Катя Соболева сидела на подоконнике пятого этажа общежития № 6 — бетонной коробки, которую студенты ласково называли «санаторий имени Галкина». Название пошло от того, что стены здесь были такие сырые, что галки, если верить легендам, залетали внутрь и отказывались вылетать, выводя птенцов прямо в вентиляционных шахтах.

Было начало июня, но сессия уже закончилась. В воздухе висела та особенная университетская пустота, когда коридоры больше не пахнут потом, кофем и отчаянием, а пахнут пылью, забытыми носками и свободой, которая оказалась слишком резкой на вкус. Катя смотрела в окно. Двор общаги был усеян окурками и прошлогодней листвой — дворник, дядя Витя, ушёл в запой ещё в мае и не появлялся.

— Кать, ты слышала? — Ритка, её соседка, вылетела из душа в одном полотенце, зажав в зубах зубную щётку. — Комендантша сказала: первого июля всех выселяют. Нафиг. На фиг. В лес.

— Я слышала, — спокойно ответила Катя, наблюдая, как дворник дядя Витя, который всё-таки появился к началу июня, боролся со скамейкой. Борьба была неравной. Скамейка выигрывала.

Катя была русая. Не пепельная, не золотая, а русая — того оттенка, который художники называют «русый с солью», будто волосы успели слегка выгореть на южном солнце, хотя на юге она не была никогда. Волосы свои она собирала в пучок, который вечно норовил развалиться — непослушные пряди выбивались, обрамляя лицо круглое, румяное, с веснушками, что россыпью загорались всякий раз, стоило Кате провести на улице больше пятнадцати минут. Веснушки она ненавидела. Её бабушка, впрочем, говорила: «Это ангел тебя пальцами перебирал, когда ты родилась. Где нажал — там и печать».

Глаза у Кати были зелёные. Того глубокого, сочного оттенка, какой бывает у изумрудов в старой бабушкиной шкатулке — с тёмной каймой по краю радужки и золотыми искорками в глубине. Когда Катя злилась, искорки гасли, и глаза становились холодными, как балтийская вода в ноябре. Когда смеялась — в них плескалось что-то тёплое, почти янтарное.

Фигура у Кати была та, которую в журналах называют «пышной», а бабушка называла «кровь с молоком, девка — загляденье». Катя называла это «ой, да ну, отстаньте». Она была не толстой — она была плотной, мягкой, с широкими бёдрами, на которых так удобно сидеть на жёстких лекционных стульях, и с грудью, из-за которой пуговицы на рубашках вели свою тихую, но упорную войну. В свои двадцать два она давно смирилась с тем, что не влезает в платья подруг, зато умела так вкусно готовить, что даже голодный декабрьский ветер, залетая в общагу, сбавлял обороты.

— Так, — Ритка влезла в джинсы, чуть не порвав их о мокрое тело. — У меня план. Ты идёшь в няни.

— Что? — Катя оторвалась от окна.

— В ня-ни. Объявление висело в фойе. «Требуется няня для мальчика пяти лет. Опыт приветствуется. Проживание в доме работодателя. Зарплата — высокая». — Ритка выделила последнее слово голосом биржевого брокера. — Это спасение. Ты любишь детей.

— Я люблю детей, которые спят, — уточнила Катя. — И которые не писают на мои конспекты. У тебя есть опыт общения с пятилетками? Это не дети, это торнадо с ножками.

— Зато крыша над головой, — философски заметила Ритка, застёгивая лифчик. — И потом, ты же филолог. Дети — это маленькие люди. А ты большая специалистка по людям.

— Я специалистка по романам Достоевского. Это, Рита, немного разные вещи. Если пятилетний ребёнок начнёт рассуждать о бунте Раскольникова, я, конечно, почувствую гордость. Но скорее он начнёт рассуждать о том, почему нельзя кидаться макаронами в кота.

Кот — Васька, толстый рыжий нахал, принадлежавший уехавшей на лето соседке из сто тринадцатой, — в этот момент сидел на холодильнике и смотрел на Катю с выражением, которое можно было прочитать только как «ты меня не подведи, я на тебя надеюсь».

— Кстати, о коте, — спохватилась Ритка. — Ваську тоже надо пристроить.

— Я его не брошу, — твёрдо сказала Катя.

Она спрыгнула с подоконника, налила в кружку «Любимой бабушке» остатки вчерашнего чая и сделала глоток. Чай отдавал пластиком и ностальгией.

— В общем, я схожу, — сказала она. — Посмотрю, что это за люди. Но если там какой-то извращенец в халате и с плетью — я ухожу, и ты меня будешь отмазывать перед мамой.

— Договорились, — кивнула Ритка и, подумав, добавила: — А плеть, кстати, это, может, и неплохо. Свяжешь, потом продашь на Авито.

Катя запустила в неё подушкой.

Объявление гласило: «Ресторан «Лимончелло», итальянская кухня, приглашает гостей. Скидка студентам по вторникам». Это было совсем другое объявление, и Катя, честно говоря, пошла не няню искать, а просто поесть. Потому что Ритка выиграла в онлайн-казино три тысячи рублей, и девчонки решили, что боги азарта послали им знак — отметить последний экзамен в месте, где не пахнет жареным луком из студенческой столовой.

Ресторан «Лимончелло» располагался в центре, на улице, где каждый квадратный метр стоил больше, чем Катина стипендия за пять лет. Внутри было прохладно, пахло лимоном, оливковым маслом и деньгами. Мраморные полы отражали свет хрустальных люстр, бархатные диваны были такого глубокого бордового цвета, что хотелось утонуть, а у входа стоял швейцар, глядя на Катю и её подруг с выражением «ну, заходите, если припёрло».

— Мы студентки, — гордо заявила Ритка. — У нас скидка.

— По вторникам, — напомнил швейцар.

— А сегодня что? — спросила Юлька, роясь в телефоне.

— Четверг.

Три минуты переглядок. Катя уже открыла рот, чтобы сказать «идём в «Шаурму у дяди Ашота», как швейцар вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Только тихо. У нас сегодня хозяин. С переговоров приехал.

— А нам-то что? — удивилась Катя.

Швейцар ничего не ответил. Только закатил глаза, как человек, который видел слишком много желающих познакомиться с «хозяином».

Их посадили в углу — маленький столик, вид на стойку и на ВИП-зону, отгороженную стеклянной перегородкой. Катя села спиной к ВИП-зоне, потому что не хотела случайно увидеть кого-то важного и тем более не хотела, чтобы этот кто-то важный увидел её сиреневое платье.

Платье она любила. Сиреневое, в мелкий белый цветочек, с пышной юбкой и рукавами-фонариками — его Катя купила в секонд-хенде за четыреста рублей и собственноручно перешила, убрав лишний объём на талии. В этом платье она чувствовала себя уютно, как в детстве, когда бабушка укутывала её в пуховый платок. Но при этом платье делало её похожей на кекс в праздничной упаковке — аппетитный, с сахарной пудрой на макушке, такой, что хочется откусить.

— Тебе идёт, — сказала Ритка, когда они заказали пасту карбонара, салат «Цезарь» и на десерт — фирменный лимонный тарталет с безе. — Ты сегодня похожа на фею-сладкоежку.

— Я всегда на неё похожа, — вздохнула Катя, отправляя в рот хлебную палочку.

Она ела с удовольствием, тем особенным удовольствием, которое доступно только тем, кто не следит за калориями и не боится наслаждения. Катя ела медленно, смакуя, иногда закрывая глаза, если блюдо было особенно вкусным. Тарталет оказался именно таким — хрустящее песочное тесто, нежная лимонная начинка с кислинкой и шапка воздушного безе, тающего на языке, как облако.

— Это божественно, — простонала Катя, облизывая ложку.

И в этот момент где-то за стеклянной перегородкой раздался детский крик.

Сначала Катя подумала, что это какая-то передача по телевизору. Потом крик перешёл в визг, визг — в истерику, и из ВИП-зоны, подобно торпеде, выпущенной из подводной лодки, вылетел мальчик лет пяти.

У мальчика были тёмные, почти чёрные волосы, нечесаные, торчащие во все стороны, словно он только что воевал с электричеством и проиграл. На нём была надета белая рубашка с пайетками, синие шорты и кроссовки с подсветкой, которые мигали в такт его движениям. Лицо у мальчика было тонкое, с острым подбородком и большими карими глазами — сейчас налитыми слезами, злые, но отчаянные.

— Не отдам! — завопил мальчик, прижимая к груди планшет. — Не отдам!

За ним выбежал мужчина. Это был администратор — огромный дядька в чёрном костюме, с лицом, которое могло бы принадлежать профессиональному борцу или вышибале в баре для байкеров. Лицо было красное от злости, на лбу вздулась вена.

— А ну стой, паршивец! — заорал администратор, и его голос был таким, что в зале зазвенели бокалы.

Мальчик, не глядя, метнулся между столиками, задел край стойки, опрокинул вазу с цветами, юркнул под чей-то столик и, наконец, забился под столик Кати.

Он сидел у её ног, сжимая планшет, трясясь, и смотрел на неё снизу вверх. Глаза у него были огромные — в них плескались страх, злость и что-то ещё, что Катя распознала мгновенно: обида на несправедливость мира.

— Не дай им меня забрать, — прошептал мальчик. — Они злые.

Катя не успела ответить. Администратор и два повара — тоже здоровенные, в белых колпаках и заляпанных фартуках — нависли над столиком, как скала над путником.

— Выходи, — рявкнул администратор, наклоняясь. — И планшет отдай. Твой отец сказал — никаких игр за обедом.

— Не выйду! — заорал мальчик. — Ты, толстый дядька!

Администратор схватил его за руку. Мальчик дёрнулся, закричал — резко, пронзительно, не детским, а каким-то звериным криком. И заплакал. Не так, как плачут дети от боли или испуга — тихо и жалобно. А так, как плачут, когда рушится что-то важное, когда тебя предают, когда ты остаёшься один против целого мира.

Катя почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. Где-то под рёбрами, там, где прячется самое древнее, самое инстинктивное — желание защитить, укрыть, прижать к себе и не отдавать.

— Отпустите ребёнка, — сказала она.

Администратор повернул голову. Посмотрел на неё сверху вниз. В его взгляде читалось: «Ты кто такая вообще?»

— Девушка, не лезьте, — бросил он, не разжимая руки на Мишином запястье. — Это сын хозяина. У нас аврал. Сидите ешьте свой тарталет.

— Я сказала, отпустите, — повторила Катя, и в её голосе вдруг появилась такая сталь, что сама она удивилась.

Она отодвинула стул, встала. Обошла столик. Положила руку на Мишино плечо — мягко, но твёрдо.

— Вы сейчас напугаете ребёнка до нервного тика, — сказала она, глядя в глаза администратору. — Он маленький. Ему пять лет. У него ещё не сформирована нервная система. А вы орёте и таскаете его за руки. Вы бы на себя в зеркало посмотрели. На кого вы похожи? На быка в посудной лавке. Только посуда здесь — ребёнок.

Администратор открыл рот. Закрыл. Повара переглянулись. В зале повисла тишина — та редкая ресторанная тишина, когда даже вилки перестают звенеть, а все гости поворачивают головы в одну сторону.

— Отойдите, — тихо, но отчётливо сказал Катя. — Или я звоню в полицию. За жестокое обращение с несовершеннолетним.

Тут она, конечно, блефовала. Она не знала, можно ли привлекать полицию за то, что мужчина громко говорит с ребёнком. Но прозвучало убедительно.

Администратор разжал руку. Миша выдернул запястье, отполз назад и прижался к Катиным ногам, как к спасательному кругу.

— Да что здесь происходит?

Голос раздался откуда-то из-за спины Кати. Голос был низкий, бархатный, с той особенной интонацией человека, который привык, что ему подчиняются. В нём слышались усталость, раздражение и — чуть-чуть — любопытство.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял в трёх шагах от неё. Она узнала его мгновенно — по фотографиям в светских хрониках, по рекламным плакатам его ресторанов, по слухам, которые ползли по городу, как паутина по углам.

