребность. Это ничего не значит.

— Это что-то значит для меня.

— Тогда ты дура.

Слова повисают в воздухе между нами. Я чувствую, как она смотрит на меня, чувствую исходящую от неё боль. Но она не отступает.

— Я знаю, что поступила неправильно, — тихо говорит она. — Я знаю, что причинила тебе боль. Я знаю, что солгала, манипулировала ситуацией и лишила тебя выбора. И я сожалею. Мне очень, очень жаль, Лука. Я бы всё изменила, если бы могла. Я бы всё сделала по-другому.

— Но ты не можешь. — Я не отрываю взгляда от дороги, отказываясь смотреть на неё. — Ты не можешь вернуть всё назад. Ты не можешь исправить то, что сделала. Так что твои извинения ни хрена не значат.

— Я люблю тебя. — Слова срываются с её губ, отчаянные и искренние. — Я люблю тебя с шестнадцати лет. Я любила тебя все эти годы, наблюдая за тобой издалека, зная, что никогда не смогу быть с тобой. Вот почему я сделала то, что сделала. Не для того, чтобы поймать тебя в ловушку. Не для того, чтобы манипулировать тобой. А потому, что я была в отчаянии и напугана и хотела получить хоть один шанс... всего один, быть с тобой, прежде чем потеряю тебя навсегда.

Я сжимаю руль так сильно, что удивляюсь, как он не трескается.

— И я знаю, что ты любил Валентину, — продолжает она срывающимся голосом. — Я знаю, что любил. Ты говорил ей... говорил мне, что влюбляешься в неё. Что она не такая, как все, и она заставляет тебя чувствовать то, чего ты никогда раньше не чувствовал. И я, Лука... я — это она. Всё, что тебе в ней нравилось, всё, чего ты хотел с ней, всё это было во мне. Это всегда была я.

— Остановись. — Это слово звучит как выстрел.

— Если ты мог любить её тогда, может, ты сможешь любить меня и сейчас. Может, мы сможем…

— Я сказал, остановись. — Я съезжаю на обочину, ставлю машину на ручник и поворачиваюсь к ней лицом, впервые с тех пор, как мы вышли из кабинета врача. — Хочешь знать правду? Ладно. Вот она, правда. Ты была эгоисткой. Ты хотела чего-то, и ты это получила. Тебя не волновали последствия. Тебя не волновало, что будет со мной, когда я узнаю. Ты просто взяла то, что хотела, и прокляла всё остальное.

— Лука, пожалуйста, я не прошу тебя притворяться...

— Да, так и есть. Ты просишь меня забыть о том, что ты сделала. Простить тебя, потому что ты раскаиваешься. Полюбить тебя, потому что ты любишь меня. Но полюбить тебя — это самое глупое, что я мог бы сделать.

Повисает гробовая тишина. Я вижу, как что-то ломается в её глазах, как последняя хрупкая надежда разбивается вдребезги.

Она должна понять и принять, что этот брак никогда не будет таким, каким она хочет его видеть.

— Я уже достаточно натворил ошибок, связанных с тобой, — говорю я ровным, лишённым эмоций голосом. — Я не собираюсь усугублять их, притворяясь, что всё не так, как есть. Мы женаты, потому что так надо. Мы будем вместе растить ребёнка, потому что так надо. Но это всё, что у нас есть. Обязательство. Долг. Больше ничего.

— Лука… — её голос срывается.

— Я тебя не люблю, — твёрдо говорю я, чувствуя привкус яда в этой лжи. — Я тебя не прощаю. И никогда не прощу. Чем раньше ты это поймёшь, тем легче будет нам обоим.

Я снова включаю передачу и выезжаю на дорогу. До самого дома мы больше не разговариваем. Когда мы подъезжаем к особняку, Джулия, не говоря ни слова, выходит из машины. Она идёт к входной двери, ссутулившись, её движения механические, как будто она работает на автопилоте.

Я смотрю, как она исчезает внутри, и долго сижу в машине, мои руки всё ещё сжимают руль, в груди что-то сжимается от чувства, которое опасно близко к сожалению.

Я сделал то, что должен был сделать. Я установил границы и убедился, что она понимает, в каком мы положении.

Так почему же у меня такое чувство, будто я только что разрушил что-то, чего уже не вернуть?

Я не захожу в дом. Я не могу смотреть на дом, на неё, на отголоски собственной жестокости. Вместо этого я еду в офис и с головой погружаюсь в работу.

Ромео находит меня через два часа, когда я просматриваю записи с камер наблюдения в одном из наших клубов.

— Я думал, ты взял отгул на послеобеденное время, чтобы сходить к врачу, — говорит он, опускаясь в кресло напротив моего стола.

— Сходил.

— И что?

— Всё в порядке. Ребёнок здоров. Сердцебиение сильное. — Я произношу всё это бесстрастным тоном, как будто зачитываю что-то с листа. Ромео смотрит на меня тем взглядом, которым смотрит, когда знает, что я несу чушь, но не уверен, стоит ли меня поправлять.

— Как Джулия?

— Хорошо.

— Лука…

— С ней всё в порядке, Ромео. Все хорошо. Может, сосредоточимся на работе?

Он вздыхает, но не настаивает. Вместо этого он достаёт телефон, что-то просматривает, а затем поворачивает экран ко мне.

— У нас проблема.

На фотографии Алессандро Маркези сидит в уличном кафе в Маленькой Италии. Он один, пьёт эспрессо и читает газету с таким видом, будто ему нет до этого никакого дела.

— Когда это было снято?

— Сегодня утром. А вот это... — он листает дальше. Алессандро в ресторане, которым мы владеем в Бруклине. — Это было вчера. А вот это... — Ещё один снимок. Алессандро проходит мимо одного из наших клубов в городе. — Это было три дня назад.

— Он старается быть на виду.

— Очень заметно. Не угрожает, не делает движений, просто... сидит. Как будто хочет, чтобы мы знали, что он наблюдает.

Я откидываюсь на спинку стула, мой разум уже обдумывает последствия.

— Он нас проверяет. Хочет посмотреть, как мы отреагируем.

— Я хочу его прикончить. — Голос Ромео звучит ровно, без эмоций. — Он всё ещё работает на Маркези. Мы это знаем. Данте это знает. Оставлять его в живых — плохая идея. Он не смог подобраться к нам через Джулию, а мы не смогли убрать их на несостоявшейся свадьбе, так что теперь они пытаются найти другой путь.

— Что говорит Данте?

— Что нужно подождать. Он считает, что мы не можем рисковать, пока ситуация не стабилизируется. — Ромео сжимает зубы. — Но мне это не нравится. Каждый день, пока он там, это ещё один день, когда он собирает информацию, налаживает связи, планирует то, что, чёрт возьми, планирует семья Маркези. А тем временем он разгуливает по нашей территории, как у себя дома.

— Данте прав. Мне не нравится это говорить, но это так. — Я потираю пальцами висок. — Сейчас слишком много всего происходит. Если мы попытаемся что-то предпринять и потерпим неудачу, это только усугубит трещины в организации. Но когда Данте отдаст приказ, мы уничтожим всех, кто в этом замешан. Не только Алессандро. Всю эту чёртову операцию.

Ромео медленно кивает.

— Ты говоришь так, будто с нетерпением ждёшь этого.

— Да, — я откидываюсь на спинку стула, стиснув зубы. — Я хочу причинить кому-нибудь боль, Ромео. И Алессандро кажется хорошей кандидатурой для начала.

Он не спрашивает, почему я так решил, и не настаивает на подробностях того, что произошло между мной и Джулией сегодня. Он просто кивает и переводит разговор на дела. И я ему за это благодарен.

Следующая неделя проходит в череде насилия и работы. Семья Бенедетти посягнула на нашу территорию в Сансет-Парке, и я расправился с ними с такой жестокостью, что даже наши солдаты занервничали. Двое их парней оказались в больнице. Один из них, возможно, больше не сможет ходить.

Мне не стыдно.

Владелец ресторана решает, что больше не хочет платить за защиту, и думает, что может перейти на сторону семьи Коломбо. Я наведываюсь к нему перед закрытием и очень доходчиво объясняю, почему это было бы ошибкой. Он расплачивается с процентами.

В доках пропадает груз, и я нахожу виновных в течение двух суток. Они воруют у нас, продают нашу продукцию на стороне и прикарманивают прибыль. Я показательно наказываю зачинщика, чтобы никто больше не посмел повторить его ошибку.

А Ромео наблюдает за всем этим со все возрастающим беспокойством.

— Ты себя погубишь, — говорит он, когда я возвращаюсь из доков с окровавленными костяшками пальцев и разбитой губой, в которую удачно пришёлся удар одного из воров. — Ты слишком рискуешь. Ведёшь себя слишком агрессивно.

— Я делаю свою работу.

— Ты делаешь больше, чем просто свою работу. Ты нарываешься на драку.

— Ну и что с того? — Я смываю кровь с рук в раковине в ванной, глядя, как вода становится розовой. — Сейчас семье нужно показать свою силу. Ты сам сказал: люди ставят под сомнение авторитет Данте из-за моего брака. Я хочу напомнить им, почему ставить под сомнение наше решение — плохая идея. Я могу за себя постоять.

— Дело не в этом. — Он прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Дело в том, что ты ведёшь себя как человек, который напрашивается на смерть. И мне нужно знать, так ли это.

Я вытираю руки и поворачиваюсь к нему лицом.

— Я не склонен к суициду, Ромео.

— Тогда что с тобой происходит?

— Со мной всё в порядке, — огрызаюсь я. — Просто делаю то, что нужно.

Он мне не верит. Я вижу это по его глазам. Но он не настаивает.

— Данте хочет увидеться с тобой завтра утром, — наконец произносит он. — Ровно в девять. Не опаздывай.

— Я не буду.

Он уходит, и я остаюсь наедине со своим отражением в зеркале. Я дерьмово выгляжу. От бессонных ночей у меня тёмные круги под глазами, а на челюсти появляется синяк. На костяшках пальцев порезы, которые скоро зарубцуются.

Я похож на человека, который разваливается на части.

Так оно и есть. Я не пошёл домой в этот вечер. И на следующий вечер. И на ночь после этого. Я сплю в офисе, убеждая себя, что это потому, что я слишком занят, чтобы вернуться в Бруклин. Но правда в том, что я не могу смотреть ей в глаза.

Я не могу видеть боль в её глазах или то, как она смотрит на меня, словно я разбиваю ей сердце. Я не могу смириться с мыслью, что это делаю я.

На четвертую ночь в одиннадцать часов вечера у меня звонит телефон. На экране высвечивается имя Джулии, и мой первый порыв — проигнорировать её, отправить на голосовую почту и заняться тем, чем она хочет, утром. Но что-то останавливает меня.

Может быть, из-за позднего часа или из-за того, что она никогда мне не звонит. Какой бы ни была причина, я отвечаю.

— Что?

— Лука. — Её голос звучит совсем не так — дрожащий и испуганный, с примесью боли. — Мне нужно, чтобы ты вернулся домой.

Каждая мышца в моём теле напрягается.

— Что случилось?

— У меня... у меня кровотечение. И спазмы. Я не знаю, что делать. Я позвонила в скорую, но мне сказали, что нужно ехать в больницу, а я не... не могу...

Я уже в движении, хватаю ключи и направляюсь к двери.

— Я уже в пути. Не двигайся. Ничего не делай. Я буду там через двадцать минут.

— Лука, мне страшно...

— Я знаю. Я еду. Просто подожди.

Я вешаю трубку и выбегаю.

Дорога от дома Сиресов до моего дома никогда не казалась такой долгой. Каждый красный сигнал светофора кажется вечностью, а каждый медлительный водитель — препятствием, которое хочется снести с дороги. Что-то не так с ребёнком. От этой мысли у меня сжимается грудь от страха, настолько сильного, что он почти парализует.

Я не могу потерять этого ребёнка, крошечного человечка, сердцебиение которого я слышал всего неделю назад. Я не могу потерять её.

Осознание этого обрушивается на меня, как удар товарного поезда. Несмотря ни на что, я не могу потерять Джулию. Мне нужно, чтобы с ней всё было в порядке. Мне нужно, чтобы она была в безопасности. Альтернатива немыслима.

Я добираюсь до особняка за пятнадцать минут, нарушив при этом все правила дорожного движения. Входная дверь не заперта. Я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, сердце бешено колотится, руки дрожат.

Я нахожу её в ванной, она сидит на полу, прислонившись спиной к ванне, лицо бледное, в слезах. На её ночной рубашке кровь. Немного, но достаточно, чтобы у меня внутри всё сжалось.

— Джулия. — Я опускаюсь на колени рядом с ней, мои руки зависают над её телом. Я боюсь к ней прикоснуться. — Ты в порядке? Где болит?

— В животе. Схватки. И кровотечение… Лука, что, если с ребёнком что-то не так? Что, если я теряю…

— Ты ничего не теряешь. — Я стараюсь говорить уверенно, хотя понятия не имею, правда ли это. — Мы сейчас же едем в больницу. Там тебя осмотрят и убедятся, что всё в порядке.

— Мне страшно.

— Я знаю. — Я помогаю ей подняться на ноги, поддерживая её, когда она едва держится на ногах. — Я с тобой. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Мы добираемся до машины, и я мчусь к ближайшей больнице с той же бешеной скоростью, с какой добирался домой. Джулия молчит рядом со мной, прижав руку к животу, её дыхание поверхностное и неровное.

— Почему тебя это вообще волнует? — Вопрос возникает из ниоткуда, её голос тихий и надтреснутый. — Ты не хочешь этого ребёнка. Ты ясно дал это понять. Так почему это так важно, если я потеряю его?

У меня такое чувство, будто она ударила меня.

— Это не... — мне приходится замолчать и сглотнуть, чтобы унять ком в горле. — Это неправда.

— Ты сказал, что этот брак — просто обязательство. И ребёнок — это просто следствие. Ты меня не любишь и никогда не полюбишь.

— Джулия...

— Так почему тебе не все равно? — Она поворачивается ко мне, и отчаяние в её глазах почти невыносимо. — Зачем ты здесь? Почему ты гонишь как сумасшедший, чтобы доставить меня в больницу? Почему ты такой напуганный?

— Потому что... — слова застревают у меня в горле. — Потому что мы уже женаты. Потеря ребёнка ничего не изменит. Но...

— Но что?

Но я не могу вас потерять. От одной мысли о том, что с тобой или с ребёнком что-то случится, мне хочется разорвать мир на части. Но я в ужасе и не знаю, как в этом признаться. Я уже не понимаю, что чувствую по этому поводу. Я зол, мне больно, я чувствую себя преданным, но всё равно чертовски люблю тебя и из-за этого веду себя как сумасшедший.

— Но ты — моя ответственность, — говорю я, цедя слова сквозь зубы. — И я забочусь о том, что принадлежит мне.

Это неправильные слова. Я вижу это по тому, как искажается её лицо. Она отворачивается от меня и смотрит в окно.

Мы подъезжаем к входу в отделение неотложной помощи, и я выскакиваю из машины ещё до того, как она полностью останавливается, и бегу к ней, чтобы помочь выйти.

— Я могу идти сама, — говорит она слабым голосом.

— Мне всё равно. — Я подхватываю её на руки, не обращая внимания на протесты, и проношу через автоматические двери.

Медсестра у стойки регистрации бросает один взгляд на нас: на бледное лицо Джулии и кровь на её ночной рубашке, и тут же вызывает каталку.

— На каком сроке? — Спрашивает она, пока другая медсестра помогает Джулии сесть в кресло.

— Четырнадцать недель, — тихо отвечает Джулия.

— Боль? Схватки?

— Да. И кровотечение. Небольшое, но...

— Мы собираемся отвезти вас пройти обследование. — Медсестра смотрит на меня. — Вы отец ребёнка?

— Да.

— Пойдёмте со мной.

Они вкатывают Джулию через двойные двери, и я следую за ними, моё сердце колотится так сильно, что я чувствую, как оно подкатывает к горлу.

Они вносят её в палату и помогают уложить на кровать. Появляется врач, молодой и компетентный на вид, с добрыми глазами.

— Я доктор Мартинес, — говорит она, натягивая перчатки. — Давайте посмотрим, что происходит.

Кажется, что осмотр длится несколько часов. Врач задаёт вопросы, нажимает на живот Джулии и проверяет кровотечение. Каждая секунда — это агония. Наконец, она достаёт портативный аппарат УЗИ.

— Давайте посмотрим на ребёнка, — говорит она, брызгая гелем на живот Джулии. Экран оживает, и я задерживаю дыхание.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть с ребёнком всё будет в порядке. Пожалуйста, пусть с ними обоими всё будет в порядке.

Врач водит датчиком, и секунды растягиваются в вечность. А потом...

Комната наполняется быстрым и сильным сердцебиением.

— Ну вот и всё, — с улыбкой говорит доктор Мартинес. — С ребёнком всё в порядке. Сердцебиение сильное. Признаков дистресса нет.

Облегчение настолько сильное, что я едва не падаю на колени.

— Кровотечение? — Спрашивает Джулия дрожащим голосом.

— Скорее всего, это просто мажущие выделения, которые могут быть нормой во втором триместре. Но на всякий случай я хочу оставить вас под наблюдением на несколько часов. Нужно убедиться, что кровотечение прекратилось и нет других осложнений.

— Но с ребёнком всё в порядке?

— С ребёнком всё в порядке. — Доктор Мартинес убирает палочку и стирает гель. — Постарайтесь отдохнуть. Мы заглянем к вам через пару часов.

Она уходит, и внезапно мы с Джулией остаёмся одни. Она плачет, и я не знаю, что делать и как её утешить. Я определенно не знаю, как объяснить тот ужас, который охватил меня при мысли о том, что я могу потерять её.

— Джулия...

— Ты можешь идти. — Она отворачивается от меня. — Я в порядке. С ребёнком всё в порядке. Тебе не обязательно оставаться.

— Я не уйду.

— Почему нет? — Она, наконец, смотрит на меня, и пустота в её глазах хуже, чем боль. — Ты ясно дал понять, что не хочешь здесь находиться. Что это всего лишь обязанность. Так что уходи. Делай свою работу. Я справлюсь сама.

— Я не уйду, — повторяю я, на этот раз более решительно.

— Лука…

— Я, чёрт возьми, не уйду, Джулия. — Слова звучат резче, чем я хотел, но я не могу совладать с голосом. — Так что перестань меня об этом просить.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, что она пытается понять, как совместить мои слова с моими поступками. Пытаюсь понять мужчину, который утверждает, что ему всё равно, но выглядит так, будто его мир вот-вот рухнет. Наконец, она отворачивается и закрывает глаза.

— Хорошо, — шепчет она. — Оставайся.

Я так и делаю. Я придвигаю стул к её кровати, сажусь и не ухожу. Ни, когда медсестры приходят проведать её, ни, когда они приносят ей воду и крекеры, ни, когда часы тянутся до раннего утра, и она, наконец, проваливается в тяжёлый сон. Я сижу и смотрю, как она дышит, стараясь не думать о том, как близко я был к тому, чтобы потерять её. Стараясь не думать о том, что это значит.

Стараясь не признаваться даже самому себе, что, возможно, я не так равнодушен, как притворялся.

ДЖУЛИЯ

В больничной палате слишком светло и холодно, и меня трясёт. Единственное, что удерживает меня от полного отчаяния, это Лука, сидящий у моей кровати. Я смотрю на него, лёжа на больничной койке, прикрыв живот руками, и не знаю, что думать.

Он сказал, что не любит меня, что любить меня было бы глупо. Что этот брак — просто обязательство и ничего больше. Но он гнал как сумасшедший, чтобы доставить меня сюда, и пронёс меня на руках через двери отделения неотложной помощи. Он отказался уходить, когда я сказала ему уходить.

Входит медсестра, чтобы проверить мои показатели.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает она, наматывая мне на руку манжету для измерения артериального давления.

— Боюсь. — Слово вылетает прежде, чем я успеваю его остановить.

— Это совершенно нормально. — Она ободряюще улыбается мне. — Доктор Мартинес скоро вернётся с результатами анализов. Постарайся отдохнуть.

Она уходит, и Лука тут же смотрит на меня.

— Тебе что-нибудь нужно? — Его голос звучит грубо и напряженно. — Воды? Ещё одно одеяло? Я могу…

— Я в порядке. — Я натягиваю тонкое больничное одеяло повыше, хотя мне уже не холодно. — Тебе не нужно…

— Я спрашиваю, что тебе нужно, Джулия. — Он прерывает меня, его взгляд полон решимости. — Просто ответь на вопрос.

Я смотрю на него, пытаясь совместить этого человека с тем, кто назвал меня лгуньей и манипуляторшей. И сказал, что любить меня — самое глупое, что он мог бы сделать.

— Мне ничего не нужно, — наконец говорю я.

Минуты тянутся. Каждая из них кажется часом. Лука дважды спрашивает у медсестёр, когда вернётся врач, и не дольше ли идут анализы, чем должны. Не могут ли они что-нибудь сказать нам прямо сейчас. Они терпеливы и профессиональны, но я вижу беспокойство в их глазах, когда они смотрят на меня.

Что, если доктор Мартинес просто сказала, что всё в порядке, чтобы меня успокоить? Что, если я действительно теряю ребёнка? От этой мысли у меня в груди всё сжимается от такой сильной паники, что я едва могу дышать.

— Джулия. — Лука внезапно оказывается рядом с кроватью, его рука накрывает мою, словно он хочет прикоснуться ко мне, но не знает, можно ли ему это сделать. — Дыши. Тебе нужно дышать.

— Я не могу... что, если...

— Не надо. — В его голосе слышится ярость. — Не ходи туда. По крайней мере, пока мы не узнаем.

— Но кровь...

— Доктор сказала, что всё в порядке. — Его рука накрывает мою. — Просто дыши. Вдыхай и выдыхай. Вместе со мной.

Я сосредотачиваюсь на его дыхании. На его ровном ритме: вдох и выдох, вдох и выдох. Постепенно паника отступает, и я снова могу думать. Его рука всё ещё лежит на моей, тёплая и крепкая, и он не убирает её.

Доктор Мартинес наконец возвращается в 3:20 утра. Она улыбается, и меня охватывает такое сильное облегчение, что кружится голова.

— Всё в порядке, — говорит она, присаживаясь на табурет у кровати. — УЗИ показало, что ребёнок здоров и нормально развивается. Сердцебиение сильное. С плацентой и всем остальным, что могло бы вызвать беспокойство, всё в порядке.

— Тогда почему у неё было кровотечение? — Напряженно спрашивает Лука.

Доктор Мартинес перечисляет возможные варианты развития событий таким тоном, будто ей уже не раз приходилось вести подобные разговоры с нервничающими будущими родителями. Она смотрит на меня добрыми глазами:

— Я знаю, что вам страшно, но на самом деле это очень распространённая ситуация.

— С ребёнком всё в порядке? — Мой голос срывается.

— С ребёнком всё хорошо. Но я хочу оставить вас под наблюдением ещё на несколько часов, просто на всякий случай. Убедиться, что кровотечение полностью остановилось и других симптомов нет.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова из-за кома в горле.

— Постарайтесь отдохнуть, — говорит доктор Мартинес, вставая. — Я зайду к вам через пару часов.

Лука опускается в кресло у моей кровати, словно ноги его больше не держат. Он наклоняется вперёд, упирается локтями в колени и обхватывает голову руками.

— Лука? — Я машинально протягиваю к нему руку.

Он поднимает глаза, и на его лице читается невероятное изнеможение.

— Я думал... — он замолкает и тяжело сглатывает. — Когда ты позвонила, я подумал...

— Я знаю. — Я беру его за руку, и на этот раз наши пальцы переплетаются не случайно. — Я тоже была в ужасе.

Он не отстраняется. Просто держит меня за руку. Мы долго сидим так, просто держась за руки в тихой больничной палате, и страх постепенно отступает.

Должно быть, я в какой-то момент заснула, потому что, когда я открываю глаза, в палате уже светло. Сквозь жалюзи пробиваются лучи утреннего солнца. Лука всё ещё сидит в кресле у моей кровати и держит меня за руку.

Он тоже спит, склонив голову под таким углом, что у него наверняка ужасно болит шея, а лицо такое мягкое, каким я не видела его уже несколько недель. Я смотрю, как он спит, и стараюсь не давать себе повода надеяться.

Я стараюсь не придавать слишком большого значения тому, что он остался и всю ночь держал меня за руку. Когда я была напугана, истекала кровью и думала, что теряю всё, именно он привёз меня сюда и отказался уходить.

— Я несу за тебя ответственность, — сказал он в машине. Я забочусь о том, что принадлежит мне.