Он был высок. Это первое, что бросилось в глаза. Под два метра, наверное, — широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги в идеально отглаженных брюках. Он был одет в тёмно-синий пиджак, под которым угадывалась белая рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, — там блестела тонкая золотая цепочка. Волосы у него были тёмные, с проседью на висках — седина, которая не старила, а, наоборот, придавала лицу благородство и загадочность. Глаза — серые, холодные, как северное небо перед грозой, смотрели на Катю пристально, изучающе, будто она была не человеком, а статьёй расходов, которую нужно утвердить.

А вот лицо. Лицо было красивое. Катя не хотела этого признавать, но это было так — правильные черты, чёткая линия скул, прямой нос, губы, которые в данный момент были сжаты в тонкую линию недовольства. В двадцать пять он, наверное, был просто красавчиком. В тридцать пять (а выглядел он примерно на столько) он был красивым мужчиной — тем типом мужской красоты, которая не бросается в глаза, а въедается под кожу, как заноза. Разглядываешь его — и не можешь отвести взгляд, хотя знаешь, что это опасно.

Лев Горский медленно перевёл взгляд с Кати на Мишу, с Миши на администратора, с администратора на разлитую воду, опрокинутую вазу и ошалевших официантов.

— Максим, — обратился он к администратору. — Объясни.

— Миша выбежал из ВИП-зоны, отказался отдавать планшет, устроил истерику, — отрапортовал администратор. — Я пытался его успокоить.

— Ты орал на него, — поправила Катя.

Лев перевёл взгляд на неё. И тут началось то, что Катя запомнила на всю жизнь — его оценивающий взгляд. Лев Горский посмотрел на неё так, как опытный антиквар смотрит на подозрительную вазу: сразу видит цену, подлинность и возможный изъян.

Увидел сиреневое платье в цветочек — и едва заметно скривился (Катя заметила). Увидел пучок на макушке, из которого торчали пряди, — и его бровь дрогнула. Увидел щёки, веснушки, пухлые руки — и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на усмешку.

Потом его взгляд упал на надкусанный тарталет, на кружку с какао и на подруг Кати, которые смотрели на него с открытыми ртами.

— Благодарю за участие, — произнёс Лев ледяным тоном. — Но с моим сыном мы разберёмся сами.

Он сделал шаг к Мише, протянул руку. Миша зашипел и ещё сильнее прижался к Катиным ногам.

— Миша, домой, — сказал Лев.

— Нет! — закричал мальчик.

Лев вздохнул, потёр переносицу. И тут его взгляд снова упал на Катю. Теперь в нём не было и тени сомнения — только холодная, циничная уверенность.

— Спектакль был убедительным, — сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Могу дать на чай. Вы, случайно, не из театрального института? У вас талант. Или вы просто хорошо проработали над ролью.

Катя почувствовала, как кровь прилила к лицу. Щёки, и без того румяные, стали пунцовыми. Глаза, зелёные и тёплые, превратились в два ледяных изумруда.

— То есть, — медленно начала она, — вы хотите сказать, что я специально разыграла сцену спасения вашего ребёнка, чтобы... чтобы что? Произвести на вас впечатление?

— Я хочу сказать, — Лев скрестил руки на груди, — что в этом городе есть определённый типаж девушек. Они видят мою фамилию в новостях, узнают, где я бываю, приходят в мои рестораны... — он сделал паузу, — и стараются оказаться в нужное время в нужном месте.

— В нужном месте? — голос Кати вдруг стал тихим. Таким тихим и спокойным, что Ритка, знавшая её несколько лет, побледнела. — Вы думаете, я пришла в ваш ресторан, чтобы вы меня заметили? Чтобы вы предложили мне стать вашей... кем? Любовницей? Няней? Очередной игрушкой?

— Я ничего не думаю, — холодно ответил Лев. — Я констатирую факты. Слишком много совпадений.

— Каких совпадений? — Катя шагнула к нему. — Я вообще не знала, что вы существуете до этой минуты! Я студентка филфака! Я пришла сюда с подругами отметить сдачу экзамена! Мой лимонный тарталет остыл, пока я спасала вашего ребёнка от ваших же сотрудников-дебилов! И вы мне говорите про «театральный институт»? Да вы... вы...

Она запнулась, потому что слова кончились, а ярость осталась.

— Вы напыщенный, самовлюблённый, неблагодарный индюк! — выдохнула она наконец.

Тишина в зале стала абсолютной. Даже лёд в бокалах перестал звенеть.

Лев замер. Его бровь, которая до этого была приподнята в усмешке, медленно опустилась. Глаза сузились.

— Что вы сказали? — переспросил он очень тихо.

— Индюк, — повторила Катя, глядя ему прямо в глаза. — Потому что вы высокий, красивый и гордый, но при этом — пустой и глупый, как индюк, который распускает хвост, думая, что все вокруг должны восхищаться. А на самом деле индюков не едят. Потому что они сухие и тупые.

Она развернулась, вытащила из кошелька купюру (последние полторы тысячи, прощай, стипендия), шлёпнула её на стол, схватила за руку оторопевших Ритку и Юльку и вышла из ресторана быстрым шагом, не оглядываясь.

Только на улице, когда дверь за ними закрылась, Катя остановилась, прислонилась к стене и выдохнула.

— Ты в своём уме? — простонала Ритка. — Ты только что назвала индюком человека, у которого, наверное, в кармане столько денег, сколько мы все вместе не заработаем за жизнь.

— Мне плевать, — сказала Катя, но внутри всё тряслось. — Он заслужил.

— А ещё, — добавила Юлька, заглядывая в окно ресторана, — он сейчас смотрит на тебя через стекло. С очень странным выражением лица.

Катя обернулась.

Лев Горский стоял у окна, держа на руках Мишу, который, кажется, уже успокоился и обнимал отца за шею. Лев смотрел на Катю. И в его глазах не было злости. Там было что-то другое — что-то похожее на... любопытство. Удивление. И, возможно, даже уважение.

Катя отвернулась и пошла прочь, чеканя шаг по вечернему тротуару, и в ушах у неё стучала кровь, а на губах оставался привкус лимона и триумфа.

Она не знала тогда, что этот привкус — пролог к чему-то гораздо большему.

Две недели после инцидента в «Лимончелло» Катя жила в состоянии «между».

Между общагой, из которой её должны были выселить со дня на день. Между родительским домом, куда она не хотела возвращаться. Между Риткиной съёмной квартирой с надувным матрасом. Между надеждой и отчаянием, которое подкрадывалось по ночам, когда не спится и кажется, что весь мир — это сплошная вакансия с пометкой «опыт работы от трёх лет», а у тебя только студенческий, кот Васька и кружка «Любимой бабушке».

— Кать, ну что ты как варёная? — Ритка в очередной раз застала её за перебиранием резюме. — Ты же филолог. Ты можешь работать где угодно. Корректором, редактором, копирайтером, учителем...

— Учителем в школу не берут без педагогического, — монотонно ответила Катя, намазывая на хлеб плавленый сырок, который был ужином, завтраком и обедом одновременно. — Корректором — нужны связи. Копирайтером — надо писать про «купить диван в Краснодаре за 24 часа», а я не могу, у меня язык сломается от такого текста.

— Ты привередливая, — вздохнула Ритка.

— Я с чувством собственного достоинства, — поправила Катя, дожёвывая хлеб.

Вкус плавленого сырка напоминал ей детство. Бабушка всегда покупала «Дружбу» и намазывала на чёрный хлеб толстым слоем, приговаривая: «Ешь, внучка, в сыре кальций, зубы будут крепкие». Зубы у Кати и правда были крепкие — белые, ровные, один к одному, — а вот нервы сдавали. Особенно после того, как она прочитала в новостях, что сеть ресторанов Горского открывает новое заведение в центре, и фотография Льва на церемонии разрезания ленточки была такой, что Катя случайно нажала на неё два раза, прежде чем сообразила, что делает.

— Ты просто злишься, что он красивый, — сказала тогда Ритка, заглядывая через плечо.

— Я злюсь, что он напыщенный индюк! — рявкнула Катя и закрыла вкладку.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось нечто противное — сожаление? Досада? Или просто любопытство? Она не стала разбираться.

Тридцатое июня наступило внезапно, как всегда приходит конец — не тогда, когда ты готов, а когда заканчивается терпение вселенной.

— Соболева, вещи на выход! — комендантша тётя Зина стояла в дверях, похожая на памятник эпохи застоя. — Общага закрывается. Санитарная обработка. Тараканов травить будем.

— А я? — спросила Катя, сидя на чемодане. Васька сидел на подушке.

— А ты поедешь к мамке с папкой, как все нормальные люди, — отрезала тётя Зина. — Или вон, найди себе мужика богатого, чтобы крышу над головой дал.

— Спасибо за совет, — сухо сказала Катя, взяла чемодан одной рукой, потому что вторая была занята переноской с Васей, пакет с кружкой и вышла.

Двор был пуст. Дядя Витя, дворник, спал в кустах сирени — очередной запой. Солнце светило так, будто ничего не случилось. А случилось то, что Катя Соболева, филолог второго курса, осталась без жилья, без денег и с котом, которого нужно было кормить.

Она шла по улице, не разбирая дороги. Чемодан катился плохо — одно колесо заедало, и он всё время норовил повернуть налево. Васька в переноске орал, как сирена воздушной тревоги. Катя мечтала только об одном — найти скамейку, сесть и выплакаться.

Она дошла до перекрёстка. Загорелся зелёный. Она шагнула на пешеходный переход, но в последний момент отпрянула назад, потому что на встречку, визжа шинами, вылетел чёрный внедорожник. За ним — ещё одна машина. Кто-то громко сигналил.

Катя хотела выругаться, но вдруг заметила, что между этими двумя машинами, прямо на асфальте, стоит маленькая фигурка. Мальчик. Лет пяти. В джинсовых шортах, сандалиях и с рюкзаком за спиной в виде черепашки. Он стоял, раскрыв рот, глядя на несущуюся на него машину, и не двигался.

Катя не думала. Она бросила чемодан, который уехал в сторону, стукнувшись о бордюр, швырнула переноску с Васей на газон и рванула вперёд.

Она бежала, чувствуя, как ветер треплет её выбившиеся пряди, как гулко стучит сердце где-то в горле, как дорога под ногами становится скользкой от какой-то жижи — то ли нефть, то ли вода. Она успела. Она схватила мальчика поперёк живота, прижала к себе и, потеряв равновесие, откатилась на тротуар.

Колено ободралось о бордюр. Локоть заныл от удара. Левый бок, кажется, встретился с фонарным столбом — но мальчик был цел. Он дышал, моргал, смотрел на неё и не плакал.

— Ты... ты цел? — выдохнула Катя, садясь на корточки и ощупывая его голову, руки, плечи. — Голова цела? Шея? Позвоночник? Где болит?

Мальчик молчал. Он смотрел на неё огромными карими глазами — теми самыми, которые Катя уже видела две недели назад в ресторане «Лимончелло». Те же пайетки? Нет, сегодня пайеток не было, была только зелёная футболка с динозавром, который, кажется, тоже был в шоке.

— Ты, — сказал мальчик наконец. Голос у него был хриплый, но спокойный. — Ты та тётя, которая назвала папу индюком.

Катя поперхнулась воздухом.

— Ты сын того... Льва? — спросила она.

— Миша, — представился мальчик, протягивая руку для пожатия так серьёзно, что это выглядело смешно. — Миша Горский. А ты Катя. Папа потом искал тебя. Но не нашёл.

— Папа искал меня? — Катя почувствовала, как где-то в животе что-то ёкнуло. — Зачем?

— Не знаю, — Миша пожал плечами. — Наверное, хотел извиниться. Или нанять. Он говорил, что ты «интересный экземпляр». Только это нехорошо, да? Называть человека экземпляром.

Катя не успела ответить, потому что из внедорожника выскочил водитель — дядя Костя, лицо которого было похоже на карту боевых действий: морщины, шрамы и вечная озабоченность.

— Миша! — закричал он. — Ты как отсюда... ты зачем сбежал? Няня! — он обернулся и заорал в салон: — Стелла! Вы что, не уследили?!

Из машины вылезла девица. Катя сразу её невзлюбила — такие девицы бывают в дешёвых сериалах: длинные наращенные волосы, платье на размер меньше, чем нужно, и лицо, которое говорит: «Я не няня, я будущая миссис Горская». Девицу звали Стелла, она была астрологом-любителем и, как позже выяснилось, носила с собой карты Таро и верила, что Юпитер в пятом доме сулит ей скорое богатство.

— Мишенька! — заверещала Стелла. — Ты почему убежал? Я же сказала, мы идём за мороженым!

— Ты сказала, что хочешь познакомиться с папой, потому что у него «хорошая карма», — отрезал Миша. — А я не хочу быть твоим другом в этом.

Катя прыснула. Это прозвучало настолько по-взрослому, что она не удержалась. Стелла покраснела — даже сквозь тональный крем было видно.

— Как ты разговариваешь со взрослыми! — взвизгнула она. — Я пожалуюсь твоему отцу!

— Жалуйся, — равнодушно сказал Миша. — Ты всё равно не пройдёшь. Как и другие няни.

— Тринадцать? — переспросила Катя.

— Няни, — пояснил Миша, вздыхая, как старик, уставший от суеты мира. — Они все хотят не меня нянчить, а папу. Ты первая, кто назвал его индюком. И ещё ты меня спасла. Два раза. — он посмотрел на неё снизу вверх и добавил: — Ты теперь наша. Папа так решил.

— Я не могу быть вашей, — мягко сказала Катя, выпрямляясь и охая от боли в боку. — У меня кот, чемодан и нет жилья. Я сейчас сама не своя.

— Это как раз хорошо, — серьёзно ответил Миша. — У нас тоже нет нормальной няни. И папа постоянно злой. А ты злая, но добрая. Я вижу.

Катя хотела что-то ответить, но не успела. Потому что с визгом тормозов подъехала ещё одна машина — чёрный Maserati Quattroporte, такой низкий и длинный, что казалось, он стелится по асфальту, как змея.

Дверь распахнулась.

Лев Горский вышел на тротуар так, будто выходил не из машины, а из собственной рекламной кампании — неторопливо, с чувством собственного достоинства, которое было у него в крови. Но сегодня достоинство слегка потрепало: галстук съехал набок, рубашка была расстёгнута на две пуговицы, волосы взлохмачены, а в серых глазах — паника. Настоящая, мужская, отцовская паника, которую он пытался скрыть за маской ледяного спокойствия.

— Миша, — сказал он. Только одно слово, но в нём было всё: и страх, и облегчение, и злость, и любовь.

— Папа, — ответил Миша. — Это Катя. Она меня снова спасла. Теперь она точно будет нашей няней.

Лев перевёл взгляд на Катю. И замер.

Она стояла перед ним — растрёпанная, с пыльным локтем, из которого сочилась кровь, с джинсами, разорванными на колене, с огромной ссадиной на ноге. Волосы, которые ещё утром были аккуратно собраны в пучок, рассыпались по плечам и были похожи на спелую пшеницу после града. Щёки горели — то ли от бега, то ли от смущения. А глаза — изумрудные, глубокие — смотрели на него с вызовом, который Лев уже видел две недели назад.

— Вы, — сказал он. Голос его сел. Он кашлянул. — Опять вы.

— Я, — ответила Катя, чувствуя, как земля уходит из-под ног — то ли от усталости, то ли от того, как он смотрел на неё. — Вашего сына надо регистрировать в МЧС как чрезвычайную ситуацию.

Лев не улыбнулся. Он подошёл ближе, наклонился, взял её за руку и повернул ладонью вверх. Осмотрел. Катя замерла. Его пальцы были тёплыми и сухими, и это прикосновение почему-то обожгло её до самого сердца.

— Нужно обработать, — сказал он, отпуская руку. — И ногу. И бок. Вы ударились?

— Фонарный столб, — призналась Катя. — Я не рассчитала траекторию.

Лев кивнул, словно для него было совершенно нормально, что няня его сына обсуждает траекторию падения. Потом он посмотрел на чемодан, который валялся в двух метрах, открывшись и вывалив на асфальт кружку «Любимой бабушке» и пару носков. Потом — на переноску с Васей, который орал так, будто его резали.

— Кот, — констатировал Лев.

— Васька, — поправила Катя. — Он мой. На передержке. Я его не брошу.

— Я и не предлагал бросать, — сухо сказал Лев. Затем повернулся к Стелле, которая стояла с открытым ртом и переводила взгляд с Кати на Льва, обратно и снова на Катю. — Стелла, вы уволены.

— Но я только начала! — взвизгнула та.

— Вы упустили ребёнка на проезжей части, — сказал Лев тоном, не терпящим возражений. — Я заплачу вам за две недели. До свидания.

Стелла попыталась что-то возразить, но Лев уже потерял к ней интерес. Он снова повернулся к Кате.

— У вас есть жильё? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.

— У меня был чемодан и кот, — ответила Катя, обводя рукой эпицентр хаоса. — Теперь у меня есть ещё ссадина и чувство глубокого несоответствия реальности.

— Вы можете жить у меня, — сказал Лев, и в его голосе не было вопроса. — Комната для персонала. Отдельный санузел. Питание за счёт дома. Зарплата — в два раза выше рыночной. Ваши обязанности — Миша. Он сейчас не ходит в садик.

— Почему? — спросила Катя, хотя догадывалась.

— Потому что его отовсюду выгоняли, — признал Лев. — Последний раз — после того, как он накормил воспитательницу пластилиновыми червями и сказал, что это «диетическая альтернатива мясу». Воспитательница уволилась.

Катя закрыла глаза. Открыла. Миша стоял рядом, держал её за руку и смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну что, пап, я молодец?»

— У меня нет педагогического образования, — сказала Катя, делая последнюю попытку сохранить благоразумие.

— У меня его тоже нет, — сказал Лев. — А я воспитываю его пять лет. Всё равно никто не знает, как правильно.

— Это слабый аргумент.

— А вот это, — Лев указал на Мишу, — сильный. Он вас хочет. Я вас... — он запнулся, подбирая слово, — ценю. Вы его спасли дважды. Этого достаточно.

Катя посмотрела на Мишу. Миша посмотрел на неё.

— Будешь моей няней? — спросил он серьёзно.

— Буду, — сказала Катя и удивилась собственному голосу — твёрдому, спокойному, не допускающему сомнений.

— А кот? — спросил Миша.

— Кот — комплектом.

— Замечательно. — Миша кивнул с удовлетворением и, развернувшись, зашагал к Maserati, как генерал, завершивший успешные переговоры.

Лев протянул Кате руку. Она пожала её — на секунду, не дольше, чем нужно для приличия. Но и за эту секунду успела заметить, что у него на запястье тонкий шрам, похожий на молнию, и что он пахнет деревом и дымом — так пахнут дорогие мужские парфюмы, смешанные с чем-то своим, личным.

— Добро пожаловать в хаос, — сказал Лев и открыл перед ней дверцу машины.

Васька в переноске заорал с новой силой. Чемодан догрузили в багажник. А Катя села на заднее сиденье, рядом с Мишей, который тут же прижался к ней плечом, и почувствовала, как что-то тяжёлое и тёплое опускается ей на сердце — не страх, не сожаление, а странное, незнакомое чувство, похожее на... возвращение домой.

Даже если домом оказался пентхаус ресторанного магната, которого две недели назад она назвала индюком.

Дом Льва Горского находился на двадцатом этаже нового жилого комплекса в центре города. Катя ожидала увидеть что-то помпезное — мрамор, позолоту, лепнину, хрусталь. Вместо этого лифт вынес её в пространство, которое можно было назвать только одним словом — «минимализм».

Пол был из тёмного дерева, тёплого, скрипучего — единственное, что создавало ощущение жизни. Стены — белые, гладкие, без единой картины, если не считать огромной фотографии в чёрной рамке, изображавшей... кинжал? Или это был нож? Катя не поняла. Мебель — серая, угловатая, такая, на которой, наверное, нельзя сидеть в вязаных носках, потому что это «нарушает эстетику». Огромные панорамные окна выходили на реку — город внизу был похож на муравейник, а небо казалось ближе, чем на земле.

— Холодно, — сказала Катя, потирая плечи. Было начало июня, но в пентхаусе работал кондиционер на полную мощность, и воздух пах стерильностью больничной палаты.

— Это стиль, — сказал Лев, закрывая входную дверь.

— Стиль морга, — парировала Катя, и Миша прыснул.

Лев бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Он вообще был неразговорчив в машине — всю дорогу молчал, смотрел в окно, иногда проводил рукой по лицу, будто стирая усталость. Катя заметила под его глазами тени — чёрные, глубокие, как у человека, который забыл, что такое нормальный сон.

— Твоя комната на втором этаже, — сказал он, показывая на лестницу. — Рядом с детской. Ванная — отдельная. Вещи можешь разобрать позже.

— А покормить Ваську? — спросила Катя, освобождая кота из переноски.

Васька вылез, огляделся, чихнул и немедленно направился к дивану, чтобы проверить, насколько тот удобен для когтеточки.

— Коту купят лоток, миску и корм, — сказал Лев, наблюдая за Васей с выражением лёгкой обречённости. — Премиум-класса, конечно.

— Васька ест «Вискас», — сказала Катя. — Он неприхотливый.

— Васька теперь будет есть то, что полезно, — отрезал Лев, и Катя поняла, что спорить бесполезно. Этот человек привык управлять всем — от поставок морепродуктов до кошачьего рациона.

Первый вечер прошёл в режиме «адаптации». Катя распаковала чемодан. У неё было три футболки, две пары джинсов, одно сиреневое платье, любимая кофта, растянутая на локтях, и тапки в виде зайцев. Тапки были мягкие, розовые, с длинными ушами. Она надела их, и это было её маленьким бунтом против серо-белой эстетики пентхауса.

Миша позвал её через полчаса, держа в руках книгу.

— Почитаешь мне перед сном? — спросил он, и в его голосе не было просьбы — была констатация факта, будто они договаривались об этом ещё в прошлой жизни.

— Что читать? — спросила Катя, похлопывая по кровати.

— «Винни-Пуха», — сказал Миша. — Я люблю, когда Винни говорит: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро». Папа говорит, что так делать нельзя. А я считаю, что Винни просто весёлый.

— Винни мудрый, — согласилась Катя. — Просто его мудрость — в умении радоваться мелочам.

Она читала вслух, водя пальцем по строчкам. Миша слушал, иногда задавал странные вопросы, а потом вдруг затих и уснул, положив голову ей на колени.

Катя посмотрела на него — на длинные ресницы, на приоткрытый рот, на маленькую родинку над губой — и почувствовала, как сердце её сжимается. Такой маленький. Такой одинокий. Мать на Бали, отец вечно на работе, няни меняются, как перчатки. А он всего лишь хочет, чтобы кто-то был рядом. Чтобы читал ему книжки. Чтобы не боялся его странных вопросов.

Она укрыла его одеялом, неожиданно для себя самой, поцеловала в лоб, и вышла из детской.

На кухне горел свет. Лев сидел за столом, перед ним стоял бокал с чем-то тёмным — виски, наверное, — и ноутбук. Он листал какие-то документы, хмурился, иногда что-то печатал. Увидев Катю, он поднял голову.

— Уснул? — спросил он.

— Уснул. Сказал, что Винни-Пух — это про гедонизм, а Пятачок — про тревожное расстройство.

Лев усмехнулся. Усмешка у него была кривоватая, неловкая — видно, что он не привык улыбаться просто так, без повода.