Он бы сказал, что это не имеет ничего общего с любовью, просто обязательство, на которое он согласился. Но его рука всё ещё сжимает мою.

Заходит медсестра, чтобы проверить меня, и Лука сразу же просыпается, его тело становится напряженным и настороженным.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает медсестра.

— Лучше. Усталость не ушла, но лучше.

Она снова проверяет мои жизненные показатели, осматривает меня на предмет незначительных выделений и спрашивает, не больно ли мне.

— Доктор Мартинес скоро придёт, чтобы выписать вас, — говорит она. — Похоже, у вас с малышом всё в порядке.

Когда она уходит, Лука встаёт и потягивается, морщась от боли в спине.

— Тебе стоило уехать домой, — тихо говорю я. — Не нужно было оставаться на всю ночь.

Он смотрит на меня с таким выражением лица, которое я не могу понять.

— Я же сказал, что не уйду.

— Я знаю, но...

— Джулия. — Он прерывает меня твёрдым голосом. — Я не собирался уходить. Перестань пытаться меня выдворить.

Я не знаю, что на это ответить, и не знаю, стоит ли верить, что это что-то значит. Поэтому я просто киваю.

Доктор Мартинес выписывает меня, посоветовав отдыхать, избегать физических нагрузок и немедленно звонить, если кровотечение возобновится или спазмы усилятся. Лука внимательно слушает и задаёт вопросы о том, что нормально, а что нет, на что ему следует обратить внимание, когда нам стоит беспокоиться, как будто он сам собирается за мной присматривать.

Поездка домой совсем не похожа на вчерашнюю. Он осторожен, медленно входит в повороты и объезжает выбоины. Он ведёт машину так, будто я сделана из стекла.

— Я не собираюсь выпрыгивать из машины, — говорю я, когда мы проезжаем половину пути до дома.

— Я знаю. — Но он не прибавляет скорость.

Когда мы подъезжаем к дому, он выходит из машины, чтобы помочь мне выйти, хотя я вполне могу дойти сама.

— Я сама...

— Позволь мне. — Это не просьба. Поэтому я позволяю ему помочь мне подняться по ступенькам, он крепко держит меня за локоть, и мы стоим достаточно близко, чтобы я чувствовала его тепло. Я стараюсь не думать о том, как мне это нравится и как приятно, когда он ведёт меня к дивану в гостиной.

— Садись. Я принесу тебе воды и что-нибудь поесть.

— Лука, я в порядке. Я могу...

— Сядь, Джулия. — Его голос звучит твёрдо. — Пожалуйста.

Сердце сжимается в груди, и я сажусь.

Он уходит на кухню, и я слышу, как он там возится: открывает шкафы, льёт воду, звенит посудой. Когда он возвращается, в руках у него поднос с водой, крекерами, нарезанными фруктами и имбирным чаем.

— Тебе нужно поесть, — говорит он, ставя поднос на кофейный столик. — Так велел доктор.

Я беру крекер и откусываю маленький кусочек, и его плечи расслабляются. Это почти... нормально. И он не уходит. Я жду, что он придумает какое-нибудь оправдание — работа, звонки, что угодно, лишь бы оказаться где угодно, только не здесь. Но он остаётся.

Он приносит мне одеяло, когда я сворачиваюсь калачиком на диване, и спрашивает, не хочу ли я ещё воды. Он каждые двадцать минут подходит ко мне, словно боится, что у меня снова пойдёт кровь, если он отвернётся.

— Ты не обязан за мной присматривать, — говорю я наконец. — Я в порядке.

— Я знаю. — Но он не уходит.

Около полудня мой телефон вибрирует от сообщения от Ромео.

РОМЕО: Как ты себя чувствуешь? Лука сказал, что прошлой ночью ты сильно испугалась.

Я смотрю на Луку, который что-то читает в телефоне:

— Ты рассказал Ромео?

— Он твой брат. Он имеет право знать. — Его голос звучит буднично. — Я сказал ему, что с тобой всё в порядке, и с ребёнком тоже все хорошо. Но он хотел услышать это от тебя.

Я пишу Ромео в ответ, уверяя его, что со мной всё в порядке, что я просто испугалась, но теперь все хорошо. Он тут же отвечает:

РОМЕО: Хорошо. Отдохни. Пусть Лука о тебе позаботится.

От этих слов у меня что-то сжимается в груди. Пусть Лука позаботится о тебе. Как будто это само собой разумеется. Как будто это то, что должен делать Лука, потому что он мой муж, как будто это хоть сколько-нибудь похоже на нормальный брак.

Я смотрю на него, а он смотрит на меня с таким выражением лица, которое я не могу понять.

— Что?

— Ничего. — Он снова смотрит в телефон. — Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

В течение следующих нескольких дней что-то меняется. Лука приходит домой раньше. Не в полночь и не в час ночи, а в шесть или семь вечера. Иногда даже раньше. Он больше не прячется в своей комнате и не избегает общих зон в доме. Он сидит в гостиной, пока я читаю, что-то делает на своём планшете или смотрит телевизор. На третий вечер после того, как мы вернулись из больницы, он спросил, не хочу ли я поужинать.

— Я могу что-нибудь приготовить, — предлагаю я.

— Тебе нужно отдыхать. — Он уже направляется на кухню. — Я сам справлюсь.

Он готовит пасту — ничего особенного, просто спагетти с томатным соусом и чесночным хлебом. Но он накрывает на стол, наливает нам обоим воды и садится напротив меня, как будто мы так делаем каждый день.

Поначалу разговор не клеится. Я чувствую неловкость в воздухе, она покалывает кожу.

— Как ты себя чувствуешь? — Лука отрывается от пасты.

— Лучше. Спазмы прекратились.

— Хорошо. Это хорошо.

Несколько секунд мы молчим, а потом я пытаюсь завязать разговор.

— На всё хорошо?

Он тянется за стаканом с водой.

— Да. Территориальный спор». Ничего серьёзного.

Я прикусываю губу, накручивая пасту на вилку. Слышится звон посуды, чавканье, а потом Лука снова заговаривает.

— Может, пора подумать о том, что делать с детской?

Я резко поднимаю голову. Я смотрю на него, не зная, что сказать.

— У нас ещё есть время, — наконец выдавливаю я дрожащим голосом. Я не понимаю, что изменилось, но боюсь проверять, боюсь, что всё рухнет, как он, похоже, думает, если он не будет постоянно за мной присматривать.

— Я знаю. Но лучше заранее всё спланировать. — Он задумчиво жуёт. — Что ты хочешь? Я имею в виду, для детской.

Вопрос застаёт меня врасплох.

— Не знаю. Я об этом особо не задумывалась.

— Подумай об этом. — Он смотрит мне в глаза. — Наверное, нам стоит начать присматривать мебель. Кроватки, пеленальные столики и всё такое.

— Хорошо. — Я не знаю, что ещё сказать.

Мы заканчиваем ужин в тишине, и когда я начинаю убирать со стола, он меня останавливает.

— Я сам. Иди отдохни.

— Лука...

— Джулия. — Он забирает тарелки у меня из рук. — Давай я сам.

И я соглашаюсь. К концу недели мы уже привыкли друг к другу. Он приходит домой, и мы вместе ужинаем. Мы в общих чертах обсуждаем ребёнка, дом и его работу. Мы вообще не говорим о нас, о том, какими мы были раньше, о том, какими мы ненадолго снова стали за эти пару недель, и о том, что происходит сейчас. Но я чувствую, как между нами нарастает напряжение. Иногда я ловлю на себе его взгляд — тёмный, голодный и полный противоречий. И я знаю, что он тоже ловит на себе мой взгляд.

Но я не пытаюсь сократить дистанцию. Как бы сильно я его ни хотела, как бы ни тосковала по той связи, которая была у нас до того, как все рухнуло, я боюсь того, что произойдёт, если я потянусь к нему, а он отстранится.

Следующим вечером, примерно через неделю после госпитализации, мы сидим в гостиной после ужина. Я читаю книгу, а он — отчёты, его ноутбук открыт на кофейном столике.

— Ты думала об именах? — Внезапно спрашивает он.

Я удивлённо поднимаю глаза.

— Имена?

— Для ребёнка. — Он закрывает свой ноутбук, полностью сосредоточившись на мне. — Наверное, нам стоит подумать об этом.

— Я… да. Думаю, стоит. — Я откладываю книгу. — У тебя есть какие-то предпочтения?

— Не особо. Я особо не задумывался об этом. — Он откидывается на спинку стула, задумчиво глядя на меня. — А у тебя?

— Мне всегда нравились традиционные итальянские имена. Но ничего слишком распространённого. Я колеблюсь. — А как насчёт тебя? Есть ли кто-то, кто для тебя важен?

Что-то промелькнуло на его лице.

— Мою мать звали Лючия, — тихо говорит он. — Если родится девочка, может быть... — Он замолкает и качает головой. — Не важно. Это глупо.

— Это не глупо. — Я наклоняюсь к нему, и моё сердце сжимается от боли, которую я слышу в его голосе. — Лючия — красивое имя. Если родится девочка, мы могли бы...

— Посмотрим. — Он перебивает меня, но делает это не грубо. — У нас есть время, чтобы принять решение.

Момент упущен, но что-то в нём показалось мне важным. Он никогда раньше не рассказывал о своей матери или семье. Мне кажется, он предложил мне часть себя, которую не обязан был отдавать.

Ночью я лежу в постели и смотрю в потолок, пытаясь во всём этом разобраться. Лука по-прежнему держится отстранённо. Он до сих пор не сказал, что прощает меня. Но он спрашивает о ребёнке и говорит о будущем. Иногда он смотрит на меня так, словно борется с желанием прижаться ко мне.

Я не знаю, что это значит. Я не знаю, из-за ребёнка это, или это что-то большее, должна ли я позволить себе надеяться, или я просто обрекаю себя на ещё большее горе.

Но когда я засыпаю, я не могу не думать о том, как он держал меня за руку в больнице, как отказался уходить, как смотрит на меня, когда думает, что я не замечаю. Я не могу отделаться от мысли, что, может быть, он начинает меня прощать.

Может быть, у нас ещё есть шанс. И я ничего не могу поделать с маленькой хрупкой надеждой, которая начинает зарождаться в моей душе.

Надеждой на то, что, может быть, со временем этот брак станет чем-то настоящим. Чем-то, за что стоит бороться...

Что-то, что действительно сможет выжить.

ДЖУЛИЯ

Неделю спустя, после того, как я сходила на приём к врачу, который подтвердил, что у нас с ребёнком всё в порядке, я должна пойти на благотворительное мероприятие. Одна, потому что у Луки сегодня вечером другие дела, и я могу сказать, что это его по какой-то причине раздражает.

Это странно, потому что я думала, что он был бы благодарен за то, что у него есть причина не быть рядом со мной и не разыгрывать из себя преданного мужа, хотя на самом деле это совсем не так. Кроме… Судя по тому, каким он был после больницы, он вполне мог бы подойти под это описание.

Утром за завтраком он был напряжен и взволнован. Каждые тридцать секунд он проверял телефон, стиснув зубы так сильно, что у него дёргалась щека.

— Ты в порядке? — Наконец спрашиваю я, отставляя чашку с чаем.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то, чего не могу понять.

— Мне нужно, чтобы ты выслушала меня очень внимательно, — говорит он. Его голос спокойный, но напряженный. — Сегодня вечером на мероприятии...

— Благотворительном вечере? — Я в замешательстве. Это просто сбор средств. Я была на десятках таких мероприятий. — И?

— Я назначу тебе дополнительную охрану. — Он достаёт свой телефон и просматривает контакты. — Они будут рядом, но не бросаться в глаза.

— Лука, мне не нужно...

— Да, нужно, — перебивает он меня, сверля меня пристальным взглядом. — Оставайся в общественных местах. Не ходи никуда одна. Если что-то, я имею в виду что угодно, покажется тебе подозрительным, немедленно уходи. Позвони мне, а потом уходи.

От его напряженного голоса у меня внутри всё сжимается от тревоги.

— Что происходит? Почему ты...

— Просто пообещай, что будешь осторожна и не останешься там, где тебя никто не увидит, не будешь рисковать.

— Обещаю. — Слова слетают с губ сами собой, но я внимательно смотрю на его лицо, пытаясь понять. — Но ты меня пугаешь. Что происходит?

— Ничего такого, о чём тебе стоило бы беспокоиться. — Но по тому, как он это говорит, я понимаю, что он лжёт. — Просто... будь осторожна. Пожалуйста.

Он никогда раньше не говорил мне «пожалуйста». Только не так, с нотками отчаяния в голосе.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Я буду осторожна.

Он кивает, но не выглядит уверенным.

— Охрана заедет за тобой в семь.

— Где ты будешь?

— На задании. Мне нужно кое-что уладить сегодня вечером.

Задание. Вот в чём дело. Что-то настолько опасное, что он беспокоится, как бы я не подверглась опасности, пока он занят в другом месте. От осознания этого у меня сжимается сердце. Он защищает меня. Назначает охрану, даёт мне инструкции, следит за моей безопасностью, пока он совершает те жестокие поступки, которые ему приказывает мой отец. Это его ответственность, его долг.

Но мне кажется, что это нечто большее.

— Береги себя. — Эти слова удивляют меня, когда я их произношу. — Что бы ты ни делал сегодня вечером... береги себя.

Он долго смотрит на меня, и на его лице тоже мелькает удивление.

— И ты тоже, — наконец говорит он.

Затем он уходит, и входная дверь захлопывается за ним. Я сижу на кухне, прижав руку к животу, и пытаюсь избавиться от ощущения, что вот-вот случится что-то ужасное.

Ромео и Саванна забирают меня в семь тридцать. Охрана следует за нами в отдельной машине, незаметно и профессионально. Я их почти не замечаю, и, думаю, в этом и был смысл.

— Ты прекрасно выглядишь, — говорит Саванна, когда я сажусь рядом с ней на заднее сиденье. На ней лимонно-жёлтое платье, а волосы уложены крупными локонами, что делает её настоящей южной красавицей. — Это платье просто потрясающее.

Я смотрю на тёмно-синий шёлк. Это элегантное и дорогое платье, идеально подходящее для благотворительного вечера, скромное, но идеально сшитое и очень дорогое.

— Спасибо. — Я разглаживаю ткань на своём едва заметном бугорке. Платье хорошо скрывает его.

— Как ты себя чувствуешь? — Спрашивает Ромео, оглядываясь.

— Хорошо. — Я заставляю себя улыбнуться. — Готова сыграть счастливую жену и будущую мать.

На его лице отражается беспокойство, но он никак это не комментирует. Дорога до отеля занимает двадцать минут, и я провожу их, мысленно готовясь к предстоящему выступлению.

Улыбка. Ведение светской беседы. Принимать поздравления по случаю свадьбы. В подходящие моменты смеяться. Время от времени дотрагиваться до живота, чтобы напомнить людям, что я беременна, что этот брак законный, что всё именно так, как и должно быть. За последние несколько недель у меня это стало получаться лучше. Носить маску стало легче… Теперь это почти естественно.

Мой телефон вибрирует.

ЛУКА: Будь в безопасности и на виду. Звони, если что-то понадобится.

Я быстро печатаю в ответ:

ДЖУЛИЯ: Хорошо. Будь осторожен.

Он не отвечает, но я и не ждала ответа. Наверное, он уже в гуще событий, и это его так взбудоражило. В поле зрения появляется отель — величественное здание на окраине Манхэттена, заведение такого типа, где благотворительные вечера собирают миллионы за одну ночь.

— Готова? — Спрашивает Саванна, нежно касаясь моей руки.

— Готова, — отвечаю я.

И я готова. Я уже делала это раньше. Я могу сделать это снова. Мне просто нужно пережить следующие несколько часов.

Бальный зал великолепно украшен для этого мероприятия. Хрустальные люстры отбрасывают тёплый свет на сотни гостей в вечерних нарядах, а в углу играет струнный квартет. Официанты разносят шампанское и закуски. Всё элегантно, дорого и прекрасно организовано. Я пробираюсь сквозь толпу вместе с Ромео и Саванной, улыбаюсь, киваю и принимаю поздравления.

— Джулия, ты выглядишь просто сияющей!

— Брак тебе к лицу.

— Когда у тебя роды? Ты, должно быть, так взволнована.

Я отвечаю на каждый вопрос так, будто это проще простого: да, я прекрасно себя чувствую. Да, мы с Лукой очень счастливы. Да, мы в восторге от того, что у нас будет ребёнок.

Я замечаю своих охранников на периферии: один у входа, другой у бара, они наблюдают и готовы действовать. Не знаю, что они собираются делать, но их присутствие странным образом успокаивает.

— Потанцуй со мной, — говорит Ромео, протягивая мне руку. Я беру его, и он ведёт меня на танцпол. Квартет играет что-то медленное и элегантное. Ромео — хороший танцор, уверенный в себе и опытный, он с лёгкостью ведёт меня по сцене.

— У тебя всё хорошо, — тихо говорит он. — Лучше, чем я ожидал.

— У меня была тренировка. — Я оглядываю комнату, замечая лица, наблюдающие за нами. — Все всегда наблюдают. Так было всю мою жизнь.

— Так и есть. — Выражение его лица серьёзное. — Но ты справляешься с этим. Ты сильнее, чем думаешь, Джулия.

Эти слова удивляют меня. После свадьбы Ромео держался отстранённо, поддерживал, но был осторожен, как будто не знал, как вести себя в этой ситуации.

— Спасибо, — тихо говорю я.

— Лука беспокоится о тебе сегодня вечером.

— Он приставил ко мне охрану. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал легко и непринуждённо. — Кажется, это чересчур для благотворительного вечера.

— У него есть на то свои причины. — Ромео сжимает зубы. — Доверься ему. Оставайся там, где тебя будут видеть. Не уходи никуда одна.

— Такие же инструкции дал мне Лука, с той же настойчивостью. Что происходит? — Спрашиваю я. — Что за задание он…

— Тебе не о чем беспокоиться. — Но его взгляд говорит об обратном. — Просто будь осторожна. Пожалуйста.

Песня заканчивается, и Ромео отпускает меня, в последний раз сжав мою руку.

— Держись поближе к Саванне.

Я хмурюсь.

— Хорошо.

Я возвращаюсь к Саванне за наш столик, и вечер продолжается. Я веду светскую беседу с коллегами отца и улыбаюсь их жёнам. Принимаю комплименты по поводу своего платья, замужества, беременности. И постепенно начинаю расслабляться.

Ничего не кажется мне неправильным или опасным. Это просто очередной благотворительный вечер, очередное представление, очередная ночь, когда я играю отведённую мне роль. Кое-что из этого мне даже нравится.

Музыка прекрасна, еда превосходна, и, кажется, я наконец-то добралась до той части беременности, когда снова могу получать от этого удовольствие. Саванна рассказывает мне истории о попытках Ромео прижиться в обществе, и я смеюсь. Вечер проходит неплохо, и это облегчение после нескольких недель напряжения и эмоционального опустошения.

Через некоторое время я извиняюсь и говорю, что мне нужно в уборную.

— Я пойду с тобой, — предлагает Саванна, вставая.

— Я сама справлюсь. — Я с улыбкой машу ей рукой. — Я скоро вернусь.

Винс и Томмас, двое моих охранников, следуют за мной по пятам, держась на почтительном расстоянии. Туалет находится в конце коридора, в стороне от главного прохода, — элегантный и уединённый, вдали от шума вечеринки. Я толкаю дверь и захожу внутрь.

Помещение пустое, только мраморные столешницы, золотые светильники и зеркала от пола до потолка по другую сторону кабинок. Я подхожу к раковине и достаю клатч, чтобы проверить помаду. Я открываю его, поднимаю глаза... и вижу в зеркале за своей спиной чужое лицо.

Алессандро стоит за одной из дверей кабинок, и он не один.

По обе стороны от него четверо вооружённых мужчин. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю закричать.

Дверь за моей спиной открывается — Винс и Томмас заходят, чтобы проверить, что там, услышав шум, и люди Алессандро тут же набрасываются на них. Это происходит жестоко и бесшумно, с такой холодной эффективностью, что у меня подкашиваются ноги от страха и шока.

Рука зажимает Винсу рот. К его горлу приставляют нож. Он падает без единого звука. Томмас тянется за пистолетом, но не успевает. Один из людей Алессандро бьёт его головой о мраморную стену. Раздаётся отвратительный хруст, и Томмас обмякает.

Я открываю рот, чтобы закричать, но Алессандро зажимает мне рот рукой, не давая издать ни звука. Другой рукой он поднимает пистолет и прижимает его к моим рёбрам. Сквозь тонкий шёлк я чувствую холодный металл.

— Не надо. — Его голос звучит мягко и непринуждённо, как будто мы обсуждаем погоду. Как и во всех наших разговорах, когда он ещё был моим женихом. — Не издавай ни звука, Джулия. Если хочешь, чтобы твой ребёнок пережил эту ночь.

Меня охватывает ужас, мгновенный, животный, всепоглощающий. Моя рука инстинктивно тянется к животу, прикрывая маленький бугорок, где растёт мой ребёнок. Я не могу защитить его. Ни от пистолета, прижатого к моему боку, ни от мужчин, загораживающих дверь, ни от абсолютной уверенности в голосе Алессандро.

— Так-то лучше. — Он медленно убирает руку с моего рта, наблюдая за выражением моего лица. — Ты будешь вести себя очень тихо и сговорчиво. Поняла?

Я киваю. Я не могу ни говорить, ни дышать. Я не могу думать, потому что ужас пронизывает каждый нерв.

— Хорошая девочка. — Пистолет сильнее упирается мне в рёбра. — А теперь вот что будет. Ты выйдешь отсюда вместе со мной. Будешь улыбаться и вести себя так, будто ничего не произошло, если нас кто-то увидит. И если ты сделаешь в точности то, что я скажу, твой ребёнок, возможно, доживёт до завтра.

— Пожалуйста. — Мой голос дрожит. — Пожалуйста, не надо...

— Что не надо? Не причинять тебе боли? — Он тихо смеётся, и от этого звука у меня мурашки бегут по коже. — Джулия, я не собираюсь причинять тебе боль. Ты слишком ценна. Но нам необходимо твоё сотрудничество. И если ты не будешь сотрудничать, если будешь кричать, если будешь сопротивляться, если будешь делать что-то не в точности то, что я тебе скажу... я пущу тебе пулю в живот прямо здесь. Прямо сейчас. Ты можешь выжить, но твой ребёнок — нет. Ты понимаешь?

Я понимаю. Я понимаю, что совершенно беспомощна, и у меня меньше людей и оружия, чем у них, и что мужчины, которые должны были меня защищать, истекают кровью на мраморном полу.

— Я понимаю, — шепчу я.

— Отлично. — Алессандро хватает меня за руку чуть выше локтя. Пистолет по-прежнему прижат к моему боку. — А теперь улыбнись, Джулия. Мы выйдем отсюда вместе, и ты будешь выглядеть довольной.

Люди Алессандро окружают нас с двух сторон: двое впереди, двое сзади, закрывая обзор на тела и создавая барьер между мной и возможной помощью.

— Куда мы идём? — Мой голос едва слышен.

— В укромное место. — Алессандро крепче сжимает мою руку. — Туда, где мы сможем поговорить о будущем твоей семьи и о том, какой выбор придётся сделать твоему отцу.

— Лука...

— Лука занят. — Алессандро холодно улыбается. — Вот в чём прелесть своевременности, Джулия. Твой муж сейчас на другом конце города, устраняет угрозы для твоей семьи. Он и не подозревает, что тебе грозит опасность. Когда он поймёт, что что-то не так, будет уже слишком поздно.

У меня внутри всё переворачивается. Лука не знает. Он не может помочь. Он слишком далеко, чтобы спасти меня.

Я одна. Совершенно, абсолютно одна.

— А теперь иди. — Алессандро подталкивает меня к двери, прижимая пистолет к моим рёбрам. — И помни: одно неверное движение, один звук, и я нажму на курок. Твой ребёнок умрёт. Понятно?

Я киваю. Дверь в ванную открывается. В коридоре пусто и тихо, звуки торжественного мероприятия доносятся издалека и звучат приглушённо. Люди Алессандро окружают нас, создавая иллюзию, что мы просто решили пораньше уйти с мероприятия.

— Улыбнись, — тихо напоминает мне Алессандро. — Ты счастливая новобрачная, помнишь? Веди себя соответственно.

Я пытаюсь улыбнуться. Но всё, что я чувствую, это пистолет у моего ребра и абсолютный, всепоглощающий ужас от осознания того, что всё: моя жизнь, жизнь моего ребёнка, любые шансы на будущее с Лукой... висит на волоске.