— Он странный, — сказал Лев. — Миша. Он говорит, как маленький профессор. Я иногда не понимаю, откуда это в нём.

— От вас, наверное, — сказала Катя, садясь напротив. — Вы тоже говорите, как человек, который привык всё анализировать.

— Я бизнесмен, — сказал Лев, делая глоток. — Анализ — моя работа.

— А дома вы кто? — спросила Катя.

Вопрос повис в воздухе. Лев долго смотрел на неё — так, будто видел впервые. В свете кухонной лампы его лицо было мягче, чем при дневном свете, — тени под глазами казались глубже, морщинки вокруг губ — заметнее. Он выглядел уставшим. И красивым. Очень красивым. Но Катя запретила себе это замечать.

— Дома я тот, кто пытается не провалить отцовство, — сказал он наконец.

— Нанимая тринадцать нянь подряд? — не удержалась Катя.

— А вы будете четырнадцатой, — сказал он, и в его голосе не было злости — только усталая ирония. — Но я надеюсь, что последней. Потому что Миша вас выбрал. А он редко ошибается.

— А вы? — спросила Катя.

— Я пока не решил.

— Честно, — кивнула Катя. — Ладно. Я пошла спать. Завтра начнётся моя первая смена.

— Катя, — окликнул он её, когда она уже была в дверях. — Спасибо. За Мишу. Сегодня. И в ресторане. Я тогда был... неправ.

Она обернулась.

— Вы были индюком, — сказала она. — Но, может быть, не безнадёжным.

Она не дождалась его ответа — поднялась к себе, упала на кровать, обняла Ваську, который уже облюбовал подушку, и закрыла глаза.

Внизу всё ещё горел свет. Лев сидел на кухне один и смотрел в окно на ночной город. А где-то внутри него, в том месте, которое он считал атрофированным, ворочалось что-то новое — смутное, тревожное, похожее на первую летнюю грозу.

Следующие три дня прошли под знаком «кто кого».

Катя осваивалась. Это было похоже на попытку приручить дикое животное — дом Льва жил по своим законам, которые не совпадали с человеческими. Техника здесь была умнее людей: холодильник сам заказывал продукты и однажды заказал трюфели и страусиные яйца, потому что «так рекомендовала программа». Кофеварка требовала голосовую активацию, а посудомоечная машина издавала звуки, похожие на жалобу.

— Как этим пользоваться? — спросила Катя у Миши, тщетно пытаясь налить себе кипятка из неведомого крана.

— Не знаю, — честно ответил Миша, уплетая йогурт. — Папа сам не умеет. У нас для этого есть домработница. Но она приходит раз в два дня.

— А где она сегодня?

— Выходной.

— Тогда мы будем пить холодный чай и есть сухой завтрак, — решила Катя, салютуя кружкой с водой комнатной температуры.

На третий день она решила, что хватит этого техногенного ада. Она — женщина, филолог, внучка бабушки, которая умела варить борщ так, что плакали даже те, кто не ел мяса. Она приготовит ужин. Настоящий. Домашний. С любовью и, возможно, с небольшим количеством мата, потому что кастрюли здесь были такие, что без инструкции не разобраться.

Проблема началась с холодильника.

Катя открыла дверцу и обомлела. Внутри было не просто чисто — внутри было стерильно. Продукты лежали в идеальном порядке: сыры на отдельной полке, овощи — в специальных контейнерах, мясо — в вакуумной упаковке с этикетками на французском. Свёклы не было. Моркови — тоже. Картошка была, но такая мелкая и ровная, будто её отбирали на конкурс красоты.

— Ну, — сказала Катя вслух, — импровизируем.

Она нашла свёкольную икру дорогущую, в баночке с золотой этикеткой, чёрную икру, открытую, видимо, к прошлому завтраку, трюфельное масло без этикетки, но пахло так, что кружилась голова, пармезан и пучок петрушки, который стоил, наверное, как Катина стипендия за месяц.

— Это не борщ, это будет золотой борщ, — пробормотала она, засучивая рукава.

Миша крутился рядом, подавая или утаскивая продукты.

— А что мы делаем? — спросил он, когда Катя начала резать лук.

— Борщ, — ответила Катя, вытирая слезы от ядерного лука.

— А что такое борщ?

Катя замерла. Она посмотрела на Мишу — на его серьёзное лицо, на котором читалось искреннее любопытство. Ребёнок ресторанного магната, которого кормили, наверное, в основном в ресторанах, не знал, что такое борщ.

— Борщ — это... — она задумалась, подбирая слова. — Это суп. Красный. Со свёклой. С мясом. Его едят со сметаной и с чесноком. И после него ты чувствуешь себя так, будто тебя обняла бабушка.

— У меня нет бабушки, — сказал Миша. — Она умерла.

Катя прикусила губу.

— Значит, после борща ты будешь чувствовать, будто я тебя обняла, — сказала она твёрдо. — Идёт?

— Идёт, — кивнул Миша и полез за сметаной.

Катя готовила с азартом, которого не чувствовала давно — наверное, с прошлого Нового года, когда они с Риткой жарили картошку на общей кухне общаги, а сосед из сто пятой комнаты играл на гитаре «Звезду по имени Солнце». Она забыла про холодный минимализм пентхауса, про дорогую технику, про то, что её работодатель — миллионер с уставшими глазами и привычкой командовать. Она просто делала то, что умела лучше всего — создавала тепло.

Борщ получился. Он был густым, наваристым, цвета тёмного рубина. Катя добавила в него ложечку трюфельного масла, потому что оно открыто стояло, и грех было не попробовать, немного чёрной икры для пикантности и пармезан вместо обычного сыра. Получилось странно. Получилось дорого. Но пахло так, что Васька спрыгнул с дивана и сел у плиты, глядя на Катю горящими глазами.

— Вкусно? — спросил Миша, облизывая ложку.

— Вкусно, — неуверенно сказала Катя. — Но я не уверена, что это можно есть.

Она поставила кастрюлю на стол, налила себе и Мише по тарелке, добавила сметаны, чеснока и хлеба. Они ели молча — Миша с урчанием, Катя с закрытыми глазами, потому что наконец-то почувствовала вкус дома.

В половине двенадцатого вечера вернулся Лев.

Он вошёл на кухню уставший, злой, с расстёгнутым воротом, и замер, увидев на столе кастрюлю, две грязные тарелки и красные разводы на белой скатерти.

— Это что? — спросил он тоном прокурора на месте преступления.

— Борщ, — ответила Катя, не вставая. — Хотите? Я положу.

Он хотел сказать «нет». Катя видела это по его лицу — привычка отказываться от всего, что не входит в его распланированный режим. Но потом он посмотрел на Мишу, который сидел с полным ртом и счастливыми глазами, и что-то в нём сломалось.

— Давай, — сказал он, садясь за стол.

Катя налила ему тарелку. Он попробовал. Зажмурился. Прожевал. Сделал глоток воды. Потом ещё один.

— Ты положила в борщ трюфельное масло, — сказал он, открывая глаза.

— Да, — кивнула Катя, ожидая разноса.

— И чёрную икру?

— Ну... она была открыта...

— И пармезан?

— Сыр.

Лев молчал целую минуту. Потом его губы дрогнули, и он сказал:

— Это самый дорогой борщ в моей жизни. Спасибо.

И доел. Съел две тарелки. Вместе с хлебом, с чесноком, со сметаной. А потом взял ложку и постучал ею по дну кастрюли, выскребая остатки.

— Ты умеешь готовить, — сказал он, ставя посуду в раковину.

— Я умею любить через еду, — ответила Катя и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком откровенно.

Лев посмотрел на неё. Долго. Пристально. В его серых глазах было что-то, что заставило Катю задержать дыхание.

— Никто не готовил для меня, — сказал он тихо. — Давно. С тех пор, как... — он махнул рукой, не договаривая.

— С тех пор, как мама Миши уехала на Бали? — спросила Катя, и тут же прикусила язык, потому что это было не её дело.

— С тех пор, как я стал взрослым, — сказал Лев, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Катя вдруг поняла: этот человек, который, кажется, имеет всё, на самом деле ничего не имеет. У него нет дома — есть пентхаус. Нет семьи — есть сын и бывшая жена, которая променяла их обоих на сёрфинг и чувство достоинства. Нет даже нормального ужина — есть рестораны и доставка.

— Завтра я приготовлю котлеты, — сказала Катя, вставая и собирая посуду. — Если вы не против, что они будут из обычной свинины, а не из мяса кенгуру.

— Я не против, — сказал Лев. И, помедлив, добавил: — Катя.

— Да?

— Спасибо, что не сбежали после первого дня.

— Ещё не вечер, — усмехнулась Катя.

Но они оба знали: она никуда не сбежит. Потому что Миша уже спросил её перед сном: «А ты останешься? Навсегда?» — и она ответила: «Посмотрим», — но в «посмотрим» было больше «да», чем она готова была признать.

Утро четвёртого дня началось с кошачьего крика.

Катя проснулась от того, что Васька носился по коридору, как угорелый, а за ним гнался соседский мейн-кун — огромное, лохматое чудовище размером с небольшую собаку. Кот оказался у соседей, которые занимали половину этажа, и, видимо, учуял Ваську через вентиляцию.

— Васька, стой! — закричала Катя, вылетая в коридор в пижаме с футболкой Микки Маусом и шортами, которые были велики на два размера.

Васька не слушался. Он влетел в гостиную, перепрыгнул через диван, опрокинул вазу с орхидеей, и скрылся на кухне. Мейн-кун — за ним.

Лев вышел из спальни в халате, с растрёпанными волосами и таким выражением лица, которое Катя про себя назвала «я не для того зарабатывал миллионы, чтобы в пять утра гоняться за котами».

— Что происходит? — спросил он голосом, не терпящим возражений.

— Васька подрался с соседским котом! — выдохнула Катя, пытаясь поймать своего питомца.

— У соседей нет кота, — сказал Лев, но в этот момент мейн-кун вылетел из-за угла, пронёсся мимо него, зацепив когтями халат, и скрылся в спальне Льва.

— Есть, — сказала Катя.

Лев выругался. Коротко, зло, но очень выразительно.

Дальнейшее было похоже на сцену из фильма ужасов и комедии одновременно. Лев, босиком (Катя заметила, что у него красивые ступни — зачем она это заметила?!), кинулся в спальню, схватил мейн-куна за шкирку, а Ваську — за хвост, и попытался растащить их в разные стороны. Коты орали, царапались, плевались шерстью. Лев проклинал всё на свете.

Катя, смеясь до колик в животе, помогала. В какой-то момент она схватила Ваську на руки, прижала к груди, и кот, наконец, успокоился — заурчал, выпустив когти из её футболки.

— Твой кот — псих, — сказал Лев, разглядывая исцарапанную руку.

— Твой соседский — тем более, — ответила Катя, всё ещё смеясь. — И вообще, ты почему не спишь? Четыре утра.

— Не спится, — буркнул Лев.

Он стоял напротив неё — босой, в махровом халате, с растрёпанными волосами и красными полосами от кошачьих когтей на предплечье. Без своего бронированного костюма, без галстука, без холодной маски бизнесмена он выглядел... обычным. Усталым. Одиноким. И от этого — ещё более опасным, потому что Катя вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подойти и обнять его. Просто так. По-человечески.

— Хочешь чаю с мятой? — спросила она, чтобы отвлечься.

— Хочу, — сказал Лев.

Они сидели на кухне в четыре утра. Чайник закипал, издавая звуки, похожие на старую песню. Васька дремал у Кати на коленях. За окном медленно светлело небо — город просыпался, но здесь, на двадцатом этаже, было тихо, как в космосе.

— Почему ты не спишь? — спросила Катя, делая глоток.

— Думаю, — коротко ответил Лев.

— О чём?

— О работе. О Мише. О жизни. — он помолчал. — О тебе.

Катя поперхнулась.

— Обо мне?

— Ты не похожа на других нянь, — сказал он, глядя в кружку. — Ты не пытаешься флиртовать. Не строишь глазки. Не оставляешь на подушке записок с сердечками. Ты просто... есть. Готовишь. Читаешь Мише книжки. Разговариваешь со мной, как с человеком. Это... странно.

— Это нормально, — сказала Катя. — Просто вы привыкли, что все вокруг хотят от вас чего-то. А я хочу только одного — чтобы Миша не попал под машину. И чтобы Васька не съел вашу орхидею. Это, кстати, тайская?

— Таиландская, — уточнил Лев. — С сертификатом. Цветёт раз в два года.

— Она больше не зацветёт, — вздохнула Катя. — Васька её потоптал.

Лев посмотрел на кота. Васька, чувствуя взгляд, приоткрыл один глаз и демонстративно зевнул.

— Купим новую, — сказал Лев.

— Вы не умеете злиться на вещи, — заметила Катя. — Вы их просто заменяете. Людей тоже?

Лев замер. В кухне повисла тишина — такая густая, что можно было резать ножом.

— Людей не заменить, — сказал он наконец. — Я пробовал. Не получается.

Катя не стала спрашивать, о ком он — о бывшей жене или о ком-то ещё. Она просто допила чай, поставила кружку в раковину и сказала:

— Идите спать, Лев Сергеевич. Завтра будет новый день. И, возможно, новый борщ.

— С икрой? — спросил он с лёгкой улыбкой.

— С сюрпризом, — пообещала Катя и ушла к себе.

Она долго ворочалась в кровати, глядя в потолок. Васька храпел на подушке. Внизу иногда слышались шаги — Лев не спал. Ходил по комнате, как зверь в клетке. И Катя, засыпая, поймала себя на том, что прислушивается к его шагам и что в этом есть что-то успокаивающее — знать, что ты не одна в этой огромной, холодной квартире, где даже стены пахнут одиночеством.

Это случилось на двенадцатый день.

Лев уехал в соседний город на переговоры — должен был вернуться к вечеру, но задерживался. Миша уснул рано, утомлённый дневной прогулкой в парке, где он кормил уток и спорил с Катей о том, можно ли считать хлеб экологичным топливом. Катя сказала, что хлеб уткам вреден. Миша сказал, что утки — пережитки эволюции и должны питаться тем, что дают. Спор остался неразрешённым.

Катя осталась одна. Впервые за двенадцать дней она была в пентхаусе без Миши, без Льва, без Васьки, который ушёл исследовать шкафы. Тишина давила. Катя включила телевизор — огромную панель, которая занимала половину стены в гостиной.

Она листала каналы. Новости. Ток-шоу. Музыкальный канал. И наткнулась на мелодраму.

Фильм назывался «Время любить». Катя не хотела смотреть — она презирала мелодрамы за их предсказуемость, слащавость и обилие страданий, которые в реальной жизни не случаются. Но она залипла, потому что главный герой — бледный, тонкий, с печальными глазами — очень напоминал ей кого-то. Кого-то, кто тоже устал, тоже одинок, тоже прячет боль за маской спокойствия.

Сюжет был банален: герой болен раком, не говорит об этом героине, пишет ей письма, которые она найдёт после его смерти. Катя смотрела, скрестив ноги на диване, укутавшись в плед, и постепенно перестала дышать.

Когда герой на экране, лысый, исхудавший, сидел на больничной койке и писал: «Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Но знай: я любил тебя с первой секунды и до последней», — Катя почувствовала, как что-то горячее подкатывает к горлу.

Она заревела.

Не тихо, не с достоинством — она зарыдала. Всхлипывая, размазывая слёзы по щекам, шмыгая носом и шёпотом ругаясь на режиссёра: «Зачем ты это снял? Почему он не сказал ей сразу? Почему всё так несправедливо?».

Катя вообще была плаксой. В детстве она плакала над «Королём Львом», когда умирал Муфаса. В юности — над «Титаником», хотя Джек мог поместиться на плот, это физически возможно. На первом курсе — над «Хатико», после чего два дня не могла смотреть на собак без слёз. Но сейчас она плакала не просто над фильмом. Она плакала над собой. Над своей жизнью, которая куда-то катилась не туда. Над тем, что она — няня у миллионера, живёт в пентхаусе, но не знает, что будет завтра. Над тем, что ей страшно. И над тем, что Лев Горский, этот напыщенный индюк, кажется ей почему-то самым красивым мужчиной на свете, и это пугает больше всего.

Она не слышала, как открылась дверь.

Лев вернулся рано. Переговоры закончились в семь, он не стал оставаться на ужин с партнёрами, сел в машину и приехал домой. Он хотел только одного — выпить виски, завалиться в кровать и не видеть никого до утра.

Но войдя в гостиную, он застыл.

Катя сидела на диване, скрючившись, как воробей в грозу. Плед сполз на пол. Волосы, которые она обычно собирала в пучок, рассыпались по плечам и прилипли к мокрым щекам. Глаза — красные, опухшие, потерявшие свой изумрудный блеск — смотрели в экран, где герой делал героине предложение, зная, что умрёт через неделю. Катя шмыгала носом и тихонько подвывала.

Лев почувствовал, как его сердце, которое он считал сухой мышцей, неспособной на нежности, пропустило удар.

— Катя? — позвал он.

Она не ответила. Она даже не заметила его.

— Катя! — громче сказал он, делая шаг вперёд.

Она вздрогнула, обернулась — и Лев увидел её лицо, мокрое от слёз, опухшее, с красным носом и размазанной тушью. Она была похожа на маленькую девочку, потерявшуюся в торговом центре. Она была ужасна. Она была прекрасна.

— Что случилось? — Лев подлетел к ней, сел рядом, схватил за плечи. — Миша? Кот? Твои родители? Воры? Пожар?

— Н-нет, — всхлипнула Катя, пытаясь вытереть слёзы рукавом растянутой кофты. — Всё... всё нормально. Это просто... это фильм.

Она махнула рукой на экран. Лев посмотрел туда. На экране герой в последний раз обнимал героиню, и оркестр играл что-то душераздирающее.

— Фильм? — переспросил Лев. — Ты плачешь из-за фильма?

— Ну да! — Катя шмыгнула носом и зло посмотрела на него, будто он был виноват в смерти героя. — Он же умирает! А она не успела сказать ему, что любит! И эти письма... он писал их ночами, когда у него была химиотерапия! Ты представляешь, каково это — писать письма, зная, что тебя прочитают только после смерти?!

Лев открыл рот. Закрыл. Он совершенно не знал, что делать. В его жизни не было женщин, которые плакали над фильмами. Карина плакала только тогда, когда ей не покупали новую сумку, и эти слёзы были совершенно другого свойства — манипулятивные, расчётливые. А Катя плакала искренне, взахлёб, не стесняясь, и её слёзы были такими настоящими, что у Льва защемило в груди.

— Но... — начал он осторожно, — это же актёры. Им заплатили. Они живы. Они сейчас, наверное, ужинают в ресторане и смеются.

Катя зарыдала громче.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве! — закричала она сквозь слёзы. — Ты чёрствый, сухой, бездушный индюк! Ты не веришь в любовь! Ты думаешь, что всё можно купить! А любовь нельзя купить, её можно только... только...

Она не договорила, потому что Лев вдруг обнял её.

Неловко, неумело — он положил руку ей на плечо, притянул к себе, и она ткнулась носом ему в грудь. Его рубашка пахла деревом, дымом и кофе. Он пах мужчиной, который устал, но не сдаётся. Катя шмыгнула, уткнулась сильнее и вдруг поняла, что ей хорошо. Спокойно. Безопасно. Как будто весь мир сжался до размеров этого дивана, этого пледа и этих сильных рук, которые держали её так, будто она была чем-то хрупким и драгоценным.

— Прости, — сказал Лев в её макушку. — Я не умею утешать. Я умею решать проблемы, подписывать контракты, управлять людьми. Но я не умею... быть рядом.

— Ничего, — пробормотала Катя, всё ещё всхлипывая. — Ты учишься.

— Я учусь, — повторил он, и в его голосе было что-то новое — тихое, почти нежное.

Они сидели так несколько минут. Фильм закончился, пошли титры. Телевизор светил в пустоту. Кто-то из соседей включил музыку — глухой бас пробивался сквозь стены. А они сидели, обнявшись, и молчали.

Потом Катя отстранилась, вытерла лицо рукавом и сказала:

— Ты мне весь свитер промочил.

— Ты плакала полчаса, — заметил Лев.

— А ты не смотрел?

— Я смотрел на тебя, — сказал он.

И опять повисла тишина, но уже другая — не тяжёлая, а какая-то светлая, электрическая, как перед грозой.

— Я, наверное, пойду спать, — сказала Катя, вставая.

— Катя, — остановил её Лев. — Ты... хочешь, я включу тебе что-нибудь весёлое? Комедию? Про котов?

— Про котов, — кивнула Катя, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь уже от умиления. — Включи что-нибудь про котов.

Лев нашёл канал с документальным фильмом про амурских тигров. Катя села обратно на диван, завернулась в плед, и они смотрели тигров до двух часов ночи, комментируя их повадки и споря о том, могут ли тигры любить так же сильно, как люди.

— Не могут, — сказал Лев.

— Могут, — сказала Катя. — Просто они не умеют говорить об этом.

Лев посмотрел на неё долгим взглядом, в котором было что-то, от чего у Кати замерло сердце.

— Значит, — сказал он медленно, — мы с тобой как тигры?

— Нет, — усмехнулась Катя. — Ты — индюк. Я — няня. А тигров оставим для красивых метафор.

Она встала, пожелала ему спокойной ночи и пошла к себе. Но в дверях обернулась.

— Лев?

— Да?

— Спасибо, что не сказал, что «это всего лишь фильм».

— Я понял, что это тебе не поможет, — сказал он.

И она улыбнулась ему той улыбкой, которую прятала глубоко-глубоко, в самом надёжном месте, и вытащила только сейчас, потому что почувствовала: он достоин её увидеть.

Следующие две недели были похожи на сон. Сладкий, тревожный, сбивчивый — как в детстве, когда под утро снится, что летишь, а потом падаешь и просыпаешься.

Катя вписалась в дом Горского, как ключ в замок, который долго не могли подобрать. Она выучила привычки Миши: он ненавидел манную кашу, обожал гречку, боялся грозы и умел спорить так, что любой взрослый сдавался на пятой минуте. Она выучила привычки Льва: он пил кофе без сахара, но с молоком, работал по ночам, забывал поесть, и если его не кормить, мог просидеть до трёх часов ночи голодным и злым, как волк.

Катя кормила его. Каждый вечер она оставляла на столе ужин — борщ, котлеты, запеканку, вареники с картошкой, лепить которые она учила Мишу, и получилось криво, но вкусно. Лев возвращался, ел, благодарил коротким кивком и уходил в кабинет. Но однажды он задержался на кухне, сел напротив и сказал:

— Расскажи о себе.

— Что ты хочешь узнать? — спросила Катя, наливая себе чай.

— Всё, — сказал он.

И она рассказала. О том, что выросла в военном городке, что папа — полковник в отставке, который до сих пор проверяет её кровать на предмет заправленности по уставу. О том, что мама — учительница начальных классов, добрая, но слишком тревожная. О том, что она поступила на филфак, потому что любит читать, а не потому, что хочет стать учительницей. О том, что её любимый писатель — Чехов, потому что он умеет смеяться сквозь слёзы.

Лев слушал. Не перебивал, не смотрел в телефон, не делал вид, что занят. Он слушал так, будто каждое её слово было важно. И когда она закончила, сказал:

— А почему ты не замужем? Такая красивая, умная, с чувством юмора.

Катя покраснела. Впервые в жизни она покраснела не от гнева, а от смущения.

— Потому что я пухлая, — сказала она после паузы. — И живу в общаге. И у меня кот. Это не самый привлекательный набор для замужества.