И этот волосок держит Алессандро.

ЛУКА

Операция проходит идеально. Даже слишком.

Я сижу в фургоне для наблюдения в трёх кварталах от первой цели и одновременно просматриваю камеры со всех трёх объектов. В моём наушнике каждые тридцать секунд раздаются чёткие и профессиональные доклады — именно так я их и учил.

— Первая группа, цель захвачена. Два противника уничтожены, потерь нет.

— Вторая группа, проникновение завершено. Три противника нейтрализованы.

— Третья группа, чисто. Здание взято под охрану.

Я откидываюсь на спинку стула, глядя на экраны. Три конспиративных дома Маркези были атакованы одновременно, их сотрудники были уничтожены до того, как успели предупредить друг друга или вызвать подкрепление. Данте хотел, чтобы мы отправили им сигнал, теперь, когда волнения в нашей семье немного улеглись. Маркези осмелели — они перевозят товар через нашу территорию, вербуют наших солдат, проверяют наши границы. Сегодня мы хотели напомнить им, что это ошибка.

— Мне нужен каждый телефон, каждый компьютер, каждый клочок бумаги. Соберите всё в пакеты и принесите мне.

В ответ раздаются утвердительные возгласы. Я смотрю на экраны, пока мои люди обходят здания, переворачивают мебель, проверяют стены на наличие скрытых отсеков, фотографируют документы, ищут всё, что может ещё больше изобличить семью Маркези. Операция проходит с оглушительным успехом, и я испытываю удовлетворение, как будто всё возвращается на круги своя.

Но почему-то от этого мой желудок сжимается от беспокойства. Я продолжаю думать о сегодняшнем утре и о тревоге, которая весь день терзала меня, крича, что что-то не так.

Я приставил к Джулии самую лучшую охрану, какая у меня есть. Винс и Томмас надёжные люди — бывшие военные, преданные и компетентные. Они позаботятся о её безопасности на благотворительном вечере, пока я буду разбираться с этим.

С ней всё будет в порядке.

— Босс. — Один из техников, следящих за связью, хлопает меня по плечу. — Первая группа сообщает о чём-то странном.

— Я наклоняюсь вперёд.

— Что значит «странном»?

— Оперативники, которых они взяли, — это бойцы низкого уровня. Уличные бойцы. Не те ребята, которых можно было бы разместить в конспиративном доме с ценными разведданными.

Моё беспокойство нарастает.

— А что с другими объектами?

Он проверяет экраны.

— Вторая группа говорит то же самое. Парни, которых они нашли, были едва вооружены.

— Третья группа?

— Всё ещё ищут, но… да. Та же история.

Я встаю и подхожу ближе к мониторам. На экране я вижу, как мои люди осматривают первое место. Там почти ничего нет — слишком мало. Несколько матрасов, кое-какие предметы первой необходимости, минимум оборудования для обеспечения безопасности. Это не похоже на конспиративную квартиру. Похоже на отвлекающий манёвр.

— Первая группа, что у вас? — Спрашиваю я по рации.

— Ничего особенного, босс. Несколько одноразовых телефонов, немного оружия. Ничего похожего на оперативную разведку.

— Вторая группа?

— То же самое. Здесь практически пусто.

Холодок в животе превращается в лёд. Я закрываю глаза.

Они знали.

Маркези знали, что мы придём. Это были не убежища. Это были жертвы, солдаты низшего звена, оставленные здесь, чтобы мы думали, будто победили, чтобы мы были заняты, пока...

Пока что?

У меня звонит телефон. На экране высвечивается имя Ромео, и я сразу же отвечаю.

— Что...

— Джулия пропала. — Его голос резкий и напряженный, в нём слышится паника. — Охранников нашли мёртвыми в туалете отеля. Она пропала, Лука. Кто-то её забрал.

Мир накренился. Всё — фургон, мониторы, голоса в наушнике, всё это исчезает в оглушительной тишине. — Что? — Слово вырывается из меня сдавленным шёпотом.

— Винс и Томмас мертвы. Похоже, на них напали из засады. Джулия пошла в туалет и не вернулась. Через пятнадцать минут Саванна пошла на поиски и наткнулась на охранников. Джулии нигде не было.

Алессандро. Осознание обрушивается на меня, как удар. По-другому и быть не могло.

Это было спланировано. Всё это. Оперативники Маркези были приманкой, расходным материалом, оставленным для того, чтобы мы думали, будто побеждаем, в то время как настоящая операция проходила где-то в другом месте. Пока они похищали Джулию.

— Я уже в пути. — Я хватаюсь за пистолет. — Соберите всех в поместье. Подготовьте всё. Я хочу...

— Данте уже этим занимается. — Голос Ромео звучит мрачно. — Он хочет, чтобы ты был здесь. Сейчас.

Я отключаюсь и поворачиваюсь к технической команде.

— Ты за главного, — говорю я старшему. — Закончите зачистку, соберите всё, верните команды на базу.

— Босс, что...

— Просто сделай это.

Я выскакиваю из фургона и сажусь в машину раньше, чем он успевает ответить. Руки дрожат, когда я завожу мотор.

Джулия. Кто-то забрал мою Джулию.

Кто-то забрал мою жену и моего ребёнка, а меня не было рядом, чтобы их защитить. Я должен был быть рядом.

Сегодня утром я чувствовал, что что-то не так. Мои инстинкты кричали мне остаться, отменить операцию, быть с ней рядом. Но я не прислушался. Я ушёл от неё.

— Что нам известно? — Спрашиваю я, как только оказываюсь в офисе. Ромео поднимает взгляд, когда я врываюсь.

— Немного. Джулия извинилась и ушла около одиннадцати. Охрана, следуя протоколу, осталась снаружи туалета и следила за входом. Должно быть, кто-то ждал внутри.

— Камеры?

— Охрана отеля сейчас просматривает записи. Но Лука... — Он замолкает. — Это было профессионально. Тот, кто это сделал, знал, что делает.

Алессандро. Это точно был Алессандро. Он уже несколько недель был на периферии, достаточно заметный, чтобы его видели, но не настолько опасный, чтобы его устранили. Мы думали, он просто наблюдает, собирает информацию для Маркези.

Мы ошибались. Он всё это спланировал.

— Есть какие-то требования? — Резко спрашиваю я, постукивая пальцами по бедру.

— Пока нет. Но они позвонят.

Они позвонят и чего-нибудь потребуют. Денег, территории, информации... меня. От этой мысли у меня кровь стынет в жилах.

Если они похитили Джулию, чтобы добраться до меня, если дело в браке, в том, что она предпочла меня Алессандро, то я стану той ценой, которую они потребуют. И я заплачу. Я заплачу что угодно, лишь бы вернуть её.

Через некоторое время входит Данте с двумя мужчинами.

— Группы наблюдения зафиксировали чёрный внедорожник, выехавший из отеля. — Он указывает на точку на карте. — Они проследили за ним до склада на территории Маркези.

Я смотрю на точку на карте. Она находится глубоко на вражеской территории, куда мы не можем свободно проникнуть, не развязав полномасштабную войну.

— Сколько у него людей? — Спрашиваю я.

— Неизвестно. Но склад укреплён. Камеры наблюдения, бронированные двери, внутри, вероятно, вооружённая охрана. — Голос Данте звучит резко и уверенно, как будто он обсуждает деловую сделку, а не похищение своей дочери. — Идти туда напролом — самоубийство.

— Тогда мы будем вести переговоры. — Ромео стоит у стола, стиснув зубы. — Мы выясним, чего они хотят, и дадим им это.

— Им нужен рычаг давления. — Один из капо наклоняется вперёд. — Маркези уже несколько месяцев сдают позиции. Это их план по их возвращению.

— Или они хотят отомстить. — Другой капо скрещивает руки на груди. — Алессандро был унижен, когда помолвка распалась. Это может быть что-то личное.

— Неважно, чего они хотят. — Мой голос звучит жёстче, чем я хотел. — Мы вернём Джулию. Чего бы это ни стоило.

Данте смотрит на меня.

— Чего бы это ни стоило?

— Да.

— Даже если им нужен ты?

В комнате становится тихо.

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Да.

— Лука... — начинает Ромео.

— Если они забрали её из-за меня, то я могу помочь. — Я сам удивляюсь, насколько спокоен мой голос. — Если, выдав себя, я смогу вернуть её в целости и сохранности, то так мы и поступим.

— Этого не может быть. — Голос Ромео звучит резко и непреклонно. — Мы не собираемся торговать тобой, когда можем просто...

— Она носит моего ребёнка. Она напугана и одинока, и если с ней что-то случится, потому что меня не было рядом, чтобы защитить её... — Я не могу закончить предложение.

Данте долго изучает меня.

— Я согласен с Лукой. Мы обменяемся всем необходимым, чтобы вернуть Джулию. Если им нужен Лука, я готов пойти на такую сделку.

Я не удивлён. Из всего, о чём они могли бы попросить, думаю, Данте легче всего было бы согласиться на это. Но Ромео стискивает зубы, его взгляд становится злым.

— Я не стану жертвовать своим лучшим другом ради сестры и наоборот, — рычит он. — Мы найдём другой способ...

У меня звонит телефон. На экране мигает неизвестный номер. Я тут же отвечаю, включив громкую связь.

— Да.

— Лука Моретти. — Голос Алессандро звучит ровно. — Надеюсь, у тебя приятный вечер.

Меня охватывает ярость.

— Где она?

— Твоя жена в безопасности. Пока что. — В его голосе слышится веселье. — Она была очень сговорчивой. И очень беспокоилась о благополучии ребёнка.

Ребёнок. Он угрожал ребёнку. От этой мысли мне хочется пробить кулаком стену.

— Чего ты хочешь? — Выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

— Того, чего я всегда хотел. — Алессандро делает паузу. — Уважения. Территории. Компенсации за унижение, когда мою невесту похитил подручный её брата.

— Называй свою цену.

— О, я назову. Но не сейчас. — Его голос становится жёстче. — Сначала я хочу, чтобы ты кое-что понял. Джулия теперь моя. Она всегда должна была быть моей. Ты её украл, а теперь я заберу её обратно.

— Она не твоя. — Слова звучат как рык. — Она моя жена. Она носит моего ребёнка. А если ты причинишь ей вред...

— Что ты сделаешь? Захватишь мой склад? Развяжешь войну с семьёй Маркези? — Смеётся Алессандро. — Ты не в том положении, чтобы угрожать, Лука. У меня есть то, что тебе нужно. И ты дашь мне то, что я хочу, чтобы вернуть её.

— Чего ты хочешь?

— Я сообщу свои требования. А пока я советую тебе не делать глупостей. Любая попытка спасти её приведёт к её немедленной смерти. И ребёнка тоже. Ты понимаешь?

Мне приходится выдавливать слова сквозь стиснутые зубы.

— Я понимаю.

— Хорошо. — Пауза. — Знаешь, она очень красивая, когда напугана. У неё так дрожат руки. То, как она всё время дотрагивается до своего живота, пытаясь защитить то, что не может защитить. Это потрясающее зрелище.

Связь обрывается. Я разворачиваюсь и бью кулаком по стене с такой силой, что трескается штукатурка. Костяшки пальцев пронзает боль, но я её почти не чувствую.

— Лука. — Ромео хватает меня за руку. — Остановись. Ты не поможешь ей, если...

— Он угрожал ребёнку. — Мой голос звучит не так, как обычно. — Он использует ребёнка, чтобы контролировать её. Чтобы запугать. А меня там нет. Я не могу...

Я не могу её защитить. Ничего не могу сделать, кроме как стоять здесь и ждать, пока Алессандро позвонит и выдвинет свои требования.

— Мы вернём её. — Ромео крепче сжимает мою руку. — Обещаю, мы её вернём.

— Как? — Я поворачиваюсь к нему. — Она на территории Маркези, которая хорошо укреплена. Она у него, и он знает, что мы не можем действовать, не рискуя её жизнью.

— Тогда мы будем вести переговоры. — Голос Данте пробивается сквозь мою панику. — Мы дадим ему то, что он хочет, и вернём Джулию.

— А если его требования невыполнимы? — Спрашивает один из капо. — Если он потребует территорию, которую мы не можем отдать, или ресурсы, которыми мы не можем поделиться, что тогда?

— Тогда мы найдём способ добраться до него. — В голосе Данте звучит холод. — Мы заставим его поверить, что он получит желаемое, и дадим ему ложное чувство безопасности.

Эти слова должны были бы меня успокоить, но это не так. Я знаю, чего на самом деле хочет Алессандро. Он хочет, чтобы я страдал. Он хочет отомстить за унижение, которое испытал, потеряв Джулию. И он использует её и нашего ребёнка, чтобы добиться своего.

— Должен быть другой выход. — Ромео смотрит на карту, его тактический склад ума работает на полную. — Должен быть способ добраться до неё, не развязывая войну.

— Нет такого способа. — Другой капо качает головой. — Склад — это крепость. Даже если бы мы смогли проникнуть внутрь, Алессандро убил бы её раньше, чем мы добрались бы до неё.

— Тогда будем ждать его требований. — Данте начинает собирать карты. — Мы готовимся к переговорам.

— Нет. — Я сам удивляюсь твёрдости своего голоса. — Мы не будем ждать и вести переговоры. Мы заберём её.

— Лука, это самоубийство...

— Мне всё равно. — Я смотрю Данте в глаза. — Хочешь вести переговоры? Ладно. Но я не оставлю её на этом складе ни на секунду дольше, чем необходимо. Так что, пока вы готовите свои предложения и компромиссы, я готовлю операцию по спасению.

— Ты её погубишь. — Его голос резок. — Ты слышал Алессандро. Любая попытка спасти её...

— Всё будет как надо. — Я поворачиваюсь к Ромео. — Мне нужны чертежи этого склада. Оценка безопасности, график смены охраны, всё.

Ромео смотрит на Данте.

Данте долго изучает меня, затем медленно кивает.

— Дай ему то, что ему нужно.

— Сэр, при всем моём уважении... — Капо встрепенулся.

— Дай ему то, что ему нужно, — повторяет Данте. — Лука прав. Мы готовимся к переговорам. Но мы также готовимся к эвакуации. Если требования Алессандро окажутся необоснованными, нам понадобится другой вариант.

Ромео уже звонит по телефону своим знакомым и запрашивает информацию. Я должен был бы почувствовать облегчение. Но вместо этого ощущаю лишь гнетущую тяжесть уходящего времени. Каждая минута, которую Джулия проводит на том складе, это ещё одна минута, когда она в ужасе, ещё одна минута, когда Алессандро причиняет ей боль, угрожает ей, использует ребёнка как рычаг давления.

Ещё одна минута, когда я не могу её защитить.

— Лука. — Ромео сбрасывает звонок и подходит ближе. — Мы вернём её. Обещаю.

— Ты не можешь этого обещать.

— Да, я могу. — Его голос твёрд и непоколебим. — Потому что я не позволю своей сестре умереть. И я не позволю своему лучшему другу уничтожить себя, пытаясь спасти её в одиночку.

Слова доходят до меня, и внезапно я чувствую, как что-то переворачивается внутри меня.

После свадьбы я чувствовал себя полностью изолированным, пойманным в ловушку брака, который, как все знают, является катастрофой, притворяясь счастливым, я умирал внутри и отталкивал единственного человека, который действительно мог бы меня понять.

Но Ромео здесь. Он стоит рядом со мной и не даёт мне расклеиться, не даёт Данте пожертвовать мной ради возвращения Джулии.

— Спасибо. — Слова срываются с моих губ, и я чувствую, что они не подходят, но сейчас это всё, что я могу сказать.

— Пока не за что. — Ромео мрачен. — Нам ещё нужно вытащить её живой.

— Мы справимся. — Не знаю, верю ли я в это и возможно ли это вообще. Но я должен попытаться. Альтернатива — мир, в котором Джулия и наш ребёнок не вернутся домой...- немыслима.

У Данте звонит телефон. Он отвечает, слушает, потом смотрит на меня.

— Наблюдение подтвердило, что Алессандро на складе. Он не прячется. Он хочет, чтобы мы знали, где она.

— Он смеётся над нами. — Ромео стискивает зубы. — Показывает, что он здесь главный.

— Тогда мы вернём себе и контроль. — Я уже иду к двери. — Мне нужно, чтобы кто-то следил за этим складом. Я хочу знать, сколько у него людей, какая там охрана и все возможные точки проникновения.

— Лука... — меня останавливает голос Данте. — Не делай ничего безрассудного. У нас только один шанс. Если мы поторопимся, если совершим ошибку, Джулия погибнет.

— Я знаю. — Я смотрю ему в глаза. — Но если мы будем ждать слишком долго, она всё равно умрёт. Алессандро не собирается держать её в живых вечно. Что бы он ни планировал, у него есть сроки. И я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока он приведёт свой план в действие.

Данте медленно кивает.

— Тогда действуем быстро. Ромео, свяжись с наблюдателями. Лука, начинай планировать сценарии эвакуации. Всем остальным приготовиться к полной мобилизации. Если это перерастёт в войну, я хочу, чтобы мы были готовы.

В зале начинается оживление. Я должен быть сосредоточен и думать тактически. Вместо этого, всё, о чём я могу думать, это сегодняшнее утро: о Джулии на кухне, и то, как она коснулась моей руки, когда я попросил её быть осторожной, и то как она сказала: «Ты тоже», как будто она беспокоилась обо мне.

Как будто ей было не всё равно.

— Лука. — Голос Ромео возвращает меня назад. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточился. Ты сможешь это сделать?

А я могу? Могу ли я мыслить тактически, когда все инстинкты кричат мне сесть в машину, поехать на этот склад и разнести его голыми руками, пока я не найду её?

— Да. — Я заставляю себя на мгновение отбросить всё остальное. — Я могу это сделать.

Ромео не выглядит убеждённым, но всё же кивает.

— Хорошо. Потому что для этого нам нужен ты в лучшей форме. Джулии нужен ты в лучшей форме.

Джулия. Моя жена. Женщина, которую я наказывал неделями, потому что был слишком зол и не видел ничего, кроме собственной боли. Женщина, которая носит моего ребёнка... и женщина, которую я, несмотря ни на что, люблю до безумия.

И я собираюсь забрать её домой.

ДЖУЛИЯ

Поездка в машине кажется бесконечной. Я зажата между двумя людьми Алессандро на заднем сиденье, их тела с обеих сторон прижимаются ко мне с нарочитой удушающей близостью, от которой трудно дышать. От того, что слева, пахнет сигаретами и оружейным маслом, а от того, что справа, — таким резким одеколоном, что меня тошнит. Алессандро сидит на переднем пассажирском сиденье и время от времени поглядывает на меня с довольным блеском в глазах.

С тех пор как мы сели в машину, я не убираю руку с живота, прижимая её к небольшому изгибу, едва заметному под платьем, как будто могу силой воли защитить ребёнка от происходящего. Я должна сохранять спокойствие. Паника не поможет. Паника только усугубит ситуацию.

Но от ужаса мне кажется, что я тону. Сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле и во всём теле, вплоть до кончиков пальцев, в пульсирующей точке на запястье, где один из мужчин сжимает мою руку — не так сильно, чтобы остались синяки, но достаточно крепко, чтобы я понимала, что сбежать не получится.

За окнами проносится город: огни, здания, люди, живущие своей обычной пятничной жизнью. По тротуару, смеясь, идёт пара, держась за руки. Группа молодых женщин в коротких платьях садится в такси, вероятно, направляясь в клуб. Мужчина выгуливает собаку, останавливаясь, чтобы дать животному понюхать пожарный гидрант. Всё до ужаса нормально.

Я думаю о том, чтобы закричать, привлечь чьё-то внимание на светофоре, броситься к окну, сделать что-то, что угодно, чтобы привлечь внимание безразличного мира к тому, что мне нужна помощь. Но пистолет всё ещё там, спрятан под курткой Алессандро, но достаточно близко, чтобы я могла разглядеть его очертания, когда он ёрзает на стуле. Его люди смотрят на меня холодными профессиональными взглядами, которые говорят о том, что они уже не раз проделывали такое. Они точно знают, как поступить с тем, кто попытается сбежать.

Тот, что справа от меня, небрежно положил руку на свой пистолет и медленно постукивает пальцами по рукоятке, словно надеясь, что я дам ему повод его применить.

Поэтому я молчу и стараюсь дышать, несмотря на тошноту, которая вот-вот меня одолеет.

Лука придёт. Он во всём разберётся. Он найдёт меня.

Но Лука сейчас на другом конце города, занимается какой-то операцией, которую мой отец запланировал на сегодня. Он понятия не имеет, что я пропала. Не знает, что я у Алессандро. К тому времени, как Ромео поймёт, что я пропала, к тому времени, как они найдут мою охрану без сознания в той ванной, к тому времени, когда кто-то вообще догадается меня искать, может быть уже слишком поздно.

Машина сворачивает с главной дороги и едет в промышленную зону, которую я не узнаю. По обеим сторонам тянутся склады, грузовые контейнеры и пустыри, всё тёмное и заброшенное. Здесь меньше уличных фонарей, многие из них разбиты или перегорели, и между пятнами болезненно-жёлтого света тянутся длинные тени. Стены зданий, мимо которых мы проходим, покрыты граффити: табличками, территориальными маркерами и грубыми рисунками.

Моё сердцебиение учащается.

— Куда мы едем? — Мой голос становится тонким и дрожащим, едва громче шёпота.

Алессандро оглядывается на меня, и в тусклом свете приборной панели его лицо кажется почти добрым и озабоченным. Такое же выражение было у него во время нашей помолвки, когда он играл роль идеального жениха.

— В уединённое место, — говорит он мягким тоном. — Где мы сможем поговорить без помех.

Я с трудом сглатываю.

— О чём нам говорить?

— О том, выживешь ты с ребёнком или нет. — Его тон не меняется, он по-прежнему спокоен и приятен, как будто он обсуждает планы на ужин, а не моё убийство. От этого несоответствия между его словами и интонацией у меня скручивает живот.

Машина подъезжает к большому складу, металлическая обшивка которого проржавела, краска облупилась длинными полосами. Здесь нет освещения, за исключением единственной лампочки над входом, отбрасывающей резкие тени, которые придают зданию ещё более угрожающий вид.

О, Боже. О, Боже, это реально. Это происходит на самом деле.

— Пошли. — Один из мужчин рядом со мной открывает дверцу и, схватив меня за руку, вытаскивает из машины, прежде чем я успеваю даже подумать о сопротивлении. Ночной воздух обволакивает меня, холодный и сырой, наполняя ноздри запахом ржавчины и машинного масла.

Ноги так сильно трясутся, что я едва стою, каблуки скользят по неровному тротуару. Мужчина придерживает меня за руку, и я ненавижу себя за то, что нуждаюсь в его поддержке.

Алессандро обходит машину и берёт меня за другую руку, его прикосновение почти нежное, заботливое. Если бы кто-то наблюдал за нами со стороны, он мог бы подумать, что он помогает мне, заботится обо мне.

— Пойдём со мной, Джулия, — тихо говорит он. — И помни: жизнь твоего ребёнка зависит от твоего послушания.

Дверь склада открывается со скрежетом металла о металл, который эхом разносится по пустырю. Внутри всё ещё хуже, чем я себе представляла. Это огромное помещение с бетонным полом, испачканным бог знает чем, и открытыми металлическими балками, пересекающими потолок. С потолка свисают промышленные светильники, отбрасывающие резкие белые лучи, которые оставляют углы в глубокой тени. Потолок, должно быть, высотой метров десять, а может, и больше, и это пространство давит своей пустотой, заставляя любого, кто в нём находится, чувствовать себя маленьким и незначительным.

И повсюду люди.

По меньшей мере дюжина, а может, и больше, и все вооружены, теперь я вижу, потому что оружие выставлено напоказ. Здесь не нужно прятаться. Пистолеты, винтовки и даже что-то похожее на дробовик, прислонённый к одной из опорных колонн. Все они смотрят на меня с разными выражениями лиц — от любопытства до чего-то более мрачного и хищного.

Некоторые из них молоды, едва старше меня. Другие — постарше, с более суровыми и жестокими лицами. Я чувствую, что они видят во мне не человека, а объект, товар. Что-то, что можно использовать и выбросить. Один из них, коренастый мужчина с бритой головой, облизывает губы, когда я прохожу мимо, и мне приходится сглотнуть. По коже бегут мурашки.

Алессандро ведёт меня к центру склада, где кто-то устроил импровизированную зону отдыха: несколько стульев, которые выглядят так, будто их украли из офисного здания, складной стол и какое-то оборудование, которое я не узнаю. Возможно, это записывающие устройства. От мысли, что они собираются снимать всё, что здесь происходит, у меня внутри всё сжимается.