— Ты не пухлая, — сказал Лев, и в его голосе была такая твёрдость, что Катя поверила. — Ты мягкая. Это другое.

Они посмотрели друг на друга. В этот момент из детской донёсся крик: «Катя! Мне приснился осьминог! Он украл мой носок!».

Катя вскочила, но Лев остановил её:

— Я сам. Ты отдыхай.

Он ушёл к Мише, и Катя слышала, как он успокаивает сына — тихо, ласково, не так, как говорил с подчинёнными. «Осьминоги не крадут носки, Миша. Они крадут только варенье. И то в мультиках». Миша успокоился, засопел.

Катя сидела на кухне одна, пила чай, и улыбалась в кружку «Любимой бабушке». И думала: «А может, всё не так плохо? Может, я здесь нужна? Не как няня, а как... как человек?».

Идиллия рухнула на восемнадцатый день.

Катя вернулась с прогулки — они с Мишей ходили в парк, кормили белок и спорили о том, считать ли белок грызунами или отдельным отрядом. У подъезда стояла незнакомая машина — белый джип, чистый, новый, пахнущий деньгами и кокосовым маслом.

— Это мамина машина, — сказал Миша, и лицо его стало серым.

Катя не успела спросить, откуда он знает. Потому что из подъезда вышла женщина.

Карина была красивой. Это надо признать. Высокая, стройная, с длинными тёмными волосами и идеальным загаром, который не сходил даже зимой. Она была одета в белые льняные брюки, шёлковую блузу и туфли на шпильках, которые стучали по асфальту, как метроном. От неё пахло дорогим парфюмом и морем — тем морем, которое Катя видела только в кино.

— Мишенька, — пропела Карина, раскрывая объятия. — Мамочка приехала.

Миша не двинулся с места. Он стоял за спиной Кати, держась за её джинсы, и смотрел на мать так, будто видел привидение.

— Ты уехала, — сказал он тихо. — Ты сказала, что у тебя новая семья.

— Нет, — Карина засмеялась — звонко, наигранно. — Мамочка просто отдыхала. А теперь вернулась. Навсегда.

Катя почувствовала, как Миша задрожал. Она положила руку ему на голову и сказала спокойно, твёрдо:

— Вы Карина? Я няня Миши. Меня зовут Катя.

Карина окинула её взглядом. Тем самым взглядом, который Катя уже видела — снисходительным, оценивающим, как у человека, который привык делить мир на «своих» и «чужих».

— Няня, — повторила Карина, и в её голосе было столько презрения, что Катя сжала кулаки. — Новенькая? А где Стелла? Или как там её?

— Уволена, — сказала Катя. — Ваш сын мог погибнуть под колёсами машины. Но вы об этом, наверное, не знаете — вы же были на Бали.

Карина прищурилась.

— Ты дерзкая, — сказала она. — Льву это нравится? Он всегда любил таких. Простых. Беспородных.

— Катерина, — раздался голос за спиной.

Лев стоял в дверях подъезда. Он был бледный, злой, с перекошенным лицом. Видимо, Карина уже успела зайти в квартиру и устроить сцену.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ледяным тоном.

— Я приехала за сыном, — сказала Карина, разворачиваясь к нему. — Я одумалась, Лёва. Я хочу быть с Мишей. Я его мать.

— Ты бросила его, когда ему было полгода, — сказал Лев, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты уехала к сёрферу. Ты не звонила, не приезжала. Ты не знаешь, чем он болел, что он любит есть, какую книжку читать на ночь.

— Я исправилась, — Карина надула губки, как капризный ребёнок. — Я хочу дать ему материнскую любовь.

— Ты хочешь дать себе алименты, — сказал Лев. — Или, может быть, тебя бросил твой сёрфер?

Карина покраснела. Пятна гнева выступили на её идеальной коже.

— Не твоё дело, кто меня бросил, — прошипела она. — Миша мой сын. Я имею право.

— Ты имеешь право подать в суд, — сказал Лев. — Иди. Подавай. Мы встретимся в зале.

Карина посмотрела на него, потом на Катю, потом на Мишу, который всё ещё прятался за няней.

— Ты пожалеешь, — сказала она и ушла, хлопнув дверью джипа.

Вечером Миша не плакал. Он сидел на подоконнике, обняв колени, и смотрел на город. Катя села рядом.

— Она вернётся? — спросил Миша.

— Не знаю, — честно сказала Катя. — Но я никуда не уйду. Пока ты меня не прогонишь.

— А папу ты тоже не прогонишь?

Катя улыбнулась.

— Папа сам по себе. Он большой. Он справится.

— Он не справляется, — тихо сказал Миша. — Он плакал ночью. Один раз. Когда думал, что я сплю. Я слышал.

Катя взяла его за руку. Маленькую, тёплую, с грязными ногтями и царапиной от белки.

— Тогда мы будем держаться вместе, — сказала она. — Ты, я, папа и Васька. Команда.

— Команда «Спасаем папу от грусти»? — спросил Миша.

— Именно, — кивнула Катя.

Они ударили по рукам, и Катя почувствовала, как что-то щёлкает у неё в груди — не замок, а, наоборот, открывается дверь. В ту самую комнату, которую она держала закрытой на все засовы. Комнату, где жила надежда.

Карина не шутила. На следующий день после её визита в дом Горского пришло заказное письмо — копия искового заявления в суд. Карина требовала восстановления родительских прав, которые она, как выяснилось, не теряла, а просто не использовала, и определения места жительства ребёнка с ней.

Лев прочитал письмо, сидя за кухонным столом, и помолодел лет на десять — побледнел, сжал челюсти так, что заиграли желваки, и уставился в одну точку. Катя в этот момент мыла посуду. Она не смотрела на него, но чувствовала его напряжение — оно разливалось по кухне, как чернила по промокашке, тяжёлое, липкое, беспомощное.

— Она действительно может забрать Мишу? — спросила Катя, вытирая тарелку.

— Может, — глухо ответил Лев. — У неё формально есть права. Она мать. Она не лишена родительских прав, потому что я был дураком — думал, она одумается, не станет воевать. А теперь... — он провёл рукой по лицу. — У неё адвокат из Москвы, дорогой, как самолёт. У неё есть деньги, которые я давал на алименты, хотя она их не тратила на Мишу. У неё есть время, терпение и желание отомстить.

— За что? — искренне удивилась Катя.

— За то, что я не стал за ней бегать, — горько усмехнулся Лев. — За то, что я сказал «удачи» и захлопнул дверь. Женщины не прощают, когда их отпускают без боя.

Катя поставила тарелку в сушилку, повернулась к нему, прислонилась бедром к столешнице и скрестила руки на груди. В этом жесте было что-то материнское, защитное — Лев заметил и удивился.

— Значит, будем воевать, — сказала Катя. — Какие у нас козыри?

— У нас? — переспросил Лев.

— У нас, — твёрдо повторила Катя. — Я в этой команде, если вы забыли, Лев Сергеевич. Вы меня наняли, я не уволилась. И Миша мой. Не юридически, а по факту. Потому что это я читаю ему перед сном, я спорю о белках, я лечу его синяки зелёнкой и знаю, что он боится грозы, а не осьминогов. Эта женщина, ваша бывшая, даже не знает, какую кашу он ненавидит.

— Манную, — тихо сказал Лев.

— Именно. А она, будьте уверены, накормит его манкой, потому что «это полезно». И он будет плакать. А я не позволю ему плакать.

Катя сама не заметила, как перешла на «ты» в своей речи — не к Льву, а к ситуации, к Карине, ко всей этой несправедливости. Она чувствовала, как в груди разгорается огонь — не тот, который жжёт, а тот, который греет и освещает путь. Материнский инстинкт? Но она не мать. Или уже почти?

Лев смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла та же Катя — русая, пухлая, в растянутой кофте и тапках-зайцах, — но в ней появилось что-то новое. Сталь. Изумрудные глаза горели так, будто внутри у неё зажгли маяк.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Я никогда не была серьёзнее, — сказала Катя. — Даже когда назвала вас индюком.

Ирония удалась, но Лев не улыбнулся. Он встал, подошёл к ней, взял за плечи — не как работодатель, не как мужчина, который хочет чего-то добиться, а как товарищ, как союзник, как... почти как друг.

— Спасибо, — сказал он. — Я один справлюсь.

— А я и не предлагаю справляться за вас, — Катя мягко, но решительно сняла его руки с плеч. — Я предлагаю быть рядом. Чтобы вы не были один. Потому что одинокий отец в суде — это грустно. А отец с няней, которая готова задушить любую, кто посмеет обидеть ребёнка, — это страшно. Для той женщины.

Лев усмехнулся. Первый раз за этот день.

— Ты готова задушить Карину?

— Я готова задушить кого угодно, если он доведёт Мишу до слёз, — серьёзно ответила Катя. — Даже вас.

— Меня не надо, я сам задушусь от счастья, — сказал Лев.

И это была первая шутка, которую он произнёс не с иронией, а с какой-то детской, почти наивной радостью. Катя улыбнулась.

В дверях кухни стоял Миша — в пижаме с Человеком-пауком, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

— Я слышал, мама хочет меня забрать, — сказал он. — Не отдавайте. Пожалуйста.

Катя присела на корточки, обняла его, прижала к себе.

— Не отдадим, — пообещала она. — Даже если придётся воевать с армией.

— С маминой армией? — уточнил Миша.

— С любой, — сказала Катя.

Лев смотрел на них — на свою няню и своего сына, которые обнимались посреди его идеальной, холодной, стерильной кухни, — и чувствовал, как что-то оттаивает у него в груди. То, что он считал мёртвым. То, что он похоронил после ухода Карины.

«Не смей надеяться», — сказал он себе. Но надежда уже проросла, тоненькая, зелёная, как первая травка после зимы.

Судебные заседания начались через две недели. Карина прилетела с адвокатом — мужчиной в очках без оправы, с прилизанными волосами и голосом, который звучал так, будто он зачитывал условия договора страхования. Лев привёл своего юриста — Наталью Алексеевну, женщину лет пятидесяти с лицом, которое видело столько бракоразводных процессов, что их хватило бы на сериал из десяти сезонов.

Катя не должна была присутствовать. Она была просто няней, свидетелем, которого даже не включили в список. Но она пришла. Села на скамейку в зале, рядом с Львом, сжала его руку под столом и замерла.

Мишу в зал не пустили — он остался с новой временной няней. Лев нанял её через агентство, строгую женщину лет пятидесяти, которая, кажется, не боялась ни чертей, ни детей. Но Катя каждые полчаса выходила в коридор, звонила и слушала его голос: «Катя, они уже отсудили меня? Нет? Тогда я спокоен».

Первое заседание было коротким. Судья — пожилая женщина с усталыми глазами — зачитала иск, спросила, признаёт ли Лев требования, и, получив отрицательный ответ, назначила следующее заседание через десять дней.

— Ваша задача, — сказал адвокат Карины, выходя из зала, — доказать, что мать не может обеспечить ребёнку достойную жизнь. А она может. У неё есть жильё, доход, желание.

— У неё есть съёмная квартира на окраине, которую она сняла на прошлой неделе, — парировала Наталья Алексеевна. — И «доход» в виде алиментов, которые Лев Сергеевич платил всё это время. Она не работала пять лет. Её профиль — «инфлюенсер» в Instagram. Три тысячи подписчиков. Из них половина — боты.

Карина сделала обиженное лицо.

— Я меняюсь, — сказала она. — Я хочу быть хорошей матерью.

— Вы даже не знаете, что ваш сын ест на завтрак, — не выдержала Катя.

Все обернулись к ней. Карина прищурилась.

— А вы, собственно, кто? — спросила она ледяным тоном.

— Няня, — ответила Катя, выпрямив спину. — Та, которая вытащила вашего сына из-под колёс два раза. Та, которая читает ему перед сном. Та, которая знает, что он ненавидит манку и любит гречку, которую вы, если честно, даже не отличите от риса.

— Катя, — предупреждающе сказал Лев.

— Нет, — Катя встала. — Пусть знает. Вы, Карина, не мать. Вы женщина, которая родила ребёнка, а потом уехала к сёрферу, потому что он «вселял в вас чувство достоинства». Чувство достоинства, боже мой! Вы бы лучше чувство ответственности попробовали вселить. А теперь, когда сёрфер вас бросил, вы вернулись, потому что вам нужны деньги, а может, просто чтобы досадить бывшему мужу. Но Миша — не игрушка. Он человек. И он не хочет к вам.

— Защита призывает свидетеля к порядку, — встрял адвокат Карины.

— Свидетель уходит, — сказал Лев, беря Катю за руку. — Но она права.

Они вышли из здания суда вместе. Катя тряслась — от гнева, от адреналина, от того, что наговорила лишнего. Лев молчал всю дорогу до машины. А когда они сели, он вдруг сказал:

— Ты была великолепна.

— Я была дурой, — выдохнула Катя. — Меня же могли выгнать из зала.

— Могли, — согласился Лев. — Но ты сказала правду. А правда — лучший адвокат.

— Это не юридический термин.

— Это человеческий, — сказал Лев.

И в тот вечер они впервые поцеловались. Не в губы — Лев поцеловал её в лоб, легко, почти невесомо, как целуют что-то очень дорогое и хрупкое. Катя замерла, затаила дыхание. А он отстранился и сказал:

— Спасибо, что ты есть.

— Я няня, — напомнила Катя.

— Нет, — сказал Лев. — Ты уже больше.

Суд тянулся. Карина подавала ходатайства, меняла адвокатов, требовала психологическую экспертизу, потом отказывалась от неё, потом снова требовала. Лев готовил документы, собирал справки, доказывал, что он — хороший отец. Катя была его тихим тылом: она кормила, успокаивала, гладила рубашки и разговаривала с Мишей так, чтобы он не чувствовал себя виноватым.

Но время шло. Август подходил к концу. Общежитие, где Катя училась, открывалось первого сентября, но до этого ей нужно было вернуться к родителям — хотя бы на неделю, чтобы забрать вещи, увидеть маму и, главное, объяснить отцу, почему она всё лето жила в доме ресторанного магната, не позвонив ни разу.

— Ты не говорила родителям? — удивился Лев, когда Катя сказала, что ей нужно уехать.

— Не говорила, — призналась Катя, сворачивая свои немногочисленные вещи в чемодан. — Папа думает, что я живу у Ритки и работаю в библиотеке. А мама... мама обрадуется, что у меня есть «постоянный мужчина». Только она представит меня замужем, с тремя детьми и козой в придачу. Я не готова к этому разговору.

— А я готов, — сказал Лев.

— Ты не в том положении, чтобы быть готовым, — усмехнулась Катя. — У тебя суд, Карина, Миша, рестораны. А у меня — папа-полковник, который проверяет женихов на прочность по полной программе. Я не хочу тебя подставлять.

— Ты не подставляешь, — Лев подошёл к ней, взял её руки в свои. — Ты спасаешь. Но если тебе нужно время — бери. Мы подождём.

— Мы? — Катя подняла бровь.

— Мы с Мишей, — поправился Лев. Но Катя видела, что он имел в виду другое.

В последний вечер перед отъездом Миша устроил истерику. Не громкую, не с битьём посуды — тихую, злую, с мокрыми глазами и сжатыми кулаками.

— Ты не вернёшься, — сказал он Кате. — Все не возвращаются. Сначала мама уехала, потом няни, потом ты.

— Я вернусь, — сказала Катя, обнимая его. — Через неделю. Я привезу тебе гостинцев. У моего папы есть знаменитый рецепт — «полковничьи котлеты». Я научусь их готовить, и мы будем есть их вместе.

— А если мама выиграет суд, пока тебя нет? — прошептал Миша.

— Не выиграет, — сказала Катя. — Потому что папа сильный. А ты ещё сильнее. Вы справитесь.

— А ты?

— А я буду скучать, — честно призналась Катя. — По тебе. По Ваське. Даже по твоему папе, который иногда ведёт себя как индюк.

— Он не индюк, — серьёзно сказал Миша. — Он просто боится.

— Чего?

— Что ты его разлюбишь, — сказал Миша.

Катя не нашла, что ответить. Она просто поцеловала его в макушку и вышла из комнаты.

Лев ждал в прихожей. Он держал переноску с Васей, чемодан и пакет с едой — дорога дальняя, восемь часов на поезде.

— Напиши, когда доедешь, — сказал он.

— Напишу, — пообещала Катя.

— И не забудь, что ты здесь нужна.

— Не забуду, — кивнула Катя.

— И...

Он замолчал. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

— Что? — спросила Катя.

— Ничего, — сказал Лев. — Потом.

Он открыл дверь, проводил её до лифта. А когда двери закрылись, прислонился лбом к стене и простонал:

— Дурак, дурак, дурак.

Потому что хотел сказать: «Я люблю тебя». И не сказал.

Поезд отходил в девять вечера. Катя сидела у окна, смотрела на проплывающие огни города и плакала. Не над мелодрамой, не над книжкой — над собой, над своей глупостью, над тем, что оставляет двух мужчин — большого и маленького, — которые, кажется, стали её семьёй. А у неё не хватило смелости остаться.

Васька в переноске вздохнул и лизнул её в палец.

— Знаю, — сказала Катя. — Я тоже себя не понимаю.

Городок, где жили родители Кати, назывался Зареченск. Это была дыра, каких много на карте России: один светофор, два магазина, три улицы и воинская часть, которая кормила весь посёлок. Дома здесь были деревянные, с палисадниками, в которых росли астры и почему-то всегда укроп. Собаки бегали без поводков. Дети гоняли на великах до темноты. Воздух пах печным дымом, яблоками и свободой — той свободой, которая бывает только в маленьких городах, где все знают всех.

Катя сошла с поезда в полседьмого утра. Зареченск встретил её туманом, петушиным криком и запахом жареных пирожков с вокзального ларька.

На перроне стоял её отец.

Владимир Петрович Соболев, полковник в отставке, был мужчиной под семьдесят, но выглядел лет на пятьдесят — сухой, поджарый, с выправкой, которая не прошла даже через двадцать лет гражданской жизни. Короткая седая стрижка, острый взгляд серых глаз, усы, которые он носил ещё с Афганистана, и руки, покрытые татуировками — «память» и «боль», как он сам говорил, но не объяснял.

— Здравия желаю, товарищ дочь, — сказал полковник, беря у неё чемодан.

— Здравствуй, папа, — Катя чмокнула его в щёку. — Ты чего бриться перестал?

— Экономия ресурсов, — буркнул полковник. — Мать сказала, что на лето отпуск, можно расслабиться. Расслабился.

Мать, Валентина Петровна, ждала дома. Она была полной противоположностью мужу — мягкая, круглая, с вечно встревоженным лицом и руками, которые постоянно что-то делали: вязали, мыли, месили тесто, гладили.

— Катюша! — закричала она, едва дочь переступила порог. — Похудела! Бледная! Недосыпаешь! Некормленая!

— Мам, я набрала три килограмма, — сказала Катя, обнимая её.

— Набрала? Значит, хорошо кормят! Где ты работала? Рита сказала — в библиотеке?

Катя вздохнула. Она готовилась к этому разговору всю дорогу, но правда была сложнее, чем она думала.

— Мам, пап, садитесь, — сказала она, ставя переноску с Васей на пол. — Мне нужно вам кое-что рассказать.

Часа полтора она выкладывала им всё — про ресторан, про Мишу, про Льва, про нянь, про суд. Рассказывала с подробностями, не скрывая ни слёз, ни смеха, ни того, что называла шефа «индюком», а потом полюбила его, хотя он — миллионер, властный, сложный, но, кажется, хороший.

Мать слушала, прижимая руки к груди, и ахала. Отец слушал молча, гладя усы, и его лицо становилось всё более каменным.

— Значит, ты всё лето жила в доме у мужика, — подвёл он итог, когда Катя закончила. — Без брака. Без обязательств. На положении прислуги.

— Я была няней, — возразила Катя. — Это работа.

— А что теперь? — полковник прищурился. — Теперь ты в него влюбилась, а он? Он сделал тебе предложение? Он назвал тебя своей невестой?

— Нет, но...

— Но ничего, — отрезал полковник. — Я не вырастил дочь для того, чтобы она была временной бабой при богатеньком Буратино. Если он серьёзен — пусть приедет. Скажет мне в глаза. А нет — так и забудь. Найдём тебе нормального парня, лейтенанта из части. Надёжного. Без амбиций.

— Папа! — Катя вскочила. — Ты его даже не видел!

— И не хочу, — сказал полковник, вставая и направляясь к двери. — Мне такие зятья не нужны, которые детей бросают на нянек, а сами — в рестораны. Я из-за таких полмира прошагал. Увольте.

Дверь хлопнула. Катя осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Мать обняла её.

— Он отойдёт, — прошептала Валентина Петровна. — Он просто переживает. Ты же его единственная дочь. Он думал, что ты выйдешь замуж за военного, будешь жить здесь, родишь внуков.

— Я не хочу здесь жить, — сказала Катя. — Я хочу... я хочу быть там. С ними. Даже если папа не понимает.

— А ты сама понимаешь? — спросила мать.

И Катя поняла, что не знает ответа.

В Зареченске Катя пробыла три дня. Три долгих дня, наполненных молчанием отца, чаепитиями с матерью и бесконечными звонками Мише.

Миша звонил каждый вечер.

— Катя, Васька съел моего пластилинового динозавра. Я лепил его три часа. Папа сказал, что динозавры — это не еда, но Васька не понимает. Он дурак.

— Васька не дурак, он кот, — терпеливо объясняла Катя. — Сделай нового динозавра.

— Я сделал. Трицератопса. Папа сказал, что похоже на корову с рогами.

— Папа ничего не понимает в палеонтологии.

— Я ему тоже так сказал. Он засмеялся. Катя, ты приедешь завтра?

— Послезавтра.

— Это долго.

— Я знаю, Миша. Я скучаю.

— Папа тоже скучает. Он ходит по дому, как Васька, когда не может найти свой корм. Трогает твои чашки. Нюхает твой плед.

— Миша, не надо, — Катя зажмурилась, чтобы не заплакать.

— Почему? Это правда. Он даже на кухне сидит дольше, чем обычно. Смотрит в окно.

Катя не выдержала и разрыдалась в трубку. Миша услышал, замолчал, а потом сказал, как маленький мудрый старичок:

— Не плачь. Я сделаю всё, чтобы ты вернулась. Даже если придётся сбежать.

— Не смей сбегать! — испугалась Катя. — Ты же обещал!

— Я сказал «даже если», — уточнил Миша.

Лев позвонил на второй день. Катя лежала на диване, обложенная мамиными журналами по вязанию, и чувствовала себя брошенным щенком.

— Как ты? — спросил он.

— Нормально, — соврала Катя.

— Папа ругается?

— Спрашиваешь.

— Я приеду, — сказал Лев. — Завтра.

— Не надо, — Катя села. — Он тебя убьёт.

— Я умею стрелять, — серьёзно сказал Лев. — Полковник меня не напугает.

— А меня? Меня ты напугаешь? Ты хоть понимаешь, что я здесь пытаюсь создать видимость благопристойности, а ты явишься — с дорогой машиной, в костюме, с охраной, наверное — и папа решит, что я подцепила олигарха.

— А разве нет? — спросил Лев, и в его голосе Катя услышала улыбку.

— Ты не олигарх. Ты ресторатор. И потом, это неважно. Важно, что я тебя... — она замолчала.

— Что? — спросил Лев.

— Ничего, — сказала Катя. — Приезжай. Но предупреди. Я встречу тебя у вокзала, чтобы ты не попал под раздачу с первого шага.

— Не надо встречать, — сказал Лев. — Мы с Мишей справимся. Нам нужно завоевать уважение полковника. А это — военная операция.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — повторил он её же слова.