— Садись. — Он указывает на один из стульев. Когда я опускаюсь на него, он начинает раскачиваться. Стул холодит меня сквозь тонкую ткань платья, и я чувствую, как каждый изъян пластика давит на мою кожу.

Моя рука снова оказывается на животе, на небольшом изгибе. Мне кажется, я чувствую то самое крошечное сердцебиение, которое мы слышали на УЗИ.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, выживи.

Алессандро придвигает ещё один стул и садится напротив меня, закинув ногу на ногу, как будто мы пьём кофе в каком-нибудь кафе, а не в этой...

Он не торопится, устраивается поудобнее, поправляет пиджак и разглаживает галстук. Заставляя меня ждать, заставляя страдать.

— Позволь мне прояснить ситуацию, — говорит он наконец спокойным и размеренным голосом, словно представляет деловое предложение. — Чтобы не было недопонимания, что здесь происходит.

Я не могу говорить. Я едва могу дышать. Мне кажется, что горло сжимается, язык становится толстым и бесполезным. Поэтому я просто киваю.

— Семья Сирес унизила мою семью. — Он говорит это как ни в чём не бывало. — Твой отец разорвал наш брачный союз. А потом выдал тебя замуж за одного из своих солдат. Это было первое оскорбление.

Его взгляд холоден и невыразителен, в нём нет ничего человеческого.

— Вторым оскорблением, — продолжает он, откидываясь на спинку стула, — стала сегодняшняя скоординированная атака. Пока ты была на своём маленьком благотворительном вечере, изображая идеальную жену мафиози, улыбаясь и болтая с другими жёнами, твоя семья убивала моих людей.

У меня внутри всё сжалось, тошнота усилилась.

Лука. Вот чем занимался Лука сегодня вечером. Вот почему он был таким напряженным сегодня утром, почему не мог усидеть на месте, почему постоянно проверял телефон. Он готовился к этому.

Он делает паузу, изучая моё лицо, наблюдая за моей реакцией.

— Двенадцать моих людей мертвы, Джулия. Двенадцать человек, которые были верны моей семье, которые верили, что мы сможем защитить их. И твоя семья убила их, как животных.

— Я здесь не причём... — Слова звучат как шёпот.

— Конечно, ты не причём. — Алессандро пренебрежительно машет рукой. — Ты просто красивая жена, верно? Просто украшение на руке Луки Моретти. Тебе не должен касаться наш бизнес.

Снисходительность в его голосе почти так же ужасна, как и угрозы.

— Итак, теперь у нас проблема, — продолжает он, и его тон слегка меняется, становясь более деловым. — Семью Маркези опозорили. Наши оперативники мертвы. Наши планы рухнули. И кто-то должен за это заплатить.

— Чего ты хочешь? — Слова срываются с моих губ шёпотом, мой голос едва слышен из-за бешеного стука сердца в ушах.

— Компенсации. — Он слегка наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени и сложив руки. — Сначала территория. В частности, доки и всё, что через них проходит. Ты знаешь, сколько денег проходит через эти доки каждый месяц, Джулия? Миллионы. Десятки миллионов. И всё это контролирует твоя семья.

Я чувствую, как всё глубже вжимаюсь в кресло.

— Деловая уступка, — продолжает он. — Доля в игорном бизнесе семьи Сирес в Бруклине. Думаю, двадцать процентов. Это справедливо. И официальные извинения от твоего отца. Публичное признание того, что семья Маркези была несправедливо обижена, и семья Сирес перешла границы и что в случае повторения подобного будут приняты меры.

Меня тошнит.

Мой отец никогда на это не согласится. Это будет воспринято как слабость, как капитуляция. Это разрушит всё, что он создал, всё, за что боролся. Другие семьи почуют кровь и начнут кружить вокруг, проверяя границы дозволенного, требуя уступок. Империя Сирес рухнет.

Он этого не сделает. Ни ради меня, и уж тем более не после всего, что я сделала.

— И ещё кое-что. — Голос Алессандро становится тише, в нём появляются мрачные нотки. — Нам нужен Лука Моретти.

У меня кружится голова, кровь приливает к ушам, а склад вокруг меня словно вращается.

— Нет. — Это слово вырывается у меня прежде, чем я успеваю его остановить, — громкое и отчаянное. — Нет, ты не можешь...

— Он координировал операцию против нас. — Голос Алессандро по-прежнему спокоен и рассудителен, словно он объясняет что-то очевидное ребёнку. — Это он спланировал теракты, он руководил группами, он убивал наших людей. Он приходил на эти объекты и расправлялся с теми, кто просто выполнял свою работу. И это он разрушил брачный союз, положив руку на то, что принадлежало мне.

От собственнических ноток в его голосе у меня мурашки побежали по коже.

— Лука заплатит за это лично. — Алессандро встаёт и начинает медленно расхаживать вокруг моего кресла, словно хищник, кружащий вокруг добычи. — Мы хотим, чтобы его доставили к нам, и хотим, чтобы он понял, что бывает, когда ты проявляешь неуважение к семье Маркези. Мы хотим, чтобы он страдал, умолял, и чтобы ты знала, что всё это происходит из-за тебя.

Он останавливается прямо передо мной, смотрит вниз, и мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он стоит так близко, что я снова чувствую запах его одеколона, того самого, которым он пользовался во время нашей помолвки.

Меня сейчас стошнит.

— Вот что я предлагаю, Джулия. — Он присаживается на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, и кладёт руки на колени. — Если твой отец согласится на наши условия... на все наши условия, включая Луку, то ты и твой ребёнок вернётесь домой целыми и невредимыми. Ты сможешь растить своего ребёнка, жить своей жизнью и делать вид, что ничего не произошло. Конечно, ты станешь вдовой, но ты молода и красива. Рано или поздно ты найдёшь кого-нибудь другого. — Он делает паузу, давая мне время осмыслить его слова и наблюдая за моей реакцией. — Но если он откажется... — Он не заканчивает предложение.

Подтекст повисает в воздухе между нами. Если мой отец откажется, я умру. Мой ребёнок умрёт. Всё закончится здесь, на этом складе, в этом холодном пустом помещении, где пахнет ржавчиной, маслом и страхом.

— Это была не вина Луки. — Слова вырываются у меня изо рта, я тороплюсь их произнести, и они путаются друг с другом. — Брак — он был разрушен не по его вине. Это была моя вина. Это я солгала, я всех обманула.

Алессандро наклоняет голову, с любопытством глядя на меня.

— Продолжай.

— Я придумала фальшивую личность, — продолжаю я, теперь слова звучат быстрее, отчаянно пытаясь заставить его понять. — Я пошла в тот клуб. Я соблазнила его. Он не знал, кто я такая. Он думал, что я был кем-то совершенно другим — незнакомкой, человеком, не имеющим отношения к этому миру. Так что, если ты хочешь кого-то обвинить, обвиняй меня. Не Луку. Меня.

На мгновение воцаряется тишина. Солдаты вокруг нас замерли, прислушиваясь.

Затем Алессандро смеётся.

Это не самый приятный звук. Он холодный и насмешливый, совершенно лишённый юмора, эхом разносится по металлическим стенам и бетонному полу.

— Думаешь, признание в том, что ты шлюха, тебе поможет? — Он качает головой, всё ещё смеясь. — Думаешь, признание вины что-то изменит?

— Я говорю тебе правду...

— Мне плевать на правду. — Его голос становится жёстче и теряет налёт вежливости. — Дело не в правде. Дело в том, как устроен этот мир.

Он наклоняется ко мне, его лицо в нескольких сантиметрах от моего.

— Лука Моретти тронул то, что принадлежало мне. Он лапал мою невесту. Он сделал её беременной. Он разрушил планы моей семьи. И теперь он за это заплатит.

В его голосе сквозит собственническая агрессия, как будто я — машина, которая принадлежала ему, но попала в аварию, или испорченное имущество.

— Я никогда не была твоей, — огрызаюсь я. Меня удивляет твёрдость моего голоса и гнев, который начинает пробиваться сквозь страх. — Я не собственность.

— Разве нет? — Алессандро выпрямляется, его лицо становится холодным. — Ты была обещана мне. — Твой отец дал слово. У нас было соглашение, договор. А потом Лука всё равно забрал тебя. Так что да, Джулия, во всех смыслах этого мира ты была моей. А он тебя украл.

У меня такое чувство, будто из меня все силы выжали. Неважно, что я скажу. Неважно даже, отдаст ли мой отец территорию и деньги, чтобы вернуть меня. Дело не в бизнесе, территории или организационной политике.

Это личное.

Алессандро унижен. Его самолюбие было уязвлено тем, что я предпочла ему Луку, что я так отчаянно хотела Луку, и была готова лгать, обманывать и рисковать всем, лишь бы быть с ним.

И теперь он заставит страдать нас обоих.

— Ты убьёшь его, потому что задета твоя гордость. — Мой голос снова дрожит. — Потому что я не хотела тебя.

— Я собираюсь убить его, потому что видеть, как ты осознаешь, что стала причиной его смерти, что твоя ложь и твой эгоизм привели к его гибели, будет почти так же приятно, как убить его самому.

Он уходит, доставая свой телефон, а я остаюсь сидеть на стуле в окружении дюжины вооружённых мужчин, которые смотрят на меня, как на зверя в клетке. Некоторые из них потеряли интерес и вернулись к своим разговорам или телефонам. Но остальные всё ещё смотрят на меня, и я вижу недоумение в их глазах.

Моя рука снова оказывается на животе, я прижимаюсь к нему.

Прости. Мне так жаль. Это всё моя вина.

По складу разносится резкий и злой голос Алессандро, эхом отражающийся от металлических стен.

— Мне плевать, что говорит Данте. Вот мои условия. Они не подлежат обсуждению.

Наступает пауза. Я слышу металлический звук чьего-то голоса на другом конце провода, но не могу разобрать слов.

— Тогда он сможет увидеть, как умирает его дочь. Этого он хочет? — Голос Алессандро становится громче, он теряет самообладание. — Этого хочет великий дон Сирес? Чтобы его дочь доставили к нему по частям?

Снова пауза, на этот раз более продолжительная. Я вижу, как Алессандро сжимает зубы, а его свободная рука сжимается в кулак.

— У него есть два часа, чтобы принять решение. После этого я начну присылать ему по кусочку от её тела. Может быть, начну с пальцев. Или с ушей. С чего-нибудь маленького, что не убьёт её сразу. С чего-нибудь, что заставит её страдать, пока он будет раздумывать.

Меня тошнит, к горлу подступает желчь. Мне приходится сглотнуть, чтобы не блевануть прямо здесь, в кресле.

О боже. О боже, он не шутит. Он действительно собирается...

— Передай Луке Моретти, что, если он хочет снова увидеть свою жену и ребёнка живыми, он сдастся. В противном случае их кровь будет на его руках. Он будет жить с этим чувством вины до конца своих жалких дней.

Алессандро заканчивает разговор и поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица. Гнев, вызванный телефонным звонком, улетучился, сменившись тем же холодным расчётом.

— Твой отец обдумывает варианты, — спокойно говорит он, возвращаясь ко мне. — Скоро мы узнаем, что для него важнее — твоя жизнь или смерть. Его — гордость или жизнь дочери.

Я не могу ни говорить, ни думать. Всё, что я могу, — это не расклеиться окончательно.

Солдаты по-прежнему наблюдают за мной. Один из них, молодой парень со шрамом на щеке и пустыми глазами, смотрит на меня так, будто представляет, что бы он сделал, если бы Алессандро дал ему разрешение. Я отвожу взгляд и смотрю на бетонный пол, на трещины и пятна. Пятна от масла, следы от воды. Что-то тёмное, возможно, старое, засохшая кровь.

Думай. Ты должна думать. Должен быть выход из этой ситуации.

Но его нет.

Я беременна и безоружна, меня окружают люди, которые хотят причинить мне вред и использовать меня как рычаг давления, чтобы разрушить мою семью и убить человека, которого я люблю. У меня нет ни оружия, ни союзников, ни возможности позвать на помощь. Мой телефон пропал. Мои охранники без сознания или мертвы. Никто не знает, где я.

Нет.

Эта мысль исходит откуда-то из глубины моего существа, из чего-то первобытного и яростного. Из того же источника, который заставил меня создать Валентину, войти в тот клуб и бороться за то, чего я хотела, даже когда все говорили, что это невозможно.

Нет. Я этого не допущу.

Я не смирюсь с таким исходом. Я не позволю Луке страдать из-за того, что я затеяла. Я не позволю Алессандро победить.

Должен же быть какой-то выход, что-то, что я могу сделать, какой-то шаг, который изменит ход этого кошмара. Какая-то слабость, которой я могу воспользоваться, какая-то возможность, которой я могу воспользоваться.

Мне просто нужно её найти.

Я выживу. И я позабочусь о том, чтобы, когда всё закончится, Алессандро Маркези понял, что бывает, когда недооцениваешь женщину, которой есть что терять.

Я сильнее прижимаю руку к животу, ощущая небольшой изгиб в том месте, где растёт мой ребёнок, где бьётся его крошечное сердечко, не подозревающее об опасности.

Я не дам тебе умереть. Я не дам умереть никому из нас.

Обещаю.

ЛУКА

Все похоже на хаос: Данте и Ромео спорят о том, что делать и какой план осуществить. Алессандро выдвинул свои требования, но Данте они не по душе. Я хочу пойти за ней. Ромео настаивает на том, что мы ни в коем случае не должны сдаваться и выдавать меня, и что должен быть какой-то другой выход.

— Это не ловушка. — Голос Данте разносится по комнате, и все оборачиваются на него. Он стоит во главе стола, положив руки на столешницу, с непроницаемым выражением лица. — Алессандро хочет договориться. Он хочет, чтобы мы знали, где она. Он хочет, чтобы мы были в отчаянии и готовы на сделку.

— Тогда мы действуем прямо сейчас, — говорю я. — Полный штурм. Подавляющая сила. Мы вытащим её до того, как...

— До чего? — Взгляд Данте холоден. — До того, как он её убьёт? Он этого не сделает. Пока нет. Она для него ценнее живая, чем мёртвая. Она — рычаг давления.

От этого слова у меня подступает тошнота к горлу.

— Нам нужны союзники, — говорит Ромео, глядя на Данте. — Семья Кастелло должна нам за то, что произошло в Квинсе в прошлом году. Семья Де Лука до сих пор не отплатила нам за помощь в споре о доставке. Мы их призовём, и через три часа вокруг этого склада будут стоять пятьдесят солдат.

Данте медленно кивает.

— Созвонись с ними. Я хочу, чтобы все подходы были перекрыты, все выходы заблокированы. Снайперы на окрестных зданиях. Никто не войдёт и не выйдет без нашего ведома.

Ромео начинает звонить, его голос звучит тихо и напряженно, когда он разговаривает с представителями других семей. Я должен помогать, делать что-то полезное, но всё, о чём я могу думать, — это Джулия.

Она окружена мужчинами, которые хотят причинить ей боль, напугана и одинока, пытается защитить нашего ребёнка от чего-то, что не в силах контролировать. Наверное, она думает, что я даже не приду за ней. Эта мысль — как нож в сердце.

Я был так жесток с ней. Я наказывал её за то, что она любила меня так сильно, что рискнула всем. За то, что она так отчаянно хотела быть со мной, что создала себе целую личность, лишь бы быть рядом, и за то, что она набралась смелости и взяла то, что хотела, в мире, который твердил ей, что у неё нет выбора.

И я заставил её за это заплатить.

Я убеждал себя, что так было нужно, что она должна понять последствия своего обмана, и я не могу её простить, не могу ей доверять, не могу позволить себе быть уязвимым перед той, кто так нагло мне лгала.

То, что она сделала, было неправильно... но какая-то часть меня всегда понимала, почему она так поступила. Я просто не хотел себе в этом признаваться, потому что это означало бы, что в глубине души, даже если бы я знал, что она — Джулия... возможно, я бы всё равно это сделал.

Возможно, у меня не хватило бы сил нас остановить.

И я люблю её. Не думаю, что переставал её любить, даже когда ненавидел.

А теперь она на том складе, напуганная и одинокая, и думает, что я её ненавижу. Она не знает, что мысль о её потере разрывает меня на части, и я готов сжечь дотла весь этот город, лишь бы вернуть её. Если Алессандро причинит ей вред, я заставлю его молить о смерти.

А если я не успею вовремя...

— Лука.

Голос Ромео прерывает мои мысли. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня с непонятным выражением лица.

— Кастелло отправляют двадцать солдат. Де Лука отправляют пятнадцать. Мы окружим склад через два с половиной часа, может быть, через три.

Три часа. Эти слова эхом отдаются в моей голове, и что-то холодное скапливается в моей груди.

Три часа — это целая жизнь, когда ты находишься на складе с человеком, который чувствует себя униженным и хочет отомстить. Трёх часов достаточно, чтобы Алессандро вышел из себя и решил, что убийство Джулии стоит больше, чем любые уступки, которые он может получить от Данте. Трёх часов достаточно, чтобы она перенервничала, чтобы у ребёнка участился пульс и чтобы что-то пошло не так.

Три часа слишком много.

Звонит мой телефон. Номер неизвестен. Я отвечаю на первый же звонок.

— Лука Моретти. — Голос Алессандро звучит ровно и приятно, как будто мы старые друзья, которые решили поболтать. — Надеюсь, у тебя продуктивный вечер.

Все мышцы в моём теле напрягаются. Ромео переводит взгляд на меня и тут же даёт знак технической команде отследить звонок.

— Где она? — Мой голос звучит ровно и угрожающе.

— Твоя жена? Она со мной. В целости и сохранности. Пока что. — Наступает пауза, и я слышу фоновый шум — эхо в большом помещении, приглушенные голоса. — Она очень красивая, Лука. Я понимаю, почему ты не смог устоять. Даже беременная она просто сногсшибательна.

От собственнических ноток в его голосе мне хочется влезть сквозь телефонную трубку и перегрызть ему глотку.

— Если ты причинишь ей вред…

— Что ты сделаешь? Убьёшь меня? Я с нетерпением жду, когда ты попробуешь. Но сначала мы поговорим о том, чего стоит проявить неуважение к семье Маркези.

Данте уже стоит рядом со мной, протягивая руку к телефону. Вместо этого я включаю громкую связь.

— Алессандро. — Голос Данте спокоен и сдержан. — Давай обсудим это как разумные люди.

— Разумные? — Алессандро смеётся, и в его смехе слышится что-то такое, от чего у меня мурашки бегут по коже. — В том, что твоя семья сделала с моей, нет ничего разумного. Ты отвергл наш союз. Ты ясно дал понять, что я недостаточно хорош для твоей драгоценной принцессы. А потом ты скоординировано убил двенадцать моих людей, пока твоя дочурка изображала идеальную жену на благотворительном вечере.

— Это бизнес, — просто отвечает Данте. — Ничего личного.

— Всё личное. — Мягкий тон сменяется чем-то более жёстким. — Ты хочешь вернуть свою дочь? Хочешь, чтобы у тебя родился внук? Тогда ты отдашь мне то, что мне причитается. И самое главное — ты отправишь ко мне Луку Моретти.

Связь обрывается. На мгновение все замирают и молчат. Затем Данте поворачивается к своей технической команде.

— Мы получили координаты?

— Подтверждено. — Тот самый склад, который указал информатор. Он даже не пытается прятаться.

— Потому что ему это не нужно, — мрачно говорит Ромео. — Он рассчитывает на то, что мы не сможем напасть на это место, не подвергнув риску Джулию. Она у него как щит.

— Другого выхода нет. — Мой голос звучит отстранённо. — Он хочет меня. Такова цена.

— К чёрту всё это. — Ромео встаёт между мной и Данте. — Мы не принесём тебя в жертву. Мы выведем союзников на позиции, скоординируем атаку, заберём её до того, как...

— До чего? — Перебил я его. — До того, как Алессандро потеряет терпение и решит, что мёртвая она принесёт больше пользы, чем живая? До того, как что-то случится с ребёнком, потому что она напугана, напряжена и окружена людьми, которые хотят причинить ей вред?

— У нас есть план...

— На выполнение плана уйдёт три часа. Три часа — это слишком долго. Он неуравновешенный, Ромео. Ты же его слышал. Он жаждет мести, и каждая минута, которую мы заставляем его ждать, увеличивает вероятность того, что он сделает что-то, после чего мы уже не сможем его остановить.

— И что ты предлагаешь? — Тихо спрашивает Данте.

Я смотрю на схему склада, которую составили наши хакеры. Там четыре главных входа, и все они будут тщательно охраняться. Но с северной стороны есть служебный вход, частично скрытый старым погрузочным доком. Он маленький и, скорее всего, заперт, явно не рассчитан на штурм. Но это может сработать.

— Я предлагаю не ждать. — Я смотрю на Ромео. — Ты, я и трое наших лучших. Мы войдём сейчас, быстро и тихо, и ударим по ним, пока они не готовы.

— Это самоубийство. — Голос Ромео звучит бесстрастно. — Нас будет меньше как минимум в три раза, а может, и больше. Ни подкрепления, ни плана отхода.

— Но мы будем на месте через тридцать минут, а не через три часа. — Я встречаюсь с ним взглядом. — И от этого может зависеть, выживет Джулия или нет.

Наступает тишина. Затем Ромео резко кивает.

— Я в деле.

— Нет. — Голос Данте разносится по комнате. — Я не даю на это разрешения. Вы оба будете убиты, а Джулия всё равно останется...

— Я не прошу разрешения. — Я уже направляюсь к тайнику с оружием, Ромео рядом со мной. — Я говорю тебе, что я делаю. Ты можешь пристрелить меня потом, если мы выживем.

— Лука...

— Она моя жена! — Я поворачиваюсь, мои слова звучат грубо и сердито. — Она носит моего ребёнка. И сейчас она на том складе, думает, что я её ненавижу, думает, что я могу за ней не прийти. Так что я иду. С твоего разрешения или без него.

Данте долго смотрит на меня, и я вижу, что он взвешивает все варианты.

— Хорошо, — резко говорит он. — Я выделю тебе трёх человек. И Лука? — Он ждёт, пока я встречусь с ним взглядом. — Верни мою дочь домой.

— Я сделаю это. Или умру, пытаясь.

На то, чтобы собраться и проинструктировать команду, уходит пятнадцать минут.

Мужчины не колеблются, когда Ромео объясняет ситуацию. Все они — ветераны, которые годами сражались бок о бок с нами и знают, на что идут. Они проверяют оружие и экипировку, их лица мрачны и полны решимости. Ромео отводит меня в сторону, пока остальные садятся в машины.

— Саванна дома, — тихо говорит он. — Я оставил ей записку... написал, что люблю её, и что, если что-то случится, она должна знать, что я погиб, выполняя свой долг.

Эти слова сильно меня задевают. Прощание Ромео с женой делает происходящее более реальным, чем все тактические планы, и заставляет осознать, что мы можем не вернуться. Шансы на успех очень малы.

— Ты не обязан это делать. Это моя битва. Моя жена. Моя…

— Она моя сестра. — Голос Ромео звучит твёрдо. — А ты мой брат. Так что да, я должен это сделать. — Он хлопает меня по плечу и направляется к машинам.

Я стою на месте, чувствуя, как на меня наваливается груз ответственности. Я вспоминаю, как утром Джулия велела мне быть осторожным. Я вспоминаю имбирный чай, который каждое утро оставлял на столе. Такая мелочь, такой неуместный жест. Но это было всё, что я мог предложить, когда ещё слишком боялся признаться, что смягчился, что возведённые мной стены рушатся.

Я вспоминаю ту ночь, когда у неё начались схватки, и ужас, который охватил меня, когда я нашёл её в ванной, бледную, напуганную и истекающую кровью.

Я помню, как нёс её к машине, как держал её за руку в больнице, как не отходил от неё ни на шаг, хотя и говорил себе, что делаю это по обязанности.

Я думаю об УЗИ и о том, как быстро билось сердце нашего ребёнка, и о том, как что-то внутри меня перевернулось, когда я это услышал. Я чуть не сказал ей, что всё будет хорошо, и мы вместе во всём разберёмся.

Я думаю обо всём, что так и не сказал ей.

Я прощаю её. Я люблю её. И мне отчаянно нужен шанс всё исправить.

Если я умру сегодня ночью, а шансы на то, что мы выживем, очень малы, Джулия никогда ничего об этом не узнает. Она будет думать, что я умер, всё ещё злясь, всё ещё не в силах простить обман отчаянной, храброй, напуганной девушки, которая пошла на такое.

А это значит, что у меня есть только один выход: я должен выжить.

Я должен добраться до неё.

И я позабочусь о том, чтобы она знала, что я люблю её.

ДЖУЛИЯ

Комната, в которую меня привели, маленькая, без окон, освещённая единственной голой лампочкой, отбрасывающей резкие тени на бетонные стены. У одной стены стоит металлический стол, у другой — видавший лучшие времена стул, а у двери — два охранника.

Один из них постарше — лет сорока пяти, с таким выражением лица, которое говорит о том, что он повидал слишком много насилия, чтобы его могло что-то тронуть. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с отстранённым интересом, как на домашний скот.

Второй моложе. Ему, наверное, чуть за двадцать. Он то и дело переводит взгляд с меня на дверь, а его рука лежит на оружии, как будто он не совсем уверен, что с ним делать. Он нервничает. Я цепляюсь за эту мысль в надежде, что смогу что-то сделать.

Я сижу в кресле уже несколько часов, прижав руку к животу, пытаясь выровнять дыхание и не думать о том, что сказал Алессандро. Стараясь не думать о том, как всё это может плохо закончиться.

Но я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока меня спасут или убьют. Мне нужно что-то сделать.

— Как тебя зовут? — Мой голос нарушает гнетущую тишину, когда я поворачиваюсь к молодому охраннику.

Тот резко поднимает на меня глаза.

— Заткнись.

— Я просто спрашиваю, как тебя зовут. — Я стараюсь говорить как можно мягче. — Я Джулия.

— Я знаю, кто ты. — Он переминается с ноги на ногу, и это звучит неловко.

— Откуда ты? — Настаиваю я, внимательно наблюдая за его лицом. — Не похоже, что ты из Бруклина.

— Я сказал, заткнись. — Но он переминается с ноги на ногу, и я вижу неуверенность на его лице. Пожилой охранник даже не смотрит на нас. Он смотрит на дверь так, будто ему уже наскучила вся эта ситуация.

— Я беременна, — тихо говорю я, и взгляд молодого охранника падает на мой живот. — Мне страшно. Я просто хочу домой.

— Это не моя проблема. — Но в его голосе уже нет прежней резкости.

— Я знаю. — Я с трудом сглатываю, давая ему понять, что мне страшно. — Я знаю, что для тебя это не личное. Ты просто делаешь свою работу. Но я в ужасе, я не знаю, что будет дальше, и я... — Мой голос срывается, и мне не нужно притворяться, что я сдерживаю слезы. — Я просто хочу, чтобы с моим ребёнком всё было в порядке.

Молодой охранник отводит взгляд, стиснув зубы.

Я жду, не нарушая тишину, и даю ему время обдумать мои слова. Я вижу, как на его лице отражается внутренний конфликт: чувство долга борется с совестью.

— Если ты будешь сотрудничать, — наконец тихо говорит он, — с тобой ничего плохого не случится. Просто... просто молчи и сотрудничай.

Я ему не верю. Но всё равно киваю, вытирая глаза дрожащими руками.

— Хорошо. Я буду сотрудничать. Обещаю

Он кивает с облегчением, что я не усложняю ему задачу.

Я жду несколько минут, пока не воцарится тишина. Затем осторожно продолжаю.

— У тебя есть семья?

— Хватит болтать.

— Прости. Я просто... стараюсь не думать о том, что может случиться. Разговор помогает. — Я делаю паузу, а затем тихо спрашиваю: — Твоя мама знает, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Его лицо застывает, и я понимаю, что задела его за живое.

— Моя мама умерла, — сухо говорит он.

— Прости. — Я прикусываю губу. — Моей мамы тоже больше нет в живых.

Он переводит взгляд на меня, ничего не отвечает, но его плечи слегка опускаются. Оружие в его руке опускается чуть ниже.

— Как её звали? — Спрашиваю я.

Он сжимает челюсти, и на мгновение мне кажется, что он не собирается отвечать.

— Мария, — наконец произносит он. — Готовила лучшую лазанью.

— Уверенна, что так и было. — Я улыбаюсь, хотя сердце у меня колотится. — Лучшая еда всегда от того, кто тебя любит.

Он смотрит на меня, и я вижу, что он борется с собой, пытаясь примирить свою работу с человеком, сидящим перед ним.

— Ты кажешься хорошим человеком, — тихо говорю я. — Не думаю, что ты хочешь мне навредить.

— Не хочу — Он не успевает договорить, и его лицо тут же становится непроницаемым. — Но это не имеет значения. У меня приказ.

— Я понимаю. — Мягко говорю я. — Ты преданный человек. Это достойно восхищения. Но... — Я снова прижимаю руку к животу. — Этот малыш не сделал ничего плохого. И я тоже, на самом деле. Просто я влюбилась не в того человека и не в то время.

Старший охранник меняется в лице, и молодой тут же замолкает, снова закрываясь от меня. Но я увидела это — проблеск понимания, момент, когда я стала для него человеком, а не просто работой.

Минуты тянутся медленно. Я пытаюсь мысленно успокоить ребёнка, который растёт внутри меня.

Всё будет хорошо. Твой отец приедет. Он нас вытащит.

Я должна верить, что Лука приедет, и найдёт выход, не позволив Алессандро причинить нам вред. Даже несмотря на то, что он уже несколько недель меня ненавидит, даже несмотря на то, что он ясно дал понять, что наш брак — это просто формальность, он всё равно приедет.

Он должен прийти.

Внезапный резкий звук разбивает мои мысли вдребезги, возвращая меня в реальность. Затем ещё один, и ещё.

Раздаются выстрелы.

Молодой охранник вскидывает голову, его рука тут же тянется к оружию. Охранник постарше подходит к двери, внимательно прислушиваясь.

— Что за хрень? — Молодой бормочет сдавленным от паники голосом.

Я слышу ещё выстрелы, теперь ближе. И крики — мужские голоса, полные тревоги и агрессии. Звуки рикошетят от металлических стен, усиливаясь и искажаясь, так что я уже не могу понять, откуда они доносятся.

— Оставайся здесь, — приказывает старший охранник, доставая оружие. — Присмотри за ней. Не дай ей сдвинуться с места. — Он выходит за дверь раньше, чем молодой охранник успевает ответить, и оставляет нас одних.

Молодой охранник смотрит на дверь, его оружие наготове, но руки слегка дрожат. Он в ужасе. Я слышу это по его учащённому дыханию, вижу по тому, как его взгляд мечется между мной и выходом.

Это мой шанс. Может быть, единственный.

Я медленно встаю, и он тут же направляет на меня оружие.

— Сядь!

— Пожалуйста. — Я поднимаю руки, стараясь выглядеть как можно безобиднее. — Пожалуйста, мне просто... мне нужно знать, что происходит. Это моя семья? Они здесь?

— Я сказал, сядь!

Но он не двигается с места. Он застыл, разрываясь между приказом и страхом, и я вижу нерешительность на его лице. Стрельба становится громче и ближе. Теперь я слышу отрывистый ритм выстрелов из автоматического оружия.

Я делаю шаг к столу, придвинутому к стене, и он следует за мной с оружием в руках, но не стреляет.

— Не… не двигайся, чёрт возьми…

— Я не собираюсь убегать. — Мой голос дрожит, но я заставляю себя идти дальше. — У меня просто… голова кружится. Мне нужно сесть за стол. Пожалуйста.

Он колеблется, и в этот момент я вижу свой шанс.

Моя рука сжимает пресс-папье на столе. Оно тяжёлое, какая-то декоративная штуковина, которая, наверное, годами стояла здесь и была забыта до сегодняшнего дня.

Я не думаю и не позволяю себе думать о последствиях, морали или о том, что я за всю жизнь никому не причинила вреда. Я просто двигаюсь.

Пресс-папье с тошнотворным стуком ударяется о его голову, и он падает, выронив оружие. Под его головой тут же начинает растекаться кровь.

Мгновение я просто стою, глядя на то, что натворила, на молодого охранника, который рассказал мне о своей мёртвой матери, который просто выполнял свою работу и которого я, возможно, только что убила.

Стрельба становится ближе, и включается инстинкт самосохранения. Я бегу.

В коридоре за пределами комнаты царит хаос. В воздухе висит дым, делая всё туманным и сюрреалистичным. Я слышу крики — кто-то кричит по-итальянски, кто-то по-английски... и непрекращающуюся стрельбу, эхом отдающуюся от металлических стен.

Я не знаю, куда иду. Я сворачиваю за угол и чуть не натыкаюсь на двух дерущихся мужчин. Они слишком сосредоточены друг на друге, чтобы заметить меня, и я проскальзываю мимо, прижимаясь к стене. Повсюду кровь. На полу, на стенах, натёками вокруг тел, на которые я стараюсь не смотреть.

Я продолжаю идти. Ещё один коридор, снова стрельба. Звук оглушает, сбивает с толку. Я не могу понять, в какую сторону безопаснее идти и где выход. Я прячусь в дверном проёме, когда мимо пробегают двое солдат с поднятым оружием и мрачными лицами. У одного из них кровоточит рана на плече, но он не сбавляет темп.

Склад похож на лабиринт. Все коридоры похожи друг на друга: бетонные стены, металлические балки, резкие вспышки света, которые мерцают и гудят. Я совсем запуталась.

Я заворачиваю за угол и замираю.

На полу лежит тело, лицом вниз, в растекающейся луже крови. Я не могу понять, кто это — наши или их, мёртв он или просто без сознания. Я осторожно переступаю через него, стараясь не поскользнуться в крови, и продолжаю идти.

Стрельба слышна отовсюду. Позади меня, впереди меня, слева и справа от меня. Склад превратился в зону боевых действий, а я оказалась в самом центре, без оружия, без защиты... без ничего, кроме отчаянной надежды найти выход.

Я слышу приближающиеся шаги и, затаив дыхание, вжимаюсь в нишу. Мимо пробегают двое солдат Маркези, крича друг на друга по-итальянски. Они меня не замечают. Когда они уходят, я снова двигаюсь.

Легкие горят от дыма. Глаза слезятся. Каждый вдох отдаёт медью. Я потерялась. Совершенно, безвозвратно потерялась в этом лабиринте из металла и насилия. И тут я слышу...

— Джулия!

Голос Луки пробивается сквозь хаос, как спасательный круг, и я, не раздумывая, иду на него. По другому коридору, мимо ещё большего количества тел, сквозь дым, который обжигает мои лёгкие и заставляет слезиться глаза.

— Джулия!

Теперь уже ближе. Очень близко. Я заворачиваю за угол и чуть не сталкиваюсь с солдатом Маркези. Он хватает меня за руку, оставляя синяки, и я кричу.

Раздаётся выстрел, оглушительно громкий в замкнутом пространстве, и солдат падает. Я поднимаю глаза и вижу, как один из наших опускает оружие.

— Иди сюда! — Кричит он мне. — Туда! Лука тебя ищет!

Я бегу в указанном направлении, сердце колотится так сильно, что я чувствую его в горле.

— Джулия!

— Лука! — Кричу я в ответ. — Лука, я здесь!

Я поворачиваю за угол и вижу его.

Лука стоит посреди коридора с поднятым оружием, его тело напряжено до предела. Он весь в крови — рубашка пропиталась кровью, лицо забрызгано, руки в крови. На мгновение я не могу понять, его это кровь или чья-то ещё, и ужас от этой мысли парализует меня.

Потом он видит меня, и всё в его лице просто... рушится.

Весь гнев, который я видела в его глазах все эти недели, вся обида и отстранённость — всё это в одно мгновение слетает с него, сменяясь чем-то таким неприкрытым и отчаянным, что у меня перехватывает дыхание.

— Джулия. — Моё имя вырывается из самой глубины его души.

Он сокращает расстояние между нами и тянется ко мне, держа пистолет в одной руке, а другой касаясь моего лица, плеч, рук. Он трогает меня везде, словно хочет убедиться, что я настоящая.

— Ты ранена? — Его голос срывается. — Он причинил тебе вред? Ребёнок… с ребёнком…

— Мы в порядке. — Я сдерживаю рыдания. — Мы оба в порядке. Лука, мы…

— Он прижимает меня к себе так сильно, что у меня перехватывает дыхание, его руки обвивают меня, словно он пытается втянуть меня в своё тело. Я чувствую, как он дрожит, словно вот-вот сломается.

— Я подумал... — Он не может закончить предложение. Он зарывается лицом в мои волосы, и я чувствую, как его дыхание становится резким и неровным. — Я подумал, что опоздал. Я подумал, что он...

— Я здесь. — Мои руки сжимаются в его пропитанной кровью рубашке, я держусь за него так, словно он — единственная твёрдая вещь в этом месте. — Я здесь. Ты нашёл меня.

— Прости. — Слова вылетают из него в спешке. — Мне так чертовски жаль. За всё. За то, что был жесток, за то, что оттолкнул тебя, за то, что заставил тебя думать, что я не... что я не мог...

— Лука...

Снова раздаётся стрельба, и Лука поворачивается, толкая меня за спину.

— Это ещё не конец, — мрачно говорит он. — Нам ещё нужно выбраться отсюда.

ЛУКА

РАНЕЕ:

Периметр склада выглядит точно так, как показано на схеме: забор из сетки-рабицы с единственной подъездной дорогой, а у главного входа стоят два охранника и курят сигареты, как будто они охраняют ночной клуб, а не держат в заложниках похищенную женщину. Они не ожидают неприятностей. Определенно, я не ожидал бы, что кто-то окажется настолько глупым или отчаянным, чтобы начать прямую атаку на укреплённую позицию Маркези всего с пятью бойцами.

Ромео движется рядом со мной в темноте. Трое солдат, которых мы привели с собой, рассредоточились, держа оружие наготове, и ждут моего сигнала. Мы подошли с восточной стороны, где забор примыкает к заброшенной стоянке, и перерезали проволоку кусачками, которые, как я был уверен, выдадут наше присутствие, но охранники даже не обернулись.

Теперь мы в тридцати футах от здания, прячемся за ржавым грузовым контейнером, от которого пахнет гнилью и промышленными химикатами. Я ещё раз прокручиваю в голове план штурма. Ошибки быть не может, ведь от каждого моего решения в ближайшие десять минут зависит жизнь Джулии.

— У входа двое охранников, — тихо говорю я, едва слышно обращаясь к Ромео, стоящему рядом. — Двое наших одновременно берут их. Стреляют беззвучно, без лишнего шума. Мы заходим через служебный вход. Третий из наших остаётся снаружи, прикрывает наш отход и обезвреживает любого, кто попытается сбежать или позвать на помощь.

Ромео кивает, его лицо мрачно в полумраке.

— А если внутри их больше, чем мы ожидали?

Я ещё раз проверяю оружие, ощущая его привычный вес в руках.

— Будем разбираться по ходу дела, но не будем останавливаться или сбавлять темп. Мы доберёмся до Джулии и вытащим её, чего бы это ни стоило.

Ромео сжимает моё плечо.

— Давай вернём её домой.

Я подаю знак нашим людям. Они хорошие солдаты — преданные, умелые, готовые умереть за семью. Сегодня им, возможно, придётся это доказать.

Выстрелы раздаются почти одновременно, их едва слышно. Оба охранника падают без звука, сигареты выпадают из их ослабевших пальцев и рассыпают тлеющие окурки на бетон. Наши люди уже в движении: они оттаскивают тела в сторону и осматриваются в поисках других противников.

Мы с Ромео направляемся к служебному входу. Дверь не заперта, и мы проскальзываем внутрь, в тускло освещённый коридор, в котором пахнет моторным маслом.

Внутри склада всё в точности так, как я себе представлял по чертежам: огромное открытое пространство с открытыми металлическими балками над головой, бетонными полами и промышленным освещением, из-за которого большая часть помещения остаётся в тени. Но на чертежах не было ни дюжины солдат Маркези, разбросанных по всему пространству, ни лабиринта из оборудования и складских помещений, образующих слепые зоны и места, где можно укрыться. Нас как минимум в два раза меньше, а может, и больше.

Мне всё равно.

Первый солдат, которого мы встречаем, стоит к нам спиной и что-то быстро говорит по рации на итальянском, но я не могу разобрать. Ромео опережает меня, сокращает расстояние и обхватывает мужчину рукой за горло, перекрывая ему доступ воздуха и лишая возможности говорить.

Рация с грохотом падает на пол, солдат бьётся в руках Ромео, тщетно пытаясь вырваться, а затем Ромео резко выворачивает ему руку, и в замкнутом пространстве раздаётся влажный хруст. Тело падает, а мы продолжаем движение.

Ещё двое солдат появляются из-за штабеля поддонов, уже поднимая оружие, и я инстинктивно стреляю. Глушитель делает выстрелы достаточно тихими, чтобы они не переполошили весь склад, но оба человека падают навзничь, один из них делает резкий выпад, который рикошетит от металлической балки со звуком, похожим на удар в колокол.

Вот вам и скрытность.

Из глубины склада доносятся крики — итальянская и английская речь смешиваются в хаосе тревоги и агрессии. Я слышу, как по бетону стучат ботинки, как солдаты готовят оружие, как организованно реагируют на угрозу. Мы утратили элемент внезапности, но всё ещё на коне.

— Вперёд! — Я уже бегу туда, где на схеме обозначены небольшие помещения вдоль восточной стены — кабинеты, складские помещения, места, где могут прятать заложников. Ромео следует за мной по пятам, и вокруг нас вспыхивает жестокая схватка.

Вспышки выстрелов озаряют темноту. Грохот оглушает, и невозможно понять, откуда доносятся выстрелы. Пуля пролетает так близко от моей головы, что я чувствую дуновение воздуха, и я пригибаюсь за каким-то механизмом, стреляя в силуэты, мелькающие в темноте.

Один из них падает. Может, двое. Я уже ничего не понимаю, потому что вокруг царит хаос. Рядом со мной появляется Ромео, и я впервые замечаю, что его левое плечо залито кровью, которая растекается по тактическому жилету и с каждой секундой становится все больше.

— Тебя ранили. — У меня внутри всё сжимается от беспокойства.

— Я в порядке. — Он уже снова в движении, с оружием наготове, и я вижу, что он врёт: он прихрамывает на правую ногу, его движения слегка скованы. — Продолжай двигаться. Мы уже близко.

Прямо перед нами из-за угла появляется солдат Маркези, и Ромео убивает его двумя выстрелами в грудь, прежде чем тот успевает поднять оружие. Мы переступаем через тело и продолжаем путь. Я действую на чистом инстинкте, моя тактическая подготовка берет верх.

Коридор сужается, по обеим сторонам появляются двери, и я проверяю каждую из них по пути. Каждая пустая комната вызывает у меня новый приступ страха, и я уже уверен, что мы опоздали, и Алессандро уже...

Нет. Я не могу так думать.

Коридор переходит в более просторное помещение, впереди я вижу ещё несколько дверей и слышу голоса где-то совсем рядом. У нас мало времени.

Рядом с моей головой в стену влетает очередь из автомата, я падаю и качусь, а когда поднимаюсь, стреляю в дуло. Кто-то кричит, и стрельба прекращается. Я снова вскакиваю на ноги и бегу вперёд. Ромео идёт рядом со мной, несмотря на боль, которая, должно быть, пронзает весь его левый бок.

Мы сворачиваем за угол, и я слышу голос Джулии.

Всё остальное отходит на второй план. Стрельба, хаос, кровь, дым и насилие — всё это становится фоновым шумом по сравнению с её голосом, разносящимся по складу.

— Джулия! — Я бегу на звук. Мне уже плевать на тактику, прикрытие и вполне реальную вероятность того, что я бегу прямо в ловушку. Всё, чего я хочу, — это добраться до неё, увидеть её живой... знать, что я не опоздал.

Я сворачиваю за угол и вижу, как она бредёт сквозь дым, её платье порвано, ноги босы, лицо залито слезами и, кажется, кровью. Но она по-прежнему самая красивая из всех, кого я когда-либо видел.

Я бросаюсь к ней, хватаю её и прижимаю к себе. Всё вокруг расплывается, и я могу думать только о том, что она в моих объятиях, нежные слова срываются с моих губ, пока я глажу её, убеждаясь, что она настоящая.

Раздаётся грохот выстрелов, и я снова напрягаюсь, отталкивая её за себя.

— Ещё не конец. Нам нужно выбраться отсюда.

И тут я вижу Алессандро, он идёт к нам из темноты и дыма.

Его лицо в крови из-за раны на голове, которая всё ещё сильно кровоточит, глаза горят от ярости. В руке у него пистолет, и он направлен прямо на Джулию.

Я поднимаю свой пистолет, и его глаза бешено сверкают.

— Стой. — Голос Алессандро грубый и злой. — Стой на месте, или я её убью. Богом клянусь, я прямо сейчас пущу ей пулю в лоб.

— Джулия, отойди от меня.

— Нет. — Её голос дрожит. — Он убьёт тебя. — Она стоит рядом со мной, как приклеенная, и я вижу, как Алессандро переводит взгляд с неё на меня, сверкая ненавистью.

— Алессандро. — Я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри меня всё кричит. — Опусти пистолет. Всё может закончиться не так плохо.

— Не так плохо? — Он смеётся, и это звучит безумно. — Всё уже закончилось плохо, Лука. Всё закончилось плохо в тот момент, когда ты решил, что имеешь право на то, что принадлежит мне.

— Она никогда тебе не принадлежала. — Слова звучат резче, чем я хотел, и я вижу, как палец Алессандро сжимается на спусковом крючке. Я заставляю себя смягчить тон, чтобы звучать разумно, хотя разум покинул меня в тот момент, когда он забрал мою жену. — Она никогда не была твоей, Алессандро. Помолвка была деловым соглашением, не более того.

— Не более того? Ты решил, что она тебе нужна, и просто забрал её. Как будто у тебя было какое-то право на неё только потому, что ты подручный Данте.

— Это вышло случайно. — Я стискиваю зубы. Я не хочу с ним спорить, но если я его разозлю, это не поможет. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я думал…

— Мне плевать, что ты там думал! — Голос Алессандро срывается на крик, который эхом разносится по складу. — Мне плевать на твои оправдания. Ты забрал то, что принадлежало мне. Ты разрушил планы моей семьи в отношении Сирес. Ты унизил меня перед всеми, кто хоть что-то значит в этом мире. И теперь всё, что я должен был унаследовать, всё, кем я должен был стать... всё это из-за тебя. — Его голос срывается на фальцет. — Я потерпел неудачу, и если я не смогу всё исправить, если я не смогу что-то сделать для своей семьи...

Джулия кричит, и я оборачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из его людей хватает её и толкает в сторону Алессандро. Он хватает её раньше, чем я успеваю среагировать, кладёт руку ей на плечо и прижимает пистолет к её виску. Краем глаза я вижу, как Ромео медленно приближается к нам.

Но Алессандро тоже это замечает и направляет пистолет на него.

— Не надо. Не двигайся, чёрт возьми, или я убью её прямо сейчас. Мне больше нечего терять, Ромео. Нечего. Итак, что значит ещё одно тело? Что значит ещё одна Сирес, которую можно добавить к этому списку? Ты потеряешь своего лучшего друга и жену, Лука, и всё из-за того, что не смог удержать свои руки подальше от того, что тебе не принадлежит.

— Она — не вещь. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. — Она человек. Женщина, которая сама принимала решения, хотела чего-то другого, а не того, что для неё выбрали наши семьи. Хочешь кого-то обвинить? Обвиняй меня. Обвиняй Данте. Обвиняй всю эту грёбаную систему, которая обращается с женщинами как с товаром. Но не обвиняй Джулию в том, что она хотела сама распоряжаться своей жизнью.

— Её выбор разрушил всё! — Кричит Алессандро, слюна брызжет с его губ, а пистолет в руке трясётся. — Она предпочла переспать с тобой, вместо того чтобы сдержать обещание и забеременеть от тебя. Она предпочла унизить меня и мою семью на глазах у всех. У этого выбора есть последствия, Лука. Как и у твоего. Ты решил не дать мне того, чего я хотел, так что она за это поплатится.

Я вижу, как его палец сжимается на спусковом крючке, и с абсолютной уверенностью понимаю, что он выстрелит, и я ничего не могу сделать, чтобы его остановить.

Я действую не раздумывая, повинуясь чистому инстинкту и абсолютной уверенности в том, что не позволю Джулии умереть. Не здесь, не так. Не раньше, чем я увижу, что будет, если я скажу ей о своих чувствах.

Я бросаюсь между ними, закрывая Джулию от Алессандро, и вижу, как его глаза на долю секунды расширяются от удивления, прежде чем он прицеливается и нажимает на спусковой крючок.

Выстрел оглушает в замкнутом пространстве. Я чувствую удар раньше, чем слышу его — удар в левый бок, от которого меня разворачивает, и я натыкаюсь спиной на Джулию. Мгновение спустя приходит боль, расходящаяся от места удара волнами, от которых у меня перед глазами всё расплывается, а колени подгибаются.