И отключился.

На следующий день, в шесть утра, Катю разбудил грохот. Она выглянула в окно и увидела, как по просёлку, поднимая тучи пыли, едет чёрный Maserati Quattroporte. За рулём — Лев. На заднем сиденье — Миша, который машет рукой.

— Ох, ёлки-палки, — сказала Катя.

Она выбежала на крыльцо босиком, в халате, с тапками в руках. Лев вышел из машины — в джинсах, простой футболке и с каким-то кульком в руках.

— Ты что, с контрабандой приехал? — спросила Катя.

— Я приехал знакомиться с твоим отцом, — сказал Лев. — Миша, выходи.

Миша вылез, помятый, заспанный, но гордый. В руках он держал букет полевых цветов — для Валентины Петровны.

— Мы купили в пути, — объяснил он. — У бабушки на трассе. Она сказала: «Для хорошей тёти». Это для твоей мамы.

Из дома вышел полковник.

Он был без ремня — только в тренировочных штанах и старой майке-алкоголичке, но даже в таком виде он внушал уважение. Он окинул взглядом машину, Льва, Мишу, Катю в халате и кота, который орал.

— Так, — сказал полковник. — Значит, это и есть тот самый ресторанный король.

— Лев Горский, — представился Лев, протягивая руку. — К вашим услугам.

— Это мы ещё посмотрим, — сказал полковник, руку не пожимая. — Проходите в дом. Там и поговорим.

— Папа! — крикнула Катя.

— Молчать, — сказал полковник. — Взрослые разговаривают.

Лев вздохнул, взял Мишу за руку, и пошёл за полковником, как солдат на Голгофу. Катя осталась стоять на крыльце, сжимая тапки, и молилась всем богам, которых знала: «Только не убейте друг друга».

Допрос начался на кухне.

Полковник усадил Льва на самый неудобный, со сломанной ножкой табурет, поставил перед ним стакан мутного самогона и сказал:

— Пей.

— Я за рулём, — сказал Лев.

— Молодец, — кивнул полковник. — Уважаю. Не пьёшь — значит, думаешь. С этого и начнём.

Мишу отправили в комнату смотреть мультики — «разведчика, блин, вырастили». Ваську выпустили, и он тут же ушёл исследовать дом, проигнорировав всё великое противостояние.

Катя сидела в углу, за столом, и сжимала кружку с чаем так, что костяшки побелели. Мать хлопотала у печи, делая вид, что не слушает, но на самом деле ловила каждое слово.

— Значит, так, — полковник положил руки на стол. — Ты, Лев, представь, что я — это комиссия. Призывная. И ты хочешь получить допуск к моей дочери. Расскажи, что ты можешь предложить.

— Своё сердце, — осторожно сказал Лев.

— Сердце не прокормишь, — отрезал полковник. — Сердце — это не валюта. Что ещё?

— Дом. Стабильность. Любовь. Я не бедный человек, Владимир Петрович, вы знаете.

— Я знаю, что ты богатый, — полковник прищурился. — А ещё я знаю, что богатые часто меняют женщин, как перчатки. Моя дочь — не перчатка. Она — человек. С характером. С мнением. С тараканами, которых ты ещё не видел.

— Я видел её тараканов, — сказал Лев, и Катя вздрогнула. — Она плачет над фильмами, где умирают герои. Она боится, что её не любят из-за веса. Она переживает, что недостаточно хороша для меня. Хотя на самом деле — это я недостаточно хорош для неё.

Полковник молчал. Гладил усы.

— А сын? — спросил он. — Твой Миша. Как Катя с ним?

— Она его спасла. Два раза. Она для него — больше, чем няня. Она для него — мать. Та, которой у него никогда не было.

— А бывшая жена? Мать Миши? Она не будет мешать?

— Будет, — честно признался Лев. — У нас суд. Она хочет забрать Мишу. Но я не отдам. И Катя поможет. Она уже помогает.

— Ты втянул мою дочь в судебную тяжбу? — полковник повысил голос.

— Она втянулась сама, — сказал Лев. — Потому что она не умеет оставаться в стороне, когда кому-то плохо. Это её природа. И я это люблю.

Слово «люблю» повисло в воздухе. Катя замерла. Мать перестала мешать тесто. Даже Васька выглянул из-за угла.

— Ты любишь её? — спросил полковник.

— Да, — сказал Лев.

И посмотрел на Катю. Прямо. Открыто. Без тени сомнения.

Катя почувствовала, как пол под её ногами качнулся. Она ждала этого слова — ночью, в поезде, в долгих разговорах с собой. Но когда оно прозвучало — громко, на весь дом, перед её отцом, — оно оглушило её, как удар колокола.

— А она тебя? — спросил полковник.

— Спросите у неё, — сказал Лев.

Все посмотрели на Катю. Она покраснела до корней волос.

— Я... — начала она и запнулась.

— Дочь, — сказал полковник. — Отвечай по уставу. Любишь или так, нянька понарошку?

— Люблю, — выдохнула Катя. — Люблю, дурака. Хотя он индюк.

— Индюк — это комплимент, — вставил Лев. — Она меня так называет, когда любит.

— Я называю тебя так, когда ты ведёшь себя как самовлюблённый баран, — парировала Катя.

— Дети, не ссорьтесь, — сказала мать, вытирая руки о фартук. — Владимир, отстань от человека. Видишь, он приехал за восемь часов, с ребёнком... Значит, серьёзно.

— Ага, — буркнул полковник. — Серьёзно. Ну, давай, Лев, докажи. Завтра в семь утра — пробежка. Пять километров по пересечённой местности. Потом — зарядка, потом — разборка и сборка автомата. Можешь?

— Я в армии не служил, — честно сказал Лев.

— А я тебя и не в армию принимаю. Я тебя в зятья принимаю. Покажи, на что ты способен.

Катя открыла рот, чтобы возмутиться, но Лев её опередил.

— Хорошо, — сказал он. — В семь. Но вы обещайте, что если я сдам — вы дадите согласие.

— А если не сдашь? — спросил полковник.

— Значит, буду сдавать ещё, — сказал Лев. — У меня бизнес. Я привык добиваться своего.

Полковник усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим. А сейчас — завтракать. Валентина, накрывай на стол. У нас гость.

Следующий день начался в шесть утра.

Катя проснулась от того, что за окном кто-то громко командовал: «Ноги выше! Дышим носом!»

Она выглянула. Полковник в спортивном костюме образца 1985 года бежал по просёлочной дороге. За ним, тяжело дыша, на непослушных ногах, бежал Лев. Он был в дорогих кроссовках, спортивных штанах и футболке, которая через пять минут потемнела от пота.

— Давай, давай, тыщща! — кричал полковник. — Ещё километр!

— Я... больше... не могу... — прохрипел Лев.

— Можешь! Ты же ресторатор! Ты привык к нагрузкам! Только нагрузки у тебя, видимо, были другие — финансовые. А я тебя сейчас научу физическим.

Лев споткнулся, упал, вскочил, побежал дальше. Катя смотрела из окна и смеялась — сквозь слёзы, потому что Лев выглядел таким нелепым, таким человеческим, таким... её.

Они вернулись через час. Лев — красный, мокрый, с налитыми кровью глазами, но живой. Полковник — бодрый, как огурчик.

— Принимается, — сказал он. — Характер есть. Без характера он бы сдался на втором километре. А этот допёр. Молодец.

— Что дальше? — спросил Лев, хватая ртом воздух.

— Дальше — зарядка. Отжимания. Подтягивания. Потом — сборка автомата. Ты как, Калашникова видел?

— В кино.

— Ну, будет тебе кино наяву.

Зарядка прошла легче, чем пробежка — Лев более-менее отжался, правда, последние пять раз с кряхтением, подтянулся два раза, а сборка автомата превратилась в цирк.

— Это затвор, это ствольная коробка, — объяснял полковник, раскладывая детали на столе. — Собирай.

— Я не умею, — честно сказал Лев.

— А я не умел, когда пришёл в армию. Научился. И ты научишься.

Лев собирал автомат два часа. Миша сидел рядом и подавал детали. Катя принесла чай. Полковник комментировал: «Нет, не так, ты что, не видишь? Это же газоотводная трубка! Куда ты её суёшь?»

Но Лев собрал. Криво, со скрипом, с руганью, на что полковник сказал: «Мат — это нормально, мат помогает», но собрал.

— Ладно, — сказал полковник, принимая оружие. — Можешь. Не офицер, но солдат. Под мою ответственность.

Он посмотрел на Льва, потом на Катю, потом на Мишу, который уже успел подружиться с Валентиной Петровной и ел варенье прямо из банки.

— Я согласен, — сказал полковник. — Бери. Но если обидишь — я тебя достану хоть из-под земли. У меня связи.

— Клянусь, — сказал Лев.

— Не клянись. Просто люби.

И полковник вышел во двор — курить, потому что «нервы, понимаешь».

Катя подошла к Льву. Он сидел на табурете, понурый, уставший, с синяком под глазом, который заслужил ударом о перекладину во время подтягиваний, и улыбался.

— Ты ненормальный, — сказала Катя.

— Я любящий, — ответил он. — Это разные вещи.

Он полез в карман спортивных штанов и достал маленькую бархатную коробочку.

— Катя, — сказал он, открывая её.

Внутри лежало кольцо. Старинное, с большим изумрудом в обрамлении мелких бриллиантов. Камень был того же оттенка, что и глаза Кати, — глубокого, сочного, живого.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал Лев. — Она была единственным человеком, который меня по-настоящему любил. Она верила, что я найду женщину с такими же зелёными глазами. Я нашёл. Ты.

— Лев... — прошептала Катя.

— Выходи за меня, — сказал он. — Не как няня. Не как временный сотрудник. А как жена. Как мать Миши. Как человек, который научил меня, что борщ может быть дорогим, а любовь — бесценной.

Катя смотрела на кольцо, на Льва, на Мишу, который стоял в дверях и подпрыгивал от нетерпения, на Ваську, который тёрся о ноги полковника, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам — тёплые, солёные, счастливые.

— Да, — сказала она. — Да, да, да.

Лев надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально — как будто лежало в коробке и ждало именно её.

Миша закричал «Ура!» и бросился обниматься. Полковник, стоя на крыльце, вытер глаз тыльной стороной ладони и сказал: «Это я от дыма. Табак дешёвый». Валентина Петровна заплакала и побежала доставать фамильный сервиз.

А Катя смотрела на своё кольцо, на руку Льва, которая сжимала её пальцы, и думала: «Всё правильно. Всё так, как должно быть. Я спасла мальчика, и он подарил мне семью. Я назвала мужчину индюком, и он полюбил меня за это. А Васька... Васька просто съел соседскую орхидею. Но это уже детали».

Свадьбу сыграли через месяц. В ресторане «Лимончелло» — том самом, где всё началось. Катя была в белом платье с кружевом, пышная, румяная, счастливая. Лев — в идеальном костюме, с бабочкой и с таким выражением лица, будто он выиграл не просто женщину, а весь мир.

Миша нёс кольца на подушечке и гордился собой. Васька, вопреки запретам, пробрался в зал и украл со стола кусок красной рыбы. Полковник сидел во главе стола и тостовал так, что слёзы текли у всех.

— За молодых! — сказал он в конце. — За то, чтобы у них всегда был борщ, любовь и кот, который не жрёт орхидеи!

Катя смеялась. Лев целовал её в щёку, в губы, в нос — везде, куда доставал.

— Ты теперь официально не няня, — шепнул он.

— А кто? — спросила Катя.

— Моя индюшка, — сказал он.

— Я тебя убью, — пообещала Катя, но улыбнулась так, что все поняли: убивать она не будет. Будет любить. Долго. Сильно. До самой старости, которая, если верить их семейной легенде, наступит очень не скоро.

Потому что такие истории — про индюков и изумрудные глаза — не заканчиваются. Они только начинаются.