Но я не сдаюсь. Я не могу сдаться, потому что, если я это сделаю, у Алессандро будет возможность выстрелить в Джулию. Я получил пулю не для того, чтобы позволить ему убить её.

Я стою на ногах, собрав всю свою волю в кулак, прижав руку к боку, где сквозь рубашку под тактической разгрузкой уже просачивается кровь, горячая, влажная и быстро растекающаяся. Боль сильнее, чем всё, что я когда-либо чувствовал, но я подавляю её и сосредотачиваюсь на том, чтобы стоять прямо и не подпускать Алессандро к Джулии.

Позади себя я слышу, как Джулия выкрикивает моё имя. Я вижу, как она бежит — не прочь от опасности, как поступил бы любой здравомыслящий человек, а навстречу ей. Она бросается на Алессандро с яростью, о которой я и не подозревал. Она царапает его лицо и пытается выбить пистолет, сбивая его с ног, и когда он стреляет в третий раз, пуля пролетает мимо и попадает в стену рядом с нами.

У Ромео появляется шанс, и он им пользуется.

Его пуля попадает Алессандро в грудь, и тот падает, как марионетка с перерезанными нитями. Он с силой падает на пол, пистолет выпадает из его руки, и на мгновение воцаряется абсолютная тишина, нарушаемая лишь звоном в моих ушах и прерывистым дыханием Джулии.

Затем склад снова наполняется звуками: топот ботинок по бетону, крики, приказы, звуки, с которыми солдаты занимают позиции. Наконец-то подоспела кавалерия: подкрепление Данте врывается в здание через все входы, и я вижу, как солдаты Маркези бросают оружие и поднимают руки в знак капитуляции. Я вижу, как другие пытаются бежать, но их сбивают с ног, не успевают они пробежать и десяти футов.

Всё кончено.

Нападение отменено, склад в безопасности, а Джулия жива.

Но я истекаю кровью, и боль в боку усиливается с каждым ударом сердца. Я чувствую, как ноги подкашиваются, несмотря на все мои усилия держаться на ногах. Адреналин, который помогал мне сохранять работоспособность, выветривается, и реальность обрушивается на меня с силой товарного поезда.

Я получил пулю. Рана серьёзная. Я могу судить об этом по количеству крови и по тому, как боль распространяется по всему левому боку. По краям зрения появляются тёмные пятна.

— Лука! — Джулия падает на колени передо мной, обхватывает моё лицо руками, её глаза полны ужаса. — Лука, о боже, ты весь в крови... кто-нибудь, помогите! В него стреляли! Нам нужна помощь.

Её голос звучит отдалённо, как будто она кричит из конца длинного туннеля, и я со странным ощущением отстранённости понимаю, что у меня шок. Моё тело отключается, и я ничего не могу с этим поделать.

Рядом с Джулией появляется мрачный Ромео. Краем глаза я вижу, как он прижимает что-то к моему боку — то ли руку, то ли кусок ткани… Я уже не могу разобрать. От этого прикосновения меня пронзает новая волна боли. Я лежу на спине, положив голову ей на колени, и смотрю, как расплывается потолок надо мной.

— Останься со мной. — Надо мной появляется лицо Джулии, и я вижу, как по её щекам текут слёзы. — Лука, пожалуйста, останься со мной. Не смей умирать у меня на руках. Только не сейчас.

Я хочу сказать ей, что никуда не уйду. Я хочу сказать ей, что люблю её, что прощаю её, что всё было не зря, если привело нас сюда.

Но слова не идут.

Мой язык не слушается, а тьма по краям зрения разрастается, поглощая всё вокруг, утягивая меня в нечто похожее на сон, но более глубокое.

Последнее, что я вижу перед тем, как меня поглощает тьма, это лицо Джулии, прекрасное и испуганное, её губы шевелятся, произнося слова, которые я не могу разобрать.

И последнее, что я чувствую, — это её рука в моей, она сжимает её так, словно может спасти меня одной лишь силой воли.

А потом остаётся только тьма.

ДЖУЛИЯ

Колени Луки подгибаются. Он падает, и я опускаюсь рядом с ним на колени, протягиваю к нему руки и зову по имени. Я чувствую, как его кровь пропитывает мою одежду.

— Лука! — Его имя срывается с моих губ, когда я пытаюсь приподнять его и посмотреть на лицо. — Лука, держись. Пожалуйста, держись.

Его глаза открыты, но взгляд расфокусирован, дыхание поверхностное и учащённое. Ужас пронзает каждый нерв моего тела. Рана в его боку всё ещё кровоточит, и крови, кажется, слишком много.

Над нами появляется Ромео, его лицо мрачно, оно покрыто сажей, а левое плечо потемнело от крови из его собственной раны. Он опускается на колени рядом с Лукой, сразу же прижимает руки к ране и надавливает с такой силой, что Лука ахает и его глаза закатываются.

— Нам нужно его перенести, — напряженным голосом говорит Ромео. — Подгоните машину к восточному въезду. Карло, расчисти дорогу. Мы везём его в ближайшее убежище.

Вокруг нас появляются солдаты, они двигаются быстро и целенаправленно, что кажется нереальным на фоне тел, дыма и едкого запаха пороха, который ощущается даже на вкус. Кто-то обматывает Луку чем-то вроде бинта, затягивая его так туго, что тот издаёт звук, похожий на стон или всхлип. От этой уязвимости у меня внутри что-то обрывается.

Всё это похоже на фильм, как будто ничего из этого не может быть правдой, всё происходит одновременно слишком быстро и слишком медленно. Но это правда, и каждый раз, когда меня накрывает это чувство, я боюсь, что потеряю его.

— Я здесь, — говорю я ему, обхватив его лицо руками и стараясь не думать о том, что означает то, что его глаза закрылись. — Я здесь, Лука. С тобой всё будет в порядке. С тобой всё должно быть в порядке. Ты меня слышишь? Ты не можешь умереть.

Слова застревают у меня в горле, я задыхаюсь. Мне так много нужно сказать, но нет времени. Его кожа бледнеет под слоем крови и грязи, а дыхание с каждой секундой становится всё более прерывистым.

Ромео и ещё один солдат поднимают Луку. Я с трудом поднимаюсь на ноги, они так трясутся, что я едва не падаю, и иду за ними, пока они несут Луку через склад к выходу.

Ночной воздух кажется свежим и чистым, несмотря на то, что мы находимся рядом с доками, после душного, наполненного дымом склада. Я дрожу, пока мы идём к чёрному внедорожнику с заведённым двигателем и открытой задней дверью.

Несмотря на спешку, они аккуратно усаживают Луку на заднее сиденье, и я сажусь рядом с ним. Его голова оказывается у меня на коленях, кровь пропитывает мою испорченную одежду, и я прижимаю руки к импровизированному бинту, обёрнутому вокруг его торса, пытаясь остановить кровотечение, хотя понятия не имею, правильно ли я делаю.

Мне хочется разрыдаться от отчаяния: я могу безупречно организовать званый ужин, но не знаю, как спасти жизнь любимого человека.

Ромео садится на переднее пассажирское сиденье и начинает отдавать указания водителю. Склад остаётся позади, а мы мчимся по улицам, которые в этот час почти пусты. Город проносится мимо в размытом свете уличных фонарей, а я не могу отвести взгляд от лица Луки, ловя каждое изменение в его дыхании, каждое движение его век.

— Останься со мной, — снова и снова шепчу я, и эти слова превращаются в мантру. — Пожалуйста, Лука. Пожалуйста, останься со мной. Ты мне нужен. Ты нужен ребёнку. Ты не можешь нас бросить. Не сейчас.

Мне кажется, что его рука касается моей, но я знаю, что, скорее всего, не так. Он без сознания, и я не знаю, придёт ли он в себя. У меня такое чувство, будто сердце вот-вот разорвётся.

Дорога занимает двадцать минут, и каждая секунда растягивается на часы, усугубляемые всё более поверхностным дыханием Луки и теплом его крови, растекающимся по моим рукам. К тому времени, как мы подъезжаем к неприметному дому из бурого песчаника в незнакомом мне районе, всё моё тело дрожит от адреналина и ужаса.

Дверь открывается ещё до того, как мы полностью останавливаемся у тротуара, и на пороге появляется мужчина лет шестидесяти с седыми волосами и пронзительным взглядом. Он уже надевает латексные перчатки. За его спиной внутреннее пространство дома освещено, как операционная, и я вижу медицинское оборудование, которое выглядит слишком сложным для жилого помещения.

— Огнестрельное ранение в левый бок, — говорит Ромео, когда они с водителем вытаскивают Луку из машины. — Пуля попала в него минут двадцать назад. Он потерял много крови.

Врач кивает и жестом показывает нам на дом.

— Отнесите его в дальнюю комнату. Быстро.

Я едва переставляю ноги, покрытые кровью Луки. В доме тепло и пахнет антисептиком, а комната, в которую его заносят, превращена в подобие операционной: здесь есть операционный стол, мониторы и оборудование, назначение которого я не могу определить. Луку укладывают на стол, и врач тут же снимает импровизированную повязку, обнажая рану. Она хуже, чем я себе представляла: рваная дыра в боку, из которой всё ещё медленно сочится кровь, края рваные и воспалённые. От этого зрелища у меня темнеет в глазах и подступает тошнота.

— Пуля всё ещё там, — говорит врач, осматривая рану. — Похоже, она не задела важные органы. Но он потерял много крови, и мне нужно вскрыть рану, чтобы оценить внутренние повреждения и извлечь пулю.

— Будет ли он... — мой голос срывается, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить. — Будет ли он жить?

Врач впервые смотрит на меня нейтральным взглядом.

— Не буду вас обманывать, он в тяжёлом состоянии. Но рана не смертельна, если действовать быстро. Мне нужно немедленно подготовить его к операции. — Он поворачивается к Ромео. — Уведи её отсюда. Ей не стоит этого видеть.

— Нет. — Я с трудом выдавливаю из себя это слово, внезапно испугавшись, что меня заставят уйти и я больше никогда его не увижу. — Я его не брошу.

— Мисс, это будет...

— Мне всё равно, как это будет. — Я подхожу ближе к столу, к Луке, и беру его за руку. Его кожа холодная и влажная, а дыхание такое прерывистое, что мне приходится следить за его грудной клеткой, чтобы убедиться, что он ещё дышит. — Я не уйду. Я останусь здесь.

Врач смотрит на Ромео, тот слегка качает головой.

— Пусть остаётся. Только не мешай.

— Хорошо. — По тону врача понятно, что он не согласен, но он не спорит. Вместо этого он поворачивается к женщине, которую я раньше не замечала, и начинает давать указания по поводу анестезии и инструментов.

Они работают вокруг меня, готовя Луку к операции с такой скоростью, будто уже делали это для нашей семьи… Наверное, много раз. В его руку вставляют капельницу, и женщина срезает с него остатки одежды, обнажая все раны.

Я ещё раз хватаю его за руку, прежде чем Ромео оттаскивает меня от стола. Сердце бешено колотится в груди.

— Ты не можешь умереть, — отчаянно шепчу я. — Ты слышишь меня, Лука? Ты не можешь меня бросить. Прости меня за всё. Я знаю, ты говорил, что не хочешь этого слышать, но это правда. И я как-нибудь заглажу свою вину. Мы во всём разберёмся. Даже если нет, ты не можешь умереть. Я люблю тебя, и даже если ты меня не любишь, даже если ты никогда меня не простишь, я не могу отпустить тебя вот так.

Его веки трепещут, и как раз в тот момент, когда женщина вводит ему в другую руку капельницу с успокоительным, я слышу хриплый шёпот, в котором отчётливо различаю своё имя, слетающее с его едва шевелящихся губ.

— Джулия.

Моё имя. Он произнёс моё имя.

Из меня вырывается всхлип, и внезапно рядом оказывается Ромео, он кладёт руки мне на плечи и пытается оттащить меня от стола.

— Тебе нужно отойти, — говорит он мягким, но решительным голосом. — Дай им поработать.

— Нет. — Я пытаюсь вырваться, но он сильнее меня. Он уже оттаскивает меня от Луки, от стола. — Нет, мне нужно… он назвал моё имя. Он знает, что я здесь. Я не могу его бросить…

— Ты его не бросишь. — Ромео обнимает меня сзади, не давая сдвинуться с места, пока я пытаюсь вырваться. — Ты просто дашь им возможность спасти его. Вот и всё. Просто не мешай.

Я тут же сдаюсь, и падаю на грудь Ромео, мои ноги полностью подкашиваются. Он поддерживает меня, и я чувствую его напряжение по напряженным плечам. Он тоже напуган... напуган за своего лучшего друга, за меня.

— С ним всё будет в порядке, — тихо, почти шёпотом, говорит Ромео. Я не знаю, кого он пытается убедить — себя или меня. — Доктор хороший. Лучший. Он спасал людей, которые были в худшем состоянии, чем он.

Я хочу ему верить. Но я вижу кровь, слышу, как торопливо доктор просит инструменты, аспиратор и ещё что-то, чего я не понимаю, и всё, о чём я могу думать... это что во всём виновата я.

Если бы я не создала Валентину, если бы я не солгала, если бы я не забеременела и не вынудила его жениться на мне, Луки не было бы на том складе. Он бы не встал между мной и пистолетом Алессандро. Он бы не лежал сейчас на операционном столе, борясь за свою жизнь, пока врач пытается исправить последствия моего выбора.

Меня накрывает новая волна рыданий, сотрясающая всё тело с такой силой, что я не могу ни дышать, ни думать, ни делать ничего, кроме как плакать и смотреть, как единственный мужчина, которого я когда-либо любила, висит на волоске между жизнью и смертью.

И всё это время мой брат поддерживает меня, его объятия успокаивают, пока мы ждём, и ждём... Наконец, доктор отходит от стола, снимая окровавленные перчатки.

— Он стабилен, — говорит он на выдохе. — Пуля не задела жизненно важные органы — задела ребро, но не более того. Я удалил её, восстановил повреждённые ткани и остановил кровотечение. Ему потребуется много времени на восстановление, и всегда есть риск инфицирования, но, если не возникнет осложнений, он полностью поправится.

Облегчение настолько сильное, что у меня перехватывает дыхание и кружится голова, как будто я вот-вот упаду в обморок. Перед глазами всё плывёт от новых слёз, я пытаюсь подойти к нему, но ноги меня не слушаются. Я едва не падаю, но Ромео успевает меня подхватить.

— Спокойно, — говорит он, поддерживая меня. — Тебе нужно присесть. Сегодня ты пережила настоящий ад.

— Мне нужно с ни поговорить. — Мой голос срывается. — Пожалуйста. Мне нужно...

— Через минуту. — Врач резко смотрит на меня, впервые полностью сосредоточившись на мне. — Сначала нужно его уложить. А вас нужно осмотреть. Вы вся в крови, вы пережили серьёзную травму, и вы беременны. Мне нужно убедиться, что с вами и ребёнком всё в порядке.

Мысль о ребёнке возвращает меня к реальности. Ромео ведёт меня в соседнюю комнату, спальню, и я сажусь, пока врач измеряет мне давление, пульс и осторожно ощупывает живот.

— Схватки? — Спрашивает он. — Кровотечение? Боль?

— Нет. Ничего такого. Просто... я просто устала. — Мне кажется, что я вот-вот упаду в обморок. Адреналиновый всплеск выжал из меня все силы, и мне хочется проспать целый год. Но я не знаю, смогу ли вообще заснуть, пока не буду уверена, что Лука очнётся.

Врач просит меня лечь на кушетку и возвращается с портативным аппаратом УЗИ. Я смотрю в потолок, пока он меня осматривает, и чувствую, как тревога охватывает всё моё тело. Я стараюсь не думать о том визите, когда Лука впервые услышал сердцебиение нашего малыша, иначе я снова расплачусь.

Наконец врач отступает.

— Сердцебиение сильное и регулярное, — говорит он, и его лицо слегка смягчается. — Никаких признаков патологии. Вам с малышом сегодня очень повезло.

Повезло. Это слово кажется абсурдным, учитывая обстоятельства, но я понимаю, что он имеет в виду. Мы выжили… все трое. По крайней мере, пока.

— Можно мне его увидеть? — Мой голос звучит очень тихо и устало. — Пожалуйста?

Врач кивает, и Ромео помогает мне встать с кровати, поддерживая меня, когда ноги снова подкашиваются. Вместе они ведут меня в другую комнату, где на кровати лежит Лука, подключённый к капельницам и мониторам. Его лицо теперь чистое, кровь и грязь смыты, а грудь поднимается и опускается в глубоком, ровном ритме медикаментозного сна.

Мне кажется, что ноги едва держат меня, когда я подхожу к нему, но, опустившись на стул, который пододвинул для меня Ромео, и взяв его за руку, я чувствую, что его пальцы тёплые. Они больше не липкие и не холодные, и это хороший знак.

— Он проспит несколько часов, — говорит доктор откуда-то из-за моей спины. — Анестезия подействует не сразу, а его организму нужен отдых, чтобы начать восстанавливаться. Вам тоже стоит немного поспать.

— Я останусь здесь. — Я не отрываю взгляда от лица Луки, когда говорю это. — Я его не брошу.

Пауза, а затем Ромео говорит:

— Я попрошу кого-нибудь принести тебе чистую одежду. И еду. Тебе нужно что-нибудь съесть.

Я киваю, хотя от одной мысли о еде меня тошнит. Но он прав — мне нужно заботиться о себе и беречь силы хотя бы ради ребёнка. Лука бы этого хотел. Он бы настоял на этом, будь он в сознании. Он заботился обо мне, даже когда злился на меня.

От этой мысли мне снова хочется плакать.

Комната пустеет, пока не остаёмся только я, Лука и поднос с едой, который Ромео попросил кого-то принести мне. Я встала ровно настолько, чтобы привести себя в порядок и переодеться в соседней ванной, и теперь, сидя рядом с Лукой, я стараюсь есть.

В основном я просто держу его за руку. Я смотрю на неё, вспоминая, какие ощущения испытывала, когда он прикасался ко мне, как я была поражена противоречивостью этого человека, который мог использовать эти руки для крови и насилия, а мог доставлять мне такое удовольствие.

Это противоречие — жестокость и его близость с Ромео, преданность и кровопролитие — всегда влекло меня к нему. Эти руки причиняли людям боль, убивали ради моей семьи, касались меня со страстью и гневом... и, может быть, однажды, если у нас будет ещё один шанс, они коснутся меня с любовью.

Но сначала ему нужно поправиться.

— Ты пришёл за мной, — шепчу я в тишине, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Ты пришёл, зная, что можешь погибнуть, но всё равно пришёл. Ты заслонил меня от пули.

Я жду ответа, но он молчит. Я остаюсь наедине со своими мыслями и осознанием того, что произошло сегодня.

Он мог погибнуть.

Осознание этого факта обрушивается на меня, и у меня снова перехватывает дыхание. Пуля могла задеть что-то жизненно важное, что не удалось бы быстро восстановить. Алессандро мог целиться ему в голову, а не в грудь. Любая из дюжины переменных могла измениться, и Лука был бы сейчас мёртв, а не спал бы спокойно в этой постели.

По моим щекам катятся слёзы, и я даже не пытаюсь их вытереть. Здесь нет никого, кто мог бы увидеть или осудить мой нервный срыв, пока я жду мужчину, который, возможно, до сих пор не хочет, проснуться и увидеть, что я не бросила его.

— Мне так жаль, — шепчу я, хотя он меня не слышит, хотя мы столько раз проходили через это, что уже должны были досконально изучить друг друга. — Прости за всю ложь, обман и все решения, которые я принимала, причиняя тебе боль. Я была в отчаянии, напугана и так сильно в тебя влюблена, что не могла ясно мыслить. Но это не оправдание. Это просто... правда.

Монитор монотонно пищит, в комнате тихо. Я не двигаюсь. Не могу. Не могу встать и уйти, пока не увижу что-то, что даст мне уверенность, что он не умрёт, пока меня нет.

— Я здесь, — шепчу я. — Я здесь, Лука. И я никуда не уйду.

Его пальцы подрагивают в моих, и я задерживаю дыхание, с надеждой, о существовании которой даже не подозревала, ожидая, что будет дальше. Может быть, мы не обречены. Может быть, человек, который рискнул всем, чтобы спасти меня, который принял пулю, предназначенную для меня... может быть, этот человек найдёт способ простить девушку, которая солгала ему от отчаяния и страха.

Может быть, мы сможем что-то собрать из этих обломков... Может быть...

Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг, и жду, когда он очнётся и скажет, может ли это «может быть» стать уверенностью.

ЛУКА

Мне кажется, что я прихожу в себя урывками.

Я слышу писк мониторов и чувствую в воздухе больничный запах. Тупая боль в боку говорит о том, что я жив, несмотря на всё, что должно было меня убить. Но прежде чем я открываю глаза и полностью выныриваю из тумана анестезии и обезболивающих, я чувствую что-то ещё: тепло чьей-то руки, обхватившей мою, маленькие пальцы, переплетённые с моими.

Я медленно открываю глаза, щурясь от мягкого света, и первое, что я вижу... это Джулию.

Она спит в кресле рядом с моей кроватью, неловко изогнувшись в мою сторону. Её лицо слегка повёрнуто к нашим сцепленным рукам, лежащим на кровати, и даже во сне я вижу, что она очень устала. Под глазами у неё тёмные круги, она бледна, лицо мокрое от слёз, как будто она проплакала всю ночь.

Я вижу, что другая её рука лежит на животе, и от этого жеста меня внезапно переполняют эмоции.

С нашим ребёнком всё должно быть в порядке. Ребёнок, зачатый в обмане и тоске, которого я сначала пытался не замечать, а потом уже не мог. Я не хотел ребёнка, а теперь…

Теперь я могу думать только о том, что хочу их обоих, и жалею, что не сказал об этом раньше.

Прошлой ночью я мог потерять их обоих. Эта мысль причиняет физическую боль, которая сильнее, чем рана в боку, сильнее, чем любая другая рана, которую я получил за годы насилия и кровопролития. Если бы Алессандро прицелился лучше, если бы я на секунду замешкался, их обоих не стало бы. Джулия была бы мертва, и у нашего ребёнка не было бы шанса на жизнь. Я бы провёл остаток жизни, зная, что не смог защитить единственное, что когда-либо было для меня по-настоящему важным.

Осознание этого давит на меня тяжким грузом, который я буду нести вечно: я был абсолютным идиотом.

Я потратил несколько недель на то, чтобы её наказать. Да, она лгала мне, обманывала меня, манипулировала ситуацией, лишила меня возможности выбирать, с кем спать и в кого влюбляться. Предательство, которое я ощутил, когда узнал правду, было настоящим и оправданным, и с этим не поспоришь. Оно ранило меня сильнее, чем всё, что я переживал до этого.

Но я был так сосредоточен на своей уязвлённой гордости, так поглощён гневом из-за того, что меня обманули, что упустил из виду самое важное: она сделала это, потому что любила меня. Она была в отчаянии, в ловушке и не видела другого способа получить хотя бы часть того, чего хотела.

Чего хотели мы оба, если быть честным с самим собой…

Я не был таким ни тогда, ни сейчас. Я хотел её, но мне не позволяли быть с ней, и я так упорно сопротивлялся, отталкивал её, что она не могла со мной разговаривать. Она не могла сказать мне о своих чувствах или спросить, что нам делать. Поэтому она лгала, пытаясь найти способ провести со мной одну ночь... ночь, которая обернулась катастрофой, потому что мы оба это допустили.

В мире, где за неё всё решали, где всё её существование контролировалось и направлялось мужчинами, которые видели в ней товар, а не личность, создание Валентины стало её единственным бунтарским поступком.

И она выбрала меня.

Из всех, кого она могла бы выбрать, из всех мужчин, которых она могла бы попытаться соблазнить, она выбрала меня. Она рискнула всем — своей репутацией, положением в обществе, гневом отца, всем своим будущим, ради возможности быть со мной единственным доступным ей способом.

Обман был неправильным, ложь — непростительной, но за всем этим стояла самая чистая любовь, которую я когда-либо испытывал: любовь настолько отчаянная и всепоглощающая, что она толкала её на поступки, которые она считала ужасными, но всё равно не могла остановиться.

Теперь я понимаю это отчаяние, как не понимал раньше. Я почувствовал это прошлой ночью, когда подумал, что потерял её. Я бы сделал всё что угодно: солгал, обманул, убил, разрушил всё, что построил, лишь бы вернуть её. Я бы без колебаний отдал свою жизнь за её, пошёл бы на тот склад, даже если бы точно знал, что не выйду оттуда живым, потому что альтернатива была немыслима.

Так как же я могу продолжать наказывать её за то, что она сделала?

Я не могу.

Я был жесток с ней, потому что мне было больно, моя гордость была уязвлена, потому что признание в том, что я всё ещё люблю её, несмотря на обман, казалось проявлением слабости. Я превратил наш брак в наказание, каждый день, проведённый вместе, стал для меня возможностью напомнить ей о том, что она сделала, и о том, как сильно я злился из-за того, что оказался в ловушке.

Какая-то часть меня хотела, чтобы она страдала так же, как страдаю я, и чтобы она испытала хотя бы часть той боли, которую причинила мне своей ложью.

Но в итоге я лишь сделал нас обоих несчастными. Я лишь потратил время, которое мы могли бы потратить на создание фундамента для семьи, которой нам предстоит стать, независимо от того, готовы мы к этому или нет. И прошлой ночью, когда я думал, что могу погибнуть на том складе, когда я почувствовал, как пуля пробила мне бок, и понял, что, скорее всего, не доживу до утра, я сожалел лишь о том, что так и не сказал ей правду.

Я люблю её. Я всегда её любил. И когда она была Валентиной, и после, и когда она снова стала Джулией. Я любилеё, даже когда ненавидел.

Я не мог остановиться, даже когда пытался.

И был слишком слеп и зол, чтобы признать это.

Её глаза приоткрываются, и я смотрю на неё.

На мгновение она выглядит растерянной, не понимает, где находится и почему держит меня за руку. Затем к ней возвращается осознание, и я вижу, как на её лице сменяют друг друга облегчение и страх.

— Лука. — Моё имя звучит едва слышно. — Ты очнулся. О боже, ты очнулся. Как ты себя чувствуешь? Может, мне позвать врача? Тебе нужно...

— Я в порядке. — Мой голос звучит грубее, чем я ожидал, он хриплый из-за анестезии и долгого бездействия, но, по крайней мере, это правда. Боль в боку терпима, это скорее тупая пульсация, чем острая боль, которую я смутно помню по складу. — Как долго я был без сознания?

— Несколько часов. — Она выпрямляется, не выпуская моей руки, словно боится, что я исчезну, если она меня отпустит. — Операция длилась целую вечность, потом ты отходил от наркоза, а я просто сидела здесь и ждала, когда ты проснёшься и... — Её голос срывается, и я вижу, как в её глазах наворачиваются слёзы. — Я так боялась. Когда ты упал на складе, когда я увидела всю эту кровь, я подумала... я подумала, что потеряла тебя. Я думала, ты умрёшь, и это будет по моей вине, и...

— Стоп. — Слово звучит резче, чем я хотела, и я тут же смягчаю тон, заметив, что она вздрогнула. — Это была не твоя вина. Ничто из того, что произошло прошлой ночью, не было твоей виной. Алессандро — психопат, который организовал похищение, потому что его гордость была уязвлена. Это его вина, а не твоя.

— Но если бы я не... если бы я просто согласилась на помолвку, если бы я не создала Валентину, не солгала тебе и не забеременела... — теперь она говорит быстрее, и я вижу, как её захлёстывают чувство вины и самобичевание, которые терзали её все эти недели. — Ничего бы этого не случилось. Тебя бы не заставили на мне жениться, Алессандро не чувствовал бы себя униженным, и тебе не пришлось бы рисковать жизнью, чтобы спасти меня. Всё это из-за моего выбора, из-за того, что я была эгоистичной и отчаявшейся и...

— Джулия. — Я сжимаю её руку, пытаясь вытащить её из того тёмного места, куда она погружается. — Послушай меня. В том, что случилось прошлой ночью, нет твоей вины. Не ты нажала на курок. Не ты организовала похищение. Ты была жертвой, и я... — я замолкаю, с трудом сглатывая из-за сухости в горле и переполняющих меня эмоций. — Я бы сделал это снова. Всё до последнего. Я бы тысячу раз вернулся на тот склад, если бы это помогло тебе выбраться в целости и сохранности.

По её щекам текут слёзы, горячие и обильные.

— Мне так жаль, — шепчет она. — Мне так жаль, что всё так вышло. За то, что я лгала тебе, обманывала тебя, манипулировала ситуацией…. Я знаю, что поступила неправильно. Я знаю, что причинила тебе боль и предала твоё доверие, и... я не жду, что ты меня простишь. Я даже не знаю, заслуживаю ли я прощения. Но мне нужно, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Я любила тебя много лет, ещё до того, как поняла, что такое любовь, и всё, что я делала... вся эта ложь, весь этот обман... всё это было потому, что я так отчаянно хотела тебя, что не могла мыслить здраво.

Она говорит так быстро, что запинается, словно отчаянно пытается донести до меня свою мысль.

— Я знаю, что это ничего не оправдывает. Я знаю, что то, что я сделала... это очень плохо. Но мне нужно, чтобы ты понял, что это не было каким-то продуманным планом, чтобы заманить тебя в ловушку или разрушить твою жизнь. Я просто... я хотела провести с тобой одну ночь. Одну ночь, когда я могла бы быть с тобой без всех этих сложностей, ожиданий и семейных интриг. Одну ночь, когда я могла бы притвориться, что я та, кого ты действительно хочешь, а не младшая сестра твоего лучшего друга, на которую ты никогда бы так не посмотрел...

— А потом всё вышло из-под контроля, — продолжает она, и её голос срывается. — Одна ночь превратилась в несколько, и с каждым разом, когда мы были вместе, я влюблялась в тебя всё сильнее. А потом я узнала, что беременна, и подумала... подумала, что, может быть, это и есть решение. Может быть, так мы действительно сможем быть вместе. Но я ошибалась. Я была так неправа, и с тех пор каждый день я вижу, как ты меня ненавидишь, и знаю, что заслуживаю этого и...

— Остановись, — на этот раз я говорю более твёрдо, и она действительно останавливается, захлопывая рот на полуслове и глядя на меня широко раскрытыми, полными слёз глазами. — Просто... остановись на минутку и дай мне сказать. Пожалуйста.

Она кивает, её рука дрожит в моей, и я делаю паузу, чтобы собраться с мыслями и понять, как выразить всё, что я чувствую, не усугубляя ситуацию.

— Я не собираюсь делать вид, что всё в порядке, — говорю я наконец и вижу, как при этих словах искажается её лицо. — Потому что это не так. Ты мне солгала. Ты создала фальшивую личность и использовала её, чтобы манипулировать мной, заставляя вступать в отношения, на которые я бы не пошёл, если бы знал, кто ты на самом деле. Ты лишила меня возможности выбирать, с кем мне спать, в кого влюбляться. Это не то, что я могу просто забыть или отбросить как несущественное.

— Я знаю, — шепчет она, и новые слёзы текут по её щекам. — Я знаю, и я...

— Но, — продолжаю я, прерывая то, что, как я знаю, будет очередным извинением, — я не могу притворяться, что не люблю тебя. Потому что это не так. Я люблю тебя, Джулия. Я люблю тебя уже много лет, с тех пор как ты вернулась из школы-интерната. Я уже и не помню, каково это — не хотеть тебя.

Потрясение на её лице было бы почти комичным, если бы ситуация не была такой серьёзной. Она беззвучно открывает и закрывает рот, и я вижу, что она пытается осмыслить мои слова, примирить их со всем тем, через что я заставил её пройти за последние недели.

— Ты… что? — Едва слышно произносит она и её глаза широко распахнулись от шока. — Ты любишь меня?

— Да. — Это признание, всё равно что шаг с обрыва. Это одновременно и ужасно, и освобождает. Что бы ни случилось сейчас, по крайней мере, мы оба честны друг с другом. — Я люблю тебя. Я любил тебя, несмотря ни на что. Я любил тебя, даже когда отчаянно пытался этого не делать. Я любил тебя, даже когда ненавидел, даже когда злился так, что едва мог находиться с тобой в одной комнате.

Она смотрит на меня так, будто я только что сказал ей, что небо зелёное.

— Я не понимаю, — шепчет она. — Ты... раньше… ты почти не разговаривал со мной. Я не знала, что сделала не так. Я...

— Ты помнишь первый ужин, на котором Данте представил возможных мужей? Когда ты познакомилась с Алессандро, Марко и Энцо?

— Я помню. — Её голос тихий и неуверенный.

— Я не мог оторвать от тебя глаз в ту ночь. Я видел, как ты им улыбалась, хотя и понимал, что ты ненавидишь каждую секунду этого момента. И мне было противно смотреть, как Алессандро касается твоей руки, как Марко наклоняется слишком близко, как Энцо смотрит на тебя так, будто уже представляет, что сделает с тобой, когда ты станешь его.

От этого воспоминания у меня сжимается челюсть, и, несмотря на всё, что произошло с тех пор, во мне снова вспыхивает тот старый гнев.

— Я сходил с ума на каждом званом ужине, наблюдая, как другие мужчины ухаживают за тобой, зная, что один из них женится на тебе и увезёт тебя... — Я не могу закончить предложение. Я не могу внятно выразить всю ту собственническую ярость, которую испытывал в ту ночь и все последующие. — Я хотел убить их всех. Хотел всадить им пули в головы, чтобы никто из них больше к тебе не прикоснулся. И я знал... я знал, что эта реакция была безумной, что я не имел права испытывать к тебе такие чувства, что ты сестра Ромео и дочь Данте и совершенно недосягаема для такого, как я. Ты должна была выйти замуж за кого-то важного, за того, кто мог бы укрепить связи твоей семьи, дать ей власть и легитимность. А не за парня, который зарабатывает на жизнь тем, что ломает кости, и убил столько людей, что и не сосчитать.

— Я никогда не хотела ни одного из этих мужчин, — яростно говорит она. В её голосе слышится сила, словно между нами возникло физическое препятствие. — Я никогда не хотела ни Марко, ни Энцо, ни даже Алессандро, пока не узнала, кто он на самом деле. Я хотела только тебя.

— Теперь я это понимаю. — Я качаю головой. — Но в то время я знал только одно: я был влюблён в ту, которую никогда не смогу заполучить, и это разрушало меня изнутри. Поэтому, когда я услышал о клубе, я подумал, что это может помочь. Может быть, если бы я нашёл кого-то другого, не тебя, я бы наконец смог выбросить тебя из головы.

На её лице появляется понимание, и я вижу, как она складывает всё воедино, осознавая весь масштаб моего признания.

— Вот почему ты был там. В клубе. Ты пытался забыть меня.

— Да. — Я выдыхаю. — Я пытался найти кого-то, хоть кого-то, кто заставил бы меня почувствовать что-то помимо этой постоянной, изматывающей потребности в тебе. А потом вошла Валентина, и... — Я замолкаю, пытаясь понять, как объяснить то, что произошло дальше, не прозвучав при этом как обвинение. — В ней было всё, что я искал. И впервые за много лет я почувствовал, что, может быть, у меня появится то, чего я действительно хочу, а не то, что я просто терплю, потому что ничего не могу изменить.

По щекам Джулии катятся слёзы, но на этот раз она не пытается меня перебить.

— Я влюбился в неё, — продолжаю я, и вижу, как она вздрагивает от этих слов. — С ней я чувствовал себя желанным. Мне казалось, что я схожу с ума от того, как это было хорошо, как я растворялся в этом, и я чувствовал себя виноватым из-за того, что хотел кого-то, кроме тебя. Я чувствовал себя ужасно, а потом узнал, что Валентина — это ты. И меня погубило не только предательство, Джулия. Не только гнев из-за того, что мне лгали и манипулировали. Не только осознание того, что две женщины, в которых я был влюблён, — та, которую я никогда не мог заполучить, и та, с которой я чувствовал себя живым, были одним и тем же человеком. Я был так слеп, так отчаянно пытался разделить вас в своём сознании, что не видел того, что должно было быть очевидно с самого начала. Я изводил себя из-за того, что любил двух женщин, хотя на самом деле любил только одну. Я чувствовал себя полным идиотом и ненавидел себя за то, что так мучился из-за лжи.

— Прости меня, — шепчет она. В её словах столько искреннего раскаяния, что мне приходится сдерживаться, чтобы не обнять её, несмотря на боль, которую это причинит. — Мне так жаль. Я не хотела причинять тебе такую боль. Я просто... я не знала, как ещё быть с тобой. Я не знала, как заставить тебя увидеть во мне ту, кого ты мог бы хотеть, а не просто младшую сестру Ромео.

— Я знаю. Я знаю, почему ты сделала это сейчас. Я понимаю, в какой ловушке ты оказалась, когда вся твоя жизнь была под контролем. Я понимаю, что создание Валентины было твоим бунтом. И я... — я делаю медленный вдох. — Я был жесток с тобой из-за этого. Я намеренно сделал наш брак несчастным, чтобы наказать тебя за то, что ты сделала. Я был зол и уязвлён и не знал, как ещё справиться со своими чувствами.

— У тебя были все основания злиться, — шепчет она. В её голосе нет обвинения, только усталое смирение. — Я причинила тебе боль. Я предала твоё доверие. Всё, что ты сделал, было...

— Неправильно. — Я обрываю её, прежде чем она успевает закончить предложение. — Всё, что я делал, было неправильно, Джулия. Да, ты причинила мне боль. Да, ты предала моё доверие. Но это не давало мне права заставлять тебя страдать из-за этого или относиться к тебе так, будто ты была для меня чем-то вроде обязательства, которое я не хотел выполнять. Мы оба совершали ошибки. Мы оба причиняли друг другу боль. Вопрос в том, сможем ли мы двигаться дальше.

Её глаза расширяются, и я вижу, как на её лице мелькают надежда и страх. У меня сжимается сердце.

— Сможем ли мы? — Её голос звучит так неуверенно, что мне хочется пообещать ей, что всё будет хорошо, хотя я не уверен, что смогу сдержать это обещание. — Сможешь ли ты меня простить? Сможешь ли ты… снова мне доверять после того, что я сделала?

— Не знаю. Я хочу. Я хочу простить тебя, забыть об этом и построить такой брак, которого мы оба заслуживаем. Но доверие не возвращается просто потому, что мы этого хотим. Нам придётся всё восстанавливать, а это потребует времени, усилий и, возможно, множества таких же непростых разговоров, как этот.

— Я сделаю всё, что потребуется. — Она говорит это так быстро, что мне требуется секунда, чтобы осмыслить её слова. На её лице читается надежда. — Я всю оставшуюся жизнь буду доказывать тебе, что ты можешь мне доверять, и я больше никогда тебе не солгу...

— Я знаю, что ты это сделаешь. — Я сжимаю её руку. — Но нам обоим нужно научиться быть честными друг с другом, научиться общаться без всего того дерьма, за которым мы прятались. Нам обоим придётся в этом разобраться.

— Я… — Джулия выглядит так, будто вот-вот снова расплачется. — Я хочу этого, Лука. Я хочу разобраться во всём этом вместе с тобой. И мне жаль, что я всё делала неправильно. Мне жаль, что я…

— Я знаю. Я не до конца понимаю, каково тебе было. Но я понимаю почему. Нам просто нужно преодолеть то, что это вызвало.

Джулия тяжело сглатывает, её большой палец скользит по моим костяшкам, где наши руки переплетены.

— Я всё время чувствовала себя задыхающейся, — шепчет она. — С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что делал мой отец и что представляла собой наша семья, я знала, что моя жизнь на самом деле не моя. За меня всё решали: куда я пойду учиться, что буду изучать, с кем мне можно проводить время. Даже учёба в школе была ещё одним способом контролировать меня, сделать из меня идеальную жену мафиози, которая умеет устраивать званые ужины, говорит на нескольких языках и прекрасно смотрится в качестве спутницы какого-нибудь влиятельного мужчины.

Она смотрит куда-то в сторону, не на меня.

— А потом я вернулась, и отец заговорил о замужестве, и я поняла, что всё кончено. Это положило конец любой иллюзии независимости, которая у меня могла быть. Я собиралась выйти замуж за того, кто предложил бы наилучший союз и мог принести семье наибольшую пользу. Мои чувства не имели значения. Мои желания не имели значения. Я была просто товаром, который можно было обменять на власть и влияние...

— Поклонники были ужасны, — продолжает она, и я слышу отвращение в её голосе. — Марко относился ко мне как к деловой сделке. Энцо смотрел на меня так, будто хотел поглотить. А Алессандро... — она вздрагивает, и я крепче сжимаю её руку. — Поначалу Алессандро казался добрым, но в нём всегда было что-то не то. От чего-то такого у меня мурашки бежали по коже ещё до того, как мы узнали, кто он на самом деле. Ты никогда не смотрел на меня так, как они. Ты никогда не относился ко мне как к товару, как к призу или как к чему-то, чем можно обладать. Но я знала, что ты никогда не будешь меня добиваться. Ты был слишком предан Ромео, слишком хорошо знал границы дозволенного. Поэтому я собиралась провести остаток жизни, будучи замужем за человеком, которого не любила, наблюдая за тобой издалека и зная, что у меня никогда не будет и половины того, чего я хочу... А потом я узнала о клубе.

Она прикусывает губу.

— И я подумала... подумала, что, может быть, это мой шанс. Я могла бы стать кем-то другим, без всего этого груза, ожиданий и семейных проблем. А потом появилась ты, и я подумала, что могу хотя бы одну ночь притворяться той, кто тебе действительно нужен... — Это было эгоистично, — тихо признается она.

В её голосе слышится самобичевание.

— Это было неправильно, и я знала это, даже когда делала это. Но я тонула, Лука. Я тонула в ожиданиях и обязательствах. Всё моё будущее решалось без моего участия. И когда я создавала «Валентину», когда я была с тобой, это был единственный раз, когда я чувствовала, что могу дышать. Единственный раз, когда я чувствовала, что хоть как-то могу контролировать свою жизнь. Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко. Я не хотела влюбляться в тебя всё сильнее с каждым разом, когда мы были вместе. Я не хотела забеременеть. Я не хотела принуждать тебя к браку, которого ты не хотел. Я просто... я просто хотела тебя так отчаянно, что была готова на всё, и теперь я понимаю, насколько это было хреново.

После этого наступает тишина, и она беспомощно смотрит на меня, её глаза полны слёз.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — И я хочу, чтобы у нас всё получилось.

— Ты уверена в этом? — Я высвобождаю свою руку из её и провожу большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Она открывает рот, словно собираясь сказать «да, конечно», но я продолжаю говорить, прежде чем она успевает:

— Я знаю, что ты в курсе, чем я занимаюсь для твоей семьи. Ты знаешь, что я решаю проблемы, взыскиваю долги и делаю всё, что нужно, чтобы поддерживать порядок. Но я не знаю, понимаешь ли ты, что это значит на самом деле. Каким человеком я должен быть, чтобы делать всё это.

Она смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Когда я видел тебя с этими мужчинами, которые все как один хотели на тебе жениться, — продолжаю я, и даже сейчас чувствую, как во мне вскипает старая ярость, — я не просто ревновал или испытывал собственнические чувства. Я был готов убить. Я хотел всадить пулю каждому из них в голову, чтобы они больше никогда к тебе не прикасались. Я хотел переломать все кости в руке Алессандро, когда он держал твою за ужином. Я хотел уничтожить Энцо за то, как он на тебя смотрел. Это были не просто мимолётные мысли, Джулия. Я детально представлял, как причиню им боль, как заставлю их страдать за то, что они посмели думать, будто имеют на тебя какое-то право.

Она смотрит на меня с непонятным выражением лица, и мне нужно, чтобы она осознала всю глубину моего признания.

— Я не хороший человек. Я убивал людей — столько, что и не сосчитать. Я ломал кости, разрушал жизни и творил ужасные вещи ради твоей семьи. И я почти не чувствую себя виноватым, потому что в этом мире насилие — обычное дело. Милосердие — это слабость по отношению к людям в нашем мире. Если бы я этого не делал, с теми, кто мне дорог, случилось бы что-то похуже. Но ты должна понять, что человек, в которого ты влюбилась, тот, кто был так добр к тебе в клубе, тот, с кем ты чувствовала себя в безопасности и желанной, — это лишь часть меня.

Я ожидаю увидеть страх или отвращение, но она просто смотрит на меня и слушает, словно ждёт, когда я продолжу. И я продолжаю.

— Другая часть меня способна на крайнюю жестокость. Другой части нравится причинять боль людям, которые угрожают тому, что мне дорого. Другая часть сожгла бы весь город, если бы это помогло защитить тебя и нашего ребёнка. И мне нужно, чтобы ты поняла это, прежде чем решишь, действительно ли хочешь строить со мной отношения, потому что любить меня — значит принимать всё это: и нежность, и жестокость.

Она долго смотрит на меня, и я готовлюсь к тому, что она отстранится, осознает, что мужчина, которого она любила, на самом деле чудовище, и что она так и не поняла до конца, что значит для меня делать то, что я делаю ради её семьи. Но потом она встаёт, подходит и садится на край кровати рядом со мной, всё ещё держа меня за руку.

— Я прекрасно знаю, кто ты. Я слышала истории о том, на что ты способен, когда кто-то переходит черту. И я никогда тебя не боялась. Ни разу. — Она качает головой. — Может, мне и не рассказывали о том, как устроена эта семья, но я не дура, Лука. И я не боюсь.

— А стоило бы. Ты должна бояться того, на что я способен, того, что я уже сделал...

— Но это не так. — Она протягивает свободную руку и обхватывает моё лицо, заставляя посмотреть на неё. — Я видела, каким ты бываешь с теми, кто тебе дорог. Я видела тебя с Ромео, видела вашу преданность и братскую связь. Я видела тебя с моим отцом... видела, с каким уважением и преданностью ты относишься к нему, даже когда не согласен с его решениями. И я видела тебя со мной. Я знаю, каким ты можешь быть, Лука. Я понимаю обе стороны, и насилие меня не пугает. Я понимаю, что это часть мира, в котором мы живём, часть того, что необходимо для выживания. Меня пугала мысль о том, что ты никогда меня не простишь, и всю оставшуюся жизнь будешь наказывать меня за мои ошибки и наш ребёнок вырастет в доме, полном обиды и холода.

— Но если ты говоришь, что любишь меня, — говорит она срывающимся голосом, — если ты говоришь, что хочешь построить что-то настоящее, то мне больше не страшно. Потому что я знаю, кто ты, Лука. Я знаю тебя целиком, с твоей жестокостью и нежностью, с твоей тьмой и светом. И я люблю всё это. Я люблю тебя.

У меня такое чувство, будто внутри меня рушится какая-то стена, что-то ломается — последний бастион, который удерживал меня от того, чтобы поддаться своим желаниям с этой женщиной. И вдруг я больше не могу выносить расстояние между нами, не могу не прикасаться к ней, не обнимать её так, как мне хотелось уже несколько недель.

— Иди сюда, — шепчу я и тяну её к себе. Она колеблется всего секунду, а затем неловко пытается отодвинуться, чтобы не задеть мой раненый бок, явно нуждаясь в близости не меньше, чем я. Я обнимаю её, прижимаю к себе, и она прижимается ко мне в ответ, издавая звук, в котором слышится и всхлип, и вздох облегчения.

— Я прощаю тебя, — говорю я ей в волосы и чувствую, как она замирает. — Я должен, потому что ты — единственная женщина, которую я когда-либо любил, и единственная, кого я буду любить. И если я могу понять, почему ты сделала то, что сделала, если я могу увидеть, что ты была в отчаянии, в ловушке и сделала единственное, что пришло тебе в голову, чтобы хоть на мгновение получить желаемое, то как я могу продолжать злиться на тебя за это?

— Лука... — в её голосе слышны слёзы. Когда она поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, я вижу, как на её лице расцветает надежда.

— Я бы сделал всё, чтобы сохранить тебя, — шепчу я. — Я бы лгал, обманывал, убивал, разрушил всё, что построил, я бы сделал всё, что угодно, лишь бы ты и наш ребёнок были в безопасности и счастливы. Так как же я могу продолжать наказывать тебя за то, что ты делаешь то же самое? За то, что ты готова на всё, даже на то, что, как ты знала, неправильно, лишь бы быть со мной?

— Я люблю тебя, — шепчет она в ответ. — Я так сильно тебя люблю.

И тогда, потому что я больше не могу сдерживаться, я поворачиваюсь и целую её.

Мне нужны её губы, её тепло... вся она. И когда наши губы соприкасаются, мне кажется, что такого поцелуя у нас ещё не было. Это она, но я не злюсь, не наказываю её и не в таком отчаянии, что прикасаюсь к ней, хотя и хочу оттолкнуть. Я хочу притянуть её к себе. Я хочу, чтобы у нас было будущее. И я хочу оставить всё, что было, позади.

Я нежно касаюсь её губ, а потом прижимаюсь к ним сильнее, мой язык пробует её нижнюю губу на вкус, и от её тихого беспомощного стона мой член мгновенно напрягается. Я думал, что после выстрела в моём теле не осталось достаточно крови, чтобы возбудиться, но, видимо, я ошибался. Уже через несколько секунд я весь в предвкушении, и когда она отстраняется, у нас обоих перехватывает дыхание.

— Лука, нам не стоит...

Я понимаю, что она почувствовала, когда я прижался к её бедру и повернулся, чтобы поцеловать её.

Я качаю головой, провожу большим пальцем по её скуле и снова целую.

— Ты нужна мне, — шепчу я. — Мне нужно быть в тебе, Джулия. Мне нужно чувствовать тебя, чтобы… Она снова стонет мне в губы, и, клянусь, мой член дёргается. — Может, тебе и нужно быть сверху, но, чёрт возьми…

Я уже задираю её футболку, провожу рукой по рёбрам, поднимаюсь к груди и чувствую, как под моей рукой учащается её дыхание. Она протягивает руку, её пальцы скользят по толстому стволу моего члена через спортивные штаны, и я стону ей в губы.

Я и не думал, что смогу так быстро раздеть её. Не успеваю я опомниться, как с неё уже слетают топ и бюстгальтер, а я расстёгиваю её джинсы и спускаю их с бёдер, чтобы просунуть руку ей между ног. Она уже вся мокрая, мои пальцы мгновенно становятся влажными, и я хочу попробовать её на вкус.

Как только она оказывается обнажённой, я хватаю её за бёдра и тяну к себе.

— Сядь мне на лицо, малышка, — бормочу я, глядя на неё голодным взглядом. Она чертовски прекрасна, и после всего, что случилось... Мне нужна вся она. Мне нужно помнить, что она моя.

На секунду она колеблется, но я вижу желание в её глазах, вижу, как сильно она хочет того же. Она приподнимается, садится мне на лицо, и, прежде чем она успевает одуматься, я крепко хватаю её за бёдра и притягиваю к своим губам.

Она удивлённо вскрикивает и хватается за изголовье кровати, её рот приоткрывается, а я начинаю ласкать её языком. Мой член пульсирует от желания, когда я снова чувствую её вкус.

Одно я знаю точно.

Я ошибался, думая, что хочу отпустить эту женщину.

И я больше никогда не повторю эту ошибку.

ДЖУЛИЯ

Резкий поворот событий настолько ошеломляет, что я могу только цепляться за жизнь.

Я думала, что навсегда потеряю мужчину, которого любила, и что он, возможно, никогда меня не простит, а теперь он не только говорит, что простил, что любит меня, но и...

Он так сильно меня хочет, что не может дождаться, когда я буду его. И я чувствую, что тону в желании, в наслаждении, в...

Его язык скользит вверх, между моих бёдер, к клитору, а руки сжимают меня, удерживая на его лице. Я не могу отделаться от мысли, что задушу его, но ему, похоже, всё равно. Его язык ласкает меня, его стоны вибрируют на моей коже, и я чувствую, как удовольствие поглощает всё вокруг, вытесняя все остальные мысли. Он пожирает меня, словно изголодался, словно хочет утонуть во мне, а я... всё, чего я хочу, — это позволить ему это сделать.

Я чувствую, как дрожат мои бёдра, пока он усиливает ощущения, ускоряя темп, и мои костяшки белеют от того, как сильно я сжимаю каркас кровати. Я чувствую, что вот-вот взорвусь, и он рычит, подначивая меня.

Оргазм настолько сильный, что у меня кружится голова, перед глазами мелькают искры, я теряю контроль и ритмично двигаю бёдрами, прижимаясь к его рту, пока не начинаю задыхаться. И ему, кажется, это нравится. Я чувствую, как он дрожит подо мной, и в тот момент, когда мой оргазм начинает утихать, он одной трясущейся рукой стягивает с себя спортивные штаны, высвобождая член, и отстраняется.

— Мне нужна твоя киска, — выдыхает он. — Мне нужно быть в тебе. Чёрт, Джулия…

В его голосе звучит невыносимая жажда. Я осторожно отодвигаюсь и, оседлав его бёдра, ловлю на себе такой жаркий, тёмный и всепоглощающий взгляд, что меня снова накрывает волна возбуждения.

Это тот самый мужчина, который трахал меня ночь за ночью в клубе. Тот, кто показал мне вершины наслаждения, о существовании которых я даже не подозревала, тот, кто разрушил меня и собрал заново. Но теперь он смотрит на меня как, на Джулию. Нет никаких секретов, никаких масок, никакой Валентины.

Есть только мы и отчаянное желание, которое движет нами обоими.

Он опускает руку и обхватывает свой член у основания, направляя его между моих бёдер.

— Пожалуйста, — снова хрипит он, и хотя однажды ночью мне, возможно, и захотелось бы подразнить его и отказывать ему до тех пор, пока я наконец не уступлю, сейчас не тот момент.

Сейчас я тоже не могу ждать.

Я медленно опускаюсь, стараясь не задеть его повязки коленом. Как только его член входит в меня, он шипит сквозь зубы, его руки сжимают мои бёдра, пока я впускаю его в себя ещё на дюйм.

Он такой большой. Растягивание восхитительно, ощущение того, как он наполняет меня, настолько восхитительно, что я едва могу это вынести. Моё тело сжимается вокруг него, и бёдра Луки дёргаются.

— Чёрт, — выдыхает он. — Чёрт, я так сильно хочу кончить...

— Я уже кончила. — Я прикусываю губу, опускаясь ещё на дюйм и наблюдая, как темнеют его зрачки. — Ты можешь...

— Нет, — он качает головой, стиснув зубы. — Я хочу, чтобы это длилось долго. Чёрт, я хочу...

Он замолкает, словно не в силах говорить, а я насаживаюсь на него всё глубже и глубже. Я опускаюсь на него полностью, задыхаясь от ощущения всей длины и толщины его члена внутри себя, и Лука стонет, подаваясь вверх, когда я снова сжимаюсь вокруг него.

Его рука оказывается между нами, большой палец поглаживает мой клитор в той манере, которая, как он знает, мне больше всего нравится, пока я нахожу медленный ритм, который не причинит ему боли.

Я двигаюсь на нём, медленно скользя вверх и вниз, и вижу, как его лицо напрягается и морщится от удовольствия. Его грудь вздымается, мои руки скользят по его коже, и я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Что мы здесь, вместе, что он вот так прикасается ко мне, и мы снова вместе, без злости, взаимных упрёков и всего того, чем были наполнены последние недели.

Он пульсирует внутри меня, и я знаю, чего он хочет... чтобы я снова кончила, чтобы почувствовать, как я сжимаюсь вокруг него, и чтобы он снова доставил мне удовольствие, прежде чем кончит сам. Я задыхаюсь от настойчивых движений его большого пальца, выгибаюсь, и вижу, как тяжело ему ждать, сдерживаться...

Когда наступает мой оргазм, он такой же взрывной, как и первый. Я кричу, впиваюсь пальцами в его грудь, прижимаюсь к нему, и он стонет почти с болью, когда я чувствую, как он начинает изливаться в меня, крепко сжимая меня в объятиях. Мы вместе переживаем оргазм, он держится за меня так, словно от этого зависит его жизнь, меня переполняет жар, и я стону, произнося его имя.

Мне хочется рухнуть ему на грудь, когда удовольствие начинает ослабевать, но я не хочу причинять ему боль. Я осторожно отстраняюсь, слышу, как он ахает, чувствуя, как его всё ещё полутвёрдый член выходит из меня, и прижимаюсь к его здоровому боку. В горле у меня стоит ком, и он тут же поворачивается ко мне.

— Ты в порядке? — Он проводит большим пальцем по моему подбородку. — Я не причинил тебе боли.

— Нет. — Я быстро качаю головой. — Я в порядке. Я просто... я так благодарна, что ты жив. Что мы оба живы, и у нас всё получится.

Он наклоняется и целует меня в макушку.

— Я знаю, детка. Я тоже.

От этого ласкового слова, так непринуждённо слетевшего с его губ, у меня снова наворачиваются слёзы. Я прижимаюсь лицом к его плечу, вдыхая его запах, а он обнимает меня и молча держит в своих объятиях несколько долгих минут.

Через некоторое время он слегка ёрзает, морщась от боли, и я тут же отодвигаюсь, чтобы дать ему больше места, опасаясь, что слишком сильно давлю на его рану. Но он просто прижимает меня к себе, устраиваясь поудобнее, и крепко обнимает за плечи.

— Останься, — говорит он. Это не приказ и не требование. Это просьба. — Пожалуйста.

— Я никуда не уйду. — Я прижимаюсь к нему, положив руку ему на грудь, где под ладонью чувствую его сердцебиение. — Обещаю.

Последовавшая за этим тишина скорее уютная, чем напряженная, и она приносит облегчение. Сколько ночей я провела без сна в нашем особняке, слушая тишину и зная, что он в другой комнате, намеренно держится от меня на расстоянии? Сколько раз я мечтала именно об этом — о простом уюте, о том, чтобы меня обнимал любимый мужчина, без гнева и обиды, отравляющих каждое мгновение?

— О чём ты думаешь? — Тихо и с любопытством спрашивает Лука.

— О будущем. — Слова срываются с губ раньше, чем я успеваю их обдумать, и я чувствую, как он слегка напрягается рядом со мной. — Просто... интересно, как это выглядит сейчас. Для нас.

Он на мгновение замолкает.

— А как ты хочешь, чтобы это выглядело? — Наконец спрашивает он.

Этот вопрос застаёт меня врасплох. Никто так давно не спрашивал меня, чего я хочу — ни мой отец, ни Ромео, ни даже сам Лука в те ужасные недели, когда наш брак был ничем иным, как наказанием. От того, что он спрашивает сейчас, и ему действительно небезразличен мой ответ, у меня сжимается горло.

— Я хочу... — Я моргаю, чтобы избавиться от слёз в глазах. — Я хочу, чтобы это было по-настоящему. Это всё. Я хочу, чтобы мы любили друг друга. Я хочу, чтобы наш ребёнок рос в доме, полном любви, а не обид. Я хочу просыпаться рядом с тобой и не гадать, посмотришь ли ты на меня с ненавистью или отвращением.

— Джулия...

— Я хочу, чтобы ты простил себя, — быстро продолжаю я. — За всё, что, по-твоему, ты сделал не так. За то, что влюбился в Валентину, за то, что не узнал меня раньше, за то, что был жесток, когда узнал правду. Я хочу, чтобы ты понял, что я прощаю тебя за всё это, и мне нужно, чтобы ты тоже себя простил.

Его рука сжимает моё плечо, и когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, его глаза подозрительно блестят.

— Это тяжело, — говорит он хриплым голосом. — Не знаю, смогу ли я простить себя за то, что наговорил тебе, за то, как я с тобой обращался. Ты была в отчаянии, напугана и загнана в угол, а я вместо того, чтобы попытаться понять, просто... наказывал тебя. Снова и снова. Я заставлял тебя страдать, потому что мне было больно, и я этим не горжусь.

— Я знаю. — Я протягиваю руку и обхватываю его лицо, заставляя посмотреть на меня. — Но ты уже не тот человек. Ты не тот мужчина, который говорил эти жестокие вещи или намеренно делал наш брак несчастным. Ты тот мужчина, который пришёл за мной, когда меня похитили. Который принял на себя пулю, предназначавшуюся мне. И я знаю, что ты любил меня. Мы оба поступали неправильно. Так не должно продолжаться вечно.

— Я должен был раньше сказать тебе, что люблю тебя, — тихо произносит он. — Я должен был сказать тебе, когда только начал понимать, что не могу наказывать тебя вечно. Но я боялся, что, если признаюсь, что всё ещё люблю тебя, это сделает меня слабым. И это будет означать, что ты таким образом победила.

Я наклоняюсь и нежно целую его в лоб.

— Мы не можем изменить прошлое. Всё, что мы можем сделать, это решить, каким мы хотим видеть будущее, и работать над этим вместе. Это будет непросто. Наверное, это будет самое сложное, что мы когда-либо делали. Но я думаю... думаю, у нас получится. Если мы оба захотим этого достаточно сильно.

— Я хочу этого. — Он прижимается своим лбом к моему. — Я хочу тебя. Я хочу нашу семью.

Облегчение, охватывающее меня, настолько сильное, что почти причиняет боль.

— Я тоже, — шепчу я. — Такое чувство, что многое изменилось. Сейчас всё кажется другим по сравнению со вчерашним днём. Или с прошлой неделей. Или... или с любым другим моментом с тех пор, как ты узнал правду.

— Я действительно чувствую себя по-другому. — Его рука медленно водит кругами по моей спине, успокаивая и нежно. — Я наконец-то начал бороться за тебя, как ты боролась за меня.

— Мне это нравится. — Я запечатлеваю поцелуй на его груди, прямо над сердцем. — Бороться друг за друга. Я хочу, чтобы мы были такими.

— Я уверен, Данте будет рад, что мы больше не боремся друг с другом, — говорит Лука с тихим, мрачным смешком. — Так ему будет легче.

— Я бы хотела, — я медленно выдыхаю. — Я бы хотела, чтобы он заботился о том, счастлива ли я. Были ли счастливы мы. А не только о том, хорошо ли это выглядит для семьи.

— Я знаю. — Лука крепче обнимает меня, защищая и утешая. — Но у тебя есть я, и Ромео, и Саванна. У тебя есть твои друзья. Есть люди, которым ты дорога как личность, а не как дочь дона или политический актив.

— Есть ли ты у меня? — Вопрос звучит тише, чем я хотела, и в нём слышится лёгкая дрожь. — Ты действительно мой? Не только потому, что мы женаты или у нас есть ребёнок, но и потому, что ты выбрал меня?

— Да. — Лука твёрдо произносит эти слова, прижимая большой палец к моей челюсти, чтобы я посмотрела на него. — Я твой, Джулия. Я выбираю тебя. Я выбираю тебя, потому что хочу, а не потому что должен.

— Я тоже тебя выбираю, — шепчу я. Эти слова звучат как клятва, более святая, чем та, что мы произнесли в церкви несколько недель назад. — Я всегда буду выбирать тебя. И я тоже твоя. Навсегда.

Мы лежим в уютной тишине ещё какое-то время, и я ловлю себя на мысли, что думаю о будущем так, как раньше себе не позволяла. Не о том будущем, к которому я привыкла — холодный брак, обиженный муж, ребёнок, растущий в доме, полном напряжения и невысказанного гнева, а о том будущем, которого я действительно хочу. То, которое кажется возможным теперь, когда мы наконец перестали бороться друг с другом и начали бороться друг за друга.

Я представляю, как каждое утро просыпаюсь рядом с Лукой, в его объятиях, без стен и преград между нами. Я представляю, как мы вместе обустраиваем детскую, добродушно спорим о цветах стен и расстановке мебели. Я представляю, как впервые беру на руки нашего малыша, как меняется лицо Луки, когда он становится отцом, как он открывает в себе способность к нежности и любви, о которой даже не подозревал.

Я представляю семейные ужины, на которых мы по-настоящему счастливы. Я представляю, как мы стареем вместе, как растёт наш ребёнок, как мы строим свою жизнь, а не ту, что навязана нам долгом или обязательствами.

Эти образы такие яркие, такие до боли реальные, что у меня сжимается сердце от тоски.

Я чувствую, как он засыпает рядом со мной, и закрываю глаза, позволяя себе тоже погрузиться в сон. Мне так уютно и спокойно в его объятиях, как я и хотела уже давно.

Это будет непросто.

Нам придётся заново учиться доверять друг другу, разбираться в том, как строить наш брак, чего мы оба от него хотим, и во всём остальном. Но мне кажется, что пока Лука рядом, пока он хочет этого так же сильно, как и я, у нас всё получится.

Наконец-то будущее полностью в наших руках, и мы можем сделать его таким, каким захотим.

И на этот раз нас никто не остановит.

ДЖУЛИЯ

В руках Луки автокресло кажется невероятно маленьким, когда он вносит его в парадную дверь нашего особняка. Внутри спит Лючия, её крошечное личико спокойно под нежно-розовым одеяльцем, которое мать Луки, в честь которой теперь зовут нашу дочь, с удовольствием бы накинула на внучку, если бы была с нами. Она здесь совсем недавно, но всё уже кажется другим. В те долгие месяцы беременности, когда я пыталась представить себе этот момент, я и представить не могла, насколько всё будет по-другому.

Я захожу в дом вслед за Лукой, вдыхая аромат свежих цветов и лимонного чистящего средства. Саванна написала мне, что кухарка из поместья привезла целую гору готовых блюд с этикетками и что она может привезти ещё что-нибудь, если нам понадобится. Мне приятно знать, что есть люди, которым мы можем доверять и которые о нас позаботятся. Мой отец никогда не изменится, но брат любит меня, как и невестка.

И я точно знаю, что мой муж всегда будет меня любить.

— Осторожнее на лестнице, — говорит Лука, хотя это он несёт автокресло, а на плече у него больничная сумка, а я иду с пустыми руками. С рождением Лючии его стремление оберегать меня усилилось — не в удушающем смысле, как я боялась, а в том, что я чувствую себя любимой. Я чувствую себя для него особенной, ценной. Как будто я важна для него сама по себе, а не тем, что могу сделать для семьи или организации.

— Я в порядке, — уверяю его я, но всё равно стараюсь не торопиться, потому что из-за усталости я становлюсь неуклюжей, и ступеньки кажутся мне круче, чем должны быть.

Три дня в больнице, прерывистый сон и непосильная ответственность за жизнь крошечного человечка, всё это привело к тому, что я чувствую себя так, будто могу проспать несколько месяцев, но при этом постоянно нервничаю и переживаю за неё.

Мы входим в детскую, и Лука с особой осторожностью ставит автокресло на пеленальный столик, а затем опускается на колени, чтобы отстегнуть нашу дочь. Его руки невероятно нежно ослабляют ремни и скользят под маленькое тельце Лючии, чтобы вынуть её из кресла. Она слегка шевелится и издаёт тихий протестующий звук, не то плач, не то что-то ещё, и Лука тут же прижимает её к груди.

— Эй, малышка, — нежно шепчет он. — С возвращением домой.

Я смотрю на них, на мужа и дочь, и чувствую такую радость и благодарность, что готова расплакаться. Это то, чего я хотела всё это время, к чему так отчаянно стремилась, когда создавала «Валентину» и шла в тот клуб. Не только ради любви Луки, хотя, видит бог, я хотела этого с такой страстью, что это граничило с безумием, но ради этого чувства семьи. Принадлежности. Ради того, чтобы построить то, что мы выбрали сами, а не то, к чему нас принудили.

— Тебе следует присесть, — говорит Лука, бросая на меня обеспокоенный взгляд. — Ты выглядишь измученной.

— Я очень устала. — Я осторожно опускаюсь на стул для кормления, моё тело протестует против движения. — Но в то же время я счастливее, чем когда-либо могла себе представить.

Он опускается на подставку для ног, Лючия всё ещё прижимается к его груди, и мы втроём сидим в лучах послеполуденного солнца, проникающего через окна. Тишина уютная, домашняя, её нарушают лишь тихое дыхание Лючии и отдалённый шум машин за окном.

Вот что такое покой, понимаю я. Это стоит всей боли, ошибок и ужасных решений, которые привели нас сюда.

— Ромео зайдёт попозже, — говорит Лука через некоторое время. — Он хотел дать нам время освоиться, но каждый час пишет мне, спрашивая, как у нас дела.

— Конечно, пишет. — Я улыбаюсь, вспоминая, как мой брат превратился в любящего дядюшку. Он приехал ко мне, когда у меня отошли воды, и я увидела, как он запаниковал — один из немногих случаев в моей жизни. Я до сих пор смеюсь, вспоминая, как Ромео в панике вёз нас в больницу, а Лука сидел сзади и держал меня за руку. — Ты сказал ему, что мы ещё не готовы принимать посетителей?

— Я сказал, что он может прийти через час. И Саванна тоже, если она захочет. — Рука Луки медленно поглаживает Лючию по спинке, успокаивая её, хотя она и так уже спокойна. — Если ты не против?

Я киваю.

— Думаю, это было бы здорово.

Лючия начинает капризничать, её личико сморщивается, и Лука тут же передаёт её мне.

— Вот. Наверное, она проголодалась.

Я беру её осторожно, всё ещё не до конца уверенная в том, что смогу удержать такую маленькую девочку. Я всё ещё боюсь сделать что-то не так, но чем дольше она с нами, тем увереннее я себя чувствую. Я вижу, как Лука наблюдает за нами, на его лице любовь и нежность.

— У тебя хорошо получается, — говорит он с лёгкой улыбкой.

— Наверное, это инстинкт. — Я тихо смеюсь. — Я стараюсь изо всех сил.

— Ты делаешь более, чем достаточно. — Он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо. — Ты для меня всё, Джулия. Для нас обоих.

Услышав это, я всё равно чувствую облегчение, словно греюсь в лучах солнца. Это то, что мне было нужно всё это время — не только его любовь, хотя и это тоже, но и его вера в меня. Он уверен, что я способна стать той матерью, которая нужна нашей дочери, той женой, которой он заслуживает, той женщиной, которой я пытаюсь стать с тех пор, как сняла маску и показала ему, кто я на самом деле.

Мы сидим так некоторое время: Лючия с удовольствием сосёт грудь, а рука Луки лежит у меня на ноге. Усталость никуда не делась, но её можно вынести, потому что я не одна. Я знаю, что каждый день, пока мы с этим справляемся, Лука тоже будет рядом: будет менять подгузники, приносить мне воду и разговаривать с нашей дочерью тем нежным голосом, от которого у меня щемит сердце, потому что я так сильно его люблю.

— Я подумал, — тихо говорит Лука, наблюдая за нами, — что, когда Лючия немного подрастёт, тебе стоит подумать о том, чтобы поступить в колледж, если хочешь. Подумай, чем бы ты хотела заниматься, помимо того, чтобы быть женой и матерью.

Я удивлённо смотрю на него.

— Я знаю, что ты любила учёбу, — продолжает он. — И я знаю, что ты любишь литературу. Не многим людям выпадает шанс просто учиться и делать всё, что они хотят, не думая о практичности. У тебя это есть, и я думаю, ты должна этим воспользоваться. Ты отказалась от всего ради этой семьи. Самое меньшее, что я могу сделать, это позаботиться о том, чтобы у тебя было то, что принадлежит тебе. То, что ты выберешь сама.

— Я выбрала тебя. — Я хмуро смотрю на него. — Я выбрала это. Всё это.

— Я знаю. Но ты должна иметь возможность выбирать и что-то другое. — Он наклоняется и нежно целует меня в лоб. — Ты должна быть не просто моей женой и матерью Лючии. Ты должна быть ещё и Джулией.

Мои глаза ни с того ни с сего наполняются слезами. Это та любовь, о которой я мечтала всю жизнь, та любовь, которой меня никогда не одаривал отец, — любовь, от которой я счастлива, что бы это ни значило. Это значит, что я хочу быть собой, а не тем, кем меня хочет видеть кто-то другой.

— Я бы хотела этого, — шепчу я. — Спасибо.

— Не за что меня благодарить, — он качает головой. — И тебе не нужно моё разрешение. Но я подумал, что, может быть, мне стоит немного подтолкнуть тебя. Ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего. Прости, что я так долго этого не понимал.

— Мы оба совершали ошибки. — Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — Но теперь мы здесь. Это самое главное.

Лючия заканчивает есть, и я перекладываю её к себе на плечо, чтобы она отрыгнула, и нежно поглаживаю по спине. Когда она тихонько срыгивает, он смеётся и протягивает руку, чтобы погладить её по тёмным волосам.

— Она само совершенство, — говорит он, проводя пальцем по её щеке. — Не могу поверить, что мы её создали.

— Не могу поверить, что она настоящая. — Я целую Лючию в макушку. — Я так долго представляла, каково это будет — создать семью с тобой, вместе растить ребёнка, но реальность оказалась намного лучше, чем все мои фантазии.

— Даже несмотря на недосып, постоянные смены подгузников и то, что мы не разговаривали по-настоящему уже три дня?

— Даже несмотря на всё это. — Я улыбаюсь ему.

Он наклоняется и нежно целует меня, и я на мгновение прижимаюсь лбом к его лбу, а между нами лежит наша малышка.

Теперь уже нет никаких сомнений в том, что мы нашли друг в друге свой дом, и прошлое прощено, а любовь, которую мы обрели, стоила всего.

А будущее... его выбираем мы сами...

Всегда и навсегда.